В новом авторском сборнике Игоря Немодрука представлены произведения, написанные под впечатлением важных и трагических событий, захлестнувших его родную Украину в последние десятилетия.
Художественно-документальная повесть «Поле Куликово» рассказывает о событиях весной 2014 года в Одессе, в том числе и о трагедии в Доме профсоюзов. Автор сам был участником этих событий, поэтому подробно и без прикрас сумел рассказать о них. Все герои повести – реальные люди, а события описаны так, как это происходило на самом деле.
Действие рассказа «Выстрел» происходит на Донбассе, весной 2016 года. Главный герой – обыкновенный зрелый мужчина, доброволец, совсем не военный. Его обучают снайперскому делу, хотя до этого он винтовку видел только на картинках. На полигоне у него всё получается на «отлично», однако первый же боевой выезд в район города Докучаевска в корне меняет отношение главного героя не только к войне, но и к жизни вообще.
Повесть «Светка, Джинн и ЦРУ» – это светлая, немного ироничная, но очень человечная и добрая фантазия, пронизанная искренней любовью и сочувствием к страданиям родной страны, павшей жертвой интриг и бесчинств «мирового гегемона», на тему «как всё можно было бы исправить, если бы…».
v1.0 – создание FB2 – Jinn
© Немодрук И.В., 2024
© ООО «Издательство «Вече», 2024
– Коля! Ты шо тут делаешь?! – голос Игоря утонул в праздничном шуме Куликова поля и для верности он ещё и ткнул друга пальцем в бок. Коля, одетый в старую, выгоревшую до желтизны хэбэшку, звякнув медалями, удивлённо уставился на Игоря.
– Ба! Сколько лет, сколько зим! А ты?
– Да вот зашёл посмотреть.
Куликово поле шумело музыкой и голосами людей. Среди армейских палаток возвышалась трибуна, украшенная разнообразными флагами. С неё звучали то победные марши, льющиеся из колонок, то речи сменяющих друг друга ораторов, вещающих о высоком и важном. В основном о федерализации Украины, о крымском отделении, о киевском Майдане. Их почти никто не слушал. Люди толпились на площади, общались, читали агитки на стендах, пили чай или кофе, раздаваемые в одной из палаток. Многие были с георгиевскими лентами. Лежали цветы у портретов погибших на Майдане беркутовцев.
Было 10 апреля 2014 года. Одесса в семидесятый раз праздновала свой день освобождения от фашистских захватчиков.
Игорь, пятидесятилетний мужчина, приехал в Одессу рано утром. Закончив свои дела, он решил заехать на Куликово поле. И вот здесь, среди праздничных толп, он увидел своего однокашника Колю Кожунара, с которым не виделся уже года три. Тот нёс в руках пластиковый стаканчик с чаем, оберегая его от толчков и неразберихи митинга. На груди у него, среди юбилейных медалей, выделялись «За отвагу» и «За боевые заслуги». Афган.
– Слякоть в желудке разводишь? – кивнув на чай, спросил Игорь. – Вина хочешь? Оно есть у меня.
Игорь работал начальником охраны на винзаводе и, будучи большим любителем и ценителем хорошего сухого вина, всегда имел в машине литров пять-шесть каберне или саперави.
– Идём в палатку. – Молдавские гены Коли на слово «вино» реакции «нет» не предусматривали!
Палатка была старая, видавшая виды. Вдоль одной стены были выложены в несколько слоёв деревянные поддоны, накрытые матрасами и покрывалами – импровизированные кровати. В одном углу стояла холодная буржуйка, в другом был шкаф с какой-то литературой и возле него сложены рукоятки от лопат, перепиленные пополам – дубинки, оружие, ставшее очень модным в Украине после Майдана. Из таких же поддонов и из фанеры был сколочен стол. За ним друзья и расположись, разливая вино в пластиковые стаканчики и разложив незатейливую трапезу – хлеб, сало, рыбные консервы.
– Ну, рассказывай, – подняв стакан на уровень глаз и любуясь игрой рубинового света, сказал Игорь. – Кто ты есть в этом революционном котле?
– Не повар, это точно, – вдыхая аромат вина, ответил Коля. – Кашу и без меня сварят, но со мной она будет запашистее. Хорошее вино!
– А то! Каберне сухое, настоящее! Только сок и ничего больше. Ни капли воды, ни грамма сахара, ни спирта, ни химии! Натурпродукт прямо из Бессарабии!
– За встречу! – пластиковые стаканы не звякнули благородным хрусталём, а по-плебейски хрустнули. Потёк обычный разговор давно не видевшихся приятелей. Кто кого видел, кто о ком слышал…
– Влюбился я, Коля! Как пацан влюбился, – вдруг ни с того, ни с сего сказал после второго стакана Игорь. Сказал и сам себе удивился.
– Так это ж хорошо, шо влюбился! Ты же разведенный у нас, я слышал. Мне кто-то говорил. Так?
– Так, так. Уже больше двух лет. – Игорь вдруг помрачнел и, не чокаясь, махом выпил стакан вина. Для него это была боль. Большая боль. Его вдруг прорвало, захотелось выговориться.
– Двадцать лет прожили вместе, любили, троих детей растили. Это не считая первого, Максима, он умер малышом ещё. Дом построили. Большой дом, двухэтажный, в центре Одессы – да ты же видел. Мини-гостиницу сделал на втором этаже, семейного типа. Отдал ей этот бизнес гостиничный. Небольшой бизнес, но всё же… Земли у меня – двести гектар в области, фермерское хозяйство. Яхта была, «Бродяга» – не крутая, спасательная шлюпка, переделанная в парусную яхту, но всё же. Путешествовали на ней. И вот, прикинь, накрыло! И ладно бы, если б у неё просто любовь прошла. Такое бывает. А то ж такая ненависть на этом месте вдруг появилась! Такая ненависть…
Воспоминания нахлынули на Игоря горько-жгучей волной, наворачивая слёзы на глаза. Чтобы удержаться он пошарил в рюкзачке, достал трубку, набил её табаком и зажал зубами чубук, едва не расщепив его. За десяток секунд он снова пережил ту удивлённую обиду, растерянность и отчаяние, которые испытывал в течение долгих месяцев развода. Коля терпеливо ждал продолжения.
– Колбасило меня долго! И долго, и сильно! Особенно подкосило, когда она детей в это дело втянула. Вернее, не она, а её хахаль. Нашла себе ушлёпка, который сам по себе ничего не стоит, ни кола ни двора к своим сорока годам не заимел, но чтоб в её глазах занять положение защитника, против меня войну развязал. Грязную и подлую. А она его в этом деле полностью поддержала. Так что на ней грех лежит!.. Даже иконы из хаты вынесла, прикинь. Прихожу в один день домой, а икон нет. На все мои вопросы отвечает: «Это для детей, это нужно детям». А одна из этих икон – моя семейная, от прабабушки перешла. Заявления в ментовку посыпались, типа, я и её избиваю, и тёщу, и детей, типа, они голодают из-за меня. За полгода таких заявлений в милицию десятка два поступило. Менты всё протоколами да предупреждениями отписывались. А вот когда таких протоколов насобиралась пачка, вот тогда они и рванули! Затеяли дело о лишении меня родительских прав, и на заседании опекунского совета дочка заявила, что я её якобы пытался совратить. И заявление об этом в прокуратуру тоже написали. Вот когда меня вышибло! Когда родные и любимые тобой так подло и грязно предают. Не просто нож в спину всаживают, а ещё и в дерьме тебя перед этим вываливают! Типа, он же мразь и подонок. С нормальным же человеком нельзя так поступать, значит, перед этим надо убедить других, да и себя где-то тоже, что он – мразь! А с мразью уже можно и не церемониться. Вот такой вот развод у меня! Как будто не развёлся, а похоронил. – Игорь положил так и незажжённую трубку на стол и разлил вино по стаканам. – В доме не живу, хотя по суду мне там и принадлежит часть квартиры. Выдавили меня таки оттуда. С детьми не общаюсь, причём не потому, что я не хочу, а потому, что они на контакт не идут. Младшую, Алёнку, просто прячут и не дают со мной общаться, средняя, Лерка, заблокировала меня в Интернете, чтоб я не смог ей ничего написать, а сын – он самый старший, ему уже двадцать минуло – хотя и не блокирует меня, но и разговаривать не хочет. Вот такие вот пирожки с котятами! Выпьем…
– Таки да, выпьем. – Коля лихо опрокинул в себя вино и сразу же отправил вслед за ним кильку, которая в томате. – Ну а влюбился-то в кого?
– В Таньку. – взгляд Игоря стал мечтательно-ласковым. Он смотрел сквозь вино на палаточный брезент, а видел её. – Два месяца назад смотрю – по заводу девчонка бегает. Лаборантку новенькую взяли, пробы вина отбирать, анализы делать. Миниатюрная такая, тоненькая, симпатичная. Меня как током шибануло. Молодая, лет семнадцать на вид.
– Сколько?! – Коля поперхнулся сигаретным дымом. – Ты, старый хрыч, в паспорт свой заглядываешь?
– Да понимаю я всё. Да и ей не семнадцать лет оказалось, а двадцать три.
– Ах двадцать три-и?! – скептически протянул Коля. – Ну, двадцать три всё кардинально меняет. Это как при покупке «мерседеса» – скидка на сто гривен. Да?
– Ага, – легко согласился Игорь. – Говорю же: всё я понимаю. А притормозить себя не могу. Как будто не ей, а мне семнадцать лет! Она по заводу идёт – у меня голова, как самонаводящаяся ракета, за ней сама поворачивается, она домой уходит – я тут же в машину и за ней следом, типа «мимо ехал, вас подвезти?». Если бы она замужем была или парень у неё был бы, тогда я бы и не рыпался даже. А так она разведена оказалась, вернее, разводилась в это время. Двое детей у неё, пацаны такие классные. Ну я как узнал это всё, так и рванул, как тот конь…
– Который старый и борозды не портит?
– Нет. Который старый, но боевой. И звук трубы учуял. – Игорь допил свой стакан и стал наконец раскуривать трубку. – В воскресенье в театр её веду. В «Дом клоунов». Ладно, хватит обо мне. Ты-то, что тут делаешь?
– Это вот палатка Союза офицеров-ветеранов «Честь имею». – Коля повёл рукой. – Эта и ещё две, что рядом. В одной походная церковь, а другая пока пустая. Я тут комендант караула. В центре, где трибуна, там другие. Там «Одесская дружина», довидченковцы рулят. А через площадь, видел, там палатки группой стоят?.. Там «Одесская самооборона». А ещё казаки какие-то должны подтянуться, вроде вели переговоры с нашими командирами, чтоб мы их в пустующую палатку пустили. Вот такой вот винегрет. У всех общая идея – федерализация Украины. И ещё все дружно ненавидят бандеровцев и США. И на этом единство заканчивается. Стоим тут уже с конца февраля. По очереди дежурим. Днём ходим, смотрим, чтоб провокаций разных не было. Ночью то же самое, только иногда и поспать можно.
– Сегодня и я тут останусь. За руль уже не сяду, так что, комендант, ставь на довольствие.
– Да без проблем. Вон там ложись. Бери спальник и ложись. Только вот если будет нападение правосеков на лагерь ночью, то шо тогда?
– А шо? Ничего! Буду вместе с вами драться.
– Ну и добрэ.
Выезжая на следующий день из города, Игорь специально сделал небольшой крюк, свернув с Канатной не на Большую Арнаутскую, а на Еврейскую. Он решил проехать мимо офиса своего друга Севы. Ожидания оправдались – под вывеской «АДВОКАТ» стоял его белый «опель», значит, наверняка Сева был на месте.
– Здравствуйте, Всеволод Петрович, – сказал он в трубку, притирая свою машину рядом с «опелем». – Я надеюсь, у вас найдётся чашка чая для бедного бродяги.
– Всегда! Особенно, если бродяга нашкребёт грошей в кармане и в гастрономе на углу купит печенья.
Офис друга располагался в подвальном помещении, которому капитальный ремонт в придачу к старым сводчатым потолкам придали изысканную солидность. Квартира его была в этом же старом, дореволюционной постройки доме, на третьем этаже. Сева был частным адвокатом, имел четырёх сыновей, причём младшие – погодки, трёх и четырёх лет – были ещё те бандюганы. Поэтому он имел в офисе тихую гавань, куда прятался от семейного бедлама под прикрытием железной отмазки: «Я работаю с документами».
– Вот, смотри фотки с Майдана, – встретил его Сева, разворачивая экран ноутбука. – Вот это я, когда в январе там был, и вот… и вот… Вот, видишь, я в этой шеренге, там меня тогда так придавили, я думал, что уже всё! Вдохнуть не могу, задыхаться уже стал, но потом как-то попустило. Страшно было по-настоящему. Но зато гордость берёт, за сопричастность к истории и хорошему делу.
– Дурак ты, Сева. Тебе, как всегда, с бергамотом? – спокойно спросил Игорь, возясь с электрочайником и чашками. – И ты дурак, и весь твой Майдан оголтелый.
– Ты что, за Януковича?! – Сева аж подпрыгнул в кресле. – Народ встал, зека скинул, а ты говоришь «дурак»!
– Ну, во-первых, Майдан – это ещё не весь народ. Во-вторых, вы, похоже, с водой и ребёнка выплеснули. И даже не заметили этого. Тебе чай с бергамотом или как?..
– Мне кофе. Какого ребёнка?
– Страну нашу вы ухайдакали! Украину! – Игорь, заливая в чашку кипяток, неосторожно плеснул себе на ногу и тихо матюкнулся. – Была такая хорошая страна – Украина. Но на неё напал Майдан. Как бешенная собака. Напал! Покусал! И всё! Нет Украины! Заразилась и померла! Тебе три ложки сахара?..
– Да, три. Ну, как это – нет Украины?! Скинули зека Януковича и всю его семейку ненасытную. Теперь Украина заживёт!
– Да причём тут Янукович? Скинули и ладно. «Умер Максим и хрен с ним»! Никто за ним не жалеет, он всех достал, тупое и жадное создание. – Игорь поставил перед Севой чашку и блюдце с печеньем. – Открывай ящик, доставай конфеты из загашника.
– Вот, видишь, ты тоже согласен, что его надо было скинуть! – Сева, увлечённый спором, позабыл о своём обычном скупердяйстве и выложил из ящика письменного стола все конфеты. – Жаль, что ты не ездил на Майдан. Тебе было бы полезно. Ты бы видел, какое там воодушевление у людей было!
– Та… – Игорь пренебрежительно махнул рукой и стал рыться в кондитерской кучке, выбирая конфеты повкуснее. – Видели уже такие воодушевления. История вас ничему не учит. В Ираке, в две тыщи шестом, Хуссейна с таким же энтузиазмом скинули. И, заметь, тоже америкосы всё организовали. И тоже на всю вселенную орали, что он диктатор и террорист, массовое оружие приплели. Демократию, мол, всему персидскому народу принесли, и теперь, жители Багдада, заживёте вы счастливо и богато. Больше десятка лет прошло, уже и кости хуссейновские высохли, а иракцы продолжают с упоением резать друг друга и конца этим кровавым танцулькам не просматривается. Боюсь, что тоже и с нами будет, и Янек тут ни с какого боку. Не в нём дело.
– А в чём, по-твоему? – Сева хлебнул горячий кофе и углубился в компьютер, казалось, потеряв интерес к разговору.
– А дело в том, что америкосам понадобилась здесь, у нас, маленький шухер устроить. И они его таки организовали. А вас, романтиков Майдана, они развели, как цыганка деревенскую дуру. Сами свою страну угробили. Крыма уже нет.
– Не переживай. Всё будет хорошо, вот увидишь. – Сева уже ушёл в Интернет и почти не слышал друга. – Будем жить, как Европа. И Крым всё равно наш. Вот слушай, анекдот прикольный…
Игорь тоже потерял интерес к разговору, видя, что его слова не доходят до разума собеседника. Допив чай и поболтав ни о чём минут двадцать, он уехал. Но уходя, уже в дверях, вдруг сказал: – А вообще, по большому счёту, у нас по стране прошла линия разлома, линия фронта между славянским православным востоком и Западом. На беду нашу или на счастье – Бог ведает.
Уже в пути он вдруг набрал Колин номер и спросил:
– А рядовых вы в свою организацию берёте? Тогда запиши меня…
Серебристая «ДЭУ-Сенс» медленно колыхалась и переваливалась на сельской улице, объезжая глубокие колдобины и стайки желтых гусят. Игорь одной рукой размашисто крутил руль, а другой орудовал в мобилке, вызывая абонента «Таня».
– Я уже подъезжаю. Выходи, – проговорил он в трубку, едва только услышав в ней «Да…». Проговорил, улыбнулся и так и вёз эту улыбку до самого её дома. Игорю нравилась её привычка говорить «да» вместо «алло». Ему вообще всё в ней нравилось.
У ворот его встречали такие же жёлтые гусята, не желающие уступать дорогу машине, Танина мама и два замызганных мальчугана, пяти и двух лет. Младший, Сашка, расположился на руках у бабушки и что-то усиленно втолковывал ей, угукая на только ему одному понятном языке. Лёшка же был занят серьёзным делом – усаживал котёнка в кузов игрушечного грузовика, но тот всё никак не хотел быть участником сомнительных пассажирских перевозок, мяукал, извивался и, в конце концов, дал дёру, задрав хвост и разгоняя гусят с пути. Лёшка, впрочем, ничуть не расстроился, тут же переключив внимание на выходящего из машины Игоря. Сашка, ужом выскользнув из бабкиных рук, тоже рванул к гостю.
– Привет, мужики! – присев перед братьями на корточки, Игорь протянул к ним руку для приветствия.
Лёшка молча подал Игорю свою ладошку, внимательно глядя в глаза. А Сашка громко лопотал что-то, таращась на машину. Игорь взял его ручонку и легонько сжал её:
– Привет, Сашка.
Мальчуган повернул лицо к мужчине и улыбнулся. Улыбка у него была удивительная! У Сашки мгновенно и широко распахивались не только губы, но и глаза! Детское личико словно вспыхивало светом. Игорь радостно рассмеялся и, подхватив Сашку на руки, несколько раз подбросил его в воздух.
– Едем, я готова! – Таня, вынырнув из калитки, окинула быстрым взглядом улицу и юркнула на пассажирское место, по дороге поцеловав сыновей.
Выезжая из села, Игорь всё также улыбался, поочерёдно поглядывая то на Таню, то на дорогу и вспоминая Сашкину улыбку, ощущения от детских ладошек и мальчишеского тельца, сжимающегося от восторга и страха при полёте.
– Ты чего улыбаешься? – Таня бросила свою сумочку на заднее сиденье. – Дашь порулить?
– Хорошо на душе, вот и улыбаюсь. Пацаны у тебя классные. Порулить? Без проблем! Три поцелуя – и ты рулишь до самой трассы! – сказал Игорь, остановившись на обочине и выходя из машины.
– Я согласна! – радостно пискнула Таня. Она не обходила машину, чтобы поменять пассажирское место на водительское. При её миниатюрности она просто скользнула за руль из одного кресла в другое.
Возвращались из Одессы поздно, в двенадцатом часу, переполненные эмоциями. «Маски» были великолепны. Наверное потому, что «в кубе»[1]. Зал от смеха просто корчился в спазмах! В самом начале Пистон-Постоленко прошёлся со своим огромным чемоданом по головам и плечам зрителей, причём сунул Игорю этот огромный и удивительно лёгкий чемодан в руки подержать, а сам принялся жестами уговаривать Таню идти с ним на сцену. Потом махнул на неё рукой и, отобрав у Игоря чемодан, двинулся туда сам. Барский в конце спектакля обрызгал Таню водой из какого-то водяного пистолета, специально выбрав её из зрителей и тщательно прицелившись…
Игорь управлял одной рукой, вторая лежала на девичьей коленке. К хорошему настроению примешивалась почему-то грусть. Всё вроде бы отлично: хороший вечер, под колёса автомобиля послушно стелется дорога, рядом любимая девушка, тело которой он десять минут назад покрывал поцелуями. На губах ещё чувствовался её вкус, его руки, лицо, всё его тело продолжало жить ещё там, десять минут назад – целовать, гладить, ласкать, прижиматься и опять целовать, целовать, целовать… И ощущать её. Всю сразу и каждую её впадинку и выпуклость по отдельности. И всё-таки сидела какая-то заноза.
И заноза эта была в том, что она его стеснялась. На людях стеснялась. Вот десять минут назад она стонала и извивалась, поддаваясь его ласкам, целовала его, обнимала, а сейчас сидит тихонько, расслабленная, положив свою руку поверх его. А в театре, в фойе, она отстранялась от него, всё время напряжённо выдерживая незримую, только ему заметную дистанцию.
«Ну шо, Игорь Владимирович, снесло башню от молодого тела? – думал Игорь. – Снесло… Тебе бы, дураку старому, найти ровесницу, пусть лет на пять – семь моложе, да и жить спокойно, размеренно. Чтоб выглаженные рубашки в шкафу, кефир в холодильнике, чтоб: «Игорёк, тебе это вредно при твоём геморрое…» Тьфу, тьфу – хай Бог милует! Но мы простых путей не ищем! Да?.. Таки да. Нашёл себе молодуху, герой. Когда сексом занимался в машине последний раз? Небось и забыл уже. А вот ответь себе честно: это что, любовь?.. Или, может, это ты так от старости убегаешь? Молодая, красивая, плохо ей после развода, ты-то знаешь, как может быть плохо и одиноко. Вспомни, как тебе было херово. Как будто ведром крутого кипятка ошпарили, и с тебя кожа слезла, и как дико хочется натянуть хоть что-нибудь, хоть дерюгу какую вместо кожи, прикрыть эту боль! Вот ты и воспользовался ситуацией. И ощущаешь себя пацаном семнадцатилетним, чувства захлёстывают, всё как будто в первый раз, и глупости любые для неё готов творить, и дом построить. Готов?.. А ведь-таки да, готов. И таки да, люблю. Хотя и не пацан вовсе, а потому понимаю, что я для неё наверняка та самая дерюжка, которой она свою боль прикрывает. Пройдёт время, ей полегчает, оглядится она и поймёт, что кроме этой старой и дырявой дерюги есть вполне нормальные одежды. И откинет она тебя и пойдёт дальше по жизни…»
– О чём ты думаешь? – Таня повернулась к Игорю.
– О нас думаю. – Он повёл свою руку выше по внутренней стороне её бедра.
– Не балуйся! – Она как-то уютно развернулась в кресле, свернувшись калачиком и зажав Игореву ладонь ногами. – Что ты о нас думаешь?
– Думаю о том, что я люблю Лисёнка, и пойдёт ли она за меня замуж?
– Не пойдёт.
– А шо так?
– Игорь, ты хороший. Мне хорошо с тобой, но мы же не сможем жить нормальной семьёй!
– Старый, да?
– Я не хочу, чтобы люди говорили обо мне, обсуждали, косточки обмывали.
– Тебе не с людьми жить, Лисёнок. Люди так устроены, что всегда будут обсуждать других. Они о тебе только при одном условии скажут: «Она такая хорошая», если смогут добавить: «…но такая несчастная». И детей поднять на ноги тебе не люди помогут. Так что тебе выбирать: или всем людям нравиться или одному человеку.
Игорь остановил машину на холме на обочине. Впереди внизу горели огоньки села, а сверху к ним в кабину заглядывало звёздное небо. На Игоря нахлынула волна какого-то тёплого чувства! Было приятно сидеть вот так, под звёздами, ощущать рядом любимую, даже не столько любимую, а такую свою, родную девушку. Захотелось, чтобы она всегда была рядом, она и её сыновья. Захотелось закрыть их от всех бед и неприятностей, или сделать что-то хорошее. Ехать с ней вот так в машине куда-нибудь, в Крым или в Париж, не важно, чтобы пацаны возились на заднем сиденье, а Танька глазела на красоты, чтобы угощать их мороженным и чтобы Сашка уснул замурзанный и Лёшка тоже, а они бы с ней целовались, пока мальчишки спят.
– Ты торопишься, Игорь. – Она отстранила его ладонь и села ровно. – Поехали, поздно уже. И ещё… Я всё-таки не хочу, чтобы люди говорили обо мне. На работе и так уже шепчутся, что ты зачастил на завод, что мне много внимания уделяешь. Давай не будем наши отношения людям показывать. На работе делай вид, что между нами ничего нет. Хорошо?
– Если для тебя это так важно, то хорошо. – Игорь завёл машину и поехал вниз, в село, к Таниному дому. Поехал, чтоб отвезти её домой, а самому ехать к себе, в холостяцкую берлогу, чтобы улечься в холодную постель, уснуть одному, с мыслями о ней и проснуться тоже одному. Тоска-заноза опять завозилась внутри.
Холостяцкая берлога представляла собой три комнаты в конторском домике при винзаводе. Винзавод был не рабочий – «сухой», как говорили виноделы. Но и «сухой» винзавод охранять надо, а потому на нём посменно, сутки через трое, дежурили по два охранника – Игоревы подчинённые. Игорь ещё прошлой осенью занял бывший кабинет директора под спальню, в бывшей лаборатории сделал себе кухню, а из бухгалтерии – мастерскую. Здесь он поставил деревообрабатывающий станок, сколотил верстак и всю зиму вырезал, строгал, клеил детали новой яхты. У стены, словно рёбра кита, стояли шпангоуты, в количестве двенадцати штук. Рядом изгибался бивнем мамонта форштевень. В фильтровальном цехе, между старым, выпуска шестидесятых годов, чугунным фильтром и ёмкостью № 67 объёмом 1050 декалитров, лежал, вытянув свои семь с половиной метров, киль будущей яхты. Можно уже и собирать скелет будущего плавсредства, прилаживая впереди киля форштевень, а по бокам – рёбра-шпангоуты.
Да вот только что-то не собиралось и не строгалось. Игорь не мог заставить себя заниматься строительством яхты. Танька занимала все его мысли и всё его время.
Вот и сегодня, едва проснувшись, ещё не вставая с постели, он, ставшими уже ритуальными движениями, включил ноутбук, вошёл в «Контакты». Написал ей на страничку: «Доброе утро, страна! Как спалось?» И будет каждые две-три минуты, прерывая готовку завтрака и утреннее занятие спортом, подходить и смотреть на монитор, ожидая ответа. И всё время думать о ней, мысленно разговаривая с ней, «рассказывая» как летом будет катать её с мальчишками на новой яхте, как смастерит с ними лук, как приладит к стрелам гусиные перья и будет учить Лёшку стрелять из лука, как…
Мысли прервал телефонный звонок. На экране мобилки высветилось «Сева».
– Привет, старик. Тут мне твоя Жанка звонила.
– Моя?! – Игорь скептически усмехнулся. – Моя бы не стремилась меня уничтожить. Шо она хочет?
– Хочет продать тебе твою икону.
– Во как! Да-а-а-а… Вот это новость! А я согласен. Сколько она хочет?
– Три с половиной тысяч гривен.
– Почти четыреста пятьдесят долларов. – Игорь быстро произвёл в уме нехитрый пересчё. – Дороговато, конечно, но я согласен. Я правильно понимаю, что она со мной на прямую не хочет иметь дело, и что ты будешь у нас посредником?
– Угу. Вечно этот Игорь меня на амбразуру бросает. – Сева на другом конце мобильной связи смачно булькнул то ли чаем, то ли кофе. – С тебя шоколадка и молода девица.
– Я дам вам три шоколадки, сэр, а девицу вам нельзя, сильно уж вы плодовиты. Договаривайся на ближайшую субботу, – Игорь бросил взгляд на настенный календарь, – на 26 апреля. Пусть приносит тебе икону, я на неё посмотрю и только после этого отдам деньги.
На том и порешили. Радостный от того, что икона, похоже, возвращается, Игорь бросился к компьютеру – написать Тане, что они едут в субботу в Одессу. Пусть, пока на работе, прочитает, подумает, а вечером он ей расскажет всё поподробнее. Елозя курсором по экрану, он вместо окошечка «Татьяна А…» нечаянно нажал «Артем Н…». Выскочила его переписка с сыном. Крайняя, как говорят в опасных профессиях, ещё февральская. Где он спрашивал у Артёма за Алёнку, а тот послал его подальше. На экране, в окружении голубых рамочек, прямоугольничков, картинок маленькими, гнусными червячками чернело: «Тебе это знать не надо. И вообще, отстань, философ ёб…ый». Игорь занёс пальцы над клавиатурой, остановился и, в который уже раз за эти два месяца, так ничего и не написав, сглотнув горький комок, переключился на «Татьяну А…»
Икона была та самая – «Покрова Богородицы». Игорь с Таней стояли, прижавшись друг к другу, под арочными сводами Севиного офиса и смотрели на тёмную от старости, большую икону. А на них из двухвековой темноты смотрели лики. Сама Богородица, держащая в руках ленту покрывала, была почему-то изображена не в центре композиции, она вообще не сразу бросалась в глаза. Её небольшая фигура была вверху, стояла на облачке. А в центре, так что они первые бросались в глаза, неизвестный богомаз двести лет назад поместил Андрея Юродивого с Епифанием в окружении группы товарищей. Они были одеты в такие длиннополые одежды, что современный человек, неискушённый в канонах, принял бы их за женщин.
– Я, когда маленький был, часто жил у своей прабабушки. Её Поля звали, это её икона. – Игорь почему-то говорил тихо-тихо, на грани шёпота, как в церкви. – Так вот, когда я смотрел на эту икону, был уверен, что это женщины, и не мог понять, кто же из них Матерь Божья? А когда спросил об этом у бабушки Поли, то через подзатыльник получил объяснения.
– Ну шо, доволен? – зычный голос Севы разорвал благоговейную тишину.
– Доволен, конечно. Вернулась.
– Жанна за деньгами через полтора часа приедет. Сам отдашь или как?
– Или как. Передай ты. Не хочу видеться. Да и Татьяну ей лучше не видеть, наговорит ещё гадостей девчонке. – Игорь отдал ему заранее отсчитанную пачку розовеньких купюр. – И ещё… ты не против, если икона у тебя пока побудет?
– Без проблем. Икона хорошая, намоленная, мне приятно будет, если она здесь поживёт.
– Ну и ладушки. Спасибо тебе. – Игорь пожал другу руку. – А мы поедем…
На Куликовом поле всё было по-прежнему. Палатки всё также желтели старым брезентом, флаги едва шевелились под ветром, у трибуны вяло топтался вечно бодрствующий митинг, а телевизор гремел новостями. Канал «Россия 24», с недавних пор запрещённый победившей украинской демократией, своей музыкальной заставкой, похожей на колокольный перезвон, созывал голодных к свежей и правдивой информации одесситов. Особенно это было заметно вечером, в послерабочее время. То мужичок-трудяга, то офисный пузатик, то женщина, мать семейства, подойдут, постоят молча минут пятнадцать – двадцать, внимательно прослушают очередной блок новостей, и идут себе дальше. В стране победившего Майдана это был островок старого мира, от которого, как из открытой форточки, тянуло свежим ветерком.
У «офицерских» палаток дежурил сегодня Миша Трикопич. Он был в камуфляже, из-под которого на груди голубела треугольником десантная тельняшка, с голубым беретом на затылке и пышными усами. Этими усами, выдающимся далеко вперёд пузом и лицом он был удивительно похож на Рокфора, героя из мультиков про Чипа и Дейла. Особенно когда улыбался. Вот только стойку он делал не на сыр, а на видных женщин.
Коля тоже был на месте и тоже в камуфляже. Выйдя из палатки и направившись было куда-то, он, увидев Игоря с Таней, остановился в ожидании рядом с Мишей. За их спинами, на стене церковной палатки синела надпись «Россия, Украина, Беларусь – вместе мы Святая Русь».
– Привет, Бродяга! – Коля протягивал руку Игорю, но изучающе и с интересом смотрел на Таню.
Девушка под этим взглядом осторожно высвободила свою руку из Игоревой и слегка, почти незаметно для взгляда, отстранилась.
– Привет, привет. Знакомьтесь, это Таня. А это Коля и Миша. – Игорь, исполнив церемониальные обязательства, пощупал ткань Колиного кителя: – Шо, форму выдали?
– Ага. Сегодня привезли. Не так много, но ты свою хоть сейчас можешь получить. Если хочешь.
– Конечно, хочу. И свою хочу, и Тане тоже форма бы была к лицу. – Игорь, шутя и дурачась, обратился к девушке: – Таня, пойдёшь к нам в войско? Тебе форму такую вот красивую дадут.
– А звание какое дадут? – Таня приняла Игореву игру и кокетливо повела плечами.
– Боюсь, что такого маленького размера не найдём. – Коля то ли шутки не понял, то ли хорошо актёрствовал, но озабоченность на лбу он наморщил очень убедительно.
– Ну да, в «Детском мире» военную форму не продают. Ладно, не парься. – Игорь махнул рукой. – Да и не надо ей в эту кутерьму ввязываться, не женское это дело.
Таня, не любившая, когда за неё принимают решения, обиженно фыркнула.
– Вот, правильно! – Миша сверкнул из-под усов железными зубами, обращаясь к Тане: – Папа правильно говорит, слушай его.
На секунду повисла пауза. Таня кисло улыбнулась, Коля почти незаметно ткнул Мишу в рёбра, а Игорь почти весело рассмеялся:
– Идём, дочка, в палатку, форму мою заберём.
Получить форму было делом пяти минут, подольше он знакомился с командиром. Даже с двумя командирами. Александр Иванович – высокий, дородный, с громким басом, бывший полковник, ныне бизнесмен – расспросил Игоря. Вопросы были стандартные: как зовут? кто ты есть? кем был в армии? Рассказал об организации, сказал, что Игорь поступает в комендантский взвод, под команду Коли. Вторым был его зам. – Юрий Маратович, невысокий, сутуловатый, с лицом ехидно-хитрым. Так же, как и командир, лет хорошо за пятьдесят. Он всё время молчал, зарывшись в какие-то бумаги, лишь изредка бросая на Игоря изучающий и хитрый взгляд.
Игоря этот хитрован не волновал, его больше беспокоила Танька. Она терпеливо ждала его, сидя в уголке и с интересом изучая интерьер палатки. Но Игорь знал, что её больно царапнули Мишины слова, вернее два слова – «папа» и «дочка». Хорошо её уже изучив, он прокручивал в голове слова и аргументы, которыми будет её успокаивать и возвращать в нужную кондицию.
Однако ничего у него не получилось. И в машине наедине, и в кафе, куда они заскочили перекусить, Таня была ещё более молчалива, чем обычно. Молчалива и напряжённа. В такие моменты она превращалась в ёжика, на всякую ласку, на все попытки «погладить», она выставляла иголки. То чуть повысит голос, то раздражённо поведёт плечом. Игорь не знал, как и подступиться к ней. Сам едва не поддавшись раздражению, он уже хотел ехать на съёмную квартиру, решив действовать согласно двум принципам – «клин клином вышибают» и «ночная кукушка дневную перекукует». Однако Таня, словно прочитав его мысли, сказала тихо:
– Поехали домой. Я сегодня устала и ничего больше не хочу.
– Лисёнок… – Игорь резко крутнул руль и ударил по тормозам, вбивая машину в остановку в неположенном месте, и обернулся к спутнице. Он вдруг совершенно чётко понял, что её теряет. Ещё и не найдя толком, он уже её теряет. Вот прямо сейчас, тихо и незаметно, сидя рядом с ним в машине, его любимая уходит от него. Без злобы и ненависти, без каких-либо упрёков и обвинений.
– Лисёнок… – Игорь взял её за руку, совершенно не слыша сигналов возмущённых его резким манёвром водителей. – Таня, ну не слушай ты этого дурака Мишу. Плюнь ты на всех. Вот есть я и ты. И ещё твои пацаны. И ещё самые близкие тебе люди. Вот это и есть твой мир. А весь остальной мир пусть будет где-то там, за забором или на другой планете. Понимаешь?
– Понимаю. – Таня посмотрела Игорю в глаза. – Но поделать с собой ничего не могу. Поехали?
– Поехали, конечно. Не оставлю же я тебя здесь, верну откуда взял.
Путь назад был молчалив и тягостен. На «старом» месте, Игорь остановился и попытался обнять Таню, ещё раз поцеловать её и, чем чёрт не шутит, переубедить. Так смертельно раненный, с вырванным животом солдат, понимая, что уже не жилец, всё равно закрывает рану, прилаживая куски тела. Но Таня отстранилась:
– Не надо. Пожалуйста, не надо. Ну, поехали.
Уже у ворот, прощаясь и отчаянно не желая расставаться, оставить хоть какую-то ниточку и дать надежде пожить ещё, он предложил:
– Давай на Первое мая мальчишек на шашлыки вывезем?
– Посмотрим. – Таня зябко запахнула полы куртки и сделала шаг к калитке. – Пока.
– Пока…
– Привет! – Звонок и её голос в трубке, такой родной и любимый, прозвучал и долгожданно, и приятно неожиданно. – Скажите, Игорь Владимирович, ваше предложение ещё в силе?
– Это ты о пикнике и шашлыках? Конечно, в силе, Татьяна Владимировна. – Игорь радостно улыбнулся. – Я думал о тебе.
– Я тоже думала о тебе.
– Так я полетел за мясом? Сколько человек будет? – Игорь озабоченно нахмурил брови, жизнь в глубинке тяжела ещё и тем, что базары здесь имеют черты характера жаворонков – птичек, как известно, ранних. А потому купить мясо на шашлык накануне всесоюзных первомайских пикников, да ещё в середине дня – задача не для слабаков.
– Буду я с мамой, мальчишки и кум с женой. – Танин голос был сейчас для Игоря самой лучшей, самой красивой вибрацией во всей Вселенной. В нашей галактике так уж наверняка. – Только мясо кум уже купил. Приезжай завтра часам к девяти. Хорошо?
– Хорошо, буду. – Он сказал это спокойным голосом, а изнутри рвался радостный ор на весь Млечный Путь: «Да! Да! Да-а-а!»
Тоску и грусть сдуло, как выдох жаждущего сдувает пену с пива. Как-будто и не было этих четырёх дней, с постоянными мыслями о ней. Когда приходилось улыбаться и спокойно разговаривать на работе, глядя, как она пробегает мимо, неся в ведре образцы вина. Сдерживая себя, запихивая внутрь и прибивая там, чтобы не выскочили, свои чувства, так конвоиры трамбуют заключённых в автозаке. Когда каждый вечер чуть ли не привязывал себя, чтобы не прыгнуть в машину и не ехать к ней. Всё это забылось и улетело в неизвестном направлении.
Грузились долго, с приятной суматохой. Одеялами и покрывалами так умостили заднее сиденье, что взрослые на нём сидели, согнув шеи и затылками вминая обивку потолка. Многочисленными пакетами с тарелочками, коробочками, упаковками с закусками плотно забили багажник. Тазики с салатом и маринованным мясом едва впихнули между ними. Пластиковые бутылки с вином, минералкой и «Тархуном» катались на полу под сиденьями. Таня села за руль, Игорь с Лёшкой на руках – спереди, все остальные охали и весело матюгались сзади. Даже Сашка там, то весело что-то щебетал, то возмущённо верещал, требуя для себя жизненного пространства. Машина, тяжело переваливаясь и чиркая задним бампером на особенно глубоких колдобинах, поехала за село, к ставку. Украинская народная забава – обжорство – двинулась на природу.
Ставок находился сразу за селом, отгороженный от него высокой дамбой с дорогой по верху. По дамбе и по берегу ставка гуляли белые стайки гусей. Важные гусаки, вожди этих пернатых аборигенов, судя по всему, уже устали сегодня возмущаться непонятному и необычному наплыву людей. Они лишь обалдевши провожали взглядом очередное транспортное средство, хрипло гагакая. Игорь держал Лёшку на руках и говорил ему, что сегодня будут из лука стрелять, когда у него завибрировал и зажужжал телефон в кармане.
– Игорь, сбор. Сбор! – Мишин голос в трубке звучал с тревожной монотоннстью. – Общий сбор.
– Японский городовой! Шо случилось? – Игорь с досадой нахмурил брови.
– Приезжай. Сбор.
Ехать не хотелось категорически. Таня уже пристраивала автомобиль на краю уютной полянки, протиснув его на второй передаче между кривыми акациями. Задние двери открылись, едва машина стала. Три весьма не худеньких тела и Сашка, сжатые давлением ограниченного пространства, десантировались на траву с прытью новобранцев. И сразу же, потянувшись, принялись за выгрузку съестных припасов. Таня, хорошо пилотировавшая и совершившая успешную посадку, гордо улыбалась Игорю, искоса поглядывая на мать и кумовьёв. Мол, я не хвастаюсь, но… Лёшка прыгал вокруг Игоря, требовательно дёргая его за руку: «Когда з луку стриляты будэмо?» Сашка, окинув орлиным взором окрестности, поспешил к брату на помощь в этом непонятном, но таком интересном процессе теребления дядьки. И вот всё это благолепие, этот праздник души и живота теперь сворачивать?! Сказать всем: «Всё! Я уезжаю, а вы как хотите!» Сменить радостную улыбку на лице любимой на досаду и раздражение?.. Отказаться от возни с пацанами?.. Ведь он так давно хотел поиграть с ними, устроить весёлый бедлам, чтобы они прыгали вокруг него и по нему, тискать и барахтаться с ними. А теперь вот взять и уехать от этого?! Как он будет выглядеть в их глазах? Особенно в её глазах?..
Он схватил мальчишек и, зажав их как мячики под мышками, под восторженный визг и своё радостное «А-а-а-а…», понёсся по поляне. Сделав вираж возле Тани, он утвердил их на почве и сказал:
– Так, мужики! Слушай мою команду! Будем жечь костёр! А потому – собираем дрова.
– А з луку стриляты? – обиженно засопел Лёшка.
– Распалим костёр и будем стрелять. Вперёд! Собираем все палочки, веточки и складываем вот здесь на кучку. – Он поднял с земли сухую веточку и, определив откуда дует ветер, выбрал место для костра. Заняв самую энергичную и беспокойную часть пикникующих работой, Игорь достал телефон.
– Кто тебе звонил? – Таня ещё в машине уловила его беспокойство.
– Миша звонил. С Куликова поля. Собирают там всех. – Игорь набрал Колин номер. – Алё. Привет. Шо там за хипиш?
– Привет, Игорь. Собираем всех. Ожидается нападение на лагерь.
– Да оно каждый день ожидается. Коля, я же не в соседнем квартале, мне ехать и ехать, обидно будет, если вхолостую. И бензин сожгу и вообще… Когда хоть оно ожидается?
– Да чёрт его знает! То ли сегодня, то ли завтра…
– То ли послезавтра. – Игорь скептически усмехнулся.
– Игорь, шо я тебе могу сказать? Решай сам. – Коля был спокоен как автоответчик. – Мы же не в армии.
– Да уж. Спасибо, помог – внёс ясность! Друг называется. Пока. – Игорь с досадой отключил телефон.
Взглянув на вопросительно глядящую Таню, он с наигранной бодростью воскликнул: «Гуляем!» – и двинулся к машине. Там, под водительским сиденьем лежала остро отточенная сапёрная лопатка. Инструмент для «покопать» и для самообороны тоже. С её помощью он быстро вырыл небольшую прямоугольную ямку в грунте, отмеряя её ширину шампуром – импровизированный мангал. Женщины расстелили на траве скатерть и прижимали её к грунту содержимым многочисленных пакетов из багажника. Витя-кум, не дожидаясь этого дастархана[2], принялся разливать вино по стаканам. Чем притянул к своей голове подзатыльник от супруги: «Ты, как всегда, впереди паровоза с выпивкой своей!..» Однако кум, воробей битый, от такого лёгкого артиллерийского удара занимаемые позиции не оставлял, очевидно, никогда. Вот и теперь он только вжал голову в плечи, героически продолжая булькать.
– Мне не наливай пока. – Игорь сказал это, чиркая спичкой под сухой травой в ямке, два пучка которой, под видом дров, принесли мальчишки. Благо, в багажнике был заготовлен мешок отличных, черешневых чурочек.
– Почему?! – Витя неподдельно и возмущённо удивился. Ещё бы! Союзник и собутыльник, на которого возлагались такие большие надежды, предал, оставив одного на самом острие атаки.
– Я потом, под шашлычок. Мне сегодня ещё руль крутить. – Игорь поморщился от пыхнувшего в глаза дыма.
– Да ладно тебе… – принялся было убалтывать кум.
Однако Лёшка, узревший дым костра и посчитавший, что два пучка травы есть выполненный долг, избавил Игоря от Витиных уговоров. Он бросил возле костра ещё одну веточку и утащил Игоря заниматься более нужными и важными делами.
Вооружившись вместо топора лопатой, прихватив нож и несколько гусиных перьев, ещё утром выдранных Таней по просьбе Игоря из домашних лапчатых, они углубились в заросли. Сашка, к этому времени уже променявший заготовку дров на поедание йогурта, провожал их перемазанной мордочкой, сидя на коленях у матери.
Пока искали пару тонких, ровных веток для стрел и одну толстую для лука, пока строгали лук, натягивали тетиву, пока разрезали вдоль стержней перья, прилаживая половинки изолентой к древку стрелы, пока Игорь, отвлекшись от луковых дел, демонстрировал метание лопатки в толстое дерево, от костра потянуло самым вкусным на планете ароматом. А когда Лёшке и присоединившемуся Сашке уже стало надоедать бегать за стрелами, а Игорь больше оглядывался на процесс у костра, чем смотрел на полёт выпущенной им стрелы, «индейцам» пришло время поглощать добычу.
Шашлык дошёл до нужной кондиции, шкворчал, брызгал на угли ароматным соком и источал в окружающую среду сногсшибательный запах. Витя тоже дошёл до нужной кондиции и источал в окружающую среду смех, матерные анекдоты, сигаретный дым и немножко винных паров. Всё было замечательно – шашлык вкусный, компания весёлая. Таня довольная, под лёгким хмельком, весело смеялась над Витиными приколами и изредка посылала Игорю улыбки. Сашка, плотно поев, уснул у Игоря на руках, а Лёшка возился на берегу, шлёпая оперением стрелы по воде. Было так, как давно мечталось и хотелось. Однако на душе скребли кошки, царапая когтями по ощущению счастья. Слушая тосты, Витины хохмы или Сашкино лопотанье, Игорь, нет-нет, да и метнётся мыслями на Куликово поле: «Как там? Что там?..» Как зубная боль дёргалась мысль: «А как ты будешь жить, если там что-то серьёзное произойдёт? А ты тут шашлык жрёшь?..»
Поэтому он тихо и незаметно обрадовался мелкому дождику, начавшему смачивать сверху и быстро прогнавшему их. Обратный исход был быстр и не характерно для нетрезвых организован. Выгрузив из машины всех и вся, послав Тане конспиративный воздушный поцелуй, распрощавшись с пьяными кумовьями, мальчуганами и «тёщей», Игорь рванул в Одессу. И если бы был кто-то, кто мог видеть сверху его и мысли его, то этот кто-то увидел бы, как маленькой серебристой букашкой ползла машина, а от неё, сполохами полярного сияния, назад и вперёд метались мысли. Назад, к молодой женщине и двум её сыновьям летела спокойная, тёплая и ласковая бирюзовая волна. Вперёд летел яростный оранжевый поток. И был ещё один язычок, цветов грусти и беспокойства, причудливо переплетающихся жёлтого, зелёного и синего. Эта мысль летела тоже вперёд, но не на Куликово поле, а рядом, к дому, к сыну и дочерям…
Развязку «Два столба» на въезде в город Игорь проезжал уже в сумерках. Как все последние дни, гаишный пост был обложен штабелями мешков с песком. Оттуда, из-за этих мешков, словно из осиного гнезда, исходила скрытая угроза. Она висела в воздухе, словно барражирующий бомбардировщик. Правосеков явно прибавилось, на нескольких из них появились армейские каски. Гаишники, ещё более толстые от бронежилетов, выглядели почему-то не хозяевами у себя на посту, а бедными родственниками на чужом празднике.
Ментов вокруг Куликова поля тоже прибавилось, но его автомобиль пропустили, проводив внимательным взглядом. Игорь отметил, что были они все поголовно без оружия, даже дубинок не наблюдалось, не говоря уже о пистолетах или автоматах.
Миша, как всегда, был занят любимым делом – курсировал в толпе, словно ледокол, от офицерских палаток к трибуне и обратно, плотоядно поглядывая на женский пол. Завидев Игоря, выходящего из машины, он приветственно махнул рукой и сверкнул вставными зубами, изображая улыбку. На месте «казацкой» палатки светлело пятно на асфальте. Внутри же «штабной» от былой малолюдности не осталось и следа. За столом сидело начальство в лице командира Алексея Ивановича и начштаба Трофимыча, что-то объясняющих тройке незнакомых Игорю мужчин. За боковыми столами тоже сидела группка мужиков, что-то тихо обсуждающих. Рядом с ними, но обособленно, повернувшись боком, сидел Саша Вертолётчик. Утопив в густой бороде трубку телефона, он бубнил в неё: «Туман! Витя, Туман!..», сверяясь периодически со списком. Коля сидел на спальном топчане, наворачивая из одноразовой пластиковой тарелки кашу. У его коленки дымил кофейным ароматом пластиковый же стаканчик. А в ближнем от входа углу кто-то сонно заворочался, шурша спальником.
– Привет! – Игорь уселся рядом с Колей, чуть не зацепив стаканчик с кофе. – Шо за шухер?
– Угу, привет. – Коля предусмотрительно перенёс стакан на другой бок, отхлебнув из него по дороге глоток. – Ждём нападения правосеков. Общий сбор объявили.
– Так мы его, вроде как, всё время ждём. В чём сегодняшний прикол?
– Сегодняшний прикол в том, что завтра это всё уже будет по серьёзному. – Коля дошкрябал кашу и, развернувшись, метко бросил грязный пластик в урну. – Завтра матч «Черноморца». Правосеки под это дело поезд с ультрасами гонят в Одессу. Да ещё по блокпостам накопилось их прилично. Вот, по данным разведки, на завтра назначен разгон Куликова поля. Ну, типа неуправляемые футбольные фанаты и всё такое…
– Понятно. – Игорь уже другими глазами обвёл людей в палатке.
– Ты с нами?
– Нет, японский городовой! Я тут сто километров прошвырнулся, чтоб язык вам показать! – Игорь от возмущения аж подпрыгнул.
– Не хипишись. Вон, видишь, Вертолётчик обзванивает всех. Думаешь, много приехало? – Он сунул в рот сигарету и подхватил стакан с кофе. – Идём на улицу, покурим.
– А казаки слиняли, что ли? – кивнув на пустое место, спросил Игорь.
– Слиняли, суки! – Коля затянулся дымком. – На 411‐ю батарею смылись, ещё и нашу палатку прихватили. Сегодняшней ночью. Тут наших только два человека было, не смогли помешать. Казаки и «Одесская самооборона». Суки!.. Теперь нас тут вполовину меньше стало. А чего ты, кстати, не в форме?
– В машине форма. Я ж несколько блокпостов проезжаю. На хрена мне лишний гембель?
– Ну, тогда переодевайся и заступай на дежурство. Сегодня ночью дежурим усиленными группами. Тройка дежурит, шестеро спят. Наша зона ответственности – палатки и эта часть сквера. – Коля сигаретой отрезал ломоть территории, прилегающей к Дому профсоюзов. – За остальное дружина отвечает.
– Понял. Я только машину во дворы отгоню. А то ей тут при заварушке больно будет…
Ночь выдалась шебутной. Лагерь был залит каким-то неестественным белым светом, падающим из ртутных ламп, висящих на таких высоченных столбах, что казалось, это инопланетяне рассматривают глупых и непонятных землян. Было так же многолюдно, как и днём, женщины и мужчины в камуфляже и пёстрой гражданке перемещались, говорили, пили бесконечный чай, жгли в железных бочках дрова, одноразовые стаканчики и свои страхи. Часовые бродили по своим коротким маршрутам, опутывая палатки и лагерь паутиной беспокойства и тревоги, а свободные от дежурства, вместо сна и отдыха, торчали кучками у них на пути. Пару раз прибегали из темноты дальние дозоры, деловито поправляя дубинки и вздымая громким, всему Куликовому полю слышимым, шёпотом гвалт: «Там…» И тогда вся толпа облегчённо всколыхивалась. Мужики, стуча деревянными дубинками, выстраивались по периметру агрессивными шеренгами, а женщины суетились с санитарными сумками и ещё чем-то своим, женским. Такая тревога длилась минут пятнадцать, потом оказывалось, что она ложная, и все опять расходились по своим местам. Один раз погасли белые инопланетные лампы, погрузив лагерь на двадцать минут в темноту и очередную ложную тревогу. Игорю это, в конце концов, надоело и он упал на топчан в палатке. Упал не раздеваясь, даже берцы не снял, обняв дубинку и укрывшись спальником.
Проснулся он, как ни странно, довольно бодрым и выспавшимся. Проснулся, и первое, что увидели его глаза, была широкая и добрая улыбка Вадика Негатурова. По всем правилам физиогномики Вадим, обладая лицом суровым и даже немного звероватым, должен был быть и по характеру таким же. Однако стоило ему улыбнуться, вся звероватость улетучивалась без следа, любой сразу же понимал – перед ним не медведь, а добрый плюшевый мишка. Вадим сидел поодаль и что-то требовал от Коли, однако встретившись глазами с Игорем, приветственно ему улыбнулся. В палатке уже прилично набралось народу, Иваныч снова восседал за столом, стоял лёгкий гомон. Игорь улыбнулся в ответ Вадику, потянулся, почесался под спальником и встал. До него донеслись обрывки фраз:
– Коля, ну я же должен в форме быть, солдат я? Или как?
– Да будет тебе форма, Вадик. Один только твой комплект и остался. – Коля, открыв ящик, достал из него камуфляжный пласт одежды и пару смоляных берцев. – Ремня только нету, извини, кто-то умудрился стянуть.
– Ладно, Бог с ним, без ремня переживу.
Игорь ещё раз потянулся и вышел из палатки на улицу. Палатки, площадь, высокие голубые ели и Дом профсоюзов были залиты жёлтым солнечным светом, разрезанным длинными полосами ранних утренних теней. Возле трибуны всё также толпились люди – кто с заспанными лицами, кто свежий, бодрый и геройски боевой. Телевизор вещал «Россией 24». На Куликово поле редкими ещё, одинокими фигурками начинали сходиться люди. Начинался день 2 мая 20014 года.
– Игорь, дай огоньку! – Из палатки, вставляя в зубы сигарету и охлопывая себя по карманам, вышел Коля.
– Какие новости? – Игорь протянул другу коробок спичек.
– На вокзал поезд с правосеками и ультрасами из Харькова должен подойти утром. Туда уже разведку отправили. Куда они ломанутся с поезда? Вряд ли сразу сюда. Но нас по любому не обойдут, не на футбол же, в самом деле, приехали! Так что надо быть начеку. – Коля затянулся сигаретой. – В Славянске вроде бы бои начались серьёзные.
– Понятно. Слушай, а если и на нас с оружием пойдут? Мало, что ли, они его позахватывали по райотделам в Западенщине? – Игорь сдвинул кепку на затылок. – А у нас только дубинки. Чем отбиваться будем? Будет оружие?
– Хрен его знает! Пока только за сапёрными лопатками послали. – Коля зло укусил сигарету за фильтр, размочалив его в тряпочное состояние. – Я бы сам от АК не отказался. Бл…ть! Кто бы мне в Афгане сказал, что я на старости лет буду в своей стране тянуться к автомату?!
– А я почему-то всегда знал, что у нас это рано или поздно случится. Вопрос только во времени. Вот, видать, и пришло оно, это время.
– Почему это ты так уверен? – Коля выбросил бычок и тут же потянул из пачки новую сигарету.
– Да как тебе сказать… Я, ещё когда бесовки эти голые, Фемен, крест бензопилой спилили в Киеве, понял, что будет что-то очень нехорошее. – Игорь, протянув руку, вытащил из Колиной пачки сигарету для себя. – Ведь никто тогда не наказал их, не остановил эту бесовщину. Понимаешь, последние лет шестьсот по нашей земле проходит линия борьбы между Православным миром и Западным миром. И во все времена войны и беды к нам с запада приходили. То поляки нас окатоличивали, то Наполеон, то Первая мировая с её продолжением – революцией, то Гитлер, то перестройка под ручку с развалом Союза. Вот теперь Майдан этот тоже с Запада пришёл. И опять ни хрена хорошего не несёт. Все эти Сашки Билые, Турчиновы-баптисты и Яценюки-саентологи, и ложь, ложь, ложь… До власти дорвались те силы, которые во Вторую мировую проигравшими были, которые от наших дедов-прадедов во все времена звиздюлей получали. Ты думаешь, почему их так георгиевская лента бесит?.. Это у них на генном уровне за века выработалось. Потому что от носителей этой ленты всегда огребали. Вот и выходит, что снова война. Война цивилизаций, если хочешь! И линия фронта по Украине проходит! А у нас сегодня ещё и Куликовская битва, похоже, намечается. Тебе не кажется неслучайным такое совпадение: на Донбассе – Славянск, в Одессе – Куликово поле?.. Я думаю, это не случайно – так Бог распорядился, это символ. А как это их раздражает! И как же им хочется это убрать!..
– Ладно, Дмитрий ты наш Донской, вон Юра идёт. – Коля ткнул сигаретой в сторону трибуны. Там возле Миши остановился мужчина лет сорока пяти в такой же, как у них, камуфляжной форме. – Будете вместе с ним в дозоре ходить. По периметру сквера со стороны улицы Пироговской. Ваша задача: вовремя обнаружить нападающих и поднять тревогу. Ясно?
– Ясно. Позавтракать сначала можно?
– Можно, завтракай. И я с тобой тоже.
С Юрой Игорь был знаком уже несколько дней. Тот был земляком, из Луганска, в Одессу недавно приехал с женой на заработки и каким-то образом оказался в активистах Куликова поля. Высокий, прямой как гусь, и с таким же, как у этой серьёзной птицы, чувством юмора, он выглядел вроде бы неплохим мужиком. Побродив по тротуару и пошуршав в примыкающих редких кустах между деревьями, они довольно быстро выбрали удобные позиции в этих самых «зарослях». Став за деревьями, они хорошо видели и Пироговскую, и кусок Канатной с углом военкомата, и даже два переулка. И к тому же тут шёл то ли высокий бордюр, то ли низкий забор, но упасть за него в случае обстрела, было очень даже удобно. Милиционеры, дежурившие рядом с автомобилем, мельком взглянули на них и тут же потеряли всякий интерес, наверно решив, что это деревья такие в сквере выросли. Зато влюблённая парочка, сидевшая на скамейке, удивлённо и часто на них оглядывалась.
– Пусть удивляются, – тихо сказал Игорь, доставая из рюкзачка трубку и набивая её табаком. – Я тоже удивляюсь, шо это им в такую рань тут позажиматься приспичило?!
– Занятия казёнят[3], – также тихо ответил Юра.
– Ага, казёнят. Или за нами наблюдают. – Игорь пустил пару клубов ароматного дыма.
– А даже если и шпионят, то что? Будешь всех прохожих гонять?
– Да нет, конечно, пусть сидят. Шо там в Славянске, не знаешь?
– Знаю. У меня сын в Луганске в ментовке работает, звонил минут двадцать назад. Говорит, что там по-взрослому крошево заваривается. Артиллерия бьёт, миномёты. Уже и погибшие есть.
– Ох, ни фига ж себе! – Игорь поперхнулся дымом. – Да-а-а-а дела! А с чьей стороны погибшие?
– Пока не знает. Но говорит, что в Славянске мужики серьёзные стоят, не побегут.
– Мужики, держите. – К ним подошёл Коля, протягивая две сапёрные лопатки в серых брезентовых чехлах. – Слышали новость? В Славянске наши вертолёт сбили!
– Ух ты! Ай, молодцы! – Игорь сбросил мешающий рюкзак в траву под деревом и принялся прилаживать чехол лопатки к бедру, продевая кожаную полосу ремня в брезентовые петли. – А чем сбили?
– Не сказали. Я думаю, что из ПЗРК[4], – Коля вытащил из зубов Игоря трубку, обтёр мундштук о рукав, глубоко затянулся и слегка кашлянул. – Крепкий табак, не сигареты.
– «Кептэн Блэк», это тебе не баба Мотя махры отсыпала. – Игорь подрыгал задницей оценивающе и принялся переделывать перевязь заново. – Блин, наперёд вылезла, ещё яйца отрежет, буду потом тоненьким голоском пищать… Ещё какие новости? Поезд пришёл?
– Пришёл. В 8: 15. Причём не пассажирский, а специальный, заказной. Наши пришли с вокзала, говорят, правосеков там до хренища приехало! Многие с собой привезли шлемы, наколенники, щиты даже видели. Болельщики, блин, на футбол, суки, с шлемами приехали! В центр двинулись.
– В центр?! Почему в центр?
– А хрен их знает! Может, там накапливаться будут, может, ещё что. – Коля пару раз вхолостую пыхнул и озадаченно уставился на погасшую трубку. – Потухла, зараза.
– Народ подходит? – Юра, прислонившись к дереву и слушая разговор, внимательно осматривал окрестности.
– Подходит. И наши подходят, и другие. Там сейчас митингуют. – Коля вернул Игорю трубку, разочарованно махнув рукой: – Фигня, сигарета лучше. Ладно, вы тут бдите, а я пошёл.
Бдеть было легко, но не интересно. Сквозь деревья и кусты было видно, что Куликово поле бурлит и гудит, как растревоженный улей, там решалось что-то важное. А тут, всего лишь в пятидесяти метрах, стояли тишь и благодать. Влюблённая парочка уже удалилась, зато им на смену пришла другая, возраста уже пенсионного, с белой болонкой на поводке. А ещё молодая и симпатичная мамочка с коляской. А ещё тоже парочка, но с мальчуганом лет пяти, увлечённо гоняющим по тропинкам на самокате. Видеть в них шпионов было бы верхом глупости. Да и чего правосековским шпионам сидеть тут, в сквере на скамейке, когда спокойно можно крутиться в толпе, в самом центре.
Часа в два, когда Игорь от долгого стояния и уже гудевших ног, уселся в траву под деревом, Коля пришёл их подменить, чтобы они по очереди могли пообедать. Да ещё принёс новость, что в Славянске второй вертолёт сбили. Эта новость как-то взбодрила, разогнала тревогу, накапливающуюся в груди от долгого ожидания. Игорь чуть ли не вприпрыжку побежал в лагерь. А тут произошли перемены. Из палаток вынесли поддоны и соорудили из них жиденькие подобия баррикад, поставив их вертикально. В нескольких местах складывались кучки булыжника, тут же выворачиваемого из тротуара. «Офицеры», в основной своей массе бывшие в гражданской одежде – формы всего-то было комплектов десять – в пластиковых строительных касках, все были с половинками лопаточных держаков, но многие держали в руках какие-то вовсе титанические дубинки. Сантиметров десять в диаметре и длиной больше двух метров, выкрашенные в зелёный цвет, они были словно из арсенала Шрека. Но это оказались всего лишь подпорки для армейских палаток, их запасли с избытком.
Все были возбуждены и все друг другу улыбались. Улыбались по поводу и без повода, просто встречаясь взглядом. Большей плотности улыбок можно было наблюдать разве что 1 апреля на Юморине. Ну или в «Доме клоунов» во время спектакля. Но тут улыбки были другого качества. Они шли довеском к георгиевским лентам, они шли как дополнительный знак идентификации. Они словно говорили: «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Вот и Сашка Попандопуло выплыл из-за палатки навстречу Игорю, неся свою улыбку, как транспарант на митинге.
– Ты жрал шо-нибудь?
– Не-а. У самого уже живот к спине прилип.
– Пошли, купим чего-нибудь в магазине, да и отдерём твой живот.
«Что-нибудь» уместилось в пакете и состояло из шести пончиков, полбуханки хлеба и кольца краковской колбасы.
Со стороны лагерь на Куликовом поле напоминал наскоро сооружённый форт в ожидании нападения дикарей. А тут, чуть в стороне шла обычная жизнь. Семнадцатый трамвай, пробившись наконец сквозь пробки, перекрёстки, снизку станций Большого Фонтана, словно беременная горбуша сквозь тяжёлые речные пороги, вываливал из своего чрева толпу пассажиров, как будто метал икру. На скамейках сидели влюблённые, пенсионеры и мамаши с детьми, а в открытых забегаловках пиво превращалось в отходы жизнедеятельности. Но все эти люди, молодые и старые, спешащие и не очень, смотрели на двух куликовцев, одетых в форму, хотя из знаков отличия на них были только георгиевские ленточки, повязанные в петлицах, отнюдь не равнодушно. Кто с интересом, кто с благожеланием, а кто и отводя по-быстрому взор в сторону, но равнодушия не было. Это было заметно. Игорь шел, отмечая на себе эти взгляды, помахивая пакетом и вполуха слушая Сашку. И вдруг у него в один миг по телу пробежала волна огня и холода, а кожа покрылась мурашками.
Идущий им навстречу под ручку с женой старичок, в кремового цвета матерчатой кепочке, с орденскими планками на пиджачке, поравнявшись с ними, вдруг переложил палочку из правой руки в левую и отдал им честь. Они с Сашкой от неожиданности едва успели ответить ему, взметнув руки к вискам. Старички, не спеша и не оглядываясь, пошкандыбали дальше.
– Офигеть можно! – Игорь едва проглотил подступивший к горлу комок. – Скажи кому, не поверят. Вот если бы и были у меня сомнения, шо я тут делаю, то после такого – напрочь! Мы на правильной стороне!
– Эт точно! – только и смог ответить товарищ.
Выходили они с Сашкой из палатки сытые, довольные, разглаживая под ремнём гимнастёрки животы и орудуя в зубах языком, словно удостоверяясь, что все они на месте и ни один не проглочен вместе с краковской. И в это время по Куликову полю прошла незримая волна, что-то изменилось. Гул стал другой тональности.
– Шо случилось? – Игорь остановил Витю Гунна, пожимая его маленькую, но твёрдую как дерево ладонь.
– На Греческой заварушка началась. Стреляют! – Виктор пригладил рукой седой ёжик на голове. – Вроде уже и раненые есть.
– Охренеть можно!..
– Мужики, кто Колю видел? – подошедший незаметно Александр Иванович вопросительно уставился на них из-под ярко-оранжевой строительной каски.
– Он в сквере, меня подменяет в карауле. – Игорь махнул рукой в сторону зарослей, за которыми караулили Коля с Юрой.
– Давай его сюда.
– Есть!
Под отеческой командирской рукой Коля отсутствовал минут сорок, за которые Игорь с напарником измучились в неизвестности и ежеминутном ожидании какой-нибудь гадости из проносящихся мимо машин. Глаза их смотрели вперёд, выискивая врагов, а уши были повёрнуты назад, слушая пульс Куликова поля. Коля прибежал взъерошенный и возбуждённый, рассыпая вокруг себя клубы адреналина.
– Там такое творится! – Он невидящим взглядом окинул прилегающие окрестности. – Стрельба идёт полным ходом, раненых полно! Убитых тоже!..
– Чья берёт? – Юра, как всегда, был немногословен.
– Наших там зажали где-то. Крепко зажали. Они говорят, что долго не продержатся.
– Охренеть можно! – похоже, эта фраза сегодня начинала привыкать к Игорю. – И шо делать?
– А шо делать?! Ничего не делать! Ждать! – Коля с остервенелым отчаянием рубил слова. – Не фиг было вообще туда идти, здесь всем надо было быть! Им говорили, шо это провокация, нет же – попёрлись! И раздробили силы! Вон минут двадцать назад кто-то из «Одесской самообороны» собрал человек семьдесят, самых молодых и крепких, и увёл на помощь. Ни с кем не согласовав, никому ничего не сказав. А только что из их группы позвонил один и сказал, что их перехватили по дороге и отдубасили по самое не горюй! По подворотням расползлись избитые и раненые. Помогли?..
Затянувшуюся паузу прервал автомобильный сигнал и визг тормозов. Дорогу пересекал паренёк лет двадцати пяти. Решительно пересекал, игнорируя правила и матерящихся водителей. И вид он имел такой же решительный, какой имел рыцарь Кихот Ламанчский перед атакой на ветряков-великанов. И уверенность в своей правоте была у него не меньшая, это было видно по всему – по взгляду, по походке. Он перебежал дорогу, перепрыгнул бордюрный забор и устремился на Куликово поле. Но увидев дозорных, не снижая скорости, слегка отклонился от своего курса и подошёл к ним.
– Где тут отряды, которые против правосеков? – Его глаза горели гневом, а ноздри раздувались как у рысака. – Они, твари, на Греческой людей убивают!
– Ты туда собрался? – Игорь переглянулся с друзьями и покачал головой. – Туда не стоит идти. Они скоро здесь будут.
– Тогда я здесь буду с ними драться.
– Иди вон к палатке. Возьмёшь там дубинку. – Игорь, нащупав в кармане клубок георгиевских ленточек, протянул одну парню. – На, возьми.
Парень взял ленту и, не сказав ни слова, побежал сквозь деревья к лагерю, прилаживая на ходу ленту на груди.
– Значит так, мужики, – после прихода незнакомца Коля стал более спокойным. – Площадь нам не удержать. Периметр большой, всё со всех сторон открыто, сметут нас в пять минут. Поэтому принято решение занять Дом профсоюзов и держать оборону в нём.
– Оружие будет? Или как? – Игорь задал всех мучивший вопрос.
– Не знаю! – Коля в упор уставился на друга и по слогам повторил: – Не знаю! Короче! Остаётесь пока ещё здесь. По моему звонку выдвигаетесь к главному входу в Дом профсоюзов. Мы с вами будем штурмовой группой. По приказу Иваныча открываем двери и обеспечиваем заход всем остальным куликовцам. Если потребуется ломать – то ломать. Понятно?
– Без вопросов.
Звонок с приказом пришёл совсем скоро – минут через двадцать. Лагерь за это время опять изменился. Поддонные баррикады переехали к ступеням у главного входа. Пяток мужчин, среди них и Сашка Попандопуло, разматывали невесть откуда взявшуюся бухту колючей проволоки, опутывая эту баррикаду. Женщины уже выносили из палаток первые узлы пожиток – матрасы, одеяла и покрывала. Среди них мелькнули Игоревы покрывало и уголок спального мешка. Мелькнули и пропали, как в мыслях, так и в реальности. Несколько старушек вынесли из походной церкви иконы и крест, и с Ниной во главе, читая вслух молитвы, двинулись крестным ходом вокруг Дома профсоюзов. Жиденькая процессия, жиденькая баррикада, жиденькое колючее ограждение. Игорь осенил себя знамением на крест, который нёс, высоко подняв, какой-то незнакомый мужчина.
– Ждите здесь, у входа. – Коля подскочил к тяжёлым, из дуба и стекла, дверям и подёргал их за массивную бронзовую ручку. – Закрылись, заразы!
– Конечно закрылись. И я бы закрылся. – Игорь подошёл ко второй створке и, приложив ладошки к ушам, заглянул сквозь стекло. В полусумраке холла увидел турникет сразу за дверьми, широкую лестницу и спины не молодых мужчины и женщины, поспешно уходящих из холла куда-то вглубь здания. – Ты шо думал, тебя тут оркестр встречать будет и девки в кокошниках?
– Ладно, будьте здесь, никуда не уходите. Я кувалду притащу, кажется, была у нас где-то…
Игорь тут же бросил своё уставшее тело на широченный, в лучших традициях сталинского неоклассицизма парапет, ограждающий лестницу главного входа. Тёмный полированный камень хранил скупое майское тепло. Игорь вытянул ноги, спиной прижал к колонне свой рюкзак и блаженно вздохнул. Юра, потоптавшись немного, продублировал его у противоположной колонны, и они изображали из себя таких себе атлантов, горизонтально подпирающих задницами восьмигранные колонны одесского Дома профсоюзов. У их ног лагерь одесских федералистов умирал также шумно и бурливо, как и жил. На трибуне, с которой уже куда-то эвакуировали дорогой телевизор, продолжали громким криком и спорами решать, что же делать дальше. Одинокую идею разойтись «по добру, по здорову» так гневно запинали, что больше никто этого не предлагал. Впрочем, таким инициаторам никто и не мешал улизнуть. Каждый решал сам. Кто хотел уйти, тот уже ушёл, кто решил остаться – тот остался. Младший Давидченко, Артём[5], нервно и долго пытался убедить идти на помощь в центр. Кто-то соглашался, кто-то нет.
Все шумели, спорили, и только «офицеры» мало обращали внимания на этот гвалт. Они продолжали готовиться к битве. Колючку, протянув справа налево одну нитку, потянули теперь слева на право. Прямо на ступенях, между колоннами, сооружали вторую линию баррикад. Женщины у подножия колонн уже нанесли приличную кучу всякой мягкой рухляди. Нина с соратницами вышли из-за угла и, произнеся хором: «Господи помилуй!» аккуратно поставили крест, а иконы, согнав Юру, прислонили к колонне. Игорь тоже встал, потянулся, разминая мышцы, оглядел с высоты Куликово поле. Артём, психуя и нервничая, спустился с трибуны и, громко матерясь в телефон, уселся на заднее сиденье припаркованного у туалетов «мерседеса». Из палатки вышел Коля и, переваливаясь как утка, устремился ко входу в здание, держа в одной руке тяжёлую кувалду, а в другой баклагу с вином. «Мерседес» рванул с места и, едва разминувшись с кувалдой, уехал.
Миша, выставив пузо как таран, разрезал толпу с невозмутимым спокойствием, словно не бой его ожидал, а вкусный ужин у телевизора. Отсюда, с высоты, было видно, что на Куликово поле продолжали приходить люди. То с одной стороны, то с другой на площадь выходила одинокая фигурка и вливалась в человеческую массу. Вот слева, от вокзала, вышел из-за елей парень с фанерным щитом, с лыжным шлемом под мышкой и черным рюкзачком за плечами. Он молча взбежал по ступенькам, положил щит и устало уселся на него. Уже минут пять тут находился высокий паренёк лет двадцати пяти в кубанке, прихрамывающий, с неловкими движениями с явными признаками церебрального паралича. Он всем улыбался и рассказывал, что он потомственный казак, не просто кубанский казак, а правнук сотника, что зовут его Витя и что он не смог сидеть спокойно дома. На парапет рядом с Игорем уселся, по-мальчишески свесив ноги, злой старичок. На пиджаке у него рябила красно-жёлто-чёрным небольшая полоска орденских планок, а в руках он нервно перебирал самодельную кожаную нагайку с увесистой гайкой на конце.
– Не смотри, что я старый, – глянув снизу вверх на Игоря, сказал он, – уж хотя бы одного фашиста ухайдакаю. Бегать я не смогу и руками махать тоже, но приёмы знаю, учили нас хорошо. Пусть хотя бы один подойдёт вплотную, живым не уйдёт, вцеплюсь и пусть сдохну, но и его утащу с собой! Этих тварей фашистских только убивать надо, иначе никак! Я знаю!..
Игорь только молча кивнул в ответ.
Людская суета на площади напоминала труд муравьёв. Каждый был занят делом – кто камни таскал или вещи, кто баррикаду укреплял. Вдруг кто-то из этой толпы поднял голову, удивлённо ахнул и, дёрнув соседа за рукав, указал тому на небо. Сосед, придерживая рукой каску, чтобы не свалилась, тоже задрал лицо к зениту и тоже от удивления и изумления рот открыл. И сам поспешил позвать окружающих. Там, высоко в небе, кружились журавли! Они, выстроившись кольцом над Куликовым полем, сделали кругов семь, а потом, разорвав кольцо, потянули один за другим, жалостно курлыкая, куда-то в сторону Пересыпи. Кто-то увидел это, а многие не увидели за суетой.
Коля с грохотом бросил кувалду у дверей, аккуратно поставил вино за колонну и, подёргав безуспешно дверь, посмотрел внутрь.
– Начинаем? – Игорь, спрыгнув с парапета, также подошёл к дверям, но к другим, тем, что справа.
– Нет пока. Приказа нету. – Коля ещё подёргал дверь, но уже в исследовательских целях, пытаясь, по-куриному повернув голову, рассмотреть её изнутри.
– А почему его нет, приказа? – Игорь рассмотрел сквозь стекло, что за ним делается. За этой дверью была небольшая торговая точка, Игорь помнил, что там торговали всякой съедобной всячиной. Витрина-холодильник спиной упиралась прямо в дверь, надёжно перекрывая её.
– Иваныч приказа пока не даёт. – Коля дёрнул напоследок и, словно обидевшись, развернулся к преграде спиной.
– А почему Иваныч не даёт приказа? – Игорь, пройдя мимо Коли, принялся за изучение третьей, левой двери.
– А потому, что если мы захватим здание, а правосеки сюда из центра не придут, то будет шо?.. Будет незаконный захват государственного здания.
– Охренеть можно! В Киеве весь Майдан и полстраны незаконно захватили, а мы тут боимся, шо за нас подумают, шо мы плохие мальчики! – Игорь не прерывал изучения дверей, и эти двери ему нравились больше остальных. Они были закрыты всего лишь на одну задвижку и ходили с большим люфтом. – А ничего, шо здание большое, сложное, шоб там оборону организовать, надо время? Или как?..
– Игорь, мы солдаты! У нас приказ. И мы будем действовать по приказу.
– Ладно. По приказу, так по приказу. – Игорь зло пнул невинную дверь и повернулся к другу. – Давай вино по флягам разольём, а то не найдём его потом или правосекам, не дай Бог, достанется.
Приказ пришёл, когда нервы у всех были на пределе, когда на ступенях между колонами толпа уже плотно утрамбовалась, когда ежеминутно приходилось отвечать на вопросы «Почему не входим?», и даже довольно жёстко пару раз пресечь попытки вскрыть двери.
Наконец внизу, среди людей, показалась горчичного цвета куртка Александра Ивановича и раздался его зычный голос: «Коля, давай!» В толпе несколько голосов с облегчением продублировали: «Давай, Коля…». И Коля дал.
Подёргав в тысячу первый раз ручку, схватил кувалду, сказал всем: «Отойди» – и ухнул по дубовой створке. Зазвенело рассыпающееся стекло, глухим стоном отозвался старый, наверняка ещё довоенный, а то ещё и дореволюционный дуб. Простонал и устоял. Хорошо строили при Сталине и вещи делали крепкие. Коля вместе с подоспевшим Юрой, принялись, мешая друг другу, метелить безответную дверь. Игорь, видя такое безобразие, подскочил к «своей», левой двери и стал её расшатывать, дёргая на себя – от себя. На третьем или четвёртом рывке шпингалет не выдержал, и створка широко распахнулась. Игорь едва удержался на ногах, повиснув на бронзовой ручке, тут же отпустил изделие сталинского ампира и ворвался в вестибюль. По пустому помещению, отражаясь от стен и высоких потолков, словно густая стая летучих мышей, носились звон разбиваемого стекла, крики людей и звуки ударов. Створки средних дверей изнутри были заложены деревянным бруском, плотно лежащим на ручках. Достаточно было поддеть его снизу или, просунув руку в разбитый проём, убрать его. Однако куликовцы, не видя этого, самозабвенно лупили дверь. Осколки стекла, как шрапнель, летели вперёд, усеяв пространство от дверей до широкой лестницы блестяще-хрустящим ковром.
– Коля, притормозите! – Голос Игоря утонул в шуме, и его не услышали. Тогда он, избегая летящих осколков, сбоку постучал дубинкой по проёму и громко крикнул: «Ша! Коля, угомонитесь!» Звон и удары прекратились и, стукнув снизу кончиком дубинки по бруску, Игорь впустил в Дом профсоюзов людское цунами.
Из холла внутри было три направления – широкая, парадная лестница прямо по центру вела на верхние этажи и два длинных коридора уходили вправо и влево. Камня только не хватало с надписью «Прямо пойдёшь – смерть найдёшь…» Какой-либо организации или командования не наблюдалось и в помине. Люди были разные, в большинстве своём не знакомые друг с другом. Каждый делал то, что считал нужным. Кто-то рванул по лестнице на верхние этажи, кто-то затаскивал вовнутрь всё то имущество, что было сложено у входа, два людских ручейка брызнули по коридорам, но правый ручеёк уперся в небольшую запруду – запертую белую пластиковую дверь. Какие-то молодые парни, безуспешно подёргав её и пару раз стукнув тщедушными плечами, махнули рукой и убежали искать менее прочную преграду.
– Бери кувалду, для нас работа есть. – Игорь указал Коле на запертую дверь. Эта преграда, сделанная из современных синтетических материалов, не шла ни в какое сравнение с продуктом сталинской эпохи. Она сдалась под натиском друзей в течение пяти секунд. За ней был длинный тёмный коридор, освещаемый одиноким окном, выходящим на торец здания. По коридору двумя шеренгами шли разнообразные, старые деревянные, новые, дешёвые пластиковые и дорого отделанные двери. Их качество зависело от солидности фирм, которые арендовали здесь помещения под офисы. Игорь хорошо знал это здание, он частенько бывал здесь раньше. Он знал, что в конце, у окна коридор поворачивает налево, что там будет ещё одна лестница, уже не парадная, а обыкновенная, что там же, в закоулке, должен быть туалет и что такое же, симметричное планирование и в левом коридоре. Коридор моментально наполнился парой десятков молодых людей. Все, кроме Коли, были незнакомы, парни и девушки бежали вперёд, не зная, что делать.
– Вскрываем все двери! – Игорь решил остаться в этом крыле здания и здесь организовать оборону, коль нет других командиров. – Делаем в окнах баррикады, чтоб они не прорвались!..
Подавая пример, он с силой двинул плечом хлипкий пластик ближайшей двери, она с треском распахнулась, безропотно позволив ввалиться вовнутрь незваным гостям. Недорогая офисная мебель, столы, стулья, шкафы и полки с неизменными (куда ж без них?) папками-скоросшивателями, горшки с цветами на широченном подоконнике. Окно, выходящее на площадь, забрано снаружи фигурной решёткой.
– Сдвигай мебель к окну, заваливай проём! – Игорь подтолкнул в комнату стоящего в дверях парня лет двадцати пяти и побежал дальше. В коридоре раздавались громкие, возбуждённые голоса, удары. Люди суетливо бегали, кто-то ломал двери, другой, забежав в коридор и посмотрев, убегал. Один за другим распахивались офисы, в них врывались чужаки, бесцеремонно ломая устоявшийся порядок, передвигали мебель. В самом конце коридора возились с дорогой, металлической, отделанной под дерево дверью, Коля и незнакомый мужчина. Они просовывали в щель сапёрную лопату, пытаясь отжать створку, били по ней плечом и всё безуспешно. Игорь поспешил добавить к ним в помощь свои восемьдесят кило родного веса, и они таки ворвались в эту комнату. Здешняя обстановка была не в пример роскошнее предыдущей. Наверняка это был кабинет руководителя какой-то солидной фирмы. Широкий письменный стол, большое кожаное кресло во главе его, множество дорогих безделушек, сейф в углу. У Игоря появилось странное, никогда ранее не испытываемое чувство. Тонкий букет эмоций, смешанный из эйфории, из ощущения власти и ответственности, вины перед хозяевами и одновременно уверенности в своей правоте. Вот помещения, закрытые от посторонних обычаями, законом, многочисленными дверьми, замками, охранниками… А он входит в них, никого не спрашивая, ломая все эти преграды, хозяйничает здесь, меняет всё так, как считает нужным, берёт в руки вещи, ему не принадлежащие. Вот на столе стоит рамка с фотографиями детей, наверняка семейное фото хозяина кабинета. Он взял её в руки, посмотрел на незнакомые лица и, выдвинув ящик стола, положил фото туда. Времени заниматься самокопанием не было, надо было готовиться к обороне. Кто-то уже придвигал стол к окну, кто-то повалил на него сейф, без малейшего почтения к благородному союзу берёзы и лака, сооружая завалы в оконном проёме. Игорь, выйдя из роскошного кабинета, стал у окна, рассматривая деревья, шпиль вокзала с едва желтеющим за ветвями флагом, брусчатку аллеи, ведущей от Привокзальной площади к Куликовской.
– Игорь, шо делать? Где Коля? – к нему пыхтя и вытирая пот со лба, подбежал Миша.
– О! Мишка! Коля вон, закрома родины потрошит. – Игорь указал на товарища, вытаскивающего из какого-то чуланчика под лестницей ящик водки с десятком конфетных коробок сверху.
– А шо?! Чего добру пропадать зря? В хозяйстве пригодится. – Довольно улыбаясь и радостно звеня стеклотарой, Коля нёс перед пузом ящик, придерживая подбородком кондитерскую стопку. – Ещё неизвестно, сколько мы здесь пробудем? Может, в осаду сядем, там, глядишь, и пригодится.
– А ты спрашиваешь, шо делать? – Игорь вскрыл коробку «Кара-Кум», сунул шоколад в рот, на зубах приятно скрипнул сахар-песок. – Вот, жуй пока конфетки, а потом драться будем. Да, Николай Батькович?
– Ага. Кириллович я. – Коля воровато оглядываясь, сунул ящик с драгоценной влагой в шкафчик уборщицы, пряча его за швабры, ведро и веник.
– Это понятно, шо драться. Как драться? Мне такой бардак совсем непривычен. – Миша приступил к поеданию конфет.
– Будем как в Средневековье. Как тогда крепости защищали, так и мы будем обороняться, только вместо мечей дубинки. – Коля, запрятав клад, также присоединился к процессу уничтожения шоколадной продукции. – Я думаю, они в окна полезут, штурмовать, ну а мы их будем бить и не пускать. Вот такая вот стратегия с тактикой.
– Ага, согласен. А ещё… – Игорь остановился на полуслове, прислушиваясь к странному гулу, сначала едва слышимому, но быстро приближавшемуся со стороны вокзала. – Идут!
Друзья, перестав жевать, приникли к стеклу, всматриваясь в приближающуюся враждебность. Люди в здании – молодые и старые, мужчины и женщины – все, кого судьба сегодня собрала здесь, в этом доме, бросали свои дела и спешили к окнам. Они хотели посмотреть в глаза той дикой и злобной силе, что накатывалась на них, на их веру и их убеждения.
Окно, в которое смотрели друзья, имело самый лучший обзор, и им было всё хорошо видно. Среди деревьев сначала мелькнули одинокие фигуры, они быстро приближались, перебегая от дерева к дереву, за ними шли уже погуще, потом хлынул поток. Он нёсся как грязевая лавина, по аллее сплошной массой, а по скверу протекая между деревьями. Над ним стоял гул человеческих голосов, в котором сложно было вычленить что-то осмысленное, какие-нибудь отдельные слова или фразы. Все крики и вопли сливались в сплошной, пропитанный ненавистью и злобой гул. Он вибрировал в воздухе и, казалось, жил отдельно от породивших его людей. Питаясь их энергией, нехорошей энергией, он казался вырвавшейся из преисподней силой, уже не подвластной этим людям, выпустившим её на волю, наоборот, руководившей и управлявшей ими.
Передние уже подбежали близко, их хорошо можно было рассмотреть. Почти все были с дубинками в руках, у многих были фанерные щиты, пару раз мелькнул и милицейский, металлический. Вот один, замотанный по последней майдановской моде, в жовто-блакитный плащ, приостановился. Зажмурив на мгновенье глаза и даже слегка присев в коленках, он выкинул вперёд-вверх правую руку с кулаком и истошно, изо всех сил заорал:
– Слава Украине!
От него, как от эпицентра взрыва, пошла волна:
– Героям слава!..
Уже можно было и лица разглядеть. Игоря поразило, что они все, буквально все, были искажены злобной яростью.
«Боже! Как же на орков похожи! Орда! Тяжело нам будет», – подумалось Игорю. И ещё другая мысль вертелась: «Вдруг там, в этой толпе, Артём?! Только не это!..»
Он гнал её от себя, но мысль упорно стучалась. Наконец он решительно от неё отмахнулся: «Нет! Не может этого быть. Что бы там не произошло, но я его не таким воспитал…»
Из холла донеслись возбуждённые крики и какие-то непонятные звуки, а из «недорогого» офиса раздался звон разбиваемого стекла.
– Понеслась душа в рай! Да, други? – Игорь, не оглядываясь на друзей, помчался в комнату, ожидая увидеть там мерзкие оркские морды, лезущие в окно. Сзади раздался Колин голос: «Миша, окно контролируй!»
Однако в окна никто не ломился. Никто, ни один из нападающих, на них не обращал внимания. Из офиса было видно, как между нападающими и защитниками Куликова поля, стоящим за баррикадой у входа, возникла «артиллерийская дуэль» камнями. Вообще-то и это окно было разбито отскочившим камнем. Было видно, что нападавшие имели явное преимущество. С их стороны камни летели гуще. Чувствовалась выучка и опыт Майдана. Все «артиллеристы» с их стороны были хорошо экипированы – шлемы, щиты, наколенники. Действовали они слаженно и организованно. Камни бросали залпами, прикрываясь щитами. Ведь от нескольких летящих камней увернуться сложнее, чем от одного. У куликовцев на баррикаде дела обстояли хуже. Каски были далеко не у всех. Щитов было всего-то штук пять. Долго продержаться здесь они не могли.
Одна из палаток дрогнула, брезентовая крыша опала одной стороной. Тут же взметнулось пламя. Его языки были высокими и несколько секунд прозрачными и почти невидимыми. А потом как-то сразу вдруг вся палатка вспыхнула огромным оранжевым чадящим костром. Быстренько за ней заполыхали и все остальные. На Куликово поле словно опустилось Средневековье с кострами аутодафе[6]. Никогда не пылало на этой земле в кострах инакомыслие, а вот в веке двадцать первом, глянь-ка, полыхнуло!
Игорь побежал по коридору обратно, заглядывая в каждую дверь, готовый бить тревогу и биться с нападавшими. Однако нападавшие не нападали! Через окна не нападали!
Они орали, носились по площади, бросали камни и бутылки с бензином в баррикаду. Даже стреляли из пистолетов по окнам. Но в окна никто не лез! Вот один из них, маленький, худой, с лицом, хотя и закрытым балаклавой, но почему-то показавшимся Игорю крысиным, подбежал почти вплотную к торцевому окну и, широко размахнувшись, метнул бутылку вверх, на второй этаж. Видать промазал, потому что там зазвенело и вниз каплями полился огонь. Крысёнок отскочил, пригнувшись. Игорь в бессильной досаде стукнул кончиком дубинки по подоконнику. Враг был, словно в телевизоре, близко, метрах в семи от него и в то же время далеко. Что он мог сделать этому крысёнку в балаклаве?! Или вон тому, лет сорока, с щитом, что-то по-командирски показывающему рукой, посылающему куда-то двух других – одного в армейском стальном шлеме, другого тоже в балаклаве?!.. Или этому толстяку в чёрном бронежилете поверх рубашки, целящемуся из пистолета куда-то на второй этаж?.. Что он мог им сделать своей дубинкой или сапёрной лопаткой, отгороженный от них решёткой?
Даже камень или горшок цветочный метнуть не мог. Было бы оружие, автомат или пистолет. Даже хорошая, серьёзная рогатка сейчас не помешала бы. С каким удовольствием он всадил бы стальной шарик в ощерившийся рот крысёныша. Или пулю под мышку стрелявшему. Но не было ничего!
Приходилось только метаться по коридору, из двери в дверь, из офиса в офис. Заглядывать в каждую комнату, проверять завалы в окнах, ожидать, что вот-вот полезут, что вот сейчас начнётся, вот сейчас наконец-то и ты дотянешься до врага! Что будет бой и что от тебя будет наконец что-то зависеть! Но боя не было. Враг в ближний бой не лез, враг бил их с безопасного для себя расстояния.
«Чёрт! Как же я сразу-то не увидел?!» – бегая, как зверь в клетке, Игорь вдруг заметил, что окна, выходящие во внутренний дворик Дома профсоюзов, не зарешечены. Он с неприятным холодком в груди представил, как орда правосеков хлынет через них внутрь здания. Ведь преграда из стекла и сваленных в кучу стульев их практически не задержит. Решётки на окнах, конечно, тоже непреодолимой фортецией не являлись, но зато их треск при выламывании, служил бы хорошим сигналом тревоги и давал бы защитникам пару минут на организацию контратаки.
– Коля! Смотри, решёток нет! – решение пришло сразу. – Ставь в каждую комнату по человеку, чтобы орал при шухере. А я к Иванычу, за подмогой.
Иваныча в холле было не видно. Там вообще тяжело было что-либо увидеть. Холл, ещё полчаса назад такой гулкий и пустынный, переменился. Теперь он был под завязку, как мешок зерном, заполнен людьми, шумом, голосами, криками, какими-то ударами и громкими то ли взрывами, то ли хлопками. И дымом. Дым был серым, как сумерки. В нём, как в сумерках, среди завалов перемещались силуэты людей. Сквозь него смутными оранжевыми пятнами просвечивали сполохи огня у самых дверей.
А ещё у него был незнакомый вкус. Это не был дым от сгоревшего дерева, резины или пластика. «Взрывчатка, что ли, так воняет? В горле першит, зараза!» – мысль мелькнула и тут же пропала. Игорь увидел Маратовича, кидающего из мегафона команды в серую муть.
– Юрий Маратович, нам сюда подмога нужна. – Игорь махнул рукой в сторону коридорных дверей. – Человек десять. А то, если правосеки ломанутся через окна, мы их долго не удержим.
– Десять человек в левый коридор! – рявкнул Маратыч в мегафон и, подождав пару секунд, повторил, растягивая гласные. – Десять человек в левый коридор!
Десять не десять, но силуэтов шесть вынырнуло из сумерек и, как привидения, прошмыгнули мимо Игоря в коридор.
Пришли и тут же смешались среди сортируемых Колей бойцов, как горсть зерна, брошенная в кузов зерновоза. Убедившись, что здесь какое-то время можно не беспокоиться, Игорь побежал в конец коридора – до Миши и «его» окна.
Миши он здесь не нашёл, зато убедился, что обстановка за окном не изменилась. Там по-прежнему бесновались правосеки, метая в Дом профсоюзов камни, коктейли Молотова и заклинания «Слава Украине!» да «Смерть ворогам!» И ещё изредка постреливая из пистолетов по окнам. Две молоденькие девчушки сбежали вниз и с криком: «Вода пропала!», юркнули в туалет первого этажа, оставив дверь открытой. Игорь, заглянув, увидел, как в подставленное под кран ведро сбегала, иссякая и утончаясь, струя воды.
– Воду, сволочи, отключили! Остатки из труб собираем, – пояснила, глянув на Игоря и растирая по лицу то ли сажу, то ли косметику, невысокая и симпатичная блондинка.
– Огонь тушить нечем, – добавила вторая.
– Понятно, – покачал головой Игорь и, оставив девчат с этой печалью, метнулся на второй этаж посмотреть, что там происходит. Оттуда доносились крики, больше женские, и потянуло дымком. Взбегая по лестнице, он, не замедляясь, едва не влетел в коридор, но его схватили за руку и резко остановили.
– Ты куда разогнался?! Под пули? Или как? – Серёжа Разведчик из их группы, в таком же, как на Игоре, камуфляже, весело скалил зубы, крепко вцепившись в его рукав. – У нас тут только пригнувшись да в присядку.
Словно подтверждая его слова, слева от окна тоненько дзенькнуло стекло и одновременно щёлкнуло справа на потолке.
– Ух ты! Во как! – Игорь присел, послушный такой убедительной демонстрации. – Это боевой или травмат?
– Да хрен его знает! – Серёга отпустил Игорев рукав и закричал кому-то, бегущему из глубины коридора: «Пригнись, пригнись! Стреляют!»
С улицы тёмной тенью мелькнула бутылка, разбилась снаружи об гранитный откос окна. Полыхнуло пламя, большей частью стекая вниз снаружи, однако и внутрь залетели брызги, рассыпавшись дымными огоньками по подоконнику и мокрому паркету. К ним тут же засеменили, присев, мужчина и женщина и принялись их хлестать мокрыми тряпками. Игорь, видя, что здесь он не нужен, вернулся на первый этаж.
Здесь продолжались всё та же беготня и суета. А потом как-то резко коридор опустел, все скопились на лестнице. По коридору, и без того тёмному, потянуло дымом, всё сильнее и сильнее. Он густой, тёмной лавиной клубился и бежал под потолком, занимая примерно треть высоты коридора. Словно гигантская анаконда из фильма ужасов, он нёсся от центрального входа, тёк по коридору на лестничный пролёт и устремлялся вверх.
Коридор недалеко от своего торца был перегорожен пластиковой перегородкой с дверью, чтобы по ночам закрывать его от проникновения со стороны лестницы. Сейчас дверь была распахнута и из неё текла и текла эта анаконда. Игорь, присев к полу, кашляя и протирая слезящиеся глаза, просеменил к этой двери и, безуспешно вглядываясь в дымную муть, крикнул: «Есть кто живой? Эй, кто-нибудь! Отзовись!»
Коридор молчал и всё изрыгал и изрыгал клубы удушающего дыма. Игорь захлопнул дверь, перекрыв дыму путь. Обрубленная этой дверью анаконда, словно гидра, проросла десятком дымных змеек, заструившихся из всевозможных щелей.
На лестничном пролёте, между первым и вторым этажом, сгрудилось человек тридцать. Мужчин и женщин, совсем молодых и не очень. Тут было широкое окно, выходящее во внутренний дворик Дома профсоюзов. Оно словно привязало всех к себе. Никто не хотел уходить. Они кашляли, топтались на ступенях, кто-то звонил близким, кто-то пожарным, громко, на грани истерики, доказывая, что те должны немедленно приехать для спасения людей. В открытое окно врывался свежий воздух и беспрерывный, давящий гул беснующейся за стенами толпы.
Гул этот не просто висел в воздухе, всем на лестнице казалось, что он накрыл Дом профсоюзов, весь город, а может, и всю страну, тяжёлым, смрадным и удушающим облаком. Накрыл и давит, давит, проникая не только через уши, но и через всё тело – кожу, поры, даже волосы. Как-то само собой получилось, что Игорь стоял внизу этой группы, а Коля вверху, словно авангард и арьергард. Появился откуда-то Валера. Игорь часто его видел в штабной палатке, а ещё чаще в походной церкви. Худой, в очках, с ведром, в котором плескалось немного воды, он переходил от человека к человеку и, со словами: «Смочи лицо, легче дышать будет», он окунал руку в не совсем чистую воду и, словно священник на Крещении, каждого омывал влагой. Игорь, когда получил свою порцию, вдруг схватил с головы форменную кепку и окунул её в ведро.
– Дышать через неё буду, если что, – пояснил он на вопросительный взгляд Валеры. Тот, кивнув, продолжил обход. Проходя мимо окна, он присел ниже подоконника.
Наученные уже опытом, люди не маячили в проёме окна, опасаясь выстрелов. Стояли сбоку и также, сбоку, осторожно наблюдали за творящимся снаружи.
Снаружи было страшно. Дом профсоюзов в плане был похож на букву «П». Дворик был внутри этой «буквы», окно находилось в левой «подпорке», а снизу «буквы П», от одной «подпорки» к другой шёл невысокий забор. За этим забором, за закрытыми воротами, плотная толпа орала и колыхалась, словно густое грязное море. А во дворе сновали человек восемь – десять, не больше. «Странно, – подумал Игорь. – Почему толпа не хлынула во двор?! Что ей этот забор?..» Додумать эту мысль он не успел – из окон, находящихся напротив центральной, парадной лестницы, но выходящих во двор, дым, и до этого не слабый, вдруг повалил особенно густо. Из него, с третьего или с четвёртого этажа, Игорю с его места было не определить, вдруг вывалилось что-то тёмное и длинное и, быстро пролетев вниз, шмякнулось об асфальт.
«Человек!» – мысленно ахнув, перехватил дыхание Игорь. За первым быстро-быстро западали ещё тела. Человек семь-восемь выбросились, пока дым не сменился огромными языками пламени. Кто-то летел ногами вперёд, кто-то плашмя падал на асфальт. К ним тут же метнулись сновавшие по дворику правосеки и, с криками «Слава Украине!», принялись проламывать им головы. Игорь увидел, как из-под обрезка то ли металлической трубы, то ли арматуры брызнуло кровавым всплеском. Всё произошло так быстро и было настолько неправильным и противоестественным, что ужас и осознание произошедшего, мысль: «Вот сейчас, прямо на твоих глазах произошло убийство! И не одно убийство, а групповое! И не просто убийство, а ритуальное убийство!» – всё это пришло к Игорю спустя секунд десять.
Он оглядел куликовцев. Одни, которым был виден этот ужас, стояли, бледные и поражённые. Другие, которым было не видно, продолжали свои дела. Валера крестился и шевелил губами. Игорь, неожиданно даже для себя, вспомнил молитву и громко, чтобы перекрыть этот непрекращающийся и всепроникающий гул, стал молиться:
– Господь просвещение моё и Спаситель мой, кого убоюся? Господь защититель живота моего, от кого устрашуся… – Поймав на себе удивлённые взгляды, он ещё сильнее возвысил голос и почти кричал: – …аще ополчится на мя полк, не убоится сердце моё. Аще восстанет на мя брань, на Него аз уповаю!..
Дальше, как обрубило, забыл. Он три раза тихо произнёс, крестясь:
– Господи, прости мне грехи мои. На тебя уповаю…
А потом пришла другая мысль, на удивление ясная и спокойная: «Ну вот, Игорь, пришло и твоё время умирать. Все когда-то умирают, вот и тебе время пришло. До полтинника дотянул, другие и до этого не доживают, так что не ропщи, тебе ещё повезло. Да и умираешь не зазря, не в кровати, не от болячки какой-нибудь, а в каком-никаком, но бою. Господи, прими душу мою и, если найдётся в рядах воинства Твоего и для меня место, наградой это для меня будет!..»
И так легко ему стало после этого, страх ушёл, пришло спокойствие. Стал, словно скала на пути лавины – остановить, может и не остановит, но и лавина ему ничего не сделает. Нет, пульс не вернулся к нормальным шестидесяти в минуту, и адреналин продолжал выбрасываться в кровь надпочечниками (или кто там, внутри, отвечает за его производство?) литрами, но ушёл животный ужас. Остался только страх боли. Почти как при визите к стоматологу – надо немного потерпеть, и потом станет легче. А ещё пришло понимание, что надо срочно, пока есть возможность, сделать очень важное дело. Он суетливо зашарил по карманам, ища телефон.
– Сева, слушай внимательно и не перебивай меня, – заговорил он, плотно прижав телефон к уху и второй ладошкой закрыв его от окружающего шума. – Я сейчас на Куликовом поле, если со мной что-то случится, передай моим детям, что я их люблю и прощаю. Ты понял меня? Обязательно передай им, что я их люблю! И прощаю!..
– Игорь, дурак, что ты там делаешь?! Я на даче, в Сычавке, тут такое передают! – голос Севы, хорошо слышимый, звучал, словно из другого мира. – Уходи оттуда, Игорь! Пробирайся ко мне в офис, там запрячься. Уходи оттуда!..
– Сева, не ори! – Игорь от досады, что тратятся драгоценные секунды, даже ногой притопнул. – Молчи и слушай меня! Просто запомни: если меня не станет, ты передашь моим детям, что я их люблю и прощаю. Запомнил? Обещаешь?..
– Да, понял. Обещаю… – Сева сменил крик на спокойный голос.
– Это им очень нужно будет. Потом…
– Хорошо, сделаю. Если ты не объявишься, я им скажу, что ты их простил. Так?
– Так. И люблю. Пока.
– Пока. Но лучше ты им сам всё скажи.
– Как Бог даст. Пока, – отключился Игорь.
– Лисёнок, я тебя люблю! – Второй звонок был абоненту «Таня».
– И я тебя… – Её голос был сонный и такой тёплый и мирный, какой, казалось, уже невозможен на этой планете. От её голоса и от её «и я…» у Игоря сама собой расцвела улыбка на лице.
– Ты самое светлое в моей жизни, Таня! – Главное он сказал, а всё остальное было не важно. – Всё. Пока…
А маме он решил вообще не звонить, чтобы не нервировать.
Покончив с важными делами, он, словно вынырнув из приятной, тихой и безопасной виртуальности, осмотрелся вокруг. Изменений почти не было. Коля ушёл куда-то наверх по лестнице, трупы во дворе уже утащили, языки пламени всё ещё рвались через окна в небо, зато за воротами дворика толпа не пускала приехавших, наконец-то, эмчеэсников. Красномордый ЗИЛ окружили орущие правосеки, они размахивали дубинами, выплясывали перед радиатором, не давая возможности пожарным подъехать к Дому профсоюзов.
Коля что-то долго не возвращался, Игорь начал волноваться за него и решил подняться, узнать, за каким чёртом тот ушёл. На лестнице было полутемно из-за дыма, да и свет давно уже был отключён во всём здании. Игорь почти поднялся на третий или четвёртый этаж, как навстречу ему вышли двое парней. Молодые, одному около тридцати, другой лет двадцати двух – двадцати трёх, с деревянными палками в руках, они ничем не отличались от куликовцев. Игорь и принял их за куликовцев, а кого ещё тут можно ожидать?.. Он спокойно подымался к ним, ничего не опасаясь, как вдруг тот, что постарше, встал в позу забияки из сельского клуба, широко расставив ноги, помахивая дубинкой и делая лёгкие поступательные движения тазом, произнёс Игорю:
– Ну что, пи…рас! Иди сюда!
Видать не очень он хотел, чтобы Игорь подходил, промолчал бы, тот и так подошёл бы. Игорь, словно на стенку наткнувшись, резко остановился, лихорадочно соображая, что же делать.
– Мужики! Тревога! Правосеки сверху! – Он решил, что первым делом надо своих предупредить, развернулся и стал быстро, почти бегом, спускаться обратно. Навстречу ему, в помощь метнулись двое – худой, побитый жизнью мужичок лет за пятьдесят и полноватый парень в белой рубашке. Метнуться-то метнулись, но, встретившись с Игорем на лестнице, развернулись и уже все вместе, дружно побежали вниз. Сверху раздался треск пистолетного выстрела, и у мужичка, усердно помогавшего драпать чуть впереди и слева от Игоря, вдруг ноги ушли вперёд, а сам он осел на ступени. Игорь, не раздумывая, на рефлексах, подхватил его под руку и потащил. Парень схватил его с другой стороны, и так, словно подвыпившего дружка, они потащили его, то ли раненого, то ли мёртвого, вниз, стараясь, чтобы их и преследователей разделяло чуть больше, чем один пролёт. Всё произошло настолько быстро, что Игорю даже почудилось, что мужичок упал за мгновение до выстрела. Однако куда тут убежишь?..
Бросив мужичка в сгрудившуюся толпу, Игорь развернулся к преследователям, лихорадочно соображая, как быть? Сверху идут убивать, и тут никаких сомнений быть не может! Тут женщины. И мужиков, хотя и немало, но все растеряны, безоружны и неорганизованны. Те, сверху, вроде и не особо торопятся, видать, сами тоже боятся, но быстро сообразят, что к чему, и устроят здесь бойню, благо, свидетелей нет, стреляй как в тире.
Надо их остановить, но как?! Не с дубинкой же или сапёрной лопатой на пистолет бросаться? Сапёрка!.. Это шанс. Игорь отстегнул застёжку чехла и взял сапёрку за округлый кончик рукоятки, потряхивая ею, словно смахивая с неё капли. Наверху как раз появились правосеки. Они приостановились на лестнице и, свешивая на мгновения головы через перила и тут же пряча их, оценивали ситуацию. Один, очень молодой, а потому, наверное, и самый смелый или глупый, вышел в открытую на площадку, что-то крича про колорадов и Путина.
Игорь не слушал его крики, он несколько раз глубоко вздохнул, решаясь. Тяжело это было – убивать человека. Непонятный страх, словно выжимая из мочалки влагу, сжал за рёбрами и сердце, и лёгкие, и весь ливер, выжимая из тела дух. Игорь произнёс про себя: «Боже, прости грех мой, который я сейчас совершу» – и, отодвинув стоящую сзади женщину, метнул лопатку по дуге в правосека. Мелькнув в дымных сумерках зелёным держачком, сапёрка ткнулась в живот и тут же зазвенела на ступенях.
Тупая и это хорошо, наверное. Сверху раздался жуткий вой и всех правосеков как ветром сдуло. Игорь, присев, поднялся на несколько ступеней и зашарил по камню в поисках своего оружия. Однако темнота и то, что приходилось всё время, вывернув шею, смотреть наверх, на врагов, не дали ему это сделать. Сверху что-то прилетело и, стукнув по перилам, ушло вниз, в щель между пролётами. «Граната? Нет?..» – мелькнула мысль. Однако это был камень. За ним застучали ещё камни, целили явно в Игоря, хотя он кидающих не видел в темноте.
«Хрен с ней, с лопатой, ещё по кумполу получу!» – подумал Игорь, юркая под спасительное укрытие лестницы и своей толпы.
Здесь, среди суеты и в темноте, его манёвров, кажется, никто не заметил. Всё внимание было приковано к окну. Вернее, к тому, что творилось за этим окном. Там пожарные наконец-то пробились во двор и возились с лестницами и шлангами. Правосеки юркали между ними, изображая помощь и мешая по мере сил. Кто-то из куликовцев крикнул им: «Выпустите женщин! Здесь женщины, выпустите женщин!». Эта, такая простая и очевидная мысль, не приходила до сих пор в головы людей, на чьих глазах только что убивали других, таких же как они. Отчаявшиеся и испуганные, заглянувшие во тьму, они вдруг почувствовали дыхание надежды. И дружно, на разные голоса подхватили этот призыв: «Выпустите женщин!»
Игорь их надежд не разделял. Он, увидев Мишу, стал пробираться к нему, на ходу незаметно в толпе расстегнув ремень и сбросив с него на пол чехол от лопатки. Лишняя улика не нужна.
– Ну шо, Миш? Здесь помирать будем? – глядя в растерянное лицо друга, спросил Игорь. – Нам туда нельзя. Забьют как мамонтов.
Миша ничего не ответил, глядел в сторону окна. Там началось движение. МЧСник в брезентовой робе прилаживал алюминиевую лестницу к их окну. Тройка правосеков суетились около него, крича в окно: «Женщины пусть спускаются!» Первая женщина уже сидела на подоконнике, ловя ногами елозящую стремянку и не слыша злых окриков пожарного. Наконец лестница была установлена, и женщины, одна за другой, стали спускаться, все как одна совершая в оконном проёме неловкий разворот, чтобы двигаться вперёд задом. Мимо Игоря протиснулась какая-то симпатичная молодка лет тридцати, в яркой куртке и с армейской металлической каской на голове. И где только её нашла?!
– Оставь каску здесь, дура, – смахнул шлем с её головы Игорь. – Там тебе за неё настучат по бестолковке.
Скользнув по Игорю непонимающим взглядом, она умостилась на подоконник и перекинула через него ноги, кажется, даже и не заметив потерю головного убора. Не успела последняя из женщин, та самая молоденькая девчушка, что набирала в туалете воду, спуститься даже на середину лестницы, как за ней полезли и мужики. Они ловко и быстро перемахивали через подоконник, сбегали вниз и грудились кучкой у самой лестницы. Ошалевший Игорь смотрел, как быстро самая ударная сила их небольшого отряда перетекает из здания на асфальт двора.
И вот, когда и Миша, поправив голубой берет на затылке, полез в окно, Игорь, ещё минуты назад уверенный, что здесь, на этой тёмной, задымлённой лестнице будет конец его жизненного пути, дал слабину и тоже полез вниз. Держа в одной руке дубинку, в другой каску, он влился в кучку своих. Женщин здесь уже не было, куда они делись, Игорь даже и не увидел. Мужчины столпились в углу двора, прижимаясь к стенам здания.
К ним кинулась тройка правосеков, молодых совсем пацанов. Размахивая дубинками и что-то крича, они, бросились на куликовцев. Однако стоило Игорю только обозначить движение дубинкой им навстречу, как они резко остановились метрах в трёх. На помощь этой тройке уже бежали другие, они, обогнув припаркованные во дворе машины, заходили чуть сбоку. Куликовцы, как загнанные волки, плотнее сбились в кучу и ощетинились дубинками. У Игоря даже рот оскалился в каком-то диком, первобытном порыве. Правосеки взяли их в плотное кольцо, однако нападать не решались, прыгая, крича и тыкая на расстоянии дубинками.
«Суки трусливые! Только как гиены, толпой загрызть, и чтобы без обратки», – мелькнула у Игоря мысль. Из-за его плеча, отодвинув его чуть в сторону, выскочил какой-то длинный парень с огнетушителем, сделал пару шагов в направлении правосеков и пустил одному из них струю в лицо. И тут же нырнул обратно. Однако выхода у куликовцев не было. Зажатые в углу двора, они имели только один путь – сквозь ярящуюся толпу, всё так же беснующуюся вокруг Дома профсоюзов. Пробиться с боем не было никаких шансов. Ни одного! Не древнеримские легионеры они, и даже не футбольные ультрасы. Простые мужики, сведённые здесь судьбой, они не имели ни боевых навыков, ни слаженности. Они даже не знакомы были друг с другом.
К ним вплотную подошёл лидер правосеков. Игорь, ещё когда добивали выпадавших из окна, заметил, что он старший, его явно слушались. В бронежилете поверх камуфляжа, лет немного за сорок, очень коротко стриженный, он недолгое время бегал холодным, оценивающим взглядом по куликовцам, словно решая для себя некую задачу. Так хищник хладнокровно и без капли ненависти выбирает, как ему сподручнее напасть на стадо бизонов, ощетинившееся рогами, с кого начать. Приняв решение, он подошёл к Мише.
– Я тоже десантник, – кивая на Мишин голубой берет, сказал он. – Что ж ты позоришь десантные войска?
– Я?!.. – Миша от такого наглого и брехливого вопроса растерянно завис.
Правосек бросил через плечо короткий, приглашающий взгляд на своих подельников. Те вмиг приблизились к не сопротивлявшимся куликовцам, обманчиво увидевшим во вдруг возникшем диалоге надежду на человечность врагов. Но зря они врагов мерили по себе.
В несколько секунд правосеки отобрали у всех дубинки, у Игоря выдрали из рук и каску. И посыпались удары! Для начала со всех сбили головные уборы. Игорь, никогда не носивший шапки, даже из-за этого все зимние куртки выбирал с капюшоном, чтобы в особо лютые холода прикрывать всё-таки мозги от переохлаждения, вдруг воспылал необъяснимой жаждой покрыть голову. Он поднял улетевшую от подзатыльника под ноги кепку и водрузил её на место. Наверное, правы были всё-таки предки, когда считали, что любой, уважающий себя человек, должен на людях иметь покрытую голову. Что-то в этом было.
Очевидно, и правосеки это понимали на каком-то инстинктивном уровне, потому так дружно и не сговариваясь они сбили с голов шапки. Покончив с этим, они принялись избивать уже серьёзно. Посыпались удары битами и дубинками. Со всего размаху, без всякой жалости и опасения убить, даже с явным желанием убивать! Куликовцев ударами сбили в подобие строя, к каждому пристроился один или два «контролёра». И так, под крики: «Ну что, помог тебе Путин?!», «Пи****сы путинские, теперь под нарами кукарекать будете!», осыпая ударами и пинками, их погнали к воротам. У Игоря опять сбили кепку, он умудрился поднять её из лужи, мокрую и грязную упрямо водрузил на голову. В нём вообще подымалось какое-то остервенение и упрямство. И острое сожаление, что так легко отдал дубинку, что нет с ним сапёрки, что не расколол пополам холодно-равнодушную морду главного правосека, ведь так близко был. В третий раз кепка улетела уже безвозвратно.
Игорю прилетело несколько чувствительных ударов по голове, но крови вроде бы не было и боли не было тоже. Зато у других кровь уже проявилась. У Миши капало с губы, у парня впереди заливало глаза, он всё время смахивал рукой густые капли. Справа и слева, впереди и сзади постоянно мелькали взмахи дубинок, хлопцы словно зерно молотили. И всё это под непрекращающийся жуткий, нечеловеческий вой толпы. Игорь почти не видел лиц, взгляд никак не мог остановиться на ком-то одном, а если и вычленял кого-то, то внимание тут же отвлекалось на другое. От ворот, двумя шеренгами, менты выстроили щитами алюминиевый коридор, уходящий куда-то в глубь этого беснующегося человеческого моря. Какой-то молодой куликовец в белой рубашке вдруг упал на четвереньки и, по-детски завывая и всхлипывая, быстро-быстро перебирая всеми конечностями, попытался нырнуть под милицейские щиты. Зверь-толпа радостно взвыла. По белой спине замолотили с утроенной силой, по ту сторону щитов тоже забурлило и замелькали дубинки. Молоденькие менты испуганно смотрели в щёлки между краем щита и беретами, не предпринимая ни малейшей попытки помочь человеку, отчаянно бросившемуся под их защиту. Избитого и окровавленного куликовца, радостно улюлюкая, выволокли за ноги и бросили обратно в строй.
– На колени! – проорал кто-то из правосеков. – На колени, суки!
«На колени! На колени их!» – радостно подхватила толпа на разные голоса.
Игорь снова понял, что сейчас умрёт. Там, в здании не умер, но здесь уж точно умрёт. Он не сможет стать на колени, и теперь его забьют.
– Я на колени не встану, – тихо сказал он. «Ну как я встану перед ними на колени?! А вдруг сын увидит, как я стою на коленях! Нет уж, хрен им!» – мысли бежали быстро, как сайгаки, расстреливаемые в степи из вертолёта. И так же, как сайгаки, мысли скакали и шарахались в сторону. Ясно представился хруст собственных костей, ломающихся от удара бейсбольной битой по лицу. Было дико страшно. Страшно невыносимой боли и ещё страшнее от представившейся беспомощности и никому не нужности калеки.
– На колени! – проорал Игорю в лицо контролировавший его правосек, мужичок лет сорока пяти.
– Я на колени не встану, – упрямо повторил Игорь, глядя ему в глаза.
Таки упрямство было сильнее страха. Что уж там увидел правосек во взгляде Игоря – упрямство или ещё что другое, неизвестно. А может, был не такой безбашенный, как молодые его соратники. Только он схватил Игоря за руку чуть выше локтя и, сделав ногой подсечку, повалил боком на мокрый асфальт. Это, наверное, спасло от унижения и других куликовцев, потому что и всех остальных повалили, усадив таким образом в лужу, натёкшую из перерезанных пожарных шлангов. И вновь принялись избивать. С диким упоением и с такой же дикой жестокостью.
Им было тесно в этом узком коридоре, они мешали друг другу, не каждый мог вложить в удар всю силу, но хотя бы тычком, протянув руку, ткнуть поверженного врага и с довольной улыбкой, словно не пакость он совершил сейчас, а к святыне причастился, отойти в сторону. Наверное, так эта сила, что вырвалась из преисподней и чёрным смерчем воющая сегодня над Одессой, причащала своих новых и старых адептов к тёмной, мутной своей лже-святыне.
Игорю обожгло резкой болью правый бок. «Ножом пырнули, суки!» – подумалось в первую секунду. Но это был не нож – электрошокер. Его хозяин, втягивал руку и выглядывал из-за плеча мешавшего ему правосека, довольно улыбаясь и заглядывая в лицо Игорю, словно спрашивая: «Ну как я тебе?»
«Пидор бесноватый, как и все вы тут», – мысленно ответил Игорь, сплёвывая в сторону.
Чтобы хоть как-то прикрыть голову от удара, но и чтобы не привлекать к этому внимания, он, не переставая, ерошил себе волосы на голове. Но это не помогло. Какой-то правосек лет тридцати, словно резвящийся на футбольном поле переросток, умудрился воспользоваться секундным просветом в толпе и с короткого разбега врезал Игорю берцем в лицо, словно пенальти ударил. Под левым глазом ослепительно треснуло и запульсировало тупой болью. Тёплое закапало на ноги и потекло за воротник на грудь.
«Треснула бестолковка. Достали-таки, твари!» – с тоской подумал Игорь, закрывая ладонью рану.
Толпа продолжала бесноваться и неистовствовать. Кто-то бил, кто-то снимал и радостно комментировал, были и парочки студенческого возраста, девушки восторженно подпрыгивали и взвизгивали при особо удачных моментах. К совсем молодому куликовцу, подскочил худощавый правосек лет тридцати пяти, с рюкзачком за плечами и начал орать, нагоняя жути: «Я узнал тебя! Это ты моего друга на Греческой застрелил!»
Правосек быстрым движением извлёк откуда-то горсть разноцветных патронов в пластиковых гильзах и принялся запихивать их в карман сидящего.
– Дяденька, это не я! Меня там не было, дяденька! Не я это! – Парнишка, от ужаса теряющий соображение, отпихивал эти патроны от себя и пытался убедить врага в том, что тот и сам прекрасно знал.
Но были среди этого кипения ненависти и жестокости нормальные люди. Какие-то мужчина и женщина, уворачиваясь от мелькающих дубинок и бормоча всем: «Мы медики. Пропустите, мы медики», пытались хоть как-то помочь истязаемым. Они доставали из сумок бинты, прикладывали к ранам, перевязывали. Но только они оставляли одного раненого и переходили к другому, как только что перебинтованный опять принимал удары на свою бедовую голову. У Игоря перед глазами мелькнула бита, слева раздался глухой стук. Парень, сидящий рядом с ним, от удара по лбу откинулся на спину и уставился остановившимся взглядом в тёмное небо. Его голова лежала рядом с бедром Игоря, волосы намокали от воды, а глаза смотрели в небо, словно не здесь, а там было самое-самое интересное. Парня схватили за ноги и поволокли куда-то в сторону, а он всё также не отводил взгляда от чего-то, ему одному видимого в вышине.
– Надо проверить у них документы, – подал кто-то из толпы мысль.
– Щас посмотрим, откуда ты. – Игорев «конвоир» выхватил из его нагрудного кармана пачку документов – паспорт, водительские права, техпаспорт на машину. – Откуда ты?
– Из Одессы, – угрюмо ответил Игорь.
– Щас проверим, из какой ты Адэсы, – листал паспорт правосек, ища страничку с пропиской. – Раздельная… Где это – Раздельная?
– Райцентр это, в Одесской области. Проверил? Верни документы.
– Они тебе больше не понадобятся, – по-хозяйски пряча документы, ухмыльнулся правосек.
Игорь с досадой отвернулся.
– Гимн! Пойте гимн Украины! – пронеслось над толпой очередное гениальное решение.
Куликовцы молчали в ответ, и правосеки принялись пинать их ногами в рёбра, требуя исполнения гимна.
– Ще не вмерла Украина… – робко и тихо затянул молоденький парнишка, отбивавшийся от липовых патронов.
– …и слава, и воля… – тихим протяжными голосами подхватило ещё несколько.
«А вот х**й вам на воротник, шоб шею не натёрло! Не буду петь! – упрямство вновь поднялось в Игоре, и он тихо зашептал, шевеля губами: – Отче наш, сущий на небеси…
– …душу й тило мы положим… – некоторые из правосеков присоединились к хору побитых, прижав по последней моде, кулаки к сердцу и закатив в экстазе глаза к небу.
«Прости их Господи, придурков, не ведают, что творят, – мелькнула у Игоря мысль. – Души свои заложили, идиоты!..»
Из-за спин правосеков протиснулся, решительно раздвигая их, милицейский майор. Невысокий, плотный, очень подвижный, в чёрном шарообразном шлеме, с пышными чёрными усами, словно большой чёрный шарик ртути, он решительно стал выхватывать поверженных куликовцев из кучи и направлять их себе за спину.
– Грузимся! Быстро все грузимся! – Майор пресёк ещё не высказанные возражения правосеков, пока те не сообразили, что теряют свою добычу. – В машину все!
За его спиной стоял ЗИЛ-автозак.
Это было спасение! Игорь перестал изображать умирающего лебедя, резво вскочил на ноги, движением плеча оттолкнул «конвоира», в три шага оказался возле дверей с решёточкой и погрузился.
«Вот уж никогда бы не подумал, что с такой прытью сам в автозак запрыгивать буду!» – подумал он, втискиваясь в плотно набиваемые и хорошенько избитые тела соратников.
Правосек с рюкзачком всё не успокаивался, словно гиена на раненное животное, кидался на паренька, пытаясь всучить ему свои патроны. Паренёк истерично кричал, в дверях машины упал и вполз в автозак спиной вперёд и на заднице, но благополучно отбился от такой наглой фальсификации улик.
А с высоты, с крыши, доносился голос Маратовича. Усиленный мегафоном, он звучал как глас с небес, перекрывая сатанинский гул толпы: «Фашисты! Победа будет за нами! Да здравствует Новороссия! Кирдык вам будет, твари!..»
Малиновский РОВД встретил их радушнее, чем тёща встречает нелюбимого зятя. Блинами, конечно, не угощали, но и по камерам не распихивали. Дежурный, узнав, что привезли защитников Дома профсоюзов, а не нападавших, тут же распорядился, чтобы они размещались в коридоре. Сам предложил избитым, окровавленным куликовцам смыть кровь в туалетной комнате.
Те, кряхтя и постанывая, по очереди плескались у единственного умывальника, пачкая белоснежный кафель то ярко-красными каплями, то розовыми разводами. Ожидающие своей очереди к омовению и уже помывшиеся, уселись на скамьях. А кому не хватило места, подпирали плечами стены коридора. Не было ни одного без ран, и все были грязными и мокрыми. И у всех раны были на голове, только один мужичок, кажется тот, которого подстрелили из пистолета на лестнице, был ранен в ногу. У Игоря постоянно кровоточила рана под глазом. Не помогло ни промывание, ни бинт, предусмотрительно положенный Игорем в карман накануне. Промывая рану, Игорь с удивлением и радостью убедился, что кость цела.
Менты смотрели на них внешне с профессиональным спокойствием, но временами проскакивало в их взглядах и сочувствие, и какое-то удивление, и даже, кажется, вина.
Игорь, отойдя в уголок коридора, достал из кармана телефон, соображая, кого из своих друзей просить о помощи. Колебался недолго. На первое место выступала надёжность, а надёжнее Кирилловича не было. И плевать, что у него нет машины, лишь бы не в катакомбах сейчас бродил, старый подземельник.
Приехала вызванная дежурным скорая помощь. Врачи, расположившись в предбаннике, быстро всех осмотрели, перебинтовали, кому-то укол сделали, вызвали по своей, медицинской связи подмогу, заявили, что забирают с собой, кого смогут. Милиция не возражала, и медицина укатила, забрав с собой человек пять. Не прошло и десяти минут, как приехала следующая бригада медиков. Эти тоже, осмотрев болезных, забрали с собой партию. Хотели и Мишу забрать, даже настаивали, утверждая, что у того проломлена голова. Но Миша, поймав отрицательный знак Игоря, напрочь отказался.
Кириллыч ввалился вместе с третьей бригадой медиков. Лет около шестидесяти, невысокий, в старомодных роговых очках, с пышными усами и такой же растительностью, обрамляющей умную лысину, – классический тип профессора, хоть в мультик вставляй, хоть на конгресс учёных посылай.
– Игорь, меня Лика привезла. Я ей позвонил, она сразу же прилетела. В машине ждёт. – Кирилловича ужасный вид Игоря не смутил.
– Нужна одежда гражданская, – пожимая руку и указывая на Мишу, сказал Игорь. – Для меня и для вон того мальчика.
Мальчик, под центнер весом, впервые улыбнулся, сверкнув металлическими зубами.
– Так шо ж ты мне не сказал за одежду?! – Кириллович удивлённо развёл руками. – Я бы с дому захватил. А так вот только рубашку с себя сниму.
– Не сообразил вовремя, Кириллыч. Видать, по бестолковке хорошо треснули, – бросил Игорь через плечо и пошёл к сержанту, стоящему у входных дверей. – Сержант, выпусти нас, двоих? За нами друзья приехали, машина рядом стоит. Заберут, никто не увидит.
– Увидят, – сержант сочувственно глянул на Игоря. – Они возле райотдела с видеокамерой крутятся, снимают всех входящих-выходящих. Я вам, мужики, советую уезжать со скорой. Там вы из больнички уйдёте себе, а кто тут останется – тот останется.
В этом что-то было, поэтому, когда врач крикнул: «Кому ещё нужна госпитализация?», Игорь быстро среагировал: «Нам! Нам нужна…» – и потащил Мишу к нему. А через час, после всяческих медицинских процедур и медицинской бюрократии, с торчащим под глазом ёршиком из хирургических ниток от наложенных швов, прячась в темноте, они с Мишей вышли из ворот военного госпиталя и юркнули в красный, хорошо знакомый Игорю «ниссанчик».
– Привет. Жуть! – Лика изучающе осмотрела Игоря. – Куда едем?
– К Куликову полю.
– Как к Куликову?! – Лика искренне удивилась.
– Выруливай на Французский бульвар, потом свернёшь на Пантелеймоновскую и по Канатной проедем мимо Куликовки.
– Я знаю, как ехать. – Лика уже завела машину и поворачивала на бульвар. – Я не понимаю, зачем туда ехать?!
– Посмотрим, шо там. И машину мою заберём…
Куликово поле было слабо освещено какими-то перемещающимися огнями. Фонари не горели, двигались какие-то люди. И даже на фоне этой темноты Дом профсоюзов был чёрным. И мёртвым. Он зиял закопчёнными квадратами окон, словно выжженными глазницами и молча кричал: «Люди! Что же вы наделали, люди?» Гула, этого адского, сатанинского гула, уже не было. Зато в воздухе, чёрный и безмолвный, витал дух смерти. Он был настолько ощутим и материален, что в машине все замолкли, словно он заглянул сквозь стекло вовнутрь.
Серебристая «ДЭУ-Сенс» спокойно, словно конь, оставленный в уютной конюшне, стояла там, где её поставил накануне Игорь. Открывал он её с таким чувством, словно не сутки прошли, а годы.
«Интересно, кто бы её вскрывал и через какое время, если бы?..» – подумал Игорь, поворачивая ключ в замке зажигания. И вот только сейчас, после этого привычного, доведённого до рефлекса движения, он осознал, что остался жив! Накатила такая слабость, что он не мог даже рук на руле удержать. Он откинулся в кресле, судорожно, со всхлипываниями дыша. Отпустило минуты через три – благо, было объяснение друзьям, ожидающим его в Ликином «ниссанчике»: машину прогревал. И всё равно, чтобы управлять автомобилем, Игорю пришлось выйти и, сделав вид, что проверяет колёса, подвигать руками и ногами, разгоняя кровь по телу.
Холостяцкая квартира Кириллыча находилась недалеко, в нескольких кварталах. Игорь не раз здесь бывал, они частенько устраивали дружеские попойки, да и ночевать иногда оставался.
– Доставай стаканы. Твоё, с последнего «заседания» осталось. – Кириллыч вынул из холодильника двухлитровую баклагу с каберне. Он не любил слово «пьянка», предпочитая маскировать его под «заседание».
Игорь привычно достал из старого буфета четыре гранённых стакана и посмотрел на Лику. Лика, невысокая, стройная и рыжеволосая, была другом. Она любила одесские катакомбы и любила путешествовать. Игорь и познакомился с ней здесь, в этой квартире, на одном из «заседаний». Она была незамужней и была у них симпатия друг к другу, но… Не получилось. А друзьями они остались.
– Половинку, – ответила Лика на безмолвный вопрос Игоря.
Мише он налил ещё меньше, зная, что тот совсем не пьёт, а себе и Кириллычу – традиционно, по полному.
– За погибших…
Все выпили не чокаясь.
– Шо дальше делать будете? – Кириллыч посмотрел на Игоря и Мишу. – Квартира в вашем распоряжении, можете жить хоть ночь, хоть месяц. Сколько надо, столько и живите.
– Спасибо, Кириллыч, но мы поедем. – Игорь осторожно потрогал нитки под глазом. – Часика в четыре утра поедем, думаю, самое безопасное время, чтобы выбраться из города.
– Куда ты поедешь, Игорь?! – Лика возмущённо вскинула носик. – Ты что, не понимаешь, что тебе нельзя ехать? Без документов, побитый…
– Лика, выехать можно только сегодня. Пока менты в шоке от случившегося и стянуты к центру города, а правосеки победу празднуют. Сегодня ещё есть шанс проскочить. Завтра уже не будет.
– Нельзя вам ехать! – Лика не сдавалась. – Ты же не совсем здраво ситуацию оцениваешь, Игорь!
– Лика, не переживай ты так. Ехать буду потихоньку, аккуратно, ни на капельку не нарушая правил… В такой бойне живые остались, а гаишников испугаемся, что ли? Проскочим!
– Тогда так… – Кириллович поправил очки и внимательно вгляделся в лица Игоря и Миши. – Если решили ехать, то ехать надо сейчас, не дожидаясь четырёх часов. У тебя, Игорь, через пару часов отходняк начнётся, тебе к этому времени уже до дома добраться надо бы.
– Да, вы правы, наверное, Кириллыч. – Игорь опять потрогал нитки под глазом. – Тогда чайку крепкого на дорожку попьём и – с Богом…
Крутя баранку, Игорь чувствовал себя сжатой пружиной. Из города ещё надо было суметь выехать. Правосеки могли как расслабиться на радостях от победы, так и наоборот – усилить бдительность на блокпостах, вылавливая уцелевших. Миша сидел рядом, сопя и вздыхая.
– Миша, слушай сюда. Если гаишники будут останавливать, останавливаемся и всё говорим, как есть. Думаю, отпустят. А если эти твари, то я бью по газам. Если же всё-таки остановят, то будем пи**ится. У меня под сиденьем лопатка сапёрная. Моя, заточенная. – Игорь нащупал рукой деревянную рукоятку, проверяя, как она лежит и хорошо ли выходит. – Без всяких танцев-реверанцев, бьём сразу на поражение. А там – как Бог рассудит.
– Хорошо, брат. Только у тебя лопатка, а у меня ничего нет.
– Открой бардачок, возьми там нож. Хотя и кухонный, но хоть шо-нибудь. И щас вон под тем кустиком остановимся, в багажнике монтировочку ещё возьмёшь. Да и отлить не мешало бы, а то ещё уссымся во время боя и ссыкунами войдём в историю.
Однако блокпост проехали без приключений. Два дежурящих на нём правосека, оба толстые и с арафатками на шее, остановили малюсенький микроавтобус и чуть не по пояс скрылись в его чреве. По ехавшему следом автомобилю они только скользнули взглядом, благо светившие им в глаза фары не давали рассмотреть побитые и перебинтованные лица друзей.
После этого блокпоста препятствий больше не предвиделось ни до Мишиного села, ни до Игорева завода. Ехали молча, даже благополучный проезд блокпоста никто из них ни звуком не прокомментировал. Давила горечь. Горечь, обида и ярость. Но сил проявлять хоть какие-то эмоции не было. Совсем! Всё это жгло, бурлило, не отпускало ни на мгновение. А наружу не то что не вырывалось криком, матом или ещё чем-нибудь бурным, а даже мимикой, малейшим движением губ или бровей не проявлялось. Как вулкан. На склонах растёт трава и деревья колышутся, и никто – ни люди, ни птицы, ни животные не подозревают, что в глубине недр варится взрыв.
Высадив Мишу, Игорь ещё час рулил по просёлочным ухабам и наконец, на последних силах въехал в ворота завода. Часы показывали 4: 37. Охранник, закрыв за ним ворота, подошёл, радостно улыбаясь, к машине. Но улыбка, словно вода с окна, стекла с его лица, лишь только он увидел Игоря.
– Всё нормально, Михалыч. – Игорь, хлопнув дверцей автомобиля и не оглядываясь, пошёл к себе.
– Владимирович, вы там были?
– Потом, Михалыч. Всё потом…
Хотелось только одного – добраться до постели, упасть и выключиться. Уже раздеваясь, Игорь ткнул пальцем в кнопку «Пуск» оставленного на столе ноутбука.
Среди голубеньких рамочек «ВКонтакте» мигало сообщение от Артёма:
«Папа, как ты? Что там у вас на Куликовом поле произошло?»
«Господи! Только ради одного этого стоило там быть. Спасибо тебе, Господи, за награду!» – с этой мыслью Игорь уснул.
Люди говорят, что на сороковой день журавли вновь кружили над Куликовым полем…
Памяти Максима Гулевского, позывной Двойка,
погибшего 26 марта 2016 года в Докучаевске, посвящается
– К мишеням бегом марш!
Команда выбросила Игоря из лёжки. Ноги в тяжёлых берцах вязли и разъезжались в каше из раскисшего снега, впереди и по бокам сопели снайпера-соратники. Оскальзывались, матюгались, подкалывали на ходу друг друга. «Магазин отстегнул, патрона в патроннике нет, на предохранитель поставил, винтовку плащ-палаткой укрыл, вроде ничего не забыл. Бежать, не отставать!» – на ходу перебирал в мыслях Игорь, меся стометровку в двенадцатый уже сегодня раз.
Все, тяжело дыша, подбежали к мишеням, каждый к своей – листку бумаги формата А-4, с чёрным, фломастерным кружком в центре. Листки были пришпилены кнопками к транспортёрной ленте[7]. Старая, толстая резина, вынесшая на своей широкой спине тысячи тонн угля из никому уже неизвестных шахтных глубин, доживала свой век на стрельбище военного полигона, терзаемая пулями калибра 5.45 и 7.62. Здесь, у подножия ржавого террикона, на огневом рубеже в сто метров, тренировались в стрельбе или приводили оружие к нормальному бою[8], снайпера, пулемётчики и бойцы других воинских специальностей отдельного батальона спецназа молодой и непризнанной Донецкой Народной Республики. Вот и сейчас восемь бойцов сводной группы снайперов тщательно, с линейками, изучали дырки на своих мишенях, определяли СТП, расстояние СТП от КТ[9], замеряли кучность, хвастались или досадливо матерились – в общем, занимались каждодневной, рутинной работой снайпера на тренировочных курсах. Как пианист должен играть, чтобы быть пианистом, так снайпер должен регулярно стрелять. Руслан, инструктор, вот уже третий месяц гонявший их в хвост и в гриву, поочерёдно подходил к каждому, оценивал, делал свои замечания.
– Та-ак, это у нас Одесса. Сколько рассеивание? – хитро взглянув на Игоря, потом на мишень, спросил он.
– Шесть с половиной сантиметров
– Плохо! Для тебя плохо. Норма для СВД[10], вообще-то, не более восьми сантиметров, но ты можешь лучше. Работать надо.
– Бегать меньше надо. «К мишеням бегом, от мишеней бегом…» – бурчливо ответил Игорь. – Бегаем как малахольные по полигону, шо лоси по тайге, а потом пульс зашкаливает и ствол ходуном ходит.
– Это ты укропам в бою пожалуйся. Они тебя, глядишь, и пожалеют, дадут отдышаться и спокойно прицелиться. Так?
– Эти дадут… Догонят и ещё раз дадут, – тихо буркнул Игорь, понимая, что инструктор прав. И добавил: – Но мы – спецназ, нас хрен догонишь! Уж не знаю, как стрелять, а бегать мы на этих курсах научились!
– Ну, раз научились, тогда быстренько собирайтесь и на второй рубеж бегом марш! – ехидно усмехнулся Руслан.
Вторым рубежом был высокий, под два метра, бруствер, насыпанный за пятьсот метров от террикона. Мишени были разнообразны – бумажные на фанерных щитах, металлические из толстого листового металла, вырезанные в форме человеческих фигур в полный рост и по грудь. В один ветреный день были даже оранжевые шарики для пинг-понга, отчаянно трепыхавшиеся на верёвочках на удалении двести метров. Тогда свои шарики сумели разнести лишь двое из восьмёрки. И дистанция до мишеней была тоже разнообразной. В металлические мишени стрелять было приятней. К бумажным приходилось бегать, смотреть результаты. А к металлическим надо было только прислушиваться, они на попадание отзывались приятным «дзин-нь!».
Неделю назад кто-то из ребят притащил на бруствер кусок линолеума, спасая форму и карематы[11] от снега и донецкого чернозёма. И где только раздобыли его в этой глуши, где до ближайшего цивилизованного строения было километров пять?! Игорь укладывался на своё место, раскладывая рюкзак-эрдэшку[12], пачки патронов, умащивая поплотнее камуфляжную штанину, набитую песком – мешочек для упора винтовки. Укладывался и философствовал про себя, глядя на линолеумный орнамент и выдавленную квадратную выемку, в которую так удобно при стрельбе упирать правый локоть: «Интересная штука – жизнь. Шо у людей, шо у вещей. Такие завороты, бывает, делает, шо любое кино отдыхает! Вот взять этот линолеум… На каком заводе его сделали? В каком году? Может, ещё при Брежневе. Лежал себе на полу в какой-нибудь квартире, шлёпали по нему детские пяточки и хозяйские тапочки… Сколько б он мог рассказать! Вот, например, эта выемка, наверняка от кровати. Какие женские стоны он помнит, когда делали на этой кровати детей? И как потом ножки этих детей шлёпали по нему, когда малыши бежали к родителям под одеяло». Игорь с улыбкой вспомнил, как приучали младшую дочь, ей тогда три годика было, спать отдельно, в детской комнате. И как она бегала к родителям в постель по несколько раз за вечер, причём каждый раз несла перед собой свою подушку, прижимая её к груди ручонками. «Шесть лет прошло уже. И три года, как Алёнку не видел, – мысли Игоря текли дальше. – Кто бы мне тогда сказал, шо у нас будет война, да ещё такая дурная, братоубийственная, шо я в свои пятьдесят лет буду иметь позывной Одесса и буду бегать наравне с молодыми, стрелять из СВДэшки, которую до этого и в руках не держал?! Вот и получается, шо у нас с этим линолеумом судьбы похожи».
– По четыре патрона заряжай! Работаем на неизвестную дальность, – вырвал Игоря из раздумий голос Руслана. – Марс, мишень номер пять, Геолог – девять, Одесса – три… Стрельба по готовности!
Привычными движениями заполнив четвёркой латунных молодцов магазин и вщёлкнув его в винтовку, Игорь приник к оптическому прицелу, выискивая среди группы щитов, рассыпанных на различной дальности, мишень с крупной цифрой «3». Определить до неё дальность было плёвым делом – третий месяц уже на этом полигоне как-никак, наизусть всё помнится. «Тройка» была на трёхстах восьмидесяти метрах. Взявшись двумя пальцами за верхний маховичок, на секунду задумался и выставил его на дальность «400». Передёрнул затвор, опять приник к окуляру прицела и слился, наконец, с винтовкой в единый снайперский комплекс. Поёрзал слегка, устраиваясь поудобнее, нащупал правым локтем выемку и замер, успокаивая дыхание. Четырёхкратная оптика ПСО[13] сделала все предметы чёткими, фанерный щит и мишень были отлично видимы, даже скотч, которым листы бумаги примотали к фанере, слегка отблёскивал. Сетка у прицела была очень удобной.
«Дистанция триста восемьдесят, а прицел на четыреста, значит, берём чуть ниже… – Игорь подвёл стрелочку уголка на сетке прицела в кружок мишени, потом опустил её вниз, сравняв с нижним обрезом листа. – Ветер слева, четыре метра в секунду, значит, поправка влево, 0.23 умножаем на четыре, получается 0.92, почти одна тысячная. Добавим сюда деривацию, она на этой дистанции будет 0.1 тысячной. Итого, одна тысячная влево».
Вычисления заняли секунд пять, не больше. И как только компьютер в голове Игоря выдал результат, он увёл вершинку уголка влево, так чтобы прицеливаться ближайшей к уголку вертикальной риской, плотнее вжал приклад, очень медленно выдохнул из лёгких воздух и задержал дыхание. Сетка прицела почти перестала танцевать. Сквозь кожу перчатки чувствовался изгиб спускового крючка. Теперь главным в этом механизме, состоящем из человека, винтовки и оптики, выступал правый указательный палец. Он должен плавно, без рывка, нажать на спуск. Надави чуть резче или не тем местом и ствол винтовки слегка, незаметно для глаза, колыхнётся, и пуля уйдёт на малую долю градуса в сторону. Вся работа будет испорчена и выстрел будет зряшным. В этот раз палец свою работу сделал правильно, грохот выстрела слился с лязгом затвора, стреляная гильза улетела куда-то вправо. Справа и слева забабахали соратники. Игорь, не меняя позы, в несколько вдохов восстановил дыхание и ещё трижды повторил действия по продырявливанию бумажки № 3.
После четвёртого выстрела затвор, выкинув последнюю гильзу и не получив подпитку из магазина, замер в крайнем заднем положении, открыв широкую щель, требуя, словно птенец с открытым ртом, новой пищи. Игорь, не торопясь, отстегнул пустой магазин, закрыл затвор, укрыл винтовку плащ-палаткой. Слева грохнул выстрел. Гильза не больно стукнула Игоря в плечо и упала на линолеум, исходя горячим дымком.
– Одесса стрельбу окончил! – крикнул куда-то через плечо Игорь, щелчком пальцев отправил гильзу к подножию бруствера и перевернулся на спину, блаженно потянувшись.
– Марс стрельбу окончил!
– Геолог стрельбу окончил!
– …стрельбу окончил!
– К мишеням бегом марш! – Руслан сорвался с бруствера едва ли не первым.
Так до обеда и занимались – постреляли, побежали посмотреть, опять постреляли. Да и после того, как плотно набили животы борщом и макаронами с тушёнкой. и слегка отдохнули в кубрике, ничего не поменялось. А в 15.30 прибежал посыльный от дежурного по полигону со словами: «Одессу вызывают. Группа Двойки на БЗ[14] выезжает».
Передняя часть кузова под самую крышу была забита рюкзаками. А на полу толстым слоем уложили остальное имущество группы – ящики с бэка[15], коробки с сухпаем, тушёнку, крупу, масло, пару сковородок с кастрюлей, даже ПТРС[16] 1943 года выпуска, которое, сколько помнил Игорь, группа только возила с собой и которое ни разу ещё не стреляло по укропам. Ну а бойцы заполнили оставшийся объём, и армейский «Урал», как обычно, забили так плотно, что, казалось, сунь туда ещё одну эрдэшку, и тёмно-зелёный, прорезиненный брезент треснет как штаны на жирной заднице. Но опыт говорил, что если последует команда, сюда, под возмущённые крики и трёхэтажные маты, ещё поместятся АГС[17] с расчётом и полудюжиной улиток[18].
Такие выезды случаются часто, поэтому бойцы давно уже определились с местами в кузове. Двойка, как командир группы, занимал место для VIP-персон – в кабине. Игорь удобно развалился на эрдэшках, подперев своей винтовкой, словно палкой, капризно не желающий лежать на вершине пирамиды и постоянно сваливающийся рюкзак. Самые козырные места у заднего борта по уставу предназначались для пулемётчиков, но их занимали санитар Леон и замок[19] Овал. Леон был ровесником Игоря, только худым и жилистым. Да и то сказать – какой жир нарастишь, всю жизнь проработав в шахте забойщиком? Имея характер, всегда готовый к скандалу и очень матерный лексикон, показывающий, что хозяин запросто перейдёт от скандала к драке, Леон легко отжал это козырное место для себя. А Овал его занимал на правах замка. Лет тридцати пяти, очень полный, он был коренным дончанином, в молодости, совпавшей с лихими девяностыми, бандитствовал, за что получил срок, а с приходом войны взял в руки автомат.
– Все на месте, гоблины? – над задним бортом «Урала» показался кевларовый шлем, под ним голубые глаза Двойки, а ещё ниже – его широкая улыбка.
– Мули нету, побежал в кубрик, за сигаретами, – ответил Рус. – Куда едем, Двоечка?
– В Докуч[20] едем, – ответил за Двойку появившийся Муля, который всегда всё знал, везде успевал и всюду вставлял свои пять копеек. Он выскочил над бортом, как чёрт из табакерки, и перебросил две пачки сока (наверняка успел в столовую заскочить и выклянчить у поварих), свой автомат, а потом и себя, любимого.
– О! Докуч! – воодушевился Овал. – Класс! Каких-то полгода назад он служил в другом подразделении и как раз в Докучаевске. Игорь, кстати, также служил в той роте разведки, но не долго и в этом городе не был ни разу. Машина дёрнулась и поехала, а по рукам пошли пакеты с соком, сигареты и зажигалки, передаваемые от одного бойца к другому.
Двухэтажное здание из силикатного кирпича, бывшее ГАИ славного города Докучаевска, встречало их в сумерках. Перед крыльцом была гравийная площадка, окантованная невысоким и ажурным бетонным заборчиком. Наверняка до войны на этом гравии докучаевцы выставляли свои авто, а важные, неторопливые гаишники заглядывали под капоты машин и в карманы их владельцев. А теперь армейский «Урал» бесцеремонно сдал задом к самому крыльцу, едва не раздавив твердой чёрной резиной нижнюю ступеньку. Будь это два года назад, бывшие хозяева от такой наглости наверняка бы онемели.
С крыльца вели две двери. И левая, в которую бойцы стали таскать свои вещи, оказалась не «гаишной». По крайней мере, плакаты на стенах, показывающие схемы строповки различных грузов и металлические столы, более похожие на верстаки, привинченные к полу и стоящие в ряд, говорили, что здесь кого-то раньше обучали. Местные разведчики занимали две комнаты на первом этаже, а приезжим достался второй. Там было холодно и темно. Холодно потому, что на улице был март, а здание не отапливалось всю войну. А темно потому, что все лампочки давно унесли вместе с патронами, только козьи рожки обрезанных проводов торчали в потолке. Но… Группа была «не первый день замужем», где только не приходилось ночевать! И в полуразрушенных сельских домах, и просто на улице, и в шикарной даче какого-то прокурора, сбежавшего в Мариуполь, и в настоящем, хотя и запущенном бомбоубежище. Самая тяжёлая ночёвка на памяти Игоря была под Широкино, недельки четыре назад. Тогда, по «гениальной» задумке командования, они двумя группами оказались в трёхстах метрах от укроповских позиций. Холодно было, дождь мелкий и мерзкий моросил, укропы в тепловизор посматривали! А они передвигались на четвереньках или ползком, грызли сухой паёк, по трое набивались под сырые плащ-палатки и даже туалетные надобности справляли лёжа на боку. Тело тогда пропиталось промозглым холодом до самого хребта. Надрожались от сырости, да и от страха тоже. Мёрзли, дрожали, но сутки наблюдали за укропами. А те безмятежно бродили по широкинской улице, среди кладбищенских могил, даже по шоссе, проходящему в ста метрах от ополченцев, прогуливались. Заглядывали в брошенный «Москвич», прикидывая, что бы с него скурочить себе в хозяйство, и не подозревали, что через оптику на них внимательно смотрит снайпер.
Так что сегодняшние неудобства были ого даже какими комфортными! Дела ладились без команд, каждый занялся каким-либо полезным делом. Водитель Боцман притащил ящик с инструментами и различным полезным барахлом. Достал два патрона с уже вкрученными лампочками и кусками проводов и принялся прикручивать их к «козьим рожкам». Кто-то таскал из грузовика рюкзаки и ящики, кто-то из кучи различного имущества, сваленного в соседней комнате, вытаскивал какие-то фанерные стенды с наклеенными на них плакатами и заделывал ими дыры в окнах. Сапёр Али, потыкав в розетки зарядкой для мобильника и выяснив, что электричества нет ни в розетках, ни в прикрученных Боцманом под потолком лампах, полез в распределительный щит в коридоре. Тихо бурча и ругая почему-то всё начальство до комбата включительно, он недолго там поколдовал, а потом отрезал кусок провода из своих, взрывоопасных запасов, и сунул его одним концом в ближайшую розетку, а вторым куда-то в щиток. Тихой мышкой пискнула зарядка, засветилась под потолком одна лампа, и матюгнулся в адрес второй Боцман. И уже через минуту в литровой кружке, чёрной от копоти снаружи и коричневой внутри, зашипел в воде маленький кипятильник. Рядом, свесив набок хвостики чайных пакетов, выстроился в ожидании кипятка взвод кружек поменьше. А на стене, над «чайным» местом, повис написанный Сомом на оторванном от коробки куске картона график ночного дежурства. Солдатский быт налаживался.
Двойка, Овал и, конечно же, Муля, пошли к местным. Поговорить за жизнь и узнать обстановку. Остальные принялись мостить себе спальные места. В коридоре были сложены разобранные кровати и матрасы в куче. С кроватями решили не заморачиваться, а просто укладывали на пол кроватную сетку, на неё бросали матрас, а сверху уже свой каремат. Игорь выбрал себе место под длинным столом, словно полка тянущимся вдоль стены. Стол был добротный, с окантовкой из металлического уголка и трубами-подпорками. На него удобно легли СВДэшка, разгрузка и всякая мелочь, да и спать под таким столом спокойнее – он послужит дополнительной защитой от падающих обломков в случае артобстрела.
Дежурили парами по полтора часа и только ночью. Игорь дежурил с Русом с десяти вечера до половины двенадцатого, с двадцати двух до двадцати трёх тридцати, если выражаться по военному.
– Ну, шо тут? – поправляя тяжело оттягивающую вниз ремень кобуру с ПМ[21] Игорь подошёл к сменяемым Доку и Муле, сидящим у окна в коридоре. – Док, оставь свой трахтомат, а то от моей плётки[22] ночью толку никакого.
– Возьми. Патрон в патроннике, – Док слегка подвинул лежащий рядом с ним на подоконнике автомат и затянулся сигаретой.
– Всё спокойно. Местные дежурят внизу, возле дверей. Мы пару раз обходы делали и тут сидим. В окно хорошо всё просматривается, – Муля выдохнул облачко то ли пара, то ли сигаретного дыма.
Игорь подошёл к окну. Внизу поблескивал лёгким инеем брезент «Урала». Через улицу, чуть справа, была какая-то стройка. Прожектор ярко освещал недостроенное здание, в котором, однако, светилась парочка окон на третьем этаже, башенный кран и крышу вагончика за металлическим забором. А напротив стояло одноэтажное здание с вывеской «СТО. Шиномонтаж». Возле него приткнулись две легковушки. У открытого багажника одной из них о чём-то разговаривали двое мужчин. Вдалеке глухо бахнул взрыв и почти сразу же посыпалась автоматная трескотня. «Километра два, похоже, – подумал Игорь, беря в руки автомат и машинально чуть-чуть оттянув затвор, взглянул на медно блеснувший бок патрона, вернул затвор на место. – Интересно, где это стреляют?» Бабахнуло ещё несколько разрывов, трескотня пошла гуще и разнообразнее, к автоматам присоединился пулемёт, потом, похоже, и «Утёс»[23].
Мужики возле машин на войнушку и ухом не повели, продолжая общаться о своём. Ярким, светящимся прямоугольником открылась дверь, на её фоне встала женская фигурка. Фигурка о чём-то спросила мужчин, один из них коротко ответил, на секунду повернувшись к ней. Девушка протянула руку куда-то к стене, прямоугольник погас, а девушка, став лицом к двери, принялась замыкать её. Потом присоединилась к мужскому разговору. И всё это под звуки канонады. Заработай сейчас кран на стройке или опустись на соседнее дерево стая грачей, они бы уделили им внимания больше, чем этой стрельбе.
– Ну, чё тут у нас? – подошёл к ним Рус, поправляя ремень автомата на плече и прихлёбывая чай из кружки.
– Чё, чё… через плечо! – Док затушил бычок в жестянке из-под паштета и резко встал. – Вам, шо, каждому по отдельности рассказывать? Пошли, Муля.
– На посту не спать, – важно бросил напоследок Муля.
– Чего они, Одесса? – Рус уселся на место Мули, поставил кружку с чаем на подоконник и прикурил сигарету.
– А… Не обращай внимания. – Игорь взял его кружку и, сделав пару глотков, поставил её на место. – Всё нормально.
Тройка у СТО, попрощавшись, рассаживалась по машинам, чтобы наконец-то разъехаться по домам. Игорь, взяв автомат в руки, прошёл в другую комнату, пустую и выходящую окнами на противоположную сторону. Там были видны гаражи, две жилые двухэтажки, два длинных сарая с дюжиной дверей в каждом. Одно окно в двухэтажке мерцало голубым, телевизорным светом, ещё пара окон светилась обычным. На балконе краснел сигаретный огонёк. Обычный донбасский городок. Игорь вырос в таком же шахтёрском посёлке, бегал пацаном в такой же сарайчик за углём, потому что поддерживать огонь в печке было его обязанностью. Здесь, похоже, давно уже на газ перешли, но сарайчики остались. Проехало за угол такси. Стрельба за окном прекратилась резко, как будто её выключили.
А минут через сорок приехал ещё один грузовик, на этот раз КамАЗ, привёз АГС, троих гранатомётчиков с Греком во главе и зам командира роты майора Ронина. Грек был местным, улыбчивым, круглолицым и молодым. Правильно поставленной речью походил на студента-ботаника, а воевал с четырнадцатого года. Высоченный же Ронин всем своим обликом походил на сотника из войска Чингисхана. Даже броник, кевларовая каска и берцы смотрелись на нём как доспехи кочевника. Зато его умению материться мог бы позавидовать любой русский, да и не только русский, боцман или сапожник. Он совсем недавно, недельки две назад, добровольцем приехал из родной Бурятии, бросив там работу и семью. Коридор наполнился грохотом ботинок, лязгом железа и жизнерадостными криками.
В спальном мешке, да ещё с головой накрывшись поверх спальника плащ-палаткой, было тепло и уютно. Громкие рулады Боцмана, храпевшего в полуметре рядом, мешали спать гораздо меньше, чем давящий в бедро фонарик, забытый в кармане горки[24]. Ночью, сквозь сон Игорь слышал, как дежурные будили очередную смену, как те, кряхтя, возились, одеваясь-обуваясь, бряцали оружием. Но это не мешало спать, наоборот – только добавляло сладости в сон. Приятно было снова погружаться в объятия Морфея с мыслью, что тебе-то вставать не надо.
Сейчас народу возилось больше. Ходили по комнате, громко цепляясь берцами за кроватные сетки, звенели кружками, вполголоса бубнили что-то. Игорь нехотя, в полудрёме, вынул руку из уютного мирка, взял лежащий рядом телефон, посмотрел на время.
«Шесть сорок семь, – подумал Игорь и заткнул мобилку обратно, к ПМ, – можно ещё поспать немного».
«Фигушки! – громко заявил о себе мочевой пузырь. – Подъём!»
Упрямился Игорь минут пять, но с этим «начальником» спорить себе дороже, поэтому пришлось вылезать из дремотного уюта в прохладную реальность.
Просыпались и вставали без команды. У Двойки в группе вообще очень многое проходило без команд, вроде как само собой. Игорь, четыре месяца назад попавший в этот отряд, вначале удивлялся про себя этому феномену. Зайдёт Двойка в кубрик, бросит, ни к кому не обращаясь: «Надо бэка погрузить на машину». И всё… А минуты через три, бурча и матеря командование, из-за которого бардак и солдату приходится работать, бойцы из кубрика потянутся к оружейному складу.
Вот и сейчас кто-то ещё спал, кто-то выбирался из кокона, кряхтя, позёвывая и окидывая обстановку мутным, словно у зомби взглядом. Леон бодрячком возился в «кухонном уголке», заливая кипятком чай в кружке и дербаня тёмно-зелёный картон сухпая с надписью «Военторг». Двойка пил кофе вприкуску с сигаретным дымом и, щурясь, рассматривал карту и распечатанный спутниковый снимок местности. Вскоре к нему присоединился и Ронин.
Игорь и себе взял коробку сухпая. Вскрыв упаковку, он привычно рассортировал содержимое по классам. Первым делом выудил и переправил в карман плитку шоколада. Этот ингредиент сухпая имел свойство исчезать быстрым и самым таинственным образом, поэтому требовал особого внимания. Следом за шоколадом последовали жвачка, упакованная, словно таблетки в пластинке, ветроустойчивые спички, и две розоватые пачки «Адаптовита»[25]. Игорь оценил этот напиток ещё на снайперских курсах. Причём он хорош был как в «мокром» виде, разбавленный кипятком или холодной водой, так и в сухом, просто высыпанный в рот. Два пакетика чая и сахар нашли своё место в кружке, в ожидании кипятка. Квадратная упаковка «шпика солёного», как последняя в шкале ценностей, отправилась в страну бесполезных вещей – в коробок, в котором перемешались шпик и галеты. А вот маленькая цилиндрическая жестянка с плавленым сыром, пакетик повидла, «каша рисовая с говядиной» и яблочное пюре были сложены в аккуратную кучку. Это и будет завтраком. Всё остальное осталось в тёмно-зелёном картонном чреве на потом. Залив кружку кипятком и поставив кашу греться на маленькую жестяную горелку с сухим горючим, Игорь подошёл к небольшой толпе, успевшей обступить стол с картами.
– На Сперматозоид мы ходили в прошлом году! Он ничей был! – возмущался Овал, тыкая пальцем в снимок на столе. – А Крокодил был полностью наш! Полностью! А теперь?! Сперматозоид укропы совсем заняли и половину Крокодила отжали! Офигеть можно! Минские, бл**ь, договорённости!
Игорь, приподнявшись на носках, через спину Сома, посмотрел на стол, пытаясь понять, что за пресмыкающееся осеменяет здешние поля войны? Сперматозоид не узнать было невозможно, и как только умудрились его таким насыпать?! А вот ящер требовал уточнения.
– Шо такое Крокодил? – спросил он.
– Вот этот длинный террикон. – Двойка заскорузлым ногтем провёл по спутниковому снимку, – Вот, южнее, прямо под ним карьер. А севернее, видишь, другой террикон, Подвал называется. Он выше Крокодила. А между ними длинное ущелье. А вот Черепаха. Сегодня день тратим на знакомство, изучение местности. Вы согласны, товарищ майор?
– Согласен. Ты тут лучше меня всё знаешь, поэтому сам решай. Я буду пока присматриваться. – Ронин по причине своего совсем небольшого, всего лишь двухнедельного пребывания на Донбассе, всецело доверял Двойке, воевавшему с первого дня войны.
– Тогда так…. Снайпер, Али и Док, – Двойка ткнул указательным пальцем в Игоря, в спину Али, заваривающему себе чай и в продолговатый горбик из плащ-палатки, под которым дрых Док, – идут на Подвал. Кто-нибудь, разбудите Дока. Сом, Муля и Рус – на Крокодил. А… ещё Грек на Подвал. Присмотри пару позиций для АГСа.
Однако с рекогносцировкой в один день не уложились. Три дня ходили, перебегали пригнувшись простреливаемые участки, ползали, часами лежали, прячась среди серых камней, рассматривая в оптику какой-то дикий, словно инопланетный, ландшафт. Крокодил в профиль и в самом деле походил на огромного, километров семь длиной, ящера, уснувшего в окрестностях Докуча. Эти отвалы доломита[26] на его гребне образовали рай для снайперов. Кучи, кучи, кучи серых камней разных размеров, от здоровенных, в два человеческих роста, до небольших, величиной с кулак. Эти кучи, эти пирамидки, были насыпаны густо-густо, одна возле одной. Да ещё поросли кустарником, а на стороне, занимаемой укропами даже лесочком. Крокодил пересекала глубокая расщелина. Она и разделяла наши позиции и укроповские. И хотя Подвал, состоящий из мелкого щебня – отсева, как его здесь называют, – возвышался над Крокодилом, особого преимущества это не давало. Высмотреть врага, если он соблюдал хотя бы элементарные правила предосторожности, в этом месиве камней, кустов и деревьев было практически невозможно. Зато наш боец, приподнимись он хотя бы немного над гребнем, сразу высвечивался на фоне неба и становился мишенью. Как позиция, Подвал Игорю не понравился. Зато на четвёртый день…
«Урал», разбрызгивая жидкую грязь по стенам, впритирку прошёл по сводчатому туннелю, пробившему высокую железнодорожную насыпь, немного попетлял вместе с асфальтированной дорогой, перемахнул через ржавые рельсы переезда и остановился, не желая ехать дальше по грунтовке – там, где асфальт кончался. Боцман, выкурив сигарету вместе с выгрузившимися бойцами, укатил обратно. Дальше предстояло двигаться пешком. Вчера они уже были здесь с Двойкой, тогда им на Крокодил проводника дали. А сегодня Ронин просто быстро сходил в вагончик, стоящий в стороне, метрах в пятидесяти, и согласовал там с местными выход, чтобы ненароком свои не обстреляли.
– Ну чё, воины, покурили? – он окинул взглядом бойцов. – Выступаем. Идём боевым порядком. Первым – Рус. Следующий – Муля, потом я, за мной – Сом. Следующий – Док и Одесса замыкающим. Дистанция три метра. Вперёд!
Все быстро закинули за плечи эрдэшки, повесили оружие и пошли. На месте, как в фильмах о разведчиках, никто не прыгал. Грунтовая дорога шла вверх, сначала полого, потом круче. Под ногами тихо хрустела мокрая, тёмно-серая, почти чёрная отсыпка. Игорь, трогаясь последним, быстро передёрнул затвор, загнав патрон в патронник, и уже на ходу достал из кармана ещё патрон и снарядил им магазин. Теперь его плёточка заряжена не десятью, а одиннадцатью патронами, какая ни какая, а фора. Обязанностью замыкающего было контролировать тыл, поэтому Игорю приходилось вертеть шеей, как суслику у норки, иногда даже делать несколько шагов спиной вперёд. Здесь хотя и тыл, но расслабляться не стоило – донецкая природа на любом свободном клочке земли гнала заросли кустов и деревьев такой дикой густоты, что они могли бы потягаться с вьетнамскими джунглями. Неплохие укрытия для ДРГ[27]. Посматривая же на ребят, он вдруг подумал: «Вот идут бойцы. Русский татарин Рус, с Хабаровска. Муля местный. Ронин бурят. Классический бурят из Бурятии. Сом – местный, Док – тоже. Док и Леон вообще отец и сын. Я из Одессы, но тоже местный. Идём на войну, где стреляют и запросто могут убить. И где мы тоже будем стрелять и убивать. Шо нас здесь всех собрало? За четыре месяца, шо я в этом батальоне, я не слышал какой-то особой пропаганды, пафоса какого-нибудь или надрыва. Та и зачем добровольцам пропаганда?! Как будто само собой разумеющуюся работу делаем. Даже когда парились в бане и пили самогонку, когда разговоры расслабленно текли самотёком, эта тема почему-то не всплывала». Говорили о войне, об оружии и экипировке, о разных разностях, а о причинах своего здесь нахождения не говорили. Игорь попытался припомнить, что каждый из ребят говорил о своих мотивах. С улыбкой вспомнил, как на это ответил Леон. Тоже в бане дело было, когда Игорь его спросил об этом. Голый, с рюмкой в одной руке и куском колбасы в другой, через слово вставляющий «ты» или «ты бля», он вдруг запнулся, удивлённо разведя руками, даже слегка присев от такой бестолковости собеседника: «Ты, бля, Одесса! Так ведь, бля, фашисты пришли!»
Дорога впереди раздваивалась. Одна уходила вправо и круто вверх. Это их путь на Крокодил. Другая огибала подъём и уходила тоже вправо, но не подымалась, шла низом между Крокодилом и карьером, в сторону укропских позиций. Слева, высоко на терриконе, встали в полный рост, разглядывая их группу, две фигурки. «Наши глаза[28]. На Черепахе, кажется», – машинально отметил про себя Игорь. Головняк[29] уже втянулся в поворот, как вдруг по группе, от передних к задним, словно огонёк по огнепроводному шнуру, пробежал сигнал. Разведчики вскидывали вверх сжатую в кулак правую руку и приседали, беря под прицел каждый свой сектор. Игорь, крутнувшись на носках берцев, развернулся назад, мигом уткнул правое колено, защищённое наколенником, в грунт, а на левое поставил локоть руки, подперев ею цевьё винтовки. Что там, впереди, произошло, он не знал, его задача – держать тыл и эти джунгли сзади, вплотную подступившие к дороге. Большим пальцем правой руки Игорь опустил флажок предохранителя, а указательный положил поверх скобы спускового крючка. Скосив взглядом, выбрал поблизости подходящую ямку, в которую падать, если что. Сзади что-то хрустело, приближаясь. Игорь, бросив через плечо короткий взгляд, даже удивиться не смог от ненормальности происходящего! Из-за поворота выехал накатиком, с выключенным двигателем, рабочий автобус. пазик, экономя на спуске топливо, тихо хрустел истёртыми шинами в полутора метрах от ощетинившихся стволами ополченцев. Рабочие за стёклами автобуса, удивлённо рассматривали сверху бойцов.
«Блин! Вот они, реалии этой войны, – не знал то ли смеяться, то ли ругаться, Игорь. – Получается, комбинат этот доломитный работает, несмотря на войну. И этот пазик с рабочими минут десять или даже пять назад был у укропов. Офигеть! Поле непаханое для шпионов!»
Бинты, которыми ещё зимой снайпер обмотал своё оружие, белоснежные, идеально маскирующие винтовку на снегу, за два месяца затёрлись, истрепались и жутко посерели. Игорь хотел их срезать ещё на полигоне, когда снег сошёл, но они были одного цвета с прошлогодней сухой травой и он их оставил. А вчера, когда они здесь, на гребне Крокодила, знакомились с обстановкой, он отметил, что цвет бинтов идеально совпадает с цветом здешних отвалов. Настолько идеально, что, придя в расположение, он выпросил у Леона две упаковки, хорошенько выпачкал их в придорожной грязи и повязал кусочками на разгрузку и шапочку. Шапочка у него была фирменная. Могла служить как шапкой, так и балаклавой. А после того, как он нашил на неё кусок жёлто-зелёной рыболовной сетки, к которой удобно привязывать всякие маскировочные лоскутки и которая, откинутая, скрывала светлое пятно лица, а за ненадобностью скатывалась и убиралась, эта шапочка стала маленькой «кикиморой»[30]. А ещё он обмотал серым бинтом трубу разведчика[31]. Очень удобная штука. Игорь, познакомившись с прибором поближе, буквально влюбился в него. Простая как палка, труба давала очень чёткое изображение, не требовала подстройки резкости и, самое главное, позволяла вести наблюдения из укрытия, не высовываясь и не подставляя себя ни под взгляд, ни под выстрел. Вот и здесь, на месте, с помощью резинки прикрепив к перископу пучок сухой травы, он плавно, без резких движений, так бросающихся в глаза, выставил его над гребнем высокой каменной кучи. И наблюдал за украми.
Хорошую позицию вчера подобрали. Камни сюда возили, похоже, огромными самосвалами, БелАЗами, и сваливали кучи густо, одна возле одной. Кучи были высокими, выше человеческого роста. За ними очень удобно прятаться и скрытно передвигаться между ними – тоже. А уж как комфортно лежалось среди камней при перестрелках, которые здесь вдруг, ни с того ни с сего, возникали по несколько раз в сутки! Удобно пристроив зад на плоском камне, то ли лёжа, то ли сидя, уперев локти, прикрытые налокотниками, в грунт, он рассматривал укров. До них было пятьсот метров. Точнее, четыреста семьдесят. Вчера он изловчился измерить точное расстояние лазерным дальномером, наведя его на большой, плоский камень, торчком стоящий у самой траншеи. Камень этот был словно из сказки, только надпись на нём сделать: «Направо пойдёшь… Налево пойдёшь…». Укропы вырыли свою траншею прямо у подножия этого камня, установили в углу пулемёт. А чуть впереди росло дерево с рыжей, прошлогодней листвой. Оно служило хорошим ориентиром. Светосильная оптика перископа съедала расстояние и давала удивительную чёткость. Вот у пулемёта беседуют о чём-то, повернувшись друг к другу лицами, а к нам боком, два дежурных бойца. Над бруствером видны только плечи и головы в касках. Мимики с такого расстояния не различить, но хорошо видны все их движения, серый камуфляж, тактические очки поверх шлемов, светлые пятна лиц. Можно даже определить, что лица упитанные. Вот справа из лесочка вынырнули две фигурки в чёрном, у каждой – по белому мешку на плечах, наверняка хлеб и продукты притащили. Быстро прошмыгнули, пригнувшись, пятнадцать метров открытого пространства от зарослей до траншеи и спрыгнули вниз, к беседующим. О чём-то весело говорят, это было видно по движениям.
«Шо рассказывают? – подумал Игорь, достав свободной рукой из пакетика, засунутого в карман разгрузки, несколько семечек и закинув их в рот. – Наверняка какие-то местные новости. Или приколы, только им и понятные. Такие же солдаты, как и мы. Такие же Володьки, Серёжки или Мишки. И юмор такой же. И ждут их где-нибудь в Полтаве или Черновцах, и молятся за них. А поди ж ты – враги!» Он давно и старательно гнал от себя мысли, что придётся стрелять в человека. Всё понимал. Что мы их сюда не звали. Что война. Что не мы её начали. Что у неё свои жестокие правила. А всё равно не по себе было от мысли, что вот сделает он выстрел, правильный, выверенный, как учили на полигоне, и где-то далеко завоет над гробом женщина. Брр-р… Аж мурашки по коже!
Пришедшие поболтали минуты три и пошли по траншее влево, скрылись не понятно где. Игорь вёл за ними взглядом, разворачивая трубу влево. Один из дежурных повернулся и приложил к глазам бинокль. Это немного напрягло. Умом Игорь понимал, что увидеть его невозможно, над каменной пирамидкой торчит всего лишь часть перископа, хорошо замаскированная под пучок травы. Да к тому же сзади, на соседней куче, рос густой куст, он своим фоном хорошо его скрывал. Но всё равно… Казалось, укроп уставился сквозь бинокль прямо в него. Чёрные мешочники вынырнули на границе поля зрения его трубы. Игорь, плюнув на любопытного дежурного у пулемёта, отвёл от него объектив и сосредоточился на бегущей парочке. Те отбежали уже далеко влево и намного дальше, чем пятьсот метров.
«Опа! Да у них здесь блиндаж, – глядя, как фигурки нырнули в едва-едва видимое отверстие в глинистой насыпи, Игорь удивился, что ни он, ни кто-либо из его группы, не заметил этих блиндажей раньше.
– Одесса, ответь Овалу, – голос раздался в правом ухе, в которое был вставлен маленький наушник гарнитуры. – Как обстановка?
Овал находился на Подвале, он с высоты координировал сегодня действия всех подгрупп. Где-то там, рядом были и агээсники с Греком во главе. Двойке же с пятёркой ребят сегодня предстояла самая сложная и опасная часть работы. Они сейчас где-то внизу, в ущелье между Крокодилом и Подвалом, скрытно, на тихой лапе, двигаются как можно ближе к украм. У них задача – взять языка. Идеально, если скрадут такую же укропскую группу, шарящую на свою беду в ущелье. Ну а снайпер, пулемётчик, да и остальные отсюда, с Крокодила, должны прикрыть огнём, если что. Игорь уже прижал кнопку на ларингофоне для ответа, что всё тихо, как вдруг впереди, но не с этих, наблюдаемых позиций, а скрытых за леском, раздалась пулемётная очередь. С Подвала ответила такая же. Из-за спины, с наших позиций, оставленных метрах в ста пятидесяти сзади, тоже затарахтел короткими очередями пулемёт. Это подключился Стас, друг Игоря по старой службе. И понеслось! Пулемётные, автоматные выстрелы затарахтели сзади, спереди, справа. К ним добавились бабахи подствольников. Несколько раз где-то рядом в воздухе щёлкнули, пролетая, пули. Сквозь трескотню было слышно, как далеко впереди, у укропов, жахнули, один за одним, два выхода. Похоже, миномёты. Через секунду чуть справа, в вышине прошуршало и ещё через мгновение взорвалось два раза то ли в районе Подвала, то ли, вообще, в Докуче.
– Овал Одессе, – Игорь сполз от греха подальше вниз. – Было тихо, пока ты не спросил. Как принял?
– Принял, – Овал по-донецки тянул гласные, голос его был спокоен. – Двойка Овалу.
– На связи, – чуть помедлив, тихо, почти шёпотом, отозвался Двойка. – Что происходит?
– Та просто постреляшки вспыхнули, – ответил Овал.
Игорь спустился к подножию каменной кучи и откинулся спиной на камни, сплёвывая семечковую лузгу на россыпь пулемётных гильз.
– У? – протянул Ронину жменю семечек.
– Угу, – Ронин также принялся лузгать плоды подсолнечника, устроившись поудобнее.
Справа, метрах в двадцати, курили Сом с Доком. Встретившись глазами, они как по команде, оскалились в улыбке. На левом фланге задымили Рус и Муля. И тоже лыбились во весь рот. Игорь положил трубу разведчика на плоский камень, в который миллионами лет был впаян белый купол какой-то окаменелости, то ли кусок огромной раковины, то ли свод чьего-то черепа. Окаменелостей тут было очень и очень много. Не сходя со своего места, Игорь мог видеть с полдюжины. Когда-то давно это было дном доисторического океана. Миллионы лет на это дно падали ракушки, рыбы, плавающие ящеры. Всё это покрывалось илом, уплотнялось, каменело. Потом океан ушёл, дно поднялось, стало сушей. На неё наползали с севера ледники и опять уходили. По ней бродили мамонты и саблезубые тигры, с ними бились каменными орудиями первобытные в лохматых шкурах. Потом и они пропали. Топтали копытами коней эту степь скифы и сарматы, древние русичи и половцы, татары и казаки. Святослав и Олег ходили этими местами на неразумных хазар, Пётр Первый водил свои азовские походы, гонялись друг за другом тачанки Пархоменко и батьки Махно, танки Манштейна жестоко прокатились с запада на восток в сорок первом, наматывая на гусеницы эту землю, но уже в сорок третьем убегали от Красной армии на запад, злобно огрызаясь. И вот в третьем месяце шестнадцатого года двадцать первого века, на второй год войны, которая ещё и названия своего не получила, опять здесь кипят страсти и льётся кровь.
Перестрелка, потарахтев минут двадцать, затихла сама собой. Док, в одну затяжку докурив и засунув «бычок» под камень, осторожно приподнялся, приложил бинокль к глазам. Плавно поводил из стороны в сторону, так же плавно присел. Отняв бинокль от глаз, посмотрел в сторону командира. Ронин и Игорь одновременно и не сговариваясь, вопросительно дёрнули подбородками. «Всё спокойно», – махнул он рукой. Игорь, кряхтя, полез на свою лёжку.
На вражеских позициях ничего не изменилось. Дежурные у пулемёта опять болтали, дерево-ориентир всё так же мотало под ветерком своими рыжими листьями.
– Одесса Двойке, – раздался в ухе тихий шёпот.
– Одесса на связи.
– Работать можешь?
– Могу, – у Игоря участился пульс, и он не заметил, как тоже почему-то перешёл на шёпот.
– Работай, – Двойка всё также тихо шептал. – Надо, чтобы они засели и не высовывались.
– Принял, – шепнул, проглотив комок, Игорь, и плавно переместившись к винтовке, лежащей рядом, чуть ниже вершины каменной кучи, протянул Ронину трубу. – Приказ работать.
Игорь, стараясь успокоить дыхание, приложился к винтовке, снял её с предохранителя. В прицел всё смотрелось чуточку по-другому, чем в перископ, всё-таки и кратность меньше и по высоте на полметра ниже, но разница была небольшой. Болтуны в окопе всё также сплетничали, на прямой линии с ними в поле зрения попало несколько колышущихся на ветру травинок. Это плохо, пуля, чиркнув об травинку, могла едва заметно отклониться. Зато они показывали направление ветра, который тут крутил завихрениями.
«Так, шо мы имеем с этот гусь? – Игорь никак не мог угомонить свой пульс, поэтому старался отключить осознание того факта, что сейчас он целится не в мишень, а в человека. – Ветер слева, косой, два-три метра в секунду. И, блин, порывами! 0,28 умножаем на три и делим на два. Получаем ноль сорок две тысячных. Блин, а если я сейчас убью не какого-то укропа майданутого, а нормального мужика?! Какой он, на фиг, нормальный?! Нормальные мужики в украинскую армию не идут! Возьми себя в руки, Игорь! Работай!..»
Он посмотрел на своих соратников. Ронин на соседней куче старательно вдавливал себе в глазницу окуляр трубы. Справа Док, приподнявшись, также внимательно рассматривал врагов в бинокль, а Сом, сидя рядом с ним с пулемётом на коленях, вертел головой то на него, то на Игоря. Слева, полулёжа на камнях, Муля и Рус тоже в ожидании неотрывно уставились в четыре требовательных глаза на снайпера. Игорь опять приник к прицелу.
«Итак… Поправка 0,42 влево. Добавим деривацию 0.1 и тоже влево. Итого пол тысячной влево, – пока калькулятор в голове сыпал цифрами, Игорь несколько раз глубоко вздохнул-выдохнул, вентилируя лёгкие, каждый последующий вдох делал слабее предыдущего, постепенно успокаиваясь и переходя к ровному, тихому дыханию, – Но ветер же, сволочь, порывистый. Вынесу прицел на пол тысячной влево, а он, возьми и не подуй. Промахнусь…»
Игорь поиграл пальцами правой руки, разминая их.
«Тогда делаем так… – он подвёл вершинку уголка на сетке прицела под ухо левого бойца. – Не подует – пуля левому достанется, подует – правому. Или в одного, или в другого попаду наверняка». Задержал дыхание и с мыслью: «Господи, прости грех мой и направь пулю по воле твоей» – плавно нажал на спуск.
Выстрел грохнул, как обычно, громко и хлёстко, гильза, звякнув, улеглась в россыпи точно таких же, которые были насыпаны тут раньше неизвестным пулемётчиком. Пренебрегая правилами, которые советовали снайперам не любопытствовать после выстрела, Игорь всё-таки опять приник к окуляру прицела. Вдоль бруствера метушливо бегала одна голова в каске. Подбежав в угол, где был пулемёт, укроп вдруг развернулся и побежал обратно. Помня, что приказ Двойки был заставить врагов засесть и не высовываться, Игорь быстро, на глаз, сделал упреждение и выстрелил. Мимо! Каска развернулась и снова метнулась в угол. Игорь перенёс точку прицеливания вправо и снова быстро выстрелил. Опять мимо! Укроп опять побежал влево. Выстрел! Снова мимо!
«Чёрт бы тебя побрал! И чего в траншее не засесть?! Наверняка паника у человека! – Игорь, помня, что магазин заряжен бронебойно-зажигательными патронами, плюнул на мечущегося в траншее укропа и всадил одну за другой три пули в камень. – Бэзешки[32] при попадании в камень дают вспышку и секут осколками, может, хоть это заставит придурка засесть в траншее!»
Слева раздалась автоматная очередь. Это Ронин, не выдержав, в азарте, высаживал в сторону укропов один магазин, потом ещё один. Справа к нему присоединился Док. Он с сигаретой в зубах, щурясь от дыма, короткими очередями разряжал автомат. Его солидно сменил Сом. Затарахтели попеременно и Муля с Русом. Снайперу больше делать тут было нечего, и он сполз вниз. Укропы, как ни странно, не отвечали ни единым выстрелом.
«Ну вот, кажется, ты и открыл свой счёт, снайпер Одесса. – Игорь грыз семечки, глядя, как его друзья резвятся. – Это им за Одессу, за Дом профсоюзов, за Вадика Негатурова!..»
– Алкоголики чёртовы. Чтоб вы… чтоб вас… – Артём никак не мог подобрать что-то настолько ужасное, что соответствовало бы преступлению рабочих-землекопов, упившихся именно сейчас, когда должна была подойти машина с жидким раствором, а котлован под плавательный бассейн на его даче не был готов.
– И копать-то осталось всего на полметра, – бормотал он, спрыгнув в яму. – Чтоб вы обосра…ись от этого вина и воды чтоб не было вам помыться, – наконец придумал он нужное проклятье и это, как ни странно, немного успокоило. Он взял лопату, брошенную с прочим инструментом в котловане, и принялся сам ковырять грунт и выбрасывать его из котлована.
– Шведы пушки под Полтавой так не бросали как эти ханурики инструмент. Ну подождите, голубчики, проспитесь только, я вам устрою и Полтаву, и Ватерлоо, и Ледовое побоище. Кто жив останется всю жизнь только кефир пить будет.
Простая физическая работа успокаивала, и Артём сам не верил в свою кровожадность. А трое рабочих-молдаван вообще мирно спали чуть в сторонке в тени старой раскидистой груши среди остатков закуски, разбросанных стаканов и пластиковых тарелок. В центре композиции высилась двадцатилитровая наполовину пустая пластиковая канистра с вином. «Апофеоз войны… с зелёным змием» – оценил эту картину Артём, когда приехал на дачный участок.
Лопата звякнула обо что-то твёрдое. Артём машинально копнул чуть в стороне – и там звякнуло, ещё в стороне – там тот же звук. «Или клад или старая бомба, – подумал он. – Если клад – заберу себе, если бомба – отдам государству». Он расчистил руками нечто явно металлическое, но металл был без грамма коррозии – серебристый, чистый и вроде бы даже тёплый на ощупь. Артём расчистил уже довольно порядочный кусок этого «бомбоклада», а границ его так и не обнаружил – очищенная плоскость одной стороной уходила за пределы котлована, а другая плавно уходила в глубь земли.
«Для бомбы великовато, а для сундучка размерчик подходящий, величиной с хату будет, придётся карманы ещё нашить, а то золото некуда распихивать будет», – азартно усмехался Артём про себя.
Сигнал машины и крик: «Хозяева!» были так неожиданны, что Артём вылетел из котлована, как кузнечик с горячей сковородки.
– Хозяин, у меня ещё два заказа, говори быстро, куда бетон сваливать?
– Да вон, под грушу. – Артём говорил внешне спокойно, но пульс у него зашкаливал и руки тряслись, словно его застукали за чем-то очень ужасным, вроде подглядывания в женском туалете.
– Под грушу, так под грушу, – водитель КамАЗа с огромной бетономешалкой вместо кузова, взглядом опытного судоводителя окинул подъезды к груше и тут увидел картину из трёх тел, к которым добавилась дворняжка Приблуда. Она по-хозяйски сортировала остатки стола – брынзу, хлеб и сало съедала на месте, помидоры, огурцы и вино оставляла мухам и молдаванам.
– Там же люди!
– То не люди, то павшие алкоголики. Упились вусмерть. Вечная им память. Сделай над ними пирамиду из твоего бетона.
– Да-а-а. Везёт же людям. Мне бы так, – водитель завистливо глядел под грушу.
– Где люди? Там только Приблуда нормальный человек, хочешь присоединиться к ней? Только поторопись, она ест очень быстро.
– Так что с бетоном делать будем? – Шофёр, как и положено судоводителю, переключался быстро.
– А ничего не делать. Вези по другим заказам, эти ханурики котлован не подготовили, так что заказ переносится. А это тебе компенсация. – Артём отобрал у мух и спящих рабочих и передал водителю канистру с оставшимся вином.
Остаток дня после отъезда бетоновоза ушёл на продолжение очистки «чего-то», а потом маскировки путем присыпки грунтом, чтоб проснувшиеся рабочие ничего не обнаружили. Артём решил, пока не выяснит что это, скрыть это от всех. Это «что-то» было непонятно и ни на что не похоже. Единственное, что Артём выяснил до темноты наверняка – оно очень большое, из очень твёрдого материала – лопата даже ничтожной царапинки не оставляет, чистого серебристого цвета и действительно тёплое, и приятное на ощупь.
Поздно вечером пришлось не долго и не очень шумно ругаться с проснувшимися рабочими, а утром долго и шумно выгонять их с работы и с дачи. Через час после их ухода, по внешним признакам и унылому виду, напоминающему исход евреев из Египта, приехала Светка. Её он спроваживал ещё дольше, но уже ласково и нежно, целуя, лаская и скрипя старой металлической койкой.
На третий день после обеда Артём, насвистывая, расчищал вертикальную стену объекта, уходящую вниз, в землю в центре котлована, когда увидел на ней пятно. Было оно правильной овальной формы, размером с дыню, очерченное бороздкой и белого цвета. Очищая его от песка, он провёл по нему рукой, и оно вдруг засветилось матовым белым светом. Это было так неожиданно, что Артём отшатнулся и сел на груду грунта позади себя, пятно сразу же погасло.
– Японский городовой! Это шо ж такое?! Я надеялся, что это метеорит, а он – живой. Во дела!
Артём опять на мгновение коснулся овала, тот моргнул в ответ белым светом. Задержал руку – овал светился ровно то время, что рука касалась его. А когда он плотно приложил ладонь, овал не только осветился, но сквозь его светящуюся поверхность проступили какие-то символы. Непонятные и никогда не виданные. Артём почему-то был уверен, что на Земле нет языка, которому они соответствовали бы. Что всё это означало, какая функция у этого овала, было не понятно. Потратил около часа на различные эксперименты с овалом – приложение поочерёдно левой и правой ладони, отдельных пальцев в разной комбинации и касание носом и щеками, даже Приблуду привлёк к этому. Прикладывал к овалу поочерёдно все лапы, хвост и нос – нового ничего не добился, только у Приблуды заронил сомнение в своём психическом здоровье.
– Ладно, не фиг думать, копать надо, – наконец решил он, опять взявшись за лопату. И через несколько минут расчистил ещё один овал, но уже побольше – метра полтора в высоту.
– А это вход. Сим-сим, отворись.
Но «сим-сим» не отворялся, и в безуспешных попытках отворить его Артём потратил оставшееся до темноты время.
Поужинав, чем бог послал, Артём прихватил гитару и бутылку пива, присел на краю ямы и, глядя на звёздное небо, тихонько перебирал струны, время от времени замолкая, чтобы глотнуть пива. Во время третьей или четвёртой такой паузы он едва не захлебнулся пивом – от «агрегата» раздался гитарный перебор, точный повтор его мелодии, сыгранной секунду назад.
– Ух ты! А ты ещё и дразнишься? – И тут Артём забыл и о гитаре, и о пиве, и о звёздном небе – большой овал был открыт и светился приглашающе изнутри.
Подскочив к двери, Артём не торопился входить. Он взглянул сквозь проём вовнутрь.
А внутри была сплошная жуть – жутко интересно, жутко страшно, жутко удивительно!
– Вытирайте ноги. – Артём обстучал песок и комья земли с обуви и переступил порог, сильно пригнувшись, – проём был низок и рассчитан явно на другой рост. Переступил и остановился поражённый – внутреннее пространство было намного больше наружного, ощущение было такое, словно стоишь ночью на пустом стадионе – над головой звёздное небо, стены вокруг едва угадывались словно далёкий горизонт, и посреди этого «стадиона» одиноко торчало кресло. Подойдя к нему, Артём увидел, что кресло это рассчитано не на среднего гражданина. Но вокруг не было больше ничего, и Артём осторожно, боясь раздавить, сел в него, а кресло вдруг изменило форму, став очень удобным, буквально объяв тело. Нижняя челюсть Артёма ещё продолжала двигаться вниз от удивления, а глаза пошли вверх – прямо перед ним соткался в воздухе из неяркого и почему-то плоского света огромный экран. С экрана к нему обращался явно инопланетянин, гуманоид невысокого роста с глазами большими, мудрыми и усталыми. Он говорил на непонятном языке, сопровождая свою речь очень насыщенной жестикуляцией и мимикой. Откуда-то донеслись русские слова:
– Приветствую тебя, Разумный, на моём корабле-доме-жилище. Имя моё – Ркртоцитуррреко-о-о. Я называю тебя разумным, потому что не знаю твоего имени и уже никогда не узнаю. Когда ты будешь слушать эту запись, молекулы, из которых состоит моё тело, пройдут много кругов на этой планете, а информационный сгусток мой сольётся с Единым Сгустком, Который Знает Всё. Я долго жил и видел очень много. Я остался один, все мои живые, родившиеся на моей планете, слились с Единым, Который Знает Всё и Был в Начале Всего. Я устал жить и хочу соединиться с ними. Корабль я оставляю. Он запрограммирован открыться и подчиняться первому же разумному существу, которое приблизиться к нему. Он имеет ограниченный доступ к информации в Едином, Который Знает Всё и Был в Начале Всего.
Речь гуманоида продолжалась несколько минут, потом он взмахнул рукой как бы прощаясь, повернулся и пошёл. Удаляясь, он прошёл сквозь дверной проём, стены стали прозрачными и было хорошо видно, как он шёл сквозь какие-то, очень густые заросли, и его странная невысокая фигура быстро исчезла среди растений, и только крупные бабочки и стрекозы перечёркивали изображение своим полётом. Потом экран погас.
– Тут тебе и здрасьте, тут тебе и до свидания! – хмыкнул Артём. – А дальше что?
Он окинул взглядом «стадион» и опять ничего не увидел, кроме кресла и экрана. Тогда он встал и прошёлся по периметру. Стены и потолок изнутри были прозрачными. Он видел звёздное небо, свой дачный участок и соседские.
– Ну и что со всем этим делать прикажете?
– Я не приказываю. Я выполняю приказы, – прозвучал ответ голосом не совсем приятным, то ли мужским, то ли женским, каким-то усреднённым.
– Мои приказы?
– Да, теперь твои.
– А у тебя есть имя?
– Есть.
Артём ждал, что корабль произнесет своё имя, но тот молчал.
– Ну так назовись! – громче, чем надо было бы, сказал Артём и шёпотом добавил: – Железяка тупая.
– Аофферрорррикссоппп, – одновременно с этим скрежетом опять возник экран и фигура на нём, но не старого владельца, а другая, дёрнулась несколько раз, изобразив жестами и мимикой что-то весьма сложное.
– Да-а! Язык у вас очень сложный, это если мягко говоря. Я, наверное, не освою. А перевести своё имя можешь на русский?
– Да могу. – И опять тишина.
– Ну так переведи, если можешь!
– В твоём языке нет одного слова, чтобы это перевести. Это будет – Корабль-дом-жилище-Тот, Кто кормит.
– А можно я тебя буду называть другим именем? Мне твоё имя сложно повторить и на моём-то языке, а на твоём уж и подавно?
– Можно.
– Это хорошо. – Артём встал и прошёлся по кораблю-дому-жилищу. – Вот только на ум ничего не идёт. А давай сделаем так: я тебя буду звать Корабль, а когда я тебя получше узнаю, может, дам другое имя.
– Железяка тупая?
– О-о-о! У тебя хороший слух. Извини, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть.
– Я не обижаюсь.
– Спасибо.
– Пожалуйста. Можно не благодарить, потому что я вообще не могу обижаться на хозяина, это не заложено в моей программе.
– Понятно. То есть ты хочешь сказать, что ты компьютер?
– Нет, не компьютер. В твоём языке нет обозначений, способных объяснить, как я функционирую.
– Ясно… А кстати, откуда ты так хорошо знаешь русский?
– Я имею доступ к Единому, Который Знает Всё и был в Начале Всего.
– А что это – Единый, Который Знает Всё, и был в Начале Всего?
– Это информационное поле, где есть абсолютно вся информация обо всей Вселенной, в том числе и о планете Земля.
Потрясение, которое испытал Артём после этих слов, было гораздо больше, чем от всего ранее испытанного. Вся напускная невозмутимость и ирония убежали от него, слова исчезли, как исчезают суслики в норах от мелькнувшей по земле тени. Вместе с ними куда-то юркнула и возможность адекватно реагировать на окружающую действительность. Артёма хватило только на то, чтобы глупо переспросить:
– Абсолютно-абсолютно всё?
И, подойдя на ватных ногах к креслу, он упал в него под короткий ответ «да», словно вбивший его в удобное ложе.
Несколько минут из кресла доносились только сопение и тихие протяжные возгласы: «Вот это да-а…» Но суслики не собирались остаток дней проводить в норе, вот только выскочило их больше, чем заскочило.
– И что мне со всем этим делать? Слушай, а ты и про меня всё-всё знаешь? И про Вику? А про Ирку? Слушай, а где я потерял… А почему Ирка тогда не захотела? Так, стоп! Ничего не отвечай! Это истерика, сейчас пройдёт. Уже прошла.
Артём глубоко вздохнул, задержал дыхание и снова заговорил:
– То есть ты хочешь сказать, что у тебя есть ответ на любой вопрос?
– Нет.
– Почему нет?
– У меня ограниченный доступ к Единому, Который Знает Всё и Был в Начале Всего.
– Почему? Кто тебя ограничил?
– Развитие цивилизации Кхрро-о-оупррх дошло до определённого уровня, и это определяет степень моего доступа. – Ответ опять сопровождался возникновением отчаянно жестикулирующего изображения.
– Итальянцы произошли от вас?
– Нет.
– Странно. Они тоже любят говорить руками. Ты можешь не сопровождать слова своего языка этими изображениями, они так внезапно появляются, что я всё время шарахаюсь.
– Да.
– Спасибо. А наша цивилизация, земная, дошла до какого-то уровня, позволяющего черпать из этого Единого? Кстати, он кто, Бог?
– Ваша цивилизация в самом начале этого пути. У вас только отдельные индивидуумы имеют очень ограниченный доступ. Ваше понятие «Бог» только очень приближённо объясняет суть Единого, Который Знает Всё, и Был в Начале Всего.
– Хорошо, об этом позже поговорим. – Артём в сомнении почесал макушку. – Скажи, ты выдашь всю информацию, до которой имеешь доступ?
– Да.
– Почему? Я что, особенный?
– Я запрограммирован повиноваться первому разумному существу, приблизившемуся ко мне. Это существо – ты.
У Артёма аж дух захватило.
– Ты хочешь сказать, что я могу пользоваться всем, что ты можешь и чем обладаешь?
– Да.
– А другие люди?
– Я запрограммирован подчиняться тебе.
– Корабль! Отныне твое имя – Джинн, – почти торжественно объявил Артём.
– Слушаю и повинуюсь, мой Алладин.
– Ха, ты что, знаешь эту сказку?
– Я знаю всё, что написали люди за всю свою историю.
– Да-а?! А библиотеку Ивана Грозного мне покажешь?
– Покажу, но молекулярную копию, а не оригинал.
Артём присвистнул.
– А ты что, можешь делать такие копии с чего угодно?
– Да. Исключение составляет только всё, имеющее в своей структуре ДНК, это живые организмы и вообще любая органика, содержащая в себе генетический материал.
– Это понятно. Создатель охраняет свою монополию. – Артём снова почувствовал затруднение. – А как же с этим согласуется та часть твоего имени, которая «Тот, Кто Кормит»? Как ты справляешься с кормёжкой, не создавая органики? Или твой старый хозяин питался как растение?
– Представители цивилизации Кхрро-о-оупррх прошли эволюционный путь от хищников до Ттыци-и-икхрро-о-оупррх.
– А это кто такие?
– В переводе на твой язык это означает: «Тот, кто может пить чистую энергию, живущий правильно и мудро, уходящий, когда захочет».
– Что значит «пить чистую энергию»?
– Они отказались от питания плотью и научились использовать для поддержания жизни энергию А-а-аррхо-оупррх, разлитую во Вселенной. Хотя многие представители цивилизации Кхрро-о-оупррх иногда продолжали питаться традиционно. Я временами поставлял своему старому хозяину такую пищу.
– Как же ты её поставлял, если ты не можешь её копировать?
– Я не создавал молекулярные копии органики, я её перемещал из других районов Вселенной.
Артём потряс отяжелевшей от переживаний и умственных усилий головой.
– Устал я что-то… Столько информации свалилось на мою несчастную голову. Надо всё переварить, переспать. Вопросов – море, и жизни не хватит, чтоб все задать… Надо перекурить. Теперь можно и не торопиться, отпуск продлевается на неопределённое время. Кстати, а сколько жил твой старый хозяин?
– Двести сорок семь тысяч триста двадцать три года, восемь месяцев и пять дней по системе отчёта времени, принятой на твоей планете в настоящее время.
– Я не удивляюсь даже тому, что я ничему не удивляюсь. – Артём душераздирающе зевнул. – А может, я вообще свихнулся и сейчас нахожусь в какой-нибудь палате номер шесть?.. Всё! Эту бесконечную череду вопросов надо рвать. Я иду в дом. Ты закрывайся и никого не пускай кроме меня, даже Приблуду. Понял?
– Да, мой господин.
Артём, бормоча себе под нос: «Хорошо быть хозяином лампы», пошёл было к выходу, но пройдя несколько шагов, вдруг повернулся и сказал:
– А смолекулируй-ка мне, пожалуйста, Джинн, на сон грядущий бутылочку рома «Бакарди», плитку шоколада и парочку кубинских сигар.
Взяв всё это с возникшей из воздуха подставки и подтвердив: «Да, хорошо» – он вышел на песок котлована.
Небо начинало сереть, в воздухе пахло ночной свежестью, а впереди была долгая и интересная жизнь!..
– Светка! Светка! Ну что ты делаешь, я же управляю, мы же грохнемся с такой высоты.
– Это я грохнусь, если не получу тебя. – Светка говорила тихо, с придыханием, она упрямо устраивалась на Артёме, сидящем в кресле перед пультом управления, целуя его лицо, шею, грудь, прижимаясь к нему всем телом, стягивая с него и с себя одежду. Наконец она примостилась там, где надо, и её небольшие, ладные груди ритмично закачались перед Артёмом.
– Джинн, стань прозрачным и лети куда летели, а я… Ох! – успел он простонать и полностью переключился на Светку. Стены, пульт, кресло, вся обстановка вокруг исчезли, остались только их сомкнувшиеся, вливающиеся одно в другое тела, и небо сверху, снизу, вокруг, и море далеко внизу. Вытатуированная обезьянка на Светкиной попке радостно прыгала вверх-вниз, вверх-вниз, и непонятно было, чему она радуется – невиданным просторам, неожиданно открывшимся ей, зеленеющему далеко впереди и внизу Крыму или истребителю, догоняющему их слева? А скорее всего, она всегда радовалась, когда хозяйка заставляла её прыгать вверх-вниз, ведь хозяйке это нравилось ещё больше.
Потом были четыре упоительных дня в Крыму – солнце, море, прогулки на «смолекулированном» «Чероки» по Крымским горам. Парковка самого Джинна решилась очень просто – он зависал на высоте 10–15 метров в безлюдном месте и становился прозрачным. Прозрачность и невидимость были для него обычным состоянием.
Артём, по своему характеру волк-одиночка, решил не делиться с миром не только находкой, но и самим фактом её существования. Он решил пока наслаждаться неожиданно свалившимся счастьем обладания такими, почти божественными, возможностями. Чувство безграничной, никем из живущих на Земле людей не испытанной свободы пьянило и сводило с ума. Мир открылся перед Артёмом, как супермаркет перед нищим, неожиданно выигравшем миллион.
Джинн выполнял любое его желание, доставлял его в любую точку Земли, делал ему любые предметы – от кожаных кроссовок до автомобилей, которые он после поездок по ближайшим окрестностям не без жалости каждый раз оставлял с ключами, но без номеров, где-нибудь в укромном месте. Джинн делал необходимые документы, деньги, предоставлял любую запрашиваемую информацию, он, непонятно как, мог войти в любую телефонную или компьютерную сеть.
После Крыма их понесло по всему белому свету, и этой бешенной, ненасытной гонке за впечатлениями, казалось, не будет конца. Дни, недели слились в сплошной калейдоскоп: кубинский пляж, пиво в лондонском пабе, «Свадьба Фигаро» в Ла Скала, влажная духота амазонских джунглей, а потом белый медведь на льдине в Карском море, двухдневное подводное путешествие вдоль Большого барьерного рифа, шашлыки с изумительным вином на берегу грузинского озера Табацкури и ночная кража бананов на филиппинском острове Панай. Иногда, особенно поначалу, они заказывали номера в шикарных отелях, но чаще спали в Джинне, который мог принимать любую форму – от деревянного бунгало до Зимнего дворца со всем Эрмитажем внутри. И который был не только средством передвижения с неограниченной автономностью, но и безграничной по объёму, просто неисчерпаемой энциклопедией. Вот только собеседник из него был аховый, он никогда не говорил, если его не спрашивали, и отвечал лишь на поставленные вопросы. Машина есть машина, даже такая умная, а сплетничать, как и философствовать, могут, наверное, только имеющие душу.
– Артём, а я домой хочу, – грустно так протянула Светка, когда они уплетали те самые филиппинские бананы, пристроив Джина на вершине какой-то камчатской то ли горы, то ли сопки. Она сидела, поджав ноги, в кресле возле прозрачной стены. Глянув на голый каменистый склон, обдуваемый лёгкой снежной позёмкой и на неё, тоже голую, в одних трусиках, обхватившую коленки, с бананом в руке, Артём зябко передёрнул плечами.
– Переночуем здесь и айда домой, в самом деле. Мне тоже эти турпоездки поднадоели трошки. «А я в Одессу, домой хочу-у, я так давно не видел Пашу-у-у!» – пропел он. – Кстати, девушка, банан со стриптизом вещь хорошая и даже приятная местами, но не сытная как-то, давай-ка сварганьте с Джинном ужин, а я пойду на улицу, постреляю. Джинн, сделай мне, пожалуйста, автомат АК-47 и ведро патронов к нему. И парочку запасных магазинов не забудь.
Одевшись потеплее, с автоматом на плече и цинковым ведром с патронами, в которые он воткнул за неимением подсумка магазины, Артём подошёл к стене и сказал:
– Джинн, открывай.
– Что на ужин готовить? – донеслось из кресла.
– А макароны по-флотски, – в уже закрывающуюся за ним дверь ответил Артём и, получив небольшую порцию мелкого сухого снега в лицо, добавил: – С солёными огурчиками. И пивка с рыбой.
Перед ним были сопки до самого горизонта, очень далёкого. И хотя вид был тот же, что изнутри корабля, где Джинн давал полную иллюзию отсутствия стен и окон, ощущение широты, открытости и простора было совсем иным, настоящим. Вдохнув полную грудь прохладного, пахнущего снегом воздуха, Артём отошёл шагов на десять, выбрал в качестве мишени заметный камень покрупнее других, шагов за пятьдесят, тщательно прицелился и дал короткую очередь. Пыль вперемешку со снегом вздыбилась несколькими фонтанчиками чуть в стороне от камня.
– Мазила, – самокритично охарактеризовал он себя и оглянулся. Светка, не удосужившаяся одеться, улыбнулась ему сквозь прозрачность, показала язык и озорно вильнула грудками. Сделав в ответ страшное и зверское, наверное, лицо, он, уже не целясь, от бедра выпустил длинную, во весь магазин, очередь, поливая, как из шланга, и камень-мишень, быстро скрывшийся за столбом пыли и щебня, и другие, более дальние камни, пока не щёлкнул пусто затвор.
Стрелять расхотелось, и он велел Светке:
– Давай ужинать на свежем воздухе. Одеваться не обязательно.
Но она не геройствовала, надела длинную песцовую шубу на голое тело и валенки. Через несколько минут они сидели за лёгким раскладным столиком. Одними макаронами дело не ограничилось, и Светка несколько раз бегала в недра Джинна и за копчёным муксуном, и за салатиками, а киевский торт под кофе с ликёром они разрезали уже при свете керосиновой лампы, торжественно водружённой на стол Артёмом. Но насладиться десертом под вечерним дальневосточным небом они не успели, потому как с этого самого неба раздался вначале тихий, но явно приближающийся стрекот вертолёта.
– Джинн, к нам что, гости?
– Да. Три вертолета Ми-28. Будут здесь через четыре минуты сорок семь секунд.
– Ого! Аж три!.. Вот и посидели. Джинн, они точно к нам, может, мимо пройдут?
– Идут точно на точку нашего местонахождения. Будут здесь через четыре минуты пятнадцать секунд.
– Ну что ж, Света, допивай свой ликёр и поехали. Ночевать будем не тута, тута шо-то тесновато. Эвакуируемся спокойно, без паники, но быстро.
Через минуту, кинув в угол бушлат и шапку, он усаживался в кресло. Светка же, давно привыкнув к всесильности Джинна, приказ об эвакуации выполнила должным образом, поэтому сидела в своем кресле без шубы, зато в валенках и с кусочком торта на блюдечке и чашкой кофе.
– Ну что, подруга боевая, будем тикать или сначала посмотрим, чего хотят аборигены-камчадалы? – спросил Артём и, не дожидаясь ответа, дал команду: – Джиннчик, давай как обычно, ты невидимый и зависни чуть в сторонке на высоте метров пятнадцати.
Внизу осталась сиротливо и тускло освещать остатки пиршества забытая керосинка.
Вертолётный рокот был уже оглушающим, казалось, они висят где-то рядом. Но машины шли без ходовых огней, и их не было видно, хотя Артём и Света пристально вглядывались в их сторону и едва увидели их силуэты совсем близко по гаснущим и вновь загорающимся звездам. Внезапно с неба ударили три ярких световых столба – вертолёты включили прожекторы. Луч одного из вертолётов, зависшего чуть выше Джинна, сразу же упёрся в место их пикника, и пространство это, ещё минуты назад бывшее таким тихим и уютным, теперь, наполненное ярким, режущим светом, гулом двигателей и снежными завихрениями от рубящих воздух лопастей, вмиг стало холодным и враждебным.
Керосиновая лампа в дрожащем свете прожектора совсем потускла, а вероятнее всего, её огонёк задуло ветром. Зато тени, отбрасываемые ею, кофейным сервизом, пивным бокалом с остатками «Оболони», дрожали и метались, словно козы на привязи у обочины автотрассы, панически перепугавшиеся ревущего КамАЗа, жаждущие убежать куда глаза глядят, спастись, да верёвки не пускают.
Со второго вертолёта, зависшего почти у самой земли, посыпались вооружённые люди в камуфляже. А вертолёт, облегчившись, тут же взмыл вверх, перевалил на другую сторону сопки и пошёл рыскать там и шарить прожектором, словно собака, учуявшая мышь в густой траве. Люди, десантировавшиеся из вертолёта, очень быстро оцепили освещённую прожекторным светом площадку, оставаясь, однако, в темноте, и только двое из них подошли к столу. Осмотрели натюрморт, о чём-то переговариваясь, один из них потрогал стекло керосиновой лампы, потом кофейник, что-то сказал второму, тот, повернувшись к темноте, отдал непонятную команду, взмахами руки разрезав пространство на несколько секторов. Камуфляжные, разбившись на пары и замельтешив огоньками фонариков, потрусили вниз и в стороны по склону сопки.
– Нас ищут. Точно нас. И чего им искать нас? Мы шо, золотые? – Артём говорил тихо почти шёпотом. – Хотя ты у меня, конечно, золотая, и даже где-то бриллиантовая. – Он чмокнул Светку в щёку, а Джинн в это время мягко увеличил высоту, пропуская под собой третий вертолёт, сорвавшийся вдруг на помощь поисковикам. – Джинн, а ты же можешь и в космос так выпрыгнуть? – вдруг оживился Артём.
– Да могу.
– Тогда давай так: выходим за атмосферу, высоту ты сам определи, курсом на восток делаем неполный виток вокруг Земли и приземляемся в Одессе. За час управимся?
– Управимся, но оптимальное время полёта – один час двадцать семь минут.
– Ну, тогда вперёд!..
Освещённая вертолётом площадка стремительно провалилась глубоко вниз, в один миг превратившись в маленькую светящуюся точку, а потом и вовсе пропала из поля видимости. Никаких сильных перегрузок или других неприятных ощущений люди не испытывали – Джинн прекрасно управлялся с силами гравитации по своему усмотрению. А ещё через несколько минут Артём и Света, поражённые открывшимся зрелищем вновь появившегося солнца на западе и одновременно ярких звёзд на фоне необычайно чёрной густоты неба, напрочь забыли и о вертолётном налёте, и о прерванном ужине. Их не волновал переполох, вызванный этим пикником у дальневосточных пограничников, и не только пограничников.
Они наслаждались полётом, невесомостью, «включённой» Джинном по их просьбе, ибо какой же космический полёт без невесомости? Светка и тут осталась верна себе и над штатом Монтана Артём был уже раздет и приведён в боевое состояние. А Светкина обезьянка кружилась, радостно и изумлённо созерцая то американские города, электрические огни которых уже начинали меркнуть в предрассветных сумерках, то сразу два солнца – одно, выглядывающее из-за шара Земли и второе – отражённое в водах Великих озёр, словно в огромных зеркалах, распластавшихся на поверхности планеты, то звёзды, с вечным равнодушием глядящие на тела её хозяйки и Артёма, то плавающие, расходясь и вновь сплетаясь, то танцующие, наверное, такой же вечный танец любви и жизни. Потом Светка, смеясь, долго ловила ртом капельки спермы, плавающие по всей кабине…
– Так, давайте ещё раз пробежимся по всей хронологической цепочке. – Совещание вёл сидящий во главе стола мужчина лет пятидесяти, немного полноватый, в дорогом тёмном костюме. Он вертел в руках очки в золотой оправе, которыми указал на одного из присутствующих за столом, приглашая того докладывать.
– В семь часов тридцать семь минут московского времени, дальневосточная служба противоракетной обороны засекла очень слабый сигнал. Радары выдали только две засветки. Первая над Филиппинским морем длилась семь секунд. Вторая через сорок семь минут восточнее японского острова Хоккайдо. Длительность – три секунды. Вектор движения направлен на Чукотку. Компьютер выдал большую вероятность ракетного удара. Дежурным по штабу ПВО Дальневосточного округа была объявлена тревога. Командующий ПВО округа, генерал-майор Ацабрин находился в этот момент в штабе. Он принял решение подключить к поиску цели установку «Кираса». Как вы знаете, работы по установке «Кираса» засекречены. Один из образцов проходит испытание на Дальнем Востоке. Решение Ацабрина оказалось удачным – «Кираса» прочно захватила цель и вела до самой её посадки на Камчатке, в районе горы Хувхойтун. Перед посадкой скорость цели упала с пяти тысяч километров в час до пятисот, цель маневрировала. Впечатление такое, будто она выбирала место для посадки. Район приземления очень безлюдный. Наземные службы в зоне пролёта цели визуально её не наблюдали, обычные радары её тоже не брали. Стало ясно, что это не обычная ракета, а нечто другое. С ближайшего погранотряда в посёлке Ивашка была поднята на трёх вертолетах группа реагирования под командованием капитана Белкина, – докладывающий указал на молодого пограничника, вскочившего при упоминании своей фамилии, капитанские звёздочки которого смотрелись на фоне генеральских почти сиротски. Золотые очки председательствующего переместились на капитана-погранца: – Докладывайте, Белкин.
Капитан судорожно сглотнул слюну, так высоко судьба забросила его впервые. До всей этой «хувхойтунской» истории самым большим начальством, с которым ему приходилось сталкиваться, был командир камчатского погранполка, а тут вдруг целый секретарь Совета Безопасности. Но, быстро взяв себя в руки, пограничник заговорил:
– В семнадцать сорок восемь по местному времени я получил приказ: во главе группы реагирования, усиленной взводом, вылететь на поиск и захват неопознанной цели, предположительно совершившей посадку в районе сопки Хувхойтун. В 18: 02 моя группа, в составе семнадцати человек вылетела в район сопки… в район поиска. Время подлёта составило семнадцать минут. Поиск происходил уже в тёмное время, однако при подлёте к району поиска нами был обнаружен источник света, очень слабого, но в темноте он виден был далеко. Ни с воздуха, ни при наземном поиске силами группы, людей обнаружено не было. Был обнаружен столик с остатками еды, освещаемый керосиновой лампой, автомат АК-47 и ведро с патронами к нему. Материалы видео и фотофиксации прилагаются.
При последних словах капитана присутствующие зашевелились, перебирая пачки фотографий, разложенные перед каждым, и уже сто раз пересмотренные. Председательствующий непонятно хмыкнул и очками раздвинул свою пачку в живописный веер.
– Хочу особо отметить, – продолжал капитан Белкин, – что кофе был ещё тёплый, а керосинка погасла, задутая при посадке нашего вертолёта. Никаких летательных аппаратов на земле и в воздухе обнаружено не было. Прочёсывание местности наземными силами в радиусе семисот метров и облёт вертолётами в радиусе двух, трёх километров также ничего не дали. Ничего и никого обнаружено не было. – Подумав немного, Белкин добавил: – Ни визуально, ни приборами. Обо всём этом было доложено по связи в отряд. Я получил приказ собрать также образцы грунта и доставить всё… – тут Белкин запнулся, подыскивая подходящее слово, – …все материальные улики в Усть-Камчатск, а потом сопровождать их в Москву, где я всё сдал встретившим меня на аэродроме офицерам. Доклад окончен.
Председатель вертикальным взмахом очков усадил Белкина на место.
– Результаты экспертизы, господа, у нас есть. – Он собрал веер из фотографий в стопку и положил сверху на неё несколько распечатанных листов бумаги, скреплённых синенькой скрепкой и, не заглядывая в текст, продолжил: – И результаты, скажем, какие-то… несуразные. Вот, смотрим по списку: торт «Киевский» – свежайший, изготовлен в Киеве, подчёркиваю – в Ки-е-ве! Не позже, чем за несколько часов до инцидента. Пиво «Оболонь» тоже из града Киева, и тоже свежее. Сала полтавского только не хватает. Кофе вот только бразильский, самый натуральный. С автоматом тоже кутерьма получается. – Председатель взял со стола ещё одну бумажку и, поднеся к глазам очки, глядя то в документ, то поверх очков на заседающих, прочитал: – Изготовлен… сорок седьмой год… сдан… выдан… список солдат, личности солдат проверяются, но, думаю, это ничего не даст, в боевых действиях не применялся, списан и утилизирован в 1978 году. Об автомате всё! Есть ещё отпечатки пальцев на автомате и посуде. Двух человек. Одна из них – женщина. Пальцы проверили по картотекам, нашим и по линии «Интерпола», и по линии СНГ, но нигде они не проходят. «Кираса» после взлёта этого невидимого НЛО опять взяла след и отследила его до посадки. Через полтора часа, а точнее час двадцать семь минут, цель приземлилась на юге Украины, в районе Одессы. Вот вам и торт «Киевский», и пиво украинское. Какие будут мнения?
Присутствующие зашевелились, но высказываться желающих не нашлось. Кто-то перебирал бумаги с умным выражением лица, кто-то морщил лоб, Белкин сидел не двигаясь, уставившись в кофейник на фотографии. Он в мечтах видел себя уже оставшимся служить в Москве, уже звонил жене на Камчатку, чтобы собирала чемоданы и обязательно рыбки побольше привезла в Москву, чавычи камчатской и икорки красной.
– Белкин, скажите, вы и ваши люди там, на горе этой, – председатель скосил глазами в бумаги, – Хувхойтун – господи, ну и названьице, как нарочно выбирали! – действительно ничего не заметили? Ведь «Кираса» отметила взлёт этого объекта, вы когда там находились в течение уже двенадцати минут.
Этот вопрос председателя мгновенно, словно разрядом электротока, выбросил капитана из мечты в реальность, из сидячего положения в стойку «смирно».
– Никак нет, товарищ секретарь Совета Безопасности, не заметили. – Белкин торопливо соображал, что бы такого сказать, как извернуться, чтобы его отметили и, чем чёрт не шутит, действительно оставили служить в Москве. Но на ум ничего не шло, и он только добавил: – На группу было два прибора ночного видения кроме пилотских, но и с ними ничего не обнаружили.
– Ну и что мы имеем в итоге? – Председатель устало откинулся в кресле, водрузив наконец-то очки на стопку бумаг, обвёл всех долгим взглядом. Да садитесь вы, Белкин! – махнул он рукой продолжавшему тянуться по стойке «смирно» пограничнику. – А имеем мы белую горячку. Два хохла, причём один из них – хохлушка, прилетели, хрен знает на чём, но хрен этот невидимый и неслышимый, и устроили пикник на этой самой Хувхойтуне, а потом спокойно, без шума и дыма улетели в Одессу.
В зале повисла напряжённая тишина, каждый из присутствующих понимал, что он не виноват в сложившейся ситуации, но, тем не менее, никто не подымал глаза на председателя, подсознательно не желая встречаться с ним взглядом. А Белкин про себя уже отменил жене приказ собирать чемоданы с рыбой и оформлял проездные до Камчатки.
– Бред какой-то, – продолжал председатель. – И с этим бредом я должен идти на доклад к президенту?!
Он ещё раз обвёл всех взглядом и, взяв очки в руку, указал ими на невысокого, худощавого человека в штатском костюме:
– Все свободны, а вы, Сергей Иванович, пожалуйста, останьтесь.
Когда все разошлись, стараясь не шуметь, и за последним из ушедших тихо затворилась дверь, председатель обратился к оставшемуся:
– Сергей Иванович, может быть, это и коллективное сумасшествие, но что-то мне подсказывает, что за этим стоит нечто серьёзное. Поэтому активизируйте вашу агентуру на Украине. Одессе особое внимание. Мне нужно знать обо всех новых разработках в космической сфере, хотя такой прорыв они скрыть не смогли бы наверняка. Пусть обратят так же внимание на все необычности, странности, пусть собирают всё, всякий хлам, а наши аналитики уже отсеют. Такие же задачи поставьте по всему миру, только очень тихо, не настораживая американцев и натовцев. Нашей агентуре в Америке так же надо поставить задачу по космосу, американцам скрыть такие разработки удалось бы. И вот, убейте меня, а какой-то тут явно украинский акцент присутствует. Но по Америке этот момент расслаблять нас не должен. Всё, Сергей Иванович. Докладывайте, пожалуйста, ежедневно.
Родной город встречал ещё тёплым осенним солнцем, заливавшим ярким светом дома и скверы. Крыши, то новые красные или зелёные, венчавшие современные новостройки, то грязно-серые, покрытые лесом ржавых телевизионных антенн и утопающие в жёлто-зелёной пене листвы, словно пёстрое лоскутное одеяло, покрыли Одессу. А в море – на рейде и в заливе – яркими запятыми белели паруса яхт, шустрые катера, словно молочные кометы, оставляли за собой пенные хвосты, а большие океанские суда застыли на якорных стоянках, не обращая никакого внимания на праздную суету у себя под бортами.
Высаживаться из Джинна за городом, а потом пилить на автомобиле было лень, поэтому выбрали безлюдный переулок недалеко от дачи. Сначала сделали машину, причем тут Светка неожиданно закапризничала и потребовала непременно «Тойоту РАФ-4» и непременно бирюзового цвета, и непременно с сиденьями из кожи крокодила. Потом долго мучила Джинна и Артёмово терпение, подбирая себе куртку и сапожки под эти сиденья, а после этого ещё брюки и кофточку под эти сапожки. Она непременно хотела поразить всех своих подружек и знакомых, её просто распирало от желания хвастаться, хвастаться, чтобы все ахали и завидовали. Но Артём всё-таки втемяшил в её красивую головку, что о Джинне нельзя говорить. Никому. Ни слова. Поэтому она хотела всех поразить хотя бы внешним видом. Ну и ещё загадочным выражением лица. Покончив с женскими капризами, улучив момент, высадились, надеясь, что этой материализации из воздуха никто из обывателей не заметил.
К дачному участку подкатили с шиком. Светка сидела за рулём, гордо взирая на аборигенов – бродячего рыжего кота, охотившегося на голубей, воробьёв, шумно наблюдавших за этим с веток ореха, двух девчонок, прошедших мимо с голыми, несмотря на не летнее время пупками, не обратившими на Светкину крутую машину и на саму Светку ни малейшего внимания, чем добавили кислинки в выражение её лица.
Отсутствие хозяина дачной «усадьбе» на пользу не пошло – грушу и ещё пару деревьев спилили и на их месте высился высокий каменный забор. Очевидно сосед – какой-то высокий чиновник, насколько знал Артём, пользуясь его отсутствием, внаглую захватил кусок участка. У Артёма при виде такой наглости вначале всё вскипело праведным гневом, но он тут же махнул рукой – у него есть Джинн, а с ним весь мир в кармане, что ему какие-то жалкие квадратные метры земли. Но деревья было жалко – грушу сажал ещё дед Артёма, а яблони – его дядя, умерший бездетным. От него Артёму и досталась эта дача в наследство.
От таких мыслей настроение испортилось, радость от возвращения к родным пенатам пропала. Светке же дача, раньше казавшаяся шикарной, теперь, после всей той роскоши и экзотики, что она повидала за последние месяцы, казалась хотя и милой, но какой-то убогой. К тому же ей просто свербило от желания поскорее увидеть подружек, поэтому, немного покрутившись для приличия и чмокнув Артёма в щёчку, она упорхнула в сторону ворот. Но через секунду оттуда донесся её дикий визг.
Артём в три прыжка оказался за воротами, и от увиденного кровь опять вскипела в нём. Белый бультерьер с глухим рычанием бросался на дверь Светкиного РАФа, а сама она бледная и уже основательно зарёванная, сидела внутри и делала сразу три дела: всхлипывала, одной рукой размазывала косметику, преобразуя её в боевую индейскую раскраску, а второй рукой изо всех сил тянула дверцу машины на себя, словно бультерьер мог её открыть. Хозяин собаки – тот самый сосед-чиновник, стоял, прислонившись плечом к косяку калитки, и довольно улыбался, глядя на всю эту картину. Бродячий кот, неудачный охотник на голубей, вмиг сменил на орехе воробьев и теперь наблюдал сцену с безопасной высоты, судорожно вогнав когти в мягкую кору дерева.
– Убери свою собаку! – Артём говорил внешне спокойно, но ярость свою едва удерживал внутри.
– А то что будет? – Сосед явно издевался. Давно привыкший к безнаказанности, он самодовольно наслаждался ситуацией. Лицо его было подозрительно красным, очевидно, он уже «принял на грудь».
Бультерьер, услышав голос хозяина, оглянулся вокруг, поворачиваясь не шеей, а сразу всем корпусом, словно миниатюрный носорог. Он уставил на Артёма свои поросячьи, ничего не выражающие глазки, определяя, что из филейных частей новой жертвы ему наиболее подходит.
– Не уберешь своего кобеля-бандерлога, я его сам приберу, но потом не обижайся.
– Ну, мужик, ты нам с Терминатором угрожаешь? А мне нельзя угрожать, со мной дружить надо. – Сосед говорил укоризненно-поучительным тоном, словно с ребёнком-дебилом, упорно сующим гвозди в электророзетку, в его голове скверный характер боролся с благоразумием, взяв себе в союзники хмель. – Ну ничего, мы с Терми научим тебя уважать соседей. Правда, Терми, научим?
Бультерминатор, услышав своё имя, лишь слегка шевельнул хвостом, не сводя взгляда с нового врага.
Светка справилась, наконец, с шоком и, слегка приспустив стекло, крикнула, вытягивая губы дудочкой в образовавшуюся щель и копируя боевую раскраску на стекле, словно на цветном ксероксе: – Артём, он специально натравил собаку на меня, я слышала! Артёмчик, она меня укусила, сапог мне порвала!
Артём, воспользовавшись тем, что внимание соседа на секунду отвлеклось, тихонько обратился к Джинну: – Джинн, ты всё это видишь? Приготовь мне дайшо[33]. Без ножен. Дашь мне, когда скажу.
В затуманенном мозгу соседа «союзники» одержали верх, и он произнёс:
– Надоел ты мне, мудак, со своей сукой. Терми, взять его!
Всё дальнейшее произошло в течение пары секунд. Бультерьер с утробным рыком рванул с места, Артём выхватил из воздуха изогнутые мечи и встретил атаку зверя ударом снизу, кончиком катаны подбросив собаку в воздух, и разрубив её в полёте коротким мечом – вакидзаси. Теперь Терминатор состоял из двух частей, каждая из которых, упав на землю, скребла её своей парой ног и обливала кровью.
Повернувшись лицом к соседу, Артём резким взмахом стряхнул кровь с клинка. Хмель из соседа выветрился моментально, вид крови, дерьма и кишок навели в его голове новый порядок, там поселились не только благоразумие, но ещё страх, паника и растерянность.
Его довольно долго в жизни постоянно кто-то или что-то прикрывали – связи, чины, мундир, бойцовская собака наконец, а тут он остался один на один с взбесившимся, на его взгляд, лохом. Он живо представил себя разрубленным этой сверкающей железякой, лежащим в вонючей жиже и также скулящим, как бедный Терми, и паника окончательно захлестнула его разум. Исторгнув невнятные звуки – что хотел сказать и сам бы не ответил, – сосед засеменил вглубь своего двора, но, сделав несколько шагов, всплеснул руками и резво вернулся к забытой, гостеприимно распахнутой калитке, захлопнув её.
Артём подошел к Светке, затихшей, бледной, сидевшей в своей машине, словно улитка в ракушке, потянул дверь и не смог сразу её открыть – Светка всё ещё тянула ручку двери на себя. Потом осмотрел её ногу – сапог действительно был прокушен, но нога почти не пострадала, только лёгкие синяки от челюстей. Он обработал рану йодом и, заказав у Джинна новые сапожки, отправил её продолжать прерванную поездку.
Приказав Джинну убрать все следы недавней схватки, Артём завалился спать.
Из сна он был выдернут, как морковка из грядки – разбужен непонятным шумом, ярким светом, ударившим в глаза и холодным щёлканьем наручников на запястьях. В комнате находились милиционеры в бронежилетах, некоторые из них были с автоматами. Артём был усажен на стул. Один из присутствующих милиционеров – капитан – устроился напротив него за обеденным столом, смахнув крошки и раздвинув посуду, освободил себе угол для папки с бумагами.
– Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения, если есть документы, прошу предъявить их, – начал он допрос.
– Из документов при себе только водительские права, они вон в той куртке, – показал Артём скованными руками на свою одежду. – Кстати, мне бы не мешало одеться.
Милиционер не обратил на просьбу Артёма ни малейшего внимания. Кивком головы указал другому, и тот стал обшаривать карманы и выкладывать всё из них на стол. А в карманах был коктейль ещё тот: мелкие деньги разных стран, золотой портсигар с тонкими сигарами, зуб белой акулы, несколько стекляшек разного цвета – необработанные драгоценные камни, доставшиеся ему в путешествии, визитки отелей и другая мелочь, неизбежно скапливающаяся при туристических приключениях.
– Ну? Так вы назовёте себя? – Капитан был само спокойствие.
– Помогайбис Артём Валерьевич, больше не отвечу ни на один вопрос, пока не дадите одеться. – Артём тоже был спокоен.
– Сейчас мы расстегнём тебе наручники, ты оденешься, но без штучек-дрючек, начнёшь шашкой махать или руками-ногами, мы тебе эти ноги прострелим, так что смотри.
– А шо мне смотреть? Я в своей хате, это вы ворвались среди ночи как татары. – Артём говорил всё это, уже одеваясь.
– Гражданин Помогайбис, на вас поступило заявление от ваших соседей о том, что вы, из хулиганских побуждений, находясь в нетрезвом состоянии, применяя холодное оружие, пытались нанести телесные повреждения гражданину Бучковскому В.П., убили собаку, принадлежащую этому гражданину, угрожали ему же убийством. Руководствуясь статьей 148 УПК Украины, вы задерживаетесь на 72 часа до выяснения всех обстоятельств. Вы можете добровольно сдать оружие, находящееся у вас.
Как это ни странно, но Артём не удивился такому обороту дел. Он понимал, что от людей такого типа, как его сосед, можно ожидать как раз действий в подобном духе. Он подумал, что помощью Джинна всегда успеет воспользоваться, а пока решил отдаться в руки правосудия, надеясь на его беспристрастие. В милицейский уазик, за поздним временем, его провожали только две живые души – гражданин-сосед Бучковский В.П, с радостью от мести и кот-голубятник с грустью и благодарностью за избавление от кошмара, преследующего его в кошачьих снах и наяву.
В райотделе у Артёма отобрали ремень, шнурки и всё, на чём можно повеситься, в том числе и часы, оформили протокол задержания, кинули в «обезьянник», и для него начался курс молодого бойца для зека. Оставшееся до утра время он провёл на ногах – старожилы в количестве, явно превышающем проектную «мощность» камеры, заняли все лежачие места сидячими позами, и лишь один везунчик умудрился лёжа в позе эмбриона занимать площадь, не превышающую площадь своего седалища. После Артёма в соседнюю клетку бросили ещё одного урку, а в коридоре перед камерами фестивалили двое упившихся до поросячьего визга малолеток.
После полуночи привезли партию проституток, разместили их в отдельной клетке и до утра было совсем весело, заснуть мог бы, наверное, только глухой и слепой. Девчата выкрикивали скабрезности, задирали ментов и задержанных, оголялись, выставляя свои прелести на всеобщее созерцание, предлагали секс во всех формах. Малолеток-алкоголиков от греха подальше увели куда-то. Путан поочерёдно уводили то ли на допрос и оформление документов, то ли на этот самый секс, впрочем, одно другому не помеха. Менты ходили с рожами объевшихся сметаной котов. Вся эта суета постепенно утихла часам к пяти утра. Сон, не глубокий, тревожный, не приносящий отдыха, сморил всех. Воспользовавшись этим затишьем, Артём проверил связь с Джинном, попросив у него сигарет, немного еды и мобильный телефон. По мобильнику он пообщался со Светкой, убедился, что у неё всё в порядке, приказал ей пока не появляться на даче. Он стёр её номер из памяти телефона и отдал его на всеобщее пользование сокамерникам, чем вызвал всплеск оживления и благодарности, потому что ничего не ценится так в тюрьме, как возможность связаться со свободой.
Утром, после 8 часов, началась новая суета, но уже упорядоченная, расписанная уголовно-процессуальным кодексом, приказами внутренней службы и настроением работников милиции. Всех по очереди выпускали в туалет, менты разрешили сначала одному гонцу, потом другому, взять желающим кофе из автомата, расположенного в коридоре возле дежурного. Артём раздал последние сигареты, оставшиеся после ночного всеобщего курения, снабдил очередного гонца за кофе деньгами для всех желающих. Они, закрытые в клетках и камерах, смакуя потягивали из пластиковых стаканчиков последние капли кофе, закусывая, наплевав на запрет курить, таким ароматным и вкусным сигаретным дымом.
В это время в сопровождении сержанта и прапорщика пришла очень миловидная девушка, тоже в форме, но с погонами лейтенанта и с небольшим цифровым фотоаппаратом в футлярчике. Вновь поступивших выводили по одному из клетки, фотографировали, катали пальчики – снимали отпечатки пальцев, измазывая ладони едкой типографской краской. Записывали также в формуляры данные задержанных – рост, цвет глаз, приметы. Все эти процедуры заняли около получаса, и за это время симпатичная милиционерша получила три предложения руки и сердца. От старого, опытного, исколотого каторжанина Дреуса, протрезвевшего семейного дебошира Васи и молоденькой проститутки Лизы. Причём последнее предложение вогнало таки, ко всему привыкшую служивую, в краску.
Спустя небольшое время нескольких задержанных, в том числе и Артёма, пофамильно вызвали из камер, надели сзади наручники и объявили:
– Едем на флюшку.
По команде: «Первый пошёл! Второй пошёл!» загрузили в клетку уазика-микроавтобуса и повезли в больницу на рентген. Больница была рядом, ехали минут пять – семь, но и за это короткое время все успели выкурить по сигарете. Причем застёгнутые сзади наручники были не помехой: кто был похудее и поопытней просто поддёрнули руки из-за спины под задницей наперёд и обслужили тех, кто этого сделать не мог – вставили в рот сигарету и поднесли огонёк.
Артёма охватило сложное чувство, когда под любопытными взглядами десятков людей – обычных посетителей больницы, его в наручниках прогнали вместе с другими заключёнными через дворик в помещение. Ему было стыдно, хотелось крикнуть всем этим людям: «Я не виноват! Я не такой, как вы думаете! Я здесь случайно!» И в то же время его брала злость на этих людей за то, что вот они на свободе, а он в наручниках и должен подчиняться туповатым конвоирам. Человек, которому надевают наручники, лишая тем самым свободы, особенно если это впервые, сразу же ощущает некоторую ущербность, неполноценность, словно его лишили имени или вычеркнули из списка живущих по законам свободы людей. Так, наверное, чувствовали себя рабы, когда им надевали ошейники.
Чувство это было настолько угнетающим, особенно на виду у народа, что Артём едва переборол острое желание тут же прервать пытку и уйти с помощью Джинна на свободу.
После «флюшки» Артём ещё несколько часов разделял «обезьянник» с другими его обитателями, которых по очереди уводили, приводили обратно после общения со своими следователями, некоторых увезли в наручниках. «На санкцию», – объяснили конвоиры. На санкцию это значит на суд, который определяет дальнейшую судьбу задержанных: кого-то отпускают, кому-то определяют меру пресечения – подписку о невыезде или арест на два месяца, а кому-то просто продлевают арест до десяти суток. В любом случае обратно в райотдел никто из них надолго не возвращался, разве что только на пару часов к следователю на допрос.
Артём своего следователя увидел во второй половине дня. В комнату перед клетками вошёл плотный мужчина лет сорока, в коричневой кожаной куртке, его серые глаза прятались в тени очень густых, «брежневских» бровей, кожаная кепка скрывала под собой солидные и умные залысины.
– Помогайбис кто? – Голос был зычный, командирский.
– Я Помогайбис. – Артём очнулся от дремоты, в которую впал, когда вывоз на санкцию проредил плотность населения «обезьянника». Представилась возможность присесть, привалившись спиной к стене, а ноги вытянуть вдоль скамейки – очень даже комфортные условия после полусуток колготни на ногах.
Судя по трём письменным столам, трём пошарпанным сейфам, одному настенному календарю и электрочайнику с тремя разнокалиберными чашками на подоконнике, Артёмин милиционер делил кабинет ещё с двумя коллегами. Следователь, представившийся как Смирнов Юрий Яковлевич, ознакомил Артёма с кучей всяких процессуальных бумажек, на которых заставил расписаться. Долго допытывался, куда Артём запрятал сабли и не хочет ли он признать себя виновным? Заметил, что Артёму очень не повезло, так как в этом деле замешаны какие-то личные интересы высокого начальства. Он угостил подследственного чаем и сигаретой, посоветовал ему не отказываться всё же от адвоката, и пропал из его поля зрения до самого судного дня, который наступил на третьи сутки.
Суд сам по себе занял не долгое время, а вот поездка в «воронке» оказалась пыткой. Сначала поехали в ИВС – изолятор временного содержания, где в их и без того тесную компанию втиснули ещё троих уркаганов. Оттуда по ухабистым городским улицам, то весело подпевая себе сиреной, то с трудом протискиваясь в таких густых пробках, где никакая милицейская мигалка не помогала, уазик повёз их в своей клетчатой утробе, встряхивая и подбрасывая словно спички в коробке, каждого к своей судьбе.
А слово «суд» имеет один корень со словом «судьба», и суд этот, словно камень на распутье, указывал только два пути – или тюрьма и несвобода, или свобода, но коротенькая, урезанная, на подписке, словно на веревочке. Артёму этот камень придорожный в образе судьи, выслушав доводы следователя, прокурора и самого Артёма, определил два месяца ареста. Решение Артём воспринял спокойно и без удивления. Окунувшись в эту криминально-милицейскую кашу, поварившись в ней недолгое время, наслушавшись разных историй, он вообще перестал удивляться казусам и логике отечественной юриспруденции. Он знал, что в следственном изоляторе – СИЗО, где его теперь должны содержать, люди могут сидеть месяцами, иногда даже годами, дожидаясь суда. Суда, который единственный может назвать человека преступником, а ведь только преступника можно лишать свободы. Вот и выходит, что он ещё не преступник, но в тюрьму уже посажен. И какой же суд после этого признает его невиновным? Куда же девать в таком случае тот срок, который он к тому времени уже отсидит? Зная всё это и понимая, что гнусный сосед, обеспечивая Артёму казённое жилье с пансионом, должен побеспокоиться и о своём будущем. А будущее это могло быть комфортным только в том случае, если Артём как можно дольше, желательно всегда, будет находиться не в пределах своего дачного участка, а за надёжным высоким забором с опушкой из колючей проволоки. Но потакать ему в этом желании Артём не желал. Поэтому, выслушивая судью, скороговоркой читающего решение, он обдумывал, как бы ему красиво уйти – без шума, членовредительства и выламывания решёток.
В комнате, где под присмотром конвоиров все насильно привезённые дожидались окончания процессов, они мурыжились уже несколько часов, не считая долгого томления в «воронке». Поэтому просьба вывести его в туалет подозрений не вызвала и, хотя и с неохотой, но была выполнена. В туалете он тихонько пообщался с Джинном, попросив его об одолжении.
Когда последний на сегодня продукт юриспруденции получил свою порцию правосудия, взбодрившиеся в предвкушении скорого окончания рабочего дня конвоиры, торопливо подняв со скамеек своих подопечных, повели их гуськом через холл в машину, гостеприимно распахнувшую нутро на площадке перед зданием суда. Своим серым видом, надписью по синей полосе на боку: «Дежурна частина Суворівського РВ УВС у м. Одесі» и мигалкою на макушке, она выделялась среди пестроты других машин, припаркованных на площадке, как рабочий индонезийский мул среди скаковых лошадей на ипподроме. В стороне от неё, метрах в тридцати, Артём увидел одинокий мотоцикл, заурчавший тихим шёпотом при его появлении. Вот к нему-то он и прыснул словно заяц, звеня стальными браслетами, оставшимися висеть на левой руке. А освобождённой правой он вытащил из кармана светошумовую гранату – туалетный подарок Джинна, как и ключик от наручников, и, не оглядываясь, кинул её за спину, где уже раздавались всполошенные крики: «стоять!», «стой! стрелять буду!», «лежать! всем лежать, твари!» «заводи машину!». Однако оглушающий хлопок и дикий свет, полыхнувший за спиной Артёма, нивелировал всё это разнообразие желаний и возгласов в одно протяжное и хоровое «А-а-а-а!». Разгоняя мотоцикл против шерсти по улице с односторонним движением, Артём слышал только этот возглас, перемежаемый удаляющимися стонами и матами.
Стоны эти и маты не шли ни в какое сравнение с тем истошным визгом и последовавшей за ним булькающей икотой, с которыми проснулся среди ночи сосед Артёма. Проснулся в своём доме с крепкими и надёжными запорами, видеокамерами, датчиками движения и другими охранными штучками, понатыканными, где только можно. Единственным неприятным моментом, вызвавшим такой дискомфорт, был Артём, наяву сидящий у кровати и острием катаны стянувший с него одеяло.
– Гражданин Бучковский В.П., говорить сможешь? – начал Артём свой допрос.
Бучковский в ответ поперхнулся икотой и пополз спиной вперёд, не сводя глаз с меча, пополз, пока не уперся спиной в ковёр, висящий на стене над кроватью. Этот короткий, в несколько движений путь, показался ему очень длинным, выматывающим, после него в теле, в мышцах не осталось сил. Блеск металла парализовал его, все мысли и образы схлопнулись в один: он, разрубленный пополам, дёргается в судорогах на пропитанных кровью простынях.
– Слушай сюда, сосед, – Артём пощёлкал перед его носом пальцами, пытаясь отвлечь внимание от меча. – Тебя как зовут?
– Ва – Ва-Валер-Валерий Пет-Пет-Пе-Пе… – сосед всхлипывал и никак не мог закончить, а может, даже и вспомнить свое отчество.
– Валеры достаточно. Слушай сюда, Валера, внимательно слушай. – Артём говорил тихим, равномерным голосом, покачивая в такт своим словам перед Валерием, очевидно, Петровичем, указательным пальцем. – Сейчас ты скажешь: «Икота, икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова на всякого». Если не сможешь, я тебе этим мечом яйца отрежу и на ухо повешу. Будут звенеть, когда ты икаешь. Краси-и-иво будет! Понял?
Валера понял. Он так хорошо это понял, что выговорил это нехитрое заклятие со второй попытки и почти не икая. Он также с пониманием воспринял предложение Артёма завтра же забрать своё заявление и приложить все силы, энергию и связи, чтобы с того сняли все обвинения, в том числе и в побеге. Он только не понял, куда тот делся после его энергичного, до клацанья зубами, кивания головой. А Артём просто вошел в Джинна, ещё одну особенность которого открыл – способность «просачиваться» сквозь твёрдые предметы. Он проходил сквозь молекулярную структуру тел, как бы раздвигая её, как зубья расчески проходят сквозь прическу или, иголка проходит сквозь ткань. Так что эффектный побег на мотоцикле был излишним, он мог бы спокойно уйти из любого помещения, шокируя зрителей своим исчезновением и прибавляя работы психиатрам.
А сейчас Артём, приняв ванну и выкурив сигару, устраивался спать, наблюдая с высоты десяти метров засаду на своей даче, состоящую из двух человек в машине на улице и двоих в доме. Те, что в доме, прекрасно понимали, что только последний дурак попрётся в день побега к себе домой. Поэтому, нимало не маскируясь, уничтожали не богатые запасы его кофе, сигар и продуктов, представляя себя снобами в каком-нибудь британском элитном клубе. А может, и не представляя, просто ловили момент удовольствия от жизни, где такие моменты выпадают хотя и часто вроде бы, но все же до чёртиков редко.
Всю эту криминальную историю, по крайней мере, официальную её часть, подполковник российской внешней разведки Симоненко Пётр Михайлович узнал через сутки после закрытия уголовного дела гражданина Помогайбиса А.В. или через трое суток с момента его же побега. О том, что Пётр Михайлович служит российской разведке, в городе знало очень мало людей, их можно было бы пересчитать по пальцам одной руки. Для всех остальных он был владельцем и директором крупного агентства недвижимости. Такое прикрытие позволяло ему сколько угодно передвигаться по городу и встречаться с кем угодно. Кроме того, агентство держало свою небольшую, но очень эффективную службу безопасности, возглавлял которую также сотрудник российской разведки. Фамилия его тоже имела украинские корни – Кучмиль Сергей Петрович. Сотрудники его, их было пятеро, не подозревали, что должны получать зарплату в двух конторах, но всё равно работали на совесть, балансируя на грани закона, иногда и нарушая его по мелочам, и получая за свою работу очень даже неплохо.
Агентство, само по себе рентабельное, имело ещё и финансовую поддержку российских налогоплательщиков, поэтому могло себе позволить не экономить на службе безопасности. Особенно учитывая, что из них первично, а что создано для прикрытия первого. Вот эта служба и раздобыла отпечатки пальцев Артёма, впрочем, как и тысячи других, поступающих в базу данных МВД. А когда из Москвы поступил приказ вплотную заняться Артёмом, то очень быстро узнали всё остальное об этом конфликте, быстро нашли Светку, установили за ней наблюдение. Наискосок от Артёмовой дачи, на углу улицы и глухого переулка, стала торговать семечками и сигаретами бабулька. Место было совсем не тороватым, зато отсюда хорошо просматривались и ворота, и часть двора. Вся поступающая информация, точнее её отсутствие на данный момент, стекалась в центр. Центр, как ему и положено, всю наличную информацию переварил и принял решение её недостаток восполнить из двух источников: Светки и Бучковского.
За Бучковским установили грамотную слежку, его телефоны прослушивали, понатыкали, не скупясь, жучков и быстренько собрали компромат, могущий потянуть, теоретически конечно, этому чиновнику годиков на пять свободы или пару десятков тысяч откупных работникам правосудия.
Чтобы не светить местных рыцарей плаща и кинжала, Бучковского колол специально приехавший из России вербовщик. Сработал он его легко и не напрягаясь, ибо тот, уже морально сломленный Артёмом, и тут не оказал ни малейшего сопротивления, выдал все тайны, выеденного яйца не стоившие, письменно обязался и впредь делиться ими с иностранной разведкой и оказывать ей другую всемерную помощь.
Вербовщик же, кроме всего прочего, привлёк к этой операции внимание ЦРУ, потому что его поездка на Украину была замечена. В США решено было проследить за ним и его контактами из профилактических целей, интересуясь для общего развития. К тому же работалось им на Украине не в пример легче, чем в России. В Одессе отметили все его контакты, особенно с работниками конторы Симоненко-Кучмиля, причём неоднократные, и очень быстро вычислили истинное предназначение этого агентства недвижимости.
За Светкой русские тоже вначале установили наблюдение, её пальчики тихонечко сняли и в Москве наконец-то увидели истинные лица обоих любителей «Киевских» тортиков «по-Камчатски». И поняли: кто-таки точно знает, на чём же они летали. Там только не знали пока, как же поделикатней вытащить всё, что их интересует из Светки. Деликатность эта происходила из нежелания раздражить Артёма, неизвестно где скрывающегося. Пока думали да гадали, да переговаривались с Москвой, а Москва со своими резидентурами по всему миру, нацеливая их на поиски беглеца. Да всё это под пристальным взглядом ЦРУ, где переговоры расшифровать смогли только частично, отрывочно, но где вся эта активная подвижность россиян в Южной Пальмире очень их заинтересовала. Они поняли, что русские заваривают здесь крутую кашу и, хотя ещё не поняли до конца, что это за каша и с чем её едят, они решили вырвать её у русских изо рта и самим схлебать. Просто по вековой, англосаксонской привычке.
Светка же, мотылёк беззаботный и легкомысленный, не подозревала, что все её невинные развлечения, равно как и серый быт, находятся под изучающим взглядом двух крупнейших разведок мира. Она не ведала, что записи её телефонной болтовни с подружками доводят до скрежета зубовного аналитиков московских и штатовских, что на столы высоких генералов ежедневно ложатся доклады с подробнейшими списками её многочисленных покупок и схемами перемещений по городу. Она не подозревала также, что её пытались закадрить в эти дни не только простые одесситы и гости города-героя, но и парочка агентов, что фотографии всех этих донжуанов долго ещё будут покрываться плесенью в архивах и компьютерах Лубянки и Лэнгли. Светка просто скучала.
Ей быстро надоели подружки, родной город – такой серый, осенний, слякотный, – родители, тоже вдруг показавшиеся серыми, живущими в своем мирке, таком тесном и маленьком, ещё совсем недавно бывшем ей родным и уютным. Она страдала от невозможности рассказать кому бы то ни было об Артёме, Джинне, обо всём! Она была маленьким аквариумом, который видел океан. Она скучала отчаянно! Ей даже не нужен был весь этот мир у ног. Ей просто хотелось сидеть голышом рядом с Артёмом, наблюдая за ним, когда он управляет полётом или занимается полюбившимся вдруг фехтованием, готовить с Джинном ужин, выуживая попутно из него кулинарные секреты креольской кухни или кухни майя до испанского периода. Она уже хотела позвонить Артёму и попроситься к нему. Но не успела.
Её похитили. Похитили дерзко, нагло и элегантно. Так элегантно, что конкуренты ничего подозрительного не заметили. Они видели, как в сумерках на Французском бульваре её машину остановили гаишники, пригласили, как всегда, когда раскручивали на взятку, в свои «жигули», припаркованные у кирпично-черепичных ворот Шампанского завода, как спустя несколько минут она вышла, села в свой джип и благополучно добралась домой. А вот чего они не видели, так это того, как девушка, сидевшая на заднем сиденье «жигулей», усыпила Светку, плотно прижав к лицу тряпку, смоченную ударной дозой хлороформа. Потом эта девушка и второй гаишник, сами одуревшие от паров хлороформа, освобождали её обмякшее тело от верхней одежды и укладывали на пол между сиденьями. Эта девушка, фигуркой – точная копия Светки, переодетая, доехала на её машине к дому и поднялась на три этажа выше Светкиной квартиры, где её ждал молодой человек со средних размеров сумкой. В эту сумку перекочевали Светкины вещи и блондинистый парик. Эта парочка, изобразив из себя влюблённых, даже смачно и долго поцеловавшись перед подъездом, благополучно укатила на ближайшей маршрутке в неизвестном направлении.
Все дни, прошедшие с ночной встречи с соседом, Артём провёл отшельником в плавнях дельты Дуная, «соорудив» из Джинна плавучий домик с просторным и уютным деревянным крыльцом. Он заполнял время рыбалкой прямо с крыльца, чтением Булгаковского «Мастера и Маргариты», собственноручным приготовлением пищи, причём обязательно на открытом огне, подбрасывая дрова в чугунную печурку.
Эти незамысловатые занятия, возня с удочками-крючками-лесками или закопчёнными котелками доставляли ему огромное удовольствие, его наполняли спокойствие и умиротворённость. Ему нравилось одиночество, дикая природа вокруг, радовало, что нет необходимости слушать чью-то речь и самому говорить. Он даже общение с Джинном ограничил несколькими фразами в день, исключительно потребительского свойства – заказом дров, хлеба и сырых продуктов.
Артём обязательно встречал рассвет, прогоняя сон гимнастикой и купанием в мутной и холодной дунайской воде, днём частенько засыпал после обеда в шезлонге, давая возможность попавшей на крючок рыбе насладиться иллюзией жизни лишних полчаса, а то и час. Вечером он неизменно наслаждался закатом, провожая солнце за румынские камыши и салютуя ему залпами сигарного дыма и кружкой крепчайшего то ли чая с ромом, то ли рома с чаем. И приводил свои мысли в порядок.
Он раздумывал над своей судьбой, своими желаниями и планами. Как жить дальше и что делать? Период «большого жора», как он назвал это потребительское использование возможностей Джинна, у него прошёл. Артём понимал, что не имеет морального права единолично пользоваться свалившимися возможностями. Но как использовать Джинна с пользой для всех, не совсем себе представлял, да и не очень-то хотелось публичности и шума вокруг. Вернее, совсем не хотелось.
Но всё хорошее хорошо в меру, и однажды он позвонил Павлику, приглашая того на пиво под рыбку и ища себе собеседника. Паша перебил Артёмову похвальбу насчёт рыбы возбуждённым возгласом:
– Старик, ты где? Светка с тобой? Её тут обыскались, родители телефон оборвали, в милицию заявление о розыске подавали. Где вы, сладкая парочка?
– Паша, я уже пять дней под Вилково, в плавнях рыбачу, один и без ансамбля. А что со Светкой?
– Старик, Светка пропала уже два дня, её предки подняли хипишь на всю Одессу. Она машину вечером на стоянку поставила, а домой не пришла. Они заяву в милицию подавали, но там не приняли, говорят, может, она загуляла где-то с кем-то, потом придёт и сама найдётся. Они думали, что, может, она с тобой чухнула, но всё равно плачут и всех знакомых обзванивают по пять раз на день, и морги, и больницы. И с тобой, жопа ты с ручкой, связи нет, рыбак, блин, вилковский!..
От его слов Артёма пробил холодный пот, он не на шутку перепугался – за близких всегда страшнее, чем за себя родного, особенно когда неизвестность давит на воображение, включая самые мрачные, хичкоковские киноленты. «Стоп! Кто сказал, что неизвестность? А как же ТОТ, КОТОРЫЙ ЗНАЕТ ВСЁ И БЫЛ В НАЧАЛЕ ВСЕГО?».
После потрясения, которое пережил Артём в начале их знакомства с Джинном, он как-то подсознательно не касался этой темы, отодвигал её на потом, на когда-нибудь, не сейчас. Он и сам для себя не смог бы объяснить, чего здесь было больше – страха перед той лавиной информации, которая неизбежно должна обрушиться на него, страха ли, что ему откажут в доступе, как несоответствующего каким-то там стандартам или наслаждения предвкушения. Оттягивание удовольствия уже само по себе удовольствие. Так библиофил получив в руки заветный, давно желанный раритет, не спешит его тут же открывать. Он долго ещё будет ходить вокруг него, лежащего по центру стола, любуясь и поглаживая переплёт.
– Джинн, ты знаешь, где Светка? Она жива? – От волнения Артём забыл отключить связь с Павликом, и тот сейчас ошарашено моргал на свою мобилку.
– Да, знаю. Она жива. – Джинн, как всегда, отвечал кратко и только на вопрос.
– Артём! Артём, ты там с пеликанами общаешься? У тебя крыша не поехала?
Артём задержал дыхание, приводя мысли в порядок и соображая, что делать в первую очередь.
Из телефонной же трубки неслись Пашины волнения:
– Старик, Старик, ты меня пугаешь! Ты говори со мной, не молчи. Вернись к нам, Старик!..
Этот его голос, дружеское переживание повлияли на принятие решения. К чертям одиночество, отшельничество, самоизоляция!
– Паша, не пыли. Слушай сюда. Сейчас ты звонишь Светкиным старикам, успокаиваешь их, говоришь, что Светка жива, что я нашёлся и всё улажу. А мы с тобой через полчаса встречаемся в нашей пивнушке. Всё понял? Вопросы есть?
– Понял, вопросов нет. – Уверенный голос Артёма заразил Павлика такой же уверенностью. – Хотя стоп! Один вопрос есть. Это как же ты из Вилково в Одессу за полчаса доберёшься? Темнишь ты что-то, батенька.
– Темню, темню! Не по телефону же тебя просветлять. Приеду, всё расскажу. Всё, до встречи!
Через полчаса, выяснив в пути у Джинна всё о похищении – кто, зачем и как – Артём загрузил изумлённого до потери ясности во взгляде Павлика в нутро Джинна. Задав курс на Светкину временную тюрьму, он отпаивал друга отборнейшим виски, приводя его в чувство. Паша – верзила под два метра ростом, рыжий и губошлёпистый, одной ручищей-лопатой сжал подлокотник кресла, в другой бесследно утопил серебряную чарку с виски. Этот ходячий шкаф панически боялся летать самолётами. Он даже не поехал вместе с матерью-еврейкой и всей своей еврейской роднёй в Израиль на ПМЖ, объясняя это нежеланием гробить молодую жизнь в небе между двумя родинами.
– Ведь душа моя, молодая и красивая, бомжевать будет после такой смерти, – частенько разглагольствовал он. – Отсюда я уже выписался, значит, православный рай мне не положен, а туда я ещё не прилетел, значит, Яхве меня на свою ведомственную жилплощадь, то есть в очередь на свой еврейский рай не поставил. Вот и был бы бомжом. Нет, я лучше здесь останусь, тут к тому же по субботам пиво пить можно.
Вот и сейчас он опасливо косил глаза за борт, как будто от его прямого взгляда этот летательный аппарат непременно грохнется вниз.
– Паша, ты американцев любишь? – начал вводить друга в курс дела Артём.
– Американцев?.. Не, не люблю, они наверняка не вкусные. – Павел рад был переключиться на гастрономические темы. – Ты же знаешь, я больше пиво люблю с лещом, холодец люблю, как правоверный иудей люблю рыбу «фиш», а ещё…
– Значит, американцев не любишь. Это хорошо. – Артём знал, что о еде Паша будет говорить долго и много. – А холодец правоверным нельзя.
– Мне можно, потому что я мацу не люблю.
Джинн даже споткнулся в полёте, пытаясь понять для себя эту логику.
– Джинн, сделай этому обрезанному медведю тазик холодца, а то он не успокоится. – Артём знал, что пресечь гастрономические разглагольствования обжоры можно только переводом мечты в реальность.
Вот так буднично, под холодец и пиво с копчёным толстолобиком, Артём рассказал другу о Джинне, вкратце обрисовал его возможности и перешёл к самому главному – Светкиному похищению и скорому её освобождению.
– Так значит сейчас она в ЦРУшной тюрьме в Гуантанамо? – Павел смачно отрыгнул и рукой растёр на губах пивную пену, перемешивая скрываемые ею культурные наслоения холодца и копчёного рыбьего жира. – Хороший балычок, ты его на Привозе брал?..
– Ты кого спрашиваешь, меня или Джинна? Ты давай не отвлекайся, гурман, а то я тебя на одну мацу посажу.
– Есть, мой генерал! – Паша лихо, по-американски козырнул, мазнув жирной ладонью у правого виска, оставив и на нём рыбий след. – У меня гениальный стратегический план, «Барбаросса» отдыхает. Сначала тихонечко забираем Светку, а потом забираем весь Гуантанамо и отдаём его Фиделю. Я думаю, он в благодарность сделает нас почётными гражданами Кубы, и все симпатичные и молодые кубинки должны будут отдаваться нам с радостью и экстазом по первому требованию. Правда, я гений?
– Угу, правда. Только ты будешь гений без яиц, их тебе Светка вырвет. И мне, наверное, тоже. Фиделя, может, и пожалеет – старенький всё же. – Артём зажмурился мечтательно, представив себе шоколадные кубинские тела. – Но идея мне нравится, мы к ней ещё вернёмся. В одном ты прав: америкосам надо соли на воротник насыпать.
– И репяхов, – добавил Паша, начиная третий бокал пива. То ли хмельной напиток, то ли боевой азарт добавили ему смелости, но он уже без страха смотрел на быстро проплывающую внизу Европу.
– Вон внизу НАТО, спокойно себе живёт и не знает, что сегодня самому большому его члену надерут задницу.
И они таки да, надрали!
Своё путешествие на Кубу Светка помнила с середины. В американской разведке служили хорошие спецы, в том числе и в анестезии. Той гадости, что ей вкололи после хлороформа, хватило на весь путь до румынской военной базы. У цэрэушников, естественно было «окно» на границе, поэтому провезти бесчувственное тело, запрятанное в микроавтобусе среди кучи всякого хлама, было просто. Ну а на территории уже дружественной страны был вообще зелёный свет и полное содействие.
Светка очень смутно помнила, как её грузили на носилках в самолёт. В памяти остались вязкий болезненный гул двигателей, серое небо, такой же серый металл самолёта, и единственное, что едва скрашивало её первое пробуждение – капли дождя, упавшие на лицо, когда её носилки закатывали в машину. Во время полёта она несколько раз просыпалась и снова впадала в сон – тягучий, кошмарный, хотя и кошмаров потом она вспомнить не могла. Пробуждения эти облегчения тоже не приносили – на неё немедленно накатывали тошнота и головная боль, и обволакивало всё тем же вязким гулом.
И ещё постоянно присутствовал голос – монотонный, мужской. Он всё время звал её по имени, спрашивал о чём-то, настойчиво требовал ответов. Голос был неприятен, так же, как и гул, она желала избавиться от него и от гула, она что-то отвечала, говорила об Артёме и Джинне. При воспоминании о них становилось на короткий миг легче и теплее. Она словно находила очень родной ориентир в этом сером тумане, мгле без координат и опор. Ей были приятны воспоминания, поэтому она говорила об этом при своих кратковременных пробуждениях, иногда переходя на бред. А все её бормотания записывались, естественно, на диктофон, и с каждым пробуждением у сопровождавшего офицера-разведчика было всё больше тем и зацепок для наводящих вопросов.
Окончательно очнулась Светка за несколько часов до посадки. Она зверски замёрзла, её прямо трясло от холода, по-прежнему тошнило и болела голова. Слабым голосом она попросила выключить кондиционер.
– Кондиционер?.. Какой кондишн? Здесь нет кондишн. – Рядом сидел мужчина лет тридцати – тридцати трёх, его зелёные глаза тепло смотрели на Светку, а рука участливо сжимала её пальцы. Лицо его и глаза были приятны, но голос… Этот нудный голос, мучивший её всё время, исходил из его горла. Светка с трудом сфокусировала взгляд на его кадыке и подумала: «Надо будет перегрызть ему глотку, как только сил наберусь. Или харю расцарапать. Или дулю показать…» А вслух сказала, с трудом ворочая всё ещё не слушающимися языком и губами:
– Холодно как… И гудит что-то. Выключите-е-е…
Но самолёт не выключили, и он благополучно сел на американский кусочек кубинской земли. И дальнейшего душевного разговора у бравого разведчика со Светкой не получилось. На все попытки разговорить её она отвечала жалобой на головную боль.
Как только опустили рампу грузового самолёта, в лицо ударило тёплым, ни с чем не сравнимым ароматом тропиков. По этой рампе в обширное нутро самолёта лихо влетела легковушка с тонированными стёклами. Светку усадили на заднее сиденье, зажав с двух сторон молодыми, потными верзилами в военной форме и натянув ей на голову колпак из тёмной ткани. Машина прогремела резиной по металлу рампы, долго кружила в слепом вальсе, даже, кажется, на пароме качалась, не глуша двигатель ради прохлады кондиционера. Наконец машина приехала.
Светку аккуратно вывели из неё, провели, учтиво поддерживая под ручки, причём все тот же голос предупреждал: «Осторожно, здесь дверь», «Осторожно – ступени вниз…». Сквозь плотную ткань проникали только звуки – короткие реплики на английском, электронный писк, гулкие шаги конвоиров, лязг дверей.
Наконец Светку усадили, надавив на плечи, и тут же прикрепив её руки ремнями к подлокотникам. С неё сдернули колпак, и в глаза ударил такой яркий свет, что она невольно зажмурилась. Когда через короткое время Светка их открыла, перед ней предстали полная, темнокожая женщина лет сорока – сорока пяти в светлом костюме строгого покроя, сидящая за алюминиево-пластиковым столом, и Светкин давешний авиапопутчик, что-то докладывающий темнокожей, стоя рядом с ней и показывая то в папку с бумагами, то в монитор компьютера.
Общались они на английском, который Светка знала слабо, всего лишь в пределах школьной программы, да недавние путешествия добавили несколько слов в её не богатый словарный запас. Женщина слушала Светкиного сопровождающего, кивая головой и временами что-то спрашивая, но глаза её неотрывно и внимательно изучали узницу. И взгляд этот, да и сама хозяйка, с самого начала не понравились Светке. Она уже достаточно отошла от наркоза, чтобы понимать, что её похитили и тёплых чувств к окружающим не испытывала. За спиной у неё раздавались какие-то глухие звуки – мычание, шорох, – но повернуться и разглядеть, что там делается, ей мешали привязанные к подлокотникам руки.
Наконец американцы перестали общаться между собой, и женщина обратилась к Светке на английском. Та хоть и поняла общий смысл вопроса, решила не облегчать жизнь мучителям даже в мелочах, поэтому ответила, обращаясь к мужику:
– Переведи ей, что я не понимаю по-английски и вообще плохо себя чувствую. Я не понимаю, где нахожусь и как я здесь оказалась, кто вы такие и почему мне руки связали? Меня что, за буйную маньячку держат?
– Светлана, вы должны ответить на наши вопросы, которые… – проигнорировал тот её возмущённые реплики.
– А с чего вы взяли, что я вам что-то должна? Это вы сами придумали или вам сказал кто? – В Светке начал пробуждаться бес, даже не бес, а бесёнок. Маленький такой бесёнок стервозности и противоречия. Бесёнок этот был маленький, но очень гомнистый, и все Светкины близкие знали, что его лучше не будить. Но американцы о нём или не знали или плевать на него хотели. Они тут, в Гуантанамо, таких дэвов иракских обламывали, против которых Светкин бесёнок что салага-стройбатовец против афганского моджахеда.
– Светлана, поверьте мне, что будет лучше, если вы честно и искренне расскажете нам об Артёме, об его…
– Что, эту старую извращенку потянуло на клубничку? – Светке понравилось перебивать собеседника. – А я не знала, что обезьяны возбуждаются от эротических рассказов.
– Светлана, нас не интересуют ваши сексуальные отношения с Артёмом. – Разведчик своей невозмутимостью мог бы поспорить с любым британским дворецким. – Нас интересует…
– А меня не интересует, что вас интересует! – На помощь бесёнку пришли союзники, гены Светкиных предков – портового грузчика, привозской торговки, пересыпских домохозяек, махновца, фронтовика-разведчика деда и отца – одесского таксиста.
Но вся эта союзная братия не смогла пробить мощь американской разведки. Мужчина коротко переговорил с шефиней, и та дала команду кому-то, находящемуся за Светкиной спиной. Кресло вместе с пленницей развернули, и она увидела такое же кресло, узника в нём, так же прикованного, и двух военных, возившихся около его. Узником был мужчина, явно арабской национальности, но Аллах! Что это было за зрелище!
Светке оно не понравилось. Не понравилось до такой степени, что она дала мысленную команду бесёнку и всем его союзникам засунуть свои языки глубоко-глубоко и быть готовыми к капитуляции. Узника-араба и человеком-то называть можно было с большой долей условности. Глаза его были мутными и пустыми, голова безвольно болталась на шее, из носа обильно текли сопли на скотч, которым был заклеен его рот. А когда его сорвали, словно демонстрируя Светке произведение заплечного искусства, к ним добавились слюни, тягучей струей вырвавшиеся на волю вместе с протяжным и тоскливым мычанием. Штаны его были также мокрыми.
– Вот, Светлана, этот исламский террорист тоже долго не хотел отвечать на наши вопросы. Но у нас есть свои методы. К сожалению, после их применения человек очень часто принимает вот такой вид. Увы, побочный эффект. У вас это называют сывороткой правды. Будете отвечать или го…
– Буду, буду. Спрашивайте… – И рассказала им всё.
Беседа эта или допрос длилась долго, несколько часов. Вскоре ей развязали руки, предложили кофе с пончиками, часто переспрашивали об одном и том же по нескольку раз, перескакивали то на подробности их путешествий, то на возможности Джинна, то на подробности их камчатского пикника.
Казалось, у этой бесконечной череды вопросов-ответов не будет конца. И всё – на фоне их английского бубнёжа, который сам по себе с ума сведёт любого. За время разговора то мужчина, то женщина несколько раз выходили то ли в туалет, то ли отдать какие-то распоряжения. Наконец Светкины мучения закончились.
Офицер, так до конца беседы и не представившийся, объявил ей, что разговор окончен, её показания будут проверяться, это займет некоторое время, а пока она поживёт у них в гостях.
– В гостях?! Ну если это называется «в гостях», то выпьем за хозяев и вызовите мне, пожалуйста, такси. – Светка, хотя и дала команду на капитуляцию, но от язвительности не отказалась, ведь от генов так просто ещё никто не избавлялся.
Камера, в которую её поселили, показалась ей ужасной и убогой, но это потому, что она не была знакома с отечественной пенитенциарной системой. Помещение было небольшим – три метра на четыре, в углу у дверей стоял унитаз и возле него умывальник с полочкой, на которой лежали мыло, туалетная бумага, новая зубная щётка и паста. Узкая двухъярусная кровать с комплектом чистого белья на нижней койке прижималась к дальней стене, высоко вверху, под самым потолком – окно с матовым стеклом и решёткой. Парные двери – одни металлические, решётчатые и вторые, с зеркальным стеклом, прозрачные только извне – поочерёдно закрылись за ней. Светка нервно походила по камере, косясь на своё отражение в дверях, ей очень хотелось в туалет, но она не могла заставить себя сесть на унитаз наверняка под взглядом кого-то из коридора. Однако организм взял своё, точнее требовательно отдал. Она плюнула на всё и сделала свои дела, а потом, раззадорившись, разделась догола и кое-как обмылась под краном. Прилегла на кровать и незаметно для себя уснула.
Проснулась Светка через несколько часов от Артёминого голоса, звавшего её по имени. Она вскочила, больно ударившись головой об верхнюю койку, даже заплакала, и увидела Артёма, живого и настоящего. Он был всего в каких-то полутора метрах от неё, в обрамлении светящейся прямоугольной рамки размером со стандартную дверь и протягивал ей руку. А за ним маячила Пашина неотразимая кривозубая улыбка, которую тот, словно транспарант на митинге, растянул от уха до уха. Их появление было настолько неожиданным даже для неё, уже привыкшей к выходкам «Артёма and Джинна LTD», что она села опять на кровать с глупой и растерянной улыбкой на лице, болезненно потирая ушиб.
– Светик, ты чего расселась, как корова? – Паша отодвинул Артёма в сторону и выпрыгнул из рамки на пол камеры. – Хватай багаж, вокзал отходит!
Он подхватил Светку под руку и подтолкнул к рамке. В этот момент зеркальные двери камеры распахнулись, в дверном проёме нарисовались две фигуры в форме жёлто-песчаного цвета. Одна из фигур, низкая и широкая, принадлежащая женщине-мулатке, присела у замка решётчатой двери и принялась торопливо и невпопад совать ключами в скважину. Вторая – повыше и мужская – просунула руку с пистолетом сквозь решётку над головой мулатки и громко, но непонятно заорала…
Когда всё уже закончилось и они летели над океаном, Паша попросил Джинна показать этот момент, потому что действовал автоматически и не успел опомниться, как люк Джинна закрылся за ним. На экране они увидели, как он одной рукой так поддал Светке по попке, что она со смачным хлюпом влетела в Артёмовы объятия, второй рукой Паша сграбастал на кровати комок из подушки и простыни и швырнул его в лицо охранника, переступавшего через справившуюся, наконец, с замком, но растянувшуюся на полу коротышку. В следующее мгновение Паша был возле охранника, левой рукой перехватил и отвёл в сторону руку с пистолетом, а правой влепил ему в ухо гулкую затрещину, от которой тот сразу перестал орать и улёгся между унитазом и мулаткой, которая и не думала подыматься. Тогда Паша, словно форвард мяч, ударом ноги отправил оброненный пистолет под нары и нырнул в Джинна.
– Джигит! – похвалила его Светка. – Только за синяк на заднице отвечать придётся.
– Готов ответить по всей строгости закона за неумышленную порчу произведения искусства, – расплылся в фирменной улыбке Паша.
– Ладно. За мелкий подхалимаж прощаем. – Светка снисходительно махнула рукой.
Пашины съёмки в этом кино были только цветочками, прелюдией всех бед, что обрушились в тот день на военную базу США в Гуантанамо. После драки они зависли над базой, угощая Светку вкусняшками и расспрашивая о её злоключениях. Потом долго и громко обсуждали свои дальнейшие действия.
Громче всех возмущался и грохотал Паша, а Джинн и, как ни странно, Светка, были тише воды ниже травы. Паша же был настроен очень агрессивно. Он поочерёдно предлагал вывалить на головы американцев тысяч пятнадцать или двадцать аллигаторов, отловив их во Флориде. Или заменить бедных животных канализационными водами города Бангкока. Или забить систему канализации на базе сухим горохом, который, набухнув, разорвёт к чертям все трубы. Или вырубить все кондиционеры и перекрыть воду.
Артём оказался более миролюбивым: он отбил у похитителей свою женщину, не дав её в обиду и был доволен этим. Когда спросили мнение Светки, томно и тихо смакующей в уголке седьмой банан, она сказала, что будет достаточно, если её темнокожую мучительницу засадят в клетку к самцу орангутангу, а ключ от клетки выкинут в море. После столь долгих прений, во время которых не подлежал обсуждению только первый пункт, высокая комиссия постановила:
Пункт А. американская разведка, безусловно, подлежит наказанию;
Пункт Б. всякая разведка – это, прежде всего, информация. Разведывательная организация, допустившая утечку информации, теряет лицо и нет для неё наказания хуже, чем отобрать секретное и разгласить скрываемое;
Пункт В. чтобы ужас рассекречивания показался им мёдом, напустить на них жути и занять их проблемами на довольно долгое время;
Пункт Г. после трудов праведных отдохнуть хотя бы и на той же Кубе, позагорать и окунуться в тёплое тропическое море.
Через полтора часа после Светкиного освобождения на военной базе Гуантанамо разом полетели все компьютеры и исчезла вся бумажная документация, а это тысячи и тысячи бумажек, начиная от разнарядок на бензин и туалетную бумагу и кончая личными делами военных вкупе с делами заключённых, с фотографиями и протоколами их допросов.
Не успели ошарашенные служащие базы среагировать на этакую очень уж нештатную ситуацию, как на всей базе погасло электричество и даже резервные дизель-генераторы напрочь отказывались запускаться, сколько ни бились с ними бедолаги-техники. А ещё через семь минут после этого погас и солнечный свет, базу накрыли густые сумерки, как при солнечном затмении.
Немногочисленные собаки взвыли, холодя в жилах кровь и подымая шерсть дыбом, а птицы, единственные живые существа, беспрепятственно пересекающие по несколько раз в день границу между социализмом и империализмом, покружив в панике, все как одна разом брыснули к коммунистам, бросив на территории базы родные гнездовья, кормовые угодья, западную свободу и демократию.
Небо над базой закрыла гигантская, диаметром в несколько миль и абсолютно чёрная летающая тарелка. Высота, на которой она висела, была гораздо меньше её поперечных размеров, всего метров триста, и это добавляло хорошую порцию жути в сердца людей. Многие из них очень даже живо представили себе, что чувствуют тараканы под неумолимо приближающимся тапком. Тарелка висела неподвижно и безмолвно. Тишину нарушали только тоскливый, как конец мира, собачий вой, да вопли нескольких женщин, которым испокон веков сопровождается любое нашествие, будь то нашествие гуннов, татар или инопланетян. В какофонию вписались также визг покрышек и сигналы автомобилей, бросившихся из-под подошвы чудовищного тапка в поисках безопасного места, да длинная автоматная очередь, которую пустил сдуру в тарелку обезумевший от страха охранник.
Тарелка висела, не реагируя ни на пули, безвозвратно канувшие где-то в её брюхе, ни на людскую панику, постепенно угасающую под этим брюхом, ни на разнообразную авиационную технику во всё большем количестве кружащую над ней, вокруг неё и даже, со временем осмелев, пролетавшую под ней.
Многочисленные и разнообразные зонды, сбрасываемые на её поверхность с вертолётов или прилепляемые снизу с помощью воздушных шаров, пропали так же, как и пули дуралея-охранника. Такой же результат дало дистанционное изучение различными приборами. Тарелка поглощала всё: и твёрдые предметы, и излучения и не возвращала ничего, даже отражений. Так продолжалось четыре дня, прибавивших немало седых волос и нервных тиков многим умным и ответственным головам в Вашингтоне, да и в мире тоже.
Надо отдать америкосам должное: они не стали атаковать Тарелку. Именно так, с большой буквы назвала это явление одна известная газета, и новое имя подхватил весь мир. По истечении заданного времени, а именно четырёх суток, имитатор – созданный Джинном приборчик, размером с грецкий орех, успешно морочивший голову и американцам, и кубинцам, и всей мировой общественности, получив команду, схлопнул фантом и вернулся к Джинну. В ту же секунду на головы военных и учёных на базе посыпались все пропавшие зонды, двадцать автоматных пуль, несколько мёртвых птиц и прочий мусор, попавший за это время в Тарелку. «Дождь» этот подлил масла в огонь научных, высокоумных споров и предположений о том, что происходило с вещами в недрах Тарелки. А с ними там ничего не происходило: изделия рук человеческих мирно висели рядом с имитатором, птицы и насекомые тлели, как и положено божьим созданиям после смерти, а пыль и мусор собирались в грязные комки.
Мировые СМИ взахлёб обсуждали Контакт, и не было в эти дни для них других новостей. Учёные всего мира и просто любопытные слетелись на Кубу, вдруг, неожиданно для себя, очутившуюся в центре мирового внимания, как в славные добрые времена Карибского кризиса. Цены на аренду любых, вплоть до корыта, плавсредств на Гаити и Ямайке подскочили до размеров, сопоставимых со стоимостью доставки грузов на околоземную орбиту. А кто не смог донести свои глаза на расстояние прямой видимости до Тарелки, тот сутками висел в Интернете, не столько в поисках ответов на вопросы, сколько в попытках втюхать миру свои варианты ответов.
Разведки всех стран из штанов выскакивали, пытаясь выудить хоть крохи, хоть тень информации о том, что творится на базе, закрытой плотной завесой не только сверху инопланетной, но и по периметру вооруженной человеческой. Послы и дипломаты засыпали госсекретаря США нотами протеста против монополизации США прав на контакт с внеземным разумом, с требованиями допустить мировую общественность и учёных на базу и предоставить им возможность изучать Тарелку. В ответ Америка дипломатично отговаривалась общими, ничего не значащими фразами о мировом сообществе, западной демократии и лидирующей роли США и т. д. и т. п., а тем временем очень быстро стянули в Карибское море парочку авианосных групп и пару десятков кораблей помельче.
Отдохнуть и погостить на Кубе не получилось. Ажиотаж, вызванный Тарелкой, накрыл страну волной возбуждения, споров и предположений. Страха же и паники, как это ни странно, почти не наблюдалось. Привычка жить под дамокловым мечом соседства с Дядей Сэмом закалила характер жизнерадостных кубинцев. Похоже, им было всё равно, от кого ждать неприятностей: от северного соседа или от непонятной штуковины, зависшей как моль над шубой, над их островом. А вот ажиотаж, невиданный наплыв туристов, просто хлынувших на них, радовал и добавлял оптимизма.
Но Артёма и ребят эта суета вовсе не вдохновляла на отдых, поэтому они выбрали себе в качестве резиденции необитаемый и безымянный атолл в Тихом океане под экватором. Купались и загорали до одури, валяясь на белоснежном коралловом песке, питались исключительно полинезийскими блюдами, рыбно-бананово-кокосовыми, плавали по лагуне на каноэ и ныряли за раковинами, пытались лазать на кокосовую пальму.
Занялись так же внутренним благоустройством Джинна. Артём дал ему команду слушаться Светку и Пашу в бытовых вопросах, и те обустроили помещения: общими усилиями сделали обширный холл, обставив его комфортной мебелью, сделав камин и барную стойку. Картины на стены, не отличимые от оригиналов, выбирали, обследуя музейные каталоги.
На это ушла уйма времени, один осмотр Эрмитажа занял полдня. Поняв, что в таком изобилии искусства можно просто утонуть, порешили, что один раз в сутки каждый может менять картины на стене по своему усмотрению, а если замены не будет, то Джинн волен производить обмен, на свой вкус.
Одну стену холла сделали прозрачной, за ней находилась кабина управления с большущим обзорным экраном и тремя креслами. Летать пробовали все, но особенно нравилось это Артёму. Пашина боязнь высоты и полётов сказывалась и тут, поэтому с его стороны проба была одна единственная. Из холла вели двери в личные апартаменты. Паша, не мудрствуя долго, сделал подобие своей двухкомнатной одесской «хрущёвки», зато Светка оторвалась, особенно в ванной, отделав её мрамором, малахитом и хрусталём, не пожалев золота и платины на сантехнику.
Артём не обратил на её явно мещанские замашки внимания, увлёкшись вместе с Пашей созданием спортзала с бассейном и всевозможными тренажёрами. Особое внимание он уделил залу для занятий фехтованием, даже робота спарринг-партнёра придумал. Неплохой вышел робот: орудовал любым холодным оружием, деревянным, конечно, строил зверские рожи и орал благим матом то боевой клич самураев, то галантно матерился по-французски, аки мушкетёр.
Аппетит приходит, как известно, во время еды, поэтому захотелось иметь достойную библиотеку и небольшой арсенал различного оружия, современного и исторического, любимых игрушек всякого мужчины. Получилось весьма неплохо, жаль только, что для собрания всего написанного людьми помещение требовалось размером, наверное, с карликовое государство. Впрочем, для орудий убийств, наверное, не меньше. Поэтому ограничились большим и высоким круглым залом, вымощенным плоскими каменными плитами, с полками и шкафами морёного дуба во всю стену, с лестничками и балюстрадами вдоль полок.
Большой арочный проём вёл в холл. С обеих сторон проёма стояли на страже рыцарские доспехи. Все полки выше уровня груди заняты были разнообразными печатными и рукописными книгами и свитками, бумажными, пергаментными, папирусными и даже шёлковыми. Нижние полки были заполнены оружием: мечами, шашками, саблями, шпагами и кинжалами, а также всевозможными автоматами, винтовками и пистолетами – кремнёвыми, капсульными, фитильными и современными.
Выискивая в справочниках и журналах образцы для заказа у Джинна, Артём вдруг загорелся идеей: как бы «одушевить» каждый клинок или ствол, узнать его историю, из чьих рук он вышел, в чьих побывал, где воевал, кого и как лишил жизни. Просмотр биографии первого же клинка – польской сабли в богатых ножнах, с широким и сильно изогнутым, кое-где зазубренным лезвием, с рукояткой, украшенной серебряной насечкой увлёк их похлеще оскаровской киноленты. Перед ними, затихшими, замершими в коже удобного дивана, открывалась старая, давно забытая жизнь. Жизнь людей, потомки которых в большинстве своём даже не предполагают, кто были их прямые предки в то время и кости которых давно истлели. Жизнь вещей, также давно истлевших, ненадолго переживших своих хозяев. Ведь это для нас, далёких потомков, любая вещь из прошлого представляет большую ценность, как раритет, как память, как дорогостоящий антиквариат наконец. А для ближайших наследников это было в большинстве своём старьё и хлам, место которому в лучшем случае в переплавке, перековке или другой переделке. К тому же многочисленные войны, большие и малые, накатывавшие на каждый клочок земли с постоянством, достойным иного применения, не способствовали долголетию как людскому, так и вещественному.
На экране, заслонившем книжные полки, в полтора часа уложилась более чем четырёхвековая жизнь клинка. От рождения под молотом перемышльского кузнеца в 1591 году от Рождества Христова до водворения в краеведческий музей в 1968 году. Вторую, большую часть своей жизни, сабля провела на чердаке полтавской, крытой соломой хаты. Вначале редко извлекаемая на показ внукам, как гордость и свидетельство боевого задора дедов, былой их свободы и не оставленной надежды, а потом забытая в лихолетье перемен. Зато в начале жизнь была такой же звонкой и весёлой, как жизнь её хозяина – молодого польского шляхтича Анджея Закорского. Озаряемая свечами громких пирушек и католических церковных служб, она слышала разноголосый шум сеймов и сеймиков, звенела, содрогаясь о другую сталь в многочисленных хмельных поединках, вознося гонор шляхетский превыше всего, несмываемо обагрила себя невинной холопьей кровью в погромах под Лубнами, во славу Речи Посполитой, шляхты и короля Сигизмунда Вазы. А через пятнадцать лет после этого позора, в битве под Цукорой, сабля поменяла владельца и перешла в янычарские руки, оставив своего старого хозяина с перерезанным ятаганом горлом удобрять Бессарабскую землю.
Турок верному ятагану не изменил, поэтому продал трофей торговцу, а тот выгодно перепродал саблю татарскому мурзе, ибо Всевышний благословил торговлю. Мурза подарил оружие своему четвёртому сыну Мустафе, подросшему уже для мужской работы, и благословил на поход против неверных, пророча богатую наживу и красивых рабынь. Но сын отцовскую волю не выполнил и, вместо отягощенного добычей возвращения, сложил буйную бритую головушку вместе с немногочисленной ватажкой в скоротечной степной стычке с запорожцами, оставив им коней, саблю с фитильным ружьём и замызганные шаровары, порванные практичными казаками на портянки. Сабля досталась худющему и длинному, как жердь, запорожцу по имени Сэмэн, прозванным за постоянную ненасытность Галушкою. Тот недолго красовался с нею по Сечи, пропил саблю, когда зимовал на хуторе под Полтавой у своего товарища. После этого сабля поменяла ещё несколько рук, продавалась, пропивалась в шинках. В конце концов, была куплена на ярмарке пьяненьким мужичком, мечтавшим уйти от клятой жены за Пороги, и вот уже и саблю прикупившим, и женой за дурную трату таких деньжищ побитый, да так казаком и не ставшим.
С тех пор сабля пылилась в сундуке, хозяйка иногда рубила ею головы курам и гусям, хозяин всё мечтал о свободе, а состарившись, позабыл о сабле. Вспомнил только один раз, когда внук нашел её и прискакал без штанов и верхом на прутике, волоча оружие в пыли, к нему на панскую пасеку с вопросом:
– Диду, диду ты що, казакував?
Дед заплакал и наврал внуку, надеясь, что тот сделает несделанного им и проживёт жизнь лучшую, чем его, и надежда эта была всегда, и будет всегда, и умрёт с последним человеком…
Экран погас, а перед глазами зрителей ещё бежали картины далёких времён, звучали звуки и голоса людей, живших и умиравших на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков. Живших своей жизнью, такой обычной для них, наполненной обычными делами, обычными страстями и войной. И смерть для них была обыденной и неизбежной. Жили и не думали, что они – история.
Джинн передал всё очень реалистично, даже запахи передал: дымный запах кузни, запах пороха и давно немытого тела, удушливый запах пожара, конского пота и степных трав. Эта реалистичность, а также сознание того, что всё увиденное не игра актёров, что всё было по-настоящему, поражали больше всего, брали за сердце. Говорить что-либо и обсуждать увиденное не хотелось, все молча разошлись по своим комнатам, задумавшись.
Впереди ждала их жизнь, их дела.
Артём и Пётр Михайлович остались довольны первой встречей. Симоненко сразу реабилитировал себя и свою команду в глазах руководства, после того как их лихо обыграли противники, похитив Светку прямо у них на глазах. Его помощник Кучмиль ходил эти дни, словно пёс, побитый за украденную котом колбасу. И вот, словно долгожданный майский дождь для агронома, раздался звонок Артёма, предложившего встретиться.
Встречу Артём назначил в парке у пляжа Отрада. В это время здесь довольно безлюдно, его «материализацию» из Джинна легко совершить в паузе между редкими спортсменами, бегающими от инфаркта по «Трассе здоровья». С первых фраз и с первого взгляда у обоих сложилось благоприятное впечатление друг о друге. Такое бывает между людьми: вроде бы и не знают совсем друг друга и дел никаких не имели, но вот встретились, пожали руки и проскочила искра симпатии, а дальше уж как жизнь сложится одному богу известно, но семена дружбы кинуты в благодатную почву, и от судьбы зависит, прольётся ли на них дождь событий и прорастёт ли из них дерево.
Артём готов был уже сейчас передать разведчику материалы, изъятые в Гуантанамо, но тот отказался брать их сразу. Как ни чесались у него руки схватить такую вкусняшку и бежать с нею вприпрыжку за орденами, но ему хватило выдержки и дисциплины. Пётр Михайлович был человеком осторожным и решил вначале доложить о предложении начальству и действовать согласно приказам.
Договорились встретиться на следующий день в офисе Петра Михайловича и разошлись довольные каждый по-своему. Артём, зайдя в заранее определённые густые заросли неподалёку, нырнул в Джинна и присоединился к Светке и Паше, а Симоненко заторопился к себе составлять отчёт и вертеть в пиджаке дырку для ордена.
Вечером, по Светкиному настоянию, пошли в театр. Без Паши, который любому культурному походу предпочитает пиво у телевизора, и сегодня решил не изменять привычкам заодно и квартиру свою проверить. В «Музкомедии» шел «Особо женатый таксист», Барский был великолепен. Артём, и Светка особенно, покинули театр в приподнятом и весёлом настроении. Вечер завершили в ресторане «Ассоль» в Аркадии.
Во время ужина, сидя за столиком у окна с прекрасным видом на море и пляж, по молчаливому соглашению, не касались в разговоре последних событий, а говорили о театре, знакомых, погоде и ни о чём. Вечер был чудным, в небе ярко светила луна, а под ней, в море, сверкала и переливалась серебром лунная дорожка. Таким вечером хорошо целоваться в кустах, затихая при звуке чужих шагов и в то же время желая, чтобы прохожий увидел, оценил и позавидовал.
Светка прижала Артёма к стволу дерева, в трёх шагах от дорожки, идущей в глубину парка вдоль пляжа, уже в темноте, но ещё при едва достигающих сюда отсветах разноцветных ресторанных огней. Далёкая, а потому тихая музыка не могла перекрыть шёпот прибоя. Она долго целовала его, прильнув всем телом, обхватив шею жаждущими, беспокойными руками. А потом умудрилась, ловко извернувшись, проскользнуть на его место, прижаться спиной к дереву, обхватив его бёдра ногами, повиснуть, держась одной рукой, а второй торопливо расстегнула его брюки…
За две минуты до назначенного времени Артём позвонил в офис Симоненко, предупреждая своё, не совсем традиционное, появление через возникшую вдруг из воздуха возле книжного шкафа дверь. Пётр Михайлович, хотя и был оповещён, но скрыть своего удивления всё-таки не смог.
– Чай? Кофе?.. – после обмена приветствиями предложил хозяин кабинета. – Правда, слегка остывшие, вы уж извините, я выпроводил всех лишних сотрудников и секретарш в том числе. В приёмной только Сергей Петрович и парочка его ребят.
– Спасибо, Пётр Михайлович, лучше сразу к делу. Вот флешки, на них переписано всё, что мы стащили из Гуантанамо.
– Артём Валерьевич, ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Поверьте, это не праздный вопрос. Мне, как разведчику, важно знать мотивы таких поступков. Почему вы решили сотрудничать с нами?
– В двух словах и не скажешь. – Артём, не присевший до сих пор, взял всё-таки чашку с кофе и прошёл к удобному кожаному креслу в углу кабинета. – Понимаете, на фоне…
В приемной раздался какой-то шум, звук падения и звон разбившегося стекла. Симоненко, бросив быстрый взгляд на монитор компьютера, куда очевидно передавалось изображение с видеокамер, выхватил из-под пиджака пистолет и, передёрнув затвор, направил его на дверь, одновременно левой рукой указывая Артёму на дальний угол комнаты.
Но опасность пришла не из дверей. Оконное стекло за спиной разведчика разлетелось вдребезги, раздались пукающие звуки выстрелов из пистолета с глушителем. За окном, выходящим во внутренний дворик, стреляли двое, но Артём успел отреагировать прыжком в угол, уйдя из поля зрения. Хозяину кабинета повезло меньше. Первые же выстрелы попали ему в спину, бросив тело на дорогой письменный стол. Залив массивную, блестящую лаком столешницу кровью и кофе, тело разведчика сползло на пол, свалив монитор и всякую канцелярскую мелочь, среди которой были и злосчастные флэшки.
Артём лихорадочно соображал, что ему делать. Он понимал, что отсиживаться в углу – плохая идея, через несколько секунд примутся и за него. Смыться в Джинна труда не представляло, но он не хотел бросать Симоненко, хрипящего, с кровавой пеной на губах, судорожно царапающего ковролин.
– Джинн, автомат с патронами, – решил он и тут же, получив АКМ, дал очередь по фигуре в тёмной маске, перепрыгнувшей через подоконник вовнутрь. С расстояния в несколько метров автоматные пули прошили человеческое тело насквозь, дробя и выворачивая наружу рёбра и разбрызгивая кровавые ошмётки. После такого не живут, как говорят врачи: «повреждения, не совместимые с жизнью».
Вторую очередь Артём послал в подоконник снизу вверх, всё ещё не вставая с пола, не столько стремясь поразить второго нападающего, сколько для острастки. Деревянные щепки, каменная крошка и визг рикошета, брызнувшие вдруг от того места, где секунду назад был напарник, заставили второго упасть под окном, отчаянно матерясь в микрофон возле уха. После автоматного грохота и звяканья по полу латунных гильз тишина стала стеклянной и звонкой. Поднявшись на ноги и поводя стволом автомата то на окно, то на дверь, за которой раздавалось непонятное и потому опасное шевеление, Артём подтянул тяжёлое тело раненого в безопасный угол, оставляя на светлом ковролине тёмно-красные полосы.
– Артёмчик, что это?! Боже мой! – Светкин тонкий крик разбил тишину, как перед этим разбили оконное стекло. Она стояла в проявившемся проёме, прижав руки к груди, с тоской и ужасом глядя на кровь, залившую кабинет.
– Уйди! Уйди, дура, в сторону! – Артём махнул рукой в глубь Джинна. Он перевалил всё ещё хрипящего Симоненко через «порог», и в этот момент левую руку у самого плеча ожгло болью, за окном опять запукали пистолетные выстрелы, у самой головы вжикнули пули, Светка закричала громко и страшно, правое ухо хлопнуло как воздушный шарик.
– А-а-а-а! Су-у-у-ка!.. – Артём разворачивался и нажимал на курок одновременно, не целясь, от бедра поливая пулями окно.
Отдачей его отбросило внутрь. Падая спиной на распростёртое на полу тело и посылая последние пули в окно, он успел увидеть в клубах штукатурной пыли силуэт, дёргающийся, словно кукольный Петрушка. И опять звонкая тишина, нарушаемая лишь Светкиными всхлипываньями и звуком катящейся по полу гильзы, испускающей тонкую струйку порохового аромата. Джинн затворил ворота, отгородив их от убийств и жестокости.
Артём сел, тяжело опираясь на правую руку, левая онемела и ныла тупой болью, по правой стороне шеи текло что-то липкое и тёплое.
– Света, ты как? Тебя не задело? – говорить было тяжело, в голове шумело.
– Со мной всё в порядке. Я только испугалась очень. – Она сидела на полу, поджав ноги, с зарёванным лицом и потёкшей косметикой. – Что это было, Артёмчик?
– Сам ничего не понял, позже разберёмся. Джинн, насколько серьёзно ранен этот человек и можешь ли ты привести его в норму?
– У Петра Михайловича Симоненко три пулевых ранения: пробито лёгкое, повреждён позвоночник и два ребра, большая кровопотеря. Состояние крайне тяжёлое. Без посторонней помощи организм не выдержит и прекратит жизнедеятельность через несколько часов. Для приведения организма в состояние, соответствующее биологической норме и возрастным характеристикам, необходимо поместить его в реанимационный модуль.
Рядом с телом разведчика возникло устройство, напоминающее барокамеру, с прозрачной крышкой и большим, почти во всю длину, экраном сбоку. Вдвоём со Светкой они аккуратно переместили раненого под прозрачный колпак. На загоревшемся экране возникло цветное изображение человеческого тела, где ярко червонели повреждённые органы.
– Джинн, дай мне быстро изображение помещёний офиса Симоненко, а пока отвечай мне быстро на несколько вопросов: Кто совершил на нас нападение? Как быстро Симоненко поправится? Для моего лечения также нужно ложиться в такой гроб хрустальный? – задавая вопросы, Артём подошёл к стене, ставшей прозрачной, похожей на большущее окно, за которым были видны сразу и приёмная, и кабинет, и даже туалет с курилкой бывшего, судя по всему, агентства недвижимости. В приёмной на полу лежало несколько неподвижных тел, другие, в масках, шарили в столах и шкафах, выворачивая бумаги на пол и поливая их из пластиковых бутылок. Особенно интенсивно поиск шёл в кабинете, там двое в масках буквально ползали на четвереньках.
– Нападение организовал сотрудник резидентуры ЦРУ в южной Украине Тони Харвинс. Осуществили за плату уголовники из Приднестровья Фёдор Бабарыка, Николай Унчулеску, Иван Чебан, Николай…
– Да чёрт с ними, с этими Чабанами, ты что, всех их перечислять будешь? – Артём рассматривал тела на полу в приёмной, пытаясь обнаружить признаки жизни у кого-нибудь. – Джинн, а этот, Кучмиль и его ребята, что, все погибли?
– Да. Сергей Петрович Кучмиль и трое его сотрудников на данный момент мертвы. – Спокойный, беспристрастный голос Джина не вязался со всей ситуацией, казался циничным и вызывал у Артёма неуместное, но всё же раздражение. – Пётр Михайлович Симоненко выйдет из состояния комы через семь минут тридцать секунд, процесс окончательного восстановления завершится через один час двадцать три минуты. Восстановление твоего организма в реанимационном модуле займет тринадцать минут при условии, если ты немедленно поместишься в него. При игнорировании этого условия процесс восстановления продлится дольше, так как у тебя продолжается потеря крови, у тебя два пулевых ранения, пробиты мягкие ткани руки, повреждена плечевая кость, разорвана ушная раковина.
– Слушай, Джинн, а нельзя этот модуль сделать мобильным, переносимым, ну там, в виде ранца или лучше пояса? – Артём с детства не любил лечиться. – Ты же у нас лучший на планете спец по нанотехнологиям. Сделаешь?
– Сделаю в виде пояса.
– Вот и ладненько, вот и молодец. Давай быстрей свой пояс верности, а то меня уже мутить начинает и зайчики перед глазами плывут. – Артём, не отрываясь от экрана, протянул в сторону руку и на ней повисла темно-серебристая, с металлическим блеском, лента шириной в ладонь, со сложным узором из переплетающихся выпуклостей. – И Светлане сделай такой же на всякий случай, пожалуйста.
Живот и поясницу охватило приятным теплом, ощущения в поврежденных местах были необычными: тупая, ноющая боль сменилась зудом, правое ухо, точнее его остатки, ощутимо шевелились. Скосив глаза на рану у левого плеча, Артём увидел, как она затягивается молодой, прозрачной кожицей, разорванные волокна мышц срастаются, шевелясь и находя свои половинки.
– Терминатор какой-то прямо! – Артём передёрнул плечами, зрелище собственных тканей, движущихся помимо его воли, было жутким. – Ну ладно, вернёмся к нашим баранам. Джинн, где сейчас находится этот Томи и какова цель этого нападения.
– Тони. Тони Харвинс. Сейчас находится в автомобиле в двух кварталах от места нападения, поддерживает связь с исполнителями и руководит операцией. Цель операции – недопущение передачи информации из Гуантанамо.
В это время в кабинет, к ползающим по полу, ворвался один из погромщиков с истеричным криком:
– Ну чё, нашли? Нет?! Всё! Сваливаем, щас менты припрутся, все поляжем тут. Всё! Я поджигаю!..
– Не гони ты, Чеба, одну фигню нашли уже. Второй не будет – бабок не будет. Они заразы маленькие такие, какой поц их придумал? – Один из пресмыкающихся поднял на секунду глаза на вошедшего и снова уткнулся в пол. – Оставь Барика в тачке в переулке и на стрёме кого-нибудь, поджигай и сваливай, только дверь закрой плотно, а мы через окно уйдём.
– Ага, понял, понял, Кела. – Чеба засуетился, закивал чёрным шариком головы, подбежал к дверям и остановился, словно что-то вспомнив. – Кела, давай мне эту, как её? Ну фигню эту, шо вы нашли, я предам её барыге, а то мало ли…
Кела, подняв голову, внимательно посмотрел в глаза говорившему:
– Что мало ли? Ты вот что, Чеба, организуй мигом, что я сказал, а сам сюда – вместе уходить будем.
– Та я шо? Я ни шо…
Артём не стал дальше подглядывать, он решил, что погибшие не заслуживают, чтобы их спалили, во всяком случае, пусть это решают их родственники, и убийцы не должны уйти. Приказал Джинну сделать один пистолет Стечкина, десять наручников и открыть небольшое окно в мир.
– Не двигаться, ублюдки! Шелохнётесь – по пуле схлопочете, бандюки непризнанные! – Клацанье пистолетного затвора и тихий спокойный голос Артёма были словно глас с небес, извещающий о конце мира. – Руки подняли, сами спокойно встаём и – лицом к стене. Ты, чабан вонючий, дверь закрой тихо-тихо с этой стороны.
Ошарашенные налётчики выстроились вдоль стены, озираясь по сторонам и пытаясь понять, кто же их накрыл. Чеба жалобно всхлипывал, повторяя:
– Я же говорил, я же говорил…
– Оружие бросаем на пол… Молодцы! Послушные мальчики. – Артём точным броском послал в кресло кипу наручников. – Теперь ты, Чеба, возьми наручники, свою правую руку пристегни к трубе отопления, а левую – к правой руке соседа. Ты, как там тебя, правой рукой обручаешься с Чебой, левой – со следующим.
Плачущий Чеба защёлкнул наручники, распяв себя и напарника, в этот момент открылась дверь, и в комнату влетел четвертый налётчик с криком:
– Менты!..
Главный, ещё не окольцованный наручниками, отреагировал мгновенно и правильно: понимая, что всеобщее внимание отвлечено ворвавшимся, он ласточкой сиганул в окно. Артём успел только проводить глазами его спину, мелькнувшую в арке дворовых ворот. Плюнув, он выстрелил в стену над головой уже не орущего, но строящего удивление на лице бандита. Звук выстрела, штукатурка, посыпавшаяся на его голову, а главное, окошко, висящее в воздухе, испускающее пороховой дым и приказы, вообще ввели бандита в ступор.
– Присоединяйся к паровозику, третьим будешь, – указал стволом пистолета на свободные наручники Артём. Наведя таким образом относительный порядок, он отключился от событий в офисе, предоставив дальнейшее милиции.
Теперь предстояло решить, что делать дальше. Для начала он связался с Пашей, где-то гуляющим как кот, сам по себе, рассказал в двух словах о последних событиях и предложил воссоединиться. Паша возражений не имел и через шесть минут они его подобрали в «Пивном саде» на Гагарина. После недолгих споров решили курултай открывать в расширенном составе, вместе с Симоненко, уже очнувшимся, но то засыпающим ненадолго, то ещё не совсем адекватно лупающим глазами за стеклом реанимационного аквариума. В ожидании его скорого и полного выздоровления, Артём привёл себя в порядок, смыв в душе засохшую кровь и поменяв одежду. Пояс был совершенно невесомым и не чувствовался на теле. Почему-то был зверский аппетит, но ужин решили совместить с совещанием. А пока Артём, слегка перекусывая дюжиной чебуреков, не отрываясь от дела, отдавал Джинну указания сделать запись радиопереговоров цэрэушника с бандитами, отслеживать перемещения убежавшего бандита и американца на карте, специально созданной на стене.
Выход Петра Михайловича из модуля встретили поздравлениями и шампанским. Светкиными стараниями был накрыт шикарный стол по восточному обычаю – на коврах с подушками вместо стульев, одним словом – дастархан. Воскресший был голоден как демон из преисподней, впрочем, как и Артём, оба без долгих разговоров кинулись к еде. Вероятно, это было связано с работой модуля. Очевидно, процесс восстановления требовал возмещёния энергии и строительного материала. Поэтому эти двое поглощали пищу с невиданной жадностью. В полной тишине, нарушаемой лишь звяканьем приборов, под изумлёнными взглядами Светки и Паши, который не очень-то и отставал, в их утробы улетели осетринка с икрой и варёными раками, салаты, шашлыки из баранины, узбекский плов с горячими, тандырными лепешками. Каберне и саперави лились рекой, не задерживаясь тостами. Набив животы, сыто откинулись на подушки.
– Хорошо быть живым, – сказал россиянин, ковыряя в зубах зубочисткой, – или мы все в мусульманском раю?
– Нет, мы не в раю, хотя возможности Джинна позволяют сделать жизнь райской. – Артём возлежал на подушках, выставив набитый живот, словно среднеазиатский бек.
– Для всех рай? Для всего человечества или отдельных его представителей?
– Та нет, для всех, пожалуй, не получится. – Артём перевернулся на бок и внимательно посмотрел на Симоненко. – Одеть, накормить – это да, а вот рай, так нет. Рай априори предполагает ощущение счастья, причём непременно вечного. А счастье у каждого своё. Одному водки море, другому пива таз, а третьему поговорить по душам с кем-нибудь. И любовь.
– Что любовь? – Светка лукаво посмотрела на Артёма.
– Счастье и любовь неотделимы, вместе бегают, за ручки держась, а Джинн любовь, думаю, не синтезирует. Или делаешь, Джинн?
– Нет, не делаю.
– А про настоящий рай знаешь? Тот, что после смерти, и в который люди во все века верили и продолжают верить? – Пётр Михайлович вопросительно задрал голову к потолку и, не дождавшись ответа, повторил: – Что молчишь, Джинн?
– Я запрограммирован отвечать и подчиняться только человеку Артёму.
– Важное замечание, особенно для моего начальства. Непременно доложу. Человек Артём, а ты об этом рае спрашивал?
– Нет, и не буду. Страшно в такие сферы залезать с немытыми ногами. – Артём откинулся на спину, устремив задумчивый взгляд в потолок. – Всё человечество, лучшие умы, философы, мудрецы, пророки тысячелетиями об этом говорят и думают, а я – вот он, додик, пришёл и всё узнал, и всё решил. Давай лучше о нашем, о земном. Что будем с Америкой делать?
– Ого! Вот так даже? Не много и не мало, сразу с Америкой? – Пётр Михайлович возмущённо всплеснул руками. – А давай её возьмем да отменим?
– Пётр Михайлович, дорогой, они же вас почти укокошили, ребят ваших и помощника убили, Светку вот похитили, что ещё вам надо? – Артём возбуждённо сел на подушках. – Всю Америку отменять не будем, конечно, а их спецслужбам по рукам так дадим, чтоб кровь из-под ногтей брызнула. Достали! Обнаглели, сволочи, у меня дома, в моём родном городе, в моей стране орудуют, как в Техасе! Они ещё не знают, с кем связались, какого джинна разбудили. Я их не трогал и не я начал. Всё! Света, Паша, вы со мной?
– Я всегда с тобой. – Светка, сидевшая рядом, просто положила голову ему на плечо.
– Я не трус, но я немножечко боюсь, и я очень осторожен, это у меня национальное. – Паша долил в почти пустой бокал пива и поднял его на уровень глаз. – А самое безопасное место на планете сегодня – Джинн. Да и пива шарового здесь хоть залейся, а это стимул ещё тот! Я с тобой. Предлагаю первые удары нанести по пивоваренным заводам Америки. Возмущённое пивным голодом население свергнет своё правительство, допустившее такой беспредел.
Пётр Михайлович сидел, опустив голову, устремив невидящий взгляд в бокал с красным вином:
– Значит, Сергей погиб. И ребята его… Их-то за что? – Он обвёл тоскливым взглядом остальных. – У вас есть доказательства, что это точно американцы?
– Джинн фиксирует любую информацию и в любой форме. Если вы доверяете такому виду информации, мы подготовим вам видео и аудио записи. – Артём наполнил всем бокалы и поднял свой. – Предлагаю выпить за погибших и пусть земля им будет пухом.
Все молча, не чокаясь, выпили.
– Пётр Михайлович, мы предоставим вам эти записи, и Гуантанамские также, а вы делайте с ними, что считаете нужным. Мы же можем доставить вас в Москву, по вашему желанию, конечно. Кроме того, я хотел бы помочь финансово семьям погибших, особенно тем, где дети остались. Мы откроем банковские счета на их имя, тысяч по двести долларов… нет, долларов не нужно, лучше евро. – Артём встал с подушек и сделал рукой знак Светке убрать дастархан. – Деньги скачаем со счетов ЦРУ, пусть оплачивают свои грехи, и не напрямую, а через мой счёт, чтобы не подставлять людей. Шум подымать они не будут, иначе сами косвенно признают своё участие в убийстве. Пётр Михайлович, вас попрошу объявить семьям о помощи, ну и соболезнования там… Что ещё полагается, я не знаю?..
Он подошёл к стене с картой, на которой два огонька слившись в красно-синий комочек, двигались к румынско-молдавской границе, миновав только что город с романтическим названием Чадыр-Лунга.
– Однако чешут! Гаишников не боятся, – восхитился их скоростью Артём. – Ничего, догоним и, если надо, перегоним. Пётр Михайлович, противно мне убивать этого Тоника, хотите, мы его живьём захватим и – в Москву, тёпленького? Присовокупим, так сказать, к материалам. «И дорогая не узнает, где любимого конец», – пропел он популярный куплет тридцатых годов.
Симоненко, задумчиво заложив руки за спину, недолго ходил по помещению.
– А-а! Была, не была, – махнул он рукой. – План есть?
– Давайте думать, – увлечённо потёр руки Артём. – Паша, Света, присоединяйтесь. Джинн, сделай нам вот тут стол круглый. Дубовый такой, старинный. И кресла соответствующие – тоже дубовые, с резьбой.
Посреди комнаты возник массивный круглый стол на резной, в виде боевого слона чуть ли не в натуральную величину, подставке по центру. Кресла, в количестве почему-то шести, соответствовали столу. С высокими спинками, покрытые сплошь резьбой, причём каждое индивидуальной, хотя и выдержанной в общем рыцарско-зверином стиле, с красной тиснёной кожей, прибитой гвоздями с явно золотыми фигурными головками. Подлокотники оканчивались то ли золотыми, то ли золочёнными звериными головами львов, кабанов, волков.… Все просто ахнули.
– Во даёт! У тебя неплохой вкус, Джинн! – Артём восхищённо обошёл вокруг стола, поглаживая резьбу, даже присел на корточки, разглядывая слона. – Сам придумал или подсмотрел где?
– Подсмотрел у масонов. Гарнитур масонской ложи из Нейденбурга. Погиб при пожаре в августе 1914 года.
– Ты вот что, Джинн, перемести этот стол в библиотеку, он прямо как для неё создан…
На столе разложили крупномасштабную карту Молдавии, долго ползали по ней, а потом Артёма осенила мысль и он заказал у Джинна «живую» карту. После коротких взаимных объяснений, рядом со столом возникло квадратное сооружение полтора на полтора метра. На его поверхности лоскутным одеялом перемежались поля и виноградники, бежали по маленьким холмикам дороги, а по ним миниатюрные, размером в пару миллиметров, но разноцветные машины, такие же миниатюрные коровы и ещё меньшие, едва-едва заметные овцы стадами паслись у дорог или преграждали путь автомобилям. Из печных труб домиков курился дымок, тут же сносимый ветром, шевелились отдельные деревья и целые рощицы. Над одним углом карты лёгким паром висела тучка, смачивая поверхность водяной пылью дождя. Искомые личности двигались в светлом «фольксвагене», мерцающем красно-синим светом.
– О! – гордо воскликнул Артём, указывая на карту. – Всё в реальном времени. Супер-карта!
Через пятнадцать минут полёта, за которые и план разработали, и необходимый инвентарь подготовили, народный автомобиль уже наблюдался сквозь кусок прозрачного, как в вертолётной кабине, пола. Сама операция прошла скучно и неинтересно: выбрали по карте впереди безлюдное место, обогнав автомобиль, соорудили препятствие на дороге в виде «потерянных» кем-то жердей. Когда, остановившись, горе-путешественники вышли, их усыпили снотворным газом, распылённым из баллонов сразу с нескольких сторон. Дозы этой хватило бы на стадо слонов.
Ещё через час по той же «реальной» карте, но уже в Подмосковье выбрали место для выгрузки Петра Михайловича с его обширным и всё ещё недвижимым багажом. Наблюдая за движением вызванного им микроавтобуса, распивали «на посошок», кто вино, кто водку, прощались, договаривались о связи. Машина с чекистами уже показалась вдали из-за лесного выступа, и Джинн готов был взлетать. Симоненко топтался, зябко согнувшись у обочины дороги, где на траве, покрытой инеем, вытянулись рядом с ящиками приднестровский бандит и американский шпион, не замечая в сладком сне отличие московского климата от более тёплого молдавского.
– Пётр Михайлович, возьмите это и носите не снимая. – Артём бросил к его ногам пояс. – Это такой же модуль, как и тот, что вас на ноги поставил. Он вас и от ранения защитит и от любой болячки вылечит. С ним вы сто лет проживёте, если не помрёте, конечно. Джинн гарантирует.
После проводов решили возвращаться домой завтра поутру. Паша, не бывавший в Москве, отпросился в Белокаменную – проверить, чем отличаются московские злачные места от одесских. Его высадили в безлюдном переулке, опоясав и выдав на расходы кредитную карточку, отобранную у Харвинса:
– Трофейная! Потрать побольше, всё равно скоро заблокируют.
Артём со Светкой решили ночевать в подмосковном лесу, в избушке. Выбрали безлюдную глухомань, полянку на берегу речушки. Джинн соорудил им на бережке баньку с хорошим запасом дров, сам превратился в бревенчатую избу с камином, устлал пол медвежьими и волчьими шкурами, а широкую постель, деревянную и скрипучую, обширным ворохом свежего сена, поверх которого бросил беличьи одеяла.
Артём натопил баньку до малинового цвета камней. Выплеснутый на них ковш воды, разбавленной пивом, взорвался ароматным хлебным паром, заставлявшим пригибаться пониже, к прохладе, иначе казалось, уши просто свернутся от непереносимого жара. Смолистый запах свежего дерева смешался с запахом свежеиспечённого хлеба. Веники – дубовый, эвкалиптовый и берёзовый, размокавшие в трёх ушатах, добавляли свою лепту в сложный букет ароматов, благоухающих в парилке. Воздух этот, банный аромат, сами по себе мёртвого могли бы поднять, а ещё влажный жар, а ещё массаж и хлестанье вениками!
Оставив на себе только бесформенные фетровые шляпы, даже оставив в предбаннике пояса, которые, как оказалось, мешали банному процессу, необъяснимым образом сводя на нет тот приятный шок, от которого и идёт главное наслаждение в бане, Артём со Светкой млели на полках. Исходя потом, хлестали друг друга вениками. Не выдерживая жары, прыгали в ледяную речушку, распугивая голым видом и пронзительным визгом местных сорок. А в предбаннике ждали их холодный хлебный квас, настоящий, на меду, с ржаными мелкими крошками и колючими пузырьками, а также горячий самовар, чай с липовым мёдом и красные, варенные с укропом раки. И пиво, тоже настоящее, «доставленное» Джинном из времён петровских или до-, когда пиво варили повсеместно по домам и было оно живым и вкусным.
– А баньку здесь оставим, пусть пользуются, кто надыбает, – сказал Артём, когда они шли под звёздным небом к избе, обнявшись, еле передвигая ноги и глубоко вдыхая свежий сосновый воздух. Казалось, одним вдохом они способны втянуть в лёгкие всю земную атмосферу.
Вечером, лёжа на нежных мехах, слушая треск дров в камине, Артём рассматривал выведенный на потолок избы экран со сложной паутиной стрелок, кружочков и цифр – схемой финансовых потоков ЦРУ, да и других разведывательных служб. В эту сеть, к большому удивлению Артёма, были вплетены и частные структуры. Думать совсем не хотелось, глаза слипались, рядом сопела в ухо Светка, сексапильно прикрыв половинку попки беличьими хвостами.
– А ты знаешь, у тебя обезьянка пропала, – проваливаясь в сон, сказал он. – Наверное, пояс убрал, как не соответствующую жизни.
– Завтра вернём, у меня не убежишь, – Светка плотнее прижалась к Артёму, закинув ему на бедро свою ногу. – Спи. Не буди во мне зверя…
Поутру вычислили Пашу и выдернули его из постели миниатюрной голубоглазой брюнетки. Приняв его, едва успевшего одеться и нацарапать записку спящей красавице, на борт прямо с балкона её квартиры, отправились обратно в Одессу. По дороге и потом, когда Паша со Светкой бегали по банкам, открывая счета на имя родственников погибших сотрудников «агентства недвижимости», Артём вникал в хитросплетения финансовой структуры американской разведки.
Было это не так-то просто. Джинн рисовал ему разноцветные схемы, давал названия банков и разнообразных фондов, так любимых штатовскими финансистами, сыпал цифрами, названиями подразделений и именами их начальников. Постепенно вырисовывалась интересная картина. Особенно заинтересовала Артёма та часть финансовой паутины, которая касалась его родной страны. Оказалось, что разведывательная организация переправляла деньги, и не маленькие, на его родину. Различными путями. Были задействованы несколько фондов, разные фирмы сомнительного рода деятельности, деньги перечислялись также на личные зарубежные счета многих чиновников и политиков.
Артём запросил документацию, регламентирующую платежи с разбивкой по фирмам, фондам и личностям, а также по структурам в недрах американских спецслужб, в которых принимались решения о финансировании. Возвратившиеся из города ребята, возбуждённые, слегка продрогшие и голодные, застали его полулежащим в кресле-оттоманке, напоминающем стоматологическое, перед огромным экраном на потолке, тыкающим в этот экран световой указкой, и с ворохом бумаг на полу у кресла.
– Ну что, Остап Ибрагимыч ты наш, когда деньги тырить будем? – задал сакраментальный вопрос Паша. – Чтобы на блюдечке с голубой каёмочкой.
– Деньги стырить это просто, это по-нашему, по-пионерски, – задумчиво протянул Артём. – Я тут вот что нарыл, вы только посмотрите…
Светка с Пашей задрали к потолку румяные с улицы щёки и энергично закивали ими с умным видом. А он с энтузиазмом только начинающего карьеру лектора, прочитал им теорию финансов и банковской деятельности, не замечая их глупо открытых ртов, выдававших полное непонимание.
– Вот так вот, ребята! И всё это, согласно вот этим инструкциям, решениям и всей прочей бумажной и архисекретной лабуде, – Артём пнул ногой ворох на полу, – финансируется для того, чтобы под видом различных программ, направленных на развитие демократии в нашей стране, путём прямого подкупа некоторых чиновников или скрытой поддержки чересчур рьяных политиков, сдержать рост экономики, развалить армию, что, впрочем, уже успешно сделано, военно-промышленный комплекс и, самое главное – оттянуть Украину от России! На Крым у них тоже планы. Хотят русский Черноморский флот выгнать, а свою военно-морскую базу там разместить. Представляете, американские и британские эсминцы в Севастополе?! В Севастополе?!..
Он возбуждённо мерил комнату широкими шагами, размахивал руками, не замечая не выключенной указки в руках и её лучом рубил, как мечом, пространство.
– Манят, как приманкой, членством в НАТО и Евросоюзе, но на секретном совещании в мае 199… года, – он поднял с пола одну из бумаг, – приняли решение, как можно дольше держать нашу страну и наших некоторых соседей в нищете, не дать подняться с колен, высосать все соки, сырье, рабочую силу, умные мозги… Потом принять, наконец, но с убитой экономикой, с тупым и малообразованным населением. Им не нужны сильные конкуренты, им нужны слабые и на всё согласные союзники, можно сказать, сателлиты. И это я ещё не всё раскопал! Соглашение об ассоциации с ЕС подсовывают, мутное оно, я ещё не разобрался, но уже понимаю – разводят нас, как цыганка деревенского дурачка. Причём за всеми этими планами даже не президенты американские стоят, а кто-то выше.
– Давайте пообедаем, а? Кушать очень хочется. – Паша и при Армагеддоне сытость в брюхе поставил бы на первое место в списке волнующих его проблем. – Война войной, а обед – по расписанию. А на сытый желудок и думается лучше, и ты будешь не такой злой, а то, глядишь, со злости весь бюджет США экспроприируешь в помощь одесским беспризорникам.
– Беспризорникам, говоришь? – Артём задумчиво почесал подбородок. – Света, готовь обед. Беспризорникам?.. Надо подумать, надо подумать…
Во время обеда он был тих и задумчив, молча сковырял с тарелок еду и ушёл к себе в комнату. Паша, наполнив трёхлитровый бокал пивом, тоже ушёл к себе – смотреть футбол, оценив столь тихое и необычное поведение Артёма пожатием плеч.
Светка же, частично помыв посуду, частично отправив её в утилизатор, чтобы убить время и не тревожить Артёма, занялась выбором меню для ужина. Когда, после Гуантанамо, они обустраивали свой быт, она заказала Джинну кухонный аппарат, представляющий собой симбиоз компьютера и микроволновки, эргономично встроив его в барную стойку. В компьютерной части была огромная база данных о всевозможных блюдах с рецептами и аппетитными фотографиями, разбитая по национальным кухням, ингредиентам и даже историческим эпохам. Светкина работа заключалась в составлении меню и изъятии блюд из камеры, где они появлялись горячими или холодными. Джинн синтезировал любое кушанье или сырой полуфабрикат, который когда-либо приготовлялся на Земле, от отбивной из мамонта, дружно забитого первобытным племенем в Ледниковый период, до кролика в гранатовых зёрнышках, приготовленного по случаю визита одного президента к другому.
Как он это делал, никто так и не понял, а когда Артём спросил его об этом, Джинн долго рассказывал о строении материи, перемежая свою лекцию научными терминами и даже использовал несколько раз слова из языка Кхрро-о-оупрх, очевидно не найдя аналога этим понятиям в русском. Из всего сказанного Артём понял только, что строение вещества гораздо сложнее, чем о нём знают люди, и что все элементарные частицы построены в свою очередь из других частиц, «кирпичиков» одного стандарта, и только лишь комбинация этих кирпичиков даёт всё многообразие таблицы Менделеева. Знал бы об этом старик, получил бы сразу все Нобелевские премии на сто лет вперёд.
Артём вышел из комнаты с горящими глазами, решительно упал в кресло и требовательно воткнул указку в потолок:
– Джинн, выведи вот сюда, в сторонку, счета, открытые ребятами на моё имя и на тех людей.
Он задумался на минуту, осматривая оценивающим взглядом хитросплетения паутины-схемы, так рабочий оглядывает сарай, предназначенный на слом, выбирая место, удобное для начала процесса.
– Джинн, вот смотри, – он ткнул лучиком в узелок на схеме, – с этого вот счёта переведи вот сюда, на мой счёт все деньги. И с этого тоже… Сколько их там получается? Ага, восемьсот шестьдесят семь тысяч…
Вышедшие на голос Паша и Светка зачарованно смотрели, как он накалывал на свой луч виртуальные сотни тысяч, словно пляжный уборщик сорные бумажки на пику, и таскал их в свои ячейки, как в торбу. А «торба» была вместительной и ненасытной. В течение получаса он обескровил всё восточноевропейское направление американской разведки, оставив многие отделы, фонды и организации без средств даже на оплату телефонных счетов. Потом прошёлся по тылам отечественных взяточников, что Ковпак по немецким тылам, опустошая их зарубежные счета, где, казалось, надёжно хранились деньги, вырученные от выгодной продажи Родины. Наконец встал из кресла, небрежным жестом, словно удачливый дуэлянт шпагу, бросил в него указку и потребовал:
– Вина мне!..
Светка, восторженно взвизгнув, подпрыгнула, захлопала в ладоши и кинулась к своему чудо-аппарату.
– А мне пива, – добавил ей в спину Паша и спокойно прошёл к дивану. – Много бабок стырил?
– Не стырил, а забрал. Я специально не прятался, сразу на свои счета всё скинул, чтоб не выглядело воровством. – Артём снова взял указку и ткнул ею на десятизначную цифру, скромно примостившуюся в уголок экрана.
– Ну, джентльмен, джентльмен!.. А вот ответь мне, Робин Гуд, в каком лесу ты эти деньги прятать будешь? – Паша взял из Светкиных рук бокал пива и отхлебнул белоснежную пену. – Тебя завтра же вычислят и счета заблокируют.
– Да, ты прав. Я и не рассчитывал, что смогу долго пользоваться этими счетами, я только засветил своё имя, пусть знают, чьих рук это дело. Теперь деньги надо погонять по нескольким банкам и странам, что-то обналичить, что-то вернуть сюда, уже на другие счета. – Артём отпил вино, кивком головы поблагодарив Светку. – А вообще, изучая все эти денежные и банковские дела, я понял для себя одну, очень важную вещь. Вот представь себе колдуна, который прокалывает куклу иголкой, и какой-то реальный человек умирает. Вот и тут, каждому реальному делу, какому-нибудь проекту соответствует его финансовая копия, отображение, как зеркальное. И одно без другого существовать не могут. И если финансовую часть погубить, как колдун куклу, то и реальная часть, естественно, зачахнет. Вот я и решил, что вовсе не обязательно палить из пистолетов и бегать по крышам, чтобы мешать плохим хлопцам делать гадости. Достаточно отобрать у них средства. Что мы и сделали. Чуть позже отберём бабки и у других – наркоторговцев, террористов. По уму если, так с них и надо было начинать, но вышло, как вышло.
Говоря всё это, Артём перемещался по комнате, разжёг камин и, придвинув к весёлому огню кресло-качалку, удобно умостился в нём с бокалом вина в руке.
– Хорошо, деньги мы отобрали и даже, возможно, спрячем, чтобы их у нас не отобрали. – Паша всё ещё не разделял Артёминого оптимизма и Светкиного восторга. – А дальше что? Что ты с этими деньгами делать будешь?
– А вот тут мы и подходим к задаче номер два. С умом использовать эти бабки. Помнишь, ты сказал за беспризорников? Вот я и подумал, что мы сможем сразу двух зайцев убить, нет, даже трёх. – Артём азартно стал загибать пальцы. – Считаем: соберём всех, ну или почти всех беспризорников под свою руку, сделаем хорошее дело, может, спасём их жизни или судьбы – это раз. Второе – сократим, и существенно, рост преступности в будущем, ведь не секрет, что из этих малолеток ничего путёвого не вырастет, просто не может вырасти в таких условиях, вот мы и вырвем их из этих условий. Ну и заодно сформируем себе гвардию на будущее, этакий янычарский корпус. Знаете, как турецкие султаны в старину из детей растили себе верных воинов?
– Знаем, знаем. Знаем также, как потом эти верные воины одних султанов снимали и на других меняли.
– Так это слабых султанов. К тому же я не имею в виду армию или вооружённые отряды. Я хочу дать этим детям хорошее образование и, главное – воспитание. Воспитать из них патриотов, просто хороших людей, не равнодушных. Помогать им потом с работой, с карьерой, выдвигать их.
– Ты думаешь, получится? Ох, сомневаюсь я, о великий и солнцеподобный султан Артём ибн Валерьевич! – Паша дурашливо приложил сложенные лодочкой ладони к воображаемой чалме и поклонился. – Но делать что-то надо, почему бы и нет? Приказывай, о лучезарный!
– Приказываю: ты займись, пожалуйста, поиском и покупкой помещения под офис, а также земельного участка на берегу моря, где-нибудь за городом, мы там базу построим, лагерь. Там и жить, и учиться ребята будут, на просторе и свежем воздухе. Света, займись подбором кадров. Педагогов, психологов парочку, поваров, водителей, штаты с тобой позже обсудим. Психологов особенно тщательно отбери, чтоб высшего класса. Насчёт Джинна в курс дела никого не вводить пока! – Артём, смакуя, отпивал между фразами маленькими глотками вино и поглядывал на огонь через стекло бокала. – А я буду сидеть как паук в центре паутины и тёмными делами заниматься: деньги таскать и команды давать. Красота! Деньги спрячу и свяжусь с Симоненко, пусть выполняет печальную обязанность, он обещал.
В камине трещали дрова, огонь сосредоточенно грыз крупные берёзовые поленья, словно большой и полудикий пёс, не обращая на людей и их суетные дела никакого внимания, лишь мимоходом озаряя их лица и всю обстановку вокруг красным заревом, сильный в своей уверенности, что это он приручил людей, и они ему служат, а не наоборот.
На довольно обширной территории, окаймленной высоким каменным забором с будочками по углам, стояли шум, гам и грохот. Работало много техники и больше сотни людей. Стены нескольких корпусов росли прямо на глазах, краны подавали наверх бетонные плиты, кирпичные пакеты, запелёнутые в прозрачную плёнку, огромные металлические сосуды с цементным раствором. В стороне, возле длинной палатки из прорезиненного брезента с полупрозрачными полиэтиленовыми вставками-окнами исходили вкусным дымом две военно-полевые кухни. Водитель «газели», встретивший Симоненко на вокзале, подвёл машину к этой столовой.
Артём был тут. В компании полутора десятков разновозрастных подростков, дружно скребущих алюминиевыми ложками по дну мисок, он и ещё двое взрослых помогали уничтожать кашу, здорово приправленную тушёнкой. На приветствие гостя из детей соизволил ответить только один. Уже умявший наверняка не одну порцию, он сыто выпучил живот и благосклонно, словно Брежнев с Мавзолея, помахал вошедшему рукой, указательным пальцем другой при этом ковыряя в зубах. Артём при виде россиянина отставил свою тарелку и, радостно раскинув руки, пошёл ему на встречу.
– Пётр Михайлович, дорогой! Как доехали? – Артём был искренне рад его приезду. – Ребята, оставляю вас на попечение Серёжи и Валентины Алексеевны, они вам всё покажут и расскажут, а вы меня уж извините, ко мне друг приехал… Идёмте ко мне в вагончик! – обняв за плечи гостя, он увлёк его из столовой.
Персональный вагончик ни снаружи, ни внутри не представлял собой ничего экстраординарного: стены из белого пластика, письменный стол, компьютер, шкафы с папками и книгами. Дверь вела в отдельную комнату, но за ней была ещё одна, пройдя в которую они попали в хорошо знакомые Джинновы апартаменты.
– Выпьете что-то с дороги, Пётр Михайлович? – Артём усадил гостя в одно из пилотских кресел перед обзорным экраном. – Вот, хочу похвастаться, что мы тут воротим.
Перед ними строительная площадка была вся как на ладони. Между прямоугольниками будущих зданий шевелился людской муравейник, грузовые машины в нём выглядели крупными насекомыми. Вся эта организованная суета людей и механизмов преобразовывала цемент, песок, кирпичи и прочие стройматериалы в жилища.
– Похоже, Днепрогэс строите? – спросил гость, слегка поражённый размахом работ.
– Вовсе нет, не Днепрогэс. Вот тут ставим административное здание. Семь этажей, конференц-зал, вертолётная площадка на крыше и куча других наворотов. Вон там жилые корпуса, трёхэтажные, с комнатами небольшими, но удобными и отдельными. Восемь корпусов пока, а там видно будет. – Артём говорил с гордостью в голосе, было заметно, что ему нравится задуманное дело. – Учебный корпус, за ним – домики для преподавателей и сотрудников. Там – спорткомплекс, учебные аудитории, бассейн, тир, гаражи, учебные мастерские. А вон там, в сторонке – конюшни.
– Конюшни?! – удивился Симоненко. – А конюшни-то зачем?
– Верховой ездой заниматься. Я ведь не просто хороших людей воспитывать буду, а руководителей, будущих офицеров. Элиту и гвардию. Навязывая свою волю коню – крупному и сильному животному, заставляя его подчиняться, выполнять свои команды, молодой человек воспитывает в себе уверенность, лихость и силу воли.
– Артём, а ты уверен, что беспризорники так и пойдут к тебе табуном? Они ведь вкусили духа бродяжного, свободы своеобразной. От этого так просто не отказываются.
– Да, это самое слабое место. Тут работать и работать. Всё от людей зависит, от кадров. И от терпения. Пока идёт только процесс знакомства, изучаем друг друга. Машинами развозим по городу горячие обеды, лечим потихоньку. Листовки развешиваем, зовём, чтоб сами приходили. Офис в городе пока сняли, там тоже раздаем пищу, одежду, заставляем мыться – иначе одежду не получат, и незаметно поправляем здоровье лечебным модулем, он в душевой замаскирован. Кстати, заметили одну закономерность – после лечения пропадает тяга к алкоголю, наркоте, клею и прочей гадости. Пока одна машина ездит, уже третий день. Но людей набираем на работу, завтра уже вторая выйдет на маршрут, потом ещё. А первые смельчаки уже пришли сами, на ознакомительную экскурсию, так сказать. – Артём показал на группку подростков, вышедших из столовой и слушающих Серёжу и Валентину Алексеевну, горячо рассказывающих им что-то, показывая руками на грандиозность стройки. Артём коснулся настроек на панели, и в правом нижнем углу экрана возникло окошко, в нём изображение увеличилось. Лица детей скачком приблизились, хорошо было видно их выражение. Выражали они в основном равнодушие, неверие и пофигизм. Кто-то ковырялся в носу, кто-то устроил веселую потасовку.
– Нда-а. Восторга и оваций не наблюдается. – Артём снял с пояса прибор, очень похожий на мобильник, и проговорил: – Валентина Алексеевна, вам, как психологу, первое задание. Обязательно покажите ребятам жилые вагончики и предложите желающим остаться жить в них, пока первый корпус не построим, всё лучше, чем по подвалам кантоваться. Чем больше убедите, тем лучше. Серёжа, тех, кто не пожелает остаться, обязательно отвези до городского офиса и выдай им на прощание продуктовые наборы: конфеты, фрукты, печенье. Скажешь на складе, чтоб не жмотились – я распорядился.
– Вот такие дела начинаем. – Артём повернулся в кресле к гостю. – Ну а у вас как дела? В Одессу надолго?
– А вот о моих планах разговор предстоит весьма обстоятельный, – серьёзно сказал Пётр Михайлович. – Объявить родственникам моих погибших ребят о твоей материальной помощи. Большое спасибо тебе за неё, кстати, это одно дело, но не единственное.
– Обстоятельные разговоры требуют обстоятельной обстановки. – Артём провёл гостя сквозь рыцарский строй в библиотечный зал.
– Артём, я не только частное лицо, я ещё и посол, приехал с официальным визитом, так сказать, предложить тебе договор о дружбе и сотрудничестве, – объявил Симоненко.
– Присаживайтесь, господин посол. Вот здесь вам будет удобно. – Артём указал на глубокое, ласково обволакивающее кожаное кресло. – Недавно меня султаном обозвали, теперь вот посол приехал. Карьера прёт, как на дрожжах.
Артём выставил на журнальный столик глиняный кувшин с вином, бокалы и вазу с печеньем.
– С кем дружить предлагаете и как сотрудничать? – Хозяин уселся на диван, такой же кожаный и ласковый как кресло, сорвал с узкого горлышка смоляную пробку-печать, разлил по бокалам вино, заигравшее бордовыми огнями. – Если с КГБ вашим, или как оно там теперь называется, так я против.
– ФСБ оно называется… Нет, не с ФСБ, хотя с ней ты уже сотрудничал, когда передал мне материалы с Гуантанамо и когда Тони Харвинса вязали… Ах! Какой аромат! Прекрасное вино… Эх, Артём, с каким триумфом я в Первопрестольную вернулся! – Гость поднял бокал на уровень глаз и мечтательно глядел на мир сквозь красный рубин. – Это у меня карьера пошла в рост, тебе спасибо. Жаль только, Кучмиль не дожил. Давай выпьем за наше сотрудничество. Мне было приятно с тобой работать. Хотя и несколько неожиданно, надо признаться.
Бокалы мелодично звякнули.
– Я не с ФСБ сотрудничал, а сало лил за шкуру американцам. Злой я на них и продолжаю злиться. – Артём сделал хороший глоток.
– А позволь тебя спросить: почему именно нам ты передал эти материалы, почему не украинской разведке или ещё кому-то?
– Потому что обо мне знали только вы и америкосы. Потому что вы их противники и наверняка от этого факта им будет очень хреновато. А украинские спецслужбы, как позже выяснилось, им не противники. Да и выглядели вы на их фоне, как профессор филолог рядом с обколотым отморозком.
– Можно сказать, что ты действовал по принципу: «враг моего врага – мой друг»?
– Да, пожалуй. Ну и к тому же, наш государственный аппарат уже поражён метастазами, насквозь пронизан американскими агентами влияния. Правда, об этом я узнал позже, уже после наших с вами приключений.
– Вот на этом принципе мы и можем для начала построить наше сотрудничество. Это для начала. А будущее покажет. – Симоненко с удовлетворением просмаковал вино.
– Пётр Михайлович, вы никак меня вербуете? – Артём со стуком поставил на стол пустой бокал и взял печенье. – Угощайтесь, вот это, миндальное, очень вкусное.
– Боже упаси, Артём. Это у меня профессиональное, въелось в кровь, как у собачки Павлова. Ты уж извини, если у тебя такое впечатление создалось. Давай я тебя свяжу с одним человеком, он лучше меня всё расставит.
С этими словами Симоненко расположил на столе вынутый из принесённого с собой кейса ноутбук, поколдовал над ним и привязанным к нему тонким кабелем мобильником и через пару минут развернул компьютер монитором к Артёму. На экране стал виден мужчина лет пятидесяти, сидящий за большим письменным столом, за спиной которого была видна часть кабинета с портретом российского президента на стене. В глаза бросались очки в дорогой золотой оправе, которые мужчина держал в руках.
– Здравствуйте, Артём Валерьевич. Меня зовут Николой Фёдорович, я секретарь Совета Безопасности России. Рад с вами познакомиться, так сказать, воочию. Я полагаю, Пётр Михайлович в общих чертах выразил наше пожелание. Прежде чем конкретизировать его позвольте один вопрос? – председатель вопросительно уставил очки на Артёма. – Как я понимаю, вы не собираетесь передавать этот… корабль или иным способом ставить его на службу своему, украинскому, или любому другому государству или правительству? Другими словами, вы будете эксплуатировать этот… корабль самостоятельно и для своих личных целей?
– Да, вы совершенно правы. – Артём невольно перенял манеру речи собеседника, настолько чувствовалась в том властность и уверенность в своем праве на власть. – Я не собираюсь никому передавать Джинна. Что же касается службы государству, то я буду использовать возможности Джинна в делах, в пользе которых для моего народа убеждён.
– Что ж, я так и думал. Позвольте поздравить вас и искренне позавидовать. Вам выпало счастье обладать возможностями, о которых человечество во все времена могло только мечтать. О таких возможностях слагались сказки и легенды. Полагаю, что вы сознаёте всю полноту ответственности, моральной ответственности, выпавшей на вас. Надеюсь, что вы этот потенциал направите на благие цели и что ваши интересы и нашего государства будут совпадать по многим позициям и что мы найдём точки соприкосновения. Хотите вы того или нет, но вы стали значительной силой, способной если не перевернуть весь, сложившийся на данное время в мире расклад, то значительно его скорректировать.
– А с чего вы взяли, что я вообще буду переворачивать этот мир. Оно мне надо? Буду жить в своё удовольствие, пить замечательное вино, – Артём снова налил вина в свой бокал и сделал глоток, – путешествовать и наблюдать за всеми вами.
– Это было бы для всех просто замечательно, но, боюсь, уже невозможно. – Николай Фёдорович разочарованно поджал губы и отрицательно помахал очками. – Вы уже повлияли на мир, «тарелкой» этой вашей, американцам насолили, слили нам секретную информацию по Гуантанамо. Боюсь, что вы уже не сможете остаться в стороне. А вот в какую сторону двигаться, направлять усилия, зависит от вас, но мы естественно заинтересованы, чтобы ваши действия не нанесли ущерб интересам России. Этим и вызвано это предложение…
– Извините, что перебиваю, но позвольте и мне задать вам вопрос: а в чём заключаются интересы России?
– Интересы России в возрождении национальной гордости и патриотизма, возрождении экономики, в том, чтобы занять достойное место в мировой системе. Мы с вами живём в побеждённых странах, проигравших войну. Холодную войну. Но мы, в отличие от вас, стали подыматься с колен, восстанавливая то, что удалось сохранить, возрождая вновь, что сохранить не удалось. Ваша же страна ещё не поняла, чего она хочет: сдаться на милость победителя, поваляться в нокдауне, ничего не предпринимая и уходя от необходимости делать выбор, или же подыматься и бороться за достойное место под солнцем. При последнем варианте мы – союзники, при первом – враги. Правители ваши, к сожалению, такое впечатление, выбрали второй вариант. Какой вариант выберете лично вы, зависит от вас, но нам бы очень хотелось, чтобы это был третий. Очень на это надеемся.
– И надеетесь, наверное, что, выбрав этот вариант развития, я начну активно подвигать на него свое правительство? – Артём лукаво посмотрел на собеседника в экране поверх бокала. – И принесу вам Украину на блюдечке с голубой каемочкой?
– Ну, соблазн такой, конечно, присутствует, кто ж от форы отказался бы? – Председатель мечтательно улыбнулся и надел на нос очки. – Но это было бы чересчур легко. На данном этапе можем ограничиться обменом информацией, разработкой планов совместных действий. И самое главное – не трогайте вы больше американцев, очень вас прошу. Вы не сможете просчитать до конца их реакцию, а она может быть крайне неадекватной. У них и так дела не очень… Ирак, Афганистан, Иран, «тарелка» эта ваша. Не дай бог не выдержат у ребят нервишки, шарахнут чем-нибудь. Ситуация может стать неуправляемой.
– Хорошо, не буду их больше трогать. – Артём снисходительно махнул рукой. – Мне пока хватит. А чуть позже наркоторговцев трусить будем.
– Чего хватит? – Председатель снял очки и подозрительно сощурил глаза.
– Денег хватит. Вот, я на них базу строю, беспризорников наших будем собирать и устраивать.
– Каких денег?! Вы что, у американцев деньги… – Собеседник замялся, подыскивая дипломатичное слово, постукивая очками по столу, – стащили?
– Ну стащил. Вообще-то это компенсация. Не фиг в наши дела соваться. Суют свой нос, куда собака свой… – в Артёме тоже проснулся вдруг дипломат, и он быстро подобрал нужное слово, – свой хвост не пихала.
– Да, Артём, с вами не соскучишься. Много взяли? А впрочем, можете не отвечать, сумма не так уж и важна. Важен моральный фактор. Вы им такую унизительную оплеуху залепили, они вас из-под земли достанут, но матч-реванш вам навяжут. Вот только в какой он будет форме – вопрос. Вы знаете, если бы не этот ваш корабль, я бы за вашу жизнь и копейки не поставил. Это ж надо додуматься! – Он всплеснул руками, словно директор школы, удивляющийся дерзкой глупости своего ученика, белым днём разбившего из рогатки окно в детской комнате милиции. – Ограбить разведку крупнейшей державы мира!
– А я и не грабил вовсе, я реквизировал. Я деньги перевёл на свой счёт, не скрываясь. Пусть знают коты, кто им хвост прищемил.
– Час от часу не легче! – Николай Фёдорович поднёс к глазам очки и, не одевая, внимательно посмотрел сквозь них на собеседника. – Меня в этой истории только одно радует: что вы теперь уж точно с ними не съякшаетесь, дружбы между вами наверняка не будет. А то, что до сих пор они не среагировали – плохо. Значит, готовят что-то очень говённое.
– А-а-а, – беззаботно махнул рукой Артём. – Пусть только сунутся, опять получат. Не боюсь я их, пусть они боятся.
– Нда-а… – Председатель заметно успокоился и задумчиво почесал очками нос. – Я за вас тоже не боюсь, а боюсь, что пострадают посторонние люди. Но тут я бессилен что-то предотвратить. Давайте вернёмся к начальной теме нашего разговора.
– Давайте. Будем подписывать договор о дружбе или пакт о ненападении?
– Мне больше нравится договор о дружбе и сотрудничестве.
– А мне – протокол о намерениях. Я хотел бы обдумать всё, прикинуть хвост к носу. Идёт?..
– Ну что ж. Идёт. Пётр Михайлович будет на связи. Какое время вам необходимо, чтобы «подтянуть хвост к носу»?
– Дней пять или неделя.
– Ох, боюсь, что за неделю непременно что-нибудь случится, но настаивать не буду. Приятно было с вами общаться, Артём. До свидания. – Он протянул руку куда-то вперёд, словно для рукопожатия через экран, а на самом деле, наверное, нажимая на кнопку выключения связи.
– До свидания.
Экран погас, Артём и Симоненко какое-то время молча смотрели друг на друга.
– Господин посол, скоро ребята соберутся, и мы все вместе пообедаем, вы не против подождать?
– Конечно, конечно, ваше султанское величество, располагайте мною, как считаете нужным.
В этот момент раздался голос Джина:
– Артём, через двадцать две секунды войдет Павел. Он возбуждён.
– Спасибо, Джинн. Паша всегда возбуждён. Спокойным он был, когда получил отмазку от армии и на радостях смешал коньяк, пиво и два косяка травки. Спал спокойно, как младенец, даже Люська из тридцать второго дома не смогла его возбудить, как ни старалась. А она могла-а-а! Когда она шла по Московской, так, верите, у самосвалов кузова сами собой вверх вставали.
– Ой! Я вас умоляю! Не слушайте вы его, Пётр Михайлович, он вам ещё не то набрешет! – Паша ввалился в комнату в пыльной робе, заляпанной свежим цементным раствором и белыми пятнами извести, на его лице и руках тоже были следы и раствора, и извести, и всевозможных красок, белая пластиковая каска держалась на затылке тем же чудом, что и кипа на затылке раввина. – Я её потом… Она меня чуть не женила на себе, еле-еле ушёл. А ты – «не возбудила». Брехло!
– Вот, Пётр Михайлович, и это – мой визирь-паша, он же Паша-паша, видите, как он с султаном разговаривает. Надо ему секир-башка сделать.
– Нельзя моей башке секир делать, я туда ем. Процесс мне этот очень нравится, и я намерен им немедленно заняться.
– Переоденься сначала и рожу помой, а я Светку пока вызвоню.
Но Светка вышла на связь сама, едва за Пашей закрылась дверь его комнаты – у Артёма и у Паши одновременно зазвенели сигналы экстренного вызова:
– Артёмчик! Артёмчик! Тут такое творится! У нас в офисе милиция! ОМОН! – Светкин голос звенел от возбуждения. – В масках чёрных и с автоматами! Так страшно!..
– Какая ещё к чёрту милиция?! – Артём бросил быстрый взгляд на Симоненко, застывшего с пергаментным, тяжёлым и рукописным фолиантом в руках рядом с толедским «рыцарем» и на Пашу, таращившего изумлённые глаза из мыльной пены в дверном проёме. – Японский городовой! Кажется началось.
Он метнулся к пульту управления, на ходу давая команды:
– Джинн, выведи на экран офис и Светку отдельно. Паша, банно-прачечные процедуры отменяются, иди сюда немытый – страшнее будешь. Джинн, на стройку наезд будет и если да, то когда?
Артём уселся в кресло. Перед ним на экране, поделенном на несколько сегментов, словно за большими окнами были видны Светка, сидящая за рулем своей машины, часть улицы Канатной со зданием, в котором арендовали помещение для офиса, комнаты офиса, в которых хозяйничали люди в тёмной форме с масками на лицах. Сотрудники были выстроены вдоль стены и внимательно изучали рисунки на обоях.
– Особая бригада Министерства внутренних дел в составе шести человек под руководством полковника Паринчука, усиленная отрядом милиции особого назначения «Беркут» Одесского городского управления внутренних дел в количестве двадцати двух человек движется в сторону нашей стройплощадки с приказом об аресте всех руководителей до бригадиров включительно, – голос Джинна, как всегда, был бесстрастен и спокоен. Таким голосом хорошо конец света объявлять. – Будут здесь через двадцать семь минут.
Одновременно на экране появилось ещё одно окно, где был виден кортеж машин, мигалками и сиреной пробивающих себе путь в городских дебрях.
– Что-то у них не срослось, не получилось и тут, и там сразу махом нас накрыть. – Паша, обмотанный полотенцем, оставляя на полу мокрые следы, прыгал возле кресла на одной ноге, вторую просовывая в штанину. – Надо их тормознуть. Давай свалим что-нибудь поперёк дороги – трамвай или маргарина тонн семьдесят?..
– Не-е маргарином дорогу смазывать не будем, потом убирать ещё придётся, да и объехать можно. – Артём внимательно наблюдал за событиями в офисе. – Света, ты как?
– Ой, Артёмчик, я уже уехала из офиса, да забыла сумочку свою и вернулась. Подъезжаю, а тут из автобуса маски эти выскакивают и к нам в офис. Ребятишек прогнали, одного дубинкой ударили. Быстро всё так произошло, я и опомниться не успела.
– Вот и молодец, что не успела. Отъедь ещё дальше, на квартальчик примерно. А вообще-то стоп, отставить! Ты вот что сделай: машину оставь, где стоит, а сама в кафешку зайди, вот хотя бы в бистро это китайское, сядь там у окна и наблюдай. Если что – уходи и тревогу подымай, а мы пока тут разберёмся. – Артём развернулся к Паше, натянувшему наконец-то штаны и сидевшему рядом в кресле. – А ты что расселся? Давай на стройку, собирай всё руководство – кто под арест попадает, слышал?.. И распускай их всех, пусть свалят на несколько дней.
Проводив взглядом убегающего в одних штанах друга, он крикнул ему вслед:
– Рубашку одень и обуйся, босяк! Время ещё есть, спокойно всё делай, я задержу их надолго. И деньги захвати, дай людям, что полагается, чтоб не переживали и простой чтоб в радость был… Джинн, ты можешь разместить в топливопроводах этих машин, что к нам едут, граммов по сто силикона?
– Могу.
– Размещай. В самых узких и труднодоступных трубочках, – словно бомбардир команду «Пли!» сказал Артём и, наблюдая, как через пару минут машины плавно остановились одна за другой, продолжил: – Сделай мне, пожалуйста, схему принятия решений на эту акцию, начиная от руководителя киевской бригады… Паринчук, да? И вверх по инстанциям или как там у них приказы проходят, вплоть до самого первого, кто это придумал. Выведи на эту стену.
Через секунду на стене возникла схема, где в овалах были фамилии и рядом звания и должности. Овалы между собой соединялись стрелками. Артём и стоявший рядом с ним Симоненко, всё ещё державший четыре с половиной килограмма древней кожи, серебряного оклада, разноцветных чернил и глубоких мыслей, переглянулись и хором присвистнули.
– Вот это уровень! – Симоненко пристроил, наконец, увесистую книгу и освободившейся рукой указал на самый верх схемы. – Америкосы решили сами рук не пачкать, видишь, сначала ваш МИД, потом секретариат президента, от него – министр внутренних дел и потом уже его зам и дальше по ступенькам.
– А то! Мы ж не мелочь пузатая, чтоб нами участковый занимался, не велосипеды по дворам тырим, а с ЦРУ боремся, тут президент страны нужен! – Артём важничал, даже палец многозначительно воткнул в потолок. – Вот пусть он и помогает. А пока, Джинн, дайка мне номер телефона этого Паринчука. Как его зовут, кстати?
– Дмитрий Семёнович.
Артём, набирая номер телефона, наблюдал, как из машин высыпали милиционеры в чёрной форме с шапочками и в гражданском, как водители безрезультатно гоняли стартерами моторы, сажая аккумуляторы, как кто-то суматошно бегал от машины к машине, потом что-то докладывал толстяку в гражданском, явно старшему, нервно похлопывающему себя дорогой кожаной папкой по бедру. Очками и маленьким крючковатым носом он сильно смахивал на сову.
– Алло, Дмитрий Семёнович, это говорит Артём Помогайбис. – Было интересно наблюдать, как киевский высокий начальник отстраняющим взмахом папки остановил рвение подбежавшего к нему подчинённого, создающего видимость плодотворной деятельности, и удивлённо глянул на телефон, словно ожидая, что Артём выскочит из него, как чёрт из табакерки. – Вы ехали с такой свитой, чтобы меня увидеть, насколько я понимаю, а теперь у вас транспортные проблемы. Я могу войти в ваше положение и немного помочь вам. Но только немного. Вы уж поверьте на слово, что выполнить миссию вам не удастся. Я имею в виду приказ, что лежит в вашей папке и ордера на арест. Все более-менее значимые работники со стройки уже разъехались, собирать и вылавливать их по шхерам вы будете долго и нудно, а геморрой этот не стоит свеч, потому что люди эти ни при чём и ничего вам не скажут путного. Я и мои друзья для вас вообще недосягаемы. Если хотите – можем встретиться, но только с вами, без сопровождения, тем более что они не очень-то и расстроены задержкой.
При этих словах киевлянин завертел головой по сторонам, сканируя пространство и посылая блики от очков, словно маяк световые лучи.
– Где вы находитесь? – Голос его, надо отдать должное, был спокоен. – Для вас будет лучше, если вы добровольно явитесь.
– Дмитрий Семёнович, я уже взрослый мальчик и сам решаю, что мне лучше, а что – не очень. Так мы встречаться будем или как?..
Полковник окинул взглядом свою дружину: собравшихся консилиумом водителей, в жестах которых при прениях преобладали растерянное разведение рук и безнадёжное махание ими же, и «беркутов», спокойно и равнодушно курящих возле автобуса. Из киевлян кто-то курил с омоновцами, другие – руководили процессом водительского обсуждения.
– Хорошо, я согласен, говорите: где и когда? И что вы сделали с машинами?
– Поймайте такси и езжайте до Десятой станции Фонтана, там есть съезд к яхт-клубу «Посейдон», рядом с ним – ресторанчик в виде затонувшего корабля, вот там и встретимся через двадцать минут. А машины вы сами не отремонтируете, вызывайте эвакуаторы. И очень вас прошу, не подтягивайте к ресторану своих орлов, я об этом узнаю сразу же, поверьте на слово.
– Хорошо, но я возьму с собой своего помощника и командира «Беркута».
– Это зачем? – разговаривая с «особым» киевлянином, Артём наблюдал, как в офисе упаковывали в ящики не такую уж и богатую документацию, а в его кабинете допрашивали по очереди сотрудников.
– Мне же докладывать потом об этой встрече, что я скажу начальству? – Полковник, не отрывая телефона от уха, взмахом руки с папкой подозвал к себе «активного». – Останови машину любую и скажи майору, что мы втроём едем сейчас. Извините, это я не вам.
– Да я вижу…
– Что значит «вижу»?! – Полковник аж крутанулся вокруг себя на каблуках, очки опять замаячили по всем азимутам, а голова его завертелась, как у геринговского аса, атакуемого в небе сталинскими соколами сразу с трёх сторон. – Вы где находитесь?
– Да не волнуйтесь вы так, Дмитрий Семёнович. До встречи в «Посейдоне». И передайте, пожалуйста, старшему вашему, который руководит захватом в офисе, чтобы без фанатизма там, все его действия фиксируются на видео, а люди в офисе всего несколько дней как приняты на работу, они ничего вам толкового сказать не смогут, даже если бы хотели.
Высадив по дороге Симоненко в удобном месте: «Вы уж извините, Пётр Михайлович, вы теперь лицо официальное, посол, а я не хочу, чтобы у кого-нибудь, когда-нибудь, был повод сказать, что мои взаимоотношения с властями продиктованы послом иностранной державы». Забрав Светку, Артём прибыл в ресторан. Построен он был в виде выброшенного на берег огромного деревянного корабля, демонстрирующего всему свету пробоины в брюхе. При ресторане была летняя площадка, вынесенная на небольшой бетонный причал, пустующая в это время года. Артём настоял, чтобы скучающие официанты вынесли для него столик со стульями и установили их на свежем воздухе прямо у среза.
Гости нашли Артёма обжигающим губы о края чашки с грогом. На столе перед ним стоял открытый ноутбук, а сзади была маленькая бухточка, как раз для яхт и катеров, огороженная бетонной стеной-волноломом, разрезанной нешироким проходом, в который ветер, словно пастуший пёс, вгонял волны, отару за отарой. Джинн, для всех невидимый, был припаркован в полутора метрах за его спиной. Завидя полковника с сопровождающими, Артём дал знак официантам, и те мигом подали ещё три дымящихся кружки.
– Артём Валерьевич, зачем вам эта встреча? – Паринчук с ходу взял быка за рога. – Из нашего телефонного разговора я сделал вывод, что вы хорошо информированы. Или вы надеетесь и меня завербовать в свои информаторы?
– Дмитрий Семёнович, у меня такой информаторий, какой вы и представить себе не можете. Я о другом переживаю. Что, гоняясь за мной, вы, извините за сравнение, как кот в кладовке, горшки перебьёте, а мышь не поймаете. А у меня дело пострадает, и хорошее дело, заметьте. Для всех хорошее, не для меня одного. Я так думаю, что силы, которые вас на меня спустили, на это и рассчитывают. – Артём пил грог маленькими глотками, обхватив кружку ладонями. – Поэтому я у вас форы прошу в одни сутки. Не форы даже, а деликатности в работе. Бегайте вы за мышами, сколько душе угодно, только аккуратно, посуду не бейте. А я тем временем сделаю так, что ваше начальство аннулирует приказ о моём аресте.
– А что мне помешает выполнить приказ прямо сейчас? Нас трое, у майора подготовка отличнейшая, командир ОМОНа всё-таки. – Он кивнул на «беркутовца», единственного из тройки не притронувшегося к своей чашке, обхватившего огромной ручищей свой автомат так, что казалось сожми он кулак ещё чуть и из железа смазка росой выступит. – Мы с помощником тоже не воспитатели из детского сада. Вокруг ни техники вашей не видно, ни помощников. Или у вас там подводная лодка?
– В том-то и дело, что не видно. Тарелку вон весь мир наблюдал, а сделать ничего не смогли, а вы хотите побороться с тем, чего не видите? Да вон, смотрите, – Артём указал рукой на поросший деревьями склон, подымающийся к городу за их спинами. На его уловку купились только киевляне, и не видели, как Артём спиной нырнул в мгновенно открывшуюся позади него дверь. Командир ОМОНа с его отличнейшей подготовкой успел только открыть рот и, рванувшись вслед, опрокинуть лёгкий пластиковый столик, разбив об бетон чашки с недопитым грогом. Хорошо хоть успел притормозить и не свалиться по инерции в Чёрное и такое холодное нынче море…
Уболтать президента оказалось легче, чем Артём предполагал. Гораздо сложнее было улучить момент, когда он остался один. Нынешний президент только с виду был мощным, волевым и решительным. А на деле оказался трусоват и довольно легко поддался на уговоры. Особенно обставленные таким образом, когда оппонент появился неожиданно, минуя охрану, секретариат, да ещё на даче, прямо возле беседки. В широкополой, как у мексиканца, шляпе, надвинутой на самые глаза, и с ходу – ни тебе здрасьте, ни тебе до свидания – повёл разговор о том, что президентский приказ рушит такое хорошее и масштабное начинание, которое необходимо в первую очередь беспризорным детям, стране и т. д. и т. п.
Сказать, что глава державы был удивлён и ошарашен, значит ничего не сказать. В первые минуты он вообще слова вымолвить не мог, даже не понял вначале, о чём речь идёт. А когда понял, Артём засыпал его такими доводами, парировать которые президент не смог. Слабые попытки к сопротивлению он предпринял, аргументируя тем, что, мол, есть сведения, будто Артём – сам хакер или воспользовался услугами талантливого взломщика и обчистил несколько весьма солидных и уважаемых американских фондов на десятки миллионов долларов. На что получил ответ, что это всё чушь и происки врагов. А фонды, коль они благотворительные, благодарить должны таких хакеров, потому как их деньги, минуя бюрократию, тратятся именно на цели ими очень громко декларируемые – благотворительность. И ещё намек, что американские друзья далеко, а хакеры тут, рядом и везде, даже вот на даче могут помогать за цветочками ухаживать, потому что они хорошие. И ещё один намёк, что и ему, президенту, от хороших хакеров может перепасть толика малая. Жадность и трусость взяли верх.
Охранники близкого круга, расслабленные на даче, где посторонние находиться не могли по определению, обратили внимание, что президент не один лишь спустя несколько минут после появления второго лица. Ещё минуты ушли на переговоры с внешней охраной, вопросы-ответы: «Кто это?» «Откуда взялся, и кто его провёл?». Поэтому когда начальник охраны подошёл к своему шефу, тот был уже снова один и весьма в плохом настроении. В сердцах бросив на стол газеты, президент потребовал, чтобы к нему вызвали министра МВД. Вдогонку начальник охраны получил трёхэтажный матерный выговор.
Марина, Пашина московская голубоглазка, с балкона которой тот покинул Первопрестольную и которая запала ему в душу так, что он уговорил Артёма принять её в компанию, скакала на золотисто-рыжей с роскошной гривой Венере. Несмотря на совсем не долгий срок занятий верховой ездой, всадником она оказалась весьма неплохим, в галопе приподнимала свою маленькую и крепкую попку над седлом, цепко ухватив лошадиные бока икрами и бёдрами и перенеся на них вес тела. В отличие от Паши, болтавшегося рядом на сером в яблоках Ландыше, словно тряпичный медвежонок в зубах у игривого Барбоса. Длинными ногами он, казалось, царапал землю как Дон Кихот, на рысях его локти и губы тряслись очень синхронно, а выражение лица было серьёзным и сосредоточенным.
Неподалёку занимался верховой ездой курень «Тигры». Ребята жили и учились в лагере «Сечь молодая» уже пару месяцев и хорошо освоились, чувствовали себя здесь не чужими. Набралось уже почти полторы сотни ребят разного возраста и с одинаковой почти у всех судьбой – горе-родители пропили не только свою никчёмную жизнь, но и их детство и выкинули отпрысков на улицу.
Власть имущие, мнящие себя элитой, с тупым равнодушием свиней, в жадной давке у корыта затаптывающих детёнышей, оставили их погибать или выживать, как могут, на этой улице. Принудительно детей сюда не тянули и силой не держали. Это было одним из первых пунктов сочинённого Артёмом и принятого устава братства «Сечь молодая». Любой из ребят мог уйти отсюда в любое время, когда пожелает, но таких было мало. В уставе было ещё много разных пунктов, касающихся внутреннего распорядка, работы преподавателей и воспитателей. Все воспитанники, в зависимости от возраста и психологических характеристик, были разбиты на группы – «курени», по пятнадцать – двадцать человек в каждой, с прикреплённой к каждой группе воспитателем – куренным атаманом. Вообще от организации Запорожской Сечи было взято очень многое. Вновь прибывшие поступали в карантин – отдельно стоящее двухэтажное здание, где они жили несколько дней, а то и парочку недель. Там они проходили санобработку, переодевались, отъедались. Обязательно – медицинский модуль, который поправлял их подорванные беспризорные организмы и полностью избавлял от всяких зависимостей, делая из малолетних токсикоманов, наркоманов и алкоголиков нормальных детей, отставших, правда, в учёбе от своих сверстников. Это свойство медицинского модуля стали уже замечать, но Паша по совету Артёма тихонько пустил слух, что это место, мол, тут такое, и новая церквушка Покрова Божьей Матери, недавно освящённая, тому способствует.
Отец Николай, белой бородкой, загорелой лысиной, обрамлённой таким же белым, как и борода, пухом и всегда улыбчивым и добрым лицом и в самом деле был похож на святого Николая. Он проводил службы в этой церкви и читал по воскресеньям закон Божий. На его службы охотно ходили строители и жители близлежащего села.
В карантине с ребятами очень интенсивно работали психологи во главе с Валентиной Алексеевной. Кроме всего прочего, они распределяли новеньких по группам согласно их характерам. Некоторых направляли в уже сформированные курени, из остальных формировали новые. Куреням давали названия, обычно сами ребята на первом куренном совете – круге по-запорожски. Были тут «Ветер», «Парус», «Тигры», «Соколята», «Медведи» и другой благородный зоосад.
Из детей, возрастом до одиннадцати лет, решили формировать группы совместные – мальчики и девочки в одном курене, спальни и душевые только отдельные, а после одиннадцати лет воспитание было раздельным, правда учебные классы могли формироваться из двух-трёх куреней и тут предпочтительнее было совмещать.
Ожидать от бывших беспризорников каких-либо значительных успехов в учёбе и требовать от них знаний было бы пустой тратой времени, многие из них с трудом читали, а некоторые и этого не могли. И это было проблемой, приходилось признать. Артём привлёк, заманив гонорарами и интересной работой, к её решению специалистов-педагогов из министерства образования. Несколько их из Киева, сменяя друг друга, постоянно находились в лагере, разрабатывая с преподавателями методики и программы. А пока основной упор делали на спорт, трудовое воспитание и изучение искусств. Сюда обязательно входили утренняя пробежка и заплыв в бассейне или в море, конный спорт, восточные единоборства, фехтование, стрельба из пневматического и малокалиберного оружия.
Был и яхтинг, правда, пока на договорных условиях в портовом яхт-клубе, куда ежедневно ездил автобус с двумя-тремя куренями. Но уже работали в прибрежной зоне плавкраны и землечерпалки, огораживая бетонными волноломами приличную акваторию, где вполне могла схорониться от шторма и парочка, другая эсминцев. Были закуплены два десятка пластиковых корытцев-швертботов «Оптимист» и «Кадет», а также заказаны довольно приличная двухмачтовая шхуна и три гоночных яхты.
В программу старшеклассников входило также автодело, для чего имелся автодром и отличный гараж с дюжиной разномарочных автомобилей, легковых и грузовых. Пара которых, в целях изучения автомобильной анатомии, была обречена, словно стальные фениксы, на бесконечную сборку и разборку. А для маленьких «куренят» были приобретены автокары, и ребятишки лихо гоняли на них между ограждениями из старых автопокрышек, наполняя рёвом автодром.
Были также занятия по кузнечному, слесарному и столярному делу, изучали устройство электроприборов. В кузне мальчишки учились управлять стихией огня, покорять и гнуть металл. Кузнечному делу их учил Петрович – здоровенный мужик лет сорока, с длинными, вислыми, как у Тараса Бульбы, усами и кулаками размером с кувалду. Его нашёл Паша, случайно познакомившись с ним в пивной и в разговоре выяснив, что он – безработный кузнец. Теперь Петрович с удовольствием возился с ребятишками, сжигая центнерами уголь и оглашая окрестности весёлым наковальным перезвоном.
Перед воспитанниками было поставлено условие: каждый из них получит шеврон с эмблемой его куреня и звание казачка только после того, как самостоятельно выкует себе саблю. А курень получит свой прапор, когда все его члены будут казачатами.
Казачатам, возрастом после семнадцати лет, успешно сдавшим экзамены по многим дисциплинам, будет присвоено звание казаков и торжественно вручены взрослые, довольно дорогие булатные шашки. Пока что полноценных куреней был аж один, и гордости у этих казачат было выше их прапора с изображением хищно вытянувшегося в прыжке тигра. Остальные воспитанники, в звании «новиков», дико завидовали «тигрятам», особенно на ежедневном утреннем построении с поднятием государственного и «братского» флагов.
Ежедневно считалось и пересчитывалось соотношение новиков и казачат в каждом курене, горели страсти в напряжённом соревновании, Петровича одолевали просьбами о дополнительных занятиях. Этим пользовались преподаватели общеобразовательных предметов, и не было страшнее наказания для новика, чем назначение дополнительного занятия по литературе или математике взамен кузнечного ремесла.
Занимались ребята также изучением сельского хозяйства, для этого был разбит большой сад, где у каждого куреня имелась своя делянка. Кроме того, существовали общие наделы с пшеницей, различной огородиной, и всё это растилось также в соревновательной атмосфере.
Чего стоило Артёму выбить под это дело землю, сколько денег, нервов, переговоров, уговоров и шантажа потратил, знал только он сам и его близкие. Но все получалось, и очень даже неплохо, хотя многое приходилось делать на ходу: оформлять документы, строить, искать кадры, воевать со многими государственными инстанциями, ринувшимися сюда на поиски всевозможных нарушений, под громкие крики о защите интересов детей. Деньги и информированность решали всё.
А детей все эти организационные проблемы не касались, они были заняты делом, очень важным делом. Они росли и развивались. Они потихоньку оттаивали и поверили, что к ним вернулось наконец детство, что к ним вернулось то, на что они имели право по рождению. Что они нужны кому-то, и что взрослым можно доверять. Они рисовали, скакали на лошадях, ловили ветер в паруса и лепили фигурки из глины и пластилина, сопели и пыхтели на алгебре и физике, изучали живопись по великолепным репродукциям, тяпали огород, по уши в мазуте разбирали по винтикам ходовые автомобилей и кружились в вальсе и танго на новеньком, пахнущем нитролаком паркете.
Их обычный день был очень насыщенным, казалось вечером они падать должны от усталости, но ребята ещё умудрялись гонять мячи на многочисленных площадках, а иногда и драться. Драки наказывались отсрочкой присвоения звания казачка для всех участников или лишением права поднимать куренной прапор для казачков.
У преподавателей тоже был испытательный срок, по истечении которого им предоставлялись для жилья уютные коттеджи. Текучесть кадров в начале была довольно большая, но со временем пришёл опыт и в таком виде деятельности, как подбор кадров, и отсев стал довольно редким. Две семьи преподавателей уже пожелали перевести своих детей из общеобразовательных школ в «Сечь», Артём это только приветствовал.
Семиэтажное здание административного корпуса недавно только завели под крышу, внутри вовсю шли отделочные работы, для быстрейшего завершения которых собрали уйму народа. Суета стояла, как при вавилонском башенном строении, хотя на посторонний взгляд, это было скорее безбашенное строение. На каждом этаже работала отдельная бригада маляров и плиточников, кроме них по лестничным пролётам бегали с кипами пластиковых труб сантехники, ненавидимые всеми электрики разматывали под ноги провода, то задерживая укладку потолков или стеновых панелей, то требуя сбить в туалете вчера только положенную кафельную плитку, потому что не заложили под неё фазу.
Две сотни разноплеменных глоток орали, матюгались, переговаривались и мурлыкали песенки на пяти языках. Их перекрывали интернациональным визгом дрели, болгарки и шлифовальные машинки. Увидеть во всём этом бедламе гармонию и порядок мог лишь прораб Александр Андреевич, за день наматывающий на свои сорокалетние ноги по этажам две высоты Эвереста. Вчера он принял у лифтовиков грузовой лифт и сегодня с удовольствием привёз в нём на последний этаж руководство лагеря на утреннюю планёрку.
Артёму не терпелось поскорее обжить свой кабинет. Ему здесь нравилось, особенно широчайшие просторы, открывавшиеся из огромных, во всю стену окон. Лагерь лежал перед ним словно макетный городок, море было голубое и огромное, и там, где оно переходило в небо, ярко пылало утреннее солнце, а по другую сторону желтели пшеничные квадраты, окаймлённые зелёными и пыльными лесополосами, среди которых змеилась серая лента асфальта и далёкими айсбергами белели городские многоэтажки.
Артём не дождался сдачи строителями всего здания и решил провести на новом месте ежеутреннюю планёрку. За секретаршу была пока Светка, она и встретила у лифта неоднородную группу руководителей стройки. Командный состав выделялся своей деловитостью и шумностью, спорить между собой начали ещё внизу, и пока подымался лифт, успели забить уши завуча, главного бухгалтера и врача гипсами, металлочерепицей и подвесными потолками. Прорабы и инженеры уже бывали здесь, поэтому, не прекращая спора, лишь сбавив громкость до шепота, рассаживались за длинным столом.
Паша с Мариной уже сидели в своих креслах, а вот ваятели детских душ впервые были и в этом кабинете, да и на этой высоте тоже. Поэтому они какое-то время восхищённо охали и ахали, рассматривали и щупали обстановку и естественным образом столпились у окна, поражённые открывающимися видами.
Артём не торопил их с началом рабочего дня, как радушный хозяин он наслаждался восторгом гостей. Слегка покачиваясь в кожаном кресле, он с улыбкой смотрел, как они указывали друг другу на вновь открываемые объекты.
Планёрка прошла как обычно – быстро и деловито. Строители первыми рассказали о своих проблемах на ближайшие сутки, получили благословение на их решение, привычно и уже без споров обсудили с главным воспитателем и инженером по технике безопасности, какой бригаде с каким куренем сегодня принимать посильное мученичество во благо воспитательного процесса. Их отпустили, ибо строительный фронт нельзя оголять ни на минуту.
Слово взяла главбух. Она как раз докладывала об очередных и первоочередных платежах, когда за окном рвануло. Сначала коротко и очень ярко полыхнули заревом потолок и часть стены, и тут же донёсся грохот взрыва и звон стекла. Бухгалтерша замолчала на звуке «..ивн…». Мгновение все смотрели друг на друга, а потом бросились, опрокидывая кресла, к осыпавшемуся окну.
Внизу клубились пыль и дым, что-то горело. Башенный кран, обычно заботливо протягивающий свою длинную рабочую руку то к административному корпусу, то к будущему бассейну, теперь протянул ноги, разворотив своим скелетом часть кирпичной стены плавательного бассейна. Поодаль, по серебристому телу склада-ангара, чернели дыры – сорванные взрывной волной листы железа завернулись полутораметровыми самокрутками. Что взорвалось, никто сразу не понял, но было видно, что эпицентр взрыва располагался на месте штабного вагончика, того самого, где сейчас должна была проходить планёрка. Рассмотреть что-либо на этом месте было невозможно, всё заволокло смесью пыли и дыма, а остатки вагончика валялись разбросанные довольно далеко, многие из них горели, исходя чадным дымом.
С высоты разглядели, что все части вагончика снесло веером в одну сторону, значит, взорвалось не в самом вагончике, а рядом с ним. Артём встретился взглядом с начальником охраны, своим бывшим сослуживцем, уволившимся из армии четыре года назад и работавшим то строителем, то реализатором на рынке, где Артём и встретил его год назад. Звали его Андрей, у Артёма он работал чуть больше месяца и ещё не до конца владел ситуацией.
– Дай команду своим никого не выпускать с территории. Свободной смене с медицинскими аптечками и одеялами – к месту взрыва, – приказал Артём. – Всех пострадавших срочно эвакуировать в медицинский блок. Одеяла использовать как носилки. Сам – тоже туда и командуй.
Андрей молча взмахнул рукой и, повернувшись через левое плечо, побежал к выходу, на ходу вызывая по рации начальника смены.
– Валентина Анатольевна, вы готовьтесь к приёму раненых, используйте все три медмодуля, ну, не мне вам говорить, что делать, вы врач – сами знаете. Светлана Михайловна вам поможет.
Врач – немолодая, грузная женщина, быстро для своей комплекции засеменила утиной походкой прочь, что-то бормоча себе под нос. Бухгалтерша пошла рядом с ней, растерянно оглянувшись на Артёма, но ничего не сказав.
– Лифт там придержите для остальных, – крикнул ей вдогонку Артём и, повернувшись к оставшимся, приказал: – А вы идите к детям, слава богу, что они должны готовиться сейчас к утренней линейке. Сделайте перекличку, выясните местоположение всех отсутствующих, успокойте их, но занятия пока отменить, всех развести по спальным комнатам, обеспечить контроль и постоянное наблюдение за детьми, особенно, чтобы никто из них, чертенят, не улизнул выяснять, что да как?
Когда в комнате остались только близкие, Артём закрыл дверь кабинета на ключ и махнул им приглашающе рукой в потаённую дверь.
– Джинн, что это было? – Артём уже автоматически прошёл к пилотному креслу и уселся перед обзорным экраном. – Что взорвалось?
– Сработало взрывное устройство, вмонтированное в газовый баллон. Мощность – три килограмма в тротиловом эквиваленте. Взорвалась также образовавшаяся в результате разрушения трех баллонов с кислородом и двух с пропан-бутаном газовая смесь.
– Хорошенькое дело! – Артём поочередно повернул голову к Марине и Паше, стоящим за его плечами. – Это кто же нам свинью такую подложил, в тротиловом эквиваленте?
Паша вопрос проигнорировал, Марина не очень уверенно пожала плечами, ну а Джинну отвечать по должности полагалось:
– Взрыв организован спецгруппой ЦРУ США. Спецгруппа в составе четырёх человек прибыла из Соединенных Штатов пятнадцать дней назад. Ещё раньше – тридцать семь и срок три дня назад, постоянной резидентурой были завербованы из числа строительных рабочих двое информаторов. Один из них – бригадир сварщиков Дроба Иван Сергеевич, получил задание встретить машину с газовыми баллонами и организовать их выгрузку вблизи штабного вагончика. Что он вчера вечером и сделал. Кроме того, воспитательница – куренная куреня «Ластівка» использовалась втёмную. Восемь дней назад её влюбил в себя один из работников постоянной резидентуры и, пользуясь её природной болтливостью, узнал много для себя интересного о «Січі молодой», структуре и распорядке дня, в том числе и о регулярных твоих перемещениях и, особенно, об обязательных утренних планёрках в штабном вагончике.
– Дальше все понятно. Сколько людей пострадало от взрыва?
– Двое погибших и шесть раненных.
– Дети?..
– Из детей никто не пострадал.
– Ну хоть за это слава богу. – Артём повернулся вместе с креслом к друзьям. – Вцепились они в нас насмерть, как Путин в чеченских террористов, теперь и в сортир спокойно не сходить.
– А ты шо от них хотел? Мармеладку и стакан «дюшеса»? – отозвалась Светка. – Стянуть такие деньжищи у ЦРУ это всё равно, что нагадить под дверью у боксёра и позвонить в звонок. А потом он ещё удивляется: и чего это я по морде получил?!
– Да я не удивляюсь. Вернее удивляюсь, но другому. Поражаюсь, что они устроили взрыв рядом с детьми, ведь и дети могли пострадать!
– Да что им дети?! – махнул рукой Паша. – Их детям не угрожает ничего, кроме ожирения от фаст-фуда. А вот ухайдакали бы нас сегодня, если бы не наше новоселье, и взрыв этот проканал бы за несчастный случай, и все были бы довольны. Наши правители поохали бы поахали, взяли бы «Сiч» под свой патронат, детей через полгодика рассовали бы по детдомам, деньги – по карманам, а из базы сделали бы крутой отель. Америкосы прислали бы сюда пару дядек с соболезнованиями и партией бэушных компьютеров и дальше б себе гегемонили в мире со спокойной совестью и незамутнённым сомнениями взором.
Его возбуждённый монолог прервала Марина вполне невинным предложением:
– Давайте лучше подумаем, что дальше делать.
– Что тут думать! – Паша даже возмутился такой непонятливости своей любимой. – Грохнуть всех, кто к этому хоть трошки касается.
– Так уж и грохнуть? Да ещё всех, кровожадный ты наш? – Марина если заводилась, то надолго. – А кошмары не замучают потом, мальчики кровавые в глазах?
В зарождающемся споре Артём участия не принимал, он встал из кресла и прошёлся в задумчивости несколько раз взад-вперёд.
– Джинн, выведи, пожалуйста, на экран схему этой операции – имена, обязанности, связи, короче, всю структуру.
Изображение, возникшее на стене, погасило спор, как покрывало, наброшенное на ящик с галдящими цыплятами, гасит их писк.
Артём выдвинул на середину комнаты стул и, оседлав его, ткнул лучиком указки в прямоугольник на схеме – то ли спросил, то ли утвердил:
– Руководитель операции Брэд Валденборг. Покажи нам его. Кстати, укажи местонахождение всех этих персонажей в данную минуту.
В каждом прямоугольнике на схеме добавилось по несколько строк текста, а в возникшем окне сидящий в светло-бежевом кресле мужчина лет сорока пяти, лысоватый брюнет, в тёмных очках и плавках, с мускулатурой бывшего атлета, слегка поплывшей очевидно с возрастом. Кресло находилось в кокпите[34] белоснежного, крупного и шикарного катера. Перед ним на столике стояли два открытых ноутбука, чемоданчик со спутниковым телефоном и ещё какие-то приборы непонятного назначения. На яхте он был не один, в рулевой рубке находился ещё кто-то, были видны только его загорелые ноги в шортах, а также через минуту к нему подошёл третий, вынырнувший из люка, ведущего на нижнюю палубу.
– Вот шустрик! – воскликнул Паша. – Неплохо устроился, падла. Ещё и коктейль со льдом попивает.
Брэд в этот момент слушал мобильный телефон и по результатам разговора стакан с коктейлем как раз очень даже досадливо стукнул об стол, расплескав содержимое между аппаратурой. Он тут же схватил трубку спутниковой связи и раздражённо потыкал в клавиатуру. Подошедшему мужику что-то коротко рявкнул через плечо.
– О! Нервничает… – не оставил без ехидных комментариев его действия Паша. – Видать, докладывает начальству о неудаче. Во-во! Мыль задницу, сволочь!
– Джинн, кто стоит над ним? Покажи до самого верха. – Артём остановился у стены-экрана.
– Группа входит в специально созданный тридцать семь дней назад отдел. Отдел «Т» имеет очень широкие полномочия, подчиняется главе ЦРУ и лично президенту. Кроме того, в руководство отдела входят три лица, представляющие интересы очень крупных финансовых организаций. Перед отделом «Т» поставлена задача любыми средствами привлечь меня на службу интересам США.
– А ты сам как к этому относишься? – Артём не обратил внимания на информацию о представителях финансистов и вопросительно задрал голову к потолку.
– Я запрограммирован подчиняться только тебе. – Голос Джинна был бесстрастен и спокоен. – Дать команду на подчинение другому можешь только ты.
– А они знают об этом?
– Нет, не знают.
– Что случится, если я погибну, не оставив «наследника»?
– Я перестану общаться с людьми.
– О! Все слышали? Так что берегите меня. – Артём многозначительно поднял указательный палец, обвёл им друзей и опять задрал голову к потолку. – Джинн, каким образом они хотят подчинить тебя себе?
– При выборе общего стратегического плана действий был выбран силовой вариант, вплоть до твоего физического устранения.
– Почему?! – Марина, недавно влившаяся в коллектив и знавшая об испытаниях только с рассказов, не испытавшая их на себе, искренне удивилась.
– В самом деле, Джинн, почему они не выбрали другой, мирный вариант? – У Артёма уже выработалась привычка повторять вопросы друзей к Джинну, а иначе они зависали в воздухе.
– Аргументировалось это тем, что в самом начале были, по незнанию, допущены ошибки – похищение Светланы, твоё нахождение в офисе Симоненко во время налёта. Посчитали, что ты на диалог не пойдёшь, по крайней мере, такого диалога, который нужен американцам, не получится. Это внешняя причина принятия такого решения. Но есть ещё и другая – это психологическая характеристика президента США. Склад его характера предполагает из всех возможных вариантов выбирать самый жёсткий, если не сказать агрессивный.
– Понятно! – Артём решительным шагом прошёл к своему креслу, бросив на ходу Паше: – Свяжись с Андреем и Валентиной Анатольевной, узнай, как дела? Если все раненые в лазарете, пусть Андрей двигает сюда. Джинн, эта акция у них не удалась, наверняка в загашнике они припасли ещё подлянки. Выкладывай, что там у них есть для нас? Выведи на другой экран – название, краткое описание, руководитель и исполнители. По степени опасности раскрась их в цвета спектра, начиная с красного.
На боковой стене загорелись пять овалов – красный, оранжевый, два жёлтых и один зелёный.
– Начнём, конечно, с красного. Он у нас зовётся, значит, «Вишнёвая косточка». Поэты, блин… Ого!! – Артём возмущённо всплеснул руками и обернулся к читающим, открыв рты, соратникам. – Крылатой ракетой по нашей базе?! Они что там, совсем с катушек съехали? Джин, ну-ка озвучь, пожалуйста, вслух суть операции, чтобы все слышали.
– Четыре дня назад в Чёрном море начались совместные украинско-натовские учения «Морской ветер». В них, в числе прочих, принимает участие американский лёгкий крейсер «Lynx». С него в ближайшее время, как только один из недавно переориентированных на слежение за тобой разведспутников зафиксирует твоё присутствие здесь, либо в другом подходящем месте, будет произведена ракетная атака. Ракета «Томагавк Блок II/IIA» принадлежит к классу оружия точного поражения. По замыслу она должна поразить тебя, где бы ты не находился – в здании, движущемся автомобиле либо на открытой местности. Заряд мощностью в 450 кг позволяет им на это рассчитывать. Команда, призванная осуществить наведение и пуск, очень опытная. Наводчик – Кристофер Робертсон, 29 лет. Самый лучший в армии США, имеет опыт четырёх учебных и семнадцати боевых пусков во время войны в Ираке и до того – в Югославии. Его дублёр не уступает ему в мастерстве, но боевых пусков у него только шесть. Для мирового общественного мнения заготовлено объяснение: самопроизвольный пуск и выход из-под контроля систем управления ракетой. Для возмещения всех убытков украинской стороне отдел «Т» готов выделить значительные средства – вплоть до трёхсот миллионов долларов. Это должно снизить негативный эффект для имиджа США в глазах мирового сообщества. Кроме того, это позволит специалистам из отдела «Т» работать в различных комиссиях на месте взрыва. Прикрываясь этой деятельностью, они будут собирать развединформацию и, в случае необходимости, организуют захват и транспортировку частей инопланетного корабля или его целиком.
– Это тебя, значит? – не удержался от глупого вопроса Паша.
– Для этого готова десантная группа в количестве тридцати трёх морских пехотинцев, а также группа из пятерых сотрудников, которые под видом добровольных помощников, оказывающих помощь пострадавшим от взрыва, должны оценить результативность ракетной атаки и обеспечить контроль над кораблём или его фрагментами до прибытия десантной группы. Эта группа доложила о неэффективности последнего взрыва, находится в настоящее время в ожидании приказа в двух автомобилях на расстоянии полутора и пяти километров. Ближняя группа ведёт визуальное наблюдение с помощью мощной оптики.
– Но ведь это же означает войну против нашего государства? – возмутилась Светка.
– Они готовы пойти и на это, ведь на чаше весов лежит, как они убеждены, лидерство их государства в мире на ближайшие десятилетия, если не на века. Контроль над инопланетным кораблем, обладающим таким могуществом, как они сумели убедиться на своей шкуре, кем-либо, кроме США, недопустим для них ни в коем случае. К тому же они предполагают, что ваше правительство вынуждено будет проглотить любые объяснения будущего инцидента и не осмелится проявлять гордость и независимость.
– С этим понятно. Значит, как только я выйду из здания и засвечусь перед спутниками или наблюдателями, произойдет пуск ракеты? А почему они не ударят сейчас, они разве не знают, где я нахожусь?
– После взрыва произошло локальное загрязнение атмосферы пылью и дымом, спутники некоторое время не могли наблюдать этот участок поверхности. Информаторы в этой суматохе только предполагают, что ты находишься в офисном здании. Таким образом, у руководителей операции нет полной и достоверной информации о твоём местоположении, а рисковать они не хотят. «Случайный» пуск ракеты должен уничтожить тебя наверняка, ведь повторного пуска план операции не допускает.
– Всё ясно. Жить становиться интересней, жить становиться веселей. Выведи теперь на эту стену карту с положением нашей базы, крейсера, яхты и групп захвата. – Артём крутнулся в кресле к вошедшему Андрею, возбуждённому, запылённому, безуспешно вытирающему грязные руки таким же грязным, в бурых пятнах платком. – Андрей, садись и слушай, чуть позже мы объясним тебе, что тут произошло, кто виноват и что с ними делать. Джинн, сколько у нас будет времени?
– С момента твоего обнаружения до взрыва ракеты от шести минут сорока пяти секунд до одиннадцати минут, в зависимости от времени реакции людей.
– Андрей, слушай сюда…
Крышка пусковой установки треснула на две половинки, открыв на мгновение голодный зев «трубы», словно широко открытый клюв птенца, из которого вместо требовательного писка в оглушающем грохоте, окутав крейсер клубами дыма, ушла в небо ракета. Выгнув дугой дымный след, она взяла курс на северо-запад, в сторону берега. Матросы, которым боевое расписание предписывало находиться не в утробе корабля и которые могли воочию наблюдать старт, исторгли восторженные крики. Они не видели, как на шестьдесят седьмой секунде полёта ракета снизилась над морем до совсем уж невероятной высоты и, круто изменив направление, понеслась над водой так низко, что реактивная струя испаряла пенные гребешки волн. Зато изменение курса с беспокойством, быстро переросшим в панику, отметили в боевом посту, а чуть позже – и на мостике корабля.
А на шикарной семнадцатиметровой моторной яхте, производства фирмы «Meridian Yachts», шедшей полным ходом в сторону румынского порта Констанца, Брэд Валденборг с невозмутимым видом сжигал пятую сигару и чёрт знает какую по счёту нервную клетку. Идея взорвать газовые баллоны была его, он считал её красивой и по праву гордился ею. Особый изящный штрих добавляло то, что погиб и единственный человек, кто мог бы навести на след, случись расследование – Иван Дроба. Используя его как информатора и за триста пятьдесят долларов поручив ему выгрузку баллонов непременно возле штабного вагончика, сотрудник Брэда, свободно говоривший на русском и неплохо на украинском, объяснил это страстным желанием сделать бизнес на продаже баллонов с газом руководству стройки и в дальнейшем стать постоянным поставщиком. Поэтому пообещал ещё двести пятьдесят долларов, если Иван будет ждать его утром возле вагончика и познакомит с первыми лицами. И бедный Иван дождался, когда его разнесло на шматки.
То, что взрыв и, следовательно, вся операция не достигли своей цели, Брэд считал досадной случайностью, но как на это посмотрит начальство – большой вопрос. В его конторе всегда был большой спрос на козлов отпущения, и теперь он вполне мог попасть на эту роль, невзирая на былые заслуги и свою гениальность. Теперь Брэд развалился в кожаном кресле «Морской мечты», сосал одну за другой сигары, запивая их незатейливым коктейлем из рома и колы, и с философским спокойствием обдумывал свой рапорт. И он, и члены экипажа услышали ракету, догоняющую их с кормы, но поделать ничего не смогли. Она сделала небольшую свечку точно над катером, воспламенив его адской температурой реактивной струи. Катер, брызнув в стороны расплавленным пластиком и смертными воплями людей, тут же развалился на несколько частей от упругих и мощных воздушных вихрей. Под удаляющийся грохот ракетного двигателя тонули остатки роскошной яхты, обгорелые трупы людей, герметичные ящики со шпионской аппаратурой внутри, а также проблемы и надежды славного рыцаря плаща и кинжала Брэда Валденборга.
Ракета же, так коварно расправившаяся с «Морской мечтой», используя отмеренный ей конструкторами и фирмой-изготовителем запас хода, деловито понеслась к родному крейсеру «Lynx», чьё имя в переводе означало «Рысь». Вот только кошке этой сегодня суждено было из охотника стать добычей. И она ею стала. Не помогли ей ни слаженные потуги экипажа, ни новейший противоракетный комплекс, ни сотни снарядов, выпущенных крейсером из зенитных установок навстречу реактивной убийце.
Ракета, совершив не предусмотренные её тактико-техническими данными манёвры уклонения, вошла точно в пересечение ватерлинии с мидель-шпангоутом[35]. Вся взрывоопасная начинка в доли секунды окислилась в машинном отделении крейсера, мгновенно вывернув наружу кусок борта, размером с волейбольную площадку, порвав и перемешав, словно гигантским миксером многочисленные насосы, переборки, трубы, сепараторы и кучу других полезных и нужных механизмов, пробив топливные танки и воспламенив находящееся в них топливо.
Вспыхнувший пожар был быстро потушен хлынувшим в пробоину морем. «Lynx» завалился на левый борт и стал плавно погружаться в Чёрное море, задирая нос к белым облакам, словно призывая их в свидетели такого коварства и несправедливости судьбы. Но облака были равнодушны к тому, что творилось под ними, они спокойно и неторопливо несли турецкую влагу на украинские поля. Операция «Вишневая косточка» завершилась. Началась другая операция, внеплановая. Потому что в планах «Морского Ветра» учения по оказанию помощи гибнущему судну были предусмотренны через три дня. Единственным, хотя и очень сомнительным, утешением для американцев было то, что их враньё про «несанкционированный» пуск «Томагавка» был принят всеми с полным доверием.
Когда сумерки накрыли район гибели американского крейсера, а на судах и кораблях, задействованных в спасательной операции, зажглись ходовые огни, Артём вышел в Джинне в космос. После того памятного полёта из Камчатки в Одессу было ещё два космических полёта. Один со Светкой, с неизменным занятием любовью и краткой высадкой в Антарктиде. Там, среди льдов, в темноте и холоде полярной ночи, Светка не изменила своим принципам, выцыганив у Джинна некое подобие прозрачной стеклянной палатки, внутри которой было тепло и уютно, а татуированная обезьянка не уставала радоваться и прыгать навстречу полярному сиянию, снежной пурге и старым знакомым – звёздам. Второй выход, совсем недавно – свадебный подарок Паше и Марине. Тогда не только сделали несколько витков вокруг Земли, но и высадились на Луну, где пили шампанское, кричали «горько!» и уединялись в своих комнатах, в окна которых проникал голубой свет висевшей над горизонтом огромной Земли.
Теперь Артём летел один и летел воевать. Джинн мог справиться с таким заданием и без него. Но Артём желал сам поучаствовать в «звёздных войнах». Он и Джинну дал команду принять форму боевого космического истребителя из знаменитого фильма, причём видимую. Чем, сам того не желая, слегка дезинформировал противника, сумевшего с помощью своей аппаратуры слежения засечь атаку. А третий атакованный им спутник успел за несколько секунд до своей гибели передать изображение «космического агрессора» на Землю.
Теперь Артём вёл Джинна, взяв управление на себя, с мальчишеским восторгом и упоением закладывая виражи и петли. Свойства Джинна, его возможности манипулировать законами гравитации, позволяли ему плевать на правила космического движения, летать в любом направлении и с любой скоростью, вплоть до пешеходной. Вволю накувыркавшись в космической мгле, словно дельфин в океане, упоённый чувством необычайной свободы, вздохнув с сожалением, он принялся за работу. Первый спутник он банально расстрелял из пулемёта, слегка обогнав и пристроившись впереди него на его же орбите. Пули он заказал Джинну свинцовые, безоболочечные. Поэтому они плющились и застревали в хрупком теле спутника, кроша его начинку из оптики и электроники и передавая ему свою разрушительную энергию в виде тормозящего эффекта. Мёртвый уже спутник, получивший серию ударов в «грудь», постепенно погасил свою орбитальную скорость и вскоре сгорел в земной атмосфере где-то над Африкой, вызвав яркой вспышкой недовольное ворчание нескольких львов, громкий визг мартышек и спокойное и мудрое созерцание слонов и жрецов из племени догонов.
На втором Артём испытал небольшие, размером с зонтик, ракеты собственного изобретения. Выпущенные также на встречных курсах, с формой носовой оконечности не привычной заострённой, а в виде широких плоских дисков, и вправду похожие на открытые зонтики, они произвели такой же эффект, что и предыдущая пулемётная очередь. Третьего шпиона Артём догнал над Северным Уралом, где он деловито и неторопливо работал, выпучив в сторону российской тайги широкий глаз объектива. Американцам не пришлось этот спутник даже переориентировать, меняя его орбиту, основательно натоптанную ещё с советских времен. Орбита, словно портупея, перечёркивала карту Советского Союза по диагонали, захватывая в поле зрения заполярные Северную Землю с Ямалом, хорошие куски Урала и Волги, Украину с её Донбассом, Севастополем и Одессой, Босфор, а дальше шли уже греческие острова, Африка и южная Атлантика. Артём облетел вокруг спутника, рассматривая сквозь прозрачный колпак это произведение рук человеческих, шедевр инженерной мысли. А потом, пристроившись спереди стал замедлять свою скорость, «приняв его на спину», упираясь и тормозя, словно лошадь с телегой, спускающейся с крутого холма. Замедлив движение спутника и тем самым вернув его во власть земного притяжения, Артём снова набрал приличную скорость, заложил крутой вираж и понёсся над Атлантикой в сторону американского континента выбирать орбиту для будущей постоянной станции.
Потерпев неудачу на военном поприще, США развернули широкие боевые действия на политическом. Давление на украинское руководство росло со скоростью и мощью набирающего обороты кузнечного пневмомолота. Руководство же, и без того разнополюсное, раскололось после первых же ударов. Одна его часть сразу же подняла лапки, заявив, что не имеет ко всему происходящему никакого отношения, что это всё происки частных лиц, желающих поссорить молодое государство с великой и могучей нацией, родиной и оплотом демократии во всём мире. И обещала принять все меры к обузданию этих частных лиц. А также выразило готовность принять любую помощь заокеанского друга в таком обуздании, поскольку само справиться не может. Что это за помощь и на чьих военно-транспортных самолётах она прибудет, всем было понятно. Вторая часть правительства больше помалкивала, оценивая обстановку и оставляя себе место для манёвра.
Артём всё это отслеживал – Джинн ежедневно готовил ему информационную сводку, в которую входили сведения, его касающиеся, как из официальных источников, так и тайные, закрытые ширмой секретности. Анализируя эти сведения, Артём всё больше понимал, что его инкогнито приходит конец, назревает необходимость «представить» Джинна широкой публике.
А пока он с головой ушёл в новое для себя дело – создавал космический отряд. Паша в шутку назвал его «эскадрон гусар летучих», но название прижилось. Детский лагерь, чтобы не подвергать больше риску, пришлось оставить на Пашу и Марину. Впрочем, связь была постоянной и надёжной, а на ежеутренних планерках Артём присутствовал виртуально.
Жили они со Светкой большей частью на орбите, где невиданными темпами строилась космическая станция. Стройку эту американцы, да и не только они, засекли уже на вторые сутки после начала, и очень обеспокоились. Но из всех мер противодействия ограничились пока что обвинением украинского руководства то ли в пособничестве, то ли в попустительстве. Артём не особо торопился, строил основательно, часто изменяя уже созданное, часами сидя перед экраном, где светились трехмерные изображения станции и её отдельных узлов.
Неторопливость объяснялась не столько основательностью, сколько пока что отсутствием «гусар» для этого «эскадрона». Требовалось для начала, для первой смены, человек пятьдесят пять, хотя штатное расписание предусматривало целых сто двадцать семь. Ну а станция могла в будущем относительно комфортно разместить и пару тысяч.
Вербовкой занимался Андрей, и он безнадёжно погряз бы в этом деле, если бы не помощь Джинна. Артём дал ему задание сформировать список из бывших и работающих лётчиков-истребителей, инженеров различных направлений – от оружейников до моряков, а также поваров, физиков и врачей.
Очень строгие требования Артём предъявил к моральным характеристикам будущих космонавтов. Список получился довольно внушительный. Джинн разбил его на блоки по совместимости характеров. Вскоре выработался и алгоритм вербовки – Андрей проводил предварительную беседу, выезжая по месту жительства кандидата. В беседе он открывал основные пункты – наличие и некоторые возможности Джинна, конфликт с государством под названием США и планы Артёма относительно этого конфликта и жизни вообще. Позже подключался сам Артём и обычно добивался окончательного согласия уже в космосе, куда вывозил претендента и где мало кто мог отказаться от такого шанса, да ещё подкрепленного очень приличным авансом и обещанием таких же заработков.
После бурного дня ракетной атаки прошла не менее бурная неделя, наполненная челночными полётами, встречами, переговорами – виртуальными и вживую, и прочей работой в космосе. Этим новым творческим делом, строительством станции, Артём особенно увлёкся и с неохотой отрывался от него для решения других.
Будущая станция представляла собой вращающееся колесо с шестью спицами, диаметром в километр. «Обод» колеса в разрезе был овальным, сечением сто пятьдесят метров на двести. В «ступице», всегда повернутой к Земле, размещались пост управления и главная энергоустановка. С энергией у Джинна вообще всё обстояло просто замечательно. Вся Вселенная была океаном энергии, а цивилизация Джинна научилась, как преобразовывать один вид энергии в другой, так и накапливать их с лёгкостью первобытного охотника, вкладывающего энергию своих мышц в удар каменным топором по черепу кабана, дабы энергия кабаньей плоти, напитавшаяся энергией желудей, опять преобразилась в мышечную энергию охотника и его соплеменников.
Сейчас по орбите неслись уже готовая «ступица» колеса и почти готовые «спицы». Артём работал теперь не один, ему помогали уже семь человек, согласившихся на участие в проекте. Ещё девять также дали согласие, но находились пока на планете, улаживая свои дела. С помощниками дело ускорилось, и полную сборку собирались завершить послезавтра. Ещё несколько суток уйдет на проверку всех систем, а вот тренировки экипажа и полное освоение станции займут не один месяц.
Двое бывших лётчиков-истребителей участие в строительстве станции не принимали – они осваивали и по ходу дела вносили изменения в конструкцию небольших, маневренных и очень мощных боевых летательных аппаратов. Назвали их космолётами «Беркут». Проект станции предусматривал двенадцать таких боевых «птичек», гнездившихся попарно напротив каждой из шести «спиц» колеса. Пока был изготовлен лишь один «Беркут». Он был припаркован к центральному посту управления и два будущих его пилота – Максим Буровой и Сергей Торчин – буквально влюбились в корабль, дневали и ночевали в нём. Слегка ошалевшие от открывавшихся возможностей, они забрасывали Артёма предложениями по его ещё большему улучшению. Сегодня они облётывали «Беркут» после внесения последних изменений – по результату долгих споров и взвешиваний, решили сделать его двухместным, а не однопилотным, как планировалось ранее, благо размеры позволяли.
Кроме того, сделали отделение для десантников на двенадцать человек и одной единицы техники, размером с БТР. Артём сам руководил этим полётом из Джинна. Последнее время он над формой не мудрствовал – Джинн пребывал в форме большого, толстого цилиндра, висящего рядом со строящейся станцией. Артём наблюдал через прозрачную стену цилиндра, как «Беркут» медленно отделился от центра «снежинки», на которую была похожа сейчас станция, и плавно обойдя транспортную платформу, где инженер Миша Бойцер подносил недостающий и только что созданный Джинном сегмент к одной из «спиц», вдруг резко набрал скорость и исчез из поля зрения.
– Беркут, я Гнездо, доложите обстановку.
– Гнездо, я Беркут. Полёт проходит нормально, все параметры в норме.
Светка подплыла к Артёму сзади и, поцеловав в щёку, взглянула из-за его плеча на красивую панораму:
– Всё хотела тебя спросить, как они летают, почему нет такой огненной струи сзади?
– Джинн предложил вариант покруче, у него мудрёное название на их языке, а я его назвал – преобразователь гравитации. Помнишь, он нам ещё во время первого космического полёта говорил, что его цивилизация научилась управлять силами гравитации – менять вектор направления, усиливать и ослаблять.
– Менять направление – это я ещё понимаю, а как они усиливают или наоборот? – Светка плавным прыжком переместилась во второе кресло и кивнула на голубую Землю, закрывавшую от них огромной шторой Тихого океана часть Вселенной. – Вон махина какая, куда ты её уберешь, под подол спрячешь?
– А они её и не убирают никуда. – Артём клацнул каким-то тумблером на пульте, и боковая стена засветилась вторым изображением Земли, чуть поменьше и немного с другого ракурса. На фоне планеты был чётко виден летящий над Панамским перешейком «Беркут». – Они у части сил гравитации меняют вектор направленности на противоположный и, таким образом, накладываясь друг на друга, векторы взаимно гасят свою силу… Беркут, вызывает Гнездо. Доложите обстановку. Приём.
Светка, бесцеремонно прерывая сеанс связи первого в человеческой истории полёта частного боевого космического истребителя, уплыла в глубь корабля, бросив на ходу:
– Заканчивай быстрей свои игры, я на ужин приготовила цыпленка табака, эскимо с манго и шоколадом и сценарий праздника открытия станции.
Но Артём ответил, только выслушав спокойный доклад пилотов:
– На ужин приду, когда ребята сядут. И не один, а вместе с ними. Кстати, пора и название для станции придумать.
– А как у казаков назывались такие небольшие, сторожевые, ну, вроде как посты в степи? Ну, где они за степью следили и сигнальный дым пускали, если шухер был?
– Бекеты они назывались, но к нам это не подходит – они маленькие были и только для тревоги, а нам лучше подойдет паланка[36].
– А паланка – это что?
– Паланка это… – Артём возился с управлением, переориентируя Джинна и давая ему команду на создание очередного сегмента, – это… слушай не мешай мне, посмотри в словаре Даля, там есть.
В спортзале «Паланки-I» гравитация составляла 0,8 земной, температура – 20,7 по Цельсию, из огромного обзорного иллюминатора отрывался прекраснейший вид на проплывающую планету Земля. Гости и свободные от вахты члены экипажа находились в том приподнятом настроении, которое бывает, когда официальная часть торжеств уже минула, выпиты первые, тоже официальные тосты, и все разбиваются на группки и увлечённо и радостно общаются.
Артём, улыбаясь, отпивал небольшими глотками молодое, стреляющее пузырьками каберне, поглядывал на группку казачат, прилипших к иллюминатору, и кивал согласно молодому человеку, убеждавшему его в необходимости немедленного полёта на Марс, когда к нему протолкался Симоненко и шёпотом предложил срочно посекретничать.
– Плохие новости, Артём, – сказал он, когда они уединились в свободной каюте. – Только что мне сообщили из Москвы, что американцы имеют техническую документацию по «Кирасе» и довольно давно. Так давно, что уже вполне могли сделать свою. Извини, произошла утечка информации, наши контрразведчики лоханулись.
– Что ж, на войне – как на войне, как говорил Д’Артаньян, – довольно спокойно отреагировал Артём. – Будем знать. Да и сводку почитать не мешало бы, три дня уже не заглядывал. Идём пока к гостям.
«Паланка-I» сделала три с половиной оборота вокруг Земли, когда Артём, незаметно сбежав с праздника, пробрался в кабину Джинна и, усевшись в кресло, дал команду:
– Джинн, дай мне сводку о кознях врагов наших, начинай с самых важных.
– Тридцать четыре часа и сорок семь минут назад принят план операции «Циклон», разработанной отделом «Т». Операция состоит из двух частей. Первая предусматривает массированную информационную атаку в средствах массовой информации. Она началась два часа тринадцать минут назад и продолжается с нарастающей интенсивностью. Её цель – создание образа врага, причём врага всеобщего и инопланетного, явно агрессивного и угрожающего всему человечеству. У всего Запада и, особенно, у США, естественно, имидж спасителя человечества. Дипломатическим ведомствам поставлена задача втянуть в эту борьбу максимальное количество стран. Особое усилие на втягивание России. Вторая часть – это переход от информационной войны к войне настоящей. Она предусматривает атаку «Паланки-I» ядерными средствами. В настоящее время уже заканчиваются работы по установке на тринадцати ядерных ракетах стратегического назначения полётных заданий. А на двадцати ракетах дополнительно к установке систем управления идёт замена ядерного заряда на заряды обычного взрывчатого вещества с поражающими элементами. Предполагается, что в условиях открытого космоса и при сверхвысоких скоростях такие заряды будут более действенны при направленном взрыве. Одновременно будут задействованы восемь станций слежения «Аляска» – копий российской «Кирасы». Они способны отслеживать моё местонахождение в пределах земной атмосферы и в ближнем космосе до трёхсот тысяч километров. Две из них находятся в Северной Америке, по одной – в Южной, на Гавайях, в Японии, Австралии и две в Европе. Готовность всех сил будет объявлена через тринадцать часов. Тогда же будет приниматься решение об атаке. При атаке будет задействована авиация – для поражения меня в пределах атмосферы или земной поверхности в случае, если мне удастся уцелеть при атаке «Паланки-I». Для этого силы ВВС США в различных регионах Земли и частично НАТО переводятся на усиленный режим несения службы. Также будут задействованы силы быстрого реагирования и военно-морские силы для захвата обломков «Паланки-I» и моих, где бы они ни упали. Особый отряд сосредоточен на военных базах в Румынии и Польше. Его задача – действия на Украине. Цель № 1 – «Сечь Молодая», так как вероятность нахождения там меня вместе с тобой, или тебя отдельно, ими оценивается как очень высокая. Рассматривается также вариант имитации удара, или высадки военного десанта для захвата «Сечи», с целью выманить нас, заставить себя проявить каким-либо образом и атаковать. Предполагается, что ты бросишься на защиту детей в случае опасности. Эта часть операции носит кодовое наименование «Барсук». Для поддержки этой фазы операции в Чёрное море войдёт боевое соединение в составе ракетного крейсера «Монтеррей», ракетных эсминцев «Мустин» и «Рузвельт». Также на румынскую авиабазу «Михаил Когэлничану» под Констанцей прибывает тактическая группа в составе батальона морских пехотинцев, батальона вертолётов «Блэк Хок» и батальона ударных вертолётов АН «Апач». Резерв операции – группа из десантного вертолётоносца и кораблей сопровождения – в настоящее время держит курс на турецкий порт Гёльджюк в Мраморном море. Мотивация захода – якобы дружеский визит. Авианосная группа авианосца «Эйзенхауэр» займёт позиции в Эгейском море. В случае надобности эти две группы вместе, либо одна из них пройдут через Босфор в Чёрное море. Предполагается, что в такой ситуации никому не будет дела до соблюдения Конвенции Монтрё. В Польше также разместился батальон морпехов. Управление операцией будет осуществляться из засекреченного подземного центра, расположенного в штате Невада в сорока трёх километрах северо-западнее озера Моно. Дополнительная информация от меня: первое – ядерные взрывы мне не страшны, второе – я могу нейтрализовать действие «Аляски» путём прямого воздействия на её компьютер.
– Ну что ж, и первое, и второе мы учтём. Воевать так воевать! – Артём решительно хлопнул по подлокотникам и достал из кармашка трубку связи. Набрав короткий номер сказал в неё: «Капитан, всем дежурным боевая готовность номер раз, всем свободным от дежурства членам экипажа – общий сбор в комнате для инструктажа». После этого отправил Пашу на Землю, в «Сечь» с инструкциями по защите детей.
С командой: «По «Беркутам» занять исходные позиции», десять космолётов отделились от станции и разлетелись в разные стороны. Восемь из них окружили станцию кольцом радиусом в триста километров, а два понеслись со снижением в сторону Украины. Это было когда «Паланка-I» шла над Тихим океаном.
Одиннадцать ракет «Трайдент-III» были выпущены с двух подлодок в Тихом океане, одной в Атлантическом и трёх шахт на территории США. Россия и Китай были предупреждены о пуске стратегических ракет за пятнадцать минут до старта и среагировать каким-либо образом попросту не успели, а отвечать ядерными ударами, естественно не стали. Россия к тому же была информирована об этой заварушке Симоненко, который, так сложилось, выполнял функции и офицера связи и военного атташе.
Сергей Торчин в крутом пике ввёл свой «Беркут-1» в атмосферу за десять секунд до старта «сухопутных» ракет. Его второй пилот-стрелок, Алексей Рудой, сопел и кряхтел в своём кресле, расположенном справа и чуть сзади от командирского места. У Сергея мандраж и сомнения ушли куда-то, как только из динамиков прозвучал голос капитана «Паланки»:
– К бою, ребята!..
А сомнения были, да и не у него одного. Ведь как ни крути, а по сути, по закону, они наёмники. И воевать приходится с целым государством, да ещё каким! Тут любого схватит и мандраж, и кондрашка, и понос в нагрузку. Но воевать никто не отказался – дал себя знать Артёмов отбор. Многие только очень волновались за семьи, оставшиеся на Земле. Теперь, повиснув на ремнях и видя перед собой «карту» Северной Америки, где тремя огненными точками были помечены сорвавшиеся в небо стальные и бездушные твари, Сергей чувствовал только кураж и боевой азарт. Лёха за спиной перестал сопеть, Сергей, и не видя, знал, что его пальцы деловито забегали по приборам на панели управления боевой части, производя захват целей, отдавая команду «умным» ракетам запомнить цели и отпуская их в полёт:
– Первая цель захвачена! «Рапира» раз ушла, «Рапира» два ушла! Вторая цель захвачена! «Рапира» три ушла! – Лёхина бубнящая скороговорка длилась не более двадцати секунд, и всё это время из-под брюха «Беркута» вырывались одна за одной на огненном помеле шесть ведьм. Вырвались и понеслись попарно навстречу стратегическим ракетам, добавляя к скорости пикирования свою реактивную тягу.
Обычным ракетам попасть на таких бешенных встречных скоростях было бы довольно трудно, практически невозможно, но «Рапира» была создана неуёмной фантазией инженера-оружейника Василия Ширина и безграничными возможностями Джинна. Это была «умная» и очень маневренная ракета, способная запомнить и держать в памяти любую цель и поражать её, невзирая ни на какие мыслимые помехи и скорости, на расстоянии до пятисот километров. Сегодня дальность поражения была ещё больше, потому что двигались они сверху с огромной высоты. Вот они и поразили американские стратегические ракеты одну на третьей минуте полёта, вторую – на четвёртой, а третью вообще над стартовой шахтой, на высоте четырёх с половиной километров. Лопнули они очень красиво, особенно последняя, в которой было много топлива. Благо, что эти ракеты были без ядерного заряда и не заразили радиацией атмосферу, хотя ничего не подозревавших мирных жителей эти взрывы в ясном небе перепугали до смерти, до икоты и паники.
Доложив «Гнезду» о выполнении задания, Сергей вывел на экран общую обстановку и дёрнулся было подстраховать «Беркута-4», перехватывавшего совместно с «седьмым» ракеты над Тихим океаном, но тот и сам справился, проткнув бок прорвавшейся ракеты лазерным лучом. Та полыхнула термоядерным огненным шаром, но было это за пределами земной атмосферы и вреда не принесло никому. Вся операция перехвата была построена так, чтобы ракеты с ядерными зарядами уничтожались в космосе, а с обычной взрывчаткой – в небе, для демонстрации своих возможностей. Заняла эта операция немногим более пятнадцати минут.
В посту управления «Паланкой» у Артёма было своё особое место, рядом с капитанским, на высоком постаменте, с которого весь пост был как на ладони. Сам пост был просто несбыточной мечтой любого военного стратега. Центральную часть зала занимало большое голографическое изображение Земли и околоземного пространства с Луной, «Беркутами», «Паланкой» и разноцветными огоньками всевозможных спутников.
Во всю переднюю стену светилось двумя огромными полушариями изображение поверхности Земли, на нём обозначены были ракетные шахты, подлодки, авианосцы, самолёты в воздухе, вся вражеская рать. Справа, на боковой стене была карта Чёрного моря с хорошими кусками Европы и Азии в придачу. Вражеские силы, задействованные сейчас против Артёма, горели ярким сиреневым цветом, остальные имели другие цвета, от синего до бледно-голубого, в зависимости от степени готовности включиться в эту войну.
Между некоторыми значками были протянуты тоненькие паутинки, другие паутинки то возникали, то гасли. Это были линии связи – чаще всего, конечно, радио. Подземный центр управления операции так вообще выглядел пауком, протянувшим нити паутины по всему земному шару.
В левой части поста управления «Паланкой» находился пульт радиоперехвата, оснащённый очень мощным компьютером. За этим пультом сейчас сидело три человека, едва-едва освоившие его, ещё не имевшие того автоматизма в движениях, которое отличает профессионалов. Но тем не менее эта тройка вполне успешно справлялась со своей задачей. А задача их заключалась в своевременном и оперативном вычленении из всей информационной лавины сведений архиважных, просто важных и не очень важных. Вычленении и передачи в компактной и удобной форме на пульт Артёма и капитана.
В правой части зала находился пост управления вооружением. Отсюда шли команды «Беркутам» и боевым установкам станции.
Артём внимательно наблюдал за этой глобальной катавасией, отмечал перемещения своих и вражеских значков, слушал доклады офицеров, читал информацию на своём мониторе и пытался скрыть дрожь в руках от командора «Паланки». Хотя и Петру Дмитриевичу, сорокасемилетнему капитану этого корабля, до невозмутимости капитана Врунгеля было так же далеко, как самому Христофору Бонифатьевичу до поста премьер-министра. Артём видел, что всё идёт по плану, по их плану, который они разрабатывали двое суток, перегревая компьютеры, прогоняя здесь же, на этом самом «глобусе» всевозможные варианты развития ситуации. И всё равно сейчас где-то на заднем плане, «в другой комнате» черепной коробки, билась мысль, что всё идет не так правильно, как казалось, ещё десять минут назад.
До этого момента всё казалось вроде как понарошку, как в компьютерной игре-стратегии. А сейчас, когда «Беркуты» справились с ракетами и разворачивались для атаки, согласно второй части плана, как-то вдруг сразу и чётко пробилась мысль: «А ведь это всерьёз! И сейчас будут гибнуть живые люди, а не механизмы. И погибать будут по-настоящему. И это ты запланировал и организовал их гибель! Глупо как-то. Все войны, наверное, такие же глупые. Можно, наверное, как-то договориться?..»
Но времени на «договориться» не было. На карте Земли, в Чёрном море, запульсировали рубиновые «ягоды». Одна, по форме напоминающая ягоду малины юго-восточнее Змеиного, была группой вертолётов с десантом спецназа, вылетевшая из Румынии и огибающая с юга этот остров. А вторая, широко рассыпавшаяся в самом центре Чёрного моря, была кораблями во главе с «Монтерреем». На дисплее Артёма побежали ярко-алые строчки текста: «Американский центр дал команду на старт операции «Барсук». Девять вертолётов с десантной группой в составе восьмидесяти семи бойцов спецназа движется курсом на «Сечь». Поставленная перед десантом цель – захват зданий и всех находящихся там людей в качестве заложников. Персоны VIP из состава заложников должны быть эвакуированы вертолётами на крейсер «Монтеррей». Прикрытие десанта осуществляется шестью вертолётами «Команчи», пятью самолётами F-22 и тремя F-15Е»
– «Беркут-9», атаковать группу вертолётов у острова Змеиный. Цели уничтожить. – Артём услышал свой голос как будто со стороны. – «Беркут-10», атаковать самолёты противника. «Беркут-7», «-5» и «-3» атаковать спутники GPS и разведывательные спутники, согласно ранее полученному приказу.
И завертелась на мировых просторах быстротечная война. «Беркуты» сваливались сверху на стальную «дичь» совсем как их тёзки на пернатую добычу. Через двадцать семь минут боевые действия закончились. Весь десант вкупе с прикрытием покоился на дне моря, оставив на поверхности воды только масляные разводы, плавающие обломки да троих выживших пилотов, медленно приходящих в себя после столь стремительной метаморфозы. Крейсер и оба эсминца беспомощно болтались в центре Чёрного моря, без хода, без связи, без энергии, обесточенные и парализованные. Джинн аккуратно заглушил все их двигатели, основные и вспомогательные, даже аккумуляторы и блоки питания компов вывел из строя. К ним на «помощь» из Севастополя вышли корабли под Андреевским флагом. В штате Невада, в сорока трёх километрах северо-западнее озера Моно, курилось несколькими зловонными дымками скальное образование, бывшее совсем недавно засекреченным командным центром. Оно получило от Джинна посылку в виде объёмно детонирующей бомбы весом в полторы тонны, выжегшей внутренние помещения центра и перемешавшей всех и всё внутри до однородной серой пепельной массы. Семь спутников группировки, расстрелянные «Беркутами», замедляли бег и сходили со своих орбит.
Потом началась война информационная. По всем телевизионным каналам запустилось видеообращение Артёма…
«Маски в кубе» – спектакль легендарного театра «Маски-шоу» под руководством народного артиста Украины Георгия Делиева.
Дастархан – общее название для места трапезы у народов Средней Азии. Первоначально у иранских и тюркских народов скатерть/коврик прямоугольной формы, на который выставлялась пища при трапезе. Позже так стал называться низкий, 30–35 см, стол.
Казёнить – прогуливать (уроки).
ПЗРК – переносной зенитно-ракетный комплекс.
Артём Давидченко – младший брат Антона Давидченко, активиста движения «Куликово поле», на момент описываемых событий находящегося под арестом СБУ.
Аутодафе – букв. «Акт веры». В Средние века в Испании и Португалии торжественная религиозная церемония, сопровождавшаяся сожжением еретиков на костре.
Транспортёрная лента – резиновая лента, используемая в шахте для транспортировки угля, породы.
Пристрелка оружия.
СТП – средняя точка попадания, выводится путём вычисления средней точки между пулевыми отверстиями на мишени. КТ – контрольная точка, точка на мишени, в которую в идеале должны попадать все пули снайпера. Тот самый фломастерный кружок в центре.
СВД, СВДэшка – снайперская винтовка Драгунова.
Каремат – туристический коврик для теплоизоляции между телом человека и землёй.
РД, эрдэшка – рюкзак десантника.
ПСО – прицел снайперский оптический.
БЗ – боевое задание.
БК, бэка – боекомплект, запас боеприпасов..
ПТРС – противотанковое ружьё Симонова.
АГС – АГС-17 «Пламя», 30-мм автоматический гранатомёт станковый.
Улитка – круглый короб, в который уложена лента с боепитанием для АГС.
Замок – заместитель командира, в данном случае – заместитель командира группы.
Докуч – город Докучаевск.
ПМ – пистолет Макарова.
Плётка – слэнговое название винтовки СВД, получила за громкий и хлёсткий звук выстрела.
НСВ-12,7 «Утёс» – советский 12,7-мм крупнокалиберный пулемёт.
Горка – форма, распространённая среди ополченцев, очень удобная.
«Адаптовит», адаптон – растворимый тонизирующий напиток, состоящий из сахара и экстрактов различных трав и ягод. Входит в комплект суточного сухпайка.
Доломит – горная порода, минерал из класса карбонатов.
ДРГ – диверсионно-разведывательная группа.
Глаза – здесь: наблюдатели.
Головняк – головной дозор.
Кикимора – маскировочный костюм в виде накидки со множеством лоскутов.
Труба разведчика – ТР-8, оптический прибор перископного типа, восьмикратного увеличения, позволяет вести наблюдение из укрытия, определять дальность объектов с известными габаритами по угломерной сетке.
Безешки – БЗ, сленговое название бронебойно-зажигательных патронов.
Дайшо – означает «большой – маленький». Так называется пара мечей, которые носили японские самураи. Различали два типа дайшо: тачи и короткий танто полагались к придворному костюму и носились подвешенными к поясу. Катану и короткий вакидзаси засовывали за пояс повседневной одежды лезвиями вверх.
Кокпит – место для пилота (рулевого, гребца) на небольшом транспортном средстве.
Мидель-шпангоут (в судостроении) – сечение корпуса корабля или иного плавсредства вертикальной поперечной плоскостью, расположенное на половине длины между перпендикулярами теоретического чертежа судна.
Паланка (устар.) – укрепление в виде частокола или, иногда, земляного вала; место, укреплённое час-токолом (военное).