LAV. Темный роман на русском

© Вероника Десмонд, текст

В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Дорогой читатель, это мрачный дарк роман, который включает в себя насилие, принуждение и откровенные сексуальные сцены. Я пишу про неоднозначных, морально серых героев. Пожалуйста, внимательно прочтите список триггеров, прежде чем приступить к истории. Ваше психическое здоровье имеет значение.

Триггеры:

Влажные мечты о бальзамировании.

Потеря памяти; ПТСР; тревожное расстройство; диссоциативное расстройство; явная социопатия.

Преследование.

Дабкон (сомнительное согласие).

Primal kink (тип сексуального извращения или отклонения, заключающийся в том, что во время секса партнер ведет себя как животное: может включать царапание, кусание, грубую силу).

Сцены насилия, которые включают в себя: жестокое избиение; убийство; извлечение глазных яблок; оскопление.

Подробные сексуальные сцены, которые включают в себя: игра со страхом; игра с дыханием; игра с ножом; игра с пистолетом; игра с маской; игра с кровью; кинк на похвалу; сомнофилия; анальный секс; двойное проникновение.

Если вы все еще хотите прочитать про социопата-блондина, который мечтает вас бальзамировать, то добро пожаловать на темную сторону и приятного чтения.

ПЛЕЙЛИСТ

The Weeknd – Angel

Me and the Devil – Soap&Skin

Fleurie, Tommee Profitt – Breathe

Isabel LaRosa – HAUNTED

Adam Jones – You Can Run

The Rigs – Devil’s playground

Lilith – Saint Avangeline

Weeknd, JENNIE & Lily-Rose Depp – One of the Girls

Ceilings – Lizzy McAlpine

Adele – Skyfall

Måneskin – GASOLINE

Nessa Barrett – keep me afraid

Dutch Melrose – RUNRUNRUN

Isabel LaRosa – eyes don’t lie

MILCK – Devil Devil

Gracie Abrams – I Love You, I’m Sorry

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Этот момент похож на игровую Дьявола, где всегда побеждают грешники.

Ледяной ужас толкает меня вперед.

Ночной воздух пронзает до самых костей, рваные вдохи и выдохи вырываются из моего рта, образуя легкие клубки пара.

Ощущения на грани страха и азарта смешиваются в симфонию хаоса, заставляя каждый дюйм моего тела гудеть от напряжения.

Я бегу сквозь мрак шотландского леса и чувствую свое сумасшедшее сердцебиение. Силуэты деревьев сливаются в беглом взгляде, а луна шепчет ужасные истории, погружая мысли в панику.

Искривленные стволы будто призраки из другого времени. Темнота кажется живой, она охватывает, тянется руками, но я не останавливаюсь.

Мои изголодавшиеся легкие вдыхают отчаянный запах смолы и зелени. Я чувствую, как холодный пот струится по спине, как каждый шаг отдается глухим призрачным стуком.

Я не слышу ни собственного тяжелого дыхания, ни шороха животных, которые могут напасть на меня в любую секунду.

На периферии мелькает фантом, и я мчусь вперед, отказываясь замедляться.

Дерьмовые галлюцинации.

Мои пальцы крепче сжимают телефон. Через несколько минут на экране мелькают сообщения из нашего чата:

Флоренс: Ты уже на месте, Эль?

Вивьен: Просто укради его и возвращайся. В доме никого нет.

Вивьен: Тебе следует поторопиться. У тебя осталось полчаса.

– Черт.

Я спотыкаюсь, отвлекаясь на переписку, и чуть не падаю на грязную траву и мокрый мох, но в последний момент сохраняю равновесие.

Это невероятно абсурдно? Черт побери, поверьте, я знаю. Если бы не данное мной обещание, я бы никогда не согласилась на нечто подобное, но мои принципы и не самая хорошая текила заставляют меня двигаться к цели.

Я едва вижу дальше собственных пальцев, потому что лес невероятно глубокий и такой зловещий, что тошнота сдавливает мое горло, когда страх пробирается под разгоряченную кожу.

Это… захватывающе. Страшно и захватывающе.

Дыхание холодного ветра приносит очередной запах сырой земли и высоких сосен. Туман густо окутывает мои черные туфли и скрывает дорогу, которую я изо всех сил стараюсь не упускать из виду.

Каждый дюйм моего тела напряжен до предела, а легкие разрываются от недостатка кислорода, пока я бегу так быстро, как только могу.

Все дело в том, что вчера мой разум перешел от пассивного состояния до состояния слепой паники. А сегодня я решила поспорить с негласным Антихристом Соединенного Королевства – мисс Флоренс Грейсон.

Проклятье, я уже представляю, как Кэт будет читать мне нотации. Моя лучшая подруга – правильная до мозга костей, а я… неправильная, даже отвратительно сломленная. Но я ношу доброжелательную маску и никому не показываю своих слабостей.

А сегодня еще и веду себя иначе, хотя вчера я сломалась. Ненадолго.

Провалив очередное прослушивание, я вернулась в пыльную комнату и играла на скрипке до тех пор, пока слезы не опустошили меня, но зудящая мозоль на шее продолжала служить постоянным напоминанием.

Я ненавидела себя.

Ненавидела отвратительные слова из прошлого и мое больное сознание. И собственный голос, который мне не подчинялся.

Вечер закончился тем, что я выпила несколько стопок текилы и включилась в игру.

В конце концов, «правда или действие» всегда было паршивым занятием, не так ли? Но моя задача не такая уж и невыполнимая: мне просто нужно добраться до особняка и метафорически заняться кражей.

Идти практически ночью. Одной. Вы думаете, я сумасшедшая? Пожалуй, это действительно так. Но если вы учитесь в Кингстоне – лучшем учебном заведении Великобритании, вам стоит уяснить несколько правил. Называйте это как хотите. Мантра, закон, невысказанное проклятье.

Правило первое: никогда не показывать свою слабость, иначе вас социально сожрут заживо.

Правило второе: всегда помнить о первом правиле.

Есть еще одно. Пожалуй, самое важное: никогда, ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не переходить дорогу главным подонкам Кингстона – Кастилу Сноу, Чон Хвану, Эрику Боулмену и Аарону Кингу.

Их жажда насилия была настолько сильна, что четверка организовала жестокое и кровавое посвящение в их эксклюзивный клуб.

Количество крови и жестокости было просто за гранью понимания, но каждый молодой человек хотел стать его частью.

Почему? Знакомства, связи, деньги и беспрекословная вседозволенность.

Вы автоматически поднимаетесь до самого верха пищевой цепочки, становясь жестоким хищником.

Иногда «Дьявол» транслировал часть зверств в свои закрытые соцсети. Никто не боялся последствий, потому что их семьи настолько богаты, что скрыть преступление не составляет большого труда. В том числе скрыть реальное убийство.

Я знаю, что в прошлый раз Боулмен практически проломил череп одному студенту, используя гипсовую фигуру Софокла, а Кинг заплатил около двадцати тысяч фунтов стерлингов, чтобы тот мог поиграться с телом, как с гребаной пиньятой, наполненной игрушкой и конфетами.

Это не просто отвратительно, это бесчеловечно, неправильно. Аморально.

Однако для «Дьявола» насилие – это искусство, способ приблизиться к Богу.

И все закрывали на это глаза.

Весенняя инициация будет уже в следующую субботу. А в эту… я во что бы то ни стало собираюсь выполнить свое чертово действие.

Наконец, перед моими глазами появляются высокие ворота особняка, и я с облегчением выдыхаю, чувствуя, как мои легкие горят от долгого бега.

Я знаю, что я не должна быть здесь.

Возможно, это ошибка, которая будет стоить мне головы.

Но какая-то часть меня хотела доказать, что я не просто тихая и правильная Элеонор Смит, поэтому я украла чужие ключи и вторглась на чужую собственность.

Несмотря на то, что в этом поместье в основном живет только Вивьен, я чувствую отвратительную атмосферу, заставляющую меня замирать. Мои дрожащие пальцы проводят по черной ковке и гладят огромный замок.

Наверное, не нужно было смешивать сорокаградусный алкоголь с остатками сильного снотворного и транквилизаторами. Да неужели?

Следы, которые я оставила, медленно стираются дождем, поэтому, если меня захотят убить, никто не узнает, что произошло на самом деле. Мой позвоночник вздрагивает от ледяного адреналина.

Ох черт, это отвратительный настрой.

Просто сделай это.

Дрожащей рукой я достаю из кармана куртки ключ, вставляю его в замочную скважину и поворачиваю ровно три раза.

Понятия не имею, почему Кинги забывают про такие базовые вещи, как сигнализация и электронные замки, хотя трудно найти человека, который бы по доброй воле сунулся на их территорию.

Густой воздух наполняется жутким предчувствием.

Я осторожно шагаю по внутреннему двору, рассматривая пугающее трехэтажное здание.

Его каменные стены покрыты зелеными мхами и трещинами, словно память о былом величии постоянно напоминает о своём присутствии. Темные окна, будто безжизненные глаза, вглядываются в окружающий мрак.

Под туфлями шуршит гравий, а ветер пробирает до самых костей. Моя одежда не очень подходит для бега, но я никогда не думала, что буду носиться по лесу, как безумный кролик.

На мне все от «Миу Миу» – утонченно и мило, однако у отца мог бы случится сердечный приступ, если он бы увидел мою любимую короткую юбку в коричневую клетку и еще более короткую рубашку, прикрытую объемным бомбером. Но у закрытого пансионата есть свои преимущества – мистер Смит и миссис Аттвуд видят меня только на каникулах.

Мои мысли медленно угасают, когда я оказываюсь в коридоре. Найдя выключатель, я щелкаю им один, два, три раза и хмурюсь, понимая, что не знаю, как включить источник питания.

Высокая хрустальная люстра остается безжизненной. Мягкий лунный свет льется из окон, но этого недостаточно, чтобы я почувствовала себя комфортно.

– Вот… дерьмо.

Мой шепот разрезает воздух, пока щупальца страха ползут по моему телу.

Жутковатая атмосфера напоминает фильм ужасов. Я всегда сплю с ночником или не сплю совсем – например, в те дни, когда у меня случается сонный паралич или когда я не могу сдержать панику, поэтому я ненавижу темноту.

Темнота тесно связана с чудовищами. А их в моей жизни было предостаточно.

Я знаю, мне нужна терапия, но я не хочу расстраивать отца еще больше. Он и так не в восторге от моей жизни, не хватало еще психологических проблем для полной коллекции.

Не трать время, Смит.

Потратив мучительные шесть минут на поиски, я нахожу телефон в комнате, в которой медицинских деталей так много, что даже без света она выглядит, как стерильный кабинет доктора Фостер.

В груди разжигается триумф. Гребаная миссия выполнена.

Элеонор: я возвращаюсь обратно.

Убрав телефон в карман, я быстро смотрю в зеркало и провожу пальцами по длинным каштановым локонам. Мне нравится моя внешность, я унаследовала ее от матери. У меня такая же бледная кожа, светло-голубые глаза и темные волнистые волосы. Папа говорит, что я ее точная копия. Судя по фотографиям, так и есть. Хотела бы я ее помнить, я имею в виду свою биологическую мать, но, как я уже говорила, в моей жизни было слишком много дерьма.

Нервное постукивание моих пальцев по бедру медленно вырывает меня из равновесия, посылая очередной всплеск холодной паники.

Выпитый алкоголь бьет в голову, а в животе бурлит тошнота. Ужас пронзает мою грудь, когда я пытаюсь пошевелиться, но мои конечности остаются связанными призрачными веревками.

Ты не можешь контролировать все, Элеонор. Но ты можешь контролировать собственный разум.

Я зажмуриваю глаза.

Слова психиатра врываются в мое болезненное сознание, и я делаю несколько глубоких вдохов. Подобные признаки обычно означают, что у меня начинается приступ.

– Двигайся, – шепчу я в пустоту и облегченно вздыхаю, когда у меня получается сделать шаг. – Отлично.

Игнорируя дикую боль в конечностях, я заставляю себя открыть балконные двери. Холодный, влажный воздух вгрызается в кожу, а затем медленно просачивается в легкие.

Мне нужно выбраться отсюда. Сейчас же.

Моя цель достигнута, осталось только добраться до Кингстона, отдать телефон Вивьен, и я забуду об этой ночи навсегда.

В тот момент, когда я выхожу на балкон, чтобы замедлить панику, мой позвоночник резко выпрямляется, и вокруг воцаряется жуткая тишина.

Здесь и до этого было тихо, но сейчас каждая унция воздуха резко становится зловещей.

Словно кто-то стоит прямо позади меня.

Словно кто-то пристально наблюдает и ждет подходящей секунды, чтобы наброситься.

Ужас подскакивает к моему горлу. Но прежде чем я успеваю обернуться, сильная рука обхватывает мое запястье и резко дергает. Мои волосы разлетаются под силой ветра, а дыхание обрывается.

Его темные глаза – единственное, что останавливает меня от обморока.

Мрачный Жнец.

Он пришел за мной.

Это галлюцинации? Это мое больное воображение?

Мне хочется кричать, но вместо этого я впадаю в странное оцепенение, когда он сжимает мое горло в хватке, которая перекрывает мне большую часть кислорода. Вид маски-черепа только усиливает кошмарную реальность.

У человека передо мной твердые, как скала, мышцы и внушительный рост, который подчеркивает его превосходство. Боже, он такой высокий.

Лучшее и худшее творение создателя. У меня нет ни единого шанса.

Монстр медленно, слишком медленно наклоняет голову, подобно последнему психопату, а затем холодный металл пистолета прижимается к моей щеке.

Я с шумом втягиваю те порции воздуха, что могу поймать, и хватаю его руку, пытаясь оторвать ее от себя. Мое тело движется само по себе, как будто оно мне не принадлежит – это просто выживание.

Я начинаю дергаться, царапаться и бить по всему, до чего могу дотянуться, но его хватка такая же стальная и уверенная. Поскольку я в плохой физической форме, я едва могу причинить ему боль, но адреналин качает мою кровь с такой силой, что в какой-то момент мне удается увернуться и проскочить мимо него.

Пока он не дергает меня за волосы, заталкивая обратно на балкон.

Я идиотка.

Мой пульс учащается до барабанной дроби, затмевая паникой весь рассудок целиком и без остатка. Страх закручивается в моем животе, сжимая его, и, несмотря на попытку сохранять холодный разум, я могу думать только о том, как на следующий день во всех газетах будет мелькать мое расчлененное тело.

Или как семья будет скорбеть над моей могилой. Господи… я умру?

Я могу умереть сегодня.

Мужчина грубо толкает меня вперед, и я ударяюсь спиной о сломанные кованые перила полуразрушенного балкона. При взгляде вниз меня накрывает волна тошноты. Если бы он толкнул меня немного левее, я бы могла запнуться об остатки старой ковки и упасть, сломав себе позвоночник и, вероятно, умерев медленно и мучительно.

Я замираю, когда дьявол резко поднимает руку и направляет дуло пистолета прямо на меня.

Моя грудная клетка разрывается от ударов сердца. Удар. Удар. Удар.

Мне хочется закрыть глаза, но вместо этого я продолжаю смотреть в лицо своей смерти.

Его взгляд сталкивается с моим, а затем на его губах расцветает садистская усмешка.

Но проходит одна секунда.

Две.

Три.

И когда я думаю, что ничего не произойдет, он незаметно отводит пистолет и нажимает на затвор. Холодный пот выступает на моей коже и стекает по спине.

Выстрел.

Это был выстрел. Прямо возле моего уха. Встревоженные птицы начинают кружить в ночном небе, превращая момент в гротескную сцену из фильма ужасов. Нет, это и есть фильм ужасов. Это чертов триллер.

Вся аура этого человека пронизана абсолютной пустотой, безумием, свойственным психопатам, убивающим людей ради развлечения. У него впечатляющее тело, очертания его пугающе широких плеч легко просматриваются сквозь черное пальто.

Но самое ужасное в его внешности – глаза.

Они настолько мертвы и настолько темны под покровом ночи, что прожигают душу, заставляя дрожать от страха.

Я делаю как можно более глубокий вдох и срываюсь с места, пытаясь втиснуться в проход, но не успеваю я пройти и пяти футов, как меня резко поднимают на руки. Сначала он швыряет меня лицом в грязный, мокрый от дождя пол, а затем беспощадно переворачивает и садится прямо мне на талию, прижимая к земле своим огромным весом.

Я вырываюсь, бью, впиваюсь в него ногтями, но он невероятно сильный, невероятно тяжелый, и невозможно бороться с той энергией, с которой он подчиняет себе мое тело.

Темные глаза сверкают сквозь прорези маски, широкая ухмылка растягивает его губы.

А потом я замираю от парализующего страха, когда мой больной разум впервые распознает его слова:

– Маленький ангел спустился для меня с гребаных небес…

Примечание:

Протест как психологический феномен – это паттерн поведения, направленный против реальной или воображаемой угрозы безопасности, потери благ, нарушения личностных границ, а также ограничения свободы, самореализации и масштаба личности. Протест может быть ситуативной реакцией и устойчивой личностной характеристикой (протестность) и сопровождаться субъективным переживанием несправедливости, унижения, угрозы потери благ, свободы, достоинства и ценностей. (А. Ш. Гусейнов).

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Ледяной ветер пронзает кожу, но я не чувствую холода.

Несмотря на то, что сильная дрожь пробирает меня до костей, я чувствую жар.

Волна ужаса, поднимающаяся изнутри, желает, чтобы я оцепенела, но я заставляю себя цепляться за те малые части разума, которые все еще функционируют.

– Отпусти меня. Ты больной ублю… – я вздрагиваю, когда дуло его пистолета оказывается возле моих губ.

– Следи за своим языком. В конце концов, я могу забрать его и скормить бездомным животным.

Я чувствую пульсирующую боль в коленях и царапины на ногах. Из-за слез зрение становится размытым, но каким-то образом я вижу это ясно.

Он хочет поиграть со мной, прежде чем убить. Моя смерть не будет милосердной.

Я могу сказать это по блеску в его глазах и улыбке, которая касается его губ, когда я облизываю свои.

Я открываю рот и захлопываю его.

Черт побери. Я не знаю, как выбраться из этой ситуации.

– Весьма захватывающе, не находишь? То, что ты ни разу не закричала. Так почему ты не закричала? – он направляет оружие мне в лицо, размазывая по нему слезы.

Мой подбородок дрожит:

– Ты хочешь убить меня? Мой отец очень влиятельный, он может предложить тебе все что угодно.

– Ты выбираешь быть подстреленной или все-таки ответишь на мой вопрос?

Я стискиваю зубы, горло сжимается.

– Что это вообще значит? Ты хочешь поговорить?

– Я не буду спрашивать дважды.

Давление дула пистолета заставляет меня приоткрыть рот.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

– Я не закричала, потому что мне страшно. Обычно я… цепенею.

– Да, тебе страшно. Вот почему это весело. Руки вверх и за голову.

Ему весело.

Ублюдок.

Я задыхаюсь, медленно делая то, что он просит. Невыносимый ужас сдавливает мое горло, я никогда не чувствовала настолько сильный страх. Никогда.

Его длинные пальцы, облаченные темной кожей перчаток, тянут за молнию моей куртки-бомбера, и мгновение спустя он касается моей вздымающейся груди. Внутренности скручиваются, и я снова немею, но мои глаза не отрываются от его губ.

– Как ты здесь оказалась?

Меня воспитали в чопорной английской семье, с бешеной стойкостью и выдержкой, достойной королевы, но все это не помогает мне сосредоточиться на чем-либо, кроме его медлительных движений, из-за которых мои нервы трепещут.

– Отпусти меня, – выдыхаю я злым голосом.

Мой живот сжимается, когда он обводит пальцами некрасивый шрам чуть выше пупка.

– Ты не очень вежлива со мной. Разве ты не должна умолять?

– Ты… ты сумасшедший.

– Да, – говорит он с пугающей легкостью. – А ты моя добыча. Только посмотрите-ка, твои соски напряжены. Ты хочешь, чтобы я одарил их вниманием?

Что?..

Мои щеки, шею и грудь обжигает, я хочу закричать, что все это из-за холода, но слова застревают в горле, когда он, пробравшись под топ, больно щипает меня за сосок.

Моя спина выгибается дугой, и я вскрикиваю.

– Нет!.. Хватит!

Он делает это еще раз. И еще. Заставляя меня извиваться и рыдать под ним, пока он наслаждается каждым росчерком мучения на моем лице.

Проклятье, он улыбается. Ему это нравится.

– Хватит… пожалуйста… хватит…

Черт. Это так больно.

– Будь хорошей девочкой и умоляй. Тогда я подумаю.

Он не прекращает. Ни на секунду. Моя грудь болит и пульсирует, отдавая иной пульсацией внизу живота.

Я сжимаю зубы.

Пошел он к черту.

Я не дам ему то, что он хочет.

– Я бы мог мучить эти соски до тех пор, пока твое лицо не будет залито слезами. Умоляй.

– Умолять о чем?

Я до боли прикусываю губу, когда он останавливается и пожимает плечами.

– Меня устроит любой вариант. Например, умоляй меня позволить тебе встать на колени и взять мой член в рот. Или сделай минет моему оружию. Твоя милая борьба меня чертовски возбуждает.

Мои губы дрожат.

Я – Элеонор Смит, никто и никогда не разговаривал со мной в подобном тоне, хотя бы по той причине, что мой отец – одна из главных фигур в Верховном суде Соединенного Королевства, а мама – герцогиня.

Температура моего тела повышается до чистой ярости, и тем не менее нервный голос выдаёт меня с головой:

– Я могу умолять отпустить меня?

Уголок его губ снова приподнимается, а пистолет прижимается к бьющейся жилке на моей шее. Чертов псих.

– Разве это весело?

Все кружится. Я думаю, что сначала меня стошнит из-за адреналиновых американских горок, а потом я потеряю сознание.

Подонок хватает меня за горло и наклоняется так низко, что я чувствую его дыхание на своих губах.

Я не дышу. Даже не двигаюсь. Он хлопает меня по щекам.

– Ну-ну-ну, не отключайся, не так быстро. Я еще не наигрался с тобой. И не смотри на мои губы, если ты не хочешь, чтобы тебя поцеловал сам дьявол.

Его пальцы медленно убирают мои волосы за ухо, поглаживая ласково и аккуратно. Я вздрагиваю, и мне нестерпимо хочется провалиться под землю.

– Ты вся горишь, мой очаровательный ангел. И до сих пор смотришь. Должен ли я воспринять это как приглашение?

Я испуганно перевожу взгляд на маску черепа с пустыми глазницами, из-под которых виднеются его – сверкающие и темные, а затем снова на губы. Это просто инстинкт.

– Потрясающе, – выдыхает он с… восхищением? – Я заинтригован. Ты пришла сама, ко мне в руки, и просишь поцеловать. Ну разве ты не прелестный маленький подарок?

Я нервно качаю головой.

– Я не хочу, чтобы ты целовал меня.

Он улыбается. Такой завораживающей улыбкой, что мое сердце пропускает удар, а бедра сжимаются.

Да что, черт возьми, со мной не так?

– Не сопротивляйся моему грандиозному обаянию. – Его рука ложится на мою ногу и начинает медленно двигаться вверх, поглаживая кожу до мурашек. – Я думаю, что тебе следует преподать небольшой урок. Не волнуйся, я буду весьма милосерден.

Мое дыхание тяжелое и ужасно рваное, а паника из-за его прикосновений лишь усугубляет ситуацию.

– Какой урок?

Когда он поднимается во весь свой рост, мое горло сжимается.

Под тусклым светом луны он кажется монстром из ада. Черное пальто, капюшон, скрывающий волосы, маска и кожаные перчатки, пустой дом и оружие. Мой разум начинает медленно проясняться сквозь пелену алкоголя. Господи…

– Ты хочешь меня убить?

– Встань на колени, – приказывает он.

– Зачем…

– Выполняй.

Сжав зубы, я подчиняюсь. Он собирается пристрелить меня? Его губы изгибаются в улыбке.

– Ближе.

Я двигаюсь на два фута, пока не сажусь прямо возле его ног, как гребаная собака. Он гладит меня по влажным от дождя волосам.

– Блядь, ты выглядишь такой чертовски аппетитной. Я бы забрал больше, но мне понравилось представление. Раздвинь ноги.

– Но…

Я вздрагиваю, когда он стреляет в плитку рядом, осколки разлетаются во все стороны.

– Еще одна попытка. – Его пальцы проводят по моим волосам, ласково скользят по щеке и дотрагиваются до нижней губы. – Может быть, ты хочешь, чтобы умолял я? Пожалуйста, раздвинь свои прекрасные ноги, ангел, и дай мне почувствовать твой вкус.

Жар проникает в мою кожу и сосредотачивается внизу живота.

Я хочу ударить его, но пистолет делает меня податливой.

Я медленно перемещаю правое колено. Он снова гладит меня по голове, пока я стараюсь не смотреть на внушительную эрекцию, выступающую через его брюки.

– Хорошая девочка. Сдвинь белье и проведи дулом по своей милой киске.

Он протягивает мне оружие.

Я не могу дышать.

Я просто не могу дышать…

Почему он?..

– Он заряжен? В нем еще есть пули?

– Да.

Мое лицо пылает от стыда и от впившегося в кожу ужаса.

– Я могу выстрелить в тебя.

– Можешь. Но ты этого не сделаешь. Ну же, я могу перейти к другому варианту.

Я закрываю глаза, дыхание учащается. Сделай это. Это лучше, чем смерть.

Моя дрожащая рука сдвигает трусики, берет тяжелый пистолет и проводит между ног.

Вот и все.

Он забирает оружие обратно, проводит пальцами по моим волосам и сжимает подбородок, заставляя меня посмотреть ему в глаза.

Поднеся дуло к своему рту, он широко его облизывает, а затем приставляет его к моим губам и приказывает:

– Соси.

– Что?

– Оближи свое возбуждение и поцелуй меня. Это наш первый бесконтактный поцелуй. Разве это не очаровательно?

Мое возбуждение? Он, должно быть, выжил из ума?

– Если ты не будешь слушаться, я заменю его своим членом.

Злые слезы обжигают мои глаза. Открыв рот, я впускаю его оружие. Холодный и отвратительный вкус металла взрывается на моих рецепторах, но меня волнует иное, чем возможная смерть.

Он вытаскивает свой член, и его эрекция находится прямо перед моим лицом, пока он продолжает трахать мой рот своим пистолетом.

Опасность, скрытая его маской, пугает меня.

Член слишком толстый и слишком длинный. Такой твердый, что мне хочется отшатнуться. Это в первый раз, когда я… мой взгляд падает на его губы.

– Маленький ангел, ты плохо сосешь. Открой рот шире.

Черт побери.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щекам стекают признаки беззвучных рыданий. У меня голова идет кругом.

Когда самый конец касается корня языка, я давлюсь, но заставляю себя успокоиться. Мой язык кружит по металлу, вызывая приливы накатывающей тошноты. Он проталкивает оружие дальше.

Я протестующе стону, когда дуло заполняет мое горло до предела. Он не снял перчатки, черная кожа движется по всей внушительной длине. Он поглаживает свой член, пока все его карающее внимание приковано ко мне. Только ко мне.

Дыхание прерывается, зловещие мурашки бегут по моему позвоночнику.

Этот кошмар закончится.

Либо он пристрелит меня, либо я подавлюсь дулом, либо и то, и другое.

Слюни образовываются вокруг рта и капают на подбородок. У меня болит челюсть, но он продолжает бить по задней стенке моего горла. Его рука яростно гладит член. Вверх-вниз.

Снова. Снова.

И снова.

Я смотрю на его губы.

– Умница.

Когда я думаю, что упаду в обморок от недостатка кислорода, дуло пистолета покидает мой рот, а затем я чувствую крепкую хватку, не позволяющей мне сомкнуть губы.

Что?..

Острый соленый вкус попадает на мой язык.

Я замираю. Господи. Нет. Это не то, что я подумала? Это не…

Я так растеряна, что даже не замечаю, как он поднимает меня на ноги и наклоняет мою голову, чтобы я проглотила все до капли, а затем происходит то, что вводит меня в стазис.

Его губы.

Они целуют меня.

Его губы дотрагиваются до моей щеки, поднимаясь влажными касаниями до самого уха, а потом я слышу угрожающий, мрачный шепот. Достаточно громкий, чтобы я услышала:

– Мой потрясающий напуганный ангел… Я, блядь, трахну тебя насухо, если ты еще раз побежишь по лесу одна. Держи окна закрытыми, Элеонор. Иначе клянусь, мой член не покинет твоей киски, твоего рта и твоей соблазнительной проблемной задницы следующие двадцать четыре часа. Ты поняла меня?

Мой взгляд встречается с его. Злым. Немигающим.

Я настолько потрясена, что мой мозг отказывается обрабатывать услышанное.

– Ч-что?

Он хватает меня за челюсть, и его теплое дыхание опаляет мои дрожащие губы:

– Ты, блядь, поняла?

Что, мать твою, это было?

Он собирается отпустить меня?

Я нерешительно киваю.

– А теперь беги. Так быстро, чтобы я не смог тебя поймать.

Я делаю медленный шаг назад, а затем срываюсь на бег, вытирая рукавом следы его спермы.

Он кончил на меня.

Он мастурбировал на то, как я облизывала его пистолет.

Паника поднимается к горлу, превращая вены в лед.

Лестница… Холл… Подъездная дорога… Светящиеся в темноте фары машины…

Стоп. Фары?

Я резко останавливаюсь перед знакомым «Астон Мартин».

– Смит, твою мать! – Разъяренная рыжеволосая девушка выходит из машины, тычет пальцем и резко хлопает дверьми, заставляя меня вздрогнуть и прийти в себя. – Я убью тебя, только попробуй выкинуть нечто подобное или еще раз связаться с этой сукой. В машину. Живо.

Кажется, она сказала именно это. По крайней мере, контекст явно был такой.

Уже сидя на теплом переднем сиденье, я смотрю в окно и громко выдыхаю, сжимая пальцами ремень безопасности.

Он все еще стоит на том злосчастном балконе.

С широкой ухмылкой. И глазами, направленными прямо на меня. Глазами, которые принадлежат Хищнику.

Примечание:

Стимул (от лат. stimulus, буквально – остроконечная палка, которой погоняли животных, стрекало) – наблюдаемый внешний раздражитель, оказывающий воздействие на человека, формируя его реакции и через них – поведение. Подлежит корректировке путем введения новых стимулов или замещения реакций на существующие.

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Я смотрю на время: уже почти обед, а я еще даже не завтракала, с самого раннего утра пропадая в музыкальном классе.

И я знаю – это из-за ужасающих слов, надежно поселившихся в моем тревожном сознании и цепкого мрачного взгляда, который ни на минуту, ни на одно мгновение не хотел отпускать меня.

«Беги…»

Я раздраженно вздыхаю и вновь подношу скрипку к подбородку, чувствуя приятное давление ладони на грифе.

Мои нервы напряжены. Я слышу каждую ноту, каждое вибрирующее колебание струн. Весь мир сокращается до скрипки и меня. Остается лишь надрывная чувственная мелодия, быстрое движение руки, механика пальцев и мурашки, пробегающие по коже.

Мой живот сжимается на последних аккордах, а сердцебиение учащается. Я медленно опускаю смычок, ощущая, как напряжение покидает мое тело.

– Боже мой, Элеонор. Это было так красиво.

Я вздрагиваю и чуть не роняю скрипку на пол. Что?.. Быстро обернувшись, я с облегчением вздыхаю, увидев в дверях светловолосую голову Катерины.

Заметка для себя: выпить успокоительное и больше никогда, никогда не думать о… том, что произошло вчера.

– Ты напугала меня.

– Прости, – она мило улыбается. – На самом деле я звала тебя, но ты не услышала. Превосходная мелодия, Эль. Что это?

Моя лучшая подруга смотрит на меня с восхищением, заставляя кровь прилить к моим щекам. Я не привыкла получать похвалу, хотя бы потому, что предпочитаю заниматься музыкой в одиночестве. У меня есть некоторые проблемы с выступлениями на публике, и Кэт, и Эмма – одни из немногих, кто слышал, как я играю и пою.

Кэт подходит к пюпитру с композицией Кейсуке Ота – я люблю его джазовые и импровизационные работы, они заставляют мою душу скорбеть. Наверное, в эти редкие моменты я по-настоящему честна с собой. На самом деле, с музыкой иначе и быть не может.

Катерина наклоняется, чтобы получше разглядеть мои заметки. Я люблю свою подругу, но иногда она слишком любопытная. Я познакомилась с Катериной в младших классах, а в этом году мы даже успели разделить с ней одну комнату в студенческом общежитии. Жить с ней было чрезвычайно весело, Кэт – очень аккуратная и очень красивая. У нее длинные светлые волосы и глаза, напоминающие грозовое небо. И если бы Кэтти не перелила мои бедные растения, эта девушка была бы просто идеальна.

– Кэйсукэ Ота. Японский композитор.

– Ты добавила что-то от себя?

– Да, немного изменений в тональности.

Иногда я видоизменяю произведения, подстраивая их под свое настроение. Профессор Уотерс называет это кощунством, но меня это не сильно беспокоит. У меня и так слишком много поводов для паники.

Например, хриплый голос, шепчущий мне на ухо угрозы вперемешку с комплиментами.

«…Мой очаровательный ангел. Ты до сих пор смотришь».

Приди в себя. Сейчас же.

Я убираю инструмент в футляр, наблюдая над тем, как ливень затапливает живописные леса и старинные поместья. Кингстон расположен на севере Шотландии, недалеко от берегов неспокойного Северного моря, так что подобная погода – совсем не новость.

О, и на случай, если у меня не было времени вам рассказать, спешу напомнить: Кингстон является альма-матер для многих членов британской королевской семьи, аристократов из других стран и наследников самых влиятельных корпораций Великобритании.

Помимо лучшего образования мы имеем безграничные возможности. Каждый студент может заниматься чем угодно (в рамках закона, конечно же – хотя некоторую элиту это вовсе не беспокоит): регби, футбол, лакросс, плавание, сквош, верховая езда, у нас даже есть уроки по яхтингу. Выбор довольно широк. Как показывает практика, золотая молодежь – довольно капризные создания, и администрация делает буквально все, чтобы обеспечить наш комфорт.

Например, закрывает глаза на процветающее насилие и печально известный клуб «Дьявол», но это уже совсем другая история.

– Эмма ждет нас в обеденном зале?

Катерина кивает, отвлекаясь от нот.

– Судя по тысяче сообщений в нашем чате – да. И я думаю, нам следует поторопиться, иначе она перейдет к манипуляциям.

Я прикусываю губу, сдерживая смех. Первая положительная эмоция за день.

Это очень похоже на Эмму Кларк. Вчера Эми превратилась в настоящую маму-медведицу, заставив меня залезть под горячий душ и выпить снотворное.

Всю ночь меня лихорадило, а сны были зловещими и до невозможности реалистичными, будто Вергилий приглашал меня войти в первый круг ада – лимб, населенный душами тех, кто не смог познать истинного Бога. Это не место вечного блаженства и не место вечных мучений[1].

Но я знала, что это было началом.

Я знала, что дьявол придет за мной.

Наверное, мой разум медленно сходил с ума.

Именно по этой причине я вцепляюсь в Кэт, когда мы пересекаем порог главного кампуса.

Это моя наименее любимая часть Кингстона. Целый зал снобов, оценивающие взгляды, громкие разговоры с последними сплетниками. Я провожу рукой по своему синему джемперу и клетчатой юбке, проверяя, все ли в порядке, и надеюсь, что никто не заметит моего печального состояния.

Надежды – это так глупо, не правда ли?

Конечно, от Эммы Кларк едва ли возможно что-то утаить. Несмотря на тот факт, что я всегда была самой наблюдательной из нашей троицы, Эми обладает особым чувством эмпатии. Как и Катерина. Но Кэтти слишком тактичная, а Эмма – прямолинейная до мозга костей.

При виде нас Эми прищуривается, а затем откидывается на спинку стула, не прекращая трогать свой потрясающий рыжий хвост.

– Вы задержались. Что-то случилось?

– Прости, – говорит Кэт извиняющимся тоном, а затем мило улыбается. – У Элеонор появилась еще одна версия. Настолько впечатляющая, что я потеряла дар речи.

Зелёный взгляд Эммы смягчается. Черный чай с бергамотом и молоком, вероятно, сделал ее добрее.

– Ты сыграешь ее на моем дне рождения?

Я вздыхаю, чувствуя, давление в грудной клетке. У меня возникает иррациональное желание сжать скрипку в руках, а затем обнять ее, но я заставляю себя держать инструмент под деревянной скамьей.

– Сколько человек ты планируешь пригласить? – спрашиваю я, размешивая пюре из запеченной брюквы с картофелем. – И, Эми, спасибо, что заказала нам еду.

Эмма делает глоток из фарфоровой чашки, а затем стучит по столу длинными блестящими ногтями.

– Пустяки. Сколько будет гостей? Мм, думаю сотня. Или этого мало?

Я едва не давлюсь едой, вытираю рот салфеткой и хмыкаю, широко улыбаясь:

– Боже мой, Эмма. Сто человек – это целая толпа.

Я просто обожаю этих девушек. Я не верю во вторые половинки, во всяком случае, потому что мое сердце уже поделено на три части, две из которых навсегда будут принадлежать Эмме и Катерине.

– Подумаешь. На прошлом дне рождения нас было двести сорок восемь… двести сорок девять, если считать труп в виде пьяного в хлам Боулмена.

Эрик Боулмен – рыжий анархичный подонок.

Он может прикинуться сумасшедшим Шутом, а затем, когда вы меньше всего этого ожидаете, приставит нож к вашему горлу.

Я перевожу взгляд на репродукцию Вермеера для того, чтобы девочки не заметили моей странной реакции. Эрик, проблемный кузен Эммы, входит в четверку монстров, известных своим насилием, драками, манипулированием и возведением своего закрытого клуба до настоящего культа.

Каждый из них обладает асоциальными наклонностями. Я бы назвала их социопатами или даже психопатами. Эти жестокие парни – будущая правящая верхушка, будущая власть. Слава богу, они редко посещают общие мероприятия и живут отдельно, нарушая главный закон Кингстона: не показывать свою привилегированность.

Больше всего я боялась самого безумного из них – Кинга. Хоть Кастил и был их негласным лидером, Аарон является настоящим воплощением зла и олицетворением анархизма.

Они так похожи, не так ли?.. Я имею в виду его и Аарона.

Первым делом я проверила его социальные сети, но он, как и сказала Вивьен, был в Нью-Йорке, время от времени выкладывая посты о своей бурной жизни. Алкоголь, размытые фотографии, новые татуировки на его тренированном теле, какие-то финансовые сделки и девушки. Много девушек.

Перед глазами всплывает его последнее селфи: светлые волосы, карие глаза, резкая линия челюсти и реалистичное тату паука прямо на уровне сердца. Этот парень обладает убийственной красотой и такой же невероятной харизмой, и хуже всего – он знает об этом, ведя себя, как гребаный Бог.

Он нарцисс и социопат. О, Аарон Кинг – определенно социопат.

Я раздраженно вздыхаю, машинально залезая в свой телефон. И снова это мерзкое чувство.

Но почему мне кажется?.. Я оборачиваюсь, растерянно вглядываясь в толпу студентов, но все заняты своим делом.

– Думаю, не стоит пока говорить о выступлении Эль. Как насчет твоей любимой британской группы и каверов Битлз? – спрашивает Катерина мягким голосом.

– Черт, мне нравится эта идея, – Эмма пристально смотрит на меня. – Что с тобой, Элеонор? Ты чертовски побледнела.

– Ничего… я просто задумалась.

Ложь.

Кэтти наливает чай и сует его мне под нос:

– Тебе нужно перестать тратить все свободное время на уроки музыки. Мне не нравится, как ты выглядишь.

Эмма поджимает губы:

– Может быть, Элеонор стоит почитать сказку о Гензель и Гретель, прячущихся в гребаном лесу. После обеда мы покажем тебя врачу. Это не обсуждается.

– О чем вы? – Кэт хмурится, смотря на меня с беспокойством.

Ну вот, я не хотела никого волновать.

– Со мной все в порядке. Правда, – ложь. – Не хотите съездить в Эдинбург на шопинг в следующие выходные?

Заодно пропустим отвратительное кровавое зрелище, мнимое «инициацией».

– Не меняй тему, – говорит Эмма строгим голосом. – И ты не заманишь меня шопингом.

Легкая улыбка приподнимает мои губы.

– Правда?

– Конечно же нет.

Мы переглядываемся и смеемся, вспоминая, что было в прошлый раз: нам удалось скупить половину бутиков на Джордж-стрит, объесться самым вкусным фиш-энд-чипс в Шотландии и поссориться с какими-то байкерами в баре, потому что наши «Манчестер Юнайтед» проиграли их «Ливерпулю».

Катерина тяжело вздыхает, привлекая к себе наше внимание.

– Вы должны мне невозможно сладкий кофе, долгий рассказ и дюжину пончиков.

– Элеонор выступает спонсором, – Эмма пересаживается на мою скамью, чтобы обнять меня за плечи, и облегчение проносится по каждой клетке моего тела. Может быть, все не так плохо? И я быстро забуду про… ну вы знаете. – Я волнуюсь за тебя, Эль. Ты даже не начала беседу о своих растениях.

– Это тревожный звонок, – кивает Кэт. – Кстати, как твоя рука? Зажила?

Я машинально касаюсь левого запястья.

– Да, все отлично.

– Ты часто падаешь, – Эмма делает паузу. – С тобой точно все хорошо?

– Точно, не беспокойся, – отвечаю я. – И спасибо, девочки, – я обнимаю подруг, чувствуя, как в мои легкие проникает запах фрезий и вишни. – Едем в Старбакс?

Небольшая кофейня в Элгине – наше убежище, наполненное ароматным кофе, вкусной выпечкой и теплыми разговорами. Это должно сработать. Всегда срабатывало.

Девочки кивают.

– Едем в Старбакс.

Боже, благослови малиновый латте и кофейни. Аминь.

Обычно у меня есть строгое, идеальное расписание, которого я придерживаюсь, чтобы мой разум не сводил меня с ума.

Я также люблю составлять списки и вычеркивать пункты, чувствуя радость от того, что достигла хоть какой-то небольшой цели. Это ощущение приносит мне дорогие эндорфины и внутреннее спокойствие, за которым я гонюсь больше всего в своей жизни.

Чертов баланс.

И вот он безвозвратно, почти непоправимо нарушен.

Мой будильник звонит в шесть утра, я собираюсь, ухаживаю за растениями, после чего иду в конюшню и катаюсь на лошади, затем принимаю обжигающий душ, пакую сумку и отправляюсь на занятия.

Помимо обязательных предметов, мне необходимо заниматься латынью, философией, сольфеджио, играть на фортепиано и скрипке, а также посещать приют для бездомных, находящийся в Элгине – городе неподалеку от Кингстона.

Вы можете подумать, что я скучная, но я действительно наслаждаюсь каждой минутой своего времени, не тратя ее на что-то ненужное. Плюс, когда вы заняты, в вашем мозгу нет места для тревожных мыслей.

И вот тревога поглощает меня без остатка.

Я уже неделю чувствую липкую тревогу, не имея возможности отвлечься. Все, о чем я могу думать, это мрачный взгляд и обещание сделать со мной ужасные вещи. Возможно, мне стоило пойти в полицию или хотя бы обратиться в администрацию, но одна мысль о том, что отец узнает о произошедшем, приводит меня в ужас.

Меня воспитали как сильную англичанку, которая никогда не испугается какого-нибудь подонка и сделает все возможное, чтобы он понес наказание, но мой папа…

Не поймите неправильно, я очень люблю своего отца, но терпимость никогда не была в списке его достоинств. Довольно часто он требователен и жесток, как и полагается судье его ранга, и скорее всего мистер Смит запрет меня в высокой башне, прежде чем простит мне мою выходку.

Однако молчание съедало. И мне казалось, что за мной… что за мной кто-то…

– Мисс Смит, не отпускайте поводья!

Я в замешательстве оборачиваюсь на сердитый голос профессора и обнаруживаю, что соскальзываю с седла, но затем беру себя в руки.

Гребаный ад. Мне просто необходимо успокоиться.

Сильвер подо мной тревожно дергается, резко меняя направление. Мне приходится гладить ее по светлому шерстяному боку, чтобы внушить ей спокойствие. Удивительно, насколько животные тонко чувствуют настроение. Через какое-то время снова мне удается вернуть контроль, однако Сильвер все еще нервничает.

Потому что я нервничаю, черт меня побери! И злость преследует меня все занятия.

Я злюсь на себя за то, что по какой-то причине теряю бдительность и изо всех сил заставляю свой разум погрузиться в учебу. На ужине Эмма и Кэт смотрят на меня с подозрением и пытаются отвлечь беседой, но ничего из этого не помогает. Я улыбаюсь в ответ, притворяюсь, участвую в их разговоре, без аппетита поедая свои овощи, а затем облегченно вздыхаю, наконец, оставшись наедине в пустом зале музыкального класса.

Ну наконец-то.

Из-за проливных дождей воздух стал тяжелый и влажный, смешиваясь с едва заметным запахом пыли от залежавшихся нотных учебников. Я оставляю гореть только одну лампу, освещающую мой пюпитр, и позволяю себе на мгновение отвлечься на сумрачное небо.

Думаю, сегодня будет Томазо Альбинони. Надрывное, печальное Адажио соль-минор идеально подойдет для рефлексии.

Я беру скрипку и подношу ее к подбородку, делая несколько глубоких вдохов. Спустя пару часов непрекращающейся игры у меня болят руки, спина, и ноет шея, но я играю до тех пор, пока небо не становится чернильно-синим. Когда часы пробивают полночь, я откладываю инструмент в сторону и сжимаю пальцами переносицу.

– Пожалуйста, – шепчу я в пустоту. – Можно это чувство уйдет…

Плечи опускаются, я бросаю отчаянный взгляд на рояль. Сегодня все так, как мне нравится: пасмурная погода, темнота в классе и редкие капли дождя, стучащие по окнам.

Просто попробуй, Эль. Ты в безопасности.

Я нерешительно приближаюсь к огромному инструменту и провожу пальцами по гладкой поверхности клапа.

«Будь хорошей девочкой и умоляй…»

Зловещий фантом врывается в мою броню, оставляя огромную пробоину и оглушающее чувство тревоги. Мои руки дрожат, когда я поднимаю крышку, снимаю слуховые аппараты и играю первый аккорд.

Так тихо.

Будто я в вакууме.

Пальцы замирают над клавишами. Моя диафрагма учащенно вздымается, и сердцебиение вот-вот пронзит грудную клетку.

Я ничего не слышу. Боже мой, я ничего не слышу.

Моя рука тут же дергается к усилителям звука, но я останавливаю себя, прежде чем прикасаюсь к ним.

Давай. У тебя получится.

И опять этот мрачный голос на ухо. Мурашки по коже. Сбившееся дыхание.

Иногда я так сильно ненавижу свой больной разум.

«Потрясающе… Ну разве ты не прелестный маленький подарок?..»

Взгляд падает на чернильно-белые клавиши, такие прекрасные и такие манящие. Первое касание – самое сложное, но я играю по памяти: медленно, затаив дыхание и ощущая знакомую легкость в пальцах. Наверняка я ошибаюсь, попадаю не туда, куда нужно, а еще зажата так сильно, что болят челюсти: нелегко лишиться важной части, которую ты ненавидишь, но без которой не можешь жить.

Однако я просто… делаю это.

В момент максимальной уязвимости мои глаза закрываются, и я начинаю петь, погружаясь в музыку. Пальцы механически попадают по клавишам, мне даже не приходится смотреть на них – я играла «Je te laisserai des mots»[2] так часто, что мои руки помнят все наизусть.

У меня не крайняя степень тугоухости, но из-за взрыва я больше не могу слышать тихие звуки и звуки средней громкости, общение стало очень проблематичным и требует существенных усилий. Мой отец запретил мне изучать язык жестов, поэтому я научилась читать по губам. Через некоторое время я стала в этом совершенна. Я снова стала идеальной дочерью – той, которой я должна была быть, чтобы соответствовать своей фамилии.

На самом деле, в большинстве случаев моя особенность не приносит мне неудобств. Я ношу карманные слуховые аппараты, которые размещаются за ушной раковиной. Они совсем небольшие, и почти незаметны для окружающих. В моей комнате их насчитывается около тридцати: разных цветов, узоров и украшений.

Я научилась воспринимать звуковой усилитель как аксессуар – не более. И с ним я слышу почти так же, как слышит обычный человек.

Наверное, это иронично – музыкант с тугоухостью, но музыка – единственное, что излечивает мою душу, игра – то немногое, что вдохновляет меня, а пение… пение помогает мне забыться, отключиться от суеты, разъедающей мою голову.

Я в последний раз нажимаю на клавиши и заканчиваю произведение, ощущая себя так, будто могу задохнуться. Это было чересчур. А его голос так никуда и не исчез. Он переворачивает внутренности, сводит с ума и обжигает:

«Мой потрясающий напуганный ангел…»

Почему я не могу перестать думать об этом?

В классе – звенящая тишина, медленно угасающая злость и мои тревожные мысли во всем этом безумии. Открыв глаза, я протягиваю руку, чтобы забрать прибор с корпуса, но та нащупывает пустоту.

Моя ладонь глупо шарит по поверхности, однако на рояле ничего нет, хотя я точно помню, что положила слуховой аппарат на инструмент. Я проверяю под роялем и возле него, но ничего не нахожу.

Я бы соврала, если бы сказала, что еще ни разу не теряла слуховые аппараты, но память меня не подводит. С того момента – никогда.

Я ищу прибор около двадцати минут, медленно обшариваю каждый угол. А еще чертов выключатель сломался. Температура моего тела поднимается, и я тру грудную клетку ладонью.

Один раз. Второй. Третий.

За окном, среди мрака, качаются деревья и льет дождь. А я даже не вижу собственных пальцев. Все расплывается. Стены начинают выглядеть так, будто их нарисовал мистер Бретон[3], а конечности становятся слишком легкими.

Дерьмо.

У меня не может быть приступа. Не второй раз за неделю.

В поле моего зрения мелькает фантом. В животе бурлит холодный необоснованный ужас, заставляя мое гребаное сердце умирать от быстрого ритма. И снова это противное чувство.

Словно кто-то смотрит на меня.

Не оборачивайся назад.

Я расправляю плечи и сжимаю кулаки. Нельзя быть настолько параноидально сумасшедшей.

Я разворачиваюсь, а затем смотрю в пустоту, размышляя, как быстро мистер Уолш сочтет, что меня следует забрать в психиатрическую. В музыкальном классе никого нет: инструменты, тусклое свечение от лампы, мое сотрясающееся от дрожи тело, приоткрытая дверь… стоп.

Задержав дыхание, я медленно подхожу к скамье, достаю из рюкзака нежно-розовые лютики и нащупываю привязанный клочок бумаги.

Мои пальцы дрожат, пока разворачивают записку. А затем я медленно оседаю на стул возле рояля, разглядывая резкий, четкий почерк – такой же мрачный, как его обладатель:

«Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Скучно. Пиздец. Как. Скучно.

Не бойся быть собой, мой прекрасный ангел. Иначе я накажу тебя.»

Примечание:

Эмоциональный дисбаланс – это следствие сильных эмоциональных переживаний (стресса), наступает в ярко эмоционально окрашенных социальных ситуациях.

Элгин, Шотландия.

Хищник.

Терпение.

Подобное качество предполагает принятие человеческого несовершенства, что делает мое существование более утомительным и трудным занятием.

Скука. Я ненавижу ее.

Высокая концентрация адреналина пропитывает воздух. Я стою над полуживым телом, окруженный границами ринга, и размышляю над тем, как удовлетворить свою природу.

Все дело в том, что моя шишковидная железа не умеет синтезировать серотонин в нужном количестве, поэтому я всегда ищу более мощные стимулы. У меня также очень низкая терпимость к разочарованию и низкий порог для разрядки агрессии, включая насилие.

Ядовитая нетерпеливая злость будоражит мое сознание, пока чужой страх оседает на языке. Парень подо мной жалко скулит, привлекательно истекая кровью, и пытается отползти назад, но я просто придавливаю его ботинком.

– Куда ты? Разве мы закончили?

– Хватит… Я сдаюсь… Пожалуйста, отпусти меня.

Мои рецепторы обостряются, а перед глазами всплывает воспоминание с дрожащим гребаным Бэмби с поразительно голубыми глазами.

Блядь.

– Зачем мне отпускать тебя? – Я поднимаю клюшку для гольфа, преследуя вполне законную добычу. – Разве ты не согласился на это? Ты хочешь, чтобы я лишил себя радости?

Очередная жертва пытается сделать выпад в мою сторону, и я безошибочно попадаю клюшкой по чьим-то ребрам. Звук боли и ломания костей насыщает меня нужной дозой, усиляя реакцию моих нейромедиаторов.

– Серьезно? – я усмехаюсь и наклоняю голову, чтобы получше рассмотреть результат моего удара. – Ты мог бы еще завизжать, и тогда я бы точно заметил тебя. Номер пять, ты меня разочаровываешь.

За сегодня уже пятый.

Увы, никто из этих слабых ублюдков даже близко не приблизился ко мне, не говоря уже о том, чтобы ударить меня. Хотя я делал ставку на двухметрового пловца – того, что истекает кровью у меня под ногами. Что происходит с этим примитивным миром? Почему все вдруг начали резко деградировать?

Подобные акты насилия помогают мне находить баланс и удерживают меня от того, чтобы стать серийным убийцей.

Когда я был ребенком, мои родители быстро пришли к осознанию, что мой мозг работает иначе.

В анамнезе мозгоправов указано, что я непостоянен, агрессивен и склонен к эмоциональным всплескам, включая приступы гнева. Впервые услышав мой диагноз, мама была в ужасе, а я лишь улыбнулся, искренне считая все вышесказанное комплиментом.

Я могу с уверенностью утверждать, что каждый член моей семьи – нейротипик. Алан и Элизабет Кинг – одни из самых влиятельных людей Великобритании. Они владеют крупнейшей финансовой корпорацией, которая с успехом ведет банковскую, инвестиционную и страховую деятельность, и имеют двух прекрасных отпрысков: будущего идеального адвоката Дарси и хорошую девочку Вивьен со странной тягой к розовому цвету и судебной медицине.

Думаю, мои родители мечтали о скучной, правильной семье, но первым родился я, заставив всех сильно понервничать. И нет никаких сомнений, кто станет наследником конгломерата.

Спасибо моему гениальному математическому уму и девиантным наклонностям, которые позволяют в девятнадцать лет управлять учредителями, пока мой нейротипичный отец находится в коме.

Я рано осознал, что являюсь кукловодом, и что манипулировать людьми, то есть марионетками, – будет проще простого. Несмотря на мою антисоциальность, я научился вписываться в социум.

Я активно пренебрегаю правилами и нормами закостенелого общества.

Я социопат. Не психопат. Не путайте – это разные понятия.

У меня охренительная харизма и высокий интеллект. Я не способен на такие печальные вещи, как стыд, раскаянье и эмпатия. А еще мне приходится брать на себя ответственность, которую трудно взять примитивному человеку.

Я хожу по ту сторону смерти и выживаю. Этим я и привлекателен.

И сейчас, блядь, я хочу получить свою чертову дофаминовую дозу.

– Имя?

Мой ботинок опускается на чужое сломанное ребро, и блондинчик тут же начинает плакать. Ну какая прелесть.

– Джон, – хрипит он. – Джон Ричардс.

– Джон, – я сажусь на корточки и наклоняю голову. – Дай мне нож.

– К-какой нож?

– Тот, что ты прячешь в своем кармане.

– Я ничего не…

– Я могу проломить твой череп одной клюшкой. И я не люблю, когда мне врут, Джон.

Он начинает жалко трястись, но все же тянется за небольшим сложенным лезвием, а затем отдает его мне.

– Ричардс… Разве твоя семья не находится на грани банкротства?

Джон отводит глаза, потом выдавливает:

– Да. Возможно, это мой последний семестр в Кингстоне.

– Как печально. Я дам тебе десять тысяч фунтов стерлингов, если ты порежешь себе запястье.

Его взгляд возвращается ко мне.

– Что?

Я протягиваю ему нож.

– Порежь запястье. Наверху есть медики, ты не умрешь.

– Я не…

– Предложение действует десять секунд.

Я вижу, как Джону мучительно дается решение. Я вижу, как его кадык дергается. Я вижу, как дрожит его рука, когда он забирает нож и медленно режет себе вены. Багровая кровь начинает стекать по его коже и окрашивает маты, но я, блядь, ничего не чувствую.

Я думаю о другом.

– Дорогой Джон Ричардс, – мой голос бодр, – у тебя есть ровно две минуты, чтобы убраться из «Дьявола». – На моем лице появляется вежливая улыбка. – Иначе я убью тебя нахуй.

У меня испортилось настроение. Поэтому я игнорирую свои инстинкты, приказываю охраннику дать Джону пачку нала, выхожу на улицу и сажусь в «Мерседес-Бенц» – огромный черный внедорожник, в котором удобно прятать тела.

Ха-ха, шучу.

Я такой обаятельный весельчак, не так ли?

Люди должны быть благодарны за то, что живут со мной на одной планете. Я красив, умен и охуительно трахаюсь, хотя в последнее время с этим появились некоторые проблемы.

Вернемся назад. Например, в тот день, когда я случайно набрел на одно пугливое и скучное существо.

Допустим, я немного развлекся.

И знаете что? Она, блядь, никому не сказала обо мне.

Эта чопорная девочка вела себя сдержано и делала вид, что ничего не случилось.

Потерянная маленькая Элеонор… Это пугливое создание определенно обладает мазохистическим типом личности, плюсом в копилку шло день рождения, делающее ее уязвимой, и назревающая истерика. Это было… интригующе.

Должен заметить, что порой я следил за ней.

Я не сталкер, не навешивайте ярлыки. Просто по какой-то причине Элеонор Смит притягивала мое внимание. Длинные каштановые волосы, сдержанный характер и огромные глаза заблудившегося Бэмби. Она очаровательно наивна.

Только есть одно но: меня совершенно не интересуют девственницы.

Я не трахаюсь с ними.

Вот почему я не трогал Элеонор. До недавнего времени.

Но теперь я заинтригован. Потому что вместо того, чтобы подчиниться, она боролась как кошка, а потом замерла, когда я просто сжал ей горло. Ей нравятся игры с дыханием и доминированием?

У меня моментально встает. Блядь. С каких пор я начал отходить от своей эмоциональной нормы?

«Я не хочу, чтобы ты целовал меня…»

С тех самых пор, как услышал ее гребаный тихий голос.

Мои уши никогда не слышали ничего прекраснее. Я даже оставил ей записку, едва подавив в себе желание намотать на кулак темные волосы моего маленького ангела и впиться в ее шею. Элеонор закостенелая, зажатая и боится себя так патологически, что давно научилась притворяться другим человеком.

Но я увидел ее истинную сущность. Я, блядь, почувствовал вкус ее возбуждения, облизывая влажный металл, а еще кончил на красивые искусанные губы.

Мы попробовали друг друга. Высшая точка сближения.

Интересно, до какой степени могут потемнеть небесные глаза, если в следующий раз я заставлю ее глотку подавиться моим членом?

Что за гребаный пиздец. О чем я только что думал, мать твою? У меня не бывает обсессий.

Мне требуется полчаса быстрой езды по трассе и несколько сигарет, чтобы заставить своих демонов заткнуться.

Наш общий особняк располагается недалеко от Кингстона – прямо на берегу Северного моря. Мой взгляд скользит по студентам, тратящим свою жизнь впустую: каждый из них совершенно пьян. Заслуга Боулмена – рыжего Люцифера, за которым мне пришлось убирать, используя манипуляции и взятки. Признаюсь, я тоже был немного на взводе и даже травмировал нескольких ребят из Грейс Холла. Слегка. Не волнуйтесь.

Но они перешли на личности, а мы не терпим оскорблений. Мы сжираем всех нахуй, если кто-то смеет к нам сунуться, и наслаждаемся процессом.

Я закуриваю очередную сигарету и поднимаюсь на второй этаж, куда разрешено входить лишь четверым. Густая тьма окутывает мой больной разум, поглощает, манит, чертовски увеличиваясь с каждой гребаной секундой.

Все, что вам нужно делать, чтобы не злить меня, – это не попадаться мне на глаза и дать покой, в котором я периодически нуждаюсь. Благодаря Кастилу мои демоны сидят на цепи, но по какой-то причине я снова чувствую этот край.

Сейчас я вижу бездну.

Возможно, я переборщил с алкоголем или сигаретами, потому что перед глазами появляется красная пелена, а тело трясет, как при передозировке. Дойдя до шкафа, я достаю свой любимый револьвер «Торос Рейджинг Булл 454», наливаю себе виски и усаживаюсь на диван, прожигая взглядом статую с ангельскими крыльями.

Кажется, Хван приобрел ее за несколько тысяч фунтов. Может быть, цена исчислялась сотнями тысяч. В любом случае, искусство существует лишь для удовлетворения человеческих потребностей, а мои потребности всегда были и всегда будут во главе стола.

Наклонив голову, я пью виски, чувствуя, как холод алкоголя обжигает горло, и делаю выстрел.

И еще один.

И еще.

Через пару секунд от ангела остается лишь жалкий прах, а я начинаю улыбаться.

– Какого хрена здесь происходит?

Я поворачиваюсь в сторону Кастила. Он самый сильный после меня. Такой психопат. Обожаю этого ублюдка. Безумие – увлекательная черта.

Он проводит рукой по своим черным волосам.

– Что ты делаешь, мать твою?

– Стреляю, – я пожимаю плечами, возвращаясь к статуе и делая новый выстрел.

Люблю оружие из-за ощущения пороха на пальцах. Мне также нравится, когда мой пистолет прижат к тонкой шее, принадлежащей пиздец какому красивому созданию. Или когда она его сосет, склонившись передо мной на коленях.

«Я могу умолять отпустить меня?..»

И снова, блядь.

– Он в хреновом настроении? – Эрик садится на диван и забирает у меня стакан, заставляя меня думать о том, как красиво будет смотреться пуля в его черепе.

Увидев мою улыбку, Боулмен сглатывает и встает на ноги.

Хорошие инстинкты.

– Нет, он чем-то заинтригован, – наш спокойный кореец-британец Чон подходит к камину, чтобы взять в руки сохранившийся кусок крыла.

– Я еще здесь.

Он даже не вздрагивает, когда я делаю четкий выстрел, разбив мрамор прямо в его ладони.

– И ты поймешь, когда Кинг будет в хреновом настроении, – добавляет Хван. – Все поймут.

– Что тебя так заинтересовало? – спрашивает Кастил. – Инициация?

Несколько лет назад мне понадобилось устроить охоту, реальную охоту на людей, чтобы отобрать лучших из лучших, и Кастил поддержал эту идею. К тому же резать плоть практически до критического состояния… питаться чужим страхом… самая качественная доза дофамина.

Но чем больше я наблюдал за Элеонор, тем больше убеждался, что зона моих интересов впервые за все время сменила направление.

Эта девушка – скучная и жалкая, напоминает тень. Она никогда не сможет дать отпор, никогда не пойдет на конфликт и никогда не повысит голос.

Элеонор – пацифистка. Обожает животных, не ест мясо, занимается благотворительностью и иисус-мать-его-христос волнуется из-за бездомной твари, которая встретилась ей на улице.

Она даже тихо плакала, пока ее никто не видел. Каждый гребаный вечер, когда сидела у себя в комнате.

Поэтому мне пришлось забрать кота из приюта.

Парни охуеют, если узнают, что теперь у меня есть Ствол – пушистое исчадие ада, которое не смогло определиться с цветом собственной шерсти.

По расписанию мой милый ангел сейчас должен играть скучные этюды в своем пыльном классе.

Должен ли я навестить ее? Возможно, это прозвучит печально, но мне придется наказать Элеонор за то, что она привлекла мое внимание.

Как известно, мои наказания бывают довольно жестоки. Но я хочу снова почувствовать вкус ее кожи, поцеловать ее румянец, увидеть расширившиеся зрачки, окруженные светло-голубой радужкой.

Ну и моя сперма у нее в горле все еще мелькает прямо перед глазами. Раз, блядь, за разом. Не переставая.

Она едва справлялась с собственным страхом, который я чувствовал как аромат. Самый соблазнительный аромат.

Я хочу его. Вот моя доза.

Беги, малышка Эль.

Потому что иду охотиться на тебя, мой очаровательный ангел.

Примечание:

Обсессия (от лат. obsessio – «одержимость») – это навязчивые мысли, идеи, желания или страхи. Они появляются спонтанно или из-за какого-либо провоцирующего события – триггера.

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Такое ощущение, что вся Шотландия превращается в один большой потоп. Дождь льет не переставая, заряжая воздух до предела.

Я смотрю на лицо Эммы и заставляю себя не нервничать. Катерина называет Эмму бурбоном восемнадцатилетней выдержки, и, черт возьми, подобное сравнение лучше всего описывает эту девушку. Для мисс Кларк не существует никаких правил, у нее довольно ограниченный круг друзей, и Эми ничего не боится. Буквально.

Больше всего на свете я хотела бы перенять это качество у своей лучшей подруги, но мир слишком жесток, чтобы мы могли получить все, что хотим.

Сегодня состоится футбольный матч между Кингстоном и Грейс-Холлом. Мы сидим на трибуне стадиона, держа в руках огромный черный зонт, и молимся, чтобы нас не затопило.

– Напомни, почему я согласилась пойти с вами? – спрашиваю я Эми, пытаясь перекричать болельщиков.

– Потому что ты очень хорошая девочка? – Эмма широко улыбается, а затем морщится, когда жует конфету «Черный Джек». – Эль, пожалуйста, держи зонт крепче.

Хмыкнув, я глубоко вздыхаю и перевожу взгляд на игровое поле. Вода превращает газон в скользкую глиняную массу, делая игру сложной и непредсказуемой. Некоторые футболисты уже покалечены. Почему? Потому что воздух так мрачен не только из-за погоды, но и из-за их присутствия.

В последнее время Кингстон стал отвратительно шумным, в поле зрения появились пугающие лица с ссадинами и гематомами, и все просто сошли с ума.

Номер двадцать три, Аарон Кинг, несется на всей скорости, не заботясь о безопасности людей на поле. На экране мелькает его приближенный портрет. Аплодисменты и крики студентов смешиваются с шумом дождя.

– …Кинг!

– …Кинг!

– …Кинг!

Боже, ему определенно не помешает психологическая помощь.

Наслаждаясь скандированием своего имени, Аарон широко улыбается и стягивает мокрую футболку через голову, показывая твердый пресс и четкую V-образную линию, уходящую под шорты. Чертов эксгибиционист.

Его телосложение феноменально, даже смертоносно, а паук на его груди и змея, оплетающая ключицы, излучают зловещую, хищную силу.

Женская половина трибун превращается в сплошной оглушительный гул. Мне пришлось снять один из слуховых аппаратов, потому что девушка справа не перестает визжать.

Я сжимаю зубы.

Черта с два я буду считать его привлекательным.

Аарон смахивает со лба потемневшие от дождя пряди и после небольшого перерыва почти сразу же с легкостью зверя перехватывает мяч у соперника, передав его Кастилу – темноволосому парню с глазами психопата.

Я уверена: каждый из этой четверки – психопат, без исключения.

И еще один гол, опять крики, и его безумная харизма на огромном экране. Кинг как будто точно знает, какую силу он имеет, и нарочно нервирует публику.

– Черт. А он хорош, – выдыхает Эмма.

– Да, – Кэт смотрит на игру с хмурой складкой между бровями. – Но им стоит быть осторожнее.

Я хочу отвлечься на разговор, но тут на мой телефон приходит сообщение.

Неизвестный номер: Привет, ангел. Соскучилась по мне?

Сначала я думаю, что это может быть он. Гребаный маньяк в маске.

Но за следующим сообщением возникает уверенность – вместе со рваным дыханием и жжением в груди.

Неизвестный номер: Приходи поиграть.

Неизвестный номер: Замок Даффус. Девять вечера.

Неизвестный номер: *эмодзи красное сердце* *целующий эмодзи* *эмодзи красное сердце*.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, сопровождаемая резким всплеском адреналина.

Каждый дюйм тела кричит и умоляет, чтобы я убиралась отсюда. Немедленно. Но я не могу. Я не убегаю от проблем, я их решаю.

Я сжимаю переносицу пальцами и с шумом выдыхаю.

– Что-то не так, Эль? – голос Катерины встревожен. Она дотрагивается до моей руки, протянувшись через Эмму.

Все.

Все не так, Катерина. Ужас, странная реакция моего тела, бешеное сердцебиение и чудовище, которое всю неделю жило у меня в голове. Мое сердце бьется так быстро, и мне приходится думать о скучных академических этюдах, чтобы перевести дыхание.

– Если честно, я не имею ни малейшего желания здесь оставаться.

– Матч почти закончился, – отвечает Эми. – Маловероятно, что результат изменится, но мы досидим до финала?

Пять – ноль в пользу Кингстона. У Грейс-Холла изначально не было ни единого шанса на победу.

Я киваю, не желая отрывать девочек.

Мои подруги всегда были удивительными и давали почувствовать себя любимой с самого первого дня нашего знакомства. Я вполне способна потерпеть каких-то жалких двадцать минут. Но это ошибка.

Стоило дыханию хоть немного прийти в норму, как Эрик Боулмен со всей силы влетает в нападающего команды соперников, а затем на экране мелькает кровь, очень много крови и кость, порвавшая кожу голени.

О господи.

К горлу подступает тошнота, и я закрываю глаза, пытаясь ее сдержать. Мне показалось? Мне просто показалось, верно? Тогда почему трибуны затихают до ужасающего шепота?

– Твою мать, – лицо Эммы бледнеет. – Это очень серьезный перелом. У парня сломан…

– Пожалуйста, без подробностей, – выдавливаю я.

Глубокий вдох.

Долгий выдох.

Меня трясет, и я даже не могу сделать гребаный вдох, потому что в голове крутится всё тот же кошмар.

Вечер, кровь, крики, а затем оглушительная тишина.

Доктор Уолш уверен, что это лишь мои иллюзии: расстройство восприятия и игра активного воображения. Но иногда монстры бывают слишком реальны.

– Врачи уже подошли? – спрашиваю я, отказываясь смотреть на варварское проявление жестокости.

– Еще нет.

– Он без сознания?

– Просто посмотри на чертово поле, Элеонор, – срывается Эмма, но тут же исправляется: – Извини, детка. Я знаю, как ты относишься к виду крови. Но проблемы моего брата автоматически означают, что я тоже в полной заднице.

– Друзья прикроют его, – я сжимаю руку Эммы, направляя свой затуманенный взгляд на рыжие волосы подруги. – Всегда прикрывали.

Я чувствую, как Эмми напрягается.

– Может быть, если бы они не начали гребаную драку на глазах у всех преподавателей.

– Что?..

Среди трибун снова поднимается шум, пока мой больной мозг отказывается перезагрузиться.

Вот дерьмо. Кажется, сегодня я не ограничусь простыми медитациями.

После тихого лета таблетки, прописанные доктором Уолшем, остались нетронутыми, но сейчас я впервые ловлю себя на мысли, что, возможно, мне просто необходима медицинская помощь.

Испытав сильное эмоциональное переживание в возрасте десяти лет, я навсегда забыла не только свою мать, но также такие понятия, как здоровый сон и чувство безопасности. Мне категорически нельзя нервничать. Однако с недавних пор я делаю это постоянно.

– Я убью его, – злой голос Эммы доносится до меня, как из-под толщи воды.

Я отдаю зонт Эми, заставляю себя подняться на ноги, а потом бормочу:

– Встретимся позже, хорошо?

Катерина сует мне свой зонт, придвинувшись к Эмме. Я промокаю насквозь за считанные секунды, но по какой-то причине продолжаю заторможенно смотреть на протянутую руку подруги, пока каждый дюйм моего тела борется с надвигающейся паникой. Ливень быстро делает мою одежду невероятно тяжелой, прижимая меня к земле подобно бетонной плите.

Я не слышу ответа. Вместо этого я разворачиваюсь и делаю шаг, а потом еще один и еще. Мои мышцы болят и напрягаются в ожидании приступа, но я не замираю.

Понятия не имею, почему перед самым уходом мой взгляд падает на футбольное поле.

«Будь хорошей девочкой и умоляй. Тогда я подумаю…»

Хриплые слова врезаются в мою голову, когда я смотрю на очередного монстра.

Упав на скамью, я в полном ужасе наблюдаю, как Кинг ударяет кулаком по лицу парня, и тот падает на колени, кашляя и сплевывая кровь. Все это транслируется на главном экране, висящем прямо перед трибунами. Охранники пытаются разнять группу разъяренных игроков, но у них ничего не выходит.

Студент Грейс-Холла прикрывает руками свое окровавленное лицо. Кровь брызжет на его футболку и мокрую землю.

Но Аарон бьет его снова. На этот раз уже лежачего.

Он не останавливается, продолжая бить, бить и бить, превращая чужие черты в неузнаваемое кровавое месиво.

Но самое ужасное – это улыбка Аарона.

Довольная и широкая улыбка серийного убийцы.

Он сумасшедший.

Я вздрагиваю, когда блондин поворачивается в сторону камер, а затем разворачиваюсь и делаю то, о чем громко кричит моя интуиция, буквально призывая к немедленному действию.

Я убегаю.

Час стояния под обжигающим душем, две чашки крепкого черного чая, всего полчаса игры на скрипке, и я снова в порядке.

Я в порядке.

Кэт находит меня, когда я направляюсь в конюшню, чтобы поухаживать за Сильвер. Мы пьем горячий латте по дороге и обсуждаем новые книги. Обычно я провожу вечера вместе с подругами или работая в приюте, но сегодня мне нужно исправить ошибку.

Из-за низкой концентрации я перестала контролировать свою учебу, что привело к первой «B» по философии.

Начинать семестр таким образом – не самая лучшая идея, так что я сижу в библиотеке до позднего вечера, пока слова Канта не въедаются в мою голову до такой степени, что все тревоги забываются. Поэтому, когда я прихожу домой уставшая, у меня нет другого выбора, кроме как лечь спать, верно?

Чертовски неверно.

Несмотря на усталость, я до сих пор чувствую себя клубком подавленных эмоций.

Все, о чем я могу думать, сосредоточено лишь на одном человеке.

Темные глаза, маска мертвеца, пугающе внушительная фигура и пистолет. Ледяная дрожь подчиняет мое тело, цепляясь за новых призраков, возникших в голове в мгновение ока.

И эти призраки произносят мое имя, вторя мужскому грубому голосу.

А еще он знает мой гребаный номер.

Мне трудно оставаться спокойной. Но я стараюсь. Клянусь.

Запретив себе думать о навязчивом голосе, я хватаю сумку и выбегаю из главного здания, натыкаясь на толпу пьяных студентов. Большинство учащихся Кингстона питают нездоровую тягу к клубу «Дьявол», который принадлежит главной монстроподобной элите, периодически устраивающей безумные вечеринки – конечно, за небольшим исключением тех, кого не привлекают подобного рода развлечения.

Не то чтобы я не любила вечеринки. Просто я получаю расслабление через другие вещи: после игры на рояле или долгого чтения мои серые дни окрашиваются в яркие цвета.

На улице уже темно, и в воздухе пахнет мокрой землей и густой влажностью от недавнего дождя. Я проталкиваюсь сквозь толпу и выхожу на длинную дорогу к моему общежитию как раз в тот момент, когда мне звонит отец по видеосвязи.

– Привет, Эль.

Я широко улыбаюсь.

– Привет.

– Обязательно приезжай домой.

– Я только приехала в Шотландию, – я перевожу взгляд с густой аллеи на телефон и смотрю на уставшее лицо папы.

– Элеонор, мы соскучились по тебе.

Маркус Смит – самый лучший человек на планете с очаровательной улыбкой, которую могут наблюдать только избранные. Из-за его работы мы не видимся так часто, как мне бы хотелось, однако приглашение в Лондон наверняка несет за собой какую-то подоплеку.

Его ярко-голубые глаза прищуриваются.

– Кстати, почему ты возвращаешься так поздно?

– Я была занята учебой. Ты же знаешь, как жестока система Кингстона.

– Я поговорю с директором о твоей нагрузке.

– Черт возьми, пап, – я сжимаю губы и оглядываюсь назад. Мне не очень нравится эта часть территории, окруженная лесом. – Прошу тебя, не начинай.

– Эль! – Мама появляется за спиной отца и расплывается в сдержанной улыбке герцогини. – Боже мой, почему тебя так плохо видно?

Риз – не моя родная мать, однако она стала ей, когда мне исполнилось двенадцать. Я не сразу свыклась с присутствием чужой женщины в доме и обретением сводного брата – Блейка Аттвуда, но сейчас у нас с Риз сложились очень близкие отношения. А с Блейком… С Блейком любому трудно найти общий язык.

– Какие-то неполадки с уличным освещением, – отвечаю я.

Черт. Это просто отвратительное совпадение.

Я продолжаю идти вперед в полной темноте, несмотря на нависающие надо мной древние деревья и пугающие звуки, смешанные с воем ветра. Я чувствую, как моя кожа покрывается мурашками, а сердце начинает биться быстрее.

– Отец уже рассказал тебе про ужин с его оксфордскими друзьями?

Ужин с оксфордскими снобами, ну конечно же.

– Мы бы хотели, чтобы через две недели ты была дома, Элеонор, – говорит папа своим фирменным приказным тоном. – На самом деле, я уже купил вам билеты.

– Вам?

– Ты поедешь в Лондон вместе с Блейком. И детка… – Хмурое лицо папы приближается к камере. – Ты чем-то расстроена?

– Во-первых, мне уже восемнадцать, я могу осилить самостоятельный перелет, – я показываю родителям широкую улыбку, несмотря на липкое чувство тревоги, вгрызающееся в мои кости. – А во-вторых, со мной все в порядке.

Сколько раз я лгала на этой неделе? Я ненавижу ложь, но не могу сеять сомнения в голове отца.

Я не могу расслабиться с тех пор, как вломилась в чужой дом и столкнулась с монстром в маске. У меня даже развилась настоящая паранойя: мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Я постоянно чувствую чей-то взгляд, но знаю, что мое больное воображение играет со мной злую шутку, ведь нет места безопаснее, чем Кингстон.

Камеры на каждом шагу, закрытая территория, лучшие системы безопасности. Я в безопасности.

И я до сих пор не знаю, как объяснить эту чертову записку.

На самом деле, я почти была готова пожаловаться отцу для того, чтобы великий и ужасный мистер Смит во всем разобрался, но это чертово перекладывание ответственности. В том числе банальный страх, что меня запрут в Лондоне и отправят в юридическую школу.

Я не могу повесить свои проблемы на других людей. Мне просто необходимо разобраться в этом самой. Иначе мои приступы никогда не прекратятся.

Риз отправила меня на терапию именно из-за моих панических атак. Она думала, что я в одном шаге от депрессии. Папа до самого конца сопротивлялся тому, чтобы оставить меня в Кингстоне, но я настояла, желая пожить самостоятельно некоторое время, и приступы прекратились.

Или почти прекратились.

Неизвестный номер: Разве я не говорил, что накажу тебя, ангел?

Я тут же сбиваюсь с шага, контролируя себя до такой степени, что мышцы сводит судорогой.

Нет, нет, нет. Этого не может быть. Я же…

Лицо Маркуса превращается в одну жесткую маску из-за того, что я так и не дала свой ответ.

– Элеонор, ты должна сказать директору об отъезде и подготовить речь вместе с мистером Чендлером.

– Да, – мой голос дрожит, когда я читаю текст снова.

Снова.

И снова.

Мои внутренности скручиваются. Он не может быть где-то поблизости, верно? Я воспользовалась чужим телефоном и натравила на него полицию, оставаясь незамеченной. Его должны арестовать, но что-то подсказывало мне, что он слишком умен, чтобы его так легко поймали.

Неизвестный номер: Мы начнем с двух уроков, Элеонор.

Неизвестный номер: Урок первый: не гулять ночью, когда я так жажду напасть на тебя.

– Я позвоню вам завтра? – спрашиваю я с натянутой улыбкой, несмотря на то, что желаю сорваться на бег.

– Хорошо, детка, – Риз убирает за ухо темную прядку. – Напиши, как доберешься до кампуса.

– Конечно.

Мой пульс учащается до барабанного ритма, я нервно оглядываюсь по сторонам и всматриваюсь в тени густых деревьев. Мой телефон снова вибрирует.

Неизвестный номер: Ты боишься? Я чувствую тебя.

Неизвестный номер: Мм, персики и животный страх… Так сладко и безумно очаровательно.

Слева раздается шорох. Я вздрагиваю и всматриваюсь в темноту, как будто смогу увидеть монстра, скрывающегося где-то рядом.

Не задумываясь, я поддаюсь панике и перехожу на бег, радуясь тому, что на мне удобные сапоги для верховой езды.

На лбу выступает пот, мои легкие горят от бега.

Мне понадобится больше времени, чтобы вернуться, поэтому я должна добраться до жилого поместья до того, как мое сердце остановится из-за приступа.

Меня тошнит от паники и от кислого металлического привкуса на языке, но я не сбавляю темпа и набираю номер экстренной службы. И в этот момент мой телефон садится.

– Черт возьми! – выдыхаю я испуганно.

На самом деле, я ужасно напугана.

Твою мать, я в ужасе.

Я точно помню, что у меня оставалось около пятидесяти процентов. Я не из тех, кто безалаберно относится к таким базовым вещам. До общежития остается около пяти минут, и я делаю судорожный вдох, когда выхожу на самую темную дорогу.

Мои пальцы не перестают нажимать на кнопку включения, и я думаю, что могу упасть в обморок.

Это самый быстрый бег за всю мою жизнь.

Все начинает раскачиваться, ноги становятся легкими.

Почему он преследует меня?

Он собирается причинить мне боль? А затем… убить?

Призрачные щупальца страха заползают мне под куртку и впиваются в кожу.

Болезненное сознание подкидывает самые ужасные варианты событий, превращая каждое мгновение в извращенную пытку.

Господи, Элеонор, успокойся. Сейчас же.

Я облизываю пересохшие губы и кидаю взгляд на резко включившийся телефон. Когда я читаю новое сообщение, с моих губ срывается крик.

Неизвестный номер: Попалась.

Слезы делают мир расплывчатым, я заставляю себя двигаться вперед во что бы то ни стало, несмотря на то, что каждый дюйм тела гудит от напряжения.

Наконец, я поворачиваю на слабо освещенную дорогу, и, прежде чем мои пальцы успевают набрать номер экстренной помощи, я врезаюсь прямо в его объятия.

– О боже.

Крик глушится его широкой ладонью, а мое дыхание останавливается.

Он действительно похож на дьявола, и самое жуткое, что я не уловила ни одного его проклятого шага.

Мой живот сжимается от резкого желания разрыдаться, а в груди жжет от страха. На нем снова мертвый лик и объемная толстовка с широким капюшоном.

– Бог? Нет, не он, – он наклоняется, доводя меня до истерики, а затем его хриплый голос щекочет мое ухо: – Но ты была близка, ангел.

Моя диафрагма поднимается и опускается, мысли сходят с ума, но я не делаю попытки вырваться на свободу, потому что мое тело предает меня в самый неподходящий момент.

Он наклоняет голову, его темные глаза сверкают в лунном свете.

Я даже, мать твою, не могу сосредоточиться, потому что он слишком близко. Одной рукой он продолжает давить на мой рот, а другой начинает нежно поглаживать затылок.

Холодные пальцы нащупывают пульс и сжимают шею. Мое дыхание сбивается, и я задыхаюсь с каждым вдохом и выдохом.

Табачный дым. И гребаный отбеливатель.

Почему он пахнет отбеливателем?

Это слишком… Я просто не могу это выдержать.

Злые слезы начинают катиться по моему лицу, приводя его в восторг. Потому что этот подонок улыбается. А потом он тянет меня за волосы и наклоняется еще ниже – до такой степени, что между нами остается какой-то дюйм свободного пространства.

Его взгляд – пустой и темный, не сулит ничего хорошего. У здорового человека не бывает такого взгляда.

– Ты смотришь, – шепчет он завороженно. – И ты так близко… Невозможно прекрасна…

Разве может кто-то смотреть настолько апатично и при этом разговаривать таким голосом?

Господи, он просто играется с тобой.

Дикий страх запирает мое тело в ловушке и разрушает сознание. Я буквально ощущаю свой пульс в ушах – громкий и неконтролируемый. Мои глаза остаются приклеены к его гротексной маске.

Тихий, хриплый смех оголяет каждый нерв.

Его рука перестает сжимать мой рот, а затем я чувствую острый нож прямо возле своей сонной артерии. Меня трясет, когда он мимолетно касается моей щеки. Его теплое дыхание призрачно отражается от моей кожи и посылает дрожь по позвоночнику.

Он ничего не говорит.

Ни единого слова.

Он просто обнимает меня, трогает, глубоко вдыхает, пока его нож все еще угрожает моему горлу.

– Отпусти меня, – мой голос срывается.

Широкий капюшон и маска черепа, вводящая в крайнюю степень ужаса. Я запомню эту сцену надолго. Особенно его темные глаза и широкую улыбку – такую садистскую, что мне становится плохо.

Он снова целует меня в щеку, и я снова задыхаюсь от его тяжелого запаха.

– Пожалуйста, не надо.

Ему все равно на мои мольбы, он просто… молчит и наблюдает.

Изучает.

Пугает до смерти.

– Пожалуйста…

– Тише. – Его язык касается моей щеки, слизывает слезы, отчего я начинаю плакать еще сильнее.

Острое лезвие надавливает на мою кожу. Из моей груди вырывается судорожный всхлип, и я пытаюсь толкнуть его в грудь, стараясь не думать о стальных мышцах, которые могут сломать меня, даже не напрягаясь.

– Пожалуйста, оставь меня в покое. Отпусти меня. Пожалуйста… – я вскрикиваю, когда он целует мой мокрый висок. – Чего ты… чего ты хочешь?

Его взгляд темнеет до такой степени, что воздух начинает трещать от зловещей энергии.

– Разве не очевидно? – дикая широкая улыбка украшает его губы, он убирает нож и отходит назад.

Лишившись его объятий, я теряю всяческую опору и едва не падаю на землю.

Господи, пожалуйста, можно все это закончится.

Я действительно молюcь, чтобы Бог спас мою душу, но Бога здесь нет.

Вместо него ко мне пришел дьявол.

– Я хочу тебя, – шепчет он.

Монстр медленно наклоняет голову, когда я делаю ничтожный шаг назад. Я зажмуриваюсь, чтобы прогнать галлюцинации, а затем вскрикиваю, потому что его пальцы суют нож мне в ладонь.

– Сожми руку, – приказывает он с властностью, которая пробирает до костей. Мои пальцы дрожат, когда сжимаются вокруг холодной рукоятки. – Я дам тебе побегать, ангел.

Я не могу соображать, моим разумом все еще правят мрачные образы. Подняв голову, я сглатываю и ловлю его взгляд.

– Ты отпускаешь меня?

Ничтожный проблеск надежды будит спящие инстинкты, пытаясь затмить панику.

И снова эта улыбка. Тяжелый запах, убивающий мои легкие. И глубокий голос, звучащий, как мрачная симфония:

– Десять…

Каждая моя мышца гудит от напряжения, а дыхание прерывается.

– Девять…

Я делаю несмелый шаг назад, крепко сжимая нож в своей руке.

– Восемь… Семь…

Мне говорили, что монстры бывают только в сказках, но это реальность.

– Шесть…

Я не жду пяти.

Я разворачиваюсь и убегаю…

Примечание:

Иллюзии – восприятие с неправильным узнаванием реально существующих предметов и явлений. Другими словами, предмет воспринимается неверно, не тем, чем он является на самом деле.

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Я задыхаюсь.

Ужас бурлит в моих венах с невероятной силой, но я продолжаю бежать.

Мои легкие горят, и каждый дюйм меня пробуждается к жизни.

У меня не было бы шансов, если бы я побежала по главной дороге. На прямом пути меня догнали бы за считанные секунды, а так я еще могу молиться на то, чтобы встретить будку охраны.

Я пытаюсь вести себя тихо, но ветки громко хрустят под моими ботинками. Но это не самый безумный звук, который я слышу. Страх внутри меня растет, а смех позади меня становится громче…

Больной ублюдок.

Я слышу его шаги, слышу его дыхание, его смех, его шепот, доводящий меня до крайней степени исступления. Его присутствие раздается отовсюду.

Он играется со мной.

Гнев наполняет меня ледяным адреналином, когда я крепко сжимаю нож в руке. Понятия не имею, почему я продолжаю держаться за него, как за спасательный круг, учитывая, что в кармане моей куртки лежит гораздо более серьезное оружие, припасенное для особого случая.

Но, черт возьми, нет случая более особенного, чем этот.

Меня преследуют.

Нет, он желает меня преследовать, применяя на мне свои игры разума.

Гребаное дежавю, верно?

Это ужасная новость, учитывая, что я нахожусь посреди ночного леса. Даже если я закричу, шансы быть услышанным ничтожно малы. Я только облегчу ему работу, выдав свое местоположение.

Погоня по ночному лесу похожа на кошмарный сон, который не заканчивается, и не заканчивается, и не заканчивается. Из-за влажных клубов тумана я едва вижу дорогу и несколько раз запинаюсь то о кору, то о камни, но успеваю удержать равновесие.

Мое бедное сердце сходит с ума, отдавая болью в грудной клетке. Температура тела поднимается до критической, и мой организм бросает все резервы на обеспечение мышц кровью.

Тень моего преследователя продолжает мерцать на краю моего зрения, заставляя меня ускориться. Вероятно, если я остановлюсь, то либо задохнусь от длительного недостатка кислорода, либо потеряю сознание от усталости.

Ему нравится видеть, как меня пожирает безумие? Ему нравится мой страх?

Ветки, попадающие на пути, царапают руки, а холодный воздух лишь немного охлаждает мою разгоряченную кожу.

«Я дам тебе побегать, ангел…»

Этот ледяной и абсолютно пугающий голос, бьющий по нервам. У него присутствует сильный американский акцент, что отбрасывает как минимум половину подозреваемых.

Либо этот подонок из Кингстона, либо он настолько умен, что каким-то образом смог пробраться на закрытую территорию.

А еще он взломал мой гребаный телефон. И камеры. И освещение.

Я в полном дерьме, я знаю.

Мне хочется плакать от бессилия, но это лишь усугубит мою ситуацию, поэтому я стараюсь держать себя в руках, пока несусь на всей скорости, петляя между деревьев, как бешеный кролик. Но мои силы не безграничны. На самом деле у меня ужасная физическая форма, и я до печального слабая.

В какой-то момент чужие шаги исчезают, и я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и уменьшить боль в легких.

У меня кружится голова, и гудят мышцы. Спрятавшись среди густых деревьев и кустов, я прижимаю ладонь ко рту, чтобы не выдать себя шумным дыханием.

Черт возьми, я выберусь отсюда. Даже если мне придется впервые за всю свою жизнь поступиться своими принципами.

Когда я оглядываюсь по сторонам, чтобы определиться с направлением, сзади раздается призрачный звук.

Отвратительная дрожь пробегает по моему позвоночнику, а живот сжимается, желая избавиться от еды, которую я съела на ужин. Я оборачиваюсь, и из моего горла вырывается крик.

Он был прямо здесь.

Все это время.

Мои губы дрожат и подрагивают, пока я наблюдаю над тем, как он лениво прислоняется к дереву, скрестив руки.

Нормальный человек не поступил так, как планирую поступить я.

Я могла бы убежать, но у меня так болит бок, что я с трудом выдержу больше пяти минут – в отличие от монстра, дыхание которого пугающе ровное и тихое.

Слезы собираются на моих глазах. Он наклоняет голову и внимательно следит за тем, как соленые капли проскальзывают мимо ресниц и скатываются по подбородку.

– Ты не очень хорошо играешь в прятки.

Мои легкие сжимаются от звука его мрачного голоса, я медленно поднимаюсь на ноги и отбрасываю нож в сторону.

– Детка, это был не самый умный поступок, – дразнит он улыбаясь.

Такие люди, как он, испытывают наслаждение от мучений, насыщая свою темную и невероятно садистскую сущность.

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы потянуть за ползунок молнии на кармане. Давай же, Эль.

Почувствовав приятный холод металла, я вытягиваю руку вперед и наставляю на него свой револьвер.

Та-дам, подонок!

У меня около пяти патронов, и все, что мне нужно сделать, – это повернуть барабан и нажать на спусковой крючок.

Но он даже… не дергается. Ему все равно, что я могу подстрелить его?

Мои руки начинают дрожать сильнее, когда медленная ухмылка приподнимает уголки его губ.

– Пистолет? Ты флиртуешь со мной?

Я шумно выдыхаю, и мне моментально становится слишком жарко. Что он только что сказал, черт возьми?

В его глазах появляется странный блеск, делающий его взгляд ярче и чудовищнее.

– Мой очаровательный ангел хочет поиграть?

Он приближается, тихо, плавно и очень пугающе. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. Я ненавижу то, какой он высокий, хотя я всегда была немного выше среднего роста.

– Сделаешь шаг, и клянусь, я выстрелю.

Он вытягивает руку и сгибает пальцы на манер пистолета.

– Я тоже.

Мое лицо пылает.

– Ты… ты психопат.

– Социопат, если быть точным. Который хочет поцеловать тебя.

Я втягиваю тяжелый воздух, мой пульс учащается, когда его взгляд перемещается от моего лба к бровям, пробегая по ресницам и касаясь губ. Это, черт побери, совсем не то, что вы ожидаете услышать от гребаного серийного убийцы.

– Ты удивительная, Элеонор, – его тихий голос почти парализует. – Такая невозможно красивая. И хрупкая. Совершенная.

Я словно погружаюсь в транс. Это какая-то извращенная версия манипуляций? Я никогда не ощущала такого жара, такого раздражающего чувства, сжимающего все мои внутренности.

Он делает еще один шаг вперед, заставляя меня напрячься. На самом деле, если подумать, хищники всегда были одарены невероятной красотой, чтобы заманивать своих жертв в свое логово. У моего преследователя внушительный рост, слишком широкие плечи и дьявольская улыбка. Даже в маске я могу назвать его привлекательным.

То, что он красив, не значит, что он не хочет тебя убить, Эль.

Я ухожу в сторону, чувствуя, как жар ползет на мою шею и грудь. Я не могу считать монстра привлекательным. Это ненормально.

– Не… не подходи.

– Мм, ты сказала, подойти ближе? Мне кажется, что ты слишком торопишь события, детка.

Мою грудь сдавливает от наглости этого ужасного человека.

Я делаю шаг назад.

Он – шаг вперед.

Мы играем в кошки-мышки, и, твою мать, ему это нравится.

– Ты знаешь, что твоя кожа чертовски розовая прямо сейчас? Не искушай меня облизать ее.

Я игнорирую его слова и, вздернув подбородок, произношу как можно увереннее:

– Я знаю около ста способов, как избежать наказания за убийство.

– А я знаю около тысячи способов, как его совершить, – он наклоняет голову, маниакально улыбаясь и пожирая меня взглядом. – Мой очаровательный ангел, ну разве мы не идеальная пара?

Мои губы приоткрываются.

Черт меня побери, да что с ним не так?

– Чего ты хочешь?

Я держу пистолет наготове, целясь в то место, где у нормальных людей должно быть сердце. Один выстрел может окажется смертельным, но он точно даст мне фору.

– Я же уже говорил, маленькая мышка. Я хочу тебя. Но прежде чем мы перейдем к основному блюду, я должен получить некоторую компенсацию за неприятную встречу с полицией, которая обидела мое хрупкое эго. Я чертовски разочарован. Как ты могла не прийти на наше первое свидание?

Мой шаг назад.

Его шаг вперед.

Под моими подошвами хрустит ветка, и я вздрагиваю от резкого звука, находясь на пределе своих психических возможностей. Его темные глаза светятся чистым садизмом, когда подонок замечает мой испуг.

– Блядь, – резко бормочет он, переводя взгляд на мои губы. Я задерживаю дыхание, когда его шаги становятся шире. – Стой на месте, Элеонор, пока я не решил, что хочу трахнуть тебя сегодня. Это будет очень грязно и очень грубо – с твоей кровью на моем члене. Вероятно, после этого ты не сможешь ходить, и я буду вынужден нести тебя на руках.

Мои губы дрожат, пока я инстинктивно делаю несколько шагов назад, с ужасом наблюдая, как напрягаются его мышцы.

– Не надо, – умоляю я.

По моим щекам безостановочно катятся слезы, пока монстр напротив меня медленно закрывает глаза и шепчет:

– Твой нежный голос. Теперь моя любимая доза.

Его голос ударяет мне прямо в голову. Однако прежде чем я успеваю собраться и сказать хоть слово, он с ужасающей скоростью оказывается рядом, хватает меня за горло и вжимает в дерево. Я задыхаюсь куда сильнее, чем от долгого, изнурительного бега.

Сначала в легкие врывается табачный аромат с примесью тяжелого парфюма. Затем мой взгляд упирается в кадык, который дергается, когда я шумно выдыхаю.

А потом я окончательно схожу с ума. Потому что его чертовы пальцы… они медленно расстегивают мою куртку и скользят по обнаженным ключицам, вызывая дрожь, которая вибрирует по всей моей коже.

– Почему от тебя пахнет персиками?

Он погружает пальцы в мои темные волосы, затем отводит их в сторону и открывает ухо со слуховым аппаратом. Я дергаюсь, когда его начинают осторожно вытаскивать.

– Шшш, – шепчет он мрачно. – Я лишь хочу получить настоящую тебя, без этой пластмассы.

Мой голос тихий, дрожащий и… приводящий его в восторг, судя по вновь возникшей полуулыбке:

– Но я не буду слышать.

Он наклоняется, чужие губы касаются раковины моего уха и целуют так невесомо, что рыдания прорываются из моей груди с невероятной силой.

Я упираюсь ладонями в твердые мышцы, и когда он вынимает другой слуховой аппарат, мои пальцы намертво вцепляются в ткань его толстовки.

– Разве ты меня не слышишь? – его хриплый голос доносится до меня, как из-под толщи воды. Вероятно, он говорит громко и отчетливо – прямо возле моего уха, поэтому его слова остаются различимыми. – Отвечай, Элеонор.

Я киваю и крепко зажмуриваюсь, когда медленные поцелуи, словно бабочки, начинают гореть на коже. Господи… почему моя голова так кружится?

– Используй слова. Ты меня слышишь?

Его поцелуй…

Мой украденный вдох…

И так по кругу…

– Да, – шепчу я, не различая собственного голоса. – Откуда ты знаешь мое имя?

– Это глупый вопрос, мышка. Вернемся к персикам. Почему я чувствую этот охренительно сладкий запах?

Его грубые слова действуют на меня не так, как я того ожидаю. Я…

Даже не думай об этом.

Я пытаюсь оттолкнуть его, но сила, с которой он захватывает мое пространство, заставляет меня оставаться неподвижной, в состоянии повышенной готовности.

Выживание. Вот на что это похоже.

Монстра в маске не заботит тот факт, что я все еще крепко держу свой пистолет. Прикусив до боли губу, я сдвигаю руку таким образом, что дуло упирается ему в живот.

Его губы изгибаются в безумной усмешке, а блеск в глазах разгорается сильнее. Я никогда не видела такого темного, пристального взгляда, напоминающего черное дно океана, готового утянуть тебя на самое дно.

Я сжимаю зубы, даже когда его дыхание щекочет мою кожу, и страх поедает меня заживо.

– Ты неправильно целишься, ангел, – его голос похож на зловещую колыбельную. А затем он крепко хватает меня за запястье и направляет пистолет на свой висок. – Если ты выстрелишь сюда, то я умру почти сразу. Если сюда… – Гребаный сталкер перемещает дуло левее своего сердца, моя кожа покрывается мурашками от его холодных пальцев. – То я буду умирать долго и мучительно.

Он немного сдвигает пистолет, подушечка большого пальца нежно гладит тонкую кожу моего запястья. Господи. Мое сердце пропускает удар, и я раскрываю губы, делая глубокий вдох.

– Но если ты выстрелишь сюда, Элеонор, то у тебя будет фора, чтобы убежать от меня. – Он отстраняется, поднимает мой подбородок пальцами и медленно произносит одними губами: – Стреляй, мой ангел.

Меня всю трясет. Мое печальное состояние также усугубляет его улыбка и пальцы, поглаживающие точку пульса на моей руке.

Соберись, Эль.

– Я знаю, как пользоваться оружием, – отвечаю я уверенно.

В одно мгновение он поднимает меня, и я давлюсь вдохом, когда его твердая эрекция прижимается к низу моего живота. Мне приходится оплести его бедра ногами и вцепиться в плечи для равновесия, но больше все меня пугает тот факт, что я чувствую то, что не должна.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику и скапливается между ног. Мое лицо пылает от смущения, страха, стыда и возбуждения.

Господи, мне угрожали ножом и преследовали, и впервые в своей жизни я возбуждена.

Я.

«Хорошая девочка Элеонор», «Сломанная фригидная девушка Элеонор», «Никогда не смотревшая порно Элеонор».

Я знала, что мой разум болен, но у меня не было ни одной мысли о том, что все может пойти не так, и я почувствую влечение к гребаному психопату.

Я действительно ненормальная.

Обе руки сжимают мои ягодицы, и он вжимается в меня сильнее, вызывая новую вспышку удовольствия. Черт… это…

– Ты умеешь пользоваться оружием, – бормочет он мне на ухо, и я задыхаюсь от его пугающего и чертовски притягательного запаха. – Пожалуй, это самое сексуальное, что я когда-либо слышал.

Из меня вырываются задушенные звуки, когда он отстраняется, а затем прижимается снова. Я чувствую его губы на своей шее, и прежде чем я успеваю осознать происходящее, меня пронзает боль от сильного укуса и мокрого движения его языка.

Дерьмо… он укусил меня.

Он укусил меня, а потом облизал, как какое-то гребаное животное.

Мне снова приходится читать по губам, чтобы распознать его слова.

– Стреляй.

– Что?..

– Стреляй, Элеонор. Как думаешь, где окажется мой член, если ты этого не сделаешь? Ты хочешь повторить момент нашего сближения, когда мой член кончил на твои губы? Или ему стоит познакомиться с твоей мокрой киской?

Мне хотелось бы, чтобы все это было игрой, но в его пустых глазах нет ни капли мягкости.

Моя шея нагревается, а пульс зашкаливает от ледяной паники, когда я ощущаю, что он сжимает меня крепче. На моих бедрах наверняка останутся отметины от его пальцев, укус на шее и невидимые шрамы от его губ.

– Ты сумасшедший? – мой голос дрожит.

Больше нет улыбки. Даже его карие глаза стали практически черными.

Он разочарованно вздыхает.

– Мы же уже определились с этим, ангел. Да, да и еще раз – да. Я могу перейти к своему десерту или ты меня порадуешь?

Мне приходится приложить всю силу, чтобы вдавить дуло в его грудь и хоть немного отстранить его от себя.

– Пожалуйста… прекрати.

– Пожалуйста?.. Ты имела в виду: пожалуйста, трахни меня?

– Я не хочу в тебя стрелять, – я чувствую, как мой разум расщепляется, пока я рассматриваю маску черепа с пустыми прорезями для его глаз.

– Я тоже не хочу получить пулю. Значит мы выбираем второй вариант?

Несмотря на сопротивление, он с легкостью наклоняется к моей шее и дарит новый поцелуй.

– Поставь меня на ноги.

– Не хочу. Тебе не нравятся мои объятия?

И еще одно легкое касание – прямо в ямку рядом с ключицами.

– Не… трогай меня. Зачем ты это делаешь?

Я едва сосредотачиваюсь на его губах, поэтому он дублирует слова, говоря в самое ухо, а затем возвращает мне слуховой аппарат:

– Я хочу получить ответы, маленькая мышка.

– Какие ответы? Господи, я отвечу на все, что ты захочешь.

– Почему ты ненавидишь себя, Элеонор?

Я прикусываю губу и закрываю глаза.

– Это неправда.

– Маленькая одаренная девочка с паническими приступами. Разве это не привлекательно? – его тон становится пугающе монотонным.

– Прекрати.

– Есть причина, по которой у тебя случаются эпизоды деперсонализации?

Нет.

Мрачная атмосфера так душит, что я начинаю задыхаться.

Я отчетливо помню, как пообещала себе, что никогда больше не заговорю об этом.

Обычно приступ происходит во время моих выступлений… точнее попытки сделать хоть что-то, однако для других все выглядит не иначе как банальная боязнь сцены.

Я ненавижу, когда мир начинает ощущаться, словно в тумане. Это похоже на острое чувство оторванности, как будто время проходит сквозь меня. Мои учителя любят напоминать о том, что я вундеркинд, который каким-то образом умудрилась растерять свой талант. Жалость… вы знаете, насколько она отравляет?

Кроме психотерапевта, никто, ни одна живая душа, даже мой отец не знает об этом.

Так как, черт возьми, у него получилось достать до самого дна?

– Хватит.

Он поворачивает барабан на револьвере и надавливает на спусковой крючок, все еще держа в плену мою руку. Мое сердце останавливается.

– Стой! – кричу я, рыдая. – Я не буду в тебя стрелять.

– Я задал вопрос, Элеонор.

Редкие капли дождя начинают просачиваться через густые ветки деревьев, сливаясь с моими слезами.

– Я… я пережила травмирующее событие.

– С чем оно связано?

Грани моего разума постепенно сдвигаются. Я уворачиваюсь от его порыва поцеловать меня в щеку.

– У меня… амнезия.

– Не говори того, что знает твой психотерапевт и родители. Я хочу услышать правду.

Мое состояние ухудшается из-за его жестокого тона. Почему он спрашивает меня об этом? Почему он хочет залезть туда, куда даже я не имею доступа?

– Я не помню… ее… и его… Я не помню их… Я помню только огонь и крики… Иногда их так много, что я не могу выносить все это… Слишком много…

Я не в силах остановить рыдания, рвущиеся из груди, и назревающую истерику, ломающую всю мою защиту.

– Хорошая девочка, – он все-таки целует меня в щеку, а затем гладит по волосам, как маленького ребенка. – А теперь стреляй.

– Я не… не могу.

– Стреляй.

Он не дает мне выбора.

Он просто хочет, чтобы я сделала это.

Впервые за долгое время я делаю по-настоящему глубокий вдох, а затем направляю руку в небо и нажимаю на спусковой крючок.

Всего один выстрел.

Мои ноги подкашиваются, когда он ставит меня на землю, но я не позволяю ему отстраниться. Я зарываюсь пальцами в его толстовку, ловя его запах и тепло, которые почему-то дарят мне спокойствие.

Я пытаюсь остановиться, но не могу.

Он обнимает меня, пока я тону в рыданиях, вцепившись в него мертвой хваткой.

Только что я пережила худшее душевное состояние, так почему же это ощущение такое освобождающее? Мы стоим под моросящим дождем, кажется, целую вечность, пока он не обхватывает пальцами мою шею и целует в лоб.

– Идем.

– Куда? – Я смотрю в его темные глаза, все еще находясь в бреду.

– Я провожу тебя до общежития.

Мой подбородок дрожит, когда его длинные пальцы касаются моих. Он тянет меня вперед, заставляя идти за собой, однако через пару минут каждый новый шаг становится все тяжелее.

– Ты устала?

Я отрицательно качаю головой.

Вздохнув, самый пугающий монстр подхватывает меня на руки и направляется в сторону Кингстона.

Боже мой…

Мои жалкие инстинкты говорят мне быть начеку, но я даже не помню, куда делся мой пистолет. Мои веки тяжелеют, и я больше не могу сопротивляться желанию положить голову ему на плечо.…

– Не засыпай на моих руках, ангел. В конце концов, я могу похитить тебя.

Но я делаю именно это.

Я засыпаю на руках у монстра.

Примечание:

Внушение (лат. suggestio) – психологическое воздействие на сознание человека, при котором происходит некритическое восприятие им убеждений и установок. Внушение может использоваться для улучшения самочувствия человека и лечения психологических травм.

Эдинбург, Шотландия.

Тень.

Честно говоря, я мастер игнорировать некоторые важные события, которые произошли в моей жизни за последнее время. Вчера у меня, Эммы и Кэт был спа-день, и мы провели его в «Балморал» – в пятизвездочном отеле на Принсес-стрит.

Интересный факт: часы на башне всегда переводятся на три минуты вперед, так что вы никогда не опоздаете на поезд. О, и еще один: в люксе под номером 552 Джоан Роулинг закончила последнюю часть «Гарри Поттера». Само здание напоминает викторианский замок, а интерьер настолько роскошный и потрясающий, что становится понятно, почему здесь так часто останавливается Королева.

Я же говорю вам: мастерское отвлечение.

Никакого мрачного голоса, темных глаз и поцелуев-укусов.

Никаких сообщений, сыплющихся на мой телефон с завидным постоянством.

И никаких гребаных снов с его участием.

Я расслаблена и довольна, особенно после шестичасовой игры на скрипке и долгого массажа.

Не ври себе, Смит.

– Элеонор, ты слышишь?

– Да? – я перевожу взгляд на Катерину и думаю о том, как заставить свой мозг не воспроизводить одну и ту же сцену на повторе с завидным постоянством.

– Ты опять выпала из разговора. Ты чем-то огорчена?

О, Кэтти, «огорчена» – слишком мягкое слово для моего состояния.

Черт возьми, я в бешенстве.

– Нет. То есть не совсем. Я все еще не очень хороша в латыни.

Что? Это правда. Латынь – единственный предмет, который не хочет поддаваться моему завидному трудолюбию. Да, я не настолько помешана на учебе, как Катерина, но у меня никогда не было плохих оценок.

– Хочешь, я позанимаюсь с тобой?

Я улыбаюсь. Почему Кэтти такое солнце?

– Если тебе несложно.

– Что за глупости. Конечно, мне несложно, – Кэт садится на край кровати и сжимает мою руку. – Какую часть «Дневников Бриджит Джонс» мы выбираем?

– Ты еще спрашиваешь? – Эмма выходит из ванны с влажными волосами и одетая в бело-розовый халат от «Виктория Сикрет». – Ответ очевиден. Мы просто обязаны увидеть сексуальную драку Марка и Дэниэля.

Кэтти смеется и пересаживается, освобождая для нее место на кровати, где мы собираемся провести следующие двадцать четыре часа. Номер-люкс, уход за кожей, старые ромкомы, обсуждение книг и нездоровая доза фиш-энд-чипс в дополнении целого ведра клубничного мороженого – вот мое лечение.

«Мой очаровательный ангел хочет поиграть?..»

Глубоко вздохнув, я переворачиваюсь на живот и нажимаю на кнопки пульта, чтобы включить «Нетфликс».

Я. Сказала. К черту. Его.

Мне абсолютно плевать на горящий след от его гребаных зубов на моей шее, который я едва умудрилась замазать консилером. Мне абсолютно наплевать на то, что после произошедшего я проснулась в своей кровати практически голая (спасибо, что оставил нижнее белье, подонок). И мне абсолютно наплевать на гору белых лютиков, заполонивших всю мою комнату.

Мой телефон вибрирует, будто издеваясь надо мной, и я не могу удержаться от того, чтобы не взглянуть на экран.

Социопат: Ты решила спрятаться от меня, ангел? Весьма глупый поступок, учитывая то, что я для тебя готовлю. Заинтригована?

Социопат: Не игнорируй меня, детка. Я расстраиваюсь *плачущий эмодзи*.

Глубокий вдох. Долгий выдох. Капли дождя барабанят по окну и отвлекают от грохочущего пульса. Погода в Эдинбурге сегодня пасмурная и унылая, но дружелюбный коридорный разжег для нас камин, создав в комнате особенно уютную атмосферу.

– Кстати, Эмма, как прошло твое свидание? – спрашивает Кэтти, удобнее устраиваясь на подушках. Серые глаза подруги прищуриваются. – Ты ведь ответила на приглашение?

Ее светлые волосы сияют, обрамляя красивое лицо. Вот кто действительно похож на ангела – Катерина. Понятия не имею, почему он дал мне такое прозвище.

Мой телефон снова вибрирует.

Социопат: Я купил тебе скрипку. Тебе нравится?

Перед моими глазами появляется инструмент с подчеркнутым светло-красным оттенком. Скрипка очень похожа на изделие Страдивари, но, конечно, он не будет тратить на меня десятки тысяч фунтов.

Мои пальцы дрожат. Зачем он делает это? Это что, какая-то извращенная система сталкерских ухаживаний?

Социопат: Советую ответить мне, прежде чем я решу перейти к менее приятным методам воздействия.

В нашу первую встречу он кончил мне на язык после того, как заставил меня отсосать его заряженный пистолет. Что, черт побери, значит менее приятным методам воздействия?

– Да, – Эмма зачерпывает целую ложку мороженого. – Но в последний момент решила не идти.

– Почему? – спрашиваю я. – Тебе же понравился Эндрю. Он милый, умный и имеет множество наград по поло. Сексуальный спортсмен в твоем вкусе, разве нет?

Эмма щелкает меня по носу.

– Еще и виконт, – добавляет Кэт. – Ты бы обращалась к нему «Мой Лорд»?

Теперь достается Катерине: Эмма кидает в нее синей подушкой и морщится, как от зубной боли.

– Иисус Христос, нет. Я не буду изменять Волан-де-Морту.

– Просто признайся: ты все еще питаешь надежды выйти замуж за Гарри Стайлза.

Эмма отмахивается от меня и закатывает глаза.

– Вы не будете такими саркастичными, когда я получу его фамилию. И знайте, я выберу самый отвратительный цвет платья подружек невесты… Какой-нибудь лимонно-оранжевый.

Мы смеемся, когда на экране телевизора появляется Бриджит со своим списком «Никогда больше». Ну что ж, я присоединяюсь к этой иконе и отныне вхожу в свой собственный личный список, где первым пунктом будет «Я больше никогда не подумаю о нарциссическом подонке с манией величия».

– Мы одиноки в восемнадцать лет, – вздыхает Кэтти. – Разве это не печально?

– Технически тебе еще семнадцать, – напоминает Эмма, улыбаясь. – Что за меланхолия, Катерина? Ты снова проходишь фазу Остин?

Катерина прищуривается, возвращая Эми подушку.

– Не называй это фазой. Джейн – настоящая королева.

– Да, королева драмы. А что у тебя, Эль? Пожалуйста, скажи, что ты скрываешь от нас кого-нибудь? У меня развилась одержимость ромкомами c тропом «тайный роман».

Я замираю, застигнутая врасплох шуткой Эммы, а затем прочищаю горло и цитирую цитату из «Гордости и предубеждения»:

– Только глубокое чувство может толкнуть меня под венец…

Катерина подхватывает, и остаток фразы мы говорим вместе:

– Поэтому быть мне старой девой.

И снова звук нового уведомления.

Социопат: Я очень хочу похитить тебя, ангел. Поэтому если ты не ответишь мне в течение одной минуты, то я выкраду тебя из гребаного Балморала.

Мое сердце замирает, когда я вспоминаю хриплые, жестокие ноты в его голосе. Он не мог последовать за мной до самого Эдинбурга. Это, мать твою, невозможно.

Элеонор: То, что ты делаешь, уголовно наказуемо. Я буду давать показания полиции до тех пор, пока тебя не поймают.

Социопат: Блядь, ты такая сладкая… Я съел так много персиков сегодня, но ничего из этого не сравнится со вкусом твоей кожи. Я поцелую и оближу тебя при встрече, мышка.

Мое лицо так разгорается, что я отвожу взгляд в окно, заставляя себя отвлечься.

– Эль?

– Мм? – я выключаю телефон и откладываю его в сторону.

– В последнее время ты сама не своя. Кто тебе пишет? – Катерина смотрит на меня, как мама-медведица.

– Блейк. Родители утверждают время ужина в Лондоне.

Мой ужасный сводный брат действительно писал мне утром.

– И ты пойдешь?

– Да. На самом деле это отличная возможность найти новых спонсоров для благотворительной программы Риз.

Эмма наклоняет голову.

– Я узнаю Терезу-тире-Элеонор, но какого черта ты такая красная?

Прикусив губу, я киваю в сторону камина.

– Здесь жарко.

– Правда?

– Может, попросить отключить его? – предлагает Катерина.

Я качаю головой, возможно, даже немного нервно.

– Нет, все в порядке. Давайте лучше посмотрим фильм?

– Ну хорошо, – я знаю это выражение лица Эммы, обычно оно означает «я допрошу тебя позже».

Как я могу сказать им, что у меня происходит?

Знаете, меня, кажется, преследует серийный убийца, у которого нездоровая обсессия на моем голосе и который любит дарить мне цветы. И скрипку.

Ах да, кажется, я впервые проспала восемь часов, ни разу не просыпаясь. Связано ли это с тем, что сначала он чуть не довел меня до сердечного приступа, напомнив о ценности жизни, а потом заставил ощутить контроль? Без понятия. Но я до сих пор помню несколько секунд моего освобождения: мрачный приказ, нажатие на курок и расслабление пружины, мучившей меня долгое время.

«Хорошая девочка…»

Матерь божья. Его голос когда-нибудь прекратит всплывать в моей памяти в самые неподходящие моменты?

Следующие два часа проходят относительно спокойно: мы наблюдаем за удивительной химией мистера Дарси и Бриджит, едим вредную пищу и болтаем обо всем и ни о чем, пока телефон Эммы не начинает разрываться.

– Да?

Я впервые вижу Эми настолько растерянной. Ее лицо бледнеет, а голос затихает до пугающего тона.

Мы с Катериной переглядываемся. Кто и что превратил бесстрашную мисс Кларк в робкого кролика? Эмма закусывает губу и протягивает мне свой айфон в чехле, полностью покрытом стразами.

– Это тебя.

Клянусь, мое сердце останавливается. Он бы не стал…

– Это Блейк Аттвуд.

Глубокий вдох расслабляет мои легкие. Господи, вероятно, я просто выключила свой телефон, и Блейк не смог до меня дозвониться. Последнее, что мне бы хотелось делать в воскресенье – разговаривать со своим снобом-братом, но, если Аттвуд позвонил Эмме, значит, это действительно что-то серьезное.

Стоп.

– С родителями все в порядке? – выдыхаю я взволнованно.

От резкого голоса Блейка у меня сводит живот.

– Даже если и так, ты бы не узнала об этом, потому что твой гребаный телефон выключен, Элеонор.

– Да или нет?

– По какой причине ты не можешь выйти на связь, и я вынужден искать тебя?

Я предупреждала вас, мой сводный брат – настоящий засранец.

– Ответь на вопрос, Аттвуд.

– Да, Смит. Они в порядке и ждут нас в Лондоне.

Я медленно встаю с кровати.

– В конце месяца?

Блейк издает тяжелый раздражительный вздох.

– Через три часа. Я жду тебя в «Намбер Ван» внизу. И я очень надеюсь, что к моменту, когда я допью свой чай, ты будешь готова.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Твоя рыжая подруга обожает следить в интернете.

Честно говоря, я не хочу ничего знать о том, почему мой брат посещал профиль Эммы. По крайней мере, это очень нетипично для него, а значит… Нет, я действительно не хочу знать. Это чертов Блейк Аттвуд, непризнанный Люцифер, и некоторые мотивы его действий – ужасные дебри, не поддающиеся объяснению.

– К чему такая поспешность?

– Спросишь у Маркуса, когда мы окажемся в Лондоне.

А потом он сбросил.

Он, черт возьми, сбросил.

Я быстро включаю свой телефон и вижу множество пропущенных от Блейка, мамы и папы, а еще десятки сообщений от социопата, которые я игнорирую. Спустя короткий разговор с Риз, быстрые сборы, прощание с девочками и двадцать минут небезопасной езды Блейка, мы оказываемся в аэропорту Эдинбурга, где нас уже ожидает частный самолет.

Я смотрю на Блейка осуждающе, едва останавливая себя от лекции по поводу загрязнения окружающей среды. Но обычно ему просто все равно, поэтому я отворачиваюсь к иллюминатору и готовлюсь к гнетущему молчанию на протяжении всего полета. Подобная роскошь – вовсе не рациональна, даже несмотря на тот факт, что наша семья очень богата.

– Мама подготовила для тебя одежду.

Я отрываю свое внимание от окна и смотрю в бессердечные зеленые глаза Блейка.

У Аттвуда темные отросшие волосы, снобистское поведение аристократа и самый снисходительный на свете взгляд. Уверена, он считает большинство людей глупыми и возносит себя до Бога. Конечно, ему далеко до психопатии Кастила Сноу, но я понимаю, почему эти двое общаются.

– Мы не заедем домой?

– Очевидно, что нет. Они уже ждут нас в Ритц.

Ритц – это пятизвездочный отель с замечательным рестораном на Пикадилли, одно из любимых мест элиты Великобритании и отличный экземпляр для определения серпентария.

– Кто еще приглашен?

– Кинги.

Я давлюсь чаем с бергамотом и осторожно ставлю чашку на стол.

– Кинги?

– Не заставляй меня повторять.

– Какого черта нам понадобилось ужинать с Кингами?

– Я не знаю.

Блейк надевает очки и открывает «Тошноту» Сартра. Думаю, мне тоже нужно будет перечитать ее, потому что я ближе к экзистенциальному кризису, чем когда-либо.

– Ты знаешь, – хмурюсь я. – Ты просто мечтаешь увидеть мою реакцию. Признай свой ужасный антагонистический характер вредителя.

Его губы изгибаются в усмешке.

– Признаю, Эль, – он бросает на меня последний взгляд, прежде чем снова вернуться к своей книге. – Это будет довольно… интригующе.

– Что будет интригующе?

А потом меня игнорируют до самого Лондона.

Примечание:

Когнитивная беспомощность – это психологическое состояние, при котором человек испытывает бессилие и беспомощность перед какой-либо задачей или проблемой.

Лондон, Англия.

Хищник.

У меня нет лояльности к какой-либо группе, кодексу или ценностям. Я живу по одному правилу: «Утоли жажду, достигни цели, повтори».

Однажды я пообещал себе никогда не давать людям второго шанса.

Впрочем, меня вполне можно обвинить в ненависти ко всему человеческому роду.

И сегодняшний день – наглядный пример того, каким человеком я являюсь.

Мое утро началось с игры на бирже, где мы с Кастилом заработали еще несколько миллионов фунтов для реализации наших планов. Деньги давно перестали быть чем-то захватывающим, но это необходимый ресурс и надежный метод манипуляции.

Цель.

Моего статуса и влияния семьи Кингов, блядь, недостаточно, поэтому мне приходится играть на публику, показывая всем маску молодого безумного трейдера и наследника крупнейшей финансовой корпорации Англии.

Для всего общества я не кто иной, как богатый псих с манией величия.

Каюсь, это не так уж далеко от правды.

Получив от Хвана необходимые сведения, я отправился на небольшую охоту и успешно поймал стайку жалких пешек. Оказалось, что двое из них занимались незаконным оборотом оружия, но не сохранили информацию о своем заказчике, что делает процесс моих поисков еще более утомительным.

Ску-у-ука.

Наверное, из-за скуки мои извращенные пытки стали потрясающе кровавыми, а дом на краю Лондона превратился в пристанище ада. У меня есть милый подвал, и иногда (ладно, часто) я делаю грязную работу сам, получая необходимую насильственную дозу.

От клюшки, что я таскаю за собой, слышится противный скрежет, пока безвольное тело, привязанное к стулу, начинает терять сознание.

– Ну-ну, – я широко улыбаюсь, подходя ближе. – Малыш уже хочет спать? Разве еще не рановато для сновидений?

Надавив клюшкой на сонную артерию, я наклоняю голову и наблюдаю над тем, как в красные глаза ирландца возвращается разум.

– М-м-м, – мычит он. Его лицо изрезано, а во рту не хватает нескольких важных зубов.

– Ты должен произнести что-то внятное, – говорю я спокойно. – Иначе я перейду к твоим глазам. Тебе какой больше нравится? Правый или левый?

– Не… надо.

– Что не надо?

– Не…

Так не пойдет.

Я медленно надеваю латексные перчатки и рассматриваю лицо Дугласа. Левый глаз уродливее, чем правый. Начнем с него.

Моя нога нетерпеливо сбивает стул, и, когда этот ублюдок падает на землю, я фиксирую его голову и давлю большим пальцем на его глазное яблоко. Он визжит, дергается и стонет под моими чудными прикосновениями, но в моей голове тишина.

Его глаз мутнеет, внутри виднеется кровоподтек, а потом из него начинает вытекать жидкость.

– Имя.

– Ма-а-а….

– Имя, Дуглас.

– Ма-арк-кус С-смит.

Интересно. Уже второй человек говорит мне это.

Я извлекаю остатки, перерезав зрительный нерв с сосудами, брезгливо вытираю кровь и глазную жидкость с рукава рубашки, а затем поднимаю стул, включая тяжелое тело, и извиняюще улыбаюсь.

– Зияющее отверстие выглядит так отвратительно. Ой, прости-прости! Но у тебя еще есть правый глаз, верно?

На мой телефон приходит уведомление, я заталкиваю часть окровавленной клюшки ему в рот, чтобы остановить крики, а затем любезно уточняю:

– Ты не против, если мы ненадолго прервемся?

Находясь в бреду, рыжий ублюдок яростно трясет головой, пока я наслаждаюсь общением с девушкой, которая по какой-то причине заполонила мои мысли.

Ангел: То, что ты делаешь, уголовно наказуемо. Я буду давать показания полиции до тех пор, пока тебя не поймают.

Я улыбаюсь, вспоминая вкус моей девочки. Гребаные персики.

После того как я вышел со сделки, которая, несомненно, наведет потрясающий хаос, я проследил местоположение Элеонор и отправил ей несколько сообщений. Но она, блядь, не ответила. Ни разу.

Когда маленькая мышка наставила на меня пистолет, то начал метаться между двумя вариантами: трахнуть ее как животное, а затем выбросить, или дать нам немного времени поиграть. Ведь это будет та-ак интригующе, учитывая роль Маркуса Смита во всей истории.

Элеонор… Мне хочется спровоцировать маленького ангела, чтобы она плакала и молила о милосердии.

Предвкушение охватывает каждый дюйм моего тела, и я облизываю губы, размышляя над тем, как накажу ее за игнорирование. После наших захватывающих кошек-мышек, Элеонор спряталась в Эдинбурге вместе с подругами, и мне пришлось прибегнуть к удивительному терпению, чтобы не выкрасть ее из Балморала.

– Мистер Кинг, – в тоне Даниэля, моего верного пса, сквозит страх и отвращение. – Он умирает.

– Да? Жаль.

Я пишу ответ ангелу, а затем возвращаюсь к жертве, которая странным образом напоминает отвратительного Боулмена. Может быть, стоит отправить ему фотографию? В качестве воспитательных мер.

Что ж, вернемся к ублюдку.

Перед вами Дуглас Мюррей.

Ирландец, тридцать четыре года, наемный убийца и, как я уже упоминал ранее, нелегальный продавец и инсайдер. И пока его напарник дожидается меня наверху, валяясь без сознания, наш милый Дуглас отказывается давать мне информацию.

Нехорошо, не правда ли?

Вероятно, этот ублюдок захлебнется кровью, собственным языком или пулей, а затем отправится прямиком под святую землю Великобритании.

Шучу.

Я ведь не какой-то серийный убийца.

Пока еще нет.

Вы удивляетесь, почему я до сих пор не передал его в Скотланд-Ярд? Потому что они никогда не смогут распутать паутину, которую сплела Виктория. Так что эта работа ложится на вашего верного слугу.

Я широко улыбаюсь, наслаждаясь ощущением того, что в моих руках находятся тысячи жизней, но ничто из этого не сравнится с увлекательным развлечением, у которого потрясающие глаза заблудившегося олененка.

Поэтому сперва я очищу Лондон от нескольких ублюдков, а затем перейду к более интригующему зрелищу – к моему ангелу.

Элеонор Смит, ты ведь уже соскучилась по мне?

Трудно представить, но сегодня мне со всеми своими потрясающими сторонами: слабостью интернального контроля, нестандартному отношению к этике и морали, жестокостью и беспощадностью – удается быть гребаным джентльменом.

Сегодня я хороший мальчик.

Вы заинтригованы?

Я не зависим от насилия. И хотя моя суть стремится к периодической анархии, нет никаких сомнений, что во всем хаосе должен быть расчет.

Элеонор никогда не входила в мои планы, но я подумал, что было бы забавно использовать ее, чтобы добраться до Смита, поэтому я нажал несколько кнопок, что вызвало ряд очевидных событий, в которых Эль вместе со своими родителями и братом-мудаком сидит напротив меня с реакцией, которая приводит меня в восторг.

Мой ангел в ужасе. Это видно по неестественно прямой осанке и слегка подрагивающим рукам.

Ее попытки скрыть свои эмоции выглядят так мило, что мой член моментально твердеет, и я улыбаюсь. Широко.

Мне нравится наблюдать, как гордые светло-голубые глаза пытаются избегать моего взгляда. Эль вежливо отвечает на вопрос общительной миссис Кинг, а затем делает глубокий вдох, в очередной раз кусая свою губу.

Розовую, пухлую, манящую. Ее губы быстро станут красными, когда я буду вбиваться в ее маленькую глотку на полную.

Ох, черт.

Иисус, мать его, Христос, меня даже не волнует тот факт, что справа от меня сидит моя мать и розоволосая Барби Вивьен Кинг.

Так уж вышло, что я лишен чувства стыда. И знаете, что?

Меня невероятно возбуждает эта милая мышка с ангельским голосом. И не просто возбуждает, а интригует, что весьма печально для ее жизни.

Потому что я не остановлюсь, пока не получу то, что я хочу.

Весь спектр моих чувств сосредотачивается на одном конкретном существе, облаченном в элегантное черное платье с бретелями настолько тонкими, что мне пришлось выкурить пять сигарет и выпить два бокала солодового виски, чтобы удержать себя от выпада затащить ее в темный угол и порвать ткань ножом.

Но я сижу на своем месте, наблюдаю… выжидаю, пока Элеонор разговаривает с моей матерью, используя гребаные манеры герцогини Кембриджской.

Сегодня на моем ангеле высокие каблуки, но они не делают ее менее крошечной. Фактически, у Элеонор средний рост, но, как я уже сказал, она крошечная настолько, что мне ничего не стоит сломать ее.

Что непременно произойдет рано или поздно.

Мне быстро надоедают вещи – за исключением, может быть, оружия.

– Какое искусство вам ближе всего? – голос Эль слегка дрожит, когда я царапаю своим взглядом ее лицо.

Я понимаю, малышка, мало кто способен выносить мой взгляд, но тебе придется потерпеть ради моих грандиозных планов. Не факт, что ты выйдешь из битвы живой, но разве не в этом суть веселья?

– Я изучала живопись в детстве, так что она всегда останется особенной для меня. А тебе, Эль?

Элизабет Кинг – миниатюрная светловолосая женщина, которая меня родила, смотрит на Элеонор с почитанием и преклонением. Впрочем, как и любой другой в этом ресторане.

– Я больше увлечена музыкой.

Я прикрываю глаза, дыша ее мягким голосом. Голоса людей обычно меня раздражают, но когда Эль говорит, я замираю, а когда она поет – мне хочется встать на колени.

И сейчас Элеонор напугана.

Просто охренительно сладко напугана.

Их разговор проносится мимо меня. Она задерживает дыхание, зная, что я наблюдаю за ней, а потом ее прекрасное лицо покрывается румянцем. Пиздец, как очаровательно, мой ангел.

Я хочу трахнуть ее до такой степени, чтобы она потеряла свой потрясающий голос от криков, пока я буду вколачиваться в нее со всей силы.

Успокойся.

Никакой охоты. Пока что.

Удивительно, что я игнорирую свою жажду, когда дело касается этой девушки.

– Правда?

– Эль виртуозно играет на нескольких инструментах, – встревает Маркус Смит. – Фортепиано, скрипка, виолончель.

– Ты сыграешь нам на вечере Оксфорда? Думаю, нашим родителям будет приятно, – на лице Блейка мелькает улыбка, но я узнаю эту пустоту в глазах.

Я живу с этой пустотой с самого рождения.

Я притворяюсь, мимикрирую, машинально повторяю социальные сигналы. Как мой лучший друг – психопат Кастил Сноу.

Элеонор мило поджимает губы, а потом выдыхает тихое:

– Я подумаю.

Ложь.

Она ни за что не выступит на широкой публике, по крайней мере, не в ближайшее время. Эль предстоит долгий период обучения, но я до сих пор не уверен, готов ли я к тому, что мой нейротипичный интерес к этой девушке выйдет за рамки увлекательных экспериментов.

Я откидываюсь на спинку мягкого кресла и медленно закуриваю сигарету, переводя взгляд на ее отца. Его попытки продать мне свою дочь выглядят по меньшей мере жалко. Интересно, маленькая мышка знает о подоплеке действий ее папочки? Она будет также смотреть ему в рот, когда я сделаю первый ход?

Эль – умная девочка. Безусловно, она знает, и поэтому она так напугана.

Среди элиты договорные браки не были чем-то из ряда вон выходящим. Конечно, она никогда не станет моей женой, но мы неплохо повеселимся в процессе.

Разрушение, Элеонор… Оно так близко граничит с обожанием.

– С каких пор ты так много куришь? – недовольный голос мамы неожиданно отвлекает меня от моего хмурого ангела с волосами цвета расплавленного шоколада.

Я бросаю сигарету в стакан с водой, позволяя пеплу раствориться в прозрачной жидкости, а затем отвечаю:

– Ты хочешь, чтобы я меньше курил?

На лице миссис Кинг мелькает удивление. На самом деле, я стараюсь не расстраивать свою мать и периодически надеваю маску нормального человека, чтобы супер-Эго позволяло ей спать. Так уж случилось, что она родила гениального социопата, а я, в свою очередь, никогда не являлся неблагодарным ублюдком.

И сегодня я хороший мальчик, вы помните?

– Конечно, я хочу этого.

– Хорошо.

– Спасибо, Аарон, – мама улыбается, но быстро отворачивается, испуганная чем-то в глубине моих глаз.

В приглушенном свете Ритца бледная кожа Элеонор светится, маня росчерками вен, посреди которых будут прекрасно смотреться мои следы. Член в моих брюках утолщается сильнее, когда я медленно перевожу взгляд на шею, где красуется след от моего укуса.

Она, блядь, скрыла его косметикой. Вы можете себе это представить? Какое кощунство.

Неожиданно я чувствую, как меня тянут за рукав белой рубашки, а затем злой шепот Вив раздается в моем ухе:

– Даже не думай.

– Думать о чем?

Дарси остался с отцом в Нью-Йорке, а малышка Вив вместе с мамой решили составить мне компанию на этот удивительно увлекательный вечер. Вивьен и Дарси – близнецы, младше меня на один год и до отвращения правильные. Не считая любви моего братишки к рингу.

Вив мило улыбается остальным, наступает каблуком на мою ногу, а затем снова шепчет:

– Говори тише, Аарон.

На самом деле, я несколько удивлен силой своей крошечной сестры. Ее карие глаза зло сверкают, а розовые волосы под лучами теплого света отливают гребаными персиками, возвращая меня к дрожащему напротив существу. Я переключаю свое внимание на Эль.

Ангел изображает легкую улыбку и, когда подходит официант, даже не прикасаясь к меню, говорит:

– Не могли бы вы принести салат?

Я опускаю взгляд на ее тарелку. Она не притронулась ни к одному блюду из сета, хотя я лично убедился, чтобы все позиции были без мяса. Маленькая соблазнительная вегетарианка, помешанная на альтруизме и растениях. Кто бы мог подумать, что мои вкусы кардинально изменят направление?

– Какой салат вы хотите, мисс?

– Любой, – она снова улыбается, и по какой-то причине я задерживаю дыхание. – Можно самый простой?

Официант кивает и уходит.

– Не делай этого, – шипит Вив так тихо, что я едва распознаю ее слова.

Или все дело в том, что Элеонор начинает увлекательно рассказывать о композиторе из Японии, погружая миссис Кинг в транс. Твою мать, я даже хочу подсесть ближе, чтобы слышать ее приятный голос отчетливее.

– Будь конкретнее, Вивьен, – хриплю я, делая очередной глоток крепкого алкоголя.

– Ты ее не заслуживаешь. И хватит пялиться на нее, как какое-то животное.

– Следи за языком.

Вив застывает и каменеет, встретившись со мной взглядом. Полагаю, она боится, что я совершу некую анархическую месть за ее неожиданное нападение.

Я смеюсь и ерошу ее волосы.

– Не будь такой напряженной.

Моя сестра рвано вздыхает, отворачивается и сосредотачивается на бокале розового шампанского. Время от времени она любит делать вид, что мы семья, но я уверен, что после сегодняшнего вечера Вивьен предпочтет игнорирование и избегание, которое она успешно практиковала со мной с сознательного возраста.

– Какие у тебя планы после Кингстона, Элеонор? – спрашивает миссис Кинг. – Кажется, Маркус упоминал про консерваторию.

Следующие несколько секунд мистер Смит не сводит взгляда со своей дочери, отчего Элеонор чувствует себя некомфортно. Такие, как он, мастерски умеют контролировать свои эмоции.

Он молчит, но взгляд говорит за него.

Его стеклянные голубые глаза опускаются к ее шее и поднимаются к лицу. В его пристальном взгляде сквозит липкое, странное напряжение.

Маркус делает с Элеонор то же самое, что делал с ним.

Ублюдок.

Я беру нож со стола. Кручу его один раз.

Второй.

Третий.

– Эль? – мягко произносит ее мачеха-герцогиня.

Через мгновение мужчина коротко вздыхает, поспешно отводя взгляд, а затем медленно делает глоток вина, словно возвращаясь к реальности.

– Ответь, Элеонор, – приказывает он с легким налетом раздражения, но я уверен: Маркус Смит в бешенстве.

Медленно откинувшись на спинку стула, я отговариваю себя от того, чтобы перерезать ублюдку горло на глазах у его жены и детей. Но решение последствий будет весьма проблематичным занятием, поэтому я откладываю этот момент до лучших времен. Смит – важная фигура в моей партии. Но когда она будет отыграна, от этой мрази не останется и дюйма живого мяса.

Я распилю его грудную клетку и выжгу сердце, пока он еще будет в сознании. Перед этим заставлю медленно истекать кровью в моем подвале. Может быть, я начну со сдирания кожи? Кожу неприятно отделять, но что поделать.

Справедливое наказание за то, что он, блядь, убивает, вероятно, лучшее создание на этой планете.

Элеонор выпрямляет плечи, а затем тихо отвечает:

– Я размышляю над поступлением в Королевский колледж музыки.

– Или на юридический в Оксфорд, – дополняет Маркус, проводя рукой по гладко зачесанным темным волосам. – Я беседовал с мистером Берком, ее готовы взять уже в следующем году.

Моя мать хмурится.

– Но она должна окончить Кингстон.

Люди и чужие проблемы мне абсолютно безразличны.

Однако что-то не дает мне покоя.

Неестественность ее зажатых движений. Пустой взгляд, направленный в середину стола. Никто не замечает, что ее дыхание замедляется до ненормального ритма.

Элеонор уходит от меня. У нее приступ.

– Вовсе не обязательно. Элеонор уже исполнилось восемнадцать, – добавляет Смит.

После захватывающего инцидента с преследованием мышки мне в голову пришла идея, которая включала в себя изматывающую двойственность. Я бы мог извращать Эль в облике незнакомца, тогда как моя реальная личность станет показателем идеального ванильного мальчика, а потом я бы использовал ее против собственного отца.

И хотя я никогда не отказываюсь от своих планов, Эль обладает странной способностью рушить их, даже не пытаясь.

Она превратилась в тень у всех на глазах, и никто, блядь, не заметил.

Не трогай ее.

Не трогай ее.

Не трогай ее.

Мать твою, к черту.

Я уже начинаю вставать со стула, но тут к Эль подходит официант и ставит перед ее носом салат, возвращая девушку в сознание. Она делает глубокий вдох, нервно заправляя каштановую прядку за ухо.

– О, вы… – лицо официанта вытягивается, когда он замечает ее слуховой аппарат. Черный. Видимо, под цвет ее платья.

Прежде чем убрать посуду, улыбчивый парень делает несколько движений рукой. Это «BSL» – жестовый язык, используемый глухими и слабослышащими в Великобритании. Я знаю, потому что когда-то учил его.

И этот ублюдок сказал ей, что она очень красивая.

Эль замирает. Краснота медленно ползет по ее лицу и сосредотачивается на шее, пока за столом повисает пауза.

– О боже… – бормочет моя мать, рассматривая девушку так, будто она, блядь, заразная. – Маркус, почему ты не сказал мне? Но про какую консерваторию может идти речь, если Элеонор…

Она не заканчивает фразу. Мои мышцы напрягаются, и я чувствую ярость, одновременно понимая, что веских оснований для этого нет. Элеонор – всего лишь временное развлечение, попытка развеять скуку и небольшой пазл в схеме. Ничего больше.

– Вы уволены, – гремит Маркус.

– Простите, сэр… что…

– Тебе лучше убраться с моих глаз, пока я не заставил охрану вышвырнуть тебя на улицу.

Мое периферийное зрение фиксирует быстрый уход официанта, но на самом деле я не смотрю ни на кого кроме нее. Эль не дышит и не шевелится. Она словно застывшая статуя – ни эмоций, ни дыхания, ни боли.

Пока тупой маленький ублюдок, который сидит за соседним столом, не тычет в нее пальцем, произнося писклявым голосом:

– Мама, она немая?

Элеонор вздрагивает, как от сильного удара, а затем сжимает салфетку, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Извините. Думаю, мне стоит… Я скоро вернусь.

Ее лицо ничего не выражает, а голос звучит безжизненно. Она медленно встает из-за стола и практически бегом движется к выходу.

После секундной заминки я иду следом.

Потеряв ее из виду, я допрашиваю персонал, а затем нахожу ее во внутреннем дворе отеля – темном и холодном куске улицы, скрытом от лишних глаз. Эль как будто бы заранее знала, куда идти, чтобы спрятаться.

Она делала это раньше?

Не трогай ее.

Элеонор сидит на корточках в самом углу. Темные волосы рассыпались по плечам, скрывая ее лицо. Мне приходится подойти ближе, чтобы рассмотреть, что она делает. Кажется, ее не заботит ни моросящий дождь, ни холодная погода.

– Привет, дружок, – бормочет она тихо.

Я выхожу из-за темного угла. Шорох камней под моими ботинками заставляет ее обернуться, и тогда я замечаю маленькое пушистое существо, свернувшееся на ее коленях.

Котенок. Она разговаривает с гребаным котенком.

– Ты… – она поджимает губы и поднимается на ноги, прижимая кота к своей груди. – Почему ты пошел за мной? Тебя подослали родители? Я скоро вернусь, дай мне несколько…

– Я здесь не из-за твоей семьи, Элеонор.

Ее голубые глаза светятся даже в темноте, и я хочу запустить руку в ее мягкие волосы, чтобы притянуть ее лоб к своему.

Но я останавливаю себя.

Держу руки в карманах. Практически не двигаюсь.

Не трогай ее.

Не трогай ее.

Блядь, не трогай ее.

Складка между ее тонких бровей становится глубже.

– Ты не мог бы оставить меня одну?

– Ты дрожишь.

Она открывает губы, словно не веря в то, что услышала. Я делаю небольшой шаг вперед. Медленно, неторопливо – так, чтобы она не захотела уйти от меня на глубину своего разума.

– Какую игру ты затеял, Аарон?

Я замираю, застигнутый врасплох своим именем, произнесенным этим прекрасным голосом, а затем снимаю пиджак и накидываю одежду на ее хрупкие плечи, стараясь не вдыхать ее сладкий запах.

– С чего ты взяла, что я играю с тобой?

– Я не идиотка. Я знаю, что ты вытворял в «Дьяволе». И извини, но ты не похож на джентльмена и хорошего мальчика.

«Я знаю, что ты вытворял в Дьяволе»? Блядь, пожалуйста, скажите, что она следит за мной. В этом случае, после нашей слащавой фазы я трахну ее так заботливо, как только могу.

– Не волнуйся. Я не причиню тебе вреда.

Пока что.

Иначе она узнает меня. Мне даже пришлось имитировать отвратительный американский акцент, и я не собираюсь жертвовать своими планами ради минутного удовольствия.

– Уходи.

– Ты хочешь вернуться? – спрашиваю я, смотря на нее сверху вниз, потому что ангел едва достает до моих плеч. Твою мать, почему она такая крошечная?

Элеонор вскидывает подбородок и прищуривается, несмотря на то что до сих пор едва дышит, а я делаю все возможное, чтобы не улыбнуться.

– Ты совершенно не умеешь вести диалог.

– Я предлагаю варианты. Либо я возвращаюсь вместе с тобой, либо отвожу туда, куда ты захочешь.

На самом деле она уже едва держится на ногах, находясь на грани истерики, и у мышки есть примерно минута, чтобы ответить мне согласием, иначе я насильно запихну ее в свою машину.

В очаровательных светло-голубых глазах мелькает замешательство. Кот в ее руках начинает тревожно мяукать, и Элеонор сдается.

– Ты мог бы отвезти меня на Вулвич-Роуд?

Примечание:

Одержимость – полное и всеобъемлющее подчинение разума человека чему-то, какой-либо мысли или желанию.

Лондон, Англия.

Тень.

При виде огромного «Мерседес-Бенц» я делаю медленный вдох.

Сложно представить, насколько же было безумно довериться Аарону-мать-его-Кингу, но у меня нет другого выбора.

Либо я сажусь в эту проклятую машину и позволяю ему довести меня до безопасного приюта для животных, где я смогу осмотреть бедного кота, а затем забиться в угол. Либо я ловлю кэб и молюсь, чтобы я не отключилась перед незнакомым человеком.

Иисус, я действительно выбрала Кинга, а не незнакомца-водителя? Должно быть, я спятила.

Я пытаюсь сохранять гребаное спокойствие, когда парень проводит пятерней по своим светлым волосам, а потом, слабо улыбаясь, кивает в сторону переднего сиденья.

– Садись, – говорит он тоном, который может поставить на колени.

Этот подонок умудрился перекрыть Пикадилли-стрит, поэтому звуки сигналящих машин вокруг нас просто тошнотворны.

– Я сяду сзади.

Предотвращение последствий аварии и все такое.

– Садись в машину, Элеонор.

Он преграждает мне путь и придерживает переднюю дверь, как самый настоящий джентльмен, но я знаю – это последнее слово, которым можно описать Аарона.

Я поджимаю губы.

– Почему я не могу сесть сзади?

– Потому что там лежат мои вещи.

В его карих глазах загорается странная эмоция. Я делаю все возможное, чтобы не поежиться, и, сдавшись, быстро сажусь в машину. Он возвращается на водительское место, заводит двигатель, а затем поворачивается в мою сторону.

Он смотрит на меня всего пару секунд, но по какой-то причине я начинаю тяжело дышать, пока он внезапно не наклоняется ко мне.

Мое сердце пропускает удар, глухо отдавая болью в грудной клетке. Что, черт возьми, он…

– Не так уж и трудно слушаться, верно? – Аарон застегивает мой ремень безопасности и улыбается.

На самом деле он оказывается так близко, что я замечаю несколько маленьких родинок над правой бровью и небольшой шрам у линии роста волос. Непослушные волосы лезут на глаза, а об острую челюсть можно порезаться.

Аарон тщеславен и невероятно привлекателен для окружающих, однако его поступки показывают, насколько он чудовищен.

Мрачен. Разрушителен.

Мое шумное дыхание заполняет пространство, и я спрашиваю:

– Какого черта ты делаешь?

Его очерченные губы опять изгибаются в полуулыбке.

– Отвечаю за твою безопасность.

– Не мог бы ты вернуться на свое место?

– Зачем?

– Ты издеваешься?

– Разве я издеваюсь?

В легкие ударяет тяжелый аромат дорогого парфюма. Я вжимаюсь в спинку сиденья, пытаясь отстраниться хотя бы на дюйм.

– Ты смотришь на мои губы, – говорит он практически монотонным голосом. – Ты хочешь меня поцеловать, Элеонор?

Громкий удар сердца. Еще один. И еще. Что за дурацкое дежавю?

– Нет, – мой голос затихает. Я вскидываю подбородок и отвечаю более уверенно: – Конечно нет. Мне поймать такси или ты наконец отвезешь меня туда, куда обещал?

С тяжелым вздохом он отстраняется, избавляя меня от своего навязчивого присутствия. Двигатель издает рев, котенок в моих руках начинает тревожно копошиться. Я чешу его за ухом и нежно провожу рукой по серой шерсти, не зная, кого успокаиваю больше – его или себя.

Тик… так…

Давление в моей груди нарастает, и я отворачиваюсь к окну, желая скрыть свою ненормальную реакцию.

Мы останавливаемся на перекрестке, из-за часа пик улицы очень оживленные, небо почернело. В машине тихо, только кот, свернувшийся клубком на моих коленях, наконец заснул и теперь изредка издает мурчание.

Но одно только его присутствие держит в напряжении.

Среди ужасающих слухов не было ни одного, где Аарон навредил девушке. Чего мне тогда бояться?

Однако что-то меняется в моей психике.

Наверное, все дело в том, что у них есть что-то общее.

Что-то, что заставляет меня постоянно задерживать дыхание. Однако Аарон Кинг ни при каких обстоятельствах не может быть моим сталкером – я спрашивала Вивьен несколько раз и проверяла его соцсети. Аарон был в Нью-Йорке, когда он напал на меня.

Навязчивые мысли атакуют мою голову, как обезумевшие призраки.

Тик… так…

Это не он.

Тогда почему мне так неловко?

Мурашки пробегают по моей коже, когда я случайно ловлю его взгляд в отражении моего окна.

– С тобой все в порядке? – интересуется Аарон, пока я в очередной раз дотрагиваюсь до своего горла.

Меня словно выдергивают из транса, и я чувствую, как моя температура поднимается. Господи, я пялилась на него.

Вот дерьмо. Я пялилась на Аарона Кинга.

Ранее мы ограничивались перебрасыванием парой приветствий, когда родители сталкивались на каком-нибудь мероприятии. И я уверена, что его тип личности относится к диссоциальному расстройству.

Его паттерны поведения непредсказуемы. Он чудовище. Я лично видела, как его клюшка разбивала чью-то голову, вот почему я избегала его.

И сейчас я сижу с ним в одной машине, в то время как мы застряли в пробке среди тысячи огней Лондона.

– Элеонор?

Меня начинает мутить, и единственная еда, съеденная в Балморал, как я предполагаю, угрожает выплеснуться наружу.

Он закатывает рукава своей белой рубашки, продолжая медленно стучать длинными пальцами по рулю. Мой взгляд фиксируется на росчерке вен, среди которых затерялись черные татуировки. Почему его мышцы такие внушительные? Ему ведь всего девятнадцать. Нет, Аарон не крупный, скорее очень высокий и очень сильный. Пожалуй, он даже сильнее своих монстроподобных психопатов-друзей.

Тик… так… Тик… так… Тик… так…

Моя выдержка трещит по швам, вызывая новые отвратительные предвестники. Кожа покрывается холодным потом, во рту пересыхает, а область бровей сдавливает так сильно, что мне хочется закричать.

Но вместо этого я поддаюсь темноте, утягивающей меня все дальше. На самую глубину, которой я до смерти боюсь.

Тик…

– Элеонор, – зловещий голос Аарона звучит как из-под толщи воды.

Перед глазами расплывается. Я всматриваюсь в дорогу, но вижу лишь огромные заблюренные круги света, которые темнеют… и темнеют… и темнеют…

Так…

Я борюсь с собой, пытаюсь не заснуть и поднять резко онемевшую руку, чтобы похлопать себя по щеке. Но это бесполезно.

Я проваливаюсь. Опять.

Резкий прилив адреналина сжимает мое горло, вызывает бесконтрольные слезы, текущие по моим щекам. Я даже не замечаю дороги и других звуков, перед глазами – сплошная темнота, а в ушах – непрекращающийся темный звон.

Тик… так…

Нет, пожалуйста, нет… Мне так страшно.

В мое сознание проникает звук расстегивающегося ремня, а затем я чувствую хватку на своей коже. Я все еще не могу двигаться и судорожно выдыхаю, когда моя голова падает на изгиб его плеча. Но через секунду Аарон сдвигает меня так, чтобы я лежала на его бедре, пока он ведет свою машину.

– Не борись с собой. Ты можешь поспать, если хочешь.

Я едва приоткрываю губы, чувствуя, как в моих ногах копошится кот, но не в состоянии издать и звука.

Почему он делает вид, что все в порядке? Что я… нормальная? Я ненавижу психотерапевтов и все, во что они пытаются меня превратить. Может быть, Аарон понимает меня, потому что испытывает те же чувства, адаптируясь под общество со своей тягой к насилию.

Насколько я знаю, его даже избегает собственная семья. Знакомая ситуация.

Аарон гладит прядь волос у меня за ухом, касается слухового аппарата. Жест явно не нежный, скорее механический, мрачный, пугающий. Наконец-то я выдавливаю из себя почти беззвучное:

– Отпусти меня.

– Я тебя не держу. К сведению: именно ты лежишь на моих бедрах.

Следующий вдох почти душит меня, вызывая жар, который медленно распространяется от моего лица к шее. Я хочу подняться, отстраниться, но не могу, завороженная теплом его странных прикосновений.

То, как его пальцы продолжают касаться моего уха, то, как мерно звучит его дыхание… Я снова погружаюсь в транс, но на этот раз он меня успокаивает. Не утаскивает туда, откуда я боюсь не выбраться.

– Почему ты так любишь животных?

– Что?..

– Я спросил про твою глупую склонность к альтруизму и спасению всяких бесполезных существ.

Его пальцы возвращаются на руль. Теперь, когда я лишена его раздражающих касаний, тьмы перед моими глазами становится больше, но я скорее прикушу себе язык, чем попрошу его дотронуться до меня.

Должно быть, я помутилась разумом. Да, именно так.

– Ты никогда не думал, что, может быть, твои представления о мире отличаются от мировоззрения других людей?

– О, Элеонор. Ты никогда не думала о том, что интеллект 90 % людей на этой планете в лучшем случае можно назвать приемлемым? И все же я пытаюсь понять тебя.

Я раздраженно вздыхаю.

– C какой стати тебе понадобилось понимать меня? Просто веди свою чертову машину.

– Как грубо, – его губы подергиваются. – Разве я не должен знать, что происходит в хорошенькой голове моей будущей жены?

Я вздрагиваю. Что он?..

– Это никогда не случится.

– Это уже происходит, Элеонор, – он проводит костяшкой пальца по моей щеке. Я чувствую, как мое лицо горит. – И я хочу, чтобы ты всегда отвечала на мои вопросы, будущая миссис Кинг.

Черт побери. Меня словно лишили всех сил, оставив на растерзание монстра.

– Не называй меня так. Никогда.

– Не слишком ли много «никогда»? Ты всегда такая грубая?

Нет. На самом деле, я не грублю людям, потому что знаю по себе – иногда слова ранят хуже любого оружия. Вместо того, чтобы ответить, я закрываю глаза и взываю все силы, чтобы подняться, но мое тело такое тяжелое…

«А-анге-ел…»

Мое сердце пропускает удар, когда я вспоминаю чужой, хриплый и абсолютно пугающий голос, шепчущий мне на ухо:

«Маленькая одаренная девочка с паническими приступами. Разве это не привлекательно?..»

Я должна игнорировать это. Наверное, он уже отправил мне десятки сообщений. После той ночи в лесу он начал писать мне постоянно.

Я точно забуду его. Это так ненормально и чертовски глупо, что я до сих пор думаю об этом.

– Тебе должно быть приятно, что такой, как я, потенциально может стать твоим мужем. Ты втайне надеешься, что я уже подбираю тебе кольцо, да? Меня трудно не любить.

Меня пробирает дрожь, когда я возвращаюсь в реальность. К другому человеку – не к тому, кого бы я хотела видеть в данную секунду.

Честно говоря, я никогда не считала себя нормальной.

– У тебя определенно нарциссическая акцентуация. Мне жаль… – я резко замолкаю.

– Жаль?

Мне жаль твоих близких – вот что я хотела сказать. Стыд охватывает каждый дюйм моего тела, сжимает горло, заставляет зажмуриться. У Аарона умер брат, а отец не может выйти из комы. Состояние старшего мистера Кинга неоднократно освещалось в газетах вроде «Таймс», «Гардиан» или «Дейли Мейл».

В конце концов, даже такой жестокий человек, как Аарон Кинг, заслуживает сочувствия.

– Мне жаль… твоего отца, – тихо произношу я. – Надеюсь, он скоро поправится.

Перед глазами проносятся машины, и мелькают огни, пока между нами повисает тягостная, мрачная тишина.

Через какое-то время я чувствую, как снова могу дышать. Я медленно поднимаюсь с его колен, чтобы расположиться на своем месте. Затем мужская рука неожиданно касается моего запястья, и на секунду мне кажется, что он схватит меня, но вместо этого, после странной заминки, Аарон тянется к бардачку, достает бутылку воды и кладет на мои бедра.

– Выпей, – властность в его темном голосе заставляет мою кожу покрыться мурашками. – Что ты будешь есть?

– Я не голодна.

– Я ненавижу, когда мне лгут. Ты даже не притронулась к ужину.

Мой позвоночник напрягается, когда я вижу его пустые карие глаза. Если я что-то и знала об Аароне Кинге, так это то, что мне следует избегать его.

И вот я здесь. Угодила в ловушку его препарирующего взгляда.

– Следи за дорогой, – шепчу я, ощущая странное покалывание в тех местах, где он меня касался.

Он отворачивается, разрывая зрительный контакт.

– Подойдет вегетарианский сэндвич с песто?

Аарон не может знать о моих вкусовых предпочтениях. Я имею в виду Аарона Кинга – монстра, которого боится и перед которым преклоняется большая часть Кингстона.

Элеонор, не будь такой идиоткой. Вероятно, он запомнил те позиции, что ты брала в Ритц, или просто угадал – другого объяснения нет.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь ответить как можно спокойнее:

– Да.

Не зная, куда себя деть, я тихо бормочу «спасибо», пристегиваюсь и отвлекаюсь на крохотное существо. У него нет ран, шерсть ровная и красивая – вероятно, он мог убежать, но на шее нет ошейника. Я дала строгие указания отелю, и, если вдруг его хозяин найдется, я буду очень рада, а пока он погостит в приюте моей хорошей знакомой, где к животным относятся лучше, чем к больным в частных клиниках.

Вскарабкавшись на мою грудь, котенок ворочается, натыкается на подбородок, игриво шевелясь, шурша и мурлыча, создавая мелодию, которая успокаивает мое сердцебиение. Его большие светлые глаза смотрят с поразительно искренней преданностью, а нежная шерсть ласкает руки.

Я нажимаю на кнопку для того, чтобы приоткрыть окно и охладить свои горящие щеки. Холодный воздух ударяет мне в лицо, и я осознаю, что так и не ответила на его вопрос.

– Никогда не знаешь, что скрывается за человеком, – мой голос тихий, наверное, слишком надломленный. Прежде чем продолжить, я перевожу дыхание и чешу за очаровательным серым ухом: – Наверное, поэтому я больше люблю животных. Они обладают необыкновенной преданностью. Их любовь искренна и безусловна. Они лучше, чем… мы.

Аарон молчит, но я вижу, как его руки крепче сжимают руль. Не то чтобы я не радовалась его безразличию, но, кажется, я затронула то, о чем он редко говорит. Если говорит вообще.

Тишина съедает меня всю поездку. Меня преследует такое чувство, что я совершила какую-то ужасную ошибку, однако я так и не нахожу в себе сил продолжить разговор.

Машина останавливается на Вулвич-Роуд возле красивых стеклянных дверей с горящей вывеской «Мэтью и Пэт». Аарон выходит из машины, и прежде чем я успеваю отстегнуть свой ремень безопасности, он подходит ко мне и распахивает дверь. Мой пульс учащается, но я сохраняю спокойствие.

– Я подожду тебя.

Я качаю головой.

– Спасибо, не стоит. Я вызову такси.

На моих плечах до сих пор покоится его пиджак, однако ледяной ветер пробирает до костей. Крепко держа спящего котенка, я тянусь к плечу, чтобы вернуть чужую вещь, а затем резко замираю, когда холодная рука вцепляется в мое запястье. Опять.

Прикосновение длится всего секунду, но этого хватает для того, чтобы я занервничала.

– Нет, – произносит он чересчур грубо. Аарон прожигает меня внимательным взглядом, и его голос снова становится приторно-вежливым: – Ты забыла свои вещи.

Вот дерьмо. Телефон.

Я незаметно делаю шаг назад, увеличивая между нами расстояние. Мне некомфортно из-за нашей разницы в росте.

Давайте будем честными. Дело не в росте.

Мне до жути некомфортно в компании Аарона Кинга.

– Я попрошу знакомую вызвать мне кэб. Я не хочу тебя задерживать.

– Я подожду тебя в машине, – его тон мрачнеет, когда Аарон оказывается прямо передо мной. – Будь хорошей девочкой, Эль.

Мое сердце пропускает удар. Воспоминания о той ночи заставляют меня замереть.

«Хорошая девочка… – нежный поцелуй в щеку, практически черный взгляд и ласковое касание моих волос: – А теперь стреляй…»

Я глубоко вздыхаю.

– Зачем ты делаешь это? Может быть, ты хочешь отвезти меня в лес и убить? Возможно, слухи не лгут, и вы действительно убиваете людей в окрестностях Элгина.

Его губы изгибаются в улыбке.

– Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это не так примитивно и без привлечения свидетелей.

– Это не внушает доверия.

– У меня нет цели внушать доверие.

– И какая у тебя цель?

Он наблюдает за мной с особенным интересом, из-за которого мое сердцебиение учащается.

Я остро ощущаю его внимание, и все мои инстинкты кричат лишь об одном желании.

Убежать.

Аарон кивает в сторону приюта за моей спиной.

– У тебя есть один час. Потом я заберу тебя и отвезу домой, Элеонор.

Из динамиков ноутбука доносится «Дьявол, не ходи туда, где я строю свой дом» группы «Эль Кинг», когда я отнимаю скрипку от своего подбородка и с тяжелым вздохом кладу смычок на подлокотник кресла.

– Они перенесли гребаное посвящение?

Я поднимаю голову и смотрю на Эмму.

В перерыве между занятиями мы любим проводить время в одной из гостиных жилого поместья, где стены заставлены книжными полками, трещит разожженный камин, а посередине стоит мраморная статуя Гомера с выгравированными строчками из «Илиады».

Катерина заказала нам еду из Старбакса, купив несколько вегетарианских сэндвичей и один с ветчиной для Эммы. Кэт заканчивает пить свой латте и кладет телефон на мои колени. На экране мелькает аккаунт клуба «Дьявол» с закрепленным объявлением о переносе весеннего посвящения.

Около ста тысяч подписчиков или приспешников Сатаны.

Сложно поспорить с популярностью главной четверки и их статусом красивых, как ад, и неприлично богатых наследников с пугающей манией жестокости.

Большинство фото загружены с вечеринок, некоторые делали сами участники; например, у Аарона есть фото, где он после боя, весь в поту и крови, обнимает гипс основателя Кингстона, улыбаясь в камеру так, словно он хочет тебя убить.

Черт побери, вот он Люцифер во плоти.

Впрочем, все в их аккаунте аморально и отвратительно – то есть полностью в духе клуба. Я кликаю на последнюю черно-белую фотографию, на которой отображается огромный мешок с деньгами, а внутри него валяется пистолет, испачканный… краской?

Дамы и господа,

Если вы получили приглашение, то вам выпала невероятная честь присутствовать на новом весеннем посвящении.

Это уникальная возможность для каждого из вас стать частью нашего сообщества, разделяющего одни и те же ценности, стремления и амбиции.

Если вам удастся пролить хоть каплю нашей крови, клуб примет вас с распростертыми объятиями. Мы принимаем только джентльменов, однако, если леди хотят поучаствовать, мы не будем возражать. Вы можете применять любой вид насилия – кроме огнестрельного оружия.

Дата: пятница.

Место: Уникальная локация, о которой будет сообщено в личном сообщении.

Пожалуйста, подтвердите своё участие в течение сегодняшнего дня, отправив ответное письмо на указанный адрес.

Мы также вводим новое правило: каждый участник может выбрать себе Музу.

С уважением, клуб «Дьявол».

– Почему они сделали это?

– Все обсуждали новость в художественном классе. Кто-то узнал, что у Кинга были какие-то дела в Лондоне, и остальная тройка сделала исключение для проведения посвящения.

Я чуть не уронила телефон Кэт на пол. Интересно, что скажут девочки, когда узнают, какие у него были дела. После приюта он заставил меня съесть еду, а потом я умудрилась заснуть в его машине. Блокируя воспоминания, я нервно вздыхаю и начинаю медленно ходить по комнате.

– Ну да, как они могли провести посвящение без главного серийного убийцы, – Эмма закатывает глаза. – Иисус Христос, его кровавая клюшка иногда снится мне в кошмарах.

– И что теперь? – спрашивает Кэт. – Мы опять уедем в Балморал?

Я прикусываю губу.

– Я не смогу, Кэтти. Я обещала отработать смену в приюте Элгина.

– А у моей мамы политический вечер в эту пятницу, так что я должна быть в Лондоне, – добавляет Эмма. – Хочешь составить мне компанию?

Кэт вздыхает, а затем делает глоток кофе.

– Я восхищаюсь вами, девочки. Наверное, будет лучше, если я запрусь в своей художественной студии и начну готовить работы к конкурсу.

Зеленые глаза Эммы заблестели.

– Ты планируешь нарисовать что-нибудь из ряда вон? Может быть, чью-то обнаженную фигуру?

– О чем идет речь?

– Даже не знаю. В последнее время в твоих рисунках часто фигурирует либо черный цвет, либо заснеженный пейзаж. Кажется, недавно ты читала нам лекцию о методе свободных ассоциаций? Что бы сказал твой любимый Фрейд по этому поводу?

Катерина хмурит свои светлые брови.

– Я очень надеюсь, что ты не спятила, Эмма.

– Давай говорить на языке ассоциаций, девочка. Черный цвет, снег… Кастил, мать его, Сно…

Кэт хватает бархатную подушку с кресла и, прежде чем Эми успевает закончить фразу, бросает в нее.

– Ты же знаешь, что несешь бред?

– Зато мне чертовски весело!

Карман моего пиджака вибрирует, и я замираю, чувствуя, как мой пульс ускоряется. Вытащив телефон и сделав глубокий вдох, я смотрю на сообщение.

Социопат: Как дела у моего маленького ангела?

Очередная вибрация.

Социопат: Я что-то запланировал для тебя после того, как ты пробудила самую темную сторону. Представляешь, я до сих пор возбужден и постоянно думаю над тем, как ты будешь трахать меня. Как насчет двойного проникновения?

Я дергаю за вырез джемпера, чтобы хоть немного остыть. Я чувствую, как румянец начинает ползти по моей шее и сосредотачивается на щеках. Мне страшно представить, что произойдет, если эти сообщения кто-нибудь увидит.

Социопат: Скоро я снова оближу свой укус, а потом я перейду к месту у тебя между ног. Вот что интересно, Элеонор… на вкус ты такая же, как гребаные персики?

Мои пальцы дрожат, когда я пишу ответное сообщение, а затем я заставляю себя успокоиться.

Элеонор: Оставь. Меня. В покое.

Социопат: Я уже было подумал, что ты игнорируешь меня *улыбающийся эмодзи*.

Элеонор: Прекрати писать мне, гребаный псих. Тебя уже разыскивает полиция.

Социопат: Правда? Я с нетерпением жду наше новое свидание, мой маленький и чертовски очаровательный ангел *эмодзи красное сердце*.

Я пытаюсь контролировать дыхание, желая, чтобы моя температура понизилась, а сердце прекратило биться о грудную клетку, как бешеное, но этого не происходит.

Даже близко нет.

Я беру скрипку и смычок в руки, что-то машинально отвечая девочкам, подхожу к окну и начинаю играть «Весну» Вивальди.

– О каких новых испытаниях ты говоришь? – спрашивает Кэтти, внимательно наблюдая за мной.

Ре-мажор, Смит. Ты справишься.

– Разве ты не строишь догадки, что они устроят в этот раз? Может быть, всех участников запрут в подвале, пока те не изобьют друг друга до смерти?

– Проклятье, Эмма. Ты потребляешь слишком много тру-крайм контента. Этого никогда не произойдет.

И снова вибрация.

Смычок сбивается, противно искажая звук, когда телефон снова вибрирует в моем кармане.

– Их игры чертовски жестоки, Катерина. На любые совершенные ими преступления закроют глаза. Не будь такой наивной. Возможно, однажды кто-нибудь из них совершит убийство – тогда, когда они больше не смогут удовлетворять свою скуку через насилие и борьбу за власть.

Я замираю, и, кажется, впервые в своей жизни не могу закончить произведение.

Вот… дерьмо. У меня ведь не начинается новый приступ, верно?

Социопат: Ты ведь станешь моей Музой, Элеонор?

– Мы живем в двадцать первом веке, Эмма, – мой голос тихий, подавленный. Ужасно напуганный. – Неважно, какой властью ты обладаешь, ничто не остается безнаказанным.

Эмма стучит пальцами по своему экрану, печатая пост для своего блога.

– Согласна, – кивает Кэтти.

Какова вероятность, что это сообщение лишь совпадение? Что, если он действительно учится в Кингстоне, и я была так глупа, что не замечала очевидного у себя перед носом?

– Как думаете, что они имели в виду под новым правилом? – спрашиваю я.

Девочки переглядываются.

А потом мое сердце падает, когда Катерина тихо отвечает:

– То, что избранных девушек не ждет ничего хорошего.

Примечание:

Интеракция – это процесс взаимодействия отдельных субъектов между собой, протекающий в виде непрерывного диалога, в ходе которого прослеживается психологическое или социальное воздействие одного человека на другого.

Элгин, Шотландия.

Тень.

Я всегда была девушкой, которую ставили в пример. Миротворцем Элеонор. Правильной Элеонор.

Элеонор, которая никогда не спорила и избегала конфликтов любой ценой, потому что они пугали меня до такой степени, что я могла надолго уйти в себя.

Так что я в некотором роде стала одиночкой, несмотря на то что меня всегда окружали люди. Я изгой, полностью скрытая за идеальным фасадом, за исключением одной детали, которая делает меня неполноценной.

Иногда мне отчаянно хотелось вспомнить времена, когда я могла слышать звуки без лишнего пластика в ушах. Как сад с высокими деревьями и темно-зелеными изгородями, на фоне которого была сделана фотография меня и моей мамы.

Я так хочу вспомнить ее голос. Выражение ее лица. Улыбку.

Однако по какой-то причине у папы не оказалось никаких следов ее присутствия, только несколько фотографий, которые я рассмотрела до мельчайших подробностей. Мама вела довольно затворнический образ жизни, часто играла на фортепиано и учила играть меня, но я не помню.

Я ничего не помню.

Прошлое выглядит так же, как садовый лабиринт на фото – такой же запутанный и пугающий. Честно говоря, я знаю о своей матери только жалкие отрывки. Папа больше не произносил ее имени с того самого дня, как произошел инцидент со взрывом.

На самом деле, мой отец всегда был против попыток преодолеть мою амнезию, желая защитить меня от боли, но боль, вероятно, будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь, потому что я никогда не забуду то, чего не помню. Как бы абсурдно или печально это ни звучало.

Думаете, я сломаюсь? А вот и нет.

Я в порядке.

Вот почему я участвую в волонтерских программах, помогаю Риз с благотворительным фондом и безвозмездно подрабатываю в приютах. Я забываюсь и растворяюсь в чужих проблемах, не желая замечать свои.

Поэтому после занятий я меняю рубашку на теплый свитер и туфли «Миу Миу» – на удобные кеды «Конверс», чтобы потом отправиться в приют для бездомных, радуясь, что могу занять свою голову.

Мистер Барнс – управляющий «Хомлесс Черити», просит меня помочь с сортировкой и чисткой пожертвованных вещей. После усиленной игры на скрипке мои мышцы болят и ноют, но я не жалуюсь, пока не выполняю все обязанности, а после приступаю к распределению питания среди гостей приюта.

Когда уже наступает полночь и все работники давно ушли, мы с мистером Барнсом прощаемся на парковке.

– Я не вижу машину мисс Кларк. Как вы доберетесь до Кингстона, Элеонор?

Обычно именно Эмма забирает меня из Элгина, но сейчас она находится в Лондоне, помогая своей матери поддерживать благоприятный политический образ.

– Меня уже ожидает такси.

Я не настолько глупа, чтобы не обдумать план, как буду добираться ночью. Я также делюсь своей локацией с Катериной и Эммой для обеспечения безопасности.

Это не паранойя, я же считаю это здравым смыслом, учитывая все… обстоятельства. И тот факт, что в данный момент в северной части города проходят варварские игры на выживание.

Мне требуется пройти около ста метров, судя по точке в приложении. Ничего сложного.

Мужчина колеблется и кидает взгляд на наручные часы.

– Я могу подвезти вас. Уже довольно поздно.

– Вам придется потратить более полутора часов на дорогу, чтобы вернуться обратно, сэр. Не беспокойтесь обо мне.

– Вы уверены?

– Да, сэр. Я поеду на такси.

– Что ж, берегите себя, Элеонор.

Я киваю и, попрощавшись с мистером Барнсом, сворачиваю в сторону площади.

Холодный воздух впивается в каждый дюйм тела, я зарываюсь носом в воротник куртки и прячу ладони в карманах. Прохожие будто вымерли, но иногда вдалеке я различаю силуэты людей, и их голоса доносятся до меня как еле слышный шепот, растворяясь в пустом городе.

Каменные двухэтажные дома пугают меня еще больше, как и стеклянные витрины, сквозь которые тускло светятся лампы. Я кручу у себя в голове одни и те же мысли о том, что мой GPS включен, двигаясь поспешно и желая как можно быстрее преодолеть окружающий мрак.

Ветер начинает захлестывать переулок, кружа мои волосы, а потом где-то поблизости доносится крик.

Проклятье.

Один бар все-таки работает. Приглушенный тяжелый рок пронзает мои уши, пока разговоры и смех усиливаются. И как раз в тот момент, когда я почти пробегаю этот злосчастный закоулок, трое мужчин вываливаются на улицу.

Мое дыхание становится поверхностным.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Если у них есть плохие намерения, я хочу уйти раньше, чем они меня заметят. Их голоса смолкают, и на улице повисает отвратительная тишина, прерываемая лишь приглушенными нотами музыки.

Давай, Смит. Просто успокойся.

– Эй, девушка, – зовет кто-то сзади. – Тебе помочь?

Не все люди – монстры, верно? Может быть, он действительно хочет помочь.

Я кидаю быстрый взгляд через плечо, увидев уже четверых парней, и их лица неожиданно кажутся мне смутно знакомыми.

– О нет, все в порядке, – отвечаю я, но шага не сбавляю. – Мне не требуется помощь.

– Ей не требуется помощь, – хохочет другой голос, точь-в-точь повторяя мою интонацию.

Мои слова звучали настолько чопорно и манерно? Я слышу тяжелые шаги за собой, мой пульс прерывается.

– Малышка, сколько тебе лет?

Дрожь ползет по моему позвоночнику, вызывая онемение, и я практически замираю, борясь с каждой одеревеневшей мышцей своего тела.

Господи, только не сейчас.

Наверное, мне следовало принять предложение мистера Барнса или попросить его проводить меня до машины. Или, может быть, спросить водителя, может ли он меня встретить. Но иногда правильные решения приходят в самый последний момент, и я не хотела причинять никому неудобств.

Идиотка. Боже мой, я такая идиотка.

– Какая, блядь, разница? – отвечает другой парень. – Она красивая.

– Согласен.

Я слегка оборачиваюсь, чтобы разглядеть их получше, и чуть не спотыкаюсь на месте. Среди них есть Тайлер. Тайлер Фостер. Мы ходили с ним на одни занятия по поло.

Давайте сложим два и два.

Мы находимся в Элгине, парни пьяные практически до помутнения сознания, тусклый свет фонаря подсвечивает их многочисленные гематомы, ушибы и кровь, засохшую на одежде. Это либо глупое совпадение, либо никто из них не прошел сегодняшнюю инициацию «Дьявола».

– У-у-ух, – хохочет еще один парень из Кингстона. – Элеонор Смит собственной персоной!

Со всех сторон слышится свист.

Мое дыхание сбивается.

Я пытаюсь идти быстрее, но мышцы болят и ноют, даже кости словно превращаются в желе. Это похоже на сонный паралич или ночной кошмар, когда ты пытаешься убежать от убийцы, но никак не можешь ускориться.

Только сейчас это гребаная реальность.

– Прекратите идти за мной, иначе я вызову полицию, – говорю я как можно холоднее, не надеясь, что меня услышат. Но меня услышали.

– Святой ад! Ты, блядь, слышал ее голос? Это мед для ушей.

– Прекратите!

Они начинают меня передразнивать:

– …Прекратите!

– …Прекратите!

– …Ах, прекрати-и-ите.

Стиснув зубы, я пытаюсь достать телефон из кармана куртки, но мои пальцы дрожат, и я промахиваюсь мимо кнопки экстренного вызова.

– Хочешь выпить пинту пива с нами? – произносит новый мужской голос. – Мы угощаем.

– Не безвозмездно, – ржет другой. – Как думаешь, в ее крошечный ротик поместится мой приятель?

И снова свист и противный смех.

– Я бы попробовал ее маленькую задницу.

Мое сердце колотится.

Проходит несколько секунд, прежде чем я чувствую чужое присутствие у себя за спиной.

Мой больной разум генерирует возможные варианты того, что может произойти, если я немедленно не сорвусь на бег, но я замираю. Цепенею. Как делаю всегда в случае сильного стресса. Мое горло сжимается от того, как сильно я хочу кричать, но изо рта не выходит ни звука.

Вонзив ногти глубоко в ладони, я умоляю себя достать новый револьвер из своей сумки, и в этот момент его дыхание согревает мое ухо:

– Маленький ангел снова гуляет ночью?

Закрыв глаза, я делаю вдох.

Мои легкие сжимаются, когда он хватает меня за локоть. Крик застревает в моем горле, и на секунду я закрываю глаза, чтобы остановить текущие слезы.

Подняв руки, я дотрагиваюсь до мертвой маски, вцепляюсь дрожащими пальцами в воротник куртки и утыкаюсь лбом в его грудь. По какой-то причине от него не пахнет сигаретами, как обычно, а скорее… отбеливателем. Хлоркой.

– Ты здесь.

– Да, ангел.

Одна из его рук напрягается, притягивая меня ближе, а другая медленно зарывается в мои волосы, и я с облегчением вздыхаю. Это, должно быть, безумие.

Я не должна чувствовать себя настолько безопасно в его объятиях, но именно это я и ощущаю. Интуиция кричит о том, что нужно оттолкнуть его. Закричать, убежать, игнорировать рой мурашек, вызванных его прикосновениями.

Но другая часть меня подчинена дьяволу. Дьяволу, который нежно гладит мои волосы, положив подбородок на мою макушку.

– О боже, – бормочу я, даже не замечая криков позади. – Как ты тут оказался?

Он снова проводит рукой по моим волосам, осторожно заправляя прядь мне за ухо.

– Я просто хотел увидеть твое лицо и услышать твой голос.

Мои внутренности вздрагивают в такт с пульсом.

– Элеонор, – его голос снова звучит мрачно, даже пугающе. – С тобой все в порядке?

Его пальцы обхватывают мое горло и заставляют мою голову подняться. Разум становится пустым, когда наши глаза встречаются. Я чувствую, как жар поднимается по шее, и я кусаю губу, пытаясь контролировать свое дыхание.

– Эй, чувак. Мы первые заметили эту малышку, – хохочет один из пьяных подонков. – Но ты можешь занять очередь.

Он даже не оборачивается. Сжимает мою шею в несильной хватке, продолжая прожигать меня настойчивым взглядом.

– Отвечай, Эль, – приказывает он голосом, которым можно сломать кого-нибудь. – От этого зависит то, как сильно они пострадают.

Я вздрагиваю.

– Со мной все в порядке, просто уведи меня отсюда. Пожалуйста.

– Ты не слышал, козел? – хрипит второй совсем близко. – Свалил нахрен.

Мой преследователь нежно гладит меня по щеке и приказывает так мило, что сводит челюсть:

– Закрой свои очаровательные глазки.

Мое дыхание сбивается. Он ведь несерьезно, верно?.. Он ведь не собирается?..

– Господи, их четверо. Ты спятил? – я хватаю его за рукав, чтобы потянуть за собой, но легче было бы сдвинуть стену. Тогда я просто начинаю умолять: – Я учусь с ними, просто… просто давай уйдем. Меня ожидает машина за углом, и я вызову полицию… Я… – не хочу трупов.

Из-за удушающего давления его взгляда мое дыхание сбивается, а на коже выступает холодный пот.

– Ты помнишь про наш уговор, Элеонор? Тебе придется выполнить свою часть сделки, но сначала я разберусь с незначительными препятствиями. А теперь отвернись, закрой глаза и сними звукоусилители, иначе я трахну тебя на этой улице, – губы парня растягиваются в улыбке. – Нет, на самом деле я и так тебя трахну, ангел, но моя прекрасная дама должна подождать, – с этими словами он наклоняется и целует меня в лоб, как какого-то гребаного ребенка.

Я чувствую, будто истерика вот-вот разрушит меня до основания.

– Тебе лучше извиниться и уйти, гребаный мудила, – угрожает Тайлер, подойдя к нам вплотную.

Его пальцы медленно разжимаются, отпуская мою руку, и я в полном ужасе наблюдаю, как мой сталкер одним ударом заставляет Фостера отлететь в витрину закрытого магазина. Стекло разбивается с оглушительным треском, а Тайлер начинает стонать от боли.

Кровь.

Так много крови.

Меня резко начинает трясти, паника просачивается в мои вены, и я обнимаю себя руками, медленно пятясь назад.

Просто вызови полицию… давай, Элеонор.

Я даже не знаю его имени. Он в бешенстве.

И он сумасшедший.

Мои внутренности сжимаются от осознания того, что из-за моего глупого решения у кого-то могут быть большие проблемы. Я приказываю себе не смотреть, но я не могу сопротивляться порыву хоть как-то контролировать ситуацию.

– Приходится прикладывать столько усилий, чтобы встретиться с тобой, ангел. Почему ты никогда не ходишь одна? – монстр медленно обходит парней и… улыбается.

Маниакально.

Кто-то из группы делает резкий выпад, но он наносит удар с такой силой, что кровь забрызгивает все его черты.

– Вы, блядь… – удар. – Посмели… – удар. – Тронуть… – и мрачное, перед тем как он приложил парня головой об стену: – Мою девочку.

Тошнота подкатывает к горлу, и я начинаю тяжело дышать, чтобы удержаться от рвоты.

– Почему вы застыли на месте? – кричит Тайлер напугано. – Разберитесь, блядь, с ним.

В отличие от Тайлера мужчина в маске смертельно спокоен.

Убийственен. Он медленно кружит возле них и не теряет самообладания. Вытащив нож, рыжий парень бросается на моего преследователя, но тот, улыбаясь, как последний психопат, одним движением выворачивает чужую руку и делает четкий удар в живот.

А потом бьет его еще раз.

И еще.

Сила и череда ударов настолько ужасающая, что я вскрикиваю, боясь, что кто-то может умереть сегодня.

– Не надо, – молю я дрожащими губами.

В воздухе витает тошнотворный металлический запах. Крики и стоны боли сводят меня с ума, но я заставляю пальцы набрать номер экстренной службы. Несколько невыносимо длинных гудков, и до моего сознания доходит женский голос:

– Слушаю, мэм.

– Мне нужна ваша помощь, – выдавливаю я.

– Вы можете сказать ваше местоположение?

– Я… о боже… – Я закрываю рот рукой, с ужасом глядя на картину передо мной.

– Неужели в вашем до печального тупом, бесполезном мозгу нет места разуму? Имя, – на губах сталкера расцветает полуулыбка, он отворачивается от очередной попытки дотронуться до него и бьет высокого блондина по ребрам, так что тот рухнул на колени, издавая ужасающий хрип. Кровь стекает на воротник его куртки и окрашивает асфальт. – Имя.

– Мэм?.. Мэм, вы здесь?.. Пожалуйста, назовите ваш адрес…

Я даже не слышу голоса в своем телефоне, я просто до смерти напугана.

– Ниль-с-сон… – выдыхает парень, начиная терять сознание.

Его голова наклоняется, но монстр в маске грубо хватает его за волосы и бьет кулаком по лицу, превращая то в месиво.

– Ты стоишь на коленях, Нильсон. Так что, блядь, смотри на меня как подобает – так, словно я твой гребаный Бог.

И снова улыбка.

Он гребаный психопат.

Как часто вы видите кого-то, кто искренне наслаждается этим?

Мой живот скручивает от нового позыва тошноты, и я делаю глубокий вдох, зажмуривая глаза.

– Мэм? Вы меня слышите?

– Да, – шепчу я, а затем прокашливаюсь и выдавливаю адрес.

Блондин предпринимает попытку встать на ноги, но смертоносная энергия, исходящая от этого психопата, неудержима. Он бьет его снова, и парень в конце концов теряет сознание.

Мои губы дрожат. Единственное, что я могу сделать, это молча молиться, чтобы никто не умер.

– Твоя очередь, малыш Тайлер.

Остался только он. Только Тайлер Фостер.

Монстр в маске наклоняет голову и делает шаг вперед, заставляя Тайлера встать на ноги и начать пятиться.

– Малыш Тай-Тай… Я знал, что ты тупой маленький ублюдок, но не думал, что настолько. С чего бы мне начать? Помимо того, чтобы вырезать твои яйца, конечно.

– Кто ты, блядь, такой? Какого хрена…

Его слова обрываются, когда сталкер хватает его за воротник и бьет головой о его голову, а затем швыряет в стену так, словно тот ничего не весит. Не давая Тайлеру подняться, он садится на корточки, начиная водить ножом перед лицом парня.

Я с ужасом наблюдаю, как джинсы Тайлера намокают, пока острое лезвие находится в опасной близости от его горла. Монстр в маске смеется.

– Малыш Тай-Тай обоссался?

– Не… не… надо.

– Не надо? Неужели так сложно догадаться, что я могу с тобой сделать, если ты будешь меня раздражать? – он указывает ножом в мою сторону. – Или если ты, блядь, захочешь тронуть мое. Ты, кажется, хотел получить ее маленькую задницу?

Тайлер отрицательно машет головой, как одержимый.

– Хватит! – умоляю я.

Я не из тех людей, кто спокойно может наблюдать за насилием. Я ненавижу это. Но у меня есть странное чувство, что если я не буду поблизости, то он действительно перейдет черту.

Этот человек может запросто убить другого, но не на глазах у других, верно? Ну, или я сумасшедшая, которая создает иллюзию реальности.

– Врать нехорошо, Фостер.

Он бьет Тайлера еще раз, и кровь хлещет из его носа и рта. Парень пытается отползти, но ботинок сталкера опускается на его промежность и придавливает к земле, отчего Тайлер начинает скулить.

– Из-за какой-то гребаной суки!..

Я не успеваю сделать даже вдоха, как в следующее мгновение руки монстра оказываются на шее Фостера. Пальцы Тайлера яростно и отчаянно цепляются за чужие, но ничего не могут предпринять, чтобы ослабить захват.

– У меня достаточно возможностей получить необходимую мне информацию не только о тебе, но и о других, чтобы убить всю. твою. блядскую. семью. малыш, Тай-Тай…

Губы Тайлера становятся синими, а лицо краснеет до пугающего мертвого оттенка, пока он пытается сделать вдох.

– Хватит! – кричу я, рыдая и чувствуя, как мое тело снова меня слушается, в то время как из тела Тайлера вытекает жизнь. – Пожалуйста, хватит! Пожалуйста…

Мои крики отвлекают его, и парень в маске поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Рваные вдохи и выдохи вырываются из моей груди, когда я наблюдаю, как он убивает другого человека.

Кто, черт возьми, он такой?

– Прекрати, – умоляю я, приближаясь к нему вопреки кричащему инстинкту самосохранения. – Пожалуйста, прекрати.

– Прекратить? Мне нужен стимул, ангел, – я вскрикиваю, когда лезвие пронзает промежность Тайлера.

Меня сейчас вырвет.

– Пойдем… пойдем на свидание.

Его рука отнимается от шеи Тайлера, и я пошатываюсь, наблюдая над тем, как дыхание Фостера начинает восстанавливаться.

– Сэр.

Из-за угла появляется тень. Я моргаю, сдерживая слезы, и вижу перед собой высокого темноволосого мужчину. Приближаясь, он достает из кармана пиджака белый носовой платок и протягивает его преследователю.

– Ты долго, – говорит монстр ледяным тоном, пока я нахожусь в полнейшем ступоре.

Так много крови…

Она повсюду.

Парень поднимается во весь свой внушительный рост, который поглощает все пространство, вытирает окровавленные ладони, а затем одним легким движением подхватывает меня на руки.

– Приберись здесь.

Нежный поцелуй обжигает мои мокрые от слез губы. Это все не взаправду… Это просто гребаный страшный сон, верно?..

– Слушаюсь, сэр.

Мой мозг едва улавливает, что он несет меня к площади. Я обхватываю его шею руками, борясь с желанием сорвать с него маску..

– Куда ты?.. – я прикусываю губу до крови, когда парень снова целует мои волосы.

– Куда я что?

– Ты похищаешь меня?

Дьявол в маске не отвечает, даже не отрывает взгляда, как будто его бездушные глаза пытаются осквернить мою душу.

– Я вызвала полицию.

Он мягко сажает меня внутрь черной спортивной машины, а потом пристегивает ремень безопасности. Я продолжаю смотреть на него, сердце стучит так громко, что моя грудная клетка отдает болью.

– Разве не ты обещала мне свидание? – его лицо приближается к моему.

– Свидание, – шепчу я пьяно. – А что будет после него? Ты собираешься трахнуть меня?

В его глазах появляется маниакальный блеск, характерный для хищников, когда они ловят свою жертву.

Тяжелая пауза, а потом улыбка приподнимает уголки его губ:

– Да, ангел. Я собираюсь трахнуть тебя, как животное.

Примечание:

Реверсия (от лат. reversio – возврат, обращение) – психологическая защита, выражающаяся в проигрывании жизненного сценария с переменой в нём мест субъекта и объекта.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Тень.

Вы верите в кошмары? Страшный фильм, который крутится у вас в голове, где вы – главный герой.

Прямо сейчас передо мной сидит мой персональный кошмар.

Полупустой город, дорога, деревья сливаются в одну линию. Несправедливо, насколько он холоден и равнодушен, когда я нахожусь в одном шаге от срыва.

На самом деле, я немного удивлена, что у меня не было приступа, когда он выбросил мой телефон в окно, а затем поцеловал меня в щеку.

С милой улыбкой на лице.

Черт возьми, он улыбается. Даже сейчас.

Будто он, мать твою, счастлив.

Когда машина выезжает на шоссе, окруженное густым лесом, он выглядит так, словно получил лучший подарок на Рождество, похитив человека.

Похитив меня.

Его рука оказывается практически у молнии моих джинсов, а затем он сжимает пальцы, и мое дыхание обрывается. Даже если не помнить о том, что из себя представляет этот человек, находиться рядом с его тяжелой аурой – извращенная пытка.

– Не прикасайся ко мне, – я отбрасываю его руку.

– Мы оба знаем, что это невозможно, – его пальцы сжимаются сильнее, пока его голос становится густым и зловещим: – Будь хорошей девочкой, Элеонор, и старайся не вступать со мной в борьбу. Сейчас ты моя самая опасная нейрогормональная реакция.

Я отворачиваюсь к окну и впиваюсь ногтями в свою ладонь, заставляя себя отвлечься. Абстрагироваться. Но каждый раз разум возвращает меня к нему: к его размеренному дыханию, к пугающей маске и руке, которая обжигает даже через ткань.

Он продолжает медленно поглаживать бедро.

Первая секунда. Вторая. Третья…

Это невыносимо. Я не должна находиться на таком пике эмоций при малейшем касании.

– Я слышу твой пульс. Я тебя нервирую?

Мои щеки горят. Высокие темные деревья мелькают за окном, освещенные лишь редкими тусклыми уличными фонарями, расположенными вдоль широкой дороги, и я зло отвечаю:

– Ты не можешь слышать мой пульс.

– Но я чувствую его, Элеонор, – его рука движется по всему бедру, зарывается под куртку и дотрагивается до молнии, я задерживаю вдох. – То, как бешено течет твоя кровь по венам. Ты нервничаешь.

От его снисходительности и от того, как он спокойно продолжает следить за дорогой, моя температура повышается до чистой ярости. Я поджимаю губы, стараясь смотреть исключительно на размытый пейзаж за окном.

– Тебе это нравится, верно? Мой страх. Ты в курсе, что это признак психологической девиации?

– «Нравится» – слишком примитивное слово. Я в гребаном экстазе. И я хочу знать, о чем думает мой милый ангел.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его пальцы заставляют меня раздвинуть ноги.

О чем я думаю? Черт возьми, о чем я думаю?

О том, что я не могу дышать.

О том, что со мной делает гребаный сталкер, чье имя и лицо я не знаю.

О том, что, если он дотронется до места между бедер, я умру на месте.

– Тебя никогда не посещала мысль, что я не хочу нашей связи? Что я не хочу находиться с тобой в одной машине? И терпеть твои прикосновения? Например, после того, как тебя начала искать полиция?

– О, Элеонор. Ты можешь соврать полиции, своим примитивным подругам, родителям, которым до тебя нет дела, но ты никогда не сможешь обмануть себя. Я тебе нравлюсь.

Какой же он нарцисс и подонок с размером эго во всю Великобританию.

– Мне не нравятся… – я запинаюсь, опасаясь, что если озвучу его диагноз, то он может воспринять это как приглашение вести себя согласно его девиантному типу.

– Кто? – его губы изгибаются в мрачной улыбке. – Тебе не нравятся социопаты, малышка? Но я уверен, что хорошие мальчики тебя не привлекают. Ты можешь быть ангелом, но ты хочешь, чтобы тебя трахал дьявол.

Я сжимаю зубы.

– Это не так.

– Отбрось свою скучную мораль, сними морок, навязанный обществом, иначе ты закончишь также, как те несчастные женщины, которые имитируют оргазм и принимают антидепрессанты перед сном, прикрываясь головной болью. Уверяю, на темной стороне весело. Я покажу тебе.

Я замираю, когда машина останавливается возле готического особняка посреди огромного сада. Фары освещают высокие кованые ворота и подъездную дорогу, окруженную мраморными статуями.

– С возвращением домой, ангел.

Я вздрагиваю, когда он расстегивает ремень и хватает меня за шею, чтобы притянуть к себе.

– Я не пойду туда… – холодный ужас охватывает мои внутренности, сжимая их до тошноты.

– Ты хочешь, чтобы я нес тебя на руках?

– Почему ты делаешь это? Это наказание? – бормочу я, помня о его угрозе. – Из-за того, что я ходила ночью одна? Я обещаю, что больше никогда не сделаю этого.

Его пальцы сжимают меня сильнее.

– Я знаю.

– Так ты не будешь делать того, что… собирался?

Маленький проблеск надежды начинает теплиться в моем бешено колотящемся сердце. Я так напугана, что даже не сразу замечаю, что мои ладони прижаты к его твердой груди.

Это дерьмово. То, что я все еще считаю его привлекательным, учитывая, что недавно он избил людей до смерти, вонзив нож в чужой половой орган.

Он улыбается.

– Конечно, буду, – его пальцы проводят по моей щеке, заставляя меня тихо вздохнуть, заправляют темные волосы за ухо, а затем стучат по пластику слухового аппарата: – Я так чертовски люблю, когда ты краснеешь. Интересно, какого цвета станет твоя киска, когда я буду лизать тебя, пока мои пальцы будут трахать твой мокрый девственный вход? Может быть, мне стоит сделать это пистолетом?

Что?..

Кровь отливает от моего лица.

Я пытаюсь освободиться из его хватки. Ни за что на свете он не будет использовать меня в своих извращенных фантазиях, но он огромный, а мои силы слишком ничтожны, чтобы я могла помешать ему.

– Не борись со мной, – его голос хриплый, темный и абсолютно пугающий. – Иначе я дам тебе побегать. Ты ведь знаешь, что будет, когда я догоню тебя? – он наклоняется и кусает меня в шею. Резкий вздох вырывается из моих легких, но вскоре легкий укол боли превращается в удовольствие.

Мои пальцы сжимают его толстовку, пока я внутренне проклинаю себя. Но затем он облизывает чувствительную кожу около моего укуса, издавая тихий стон, и я замираю, не дыша, и зажмуриваюсь, стараясь заглушить эмоции.

– Иногда мне действительно тяжело смотреть… – Укус… Поцелуй… Мой вздох… – Ты невозможно красивая… – Еще один укус… – У тебя такие голубые глаза, что мне кажется, я могу утонуть. Я хочу, чтобы они потемнели, только так я могу смотреть на тебя, Элеонор.

Черт возьми… Только не целуй, не целуй… не целуй больше.

А затем он легко отстраняется.

Я настолько дезориентирована, что мне приходится приложить невероятное усилие, чтобы привести мысли в порядок.

– Идем.

Моя грудь тяжело поднимается и опускается, словно я пробежала какой-то марафон.

Я удивляюсь, как меня до сих пор не поглотила паника, когда сумасшедший ублюдок обходит свой роскошный спортивный автомобиль, издающий угрожающие звуки во время движения, открывает дверь и протягивает мне руку, словно истинный джентльмен, хотя это явно не соответствует действительности.

– Ты поужинаешь со мной?

Я скрещиваю руки на груди, отказываясь идти в замок Волан-де-Морта, и открываю рот, чтобы послать его к черту, а потом вскрикиваю.

Мир переворачивается с ног на голову, когда меня с пугающей легкостью вытаскивают из салона и бросают через плечо, словно я гребаный мешок. Один из звукоусилителей выскальзывает из моего уха, но я ловлю его, прежде чем он успевает упасть на землю.

Я пытаюсь сформулировать хотя бы одну отрезвляющую фразу, придумать хоть что-то, однако это трудно, учитывая то, что мои мозги превратились в желе, а тело переполнено яростью.

Фонари вспыхивают один за другим, когда мы приближаемся. Огромные зеленые деревья создают целую аллею, среди которой прячутся призрачные статуи ангелов. Есть даже пруд, выложенный множеством каменных чаш с цветами, беседка и лабиринт.

– Ты затихла.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь найти более удобное положение. Его тяжелые ботинки касаются лестницы.

– Мои мышцы затекли. Отпусти меня… пожалуйста.

Он ставит меня на ноги, прижимая к входным дверям. Моя голова кружится, а сердце колотится, как ненормальное. Его рука поднимает мой подбородок, я вынуждена смотреть на него прямо, даже когда мои ногти впиваются в ладони.

Под ярким освещением его глаза неожиданно светло-карие, теплые, напоминают темный мед и осень, светятся золотом в пустоте, пока я стараюсь дышать размеренно, но у меня не получается.

Даже близко нет.

Особенно когда его голова в капюшоне склоняется ниже, а холодные пальцы медленно массируют мой затылок.

Контролируй дыхание, Элеонор. Давай же.

– Сейчас я поцелую тебя, – его голос понижается. – Если я сорвусь, советую бежать в сторону лабиринта.

– Ты не будешь…

Прежде чем я успеваю закончить фразу, он наклоняется и прикусывает мою нижнюю губу. Затем он сжимает мои волосы на затылке и целует меня с яростью и страстью, которая проникает до самых костей.

Боже.

Это не происходит на самом деле… Это не… Я крепко зажмуриваюсь.

Он целует меня со вкусом мяты и собственничества, как будто он уже владеет мной. Наказывая меня. Поощряя меня.

Он снова кусает, так сильно, что слезы жгут мои глаза, и я задыхаюсь в поцелуе, пока не ощущаю нашу кровь на языке. Его губы безжалостно подчиняют мои, заставляя каждый дюйм моей кожи пылать в адском пламени.

Вот он – второй круг ада.

И это… невероятно.

Я чувствую его язык, бешеное сердцебиение под своими ладонями – он снял куртку в машине, оставшись в толстовке.

Мое тело сотрясается от дрожи. Будто я вот-вот разорвусь от силы ощущений.

Этот поцелуй – хуже, чем любая извращенная пытка.

Я неуверенно скольжу ладонями по его груди, пока он тянет меня за волосы, чтобы углубить поцелуй до критической точки. Восхитительная дрожь пробегает по моей спине, и я издаю тихий стон, сразу же сожалея о своей несдержанности.

Как только парень слышит этот звук, он медленно ослабляет хватку и отстраняется.

Я задыхаюсь, наконец добравшись до воздуха.

Святой. Черт.

Моя диафрагма бешено поднимается и опускается, а рука инстинктивно тянется к губам, где пылают укусы, причиняющие боль.

Его карие глаза темнеют до пугающего оттенка.

– Надеюсь, теперь мы внесли ясность, Элеонор, – его голос бездушный, с примесью больной одержимости. Он с нажимом проводит пальцем по моей опухшей губе. – Ты принадлежишь только мне. Ты вся моя. Без ограничений.

Кровь затапливает щеки, лицо, шею, грудь… Я горю буквально везде.

Черт меня побери.

Меня поцеловал дьявол. И мне понравилось.

– Ты чувствуешь это, маленький ангел? – он толкает меня к каменной стене, физически невозможно игнорировать его огромную эрекцию. Заряженный воздух можно резать ножом, пока я не могу совладать с собственным дыханием. – То, как сильно я хочу тебя трахнуть. Мне нравится, когда ты дрожишь и сладко стонешь в мой рот, как самая хорошая девочка, которая нуждается в твердом члене. И что же мы будем делать, мм?

Его рука все еще сжимает мое горло, отслеживая ритм пульса.

– Почему ты молчишь? У тебя нет идей? – он склоняет голову, наслаждаясь тем, что я не могу бороться.

Я вцепляюсь в его руку ногтями, но он не реагирует. На самом деле, это забавляет его еще больше.

Он медленно тянет за молнию куртки, следя за ее движением. То, с какой скоростью он переходит от нежности к этому. И то, как лихорадочно горят его глаза. Все это сводит меня с ума.

– Ты должна понять, что мы сделаны из одной материи. Ты и я, – он залезает под ткань моего кашемирового свитера и сжимает сосок через тонкий бюстгальтер. Я вскрикиваю от боли. Моя грудь становится невероятно чувствительной, и он медленно начинает крутить соски.

– Только посмотри, как твое тело любит меня. Давай сбросим пыль с твоих глупых и скучных убеждений, а затем посмотрим, насколько твои фантазии извращенные. Ты уже промокла, ангел?

Он дает мне больше воздуха, и я делаю глубокий вдох, прежде чем прошипеть:

– Это гребаное насилие. Отвали от меня, ты больной ублю…

Мой сосок скручивают сильнее. Я вскрикиваю и задыхаюсь, когда болезненное удовольствие начинает течь по моим венам.

Господи, я ненормальная.

Я абсолютно и совершенно ненормальная.

– Как невежливо, детка, – его губы дотрагиваются до моей щеки, а затем кусают за челюсть. – Почему ты ведешь себя, как плохая девочка? Тебя не учили, что нужно быть вежливой с тем, кто скоро подарит тебе охренительный оргазм?

Пульсация внизу становится просто невыносимой. У меня все покалывает и ноет, и хуже всего то, что я чувствую, как мои трусики намокают.

– У тебя поднялась температура, это из-за меня? Понимаю, твоя тугая киска желает обхватить мой член, но мне придется хорошенько растянуть тебя, чтобы он поместился. Расстегни джинсы.

Смущение затапливает каждый дюйм тела, пока он мучает мою грудь. Он щиплет твердые соски, крутя их между пальцами.

Боже-мой-пожалуйста. Я хочу исчезнуть.

– Ты будешь моей хорошей девочкой?

Его рука снова ослабляет хватку, и я рычу, сгорая от злости и возбуждения:

– Катись в гребаный ад.

Он откидывает голову назад от смеха.

– Я впечатлен. Только бросать мне вызов – опасная игра, Элеонор. Но ты любишь играть в игры, не так ли?

Он вжимает меня в стену так сильно, что мое дыхание обрывается, а затем, продолжая жестоко обращаться с моими сосками, кусает в изгиб шеи и плеча, отчего я кричу.

– Громче, Элеонор, – шепчет он мрачно. Его язык проводит от укуса к уху, я чувствую, как лишаюсь еще одного слухового аппарата. Вокруг моментально воцаряется вакуум, мое сердце пропускает удар. – Пожалуйста, будь громче, – шепчет он гораздо тише, завороженно. – Блядь, эти прекрасные крики… придают яркости твоему ангельскому воплощению. Ты хочешь, чтобы я закончил?

Я практически утратила слух. Я напугана. И напряжена до предела.

– Да, – отвечаю я, почти не слыша себя.

– Тогда слушайся.

Тусклый свет уличных фонарей заливает его пугающую маску. В карих глазах больше нет ни теплоты, ни золота – там сплошная, засасывающая в преисподнюю темнота.

Мои дрожащие руки тянутся вниз. У меня далеко не с первого раза получается расстегнуть пуговицу и потянуть молнию, но, в конце концов, я делаю это. Маниакальный взгляд обжигает мою кожу, и я чувствую, как мое лицо превращается в сауну.

Я вижу это совершенно четко. Ему нравится наблюдать за мной. Отслеживать каждую эмоцию – особенно те, что связаны со стыдом и возбуждением.

– Умница. А теперь сделай вдох.

Возможно, я неверно прочитала по губам, и все же испуганно спрашиваю:

– Зачем?

Одна его рука резко сдавливает мое горло, в то время как другая опускается ниже. Я напрягаюсь.

Я никогда еще не была так напряжена и возбуждена одновременно, а еще я не дышу и не двигаюсь, когда его длинные пальцы останавливаются на расстегнутой молнии, а затем легко проникают под трусики и показательно медленно скользят по моим мокрым складкам.

Меня будто простреливает током. Матерь божья.

Уголки его губ приподнимаются. Он наклоняется и говорит мне прямо на ухо – так громко, чтобы я услышала:

– Мой ангел течет для меня. Это превращается в религию.

Я больно кусаю губу, отворачивая голову.

Черт. Я хочу исчезнуть.

Его палец пробирается дальше, скользит по входу, собирая влагу. О… боже…

– Давай выясним один момент: что заставило ангела возбудиться так, что он испачкал свои бедра и заливает мою руку, – тяжелый запах отбеливателя делает атмосферу еще более темной и зачарованной. Я буквально тону в нем. – Грязные разговоры или асфиксия?

Я собираюсь ударить его между ног, но его сила слишком велика, и он быстро сдвигает нас так, что я не могу пошевелиться. Но его длинные пальцы могут.

Они кружат возле входа, гладят набухшие складки, кружась возле клитора, но не касаясь его – и я буквально молюсь, чтобы они так и не коснулись его, иначе я кончу в эту же секунду, а я не хочу радовать этого подонка подобным зрелищем. Я уверена, его зловещая улыбка достигнет пугающего предела, когда он увидит, как я распадаюсь на его пальцах.

– У моей девочки есть кинки, ну разве это не очаровательно? Мм, вероятно, еще следует рассмотреть принуждение и подчинение. И тот факт, что ты любишь, когда тебя хвалят, – его пальцы крепче сжимают мою шею, он целует меня в щеку, а затем зло усмехается: – Элеонор, твой пульс участился, – он насильно поворачивает мою голову, заставляя посмотреть на него, а затем его губы произносят: – Я становлюсь зависимым.

Одержимость в его взгляде пронзает мои внутренности, и я задыхаюсь от осознания того, что он собирается со мной сделать.

Что происходит с человеком, когда его разум расщепляется?

«Мой потрясающий напуганный ангел… Я, блядь, трахну тебя насухо, если ты еще раз побежишь по лесу одна. Держи окна закрытыми, Элеонор. Иначе клянусь, мой член не покинет твоей киски, твоего рта и твоей соблазнительной проблемной задницы следующие двадцать четыре часа».

Вот что он сказал в нашу первую встречу.

– Если не хочешь узнать меня, ангел, не дай мне догнать тебя.

Ледяной адреналин впрыскивается в мои вены, когда он шепчет мне на ухо приказ и отступает, засовывая руки в карманы.

Он не разрывает зрительного контакта, продолжая наблюдать за мной. Я прекрасно понимаю, что, возможно, у него возникла странная обсессия из-за моих действий в особняке Кингов, и, как только он меня трахнет, все будет кончено.

Он любит играться с сомнительным согласием. Он хочет, чтобы я сказала ему «да».

И все же я не могу обманывать себя тем, что блеск в его глазах, появившийся после поцелуя, мне полностью равнодушен.

Что он мне неравнодушен.

Чертовски неравнодушен.

Он молчит. Просто смотрит.

Наверное, мой разум уже расщепился. Я делаю глубокий вдох и блокирую собственные инстинкты.

А затем пересекаю черту, теряю благоразумие и на этот раз захожу слишком далеко.

Я убегаю.

Примечание:

Психологическая манипуляция – тип социального воздействия (или социально-психологический феномен), представляющий собой деятельность с целью изменить восприятие (или поведение) других людей при помощи скрытой, обманной, насильственной тактики в интересах манипулятора.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Хищник.

Потрясающая анархия, связанная с посвящением в клуб «Дьявол», не вызвала ничего, кроме раздражения.

Как вам уже известно, у меня сильно развита диссоциация личной ответственности, поэтому в моей памяти сохранились лишь обрывочные образы: сдавленное дыхание, прелестные крики, удары по выступающим костям. И кровь. Много крови.

Сегодня мои друзья спросили меня, нужна ли мне помощь. Думаю, это было после того, как я чуть не выколол глаза какому-то случайному мудаку, который решил, что может напасть на меня без подготовки.

Даже Кастилу-психопату-Сноу становится страшно, когда я нахожусь на грани.

А я, блядь, на грани.

Впервые в жизни моя странная обсессия превалирует над потребностью в хаосе. И я не могу потрахаться с кем-то кроме нее.

Иисус Христос, у меня появилась зависимость. Вы можете в это поверить?

Я так долго наблюдал за этой чрезмерно серьезной и грустной девушкой, что теперь остальные лица вызывают у меня отвращение. Ее ангельский голос, милые черты, пиздец какие голубые глаза, в которых горит вызов, – все это намертво застряло в моей больной голове.

Отчаянно и жалко? Абсо-блядь-лютно.

Я тушу сигарету и отталкиваюсь от дерева, чувствуя, как мои мышцы и вены напрягаются под кожей.

Я слышу звуки моего маленького ангела: то, как под ее кедами хрустят старые ветки, то, как Эль прорывается сквозь кусты и деревья, а она не слышит ни единого звука, пока я следую за ней, предвкушая охоту.

Этот дом был куплен практически сразу после нашей приторно ванильной встречи в Лондоне. Старое поместье, огромная территория для сада, готический лабиринт. Я знал, что ей понравится.

Здесь Эль может ухаживать за своими убогими растениями или играть на рояле, унаследованном от предыдущего владельца, пока она будет со мной.

Когда я буду рядом. Наблюдать. Преследовать. И трахать.

Я никогда в нормальной степени не испытывал психологической привязанности. И, вероятно, недавно я стал зверем, который во что бы то ни стало желает заполучить эту девушку. Моя одержимость отвлекает меня от планов, но я не могу бороться с желанием разгадать Элеонор, видеть ее лицо каждый день, слышать волшебный смех.

Я сорвался. И я нашел свою даму на инициацию.

В ночное время суток территория кажется еще более зловещей и как никогда удовлетворяет мои потребности в очаровательной охоте.

Мои шаги широкие, но я не спешу, пока ищу след Элеонор. Где же спряталась моя маленькая мышка?

Если она выбежит за ворота, тогда я отвезу ее домой, и игра закончится. Она может снова уйти в себя и сделать вид, что я неправильно распознал ее наклонности. Я навсегда запомнил блеск в ее глазах, когда целовал ее.

Мой интерес практически невозможно вызвать ни радостью, ни горем, ни гуманистическими идеями великих произведений искусства. Красота и эмоции не имеют никакого значения.

Кроме того, обычно я ясно вижу чужие слабости, и эти признаки делают людей более жалкими. Но Элеонор…

Следуя за тенью, я облизываю пальцы, чувствуя на языке вкус моей девочки. Не хватает только запаха ее кожи.

Мой мозг до сих пор фиксируется на моменте, где я прикасаюсь к волосам удивительного темного оттенка, пока она стонет мне в рот.

А ее глаза? Твою мать, ее голубые глаза.

Мой член рекомендует мне выгодный вариант, где я буду трахать ангела лицом к лицу, растягивая до предела ее маленькую киску.

Я блокирую эти мысли, потому что тогда ее милые слезы превратятся в океан рыданий. А она нужна мне. Сейчас.

Сначала я исследую лабиринт.

Вероятно, за ним не ухаживали в течение многих лет. Повсюду влажная трава и торчащие ветки. Лунный свет и несколько тусклых фонарей создают мрачные тени. До меня доносится завывание ветра, шуршание, возня из сада и окружающего леса. В темноте не видно, кто издает звуки, что делает атмосферу еще более тревожной.

Мне даже не нужно стараться, чтобы замаскировать свое присутствие. Особенность Элеонор позволяет мне оставаться бесшумным, и мать твою, я никогда не был так возбужден.

Влажный воздух проникает в мои легкие, но меня преследует только гребаный персиковый запах. Я ищу своего ангела, пока не выхожу к беседке, к которой ведет длинная лесная аллея. Мои ботинки ступают на мокрую каменную дорогу, густо покрытую мхом.

Элеонор забралась достаточно далеко, и, по всей видимости, думала, что я не замечу крошечную фигуру, скрытую за каменной оградой.

Какая… прелесть. Она не покинула территорию поместья.

Это значит, что она согласилась на преследование?

Я закрываю глаза, запрещая моим демонам сорваться. Контролируй себя. Твою мать, пожалуйста, контролируй себя.

Уверен, она уже любит меня.

Окей, может быть и нет, но я исправлю это недоразумение.

– Раз-два-три-четыре-пять… Я иду тебя искать, ангел, – мой низкий голос разносится в воздухе и пугает нескольких птиц.

Если вы думаете, что мне доставляет удовольствие быть таким медлительным, то нихрена подобного. Мой член изнывает от желания оказаться в теплом рту Элеонор, но я держу руки в карманах, удерживая себя от выпада. Я не хочу напугать ее до смерти.

Или хочу?

Улыбнувшись, я наклоняюсь за ограду беседки и шепчу:

– Бу.

Эль вздрагивает, словно услышав меня, но скорее всего я заслонил единственный источник света, что заставило ее обернуться. Она поджимает губы и бросается к каменной тропе, которая ведет вверх к лесному оврагу.

– Я тако-ой любитель братьев Гримм. Знаешь, что будет, если я тебя поймаю? – я преследую ее, ускоряя свой шаг, и улыбаюсь гораздо счастливее: – Я, блядь, тебя сожру.

Я вижу ее темные волосы, развевающиеся на ветру. Она пытается вилять между деревьями, но моя концентрация слишком хороша. Нам придется поработать над ее слабой физической формой и психологическими проблемами, которые портят ей жизнь.

Интересно, у нее случится приступ во время нашей охоты? Не то чтобы я не хотел увидеть перед собой застывшую Элеонор. Хоть мой член и не против взять ее практически связанной – мне, блядь, чертовски не нравится пустое выражение в этих правильных небесных глазах.

Подобно доброму самаритянину я собираюсь изгнать ее призраков. Но для начала…

Мой шаг ускоряется, я направляюсь к тому месту, где находится ангел. Впереди широкий овраг и чаща леса. Мои губы изгибаются все шире, чем дальше я загоняю ее в тупик.

– Беги, мышка. Ты можешь начинать молиться. Но большой Серый Волк скоро заберет тебя.

Я вою и улыбаюсь. Адреналин бурлит в моих венах.

На несколько минут я теряю ее из виду. Несмотря на то, что Эль очень маленькая, бегает она не так быстро, но каким-то чудесным образом у нее получилось скрыться, не издав ни звука. Умный очаровательный ангел.

Может ли быть в этой жизни что-то более захватывающим?

До моего чувствительного слуха доносится тихий звук воды. Я осматриваю территорию и замечаю, как она пробует встать на поваленный ствол дерева, чтобы перебраться через овраг, но он ломается, прежде чем Эль вступает на него.

Я улыбаюсь, подходя ближе, наслаждаюсь паникой в ее глазах, когда она замечает меня. В этой темноте Эль не может читать по губам, поэтому я поднимаю руки и использую язык жестов:

– Ну вот и все. Попалась.

Она отворачивается, с разбегу прыгает через овраг, едва не сорвавшись, и, тяжело дыша, а затем убегает.

Блядь. Мой член утолщается.

Я восхищен, но после подобной выходки ее маленькой соблазнительной заднице сильно не поздоровится. Она не может рисковать таким потрясающим созданием. Никто и никогда не посмеет навредить Элеонор, даже она сама.

Она пытается скрыться от меня в огражденном куске леса, но быстро понимает, что попала в ловушку, и движется в сторону поместья, виляя по лабиринту, как безумный кролик.

Пожалуй, я достаточно дал ей побегать, не так ли?

Легко, очень легко, я настигаю ее у самого выхода из садовой ограды и аккуратно дергаю за волосы. Выражение лица Элеонор меняется на маску абсолютного ужаса, пока я наслаждаюсь этим охренительным синим оттенком, окружающим ее расширенный зрачок.

– Хватит, – шепчет она, задыхаясь. Ангел пытается убежать, но я заслоняю ей путь.

Мои два шага вперед.

Ее три шага назад.

– Я больше не могу, – ее подбородок дрожит, а по розовым щекам катятся слезы. – Прекрати.

– Прекратить что?

Я могу поймать ее в одно мгновение, но мне нравится этот тихий и дрожащий тон ее прекрасного голоса.

Она сжимает губы, пятясь назад. За ее спиной широкий прямоугольный фонтан, огражденный низкими каменными бортами и мраморными статуями, из которых льются струи воды.

– Прекрати смотреть на меня… так.

– Как я смотрю на тебя, Элеонор? – мой голос понижается. Я делаю очередной шаг вперед.

Она не отвечает. Дрожит, тяжело дышит, и все же уходит от меня.

Неправильный выбор.

– Не стоило этого делать.

Мои мышцы напрягаются, и я делаю все возможное, чтобы не наброситься на нее, но вид живой, по-настоящему живой Элеонор сводит меня с ума. Ее волосы струятся как расплавленный шоколад, лунный свет делает ее бледную кожу еще более нереальной, а ее потемневшие глаза…

Блядь, к черту контроль.

Я бросаюсь вперед, заставляя Эль пошатнуться, но мои руки, подхватывают ее, прежде чем она падает на камень.

Ее испуганный вздох разрезает воздух, за которым следует крик. Я заставляю ее лечь прямо на выступ фонтана, а затем сажусь ей на талию и, достав нож, начинаю медленно резать ткань ее легкого свитера вместе с тонким белым бюстгальтером. Белый. Я облизываю губы.

Видеть ее полуобнаженной, наблюдать взгляд с расширенными зрачками, чувствовать ее мокрую киску – все это срывает мой предохранитель.

Элеонор замирает, как делает это в случае сильных эмоций, позволяя мне провести пальцами по ее молочной коже, по упругой груди и розовым твердым соскам, которые приветствуют своего хозяина. В следующий раз я трахну ее сиськи.

Я веду ножом по ее животу, и она вздрагивает.

– Отпусти меня.

– Разве я тебя держу? – я наклоняюсь, чтобы поцеловать мокрую дорожку, бегущую по ее виску. – Блядь, Элеонор… я сейчас умру от того, насколько ты красива. – Я оставляю еще один поцелуй на порозовевшей щеке. – Почему ты такая особенная? – И шепчу прямо в губы, сжимая хрупкие запястья над ее головой: – Ответь, почему?

– Я… тебя не слышу, – голос Эль хриплый и тихий. Удивительный.

Из-за полного помутнения я не сразу замечаю, что снова переключаюсь на британский акцент и говорю слишком тихо, чтобы она могла меня услышать.

А еще у нее начался приступ.

Элеонор страдает дереализацией и диссоциацией. Состояние, когда твое тело каменеет, мышцы твердеют, а разум расщепляется.

И сейчас она даже не борется со мной. Ну-ну, так не пойдет.

– Ты должна очнуться, – мой низкий голос атакует ее ухо.

– Я… не… здесь, – шепчет она тихо.

– Я знаю.

Я слизываю ее слезы, прохожусь поцелуями по всему лицу, укусами по шее, пока ее дыхание не становится менее поверхностным. Ее кожа слишком тонкая, завтра у маленькой мышки останутся следы, но разве это не очаровательно?

– Прежде чем я перейду к ужину, нам нужно обсудить правила, – продолжая удерживать Эль за горло, я сжимаю ее сосок, и она шумно вздыхает. Я снова наклоняюсь к ее уху и говорю достаточно громко, чтобы она меня услышала: – Знаешь, недавно в колонке «Нью-Йоркера» вышла статья от психолога, который писал про особенность отношений. Они иногда так очаровательны, эти людишки, не правда ли?

– Отпусти меня. Сейчас же.

Она смотрит на меня в упор, пытается прикрыть себя руками, и я улыбаюсь. Она снова со мной. Время приступа уменьшилось, в этот раз тело предало ее на три минуты. В ближайшем будущем я не позволю Элеонор уйти к ее демонам ни на гребаную секунду.

– Убери руки, ангел. Несправедливо лишать меня удовольствия.

– Слезь с меня.

– Мм, – мычу я, целуя родинку на ее тонкой руке. – Думаю, ты должна переехать ко мне.

Она читает меня по губам и встречает мои глаза своим злым взглядом.

– Сначала я пристрелю тебя.

– Если не хочешь, чтобы тебя жестко ебали, не говори того, что меня возбуждает.

Каждый дюйм ее тела розовеет. Гладкая кожа окрашивается в идеальный красный подтон, превращаясь в хаос мурашек. Я наклоняю голову и слежу за тем, как ее живот сжимается из-за моих прикосновений. Она действительно настолько чувствительна, что это сводит меня с ума.

– Тогда сделай это.

Все мое тело замирает, когда она хватает меня за подбородок.

Хриплый, неконтролируемый звук выходит из моей груди, я нависаю над ней, наблюдаю за ней:

– Если ты желаешь приручить меня, тебе нужно больше, чем это.

Она дрожит, но все равно держит меня в плену.

– Ты снимешь маску и скажешь свое имя. И мы не будем… делать это здесь.

– Ты играешь в опасную игру, ангел. Не советую ставить мне условия, – мои пальцы проводят по нижней части ее живота. Молния уже расстегнута, так что я просто стягиваю джинсы на бедра, и сгибаю ее ноги так, что они оказываются прижаты к груди, но до сих пор позволяют мне наслаждаться милым красным личиком.

– Не надо. Хватит…

Ее попытки бороться со мной просто смехотворны. Я подставляю ладонь под чистые струи воды, чтобы вымыть руку.

– Тебе нужно, чтобы за тобой гнались. Тебе нужно быть пойманной. Не будь лгуньей, Элеонор. Только посмотри на это, – я снова беру нож и легко разрываю тонкую ткань хлопковых трусиков, а затем передо мной открывается охренительный вид мокрой, набухшей и пиздец какой розовой киски. Твою мать, я хочу стереть свою память и увидеть это еще раз. – Ты вся течешь. Для меня.

Из моего горла вырывается глухой стон, когда я размазываю влагу по ее нуждающейся дырочке. Я пытаюсь сдерживаться, но не могу не ласкать ее киску мучительно, жестоко, так, что она извивается передо мной и рвано дышит, словно я до сих пор преследую ее в лесу.

– Хватит…

– Хватит? Ты уверена?

Ее спина выгибается дугой, я кружу по мокрому входу: не проникаю, просто глажу, играясь большим пальцем с ее пульсирующим клитором.

– Прекрати…

– Я не думаю, что мне стоит прекратить, Эль. Думаю, что ты хочешь кончить на мои пальцы. Или я не прав?

Она тихо стонет, а затем вскрикивает, когда моя ладонь ударяет ее между ног.

– Ты не получишь награду, пока я не услышу ответ.

Чем больше я касаюсь ее, тем сильнее становится моя одержимость. Холодный воздух целует ее кожу, я мучаю ее киску, но останавливаюсь каждый раз, когда она хочет кончить. Глажу складки, обвожу клитор медленными круговыми движениями, пока Элеонор течет на мою руку. Ей, должно быть, холодно, но я не позволяю ее коже соприкасаться с камнем. Ее задница приподнята, а спину защищает куртка.

Слабая отговорка, однако я не могу остановиться.

Я просто не смогу остановиться, пока она не прошепчет нужные слова и не распадется на мне.

– Последний шанс, ангел. Мне прекратить?

Блядь, она же не слышит меня и не видит мои губы.

Я нащупываю в кармане слуховой аппарат, который я украл из ее комнаты и надеваю на ее ухо. Что? Я говорил, что немного помешался. Ее киска становится неприлично красной и ужасно мокрой, превращаясь в кашу. Она прижимает свою руку ко рту, чтобы сдержать звуки. Я глажу ее вход, вхожу на пару сантиметров, слегка растягивая стенки.

– Элеонор… – требую я, целуя коленную ямку. Нет, не требую, молю: – Скажи это. Скажи, что ты хочешь этого…

Тихий шепот проникает в мою голову, заставляя меня задохнуться:

– Да… Пожалуйста.

Я поднимаю ее ноги еще выше, таким образом, чтобы ее киска оказалась прямо возле моего лица. Кусаю за бедро, провожу языком по коже, вдыхая в себя ее запах.

– Привет, милая, – шепчу я. – Теперь мы будем видеться часто.

– Я больше не могу… – Эль плачет и смотрит на меня так, словно я гребаный Бог.

Правильно, малышка. Я твой гребаный Бог.

Два моих пальца проникают в нее одновременно. Прекрасный звук ее криков ударяет меня прямо в грудь. А затем Эль стонет, когда я обвожу языком ее клитор, пока мои пальцы медленно трахают ее дырочку.

Я чувствую, как ее влага заливает мой рот, но я слизываю каждую каплю, наслаждаясь ее громкими звуками.

Элеонор умудряется сорвать с меня капюшон и схватить за волосы:

– Пожалуйста…

Господи-блядь-твою-мать.

Кто бы мог подумать, что я полюблю оральные ласки. Если ее пальцы окажутся на моем члене, я кончу. Блядь, у меня даже может быть сухой оргазм.

Я засасываю ее клитор и растягиваю сильнее, отчего Эль задыхается с каждым вдохом и выдохом.

Сначала ее тело сжимается, а потом она сотрясается, пока ее киска пульсирует и сжимает мои пальцы.

– Хорошая девочка, – мой голос грубеет, опускаясь до пугающей грани. Я лижу Элеонор до тех пор, пока она окончательно не успокаивается.

– Господи, – бормочет она, закрывая лицо.

Я задираю ей джинсы, обхватываю ее подбородок и целую в губы, позволяя Элеонор ощутить собственное возбуждение.

– Вот что значит освобождение, ангел. Помни об этом, когда будешь отрицать свою сущность.

Я перетаскиваю Эль на свои бедра. Она молчит, позволяя мне пожирать ее рот. Иисус, эта девушка…

– Как ты себя чувствуешь? – хриплю я.

Возможно, я переусердствовал. Мы до сих пор сидим на фонтанной чаше, но мне все равно. Я готов сидеть здесь целую вечность, если она позволит мне и дальше обнимать ее.

– Я чувствую себя так, будто меня бросили в ад.

Ее лицо утыкается в мое плечо, и я смеюсь, пропуская между пальцев ее мягкие волосы.

– Очень хорошо.

Это только начало.

Аскот, графство Беркшир, Англия.

Воспоминания.

Я всегда ненавидел Аскот.

Искусственные улыбки, строжайший дресс-код, тошнотворный этикет и литры шампанского. За всю трехсотлетнюю историю королевские конные состязания были ничем иным, как испытанием под палящим солнцем и возможностью расширить круг знакомств – проще говоря, подлизать кому-то задницу.

Скачки длятся пять дней, ежедневно проходит по пять-шесть забегов, и сейчас идет четвертый. Только четвертый, а я уже мечтаю сорвать с себя гребаный галстук и запихнуть его в рот толстого мэра, для которого полный бокал был куда важнее рядом сидящей жены или зрелища на ипподроме.

– Красный Джаз хорош, – замечает кто-то позади меня, – не рекорд, но место займет.

Я следую за взглядом отца, а затем замираю. Рядом с высоким мужчиной, у которого отвратительно зачесаны волосы, сидит девочка в белом платье.

– Кажется, мы с вами еще не встречались, – говорит отец, повернувшись.

– Я Маркус Смит. Рад познакомиться, мистер Кинг, – мужчина пожимает руку моему отцу.

– О, раз вы меня знаете. Это моя жена Элизабет, моя дочь Вивьен, а этот недовольный мальчик – Аарон.

Обычно улыбка миссис Кинг подкупает людей, моя же – их отпугивает, но в этот раз она улыбается иначе. Так, словно она увидела чертово приведение.

– Маркус Смит… Мне знакомо ваше имя. Разве не вы претендуете на должность Верховного Судьи?

– Все верно, мистер Кинг, – отвечает мужчина со странным акцентом. Это определенно йоркширский диалект с примесью чего-то южного. Внезапно слышится длинный гудок, ржут лошади, и из-за странного происшествия несколько наездников практически теряют контроль. – Моя дочь…

Мистер Смит замолкает, когда напиток его дочери проливается на безвкусный бежевый пиджак. Розовая жидкость пачкает всю правую сторону дешевой ткани, и я задаюсь вопросом, что этот жалкий человек делает на Королевских скачках, а затем перевожу взгляд на девочку.

Ее лицо бледнеет, она прищуривается, внимательно следя за реакцией напротив:

– Извини, папа.

– Все в порядке, Элеонор, – смех мистера Смит звучит так же искусственно, как разговоры половины людей в Аскоте, но, кажется, это замечаю только я.

– Элеонор, у тебя очень красивое имя, – замечает моя мать.

Девочка смотрит на своего отца, но ничего не говорит. На самом деле она выглядит полностью обессиленной. Маркус снова смеется:

– Она очень скромная.

Весь четвертый забег я не могу прекратить наблюдать за ней – за ее неестественно прямой спиной, за скрытым пластиком в ее ушах, до которого она постоянно дотрагивается. И когда настает время перерыва, и девочка с отцом уходят, я следую за ними.

Никто не заметит моего отсутствия, так что я вдоволь могу насладиться чужими секретами. Из-за перерыва мне приходится вилять между людьми, пока семья Смитов не исчезает за пределами трибун. Через пять минут преследования я нахожу свою цель среди припаркованных машин, пока тикающий звук в моей голове усиливается.

Сначала я не вижу ничего, кроме нее.

Яркий солнечный свет превращает темные волосы в золото и играется бликами на маленьком, хмуром лице. Мое сердцебиение учащается, когда я делаю шаг вперед, а затем замечаю мистера Смита.

Он нависает над дочерью и крепко держит ее за плечи.

– Гребаный ад, и это моя дочь, – в тоне мистера Смита звучит отвращение. – Почему ты всегда молчишь?

Девочка сжимает губы, но ее взгляд – прямой, чересчур серьезный. Дети не смотрят так, как смотрит она.

– У меня зафонил слуховой аппарат.

– Разве тебя не учили читать по губам? Что с тобой происходит? – рявкает он.

Девочка морщится, когда мужчина начинает трясти ее, как болванчика, но не говорит ни слова.

– Отвечай! – орет мистер Смит.

Ее голос становится тише, будто она вот-вот заплачет. Я жду момента, когда из ее голубых глаз хлынут слезы, но этого не происходит.

– Мне светило солнце в глаза. Прости, папа… я…

– Ты такая же тупая, как твоя сука-мать! – мужчина отталкивает ее так сильно, что она теряет равновесие и падает. – Ты переняла ее плешивые гены… – Девочка пытается встать, но он рявкает: – Лежи, блядь, на асфальте!

Я двигаюсь левее, чтобы рассмотреть, как по ее стесанным ладоням течет кровь. Ее мышцы одеревенели, губы дрожат. Почему она не плачет?

Мистер Смит снимает с себя испачканный пиджак, чтобы потом бросить тот ей в ноги, а затем приказывает:

– Я убью тебя, если ты пошевелишься, Элеонор. Пятьдесят минут. Ты будешь считать каждую гребаную секунду, а затем подождешь меня возле машины. Ты поняла меня?..

Я открываю глаза, и в тусклом утреннем свете воспоминание развеивается.

Я делаю глубокий вдох, зажимаю сигарету губами, а затем бросаю ее в мусорное ведро.

Элеонор спит на диване, свернувшись в клубок, и одетая в мою рубашку.

Я хочу, чтобы это стало традицией.

Время на ноутбуке показывает 9:17. У меня получилось задремать на целый час, хотя я наблюдал за Эль всю ночь напролет. Учитывая то количество бесполезных эмоций, что она прожила за вчерашний день, я ожидал обострения ее приступов, но она просто спала, и спит уже больше семи часов – рекорд, судя по ее данным в приложении здоровья.

После нашей очаровательной охоты я заставил практически бессознательную Элеонор принять горячий душ, а затем отнес ее в единственную отреставрированную комнату – гостиную, объединенную с кабинетом. Высокий куполообразный потолок; много дерева; стена, полностью заставленная книгами; рояль с купленной скрипкой Страдивари – ей понравится.

Я надеюсь, что ей понравится.

Это самое светлое место в поместье: из-за больших окон тусклый пасмурный свет заливает ее хрупкую фигуру, гладит лицо с пушистыми ресницами и крошечной родинкой на левом виске. Я стараюсь не думать о том, как прекрасно смотрятся мои следы на ее потрясающей коже.

Вчера я слизал каждую каплю ее возбуждения, чтобы заполучить все признаки ее падения, пока мой маленький ангел сходил с ума от смущения и растерянности.

Но там было что-то еще. Что-то, что душит ее постоянно.

Боль.

Эль показывает мне нечто большее, чем говорит.

Что со мной делает эта девушка? Мне даже пришлось подрочить, стоя в душе. Мой член любят слишком много людей, для него настоящее кощунство грустить в одиночестве, но теперь он, мать твою, предельно избирательный.

Мне нужна девственница-мышка.

Прежде чем я успеваю реализовать свои разрушительные фантазии, рыжий Эрик-мать-его-Боулмен пишет в наш общий чат. Мой телефон продолжает вибрировать от новых сообщений. Я закрываю ноутбук с составленной аналитикой и нажимаю на уведомление.

Эрик: Никого не смущает странное поведение Кинга? Он играет на моих хрупких нервах. Кто-то в курсе, почему этот ублюдок ушел на самом пике инициации?

Кастил: Он с кем-то трахается. Или у него были веские причины. Просто заткнись, Боулмен.

Чон: Скорее Англия падет, чем он заткнется.

Я открываю приложение с котировками и через какое-то время возвращаюсь в чат.

Эрик: Причины поважнее его любимой клюшки, засунутой в чью-то глотку? Хера с два. Ставлю десятку на то, что нас ждет анархия. Предлагаю выгнать его из «Дьявола» раньше, чем он устроит кровавую революцию.

Аарон: Должно быть, ты забыл, как ощущается агония, малыш Эрик? Как, например, ощущается пуля, которая медленно гниет в плоти, приближаясь к сердечной мышце. Я бы выстрелил в голову, но увы, придется отмывать твою скудную мозговую жидкость, размазанную по всей стене. Мне не нравятся лишние хлопоты и антисанитарные условия – это так прискорбно, не так ли?

Эрик: Видите? Я говорил вам. Он окончательно свихнулся. Кто-то проголосует за его отстранение?

Чон: Я передам Эмме свои соболезнования, Боулмен. Что бы ты хотел написать на надгробье?

Кастил: Вы меня заебали. Но продолжайте.

Эрик: Биржа открылась. Что-то не так с моими акциями.

Эрик: Кинг, ты коротишь мои гребаные акции?

Чон удаляет Боулмена из чата, но Кастил добавляет его снова.

Эрик: Аарон, прости меня, я был не прав.

Эрик: Не мог бы ты перестать рушить мою компанию?

Аарон: А как же волшебное слово?

Эрик: Пожалуйста, блядь *эмодзи ангела*.

Я смотрю на милый эмодзи, жутко напоминающий Элеонор, и на секунду зависаю. А затем мне приходит отдельное сообщение: «Мы определили его местонахождение, сэр».

Я прислоняюсь на спинку стула и прокручиваю план у себя в голове. Все идет, как я спрогнозировал за исключением одного наивного существа, спящего у меня прямо перед глазами и не подозревающего, что я мечтаю наброситься на нее каждую гребаную секунду.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Проклятье. Одеяло задирается, приоткрывая ее длинные ноги, и я жалею, что не могу закурить в ее присутствии, потому что я, блядь, просто не вижу способа притупить назревающий внутри меня хаос.

Ладно.

Ублюдок, тебе придется подождать. Сначала нужно ее порадовать.

Что вообще нравится этой странной девушке? Я дарил Элеонор ее любимые цветы, присылал украшения от «Ван Клиф» и «Булгари», купил ей десятки редких пластинок Луи Армстронга – она часто кружится под джаз у себя в комнате, одновременно читая книгу. И ничего из этого не принесло ей улыбку.

Мои нейроны слишком гениальны для системы образования Великобритании, но не подвластны решить задачку по имени Элеонор Смит. Я открываю чат со своей сестрой и пишу ей вопрос, превышая месячную норму по общению.

Аарон: Что нравится девушкам?

Вопрос отображается прочитанным, но Вивьен не спешит с ответом.

Аарон: Ну же, Барби.

Вивьен: Ты уверен, что не ошибся с сообщением? Земля вызывает мудака и нарцисса.

В другой раз я бы наказал ее за грубость, но Элеонор уже начинает шевелиться.

Аарон: Не заставляй меня применять утомляющие манипуляции. Отвечай.

Вивьен: Подожди, ты серьезно?

Раздраженно вздохнув, я поднимаюсь на ноги и облокачиваюсь бедром на поверхность стола, чтобы мне было удобнее наблюдать за спящей Эль.

Аарон: Будь хорошей сестричкой и предложи мне варианты.

Она присылает мне стикер с ее любимым корейским певцом, который зажимает рот от удивления, а затем пишет:

Вивьен: Я надеюсь, ты не интересуешься этим для Элеонор. Но если ей выпала эта незавидная участь, то советую поработать над моральными качествами. Побыть добрым, например. Хоть раз в жизни.

Аарон: Все мои моральные и физические качества безупречны.

Вивьен: Ну да, конечно.

Через минуту мне приходит новое сообщение:

Вивьен: Ей нравятся животные. Дай ей кого-нибудь спасти, и, возможно, она захочет спасти тебя.

Может быть, это действительно сработает.

Но только Эль не спасет меня.

Потому что мне придется разрушить ее раньше.

Примечание:

Катексис (др. – греч. κάθεξις – удержание, задержание) – термин динамической психологии, обозначающий интенсивность проявления психических процессов и динамику течения психической энергии.

В более широком смысле катектируемые объекты – это небезразличные для субъекта предметы, люди, знаки, действия, идеи; иначе говоря, это объекты, вызывающие интерес и имеющие для него личностный смысл.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Тень.

Я просыпаюсь в полной темноте.

А затем то, что произошло прошлой ночью, врывается в мое сознание и разрушает все моральные устои, которыми, как мне казалось, я обладала.

Что-то вроде: не получать удовольствие от пальцев и языка гребаного серийного убийцы.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как его приятный и пугающий аромат впитался в мою кожу.

После того, как я наслаждалась тем, что меня преследовали, я заснула в его объятиях уже во второй раз, даже не заботясь о своей безопасности.

О, и меня довели до самого бешеного оргазма в моей жизни, в чертовом заброшенном саду, на фонтане, и мне понравилось.

Мне требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, прежде чем я тянусь к куску ткани на лице, закрывающему обзор. Пожалуй, мне следовало хоть немного испугаться.

Но в конце концов, спасибо, что я не умерла и не связана, и что мое расчлененное тело не валяется где-нибудь в сточной канаве или плавает в Темзе.

Иисус, мне просто необходимо пересмотреть приоритеты.

– Если ты снимешь маску, игра закончится, Элеонор.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда воздух разрезает глубокий, хрипловатый голос. Я знаю, что он наблюдает за мной с напряжением достаточным, чтобы поднять мою температуру и заставить мои нервы трепетать.

Черт возьми.

Сними маску, Смит. Не будь идиоткой.

Я дотрагиваюсь до шелковой ткани.

Почему это так меня задевает?

Наверное, потому что он достает из тебя то, что ты прятала от остальных.

Мои пальцы дрожат, когда я сжимаю переносицу. Я задерживаю дыхание на несколько секунд, а затем заставляю себя успокоиться.

– Мы продолжаем твои извращенные игры?

– Конечно, нет, маленький ангел. Мы даже не начали.

Я приподнимаюсь, пытаясь сосредоточиться на окружающем пространстве, и одергиваю рубашку, когда легкий сквозняк дотрагивается до моей кожи.

– А если я не хочу в них участвовать?

– Ты действительно не хочешь, Элеонор? – его глубокий голос отражается от стен и выбивает воздух из моих легких. Судя по звуку, он подошел ближе.

Я качаю головой, умоляя себя очнуться. Но больной разум прокручивает происходящее снова и снова.

Шлепки, укусы, поцелуи, безжалостное движение его пальцев и обжигающий шепот:

«Громче, Элеонор… Пожалуйста, будь громче…»

Напоминания о моем падении.

– Не снимай, – приказывает он с властностью, которая заставляет других пресмыкаться.

Мой пульс подскакивает. Темная часть меня не хочет, чтобы он ушел, но это безумие зашло слишком далеко. Мне пора вернуться к своей скучной и спокойной жизни.

Я тянусь к шелковой ткани, но всего одно слово врезается в мою грудную клетку:

– Нет.

– Я не горю желанием быть подопытной в твоих играх разума. Почему мне…

Я замолкаю, чувствуя внезапное прикосновение к своей щеке, легкое поглаживание моих волос… тихий шепот в губы:

– Вчера ты умоляла меня снять маску, – его большое и тяжелое тело накрывает мое. Затем, после моего вздоха, он меняет положение, и я оказываюсь на нем сверху.

Мои щеки заливает жаром. Я пытаюсь подняться, но его хватка слишком крепкая, слишком подавляющая.

– Я говорил, как меня будоражит, когда ты очаровательно уязвима, только в моей рубашке, в нашем доме, на мне? – грубый поцелуй обрушивается на мои губы, пока я буквально остолбенела. На мне лишь трусики и мужская рубашка, и я прекрасно ощущаю его желание. Большое, твердое и толстое желание, упирающееся в мою киску.

Из-за полной темноты я не могу увидеть его, но то, что я чувствую, заставляет мою кожу покрыться мурашками. Поглаживая одной рукой мой затылок, он продолжает играться с моими губами, а другой рукой ведет по бедру, приподнимая ткань.

Мои внутренности переворачиваются, когда боль от укуса пронзает меня насквозь и скапливается внизу.

Он кусает, целует, кусает, слизывая капли крови, и снова целует.

Боже.

– Подожди… – Я прикасаюсь к его груди, толкая изо всех сил. – Оставь меня в покое.

– Разве вчера мы не подвели черту? Ты моя, Эль. Если ты так желаешь навесить ярлык, то можешь считать, что мы в отношениях. Я не могу оставить тебя в покое, – он наматывает мои волосы на кулак и тянет на себя, и, судорожно вздохнув, я выбираю другую тактику.

Я не сопротивляюсь. Я целую его.

Это оказывается сложнее, чем я ожидала. Хотя бы по той причине, что я начинаю ощущать так чертовски много, что могу умереть. Его губы жесткие, сухие и потрясающие. Я облизываю их, судорожно вспоминая его же поцелуи, проникаю в рот, сплетаясь языками, пока он практически не реагирует.

– Тебе нравится? – шепчу я, дотрагиваясь до его лица, а затем судорожно вздыхаю. – Ты без маски.

Его руки вцепляются в мою талию, больно сжимают, и я застываю, когда гребаный монстр стонет подо мной.

– Я беру свои слова назад, ангел, – он кусает меня за нижнюю губу, и я чувствую, как его рот расплывается в сумасшедшей улыбке: – Будь хорошей девочкой и приручи меня.

Святой. Черт.

Мое дыхание сбивается.

– Какой я, Элеонор? – его хватка крепнет на моей талии.

Каждый дюйм моего тела практически горит. Я хочу отстраниться, но мое любопытство изводит меня до смерти.

– Ну давай же, мышка.

Я позволяю своим ладоням исследовать его лицо, осторожно провожу по высокому лбу, бровям, острой линии челюсти, составляя мысленно его образ. Я не чувствую морщин, может, он немного старше меня.

– У тебя тоже есть шрамы. Как ты получил этот? – я прочищаю горло и вновь глажу подушечкой пальца гладкую кожу, пока не соприкасаюсь со шрамом возле линии волос.

– Я упал на статую ангела, когда играл в прятки в детстве, – необычный тон его голоса сбивает меня с толку. Будто он становится нежнее. Я не могу поверить, потому что человека передо мной едва ли можно назвать мягким.

Я даже не могу представить его беззащитным ребенком.

Он монстр без этики, границ и морали, который черпает силу из темноты и ворвался в мою жизнь без стука. Но сейчас, пожалуй, больше всего на свете я желаю сломать его защиту.

Прикоснуться к нему. Настоящему.

– У тебя было счастливое детство?

Мое сердце бешено колотится. Задержав дыхание, я провожу по густым волосам, которые лезли на лоб, изучаю прямой нос с легкой горбинкой, а затем, практически не дыша, дотрагиваюсь до губ – их, как и его темные, холодные глаза, я выучила наизусть, но у меня еще не было возможности чувствовать его так близко.

– Да, – его дыхание сбивается, когда мой большой палец гладит его нижнюю губу, осторожно, неуверенно.

– Что случилось потом? – я замолкаю.

Что заставило тебя стать таким. С какими демонами ты борешься?

– Тебе не нужно знать о моей жизни.

– Тебе не нужно делать собственные выводы. Я хочу знать о твоей жизни.

Я чувствую, что он растерян.

– Зачем?

– Зачем? Потому что, очевидно, ты знаешь о моей. Как минимум ты знаешь мое имя, а я твое – нет.

– И?

– Черт возьми, это было бы честно.

– В мире мало честности, Элеонор, – его сильные руки медленно поднимаются к талии и снова возвращаются к бедрам. – А я не самый порядочный человек.

– Правда? Знаешь, это совсем незаметно.

Я прикасаюсь к его губам, которые изогнулись в легкой улыбке. Горячее дыхание опаляет мою кожу, а затем он ловит мою ладонь холодными пальцами и целует тыльную сторону. Ох.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть свою реакцию. Почему он не может быть таким всегда?

– Анализ закончен?

– Почему ты не снимаешь маску? – мой голос дрожит, я не могу сопротивляться его воздействию. Его руки на мне, его запах, въевшийся в легкие. Это просто невозможно. – Ты красивый, и я не сдам тебя полиции.

Он смеется, моя кожа нагревается. Господи, могла я сказать что-то более разумное?

– Тебе не понравится то, что ты увидишь.

Я молчу несколько секунд, прежде чем спросить:

– Ты так и не скажешь мне свое имя?

– Нет.

– Рано или поздно я получу его.

Он целует меня в лоб.

– Я жду этого мгновения, ангел.

Лондон, Англия.

Тень.

«D».

Вот дерьмо.

Я снова проверяю документы с оценками, но они остаются неизменными. По этой причине на моих пальцах образовались мозоли от изнурительных уроков музыки, потому что мой разум засасывает меня на самое дно.

– Что с тобой происходит, Элеонор Смит?

Вопрос Эммы чуть не выбивает почву у меня из-под ног.

В моих руках телефон и напитки из «Старбакс», а на сгибе локтя висит пакет со свежими круассанами. Первое, что я слышу, когда захожу в гостиную Эммы, – это ее недовольный голос и разговоры из фильма, транслирующегося по проектору.

Эмма всегда хотела жить в отдельном доме неподалеку от Кингстона, потому что синонимы этой девушки – роскошь и помпезность. Ее любимый лондонский таунхаус находится рядом с Букингемским дворцом и Сент-Джеймсским парком, обставлен в стиле французского ренессанса и имеет огромную гардеробную со всеми люксовыми брендами, потому что у Эммы Кларк зависимость от торговых марок.

Но ее мама – политик, и это означает соблюдение определенного ряда условий, самое важное из которых: не выделяться. Я понимаю, эта рыжая девушка едва ли могла претендовать на подобный статус, но она делала все возможное, чтобы помочь миссис Кларк. Несмотря на футболку с красной надписью: «Маленькая грудь, но большие мечты».

Кэт присоединяется к нам в гостиной. Она одета в белые пижамные шорты и толстовку с логотипом Кингстона. Ее глаза слегка покрасневшие – то ли от подготовки к тесту, то ли от того, что она всю ночь провела за чтением грустных романов.

– Я рада, что мы собрались все вместе. Не стоит так усердно заниматься из-за конкурса, Эль. Я соскучилась по тебе.

Эми смотрит на меня, сощурив зеленые глаза, пока я стараюсь сохранять спокойствие.

Что со мной происходит? Я сажусь на диван и с раздражением тру переносицу указательным пальцем.

Гребаный сталкер чуть не забил насмерть четверых парней у меня на глазах, потом похитил меня, заставил участвовать в игре «охота на людей», а потом трахнул языком и пальцами. Его подарки каким-то волшебным образом оказались в моей комнате, и в последнее время я даже не могу нормально дышать, потому что я ужасно напряжена.

– Я взяла на себя слишком большую нагрузку, – отвечаю я девочкам, заставляя себя подарить им очередную полуправду.

Эми оценивает меня с ног до головы, передавая Мари – младшей сестре Катерины – попкорн. Миссис Рид, как и мой отец, прибыли в Кингстон ради собрания учредителей, и Мария напросилась остаться с нами на ночевку.

– Что это у тебя? – Эмма указывает на пластырь на моей шее.

Боже. Просто сохраняй спокойствие, Смит. Умоляю тебя.

– Меня кто-то укусил.

Что? Хоть об этом не нужно лгать.

– Хью – такой секси! – громко восклицает Мари, забирая на себя все внимание.

Я облегченно вздыхаю, а Кэт хмурится:

– Тебе лучше взять свои слова назад, девочка.

Мой телефон вибрирует.

Папа: Перезвони мне. Сейчас же.

Мои пальцы замирают на экране, я долго размышляю над ответом, пока не решаю не отвечать вовсе.

– Но Кэтти, – хнычет Мари, чьи волосы еще белее, чем у ее старшей сестры: – Хью Грант невозможно горяч, и я не понимаю, почему Бриджит выбрала Марка Дарси, а не его.

Я едва ли не закатываю глаза, тихо смеясь. Почему каждая наша встреча так или иначе затрагивает «Дневники Бриджит Джонс»? Мы что, изобрели новую религию?

– Хью – слишком старый, дорогуша, – Эми хлопает Мари по плечу.

– А он? – младшая сестра Кэт достает свой телефон, а затем показывает нам фотографию. – Я выйду за него замуж, – Мари смущенно улыбается, тыча пальцем в ледяную физиономию Чона.

Я так обескуражена, что теряю дар речи… в отличие от Эммы:

– Иисус Христос, за этого скользкого муда…

– Эмма, – перебивает Катерина, нахмурившись.

– За этого скользкого змея. Я хотела сказать, что мистер Мудила Хван не самый лучший выбор, детка.

Я смотрю на Эми с осуждением, пока она усмехается.

– Что? Нужно называть вещи своими именами. Мари, давай-ка я покажу тебе другие выгодные варианты. Тебе нравятся вайбы голден ретривера?

– Эми. Ей десять, – напоминаю я.

– Как ты нашла его фотографию? – спрашивает Кэтти.

Мари пожимает плечами.

– Легко, ты на него подписана. Кстати, я тоже на него подписана и лайкнула все его посты.

Катерина на секунду замирает, а потом прячет лицо в ладонях и стонет. Громко. Эмма предпочитает сменить тему, чтобы избежать микроинсульта Катерины:

– Ты готова к выступлению, Эль?

– Эмм… да. Думаю, да.

Нет.

На самом деле мое состояние крайне дезориентировано, и я надеялась, что время, проведенное с моими подругами, восстановит некоторый баланс. В последний раз, когда я держала скрипку на сцене, все закончилось провалом и кучей дерьмового отчаянья.

Я не способна ни петь, ни играть на публике, потому что с моей больной головой что-то не так. Папа осторожно пытается внушить мне мысль о том, что я дефектна и мне следует опомниться. Но в этот раз все будет по-другому. Я уверена.

Тик-так. Тик-так. Тик-так…

Я впиваюсь ногтями в ладони.

Все в порядке.

Я должна участвовать в конкурсе, победа в котором позволит мне заниматься тем, что я действительно хочу, а не тем, что мне навязали родители.

Мой телефон вибрирует от нового сообщения, а потом весь контроль просто… рушится.

Папа: Тебе лучше перезвонить мне, Элеонор, иначе я приму меры.

Девочки продолжают болтать о фильме, и мне приходится отвернуться к окну, чтобы спрятать от них свою реакцию.

Возьми себя в руки. Сейчас же.

Я провожу ладонью по лицу, пытаясь замаскировать дрожь в подбородке.

Стоит ли говорить, что моя выходка с исчезновением разозлила великого и ужасного Маркуса Смита? Не помогло даже то, что гребаный сталкер отправил сообщения отцу и девочкам с моего аккаунта, и, черт возьми, я хочу знать, как он получил к нему доступ.

Я стала настоящим параноиком и часто игнорировала отца, боясь, что он прочитает мои мысли. Или увидит то, что я стала любимой игрушкой какого-то сумасшедшего социопата.

Возможно, «исчезнувшая девушка из Элгина» – его рук дело. И да, я прочитала буквально все новости за последний год, которые были как-либо связаны с уголовными преступлениями.

Я не могу учиться, я не могу играть, я не могу думать ни о чем, кроме монстра, который после той ночи исчез из моей жизни.

В моей комнате и раньше обитали призраки прошлого, но сейчас кошмаров стало больше. Мне кажется, что он следит за мной, когда я учусь или когда я практикуюсь в музыкальном классе. Мне кажется, что он идет за мной по пятам, когда я возвращаюсь после работы в приюте. Мне кажется, что он в любой момент может забраться в мою постель и убить меня.

Но такие, как он, считают смерть слишком скучным результатом. Он предпочитает пугать людей, доводить их до грани, чтобы те рассказали ему самые тайные и грязные секреты.

«Я хочу тебя, ангел…»

Я кусаю губу, когда телефон в моих руках не прекращает вибрировать. В конце концов, я не могу избегать его вечно. Выйдя в другую комнату, я отвечаю на звонок:

– Привет, пап.

Он говорит лишь одно предложение:

– Выходи на улицу, Элеонор, – и звонок прерывается.

Мой взгляд падает на окно. Знакомая машина останавливается у входных дверей. Странное, липкое ощущение тревоги ползет по моему позвоночнику.

Я извиняюсь перед подругами, быстро собираю сумку, переодеваюсь и направляюсь к черному мерседесу, который ночью выглядит не иначе, как портал в ад.

В машине пахнет тяжелым парфюмом моего отца. Его лицо – непроницаемая маска, а его голубые глаза пугают, хотя снаружи он выглядит спокойным. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь стряхнуть странное чувство.

– Привет, – мой живот сжимается, когда я искусственно улыбаюсь.

Мистер Смит поправляет синий галстук и приказывает водителю:

– В «Блерви».

Дождь барабанит по лобовому стеклу. Отец больше не говорит ни слова. Я отворачиваюсь и вздрагиваю, когда звук грома рассекает воздух, а затем следует молния. Отель «Блерви» находится всего в сорока минутах езды от Кингстона и напоминает уединенное поместье, в котором обитают призраки.

Моя рука до сих дрожит, я пытаюсь приоткрыть окно, чтобы впустить в салон немного свежего воздуха.

Он мной недоволен. Это очевидно.

Из-за изматывающей работы в суде, из-за постоянных угроз и боязни совершить ошибку, главный судья Маркус Смит редко проводил со мной время. Он был строг, но в большинстве случаев он был добрым. Его трудно винить в подобном отношении, потому что восемь лет назад он лишился любимой жены. Мы разговариваем по телефону, проводим вместе праздники, и, пожалуй, мне этого хватало.

Вскоре водитель въезжает на огороженную территорию, и я пытаюсь воспроизвести остатки воспоминаний. Это было так давно? Тот же хруст гравия, те же старые деревья, тот же серебристый олень у входа.

– Отойди от нее, – приказывает женщина без лица.

Я прячусь за ее спиной, боясь подойти к отцу. Папа делает шаг, но она продолжает загораживать меня. Почему она так сильно дрожит?

– Уйди с дороги, – отец отталкивает ее, а затем больно хватает меня за локоть. Споткнувшись, я немедленно падаю. Жгучая боль вспыхивает в моем колене, и я начинаю плакать.

– Пожалуйста, отдай мне ее, – в словах незнакомой темноволосой женщины сквозит отчаянная молитва. Папа не слушает ее, он берет меня за руку и заставляет подняться на ноги.

– Папа, – шепчу я, заикаясь.

– Выходи…

Очнувшись, я делаю судорожный вдох. Моя кожа покрывается испариной. О чем я только что думала, мать твою?

Это уже больше, чем просто дерьмовые галлюцинации.

– Выходи.

Я рассеянно смотрю на отца. В небольшом салоне его фигура словно становится все шире. От странных мыслей ледяной адреналин сотрясает мое тело, как будто я упала со скалы.

Я прочищаю горло.

– Что?

– Мы приехали, – говорит он сухо. – Выходи, Элеонор.

Я только сейчас замечаю, что моя дверь уже открыта, а водитель стоит снаружи, прячась за зонтиком и протягивая мне руку. Я выбираюсь из автомобиля, а затем беру Мартина за локоть.

– Вы дрожите, – голос водителя тихий, будто он боится, что его услышат. Я замечаю признаки беспокойства на лице Мартина и заставляю себя улыбнуться.

– Наверное, из-за погоды.

Темноволосый мужчина смотрит на меня несколько секунд, пока отец ему не приказывает:

– Ты свободен до завтра.

Что происходит? Я знаю Мартина много лет, и он никогда не выглядел таким обеспокоенным. Я открываю рот, чтобы спросить, что случилось, но водитель отступает назад, а затем садится в машину.

– В этот раз ты должна вести себя согласно своему статусу, – отец ловит меня за руку, когда я захожу в люкс. Я предполагаю, что он зарезервировал весь отель для своего эксклюзивного пользования. Мы все равно должны соблюдать протокол герцогини Аттвуд. – Ты больше не маленькая девочка, которая может прятаться по углам. Надеюсь, это ясно, Элеонор?

Я не отвожу взгляда, даже не хмурюсь, игнорируя боль от того, как его пальцы впиваются в мою кожу.

Буду ли я когда-нибудь вписываться в высшее общество? Я не неблагодарная золотая девочка, я прекрасно понимаю, каких усилий ему стоило достичь текущего положения и что потеря лица в наших кругах буквально равносильна самоубийству. Когда-то Маркус Смит был лишь бедным сиротой из маленького городка Брэдфорд в Уэст-Йоркшире, а сейчас он одна из главных фигур в Верховном суде. Подобные статусы не завоевываются мягкотелостью.

Стану ли я такой же идеально собранной и ледяной ради достижения целей? Научусь ли я притворяться до такой степени, что сама поверю в собственную ложь?

Или, может быть, мне уже хорошо это удается?

Вот только в отличие от моего отца я никогда не смогу стать идеальной. И он это знает.

– Ясно, – я отстраняюсь, потому что хватка становится просто невыносимой. – Ты очень четко донес до меня свою мысль.

– Я слышу гребаный сарказм? Следи за своим языком.

Я смотрю на дружелюбную маску, которую он надевает ради людей вокруг, и не вижу ничего, кроме дикого разочарования.

– Может быть, мне следует замолчать насовсем? Ну знаешь, чтобы соответствовать тому, что я немая. Кажется, именно так ты назвал меня, когда мы разговаривали по телефону? – Я улыбаюсь, невзирая на напряжение, разъедающее мои кости.

«Я едва устроил свою немую дочь на самый уважаемый факультет Англии, и что я получил? Невероятную безответственность. Я разочарован», – сказал он.

Я разочарован.

Что ж, это не впервые.

Я слышу громкий стук каблуков, а затем я оборачиваюсь и вижу прекрасную женщину с темными волосами и грацией, достойной королевы. Улыбка Риз – самое приятное, что я видела за весь день. Мое плохое настроение немного поднимается, когда я улыбаюсь в ответ – и на этот раз искренне.

– Мы поговорим после ужина, – бросает отец, прежде чем Риз бросается обнимать меня. Я глубоко вдыхаю в себя цветочный запах, пока она нежно гладит меня по спине.

– Здравствуй, Эль.

– Привет, мам, – я запинаюсь на последнем слове, но все же произношу его. В конце концов, она действительно заменила мне мать, и я могу радовать Риз, называя ее так, как она хочет.

– Детка, ты дрожишь, – она отстраняется, чтобы внимательно оглядеть меня с ног до головы, и я едва сдерживаю горький смех.

– Она попала под дождь. Риз, дорогая, ты можешь помочь Элеонор привести себя в порядок?

На мне пальто «Берберри», черные джинсы, высокие каблуки и темно-синяя водолазка, которая скрывает пластырь на шее. Я думала, что этого достаточно для ужина с семьей, но давайте будем честны: моя семья – одна большая привилегированная задница.

– Это будет встреча спонсоров с их детьми, – вдруг поясняет папа. – И мы уже опаздываем.

Что ж, это все объясняет.

После того, как она пять минут пыталась задушить меня в своих объятиях, расспрашивая об учебе, мы с Риз выбираем из ее гардероба черную юбку, чулки в тон, а водолазку, к счастью, оставляем, потому что у меня больше нет сил искать оправдания.

Герцогиня Аттвуд – невероятно красивая и добрая женщина; неудивительно, что мой отец влюбился в нее. Прежде чем спуститься на снобистский ужин, она целует меня в лоб и мягко спрашивает:

– Ты правда согласилась пойти на юридический? Я так рада, что ты пошла по стопам отца, но я думала, что тобой движет совсем другая страсть.

Мое сердце пропускает удар.

На секунду улыбка на моем лице становится чем-то усталым и искусственным, но я быстро беру себя в руки. Папа обещал, что мы поговорим после ужина. Я не думаю, что это хорошая идея втягивать Риз в наши ссоры.

– Я склоняюсь к этому варианту, но у меня еще есть время, чтобы поменять решение.

– А Аарон?

– Аарон Кинг? При чем здесь он?

– Элеонор… – Риз прерывается. – Ты, наверное, слишком волнуешься, я понимаю.

Я перевожу взгляд с зеленых глаз Риз на ее темные волосы, убранные в идеальный пучок, и чувствую, как мой живот сжимается. Он ведь не мог…

– Мы утверждаем вашу помолвку, – продолжает она. – Ты же знаешь, едва ли наше расписание совпадает с семьей Кингов, но думаю, июнь – идеальный месяц. Вы можете предстать в Аскоте в качестве пары, это будет так романтично.

«Предстать в Аскоте в качестве пары».

«Помолвка».

Я глупо повторяю эти фразы, надеясь, что мне послышалось. Тошнота подкатывает к моему горлу, но я удерживаю натянутую улыбку.

Мы лишь поужинали вместе в Ритце, а потом Аарон отвез меня в приют – разве этого достаточно, чтобы заключить гребаный брак?

Иллюзия реальности медленно разрушается, царапая внутренности с беспощадным усердием. Такие люди, как мой отец, не отказываются от своих планов, даже если придется разрушить чью-то жизнь – в том числе жизнь собственной дочери.

Больно ли мне? Да. Предсказуемо ли это? Более чем.

С самого детства я знала, какое будущее для меня готовит отец, и сейчас мне нужно сохранить спокойствие и просто хладнокровно решить проблему.

– Кинги будут на этой встрече?

– Не в этот раз. Дай-ка я еще раз посмотрю на тебя. Ты такая хорошенькая! Даже со слуховыми аппаратами…

Когда ужин заканчивается, отец зовет меня на прогулку.

От всех пережитых эмоций мне хочется спрятаться в пыльном музыкальном классе и играть до тех пор, пока не наступит рассвет, но я подавляю это желание. Если я убегу, буду жаловаться, как-то не подчинюсь отцу, он найдет способ добиться своего.

После продолжительного дождя в весеннем воздухе витает свежесть, тяжелая влажность заполняет пространство. Папа осторожно ведет меня по саду, а затем выходит на прогулочную лесную дорогу, изредка подсвечиваемую уличными фонарями. С каждой секундой атмосфера пробуждает во мне воспоминания о детстве, самые безопасные места моей души: долгие прогулки по Шефтсбери, настольные игры, поедание вишневого мороженого до такой степени, что болят зубы.

– Что нового на этой неделе? – вдруг спрашивает он.

Первый искренний вопрос, обращенный ко мне. Возможно, все не так плохо. Я потираю пальцем переносицу, потом делаю паузу, вспоминая прошедшую неделю.

– Ничего особенного. Я успешно сдала тест по английской литературе. А еще профессор Уотерс похвалил мое исполнение…

– А как латынь?

Я нервно провожу ладонью по плечу.

– У меня упал средний балл.

– До какой оценки? – отец убирает для меня низко растущую ветку дерева, чтобы я прошла дальше. В моем горле пересыхает.

– До четыре и ноль.

Давление его взгляда заставляет меня напрячься. Тропинка становится слишком узкой, я иду впереди.

– Ты думаешь, это приемлемо? – безжизненно спрашивает папа. По какой-то причине мой живот сжимается. Монотонный тон его голоса предназначен для хладнокровных решений, что он выносит в своем суде.

– Нет.

– Нет?

– Но я все исправлю.

Я вздрагиваю, когда он резко дергает меня за руку и стучит пальцами по пластику в моих ушах. Его злое лицо оказывается в дюйме от моего, я растерянно делаю шаг назад.

– Стой на месте и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

– П-почему у тебя такая реакция?

– Это ты мне скажи, Элеонор.

Он все еще крепко держит мою руку – до такой степени, что завтра наверняка образуются гематомы. Мое сердце бешено бьется, а по спине струится пот.

– Папа, мне больно, – выдавливаю я испуганно.

– Несколько дней назад со мной связалась миссис Кинг. Спросила, почему моя дочь игнорирует их приглашения, хотя ее сын очень увлечен тобой.

– Папа, пожалуйста… Ты сломаешь мне запястье.

– Я предполагал, что ты одумаешься, сбросишь свою дурь, позвонишь мне, но ты предпочла избегать меня.

– Папа…

– Не перебивай.

– Господи, это же правая рука… Ч-что ты делаешь?

– Я сказал заткнись!

Резкая пощечина ослепляет меня.

Нет.

Нет… это нереально. Это галлюцинации?

– Ты пропускаешь занятия, теряешь свои слуховые аппараты, из-за чего школьному доктору постоянно приходится их настраивать. Ты не ходишь на дополнительные факультативы, пропадаешь на целую ночь, и, вероятно, c кем-то трахаешься, когда тебя дожидается самый достойный парень из всех тех, кто готов жениться на инвалиде.

Я перестаю дышать. Даже не замечаю невыносимой боли.

Меня словно со всей силы ударили по лицу.

– Я не инвалид, – мой голос неконтролируемо повышается.

Его пальцы сжимают мою руку сильнее, и я не могу сдержать слез, опасаясь, что из-за травмы я больше никогда не смогу играть.

А потом следует реальный удар.

Из-за удара моя голова дергается влево, и я вскрикиваю, а затем падаю прямо в грязь.

– Ты, блядь, настоящая обуза, Элеонор, – отец устало проводит рукой по своему лицу, пока все мое тело цепенеет, а реальность начинает искажаться.

Нет, нет, нет. Только не сейчас.

– Я так стараюсь. Я делаю для тебя так много, а ты все портишь. Не хочешь поступить в отличный университет, грезя о консерватории, хотя ты даже звука издать не можешь. Ты позорище. Я устал учить тебя. Я устал наказывать тебя.

– Ты ударил меня… Ты…

Это не может быть мой отец. Это не мой папа…

Я отползаю назад, заставляя себя двигаться, но каждый вдох дается все сложнее. В голубых глазах горит ярость, пока он загоняет меня дальше в лес. Даже если я смогу закричать, меня никто не услышит – мы зашли слишком далеко.

– Я делаю то, что требуется! – орет он. – Но я не получаю никакой благодарности.

– Папа, пожалуйста…

– Не говори того, что знает твой психотерапевт и родители. Я хочу услышать правду.

– Я не помню… ее… и его… Я не помню их… Я помню только кровь и крики… Иногда их так много, что я не могу выносить все это… Слишком много…

Я держусь за чужой голос, как за якорь, а потом вскрикиваю, когда мужчина резко дергает меня за волосы, едва не вырывая их с корнем.

– Ты согласишься на предложение Кингов. Ты пойдешь в юридический и забудешь про свою гребаную музыку. Либо ты согласишься с этим, либо у меня не будет дочери.

Мои глаза наполняются слезами. Я отвечаю:

– Нет. Я посажу тебя.

Он замахивается, от нового удара я практически теряю сознание, затылок отдает тупой болью, но я заставляю себя держаться на плаву.

Мне нужно записать это. Написать заявление. Пожаловаться хоть кому-нибудь, прежде чем я забуду.

– Я до сих пор твой отец, а в твоей карте огромный список психологического дерьма. Мне подчиняется все законодательство, а ты можешь лечь в больницу для душевнобольных. Помни об этом, если ты не забудешь, конечно. А теперь мы поступим следующим образом, Элеонор. Ты слышишь меня?

Он садится на землю, обнимая меня за плечи. Все мое тело сотрясается в рыданиях, а его голос становится ласковым:

– Посмотри на меня.

– Я… не… не…

– Ну-ну, детка…

Папа успокаивающе гладит меня по спине, и на этот раз я не сопротивляюсь слезам, позволяя им каскадом течь по щекам. Он прижимает мою голову к своей груди и начинает убаюкивать, как ребенка.

– Это больно, папа…

– От совершенных ошибок так бывает, – он проводит по моим волосам. – Но помни, Элеонор, ты моя сильная девочка. Ты должна выбрать путь, в который я долгие годы вгрызался зубами, иначе мир сожрет тебя.

Я хочу ударить его.

Закричать.

Умереть в конце концов, но мое тело меня не слушается. Страх перед новыми ударами настолько силен, что я заставляю себя кивнуть.

– Вот так… умница… Ты больше не будешь отклонять приглашение Аарона?

– Я… я… он… – икота вместе с судорожными всхлипами не дает мне вставить и слова.

– Ничего. Все в порядке, Эль, – папа целует меня в макушку. – Вы будете прекрасной парой. Моя маленькая девочка заслуживает лучшего будущего.

Мы сидим так до тех пор, пока мои слезы не заканчиваются.

Все это время папа держит меня в теплых объятиях и шепчет ободряющие слова: о том, какая я красивая и талантливая девочка, об Аароне, и том, как мы хорошо будем смотреться вместе. А потом Маркус берет меня на руки и несет в мой номер, когда все гости поместья уже спят.

Я даже не чувствую соприкосновения с матрасом, все мои мышцы одеревенели, а картинка вокруг становится все менее реалистичной. Прежде чем уйти, он бросает:

– Я скажу, что утром мы катались на лошади, и ты упала. Я напомню тебе завтра, если ты забудешь. Спокойной ночи, Элеонор.

Он… делал это раньше?

Примечание:

Невротизм – свойство человека, характеризующееся его повышенной возбудимостью, импульсивностью и тревожностью.

Лондон, Англия.

Хищник.

Обычно я испытываю удовольствие от своих гениальных махинаций, завоеваний и афер.

Мне также свойственна сбивающая с толку смесь жесткой дисциплины, пренебрежения и потакания слабостям. Неудивительно, что каждый раз меня охватывает взрыв энергии, когда я думаю об одной маленькой мышке.

Она разрушает мои планы, мой баланс и и мой гребаный разум. Вклинивается в мысли, даже когда я сижу на важном совещании с аналитиками Нью-Йоркской фондовой биржи.

И мне пиздец как это не нравится и нравится одновременно.

Неделю назад Эль позволила мне поохотиться на нее.

Абсолютно захватывающее зрелище.

Перед глазами появляется прекрасный вид того, как ее девственная киска буквально плакала, благодарно кончая мне в рот. Клянусь, я мог бы лизать ее вечность. Уверен, хорошие маленькие ангелы в будущем будут прекрасно давиться моим членом.

Стоп.

Мне больше нельзя думать о ней, пока я не закончу начатое в Нью-Йорке. Но после того, как она кончила мне на лицо, трудно сохранять самообладание.

Внимательно слушая отчет адвокатов, я откидываюсь в кресле и прикрываю глаза, снова ощущая на языке гребаные персики. Я даже купил жвачку с этим вкусом и презервативы с персиковым ароматизатором.

Что? Да, я больной ублюдок, помешавшийся на странной талантливой девушке, которая заслуживает настоящего принца, но вот незадача – ей достался злодей.

Рано или поздно я вытрахаю из нее всю психологическую дурь, чтобы она целиком и полностью принадлежала мне, а не плутала по темным закоулкам в ее хорошенькой голове.

Пора признать ужасающий и невероятно прискорбный факт: теперь не только мой член стал избирательным, но и я сам, потому что отныне Элеонор больше не временное развлечение.

Она моя обсессия.

Элеонор Смит – моя прекрасная зависимость и парадокс. И блядь, я соскучился.

Мне нужны ее неземные голубые глаза, ее мягкий нежный голос – единственный голос, что мне не противен. Мне нужен ее смех, ее улыбка, ее скучная мораль, даже ее альтруистическая хуйня. Я выделил сто тысяч фунтов стерлингов на помощь бездомным котикам и собачкам, сохранив анонимность, и я надеюсь, что ее наивное сердце потеплеет, когда она увидит заголовки в «Дейли Мейл».

Я живу надеждой, охренеть. Как думаете, я могу хотя бы рассчитывать на благодарный минет? Или на неопытный поцелуй, который в прошлый раз перевернул мои внутренности.

«Я все равно узнаю тебя…»

Иисус Христос, пожалуйста. Сделай это, маленький ангел.

Но что-то не так.

Но, блядь, что?

Я смотрю на записи, сделанные из ее комнаты, и вижу лишь тень моего ангела. Элеонор слишком вялая, чересчур задумчивая (насколько это вообще возможно, учитывая ее отвратительную привычку уходить в себя), она ни разу не притронулась к скрипке и начала плохо спать.

Я думал, что мы сдвинулись: срок ее приступа уменьшился после того, как я заставил Элеонор выпустить темную часть себя – ту, которую, она боится показать до смерти. Она была в порядке на протяжении нескольких дней: Эль нервничала, но в то же время она много читала, играла на рояле и скрипке, пела и, что самое главное, ни разу не превращалась в гребаного призрака.

Странное предчувствие мучает меня с тех пор, как Даниэль написал мне, что Элеонор не только больше не занималась в музыкальном классе, но и отказалась от прослушивания, к которому готовилась с завидным усердием. Каждый раз, когда я видел фирменную мозоль на ее шее и огрубевшие изящные пальцы, я хотел выкинуть скрипку к чертям собачьим, но Эль была счастлива.

Когда она поет или играет, она светится ярче северного сияния.

И что-то случилось. Что-то, что я не знаю, но обязательно выясню.

Мне приходится покинуть важную встречу, которая должна быть еще одним шагом, чтобы внедриться в доверие Маркуса, даже не сказав оправдания. Забавно, что я, человек, который всегда придерживается сложной стратегии, одержим желанием обладать одним человеком.

Давайте-ка подумаем. На этой неделе Элеонор встречалась со своим дорогим папочкой.

Если этот кусок дерьма что-то сделал с моим удивительным ангелом, смерть станет тем, о чем он будет умолять меня, когда я буду играться с его органами в своем подвале. Белая ярость ослепляет мое зрение, но я заставляю себя держаться за край.

Я потратил драгоценное время, чтобы вернуться в Шотландию, поскольку из-за шторма никто не хотел выходить в воздушное пространство, но мне было насрать на погоду.

Когда я подъезжаю к Кингстону, я прикуриваю сигарету и выдыхаю облако дыма, ожидая ее за учебным корпусом. По расписанию у Элеонор должна быть еще одна поздняя лекция, но ей придется пропустить ее.

Толпа студентов выходит на улицу, одна раздражающая брюнетка хочет привлечь мое внимание, но я даже не пытаюсь вникнуть в ее слова. Мне хочется утопить ее за мерзкие звуки, вылетающие из ее рта, но мои мысли резко обрываются, когда я замечаю крошечную фигуру моего ангела.

Элеонор одета в стандартную форму: юбку, открывающую охренительный вид на ее стройные длинные ноги, скромный голубой джемпер, расстегнутую куртку, и по какой-то причине мои мышцы напрягаются, пока в голове раздается тикающий звук.

Я не хочу, чтобы кто-то видел ее сияние.

Я не хочу, чтобы ее вообще кто-то видел, но похищение не прибавит очков к ее печальному ментальному состоянию, поэтому я сдерживаю свои порывы.

Надев маску, я следую за ней по пятам, и, убедившись, что мы остались одни, мягко дотрагиваюсь до нее. Она вздрагивает и отшатывается, а затем делает шумный вдох.

Я убираю темную прядь за ее покрасневшее ухо, наслаждаясь ощущением прикосновения к ее бледной коже. Мягкий тембр ее нежного голоса бьет мне прямо в грудь:

– Ты не должен быть здесь.

Мне хочется закрыть глаза, попросить ее повторить сказанное, потому что я не слышал и не видел ее гребаную неделю.

– Разве не должен? Неужели ты не соскучилась по мне, ангел?

Контролируй себя.

Я обхватываю ее локоть и тяну Эль так, что она вынуждена прижаться ко мне всем своим хрупким телом. Серьезно, мне ничего не стоит сломать ее тонкие кости, поэтому контроль силы становится весьма утомительным.

– Отпусти или я закричу, – она толкает меня со всей силы, и я делаю небольшой шаг назад, чтобы она не напрягала запястья.

– Почему ты не смотришь на меня? И что, блядь, не так с твоим голосом?

Она продолжает избегать моего взгляда, ее щеки раскраснелись. Так не пойдет.

Контроль. Контроль. Контроль.

Мои легкие расширяются в скверной попытке не наброситься на нее. Она стоит рядом, от нее пахнет охренительными персиками и пыльными учебниками, и она словно успокаивается в моем присутствии, несмотря на то что ее губы дрожат, а тело напряжено.

Гребаный парадокс.

Эль замирает, а затем издает длинный выдох, когда я крепко обнимаю ее, приподнимая ее подбородок своим согнутым указательным пальцем.

– Посмотри на меня.

Прежде чем послушаться, она глубоко вздыхает, а потом этот красивый небесный взгляд пронзает мою душу. Он наполнен страхом, и я немного разочарован. Я думал, что мы прошли эту фазу.

– Я хочу уйти.

Уличные фонари подсвечивают бледное лицо, а глаза превратились в скучный лед.

– Ты боишься меня?

– Нет, – врет она тихо.

– Как легкомысленно. Давай-ка сузим варианты, – она вздрагивает, ее губы дрожат из-за моего жестокого голоса. – Либо ты подробно рассказываешь, почему ты снова превращаешься в жалкую тень, либо я останавливаю этап ухаживаний и сразу перехожу к тому моменту, когда мой ствол и член будут запачканы твоей кровью, – я наклоняюсь ниже, чтобы прошептать в ее слуховой аппарат: – Я буду менять твои отверстия без особого порядка, Элеонор. До тех пор, пока ты не потеряешь сознание, полностью забитая моей спермой.

Я слышу ее прерывистый вздох. Мой член твердеет, набухая до боли за считаные секунды. У меня слишком много больных извращенных фантазий, связанных с этой девушкой.

Я помешался. До безумия. Но мне нужна настоящий ангел, а не ее искусственная версия.

Она злится. Злость лучше ебаной апатии.

Искра возвращается в ее глаза с новой силой.

Это моя девочка.

Мы стоим вдоль длинной аллеи, окруженной густым лесом. На самом деле, меня не волнует, что нас может кто-то увидеть, но это волнует Элеонор. Я невольно задерживаю дыхание, когда она сама берет меня за руку и заходит в чащу, прячась среди деревьев.

– Может быть, мы должны начать с тебя? Ты должен рассказать мне собственное имя и что ты, черт возьми, хочешь от меня? Хотя, забудь. Меня это не интересует. Ты угрожал мне ножом, трахал рот пистолетом, ты запугивал меня, доводил до нервного срыва, заставляя выстрелить. Это ненормально. Ты совершаешь преступление, ты чуть не убил человека на моих глазах, а я веду себя как последняя идиотка. Господи… ты убивал раньше?

– Да, – мой голос спокойный, в отличие от ее.

– Дерьмо, – выдыхает она испуганно, а потом Эль, мать твою, отшатывается от меня, когда я хочу дотронуться до нее. – Ты говорил, что не хочешь делать мне больно.

Я убираю руки в карманы, чувствуя, как моя грудь вибрирует от смертельной энергии.

Контроль. Контроль.

Блядь, контроль.

– Я говорил, что не хочу убивать тебя, но не говорил, что не хочу сделать тебе больно.

Элеонор явно обескуражена.

– Ты мог хотя бы попытаться солгать.

– Зачем? Тебя бы это успокоило? Я никогда не буду врать тебе, Элеонор, ты должна полюбить мою темную сторону. Давай представим, что я из хорошей семьи и хочу пригласить тебя на свидание. Ты бы согласилась? Я бы стал настоящим принцем: писал тебе слащавые письма, дарил цветы и осмелился поцеловать только на пятом свидании, но знаешь, в чем вся суть, ангел?

Мой тон ожесточается. Я наклоняю голову, следя за ее эмоциями, и она замирает.

– Ты бы даже не обратила внимания. Ты отталкиваешь всех, кто хочет с тобой сблизиться, потому что тебе нужно совсем другое, – я делаю шаг вперед, заставляя ее прижаться спиной к дереву, пропускаю между пальцев темные пряди, наблюдая как блики играют в ее удивительных глазах: – Тебе понравилось убегать от меня. Ты стонала мне в рот после преследования. Ты, блядь, кончила, как самая плохая девочка, а потом пела так, как не пела никогда.

Она вздрагивает, когда я целую ее в щеку. Элеонор не осознает, что я утратил свой гребаный разум, и у нее нет ни единого шанса избежать последствий, но она должна думать, что у нее есть выбор. До тех пор, пока она окончательно не станет моей.

– Боже, ты действительно следил за мной в музыкальном классе. И крал мои звукоусилители. Но почему ты ни разу?..

Восхитительная дрожь проходит по ее телу, когда я обхватываю ее за шею, притягивая ближе.

– Не трахнул как следует? Я уважаю твое личное пространство, и мне нравится, как ты растворяешься в музыке. Я не видел ничего прекраснее этого зрелища, не считая твоей хорошенькой сжимающейся киски, конечно же.

Ее щеки краснеют сильнее, а затем краснота распространяется и на грудь.

– Я не это имела в виду.

– Давай, соври мне, Элеонор, – я наклоняюсь ниже. Мои губы находятся в опасной близости от ее рта. – Ты умница, ты очень умная, очень разумная. Скажи, что ты не думала обо мне, а думала об Аароне Кинге.

– Ты снова взломал мой чертов аккаунт, – она до боли кусает губу, чтобы скрыть от меня свою реакцию, и мой рот наполняется желанием прикусить ее сильнее. – Это ненормально. И противозаконно. Ты не имеешь права вмешиваться в мою жизнь.

– Я имею право делать с тобой все, что захочу. – Вытащив свой телефон, я открываю ленту ее сообщений, а затем показываю Элеонор переписку. Она сжимает челюсть, когда читает то, что написано на экране. – На самом деле, это право принадлежит только мне, но, кажется, ты забыла об этом, мой милый ангел? «Я согласна на ужин в воскресенье». Разве это не очаровательно?

Она толкает меня изо всех сил, и, несмотря на то что она старается, ей не удается сдвинуться ни на дюйм.

Я понижаю голос, теряя терпение:

– Стой, блядь, на месте. И не вини меня за то, что произойдет, если ты попытаешься оттолкнуть меня еще раз.

Мои пальцы нежно гладят ее затылок, наслаждаясь мурашками на ее полупрозрачной коже. Запах персиков становится все более отчетливым, и я едва сдерживаю себя, чтобы не откусить от нее кусочек.

Охуеть, каннибализм?

Контролируй порывы, ублюдок.

Тонкая гневная линия появляется между ее бровей. Возможно, она боится, что я намерен убить невинного парня за то, что он хотел забрать мое. Как… интригующе. Наверное, не будь я им, я бы так и поступил, но Элеонор ничего не знает про мои пока что невинные игры, и от этого еще веселее.

– Ты такой придурок, – выдыхает Эль, ее голос сильный и требовательный. Дрожь в ее теле заставляет мой член затвердеть, а губы изогнуться в улыбке.

Ее руки медленно касаются моей маски, лаская подушечками пальцев открытый участок кожи, заставляют меня наклонить голову ниже, а затем она прижимается лбом к моему лбу и кусает мою губу.

Блядь.

Блядь. Блядь. Блядь.

Господи Иисусе. Это произошло на самом деле?.. Она сама меня поцеловала? Укусила, но это считается поцелуем, не так ли?

У меня возникает безумное желание повалить ее на землю, обхватить рукой ее горло и трахать в грязь до тех пор, пока она не потеряет свой прекрасный голос от протяжных, изнурительных криков. Клянусь, мой член готов порвать джинсы, но мне слишком интересно, что будет дальше, поэтому я замираю и позволяю ей исследовать меня своими изящными пальцами.

Она опускает ладонь ниже, осторожно скользя под толстовку, а потом еще раз касается моих губ.

– Что ты делаешь? – мой голос хриплый и низкий – обычно предназначен для тех, с кем я играюсь, избивая их почти до смерти, но она даже не вздрагивает.

Вместо этого она, блядь, шепчет мне в рот:

– Ты внимательно меня слушаешь?

Я медленно киваю.

– Почему ты пропал почти на две недели?

– Не на две. На неделю, три дня и девять часов. Пиздец, какие долгие девять часов, ангел. И я был в Лондоне.

Она пытается сдержать улыбку.

– Почему ты называешь меня то мышью, то ангелом? Ты не можешь определиться с прозвищем?

Ее щеки краснеют, Эль неловко, но она все равно целует меня в уголок губ. Я вздрагиваю от ее прикосновения, и, кажется, скоро взорвусь нахуй.

– Очевидно, что ты говоришь и выглядишь как ангел, а еще ты хорошо бегала и пряталась. Мне понравилось.

– Ясно, – она резко выдыхает. – Ты бы мог позвонить мне.

– Ты бы взяла телефон?

Она кусает губу, искушая меня испачкать ее спермой.

– Это отвратительное оправдание. Ты действительно ужасный человек с манией величия. Преследователь. И убийца. И, наверное, я действительно спятила, если ждала хотя бы одного сообщения.

Мать твою, она ждала от меня сообщения. Я хочу съесть эту девушку. Какая-то часть меня мечтает извратить и испортить ее, но другая смертельно очарована.

Контролируй себя. Не пугай ее. Блядь, пожалуйста, только не спугни ее.

– Что бы ты ни собирался сделать с Аароном Кингом, даже не думай об этом. Ты его не тронешь, – приказывает она.

Я наклоняюсь ниже, едва касаясь ее сладких губ, и тихо смеюсь. Ее дыхание сбивается.

Конечно, я не трону Аарона Кинга. Моя внешность слишком впечатляющая, чтобы лишать человечество удовольствия наблюдать за мной.

– Если я скажу, что выбираю тебя, ты забудешь про него? – хрупкая ладонь касается моей груди, и я ловлю ее, чтобы поцеловать тыльную сторону.

– Попробуй, ангел.

Мое терпение иссякает, я обхватываю ее талию и вдавливаю в себя, зарываясь носом в темные волосы, которые похожи на расплавленный шоколад. И этот запах персиков… Этот гребаный запах персиков… Моя девочка самая вкусная.

Элеонор вдруг берет меня за руку и заставляет встретиться с ней взглядом. В ее небесных глазах горит вызов.

– Я выбираю тебя.

– Умница, – я облизываю ее губы. – Я пиздец как соскучился по твоему вкусу, Элеонор…

– Тогда будь хорошим мальчиком и поцелуй меня… Пожалуйста.

Господи-блядь-твою-мать.

Я почти теряю дар речи, но искушение доводит меня до безумия. Я пользуюсь ее заминкой и целую ее, держа за челюсть и внимательно следя за ее реакцией. Ее мышцы каменеют, но она не сопротивляется.

– Не стесняйся, – шепчу я, целуя ее глубже. Так, словно мой член трахает ее, а не мой язык. – Дай мне услышать тебя.

Она тихо стонет, когда я поднимаю ее в воздух и заставляю обхватить меня ногами. К черту контроль. Я думаю, что могу кончить всухую, потому что ее потрясающие звуки становятся громче. Я кусаю и целую, облизывая отметины.

– Ты чертовски красивая, – бормочу я в бреду. – Эль, еще громче…

– Я не могу, – она задыхается, и соленый вкус нашего поцелуя сжимает мои внутренности.

– Смотрите! Там, за деревом!

Чей-то противный голос нарушает мое личное подобие рая. Элеонор вздрагивает и пытается увернуться от моего прикосновения, чтобы избежать поцелуя.

– …Там кто-то есть?

– Отпусти, – ладони Эль бьют меня по плечам, ее кожа нагревается до высокой температуры, и я улыбаюсь, когда целую ее шею. Ну до чего она хорошенькая маленькая мышка.

– Отпусти меня.

– Нет.

– Отпусти меня, черт возьми! Они же снимут видео.

Я раздраженно вздыхаю и опускаю Эль на землю. Она тяжело дышит и пытается прийти в себя. Прекрасный вид приветствует меня: ее губы распухшие и красные, кожа розовая, а на хрупкой шее красуется мой новый укус.

Гребаный ангел.

Я наклоняюсь и мрачно шепчу ей на ухо:

– Пора вернуть тебя домой, Элеонор. Сегодня вечером я преподам тебе новый урок.

Примечание:

Апперцепция – это ключевой психологический процесс, позволяющий осознанно воспринимать мир вокруг себя. Этот термин включает в себя идею о том, что осознанное восприятие не просто ограничивается фиксацией сенсорных данных, но и включает в себя активное взаимодействие с уже имеющимися знаниями и опытом.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Тень.

Как только машина останавливается возле ворот мрачного особняка, моя выдержка начинает трещать по швам.

Я смотрю на каменные стены, покрытые мхом, на жуткие высокие деревья, раскинувшие свои черные силуэты, на заброшенный сад, подсвеченный уличными фонарями.

Когда мы приближаемся ко входу, я чувствую, как каждая минута, проведенная здесь под чужим пристальным вниманием, заставляет мое сердце биться быстрее.

«Почему ты такая особенная?.. Ответь, почему?..»

Хриплый шепот, движение языка, укусы, мои судорожные вздохи… Воспоминания той ночи ударяют меня в грудь с такой силой, что я испытываю искушение угнать его чертову машину и уехать так далеко, чтобы меня никто не нашел. Но по какой-то причине я не делаю этого.

Вместо этого я иду рядом, заставляя себя не думать о том, как моя рука утопает в его большой и холодной ладони. Воздух кажется напряженным, потому что его дьявольская сущность поглощает все пространство.

Проблема даже не в его жестокости, а в том, как он на меня влияет.

Он подчиняет.

Наводит ужас.

И я слишком очарована темным монстром, потому что он безжалостно вытесняет всех моих демонов и даже не дает возможности думать о чем-то другом.

– Не стоит, Элеонор.

Я поднимаю голову и смотрю в его карие глаза. Мое дыхание сбивается. Иисус, он постоянно на меня смотрит. Будто я подопытная в его лаборатории и показываю впечатляющие результаты.

– Я просто иду за тобой.

У меня пересыхает во рту, когда его пальцы начинают медленно поглаживать мои.

– Маленькая лгунья.

Этот голос, насмешливый и хриплый, переворачивает мои внутренности. Я действительно не могу поверить, что он еще не ввел систему поощрений и наказаний, потому что, черт возьми, человек передо мной мастерски умеет читать мысли.

– Кстати, если вдруг тебе захочется сбежать и познакомиться с моим членом, я покажу тебе все мои увлекательные предпочтения. Более захватывающие, чем это было в прошлый раз.

Он возбуждался, когда гнался за мной, он также возбуждался, когда приставлял нож к моему горлу или вставлял в него пистолет, и очевидно, что ему нравится мой страх.

Так что, по его мнению, может быть еще более захватывающим?

– Ты можешь хотя бы для разнообразия не сводить все к сексу? – я хмурюсь и отворачиваюсь, когда он подносит мою ладонь к своим губам и медленно целует запястье.

Господи, я сейчас умру. Я серьезно.

– Я должен был предупредить, – он останавливается, сильные пальцы обхватывают мою челюсть. – Посмотри на меня, ангел.

Мне хочется списать свою реакцию на холодный шотландский воздух, из-за которого мурашки атакуют каждый дюйм моего тела, но это было бы очередной ложью. Все из-за него.

Всегда из-за него.

Я перевожу на него взгляд и напряженно смотрю из-под ресниц.

– Охуеть, – хрипит он, насильно направляя мое лицо под фонарный свет. – Сейчас они стали более синими. Мне нужно увидеть все возможные оттенки.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда парень внимательно смотрит на меня из-под капюшона. Мне ужасно неловко, потому что никто и никогда не смотрел на меня… так, как смотрит он.

Мне стоит быть спокойнее. Но у меня ни черта не выходит. Я делаю шаг назад, сбрасывая его прикосновения, и скрещиваю руки на груди.

– Ты закончил? Прекрати обращаться со мной, как с куклой, и скажи, что мы будем делать.

Самое ужасное, что можно допустить, – это позволить кому-то вроде него паразитировать в вашей голове. Его запах уже въелся в мою кожу, терпкий аромат его одеколона даже ощущается на языке, и да, я помнила его наизусть спустя гребаную неделю отсутствия.

– О, я даже близко не закончил с тобой, – он улыбается, и на миг я теряю свою концентрацию. В пустых глазах появляется теплый оттенок, пожалуй, это самое живое проявление эмоций на его пугающем лице.

Я прочищаю горло:

– Ты не ответил на вопрос.

– Для начала мы поужинаем, – он прищуривается, когда я закутываюсь в пальто, а затем протягивает руку, но не позволяет мне ее игнорировать. Прежде чем я успеваю сделать вдох, этот подонок легко поднимает меня на руки, неторопливо поднимается по ступенькам и заходит в дом.

– А потом?

Мрачный шепот опаляет мое ухо:

– А потом мы будем исследовать твои пределы, Элеонор.

К моим щекам приливает кровь, а горло сжимается. Я прекрасно помню его предыдущие уроки.

– Мы поступим так: после ужина ты отвезешь меня обратно в Кингстон. Это мое гребаное решение быть здесь, рядом с тобой или держаться от тебя подальше. Надеюсь, это ясно?

– Мне жаль, что ты так думаешь, мой маленький очаровательный ангел. Однако ты можешь попытаться убежать.

– Но ты будешь преследовать?

– Конечно, буду. Хорошо, что мы начали находить общий язык.

– Мы не начали находить общий язык. К твоему сведению, это называется принуждением.

Легкое подергивание его губ – это весь его ответ. Мой позвоночник напрягается, когда он быстро огибает лестницу и сворачивает в длинный коридор. Всегда остается вариант с комнатой пыток.

Проклятье, Элеонор. Угомони свое болезненное воображение.

Когда мы доходим до кухни, он осторожно ставит меня на ноги. Я делаю несколько шагов назад, чтобы снять напряжение от его влияния.

Но он смотрит, и это просто невыносимо.

Я прокашливаюсь, а затем спрашиваю, заполняя удушающую паузу:

– Что это за место?

Это поместье очень старое и, вероятно, очень дорогое. На полу светлый мрамор и ковры, огромная лестница ведет на второй этаж, а еще повсюду расставлены цветы и различные статуи, которые, к моему сожалению, хочется рассматривать. Кухня выглядит более ухоженной, чем я помнила ее в прошлый раз, когда бродила по территории. Появились столы и стулья, и даже растения.

Что ж, это определенно замок с приведениями, но невероятно красивый замок с приведениями.

Идеальное место преступления, верно? Учитывая, что в заброшенном саду легко спрятать трупы.

– Я купил этот дом для тебя.

– Для меня, – хрипло повторяю я. – И что это значит?

– Это значит, что ты должна переехать ко мне.

После того как с меня снимают куртку подобно какому-то гребаному джентльмену, он достает упаковку с пастой и, налив в кастрюлю воду, ставит ее на плиту.

Я застываю в двух метрах от него, заставляя себя собраться с мыслями. Меня словно заманили в клетку с монстром, и самое ужасное: я совершенно сбита с толку.

– Ты шутишь, верно? Неужели ты думал, что я перееду к тебе?

Мое проклятое сердце пропускает удар, когда я сталкиваюсь с безжалостными глазами напротив.

– Ты уже здесь, ангел. Заметь, я даже не прибегаю к радикальным мерам, хотя терпение никогда не входило в список моих удивительных качеств.

Боже, я даже не хочу знать, о каких радикальных мерах идет речь, хотя мне бы следовало.

– Это похоже на абсурд. Ты не можешь покупать чертово поместье ради человека, которого едва знаешь.

Его пальцы медленно откладывают нож с остатками базилика. Карие глаза темнеют, а на губах расцветает волчья ухмылка.

Удар сердца.

И еще один.

И еще.

Я умоляю свой пульс хоть немного замедлиться. Каждый раз, когда он смотрит на меня подобным образом, я чувствую себя невыносимо ничтожной. Крошечной. Бессильной.

– Маленький наивный ангел, ты недооцениваешь силу моей печальной одержимости. Я единственный, кто знает тебя практически досконально. Ты придерживаешься вегетарианства, так как обожаешь животных. Твой плейлист – настоящий хаос, потому что тебе нравится буквально каждая мелодия. Ты дотрагиваешься до переносицы, когда находишься на грани – как сейчас, – он усмехается, когда я убираю руку. – Блядь, как же я это обожаю… Я люблю быть объектом твоего милого внимания.

Жгучий жар распространяется по моей коже. Странное теплое чувство едва не сжигает меня заживо, потому что никто не интересовался мной в такой степени.

– Твоя боязнь сцены связана с сопротивлением выражать себя, хотя ты самое прекрасное создание на всем гребаном свете. Еще ты питаешь слабость к старым фильмам: готов поспорить, ты каждый год пересматриваешь «Римские каникулы». Кстати, напомни мне про Италию летом. Я хочу трахнуть тебя в церкви «Тринита-деи-Монти», пока ты будешь поклоняться твоему единственному Богу, мой ангел. Мне продолжить?

Мои щеки пылают, и я прочищаю горло. Я так сильно хочу сорвать с него капюшон и маску, чтобы увидеть все его выражение лица, что моя кожа зудит. Эти игры сводят меня с ума.

– Если у тебя есть явная социопатия, разве к этому моменту я не должна была тебе надоесть?

– Мне самому тяжело в это поверить, но весь мой интерес сконцентрирован только на тебе. Как насчет того, чтобы закончить бессмысленный сеанс психоанализа и просто поцеловать меня? – Тон ожесточается: – И подойди, блядь, ближе. Меня нервирует то, что ты стоишь так далеко.

Я сужаю глаза, но все же делаю шаг вперед.

– Правда? Если ты действительно заинтересован во мне, то ты не должен спать с другими девушками, а ты не похож на того, кто умеет сдерживаться.

Мысль, что я могу быть не единственной, кого он преследует, неожиданно больно ударяет в живот. Возможно, я тоже больная социопатка, и что?

– Единственная девушка, которую я касался с тех пор, как мой пистолет коснулся твоей кожи, – это ты.

В одно мгновение он размешивает пасту, контролируя температуру, а в другое его руки уже находятся на моей талии, и я вскрикиваю, когда меня сажают на столешницу рядом с плитой.

– У меня есть огромный список тех, кто желает мне отсосать или любезно предоставить любую дырку, но я хочу моего ангела, – я задерживаю дыхание, когда наши лица оказываются на одном уровне. Горячий язык проводит по моей щеке, и он бормочет: – Персики… пиздец как сладко. Поверь, мой бедный член ужасно огорчен неожиданным целибатом, но ты ведь скоро порадуешь его, не так ли?

Он только что?..

– Ты облизал меня, – выдыхаю я растерянно, на что он широко улыбается и мрачно шепчет прямо в губы:

– Если ты снимешь трусики, я оближу тебя пониже. Уверен, она скучает по мне так же, как и я по ней.

Она?

Гребаный ад, этот человек… он просто невыносим… он…

Cоберись, Элеонор.

Я прочищаю горло и киваю в сторону плиты, желая провалиться сквозь землю.

– Ты переваришь. Я люблю аль денте.

– Ты такая милая, что я хочу тебя съесть, – он широко улыбается и поднимает руки. – Метафорически. На данный момент я не каннибал, не стоит волноваться.

Я лишь глубоко вздыхаю, когда извращенный подонок возвращается к готовке.

Он обжаривает на сковороде кедровые орехи, а затем нарезает их и смешивает вместе с оливковым маслом, натертым пармезаном и базиликом. Не могу поверить, что он занимается чем-то подобным. Я ждала от него применения насилия или навязывания своего мнения, которое включало бы в себя показ извращений из его социопатического арсенала.

Но он просто готовит мне ужин.

Над большим кухонным островом, расположенном посередине, висит винтажная хрустальная люстра, но даже она не может осветить всю комнату. Как и во всем доме, здесь высокие потолки и большое пространство, излучающее зловещую энергию.

В одной из стен есть дверь с прозрачными окнами, из которой виден вход в сад и уходящий вдаль лабиринт. Я впиваюсь ногтями в ладонь, пытаясь оттолкнуть то чувство, которое поглотило меня, когда я убегала от него.

Удивительно, как в этом человеке сочетаются противоположные качества: то, как он нежно целует мое запястье, уже превратив это в привычку, то, как он интересуется моими увлечениями, и то, с каким бездушием он может лишить кого-то жизни.

Или может начать преследовать меня, пока я буду умирать от страха и предвкушения.

Трудно отрицать, что не любуюсь им. Он очень высокий и, очевидно, обладает внушительной силой. Темные джинсы облегают сильные бедра, толстовка подчеркивает широкие плечи, часть татуировки видна на открытой области шеи, но полный рисунок трудно разобрать.

Когда мы ехали в машине, я бросила сумку на заднее сиденье, заметив белую рубашку, которую он оставил, и что-то похожее на черный костюм. Интересно, как он выглядит в этой одежде? Без маски дьявола и капюшона?

Неожиданное волнение бьет меня в живот. Я смотрю на его лицо, и вдох застревает в моих легких. Все его внимание сосредоточено на мне, а взгляд пристальный и темный – в точности такой, когда он душил меня пистолетом.

– Ты закончил?

Уголки его губ приподнимаются.

– С чем?

– С готовкой. Это ведь песто-паста? – проклятье, почему мой голос такой задушенный?

– Да, Элеонор. Хочешь назвать меня хорошим мальчиком за то, что я приготовил тебе любимое блюдо?

Иисус.

Меня нервирует вся ситуация. Стыд покрывает каждый дюйм моего тела, а температура поднимается до критической точки. Я не могла сказать это вслух.

– Мышка, – он подходит ближе. Его большие ладони касаются моего лица, и я на миг зажмуриваюсь, когда меня целуют в лоб. – Ты вся красная. И начни дышать.

А потом он смеется.

Черт меня побери, он смеется самым красивым смехом из всех, что я когда-либо слышала.

– Мне нравится твой смех, – вдруг шепчу я, очарованная пугающей темнотой в глазах напротив. Его тело напрягается. – И голос. У тебя очень красивый голос.

Его взгляд вдруг меняется до прекрасного теплого оттенка. Его влияние пугает меня до такой степени, что я не уверена, смогу ли я когда-нибудь посмотреть на кого-то другого.

– Забудь, – шепчу я, желая потереться щекой о его ладонь. Кажется, мне нужна срочная антисоциопатическая помощь. – Наверное, я сошла с ума.

– Я не забуду, Элеонор, – он касается поцелуем моего лба, и я кусаю губу. Его чертовы контрасты. – Я ничего и никогда не забывал. Садись за стол.

Когда он отстраняется, я внезапно обнаруживаю, что мне не хватает его тепла, но я отказываюсь принимать эту идею. Это нездорово. Черт, все, что со мной происходит, нездорово.

Я иду к кухонному острову и сажусь на высокий табурет, затем делаю глубокий вдох, в основном чтобы успокоиться. Гребаный монстр раскладывает пасту по тарелкам, затем достает бутылку воды из холодильника, протягивает мне полный стакан и наливает себе виски.

– Я могу хотя бы узнать твое второе имя?

Он садится рядом со мной и взбалтывает жидкость у себя в бокале. Его темные глаза продолжают впиваться в мою душу.

– Зачем?

– Мне нужно как-то к тебе обращаться.

– Я хочу, чтобы ты называла меня моим первым именем. Пока можешь называть меня Богом. Мне понравилось.

– Тогда скажи свое первое имя.

– Тогда игра закончится, – он кивает в сторону остывающей пасты и командует: – Ешь.

Я беру вилку и спрашиваю:

– Где ты научился готовить?

– Мой брат научил меня. Приятного аппетита, детка, – он взъерошивает мои волосы. – Чтобы хорошо скакать на моем члене, ты должна хорошо питаться.

Вау. Это первое откровение за этот вечер. Я имею в виду первую часть.

– Твой брат любит готовку?

– Любил. Он умер.

– Прости, я… – я замолкаю на секунду. – Я соболезную. Как это произошло?

Продолжая улыбаться, он снова приказывает:

– Ешь ужин, Элеонор.

Мне хочется получить от него больше, но я боюсь сделать еще хуже. Возможно, эта небольшая информация – шаг к тому, что однажды он мне откроется? Очень наивно, я знаю. Я аккуратно наматываю клубок спагетти и медленно пробую. К моему удивлению, паста оказывается невероятно вкусной, поэтому я беру еще немного. И еще. Пока не замечаю, что он так и не притронулся к своей еде, не прекращая наблюдать за мной. Часть пасты застревает в моем горле, и я кашляю, подавившись.

Он пододвигает ко мне стакан.

– Я рад, что тебе понравилось.

Смущенная, я делаю глоток воды и вытираю губы салфеткой.

– Что будет дальше?

– Ты закончила есть?

Мне не нравится этот садистский блеск в его взгляде, словно кто-то переключил режим. Это пугает меня так сильно, что мой пульс начинает зашкаливать, а нервы трепещут.

Я киваю, внимательно наблюдая за тем, как его пальцы медленно поглаживают стекло бокала.

– Давай разберемся с твоей тайной, Элеонор. Чего ты боишься? – спрашивает он медленно, угрожающе, но предельно спокойно.

Я выпрямляюсь в своем стуле. Мои руки, лежащие на коленях, начинают дрожать от неожиданного вопроса.

– Ничего.

– Я дам тебе еще один шанс.

– Я не знаю, я боюсь вида крови. Почему ты спрашиваешь?

Он берет меня за подбородок и приподнимает его, заставляя встретиться с безжалостным взглядом.

– У тебя красные глаза – очевидно, что кто-то недавно плакал и задыхался. Расскажи мне больше.

– Я не понимаю, о чем ты.

Выдерживать его взгляд – это настоящая пытка, но он не дает мне шанса не смотреть на него.

После случившегося я избегала любого физического контакта. Я думала, что почти сломалась.

Но с ним я даже не задумывалась об этом. Ни на одну гребаную секунду.

Он не мог догадаться, что со мной происходит, и не мог за этим уследить. Единственным отпечатком той ночи был желтоватый синяк на запястье, но я тщательно замазала его тональным кремом и прикрыла часами. Мне нужно разобраться с этим самой.

– Ты перестала посещать музыкальный класс, – свободной рукой он берет прядь моих волос и пропускает сквозь пальцы. Голос обманчиво нежный, но у меня такое чувство, что я стою над обрывом: – Как давно ты играла на скрипке?

– Вчера, – вру я.

Он наигранно вздыхает.

– Снимай одежду.

Мои щеки опаляет жаром.

– Ты, должно быть, совершенно спятил, если думал, что я…

Прежде чем я успеваю сделать вдох, он оказывается возле меня, крепко обхватив мое горло. Он сжимает, недостаточно сильно, чтобы перекрыть мне кислород, но достаточно, чтобы я начала жадно ловить воздух. Наши лбы сталкиваются.

– Я не люблю, когда мне лгут, Элеонор. Я и так сейчас сдохну из-за того, что ты находишься в моих руках, в нашем доме. Будь хорошей девочкой и не ври мне в лицо, пока я не вошел в тебя кухонным ножом. Ты поняла меня?

Я киваю и не двигаюсь, потому что он продолжает смотреть на меня так, будто хочет наброситься, а потом раздавить.

– Теперь ты будешь слушаться?

Я снова киваю.

– Используй голос.

– Да…

Садистская ухмылка растягивает его губы, когда он достает из кармана белый револьвер.

Настоящий. Мой.

Тот самый пистолет, который я пыталась использовать против него, когда он гнался за мной по лесу, наслаждаясь погоней.

Примечание:

Психологическая установка – это неосознанные мысли и эмоции человека, исходящие из его предыдущего опыта и определяющие его действия в различных ситуациях.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Тень.

Все мое тело каменеет, когда я ощущаю, как дуло царапает мою щеку и двигается вверх по виску. Ледяной адреналин начинает струиться по венам, и я делаю все возможное, чтобы не удариться в истерику.

– Убери… пистолет.

– Это не первый опыт. Почему ты так нервничаешь?

– Тогда я была пьяной и раздавленной, но сейчас я осознаю каждую гребаную секунду. Убери…

– Ты не выполняла моих просьб, когда я был предельно вежливым, детка. Стоило ценить мое изумительное терпение. Начни с юбки.

Моих слез становится больше. Он целует укус, который оставил на моей шее.

– Он ведь не заряжен, верно? – спрашиваю я дрожащим голосом.

Не прекращая целовать мою кожу, он вытягивает руку в сторону и нажимает на курок. Я вскрикиваю, когда грохот разбиваемого стекла доносится до моего обостренного слуха. Пуля попала в окно, и теперь холодный воздух с улицы касается кожи и пробирает до самых костей.

– Господи, ты сумасшедший… Ты м-мог меня убить! – мой голос истерически повышается. Может быть, если мне удастся вырваться и убежать, следующая пуля украсит мою голову.

– Мог… могу, на самом деле я часто думаю об этом, – он проводит носом по моей щеке. – Какая ты красивая… Бальзамирование твоего тела стало бы искусством. Я бы ввел фиксирующий раствор в твои сосуды и пропитал тебя бальзамом из глицерина, уксусно-кислого калия, уксусно-кислого натрия, воды и вспомогательных веществ. Блядь, меня это возбуждает. А тебя?

Мой подбородок дрожит.

– Маленький ангел, не плачь. Я тебя напугал? – я закрываю глаза, когда его пальцы ласково проводят по мокрым губам. – Я не убью тебя. Я люблю твой голос больше всего на свете. И я не хочу, чтобы от тебя пахло антисептиком, мне нравятся персики. Снимай одежду, – его голос стал глубже, нетерпеливее, понижаясь до самого темного оттенка.

Очередной поцелуй, и он отрывается от моей шеи, чтобы проследить за своими действиями. Пистолет опускается на мое бедро, а затем поддевает края юбки до такой степени, что его взору открываются подвязки чулок.

– Пожалуйста, не надо…

– Ну же, детка. Дай мне посмотреть на тебя. Это потрясающе.

Злые слезы обжигают мои глаза.

– Пошел к черту, ты больной уб… ах!

Его зубы вонзаются в мою губу, прежде чем я успеваю закончить предложение, и мое дыхание прерывается, когда он слизывает каплю крови и улыбается мне в рот.

– Ты возбудилась? Твои соски так приветливо торчат.

Жар медленно затапливает всю мою систему. В доказательство своих слов он щелкает по моей груди, и я хочу провалиться сквозь землю. Он трогает меня поверх джемпера, медленно перебирая соски. Внизу живота вспыхивает искра удовольствия, и я делаю глубокий вдох.

Я отрицаю тот факт, что мое тело реагирует. Даже в тот момент, когда он приставил ко мне гребаный пистолет, рассказав влажные мечты о моем бальзамировании.

– Хватит.

Я в очередной раз предпринимаю попытку вырваться и зажмуриваю глаза, когда он делает новый укус на моей шее. А потом еще один засос. И еще. Я сопротивляюсь изо всех сил, но его силы стократно превосходят мои.

– Я могу играться с твоими сиськами и шеей всю ночь напролет, но у нас впереди урок, ангел. Сначала ты сделаешь домашнее задание, и только потом кончишь, – он выпрямляется.

Рука, все еще держащая мое горло, тянет меня вперед и заставляет подняться с высокого стула. Теперь мы поменялись местами. Он сидит, а я стою, запертая между его сильными бедрами.

– Снимай, – приказывает он потемневшим голосом.

Трудно не быть послушной, когда на тебя направлен гребаный пистолет. Сжав зубы, я расстегиваю молнию и тяну юбку вниз. Следом идет джемпер. Он указывает дулом на мою грудь.

– Лифчик тоже. Чулки оставь.

Мои руки дрожат, когда я снимаю с себя шелковый бюстгальтер и остаюсь только в трусиках, белых чулках и своих любимых туфлях, которые уже были запачканы грязью из-за полузаброшенной территории поместья.

Он медленно изучает все изгибы моего тела, и мне приходится прилагать усилия, чтобы не подавиться воздухом. Мне кажется, что меня хотят убить или жестко трахнуть. Или то и другое одновременно.

Его свободная рука медленно проводит по щеке, спускается на шею, дотрагиваясь до его отметин, ласкает грудь и в итоге останавливается на моей заднице.

– Ты волшебная, – бормочет он. – Блядь, просто совершенство. Отбрось волосы назад.

Я делаю, как он говорит, и закрываю глаза, не имея больше сил смотреть на это.

– Хорошая девочка.

Боже мой, почему я не сопротивляюсь? Наверное, потому что я никогда не была так напугана и возбуждена за всю свою чертову жизнь. Мои трусики намокают, и я задыхаюсь от мысли, что он заметит возбуждение, пачкающее внутреннюю часть бедра.

Но он замечает.

Он раздвигает мои ноги, ставит свой ботинок между моих, и мне приходится схватить его за плечи, чтобы не упасть, пока он медленно просовывает пистолет под мокрую ткань и проводит холодным металлом по моей киске.

Матерь божья.

Он поднимает револьвер и заглатывает ствол. Его губы изгибаются в мрачной усмешке. Мой разум не в состоянии справиться с этим. Должно быть, это из-за моего травматического прошлого, да? Я не могу хотеть его.

Я не могу…

Он ласково гладит меня по волосам, а затем мрачно приказывает:

– А сейчас мы поиграем в прятки. Беги, маленький ангел. И спрячься хорошо. Если я тебя найду, то выебу всю правду. О-о-очень усердно.

Я делаю медленный шаг назад, и в этот раз он позволяет мне убежать, но улыбка на его лице становится шире.

– Тик-тик… тик-так… тик-так…

Я срываюсь с места так быстро, как только могу.

Мрачный, жестокий смех эхом разносится по поместью, заставляя каждый волос на моем теле встать дыбом.

Потребность в выживании зудит на разгоряченной коже, пока мои легкие бешено сжимаются и разжимаются.

Бежать на каблуках – дерьмовая идея, но он не станет ждать, пока я буду снимать их. Лишь лунный свет и тени, проникающие в окна от уличных фонарей, освещают мой путь.

Я слышу его, но он не спешит. Мой пульс сходит с ума, а соленый вкус слез оседает на языке. Я ускоряюсь и бегу вдоль длинного коридора, задыхаясь и раздумывая над тем, как добраться до ворот в кратчайшие сроки.

Животный страх пронзает меня до самых костей.

Одно дело потакать его извращенным прихотям, и совсем другое – собственноручно надеяться на гребаный случай. Какова вероятность, что, если я не послушаюсь, он не захочет выстрелить в мой висок? Он сумасшедший, действительно сумасшедший, и я не понимаю, почему мое тело реагирует на него так, словно он самый сильный генератор ощущений.

Сверхчеловеческая сила пронзает мои внутренности и помогает мне бежать. Я сворачиваю в сторону одной из сквозных пустынных комнат, чтобы потом сделать круг и вернуться в обеденный зал – у него есть задняя дверь, ведущая в сад.

Я быстро огибаю комнату, его шаги отдают звоном в ушах, создавая поглощающую мелодию.

Я дергаю за ручку очередной двери, но сильная рука больно вцепляется в мои волосы и прижимает к твердой груди.

Громкий вскрик срывается с моих губ, когда я заглядываю в его сверкающие глаза.

Глаза дьявола.

Хищника.

– Еще раз, ангел, – его рука ползет по моему голому животу, а пистолет надавливает на шею – ровно туда, где он оставил свою отметину. – Ты должна стараться усерднее, иначе я сломаю твою маленькую киску. Крови будет очень много, а ты будешь визжать и плакать, но я не остановлюсь, пока не вытрахаю тебя как следует.

Я делаю резкий вдох, каждое слово – это плеть, ударяющая по моей коже. Потому что я знаю, что он намного сильнее и быстрее меня, или потому что каждый дюйм моего тела наполнен энергией.

Я вырываюсь, но он дергает меня за волосы так сильно, что я вскрикиваю, едва не падая на пол от внезапного освобождения. Прежде чем он успевает схватить меня снова, я убегаю.

Его размеренные шаги ударяют по моим нервам. Изводят. Сводят с ума, но я не останавливаюсь и бегу так быстро, как только способно мое тело и даже больше.

Мне кажется, что я чувствую его тяжелое дыхание.

Вдыхаю опьяняющий запах монстра, который хочет насытиться разрушением.

Эмоции захлестывают мою психику тошнотворными волнами. И я бегу, слыша, как дьявол наступает мне на пятки.

Под каблуками хрустит разбитое стекло. Добравшись до злосчастного зала, я быстро отворяю дверь и выбегаю на улицу, чувствуя, как меня охватывает холод, но температура моего тела слишком высока. Бешеный адреналин пульсирует в крови, пока я, не оглядываясь назад, несусь по запутанному лабиринту, надеясь сбить его след.

Иллюзии кошмара воцаряются наяву.

Я почти вижу его тень, преследующую меня.

Слышу его тихий смех.

Я знаю, он близко, но я не сдаюсь, хотя мои легкие горят, а сердце больно бьется в горле. Зловещие звуки становятся все громче, будто кто-то выпустил демонов.

Я перепрыгиваю через мокрую траву и грязь, огибаю сломанные ветки, пока высокие живые изгороди сдавливают пространство. Постепенно я начинаю терять ориентацию. Лабиринт словно сужается и сужается, каждый вдох становится все труднее. Я чувствую, как мои ноги налились свинцом, но все же продолжаю нестись вперед, едва различая смазанную картинку перед глазами, а затем замечаю вход в оранжерею.

Я даже не услышала его.

В следующее мгновение меня хватают за талию и поднимают в воздух. Крик вырывается из моего горла, я пытаюсь вырваться, ударить его, но его силы слишком велики.

Его хриплый голос звучит как мрачное предзнаменование:

– Нашел тебя.

Он поднимает меня на руки, заносит внутрь и опускает прямо перед роялем, стоящем в самом центре цветочной теплицы.

Вся оранжерея утопает в зелени: сплошь оплетенные плющом, углы кажутся живыми; листья каскадом обвивают стекла, пропуская свет от уличных фонарей. А еще повсюду лютики. И розы.

Теплый влажный воздух, наполненный ароматом цветов и земли, едва проникает в мои легкие, пока я стою перед ним измученная, задыхающаяся и практически голая. В отличие от него.

Потому что он абсолютно спокоен. Не считая маниакального блеска в его глазах.

Обхватив себя руками, я медленно делаю шаг назад, напряженно наблюдая, как он следует за мной, а затем вздрагиваю, когда моя спина касается прохладной поверхности инструмента.

– Удивительно, – он аккуратно убирает прядь мне за ухо, проводит по слуховому аппарату. – Я видел ангела в куске мрамора. И резал камень, пока не освободил его[4].

– О чем ты говоришь?

По всему моему телу проходит дрожь, пока я пытаюсь совладать с паникой, вызванной темным сверкающим взглядом напротив.

– Об искусстве. О тебе, – у меня перехватывает дыхание, когда он наклоняется и, крепко обняв, зарывается носом в мои волосы. – Иногда ты похожа на ангела, – его шумный вдох… – А иногда на дьявола… – И ласковый поцелуй в шею. – Ты пробуждаешь во мне все самые темные стороны, Элеонор. Залезай на рояль.

– Ч-что?

– Тебе страшно?

Я сжимаю дрожащие губы, пока он улыбается, наслаждаясь моей реакцией.

Конечно, черт возьми, мне страшно. Все в нем пугает. Все. Эта безжизненная маска монстра, этот тяжелый взгляд. Он сумасшедший, и, кажется, я бесповоротно поддаюсь его безумию.

– Да.

– Замечательно, – его голос мрачнеет: – А теперь сделай то, что тебе сказали.

Меня трясет совсем не от холода, когда я протискиваюсь мимо него, скользя голой кожей по его толстовке, потому что этот мудак даже не удосужился отойти.

Адреналин от погони пропитал мои вены, и воздух здесь очень теплый, но я не могу согреться, чувствуя, как каждый дюйм моего тела гудит от напряжения.

Сев на банкетку, я поднимаю клап и медленно провожу рукой по клавишам. Мои пальцы дрожат. Я обнажена. Физически и эмоционально.

– Ты хочешь, чтобы я поиграла для тебя?

Он останавливается возле меня, облокотившись бедром об инструмент и убрав руки в карманы толстовки. Я морщусь, когда из-за случайного прикосновения несколько фальшивых нот доносятся до моего обостренного слуха. Забавно, не так ли? Я ведь тугоухая.

– Я сказал залезть на рояль, а не сесть на стул.

– Ты шутишь?

– Когда я шутил?

Острая волна возбуждения ударяет по низу живота, стоит ему всего лишь перевести взгляд на мою вздымающуюся грудь. Мои соски стоят твердыми пиками, а кожа покрыта тысячами мурашек.

Я не представляю, к чему приведет сегодняшняя ночь и до какой пугающей грани мы можем дойти.

Мне хочется сжать ноги и прикрыться, но его поступки жестоки и аморальны, потому что все, что он говорит, является неоспоримой аксиомой.

Я стала целью монстра, который хочет обнажить каждый участок. Оголить каждый нерв.

И каждый дюйм меня с радостью резонирует с его действиями.

Черт. Ты действительно больна, Эль.

– Непослушная девчонка, – он наклоняется, и его пальцы отнюдь не нежно сжимают мой подбородок. Я сильно кусаю нижнюю губу, чтобы не затеряться в нем окончательно. – Вот это взгляд… Теперь твои глаза потемнели и стали синими, ангел. Как и должно быть.

– Чего ты хочешь?

– Тебя.

Глупое сердце пропускает удар. Мое дыхание сбивается, а лицо пылает от смущения.

Я хочу убрать его руку, но вместо этого вцепляюсь ногтями в его запястье, когда он проводит большим пальцем по моей нижней губе.

– Ты потрясающая. Такая красивая, что мне кажется, тебя не существует. Но я чувствую запах твоего возбуждения, Элеонор. Он словно просачивается на мои пальцы…Или не словно? – Я дергаюсь, когда меня резко хватают за горло, а затем волосы на моем теле встают дыбом. Он раздвигает мои ноги шире и больно шлепает по киске, и я чувствую, как внизу становится мокро.

Смесь крика и стона режет воздух пополам. Господи…

Если бы не его сильная рука и тот факт, что я сижу на банкетке, я бы упала от резкого ощущения боли и сильной вспышки наслаждения.

Холодная ярость проносится по моим венам, превращая кожу в лед. Почему мое поврежденное сознание не сопротивляется?

– Залезай на рояль, Элеонор, – этот нетерпеливый хриплый тон его голоса чуть не заставляет меня кончить. – Пока мы не начали играть по моим правилам.

Я печально смеюсь.

– А сейчас мы играем по моим правилам?

– Разве нет? – он просовывает пальцы под мои трусики, собирая возбуждение, которое возникло в тот момент, когда его губы дотронулись до моей кожи. – Ты вся мокрая, Эль.

Черт… черт… черт.

Он ласково гладит мою киску, кружа вокруг клитора, но не дотрагиваясь до него. Но этого достаточно, чтобы мое дыхание стало отрывочным. У меня поджимаются пальцы на ногах. Он медленно обводит вход, а затем слегка проникает, и я давлюсь тихим вдохом, находясь под прицелом ледяного, бездушного взгляда.

Ярость впивается в мою кожу острыми осколками, смешиваясь с диким возбуждением.

А потом все прекращается.

Убрав руку, он выпрямляется и облизывает ладонь.

– На рояль, – его глубокий голос эхом бьет по нервам, как колыбельная Мрачного Жнеца. – Или мы вернемся к пистолету. Знаешь, моя любовь к оружию почти такая же сильная, как моя одержимость тобой. Я не буду против, если ты лишишься девственности от моей пушки, а не от моего члена.

Подонок.

Моя диафрагма бешено поднимается и опускается, я встаю со стула и использую его как опору, чтобы забраться на рояль и сесть на закрытую крышку. Важная часть меня протестует от подобного отношения с инструментом, но кого это волнует, правда?

– Отпусти ноги на клавиши, – приказывает он, когда садится передо мной на банкетку.

– Зачем? – спрашиваю я, с ужасом осознавая, что будет дальше.

Уголки его губ приподнимаются.

– Сегодня я буду играть тебе, ангел. А ты будешь петь.

Моя спина непроизвольно выпрямляется. Он хватает мои лодыжки и тянет их на себя, а затем снимает туфли, запачканные грязью и мокрой травой.

– Я не могу петь, – шепчу я, прикрыв глаза. – Не при тебе.

У меня обрывается дыхание, когда он медленно стаскивает каждый чулок, не забывая покрывать поцелуями чувствительную кожу, а затем стягивает с меня трусики. Я замираю, мои щеки горят. Теперь гладкая поверхность рояля ощущается особенно остро, потому что каждое прикосновение его губ сводит меня с ума.

– Ты сможешь, ангел. Что с тобой происходит?

– Ничего.

Я кричу, когда он оставляет еще один болезненный укус и выпаливаю:

– Черт, я больше не могу заниматься музыкой, ясно? Какая разница, если в итоге я стану глухонемой скрипачкой или… певицей, которая даже не может выступать на публике. Это… – я сглатываю слезы, мой голос прерывается: – Жалко. Я устала чувствовать себя жалкой.

Мои губы приоткрываются, когда темные глаза, сверкающие сквозь прорези маски, пытаются вытащить мою душу.

– Ты, блядь, совершенство, Элеонор. Я могу убить того, кто хочет превратить тебя в тень. Тебе достаточно только сказать мне.

Мой подбородок задрожал.

– Я справлюсь с этим сама.

– Очередная ложь. Но я могу вернуть тебе голос, – он не спеша встает и нависает надо мной, уперев руки в рояль. Мрачный злой шепот опаляет мои губы: – Скажи, что ты принадлежишь мне, маленький ангел.

Меня угрожали убить, я все время была напряжена, и его жестокие слова, вероятно, подействовали на меня разрушительно, и тем не менее я больше не слушаю свои инстинкты.

Вместо этого я шепчу:

– Я твоя.

От искренней широкой улыбки мое сердце останавливается.

– Хорошая девочка. А теперь мы приступим к уроку.

– К уроку?.. – из моего горла вырывается судорожный вдох, когда парень садится на стул, закидывает мои ноги к себе на плечи и жадно приникает губами к моей киске. – Господи!

– Да, – он стонет, вылизывая каждый дюйм. Его хватка превращается в карающую. – Ангелы должны служить своему Богу. Я твой единственной Бог, Элеонор.

Он стонет, пробуя меня на вкус.

Боже. Мой.

Он стонет.

Воздух накаляется до предела. Он раздвигает складки и засовывает язык глубоко внутрь, слизывая доказательства моего безумного возбуждения. От этого движения у меня трясется все тело, я падаю на спину, оперевшись локтями о рояль.

– Только посмотрите, – его горячее дыхание обжигает мою кожу. – Мой маленький ангел течет и пульсирует… Такая чертовски вкусная и влажная. Чертовски моя.

Он делает несколько поступательных движений, трахая меня своим языком, а затем я кричу. Слезы и шумный вдох вырываются наружу, когда его зубы касаются моего клитора, затем кусают за тонкую кожу бедра и глубоко засасывают.

Я задыхаюсь от резкой боли и наслаждения, пытаясь отползти назад, но мое тело снова оказывается в его власти. У меня наверняка останутся отпечатки его пальцев, а еще укусы, засосы… его метки принадлежности.

– Мне больно!

Мой рассудок окончательно затуманен, я едва могу сдерживать рыдания, пока меня вылизывает гребаный монстр. Он не прерывается, чередуя укусы с засасыванием моего чувствительного клитора. По моему позвоночнику пробегает волна неконтролируемой дрожи.

– Маленькая лгунья. Ты заливаешь мне весь рот, – звук его хриплого, глубокого тембра заставляет мой живот сжиматься. Он больше не лижет меня, меняя язык на свои пальцы. Я вскрикиваю, чувствуя, как внутрь проникают сразу две фаланги, пока большой палец с нажимом давит на набухший центр. – Нам нужно хорошо подготовить твою тугую киску, чтобы она могла принять меня.

Я не могу сказать ни слова, пока он доводит меня до сумасшедшего оргазма, изводя ласками.

Мои ноги немеют, живот напрягается, и когда я чувствую, что вот-вот кончу, он резко вынимает из меня пальцы.

– Ч-что?..

Черт побери, его маска вся мокрая.

Он облизывает губы, проводит ладонью по моему дрожащему бедру, а затем опускает руки на клавиши. Я бешено дышу, не желая думать о том, каким видом он сейчас наслаждается.

Я хочу затаиться в такой темной норе, где меня никто не найдет, но он еще не закончил.

Пространство оранжереи заполняется красивой, грустной мелодией. Его губы изгибаются в ухмылке, когда он наблюдает за тем, как моя влага запачкала кожу и капает на рояль.

Я буквально открыта перед ним, а ему даже не требуется смотреть на гребаные клавиши, потому что взгляд этого монстра всегда прикован только к одному объекту.

Ко мне.

Примечание:

Компенсация – способность человека избавляться от переживаний по поводу собственных недостатков за счет усиленной работы над собой и развития других положительных качеств. Понятие К. введено А.Адлером.

Окрестности, Элгина. Шотландия.

Тень.

Я не понимаю, что со мной происходит.

Может быть, он искусно подчиняет меня.

Я знаю, что он наказывает меня за то, что я солгала. Пытается вытащить из меня то, что я скрывала от других.

Когда его длинные пальцы начинают играть мелодию, я начинаю задыхаться. Потому что он не просто играет. Монстр смотрит на меня с этой оглушающей тяжестью во взгляде, а его губы нежно касаются внутренней стороны моего бедра.

Невозможно оторвать взгляд от его сверкающих темных глаз, от той мощи, которую он излучает, не произнося ни слова.

Я совершенно и абсолютно тону в этом человеке.

– Я знал, что ты будешь идеальной для меня, Элеонор.

Я вскрикиваю, когда его зубы вонзаются в мою кожу, а порочный язык широко проводит по укусу, оставляя мокрый след.

– Только посмотрите на этого маленького ангела. Возбудилась от погони и чуть не кончила от безобидных игр с пальцами.

– Меня трудно назвать нормальной.

На его губах расцветает широкая улыбка:

– В следующий раз ты будешь упражняться на моем члене, а потом визжать и подпрыгивать на нем, пока я буду разрывать твою маленькую киску на части. Думаю, нам придется запечатлеть этот момент на камеру, потому что девственная кровь течет только один раз. А теперь пой, Эль, – приказывает он мрачно.

Я не думаю, что когда-нибудь смогу принять эту часть себя.

Я напугана. Очарована.

И, черт возьми, у меня никогда не было так много сверхчеловеческой энергии, которую он впрыснул в мои вены.

Мне требуется несколько долгих изнурительных секунд, чтобы собраться с мыслями, но в конце концов я делаю это. Сочиняю песню на ходу. Для него.

– В саду, полном ангелов, где танцуют тени и шепчут секреты… – мое горло больно сжимается, а по телу пробегает дрожь.

Я не могу.

Я до боли кусаю губу и сглатываю слезы, когда понимаю, что мой кошмар воцаряется вновь.

Снова и снова.

Наверное, ты самая убогая певица, Смит.

– Смотри на меня, – его голос понижается. – Я не буду милосерден, когда начну преследовать тебя. Пой об этом.

Он возвращается к аккорду, на котором я запнулась, наклоняет голову к моей киске и широко проводит вдоль складок, задевая клитор, отчего зачатки ранее утерянного оргазма вспыхивают во мне с невероятной силой.

– Я слышу шаги дьявола. Если он хотел, чтобы я умерла, он должен был сказать, – мой голос дрожит и усиливается, когда парень кусает мою кожу, снова и снова. Чем громче я пою, тем безумнее он становится. – В саду, где бродят потерянные души…

– Будь громче, – его хриплый голос проникает все глубже и глубже под мою кожу.

Адреналин выбрасывается в кровь, как бомба, и я больше не пою, а выплескиваю то, что держала в себе долгое время.

Надежду.

Отчаяние.

Стыд.

Смирение.

Жажду.

– …Я молю ангелов, чтобы он не нашел меня.

– Громче.

«…Скажи это громче. Что ты любишь, Элеонор?

…Я люблю лютики, потому что они красивые. И пауков, потому что их никто не любит».

Я зажмуриваюсь и хватаюсь за виски, когда неожиданные голоса проникают в мое сознание, но он не позволяет мне провалиться в них:

– Еще. Я хочу услышать еще, ангел.

В моем расщепленном разуме появилась трещина.

Однако он заставляет меня взять под контроль темную сторону своей сущности.

Он ласкает меня так, будто не может насытиться. Погружается языком внутрь моей киски, трахая меня в жестоком ритме, который сводит с ума. Заставляет мой голос прерываться.

О боже.

Не прекращая играть на рояле, он лижет, сосет и давит на клитор.

Мои задушенные звуки разносятся по всей оранжерее, бедра неконтролируемо дрожат, когда я пою последнюю сочиненную строчку:

– Шаги дьявола близко, я чувствую страх. Но я знаю его… Я вижу его…

Удовольствие становится слишком сильным. Мои уши заложены, сознание затуманено, а сердце останавливается, когда он вылизывает сильнее. Безжалостнее.

И я кончаю, почти не слыша его стонов, последовавших за грохотом упавшего стула.

Его пальцы больно впиваются в мою кожу, но он компенсирует боль тем, что продолжает лизать меня до тех пор, пока я не начинаю рыдать и умолять его остановиться.

Сменив язык на пальцы, он поднимает голову, дергает меня ближе и поднимается поцелуями вдоль моих тазовых костей, живота, бешено вздымающейся груди, пока я совершенно далека от реальности. Поэтому, когда он сжимает мое горло, приподнимая меня к нему, я не сразу осознаю его действий.

Его губы скользят по моим искусанным губам, он слизывает каплю крови, а затем глубоко проникает в мой рот. Острый аромат моего возбуждения вперемешку с металлическим привкусом взрывается на языке, и он хрипит:

– Мой прекрасный ангел… – Все еще держа меня в крепком захвате, он вновь глубоко проникает в меня двумя пальцами, а затем приставляет их к моему рту. – Открой.

Я качаю головой.

– Открой рот, Элеонор, – его голос мрачнеет, а карие глаза горят так ярко и маниакально, что у меня сбивается дыхание. – Этот десерт – мое любимое блюдо.

Черт возьми.

Приоткрыв губы, я позволяю его пальцам ворваться в мой рот и облизываю их, чувствуя свои соки.

Это… слишком.

– Хорошая девочка. А теперь… – неожиданно он забирается на рояль так, что он возвышается надо мной, а его колени находятся по обе стороны от моей головы, затем он расстегивает джинсы, и мой пульс подскакивает.

Он ведь не… Боже…

По всему моему телу ползет жар, когда он вытаскивает свой член – огромный и настолько твердый, что мне хочется отшатнуться.

Нежное прикосновение пальцев к моей щеке, и его сумасшедшая улыбка:

– Теперь, ангел, мы будем делать то, что нравится мне.

Мое сердце разрывается от безумной порции адреналина, когда я чувствую, как он усиливает хватку на моем горле. Мои ногти впиваются в его кожу, но безумного монстра это не заботит. Даже близко нет.

– Ты…

– Элеонор, успокойся, – он склоняет голову, как псих. Черт, и улыбается, как псих. А затем шлепает увесистым членом по моим дрожащим губам. Он толстый, с выделяющимися венами и действительно огромный. Я могу вывихнуть себе челюсть. – Не притворяйся, что ты не хочешь попробовать мой член, и что твоя киска не течет сильнее, чем когда-либо.

Я ловлю остатки воздуха, с ужасом ощущая, как между ног собирается влага. Он прав. Вся ситуация действует на меня, как катализатор. Моя кожа нагревается, когда я снова опускаю взгляд ниже.

Нет сомнений, что мне будет ужасно больно не только когда он меня трахнет, но и если я возьму его член в рот, потому что он вряд ли влезет даже на пару дюймов.

Кто-нибудь когда-нибудь умирал от фелляции?

– Открой, – приказывает он. Я зажмуриваюсь, когда капли предэякулята попадают на мой язык, он не прекращает водить своим членом.

Мои познания в минете до печального скудны, но я хочу сделать с ним то же самое. Я хочу свести его с ума. Безумие? Но что означает безумие, если не монстр передо мной?

Мои щеки пылают, и я скольжу ладонью по его члену, не отрывая внимания от потемневшего взгляда. Его мышцы напрягаются под моими прикосновениями, а хватка становится сильнее. Жар затапливает всю мою систему.

Он задыхается.

Из-за меня.

Сильные слезы текут по моему лицу, но я не отвожу от него взгляда, когда медленно обхватываю губами головку, а затем провожу языком, мое сердце колотится. Его вкус аналогичен его сути. Соленый, тяжелый.

Ужасно притягательный и мрачный.

– Блядь, Элеонор, – он стонет и вцепляется в мой затылок, помогая держать голову на весу. – Мой маленький ангел в первый раз сосет член. У тебя такое милое личико. Второй урок за сегодня, мм?

От его хриплого, полного похоти голоса по всему моему телу проходит волна дрожи. Он смотрит на меня с восхищением и напряжением, которое вибрирует на коже и пронзает кости.

– У тебя нет рвотного рефлекса, – он ласково проводит пальцами по моему лицу, широко улыбаясь. – Ну разве это не лучший подарок на день рождения?

Я мычу, ощущая, как вибрация моего голоса распространяется по его плоти, и он командует:

– Расслабься, не используй зубы. Только соси.

Я делаю это усерднее, помогая себе рукой, чувствуя, как он утолщается во рту. Мой рот болит от натяжения, а по подбородку начинают течь слюни, и я даже не успеваю сделать вдох, как он наматывает мои волосы на кулак и входит до упора.

Мои глаза расширяются, слезы текут сплошным потоком. Я захлебываюсь от его длины, но он проникает все глубже, продолжая насиловать заднюю стенку моего горла. Кислород в моих легких заканчивается, но я больше не могу двигаться самостоятельно.

Его рука крепко прижимает меня к своему паху, пока он вводит член.

Снова.

Снова.

И снова.

Вынимает его полностью, а затем заполняет мой рот, ударяя яйцами по моему подбородку и не давая даже ничтожной передышки.

– Ты будешь хорошей девочкой и попробуешь меня на вкус? – на его губах сквозит усмешка, мой рот безжалостно насилуют, используют меня, гонясь за собственным освобождением. – Я могу делать это весь день. Твой очаровательный рот создан для траха. Ты, блядь, создана для меня, ангел.

Его слова усиливают мое возбуждение. Он дьявол, который хочет разрушить меня. Присвоить. Подчинить.

Наверное, поэтому я нахожусь на пределе. Он лишь изредка дает мне вдохнуть кислорода, входя и выходя с безумным ритмом.

Движения становятся интенсивнее, сильнее, мощнее. И когда мне кажется, что это никогда не закончится, он долго изливается в мое горло, а потом резко вытаскивает свой член.

Я ловлю ртом воздух и надсадно кашляю, борясь с пострадавшими легкими.

Черт побери, я чуть не умерла.

Моя голова кружится, тело дрожит, а теплая сперма и густые слюни стекают по моему подбородку, и ему это нравится.

Я вижу это в глазах дьявола.

Нет, ему это не просто нравится. Он в восторге.

– Глотай, – приказывает он, приподняв меня за челюсть. – Ты и так потеряла слишком много.

Его взгляд едва не съедает меня заживо – в нем сквозит чистый, неприкрытый садизм и восхищение, когда я следую его словам.

На самом деле, я все еще не оправилась, мое сознание заволокло туманом, и у меня нет сил сопротивляться. Поэтому, когда он наклоняется, чтобы мягко поцеловать, этот нежный поцелуй приносит мне умиротворение.

– Вот и все, ангел, – шепчет он, сжимая меня крепче. Он переворачивает нас так, что теперь я лежу на нем. Я чувствую, как его ладонь нежно поглаживает место между моими лопатками, словно он выискивает там крылья. Его взгляд становится тяжелым, и он говорит с тревожным спокойствием: – Ты моя, Элеонор. Каждый твой идеальный и сломленный дюйм.

Святое дерьмо.

Не думай о его словах. Не думай. Не думай.

Я прикасаюсь пальцем к ране на его губе, осторожно, задержав дыхание.

– Прости за укус. Думаю, нам надо обработать его.

И мои тоже.

– Как скажешь, детка. Твой невинный поцелуй был таким очаровательным. Ты ведь укусишь меня еще раз?

Он улыбается. Черт возьми. Это не очень полезно для моего сердца.

– Укушу, если ты снимешь маску.

Его красивый, глубокий смех заполняет всю оранжерею. Он проводит рукой вверх-вниз по моей спине, а затем убирает прядь за ухо, касаясь слухового аппарата.

– Снова «если»? Меня заводят маленькие манипуляторы, ангел. Но еще не время.

– Ты просто невыносим.

– Тебе пора привыкнуть к мысли, что я всегда получаю то, что хочу, Элеонор. И сейчас это ты.

Я хмурю брови.

– Сейчас? Ты не можешь относиться ко мне как к какой-то чертовой цели или как к собственности. Я никогда не соглашусь на это.

– Я не понимаю, ты о чем-то просишь? Просто скажи это.

Я делаю паузу, а затем отвечаю напряженным тоном:

– Как минимум мы должны узнать друг друга, общаться, ходить на свидания. Я хочу услышать твое имя.

– Мы выполняем все пункты кроме последнего, – он целует меня в лоб, а затем растягивает губы в широкой улыбке: – О, и, если ты позволишь кому-то прикоснуться к тебе, я убью его. Я серьезно, ангел. У меня даже есть замечательный подвал в Лондоне. Что-то вроде комнаты пыток.

Я глубоко вздыхаю. Господи, это даже близко не смешно.

– Каким образом ты знаешь обо мне так много?

– Я был в твоей комнате, следил за тобой и несколько раз взламывал твои аккаунты, неужели ты не заметила?

– Тебе разве не говорили, что сталкерство – это противозаконно?

Он ласково проводит по моим волосам, а затем спокойно отвечает:

– Быть такой чертовски милой – это противозаконно. А исследовать то, что принадлежит мне, – нет, Элеонор.

Мои щеки затопляет жаром, и я бормочу:

– Ты психопат.

– Я социопат, – он прищуривается. – А ты дрожишь.

– Если ты не заметил, то я голая.

– Я заметил. И я пиздец в каком восторге, – он осторожно поднимает меня и спрыгивает с рояля.

Мое дыхание сбивается, когда меня закутывают в плед, взятый с одной из полок, где стоят горшки с растениями. На самом деле мое тело истощено, а пульс учащен, и я продолжаю ожидать приступа, но он не наступает.

Черт, разве это нормально, что у меня практически никогда не было приступов рядом с гребаным монстром?

Это неправильно и правильно одновременно.

Напряжение в его сверкающем взгляде проникает под кожу.

Он ловит мою ладонь, а затем подносит ее к своим губам, касается поцелуем и шепчет:

– Ты всегда будешь со мной, ангел. Всегда.

Примечание:

Вытеснение – это устранение из сознания нежелательных содержаний и связанных с ним переживаний. Вытеснение является психологической защитой.

Эдинбург, Шотландия.

Тень.

– Земля вызывает Элеонор!

Я рывком поднимаю голову, отвлекаясь от телефона, и вижу широкую улыбку Эммы, которая напугала меня секундой ранее.

Мы празднуем день рождения Эми в шумном баре, забитом до отказа будущей элитой Великобритании. Вся Джордж-стрит гудит от смеха, музыки и выпивки сверх всякой меры.

На сцене играет «О, нет» британской певицы Марина. Мы с Кэт одеты в роскошные шелковые платья-сорочки в гламурном стиле, потому что такой был дресс-код, а Эмма выбрала для себя строгий смокинг с высокими шпильками на красной подошве от «Кристиан Лабутен». Терпкий запах текилы и веселья окутывает пространство, пока телефон в моей руке не прекращает вибрировать.

– С кем ты переписываешься? – спрашивает Кэт справа от меня.

Мы сидим на небольшом диване возле сцены, где выступает любимая кавер-группа Эммы.

– Ни с кем, это просто спам, – я принимаю от официанта новый шот. Обычно я осторожна с алкоголем, но сегодня я чувствую себя более свободно.

Мой телефон снова вибрирует, Катерина поднимает бровь.

– Иисус Христос, ты маленькая ханжа, Рид. Отстань от нашей девочки. Может быть, Эль наконец-то узнает, что такое член, – Эми чокается со мной шотом.

Из моей груди вырывается нервный смех. Если бы ты знала, Эмма…

Прошла пара недель с того времени, как он заставил меня спеть ему, а затем жестоко трахнул мой рот.

Голос разума больше мне не подчинялся.

Я перешла во второй круг ада, из-за которого моя душа будет биться о скалы преисподней.

Как только мои занятия заканчиваются, я чувствую, как он следует за мной по улице, и, когда я позволяю, он отвозит меня в готический особняк. Если я не соглашаюсь, он начинает преследовать меня, подкидывая в музыкальный класс цветы и извращенные записки. И слава богу, больше никаких разговоров о формалине.

Святое дерьмо, но записок было слишком много.

Последняя была с надписью: «Я соскучился, любовь моя. Как насчет вечера, где ты споешь мне, а потом я встану на колени и буду поклоняться твоей маленькой мокрой киске, вылизывая ее дочиста?»

Он дьявол, хищник и безумный социопат с низким порогом терпения.

Ему постоянно необходимо находиться со мной рядом, дотрагиваться до меня, кусать, целовать, вырывать из меня крики, когда он трахает меня пальцами или языком. Несколько раз в моем рту побывало оружие, а потом он сменил его на свой член и вбивался в меня так долго, что я несколько дней не могла нормально разговаривать, соврав всем, что подхватила простуду.

Чем громче становятся мои крики или чем увереннее я пою, пока он играет на рояле в заброшенной оранжерее, тем одержимее он становится.

Монстру нравится, когда я умоляю, когда обнажаю все свои темные стороны, когда я убегаю, потому что охота заводит его больше всего. Обычно после преследования ему недостаточно одной разрядки, он может трахать меня всеми доступными способами, кроме лишения меня девственности, потому что я не даю согласие перейти черту.

Монстр терпеливо ждет, когда я занимаюсь учебой, пока он пропадает в своем ноутбуке. Альтруистическая часть меня была рада узнать, что по крайней мере его основный вид деятельности – это трейдинг, а не что-то вроде убийств на заказ. Он готовит мне вегетарианскую еду, сочиняет для меня мелодии, много разговаривает, заботится о моих растениях и инструментах. И, как оказалось, он даже забрал кота из приюта, который теперь тоже живет в замке с приведениями.

И в то же время он никогда не снимает маску.

Никогда не говорит о своем прошлом. Никогда не показывает своего лица. И никогда не позволяет залезть к нему в голову.

Я не понимаю, как описать нашу связь.

Это что-то, чему нет объяснения.

… Блядь, почему ты такая особенная?

… Громче, Элеонор. Пожалуйста, будь громче… Ты хочешь, чтобы я закончил?

… Да, ангел. Я собираюсь трахнуть тебя, как животное.

Я закрываю глаза, мечтая, чтобы его голос исчез. Я даже не знаю, почему я не могу прекратить это.

Потому что ты…

Нет.

Даже близко нет.

– Эмма, поосторожнее с текилой, – Кэт хмурится, вырывая меня из мучительного ада.

– Пфф, это еще не мой предел, – Эмма вскакивает со своего места и широко улыбается, протягивая нам руки. – Пойдемте, девочки. Мы должны показать всем, кто здесь самая горячая тройка Кингстона.

– Я не пойду танцевать, – говорит Катерина.

Я делаю паузу, прежде чем ответить:

– Я тоже пас.

– Да ладно вам, это будет весело.

– Наше представление о веселье – разное, Эмма.

– Иисус, не будьте такими скучными, – она делает два шага назад, плавно покачивая бедрами и медленно танцуя.

– Подождите. Вы серьезно? – голос Кэт превращается в испуганный, она проводит рукой по своим светлым волосам и глубоко вздыхает. – Я не буду танцевать на гребаной сцене под надзором чужих пьяных взглядов.

– О, прекрати, – отмахивается Эмма, стараясь перекричать биты. – Не таких уж и чужих. Вы знаете всех присутствующих.

Кэт хочет поспорить, но Эми добавляет сокрушительное:

– Это мой день рождения. Сделайте мне приятно. Пожалуйста.

Клянусь, эти большие зеленые глаза… могут расположить кого угодно.

Я качаю головой и смеюсь:

– Эмма Кларк.

Она невинно моргает.

– Что?

– Ничего, идите сюда, – я улыбаюсь, обнимая подруг, а затем сжимаю руку Кэт и говорю ей на ухо: – Я знаю, ты в ужасе, но давай повеселимся. А еще сегодня ты такая красивая, Кэтти.

Ее щеки розовеют, и она смущенно бормочет:

– Ты самый милый манипулятор, Элеонор.

…Меня заводят маленькие манипуляторы, ангел.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как моя кожа нагревается.

Господи, мне просто необходимо успокоиться. Сейчас же.

Эмма ловит официанта, а затем забирает с подноса три текилы и протягивает нам:

– С вас тост.

– За тебя, наша прекрасная проблемная задница, – я поднимаю шот в воздух, но Эми качает своей рыжей головой.

– Черт, мне нравится такое описание. Но ты забыла упомянуть, что я главная сучка Соединенного Королевства.

– Уверена, в аду для твоего самомнения есть трон, Эмма, – смеется Кэт.

Эми усмехается:

– Именно! На чем мы остановились? Точно, давайте выпьем за нас. Элеонор прославится, как жутко красивая и сексуальная певица с голосом ангела, – она переводит внимание на Кэт. – Кэтти станет талантливым и скандальным художником. О, и я открою для нее арт-галерею. Это даже не обсуждается. Ну, а я… Политика, мода, искусство… Есть так много вещей, которые меня привлекают, – Эмма делает паузу, а затем широко улыбается: – Думаю, я ограничусь покорением всего гребаного мира.

– Отличный план, – кивает Кэт.

– За нас!

Я подношу текилу ко рту и выпиваю весь шот. Жжение в горле заставляет меня поморщиться. Это несвойственное мне поведение, но с недавних пор я начала чувствовать жалкое подобие доверия к миру, и к тому же среди нас есть ответственная Катерина, которая точно позаботится о нас, если мы с Эммой выпьем слишком много.

– Так мы потанцуем? – спрашивает Эмма.

Кэт тяжело вздыхает:

– Да.

Эми визжит.

– Дайте мне минуту, я должна выбрать лучшую песню.

Улыбнувшись, я киваю, а затем говорю Катерине, что ненадолго отлучусь, и прихожу в туалет, чтобы привести себя в порядок. Подкрасив губы блеском и расчесав вьющиеся темные волосы, я смотрю в зеркало на незнакомую девушку.

Моя физическая форма улучшилась, глаза будто потемнели, а кожа напрочь пропиталась его запахом.

Я медленно скольжу пальцами по шее – там, где он оставил последнюю отметку, которую мне пришлось скрывать около двадцати минут, чтобы окружающие не подумали, что на меня напало животное. Остальные следы его поцелуев и укусов скрываются на внутренней стороне бедра, которое он пометил, когда изводил меня две ночи назад.

Это… отвратительно. Ужасно. И я не в состоянии удержаться от того, чтобы не изучать их в отражении.

Ты сошла с ума, Смит. Окончательно.

У меня перехватывает дыхание, когда на моем телефоне мигает новое уведомление:

Социопат: Я соскучился, ангел. Как насчет того, чтобы все бросить и приехать в наш готический замок? Я полил цветы по твоей рекомендации, покормил пушистое создание Сатаны и подготовил для тебя сюрприз. Разве я не заслуживаю подарок?

Я перечитываю сообщение и дотрагиваюсь до переносицы. Я бы проигнорировала, но этот человек слишком непредсказуем.

Элеонор: Я говорила тебе около сотни раз, что этот вечер я проведу с друзьями. Прояви немного терпения.

Социопат: Терпение парализует. Развлекаться со мной куда интереснее, так, к слову.

Социопат: Кстати, ты говорила своим подругам, какой хорошей девочкой ты была, когда облизывала мой член? Или как ты кричала, сидя на моем лице?

В животе вспыхивает слабый жар, и мои щеки пылают.

Социопат: Пришли свою фотографию, Элеонор. Я хочу увидеть, до какой степени покраснела твоя кожа.

Элеонор: Ты можешь оставить меня в покое хотя бы на один день?

Социопат: Конечно нет, моя очаровательная одержимость.

Социопат: Я все еще жду…

Социопат: И жду…

Социопат: И жду… *эмодзи сердца*.

Элеонор: Серьезно, тебе стоит научиться слышать «нет».

Социопат: Ты можешь приехать ко мне позже. Я заберу тебя.

Элеонор: НЕТ.

Социопат: Неверное слово, ангел. Знаешь, что происходит, когда я тоскую по тебе? Я размышляю об очаровательном хаосе, который я могу создать, следуя своей нетерпеливой анархической натуре. Не разжигай во мне адский огонь, Элеонор.

Боже… Кто-то должен проверить его больное сознание, чтобы выявить, как гребаные монстры ведут себя на самом деле.

Социопат: Мы можем посмотреть фильм, послушать твою любимую музыку и просто поужинать. Я обещаю, что только поцелую тебя при встрече.

Социопат: Блядь, дай мне хотя бы фото, детка *плачущий эмодзи*.

Мой палец замирает над кнопкой включения камеры. Я уверена, что он осуществит задуманное. Такие, как он, просто не умеют принимать отказ.

Экран снова мигает. Я ожидаю увидеть от него новые угрозы, но вместо этого вздрагиваю, получив сообщение от отца.

Папа: Ты можешь вести себя как маленькая капризная девочка сколько угодно, Элеонор. Я даже забуду про твое нелепое игнорирование. Но если на следующей неделе ты откажешься лететь в Лондон вместе с Блейком, я приму меры.

В моем тщательно выстроенном стеклянном шаре пошла трещина.

И еще одна.

И еще.

Пока все не рухнуло.

Мне не больно. Мне не больно. Мне не больно…

Слезы, которые мне не удается сдержать, катятся по щекам. Резкая тошнота подступает к горлу, и я судорожно вздыхаю, оперевшись руками о раковину.

Целый месяц я делала вид, что ничего не произошло. Не разговаривала с Риз. Не писала в дневник. Научилась не вздрагивать от движений чужих рук. Глупо? Я знаю.

Но я старалась не думать о том, чем все это может закончиться, иначе я бы сломалась.

Я подставляю руки под ледяную воду и, когда мне становится неприятно настолько, что невозможно терпеть, я переключаю воду на теплый режим, а затем вытираю потекшую тушь под глазами, рассматривая себя в зеркале.

Как он сказал? Ах да.

Никто из нашего круга не женится на инвалиде.

«Ты согласишься на предложение Кингов. Ты пойдешь в юридический и забудешь про свою гребаную музыку».

Я бы не сделала этого. Никогда.

Хоть я и оказалась втянута в эту ситуацию из-за папиных амбиций, я не понимаю, по какой причине именно я понадобилась Аарону Кингу.

Безусловно, у Аарона отвратительная разгульная репутация, несколько зарегистрированных арестов, бесконечные проблемы с полицией. Из-за состояния мистера Кинга на его плечи упала огромная ответственность. Чтобы управлять целой империей, он должен исправиться. Забыть про вечеринки, поступить в университет, завести жену. Но я?..

Тугоухая и психически нездоровая девушка с амнезией не подходит семье Кингов.

Все это знали. Кроме моего отца.

– Эмма уже ждет нас.

Я вздрагиваю, когда замечаю рядом стоящую Катерину и слышу ее тихий голос – я уменьшила громкость слуховых аппаратов, чтобы справиться с музыкой в шумном баре.

Черт. Черт. Черт.

– Одну секунду, – я выключаю телефон и удивительно спокойно улыбаюсь Кэт: – Теперь я готова.

Знаете что? К черту их всех. Я больше никому не позволю поставить меня в безвыходное положение.

Найдя в толпе рыжую голову Эммы, которая танцует до упаду и забирает все внимание, я беру Кэт за локоть, чтобы подойти к сумасшедшей Кларк.

– Вы здесь! – она забирает у официанта новую порцию текилы и передает нам.

Непрекращающийся шум музыки и чужих разговоров, танцы, сверкание огней вызывают во мне тревогу.

Мне хочется сбежать в музыкальную студию к моей скрипке, но вместо этого я принимаю у Эммы алкоголь, а затем начинаю танцевать.

После трех шотов текилы тошнотворное напряжение в моем теле немного спадает, и я начинаю ощущать прилив энергии. Впервые за последний месяц мысли об отце, о боли в моем запястье, о маме, которую я не могла вспомнить, стерлись, словно их и не было. Завтра я пожалею об этом, но сегодня я хочу продлить это чувство как можно дольше.

Мы двигаемся ближе к танцполу, привлекая парней. Ни одна из нас не обращает на них никакого внимания, пока темноволосый студент не кричит мне в слуховой аппарат:

– Привет, Эль. Я Лукас, ты помнишь меня?

Он кидает взгляд на мои ноги. Я провожу рукой по бедру, проверяя платье.

– Эмм… нет. Прости, мы знакомы?

Парень прижимается ко мне ближе, говоря что-то, что я не могу разобрать. Мне не нравится его близкое присутствие.

– Что? – я делаю шаг в сторону и спотыкаюсь. Катерина ловит меня за локоть, нахмурившись.

– Эль, больше никакого алкоголя.

Все вокруг начинает ощущаться нереальным, искаженным. Ненастоящим.

Вот дерьмо.

– Все в порядке.

– Я так не думаю. Ты… – Кэт осекается, когда ее перебивает Эмма, смотря на кого-то за моей спиной:

– Что, мать твою, они здесь делают?

Я оборачиваюсь и замираю, когда вижу никого иного, как Аарона Кинга в сопровождении его дьявольской свиты.

Все студенты слишком увлечены ими. Особенно блондинка Флоренс Грейсон, которая пытается повиснуть между Кастилом Сноу и Чон Хваном, потому что первое, что сделал Аарон, когда она пыталась поцеловать его в щеку, – безразлично оттолкнул ее.

Флоренс одета в мини-юбку и светлый джемпер, обтягивающий ее красивую фигуру. Платиновые волосы идеально выпрямлены, а голубые глаза светятся весельем, невзирая на произошедший инцидент. Я уверена: все в этом помещение знают, что Аарон спал с ней, а теперь он относится к девушке как к какой-то ненужной вещи.

Мудак.

Может быть, однажды ты займешь ее место.

Я вздрагиваю от отвратительного голоса разума и тут же блокирую его.

Аарон Кинг – это почти два метра высокомерия, непослушные светлые волосы и впечатляющее телосложение, подкрепленное изнурительными тренировками и бесчеловечными поединками на бойцовском ринге. Я понимаю обсессию девушек на его внешности, но его суть?

У таких подонков, как он, не бывает души.

Аарон Кинг продал душу дьяволу в тот день, когда родился.

– Эй! – орет Эрик Боулмен в нашу сторону, улыбаясь и тыча пальцем в парня, танцующего рядом с Эммой: – Если ты тронешь мою маленькую сестренку, я выстрелю в твою тупую голову.

– Вот ублюдок, – закатывает глаза. – Он портит мои дни рождения с тех пор, как мне исполнилось семь. Дайте мне пару минут. Я разберусь с ним.

Эми быстро протискивается сквозь толпу, и нам с Кэт приходится последовать за ней. Чем ближе я подхожу к Кингу, тем сильнее сжимается мой живот. Вряд ли я смогу сохранить спокойный рассудок будучи пьяной и озлобленной, но Эмма…

– Тебя не приглашали, Боулмен, – Эмма парадирует своего двоюродного брата и тычет пальцем в его грудь. Учитывая их поразительную разницу в росте, это похоже на попытку мухи напасть на слона, но разве это когда-нибудь останавливало Кларк?

Эрик драматично морщит нос:

– Теперь я расстроен.

– Я даю тебе десять секунд, чтобы убраться отсюда.

– Или что?

– Или я надеру твою заносчивую рыжую задницу.

Я смотрю на Аарона, вспоминая нашу последнюю встречу, но меня пробирает дрожь, когда я понимаю, что его ледяной взгляд направлен прямо на меня.

Очень знакомый темный взгляд, который пытается залезть под кожу, движется от моих порозовевших щек, спускается по вздымающейся груди и сосредотачивается на голых ногах, сверкающих из-за хайлайтера.

Если скрыть светлые волосы капюшоном, заменить объемную куртку на толстовку, добавить маску…

…Привет, ангел.

Кислород в моих легких резко заканчивается.

Нет.

Нет.

Гребаный ад, нет.

Примечание:

Реакция – это акт поведения, возникающий в ответ на определенное воздействие, стимул; произвольное движение, опосредованное задачей и возникающее в ответ на предъявление сигнала.

Эдинбург, Шотландия.

Тень.

Я замираю и смотрю на человека, который поглотил все мое внимание, не прилагая усилий.

Он преследовал меня с того самого дня, как я пробралась в особняк Кингов.

Наверное, я была настолько лишена внутреннего равновесия, что не могла даже допустить мысли о том, что, возможно, Вивьен Кинг знает о своем брате ровно столько, сколько он позволяет знать о нем.

Совершенно ничего.

Как и я ничего не знаю о нем.

Тот, кто достал из меня практически все секреты. Тот, кто шепчет мое имя так, словно оно удивительное. Тот, кто заставил влюбиться, не показывая своего лица и не рассказывая своего имени. Это один человек?

Аарон Кинг и он – один гребаный человек?

Я пытаюсь соединить все детали воедино, но мысли разбегаются, и, учитывая то количество алкоголя, что я выпила, поразительно, что я вообще держусь на ногах. Аарон полностью игнорирует то, что происходит вокруг, он стоит возле входа, оперевшись о каменную стену, и смотрит.

Мать твою, Аарон смотрит на меня. Так же, как смотрит он. Или мой заторможенный мозг слишком отравлен алкоголем, чтобы мыслить рационально?

В ответ на мой пристальный взгляд Аарон-мать-твою-Кинг поднимает бровь, удерживая между губами сигарету. Он достает зажигалку и закуривает, делает несколько глубоких вдохов, вдыхая дым с прискорбной сосредоточенностью.

Тонкий шлейф ударяет в мое лицо. Он не курил при мне с тех пор, когда я сказала, что меня воротит от запаха сигарет.

Это не один и тот же человек.

Это не он.

Пожалуйста, пусть мне просто показалось. Пусть я напилась до такой степени, что мне мерещатся галлюцинации. Только, пожалуйста, пусть это будет не он…

Несмотря на резкую боль, пронзающую меня при одной этой мысли, мне нужно убедиться. Прямо сейчас. Если он играл со мной как с гребаной куклой, если он врал все это время, мне нужно знать. Иначе я сломаюсь окончательно.

В тот момент, когда спор Эми и Эрика сходит на нет, Катерина берет ее за локоть и просит меня подождать возле бара. В другой момент я бы пошла с ними, подержала чертовы волосы, пока Эмму будет тошнить от смешения пива и крепкой текилы, но правильной Элеонор Смит больше нет.

Вместо нее осталась пустота, отсчитывающая секунды.

Раз, два, три…

Девушки скрываются в толпе под отвратительные крики Боулмена.

Четыре, пять, шесть…

Рыжая голова Эммы мелькает в дальнем коридоре, ведущем в туалет.

Семь, восемь, девять…

Боль распространяется по моей коже и оседает на сжавшихся легких, когда я говорю ему:

– Иди за мной.

Десять.

– Охуеть, неужели певчая птичка запала? – Эрик свистит мне вслед, но к черту его, я даже не обращаю внимания. Тошнота забивает мое горло, пока внутренности сжимаются все сильнее. – Вау, малышка, я готов присоединиться к вашей вечеринке. Ну, или скажи мне потом, сколько дюймов у него член!

Я дохожу до дверей, а затем вылетаю на улицу, запинаясь и пошатываясь.

Это не он. Это не он. Это не он.

Ледяной воздух пробирает до самых костей, я обнимаю себя руками больше для того, чтобы успокоиться, чем согреться.

Это не он. Это не он. Это не он.

Это не он. Это не он. Это не он.

Это не он. Это не он. Это не он.

Я перехожу на бег и вскрикиваю, когда вдруг раздается громкий звук тормозов. Яркий свет фар ослепляет меня, и прежде чем я успеваю увернуться, чьи-то пальцы скользят по моей руке, оставляя мурашки на коже, а затем дергают, заставляя меня задыхаться.

На мои плечи опускается тяжелая куртка, а после Аарон обхватывает мою шею.

– Ты больше никогда не будешь пить, Элеонор. Не теряйся в своих ебучих мыслях, когда идешь по улице. Ты поняла меня? – чужой британский акцент ударяет больше любой пощечины.

Тяжелый мужской запах оседает на легких, его взгляд сталкивается с моим. Он злой и темный, и в нем нет ни капли теплоты, которую он показывал, когда играл со мной в оранжерее.

Это не он.

Я пытаюсь оттолкнуть его руку, но он только сильнее сжимает пальцы.

– Не трогай, – мои губы дрожат, а в груди нарастает напряжение. – Не трогай меня… Не трогай меня!

Аарон смотрит, придавливая меня к земле своим взглядом, а потом медленно убирает ладонь с моей шеи.

Я делаю шаг назад, и еще один, и еще, пока он следует за мной, как чертов хищник.

– Не надо…

– Эль.

– О боже… нет… нет…

Мне так больно… У меня кружится голова и болит место в груди – там, где бьется сердце. Я тру его в тщетной попытке избавиться от боли, но она не проходит.

– Что случилось?

– Это ведь не ты? Это не ты, верно?

– О ком ты говоришь, Элеонор?

Аарон делает очередную попытку поймать меня, но я вытягиваю руку вперед и кричу, чувствуя, как злость охватывает каждый дюйм моего тела:

– Не трогай меня, мать твою! Только он может касаться меня.

Его выражение лица ожесточается. Тот же взгляд, тот же голос – только акцент другой. Он ведь не мог быть настолько больным ублюдком, чтобы подделывать даже свою речь?

Мое зрение становится расплывчатым, я растерянно касаюсь мокрых щек. Дерьмо, почему все так кружится…

– Я понял. Я не трогаю тебя, – он медленно приближается и говорит это так осторожно, что его слова едва различимы: – Видишь? Пойдем в машину, Эль.

У меня сжимается горло, когда я выдавливаю в его лицо:

– Ты – это он? Отвечай…

Он молчит, мой голос становится безжизненным:

– Тот, кто преследовал меня в маске. Единственный… единственный человек, который принадлежал мне. У меня… – я заикаюсь сквозь рыдания, пытаясь вдохнуть крупицы кислорода. – У меня был только он… только он… и больше никого. Мне больно, – я стучу себя по груди, отгоняя призраков. – Везде больно… я устала… я больше не могу… я…

Он настигает меня в два шага, и я отшатываюсь, когда его рука мелькает возле моего лица. Фигура Аарона расплывается, и вместо нее возникает большая тень отца, нависшего надо мной для нового удара.

– …Разве тебя не учили читать по губам? Разве ты не можешь, блядь, быть послушной?

У меня болит голова от столкновения затылка с перевернутым столом.

Я не двигаюсь. За считаные секунды жгучее ощущение удара распространяется по коже, а затем сменяется онемением.

Я прикладываю руку к мокрым волосам и смотрю на красный.

Такой темный красный.

– Элеонор…

– …Ты такая же, как она. Такая же тупая сука, которая не может делать то, что требуется, когда я пашу как проклятый.

Я не могу разобрать его слов, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. В конце концов, меня рвет прямо на его новые дорогие ботинки.

– Блядь!

Я не двигаюсь, пока он наносит удар снова и снова. Я даже не скручиваюсь, не защищаюсь, не кричу, когда он сдавливает подошвой мои запястья.

Я замерла. Так, как он всегда хотел.

Так сильно, чтобы он просто меня убил.

– Нет!

– Эль…

– Не трогай меня!

Я сажусь на корточки, закрывая лицо руками и задыхаясь от слез. Напряженный голос звучит прямо передо мной, но меня никто не касается:

– Назови имя.

– Не… надо… не… надо…

– Кто я, Элеонор?

Меня трясет с такой силой, что я перестаю ощущать гравитацию, но его мрачное присутствие придавливает к земле.

– Назови меня как следует.

– Папа… – шепчу я.

– Нет. Я Аарон. Посмотри на меня, – его голос срывается: – Посмотри на меня, Эль.

Я задыхаюсь и пытаюсь подняться, но тело меня не слушается. Наверное, мне просто нужно услышать это от него. Услышать в последний раз.

– Назови меня ангелом, – выдавливаю я.

Аарон молчит, пауза становится слишком удушающей, и, когда я думаю, что он оставит меня прямо здесь, он тихо произносит:

– Ангел.

Моя грудь разрывается из-за нового приступа слез. Я не успеваю ничего сказать, как он пересаживает меня на свои колени, его руки сжимаются вокруг моей талии, а лицо утыкается в изгиб шеи.

Мне даже кажется, что парень дрожит, но я знаю, что это неправда.

Тот же удушающий запах.

Тот же безжалостный взгляд.

Потому что это он.

Пербек, графство Дорсет, Англия.

Хищник.

Воспоминания.

Мои родители почти сразу осознали, что я отличаюсь от других детей.

Я демонстрировал врожденные отличия в уровне темперамента, агрессии, способности успокаиваться при утешении и других факторах, которые делали меня социопатом.

Доктора со скудными интеллектуальными способностями пытались доказать моей матери, что такие, как я, уже рождаются антисоциальными. Их не заботил тот факт, что гены могут включаться или отключаться под воздействием опыта или что я с более высокой вероятностью разовью свои жестокие паттерны, если случится какой-то триггер.

Никто не мог понять, как у моих совершенно нормальных родителей появились два замечательных сына, правильная девочка и мальчик-социопат. Было легче утверждать, что мои отклонения – врожденные. Но я знал, что это правда лишь отчасти.

Все началось с Чарли.

Думаю, я любил его и ангела больше, чем кого бы то ни было, если я правильно анализирую концепцию любви.

Чарльз был моей полной противоположностью, не считая внешности: те же карие глаза, широкие брови, светлые волосы, которые постоянно лезли на лоб. Но он отличался добротой ко всем, с кем он имел дело, даже если люди этого не заслуживали.

Чарли не отшатывался от меня. Не боялся, когда я приносил в дом животных, чтобы изучить их внутренности. Никогда не отводил взгляда. Он даже уговорил отца взять меня на охоту, хотя мне всего лишь девять.

Наверное, поэтому у меня появилась зависимость от оружия.

Моя семья поддерживала членство в охотничьем клубе, и сегодня мы охотимся на пятнистого оленя в Пербеке. С каждым вдохом свежий, холодный воздух заполняет мои легкие, но это ничуть меня не заботит. Охота и цель – да.

Я медленно следую за братом. Отслеживание – мое любимое занятие, не считая мгновения, когда ты отпускаешь курок, и раздается выстрел. Чарли держится впереди, периодически разговаривая о чем-то с мужчиной, обладающим рыбьими глазами голубого оттенка и самым тошнотворным именем из всех существующих.

Чарли называет его Маркусом.

– Ну не надо, ради Бога, – говорит Чарли, нахмурившись. – Не пытайся переубедить меня.

– Все будет в порядке, – я вижу, как этот ублюдок едва сдерживается: у него пульсирует вена на лбу и краснеет кожа, несмотря на то что в заповеднике холодно. – Никто не пострадает, я клянусь. Тебе нечего опасаться. Виктория защищает каждого.

Чарли отрицательно машет головой, забывая про охоту.

Я подхожу ближе. Меня не волнуют чужие секреты, но этот мудак мне противен, а я всегда доверяю своим инстинктам. К тому же Чарли и Маркус никогда не встречались, когда в охоте участвовал мой отец.

Если вы верите в совпадения, то сожалею. Вы непроходимые идиоты.

– Это все равно дерьмовая идея, – отвечает мой брат.

– Не выражайся, пока я не уйду, – Маркус повышает голос, и я раздумываю над тем, чтобы выстрелить в его ногу.

Чарльзу Кингу почти двадцать, он уже готов перенять наследие «Кингс Банк». Это нормально, что мой брат поддерживает на охоте необходимые связи, но Маркус не похож на влиятельного человека.

Он похож на гребаного неудачника, который заставляет Чарли нервничать.

И это не в первый раз.

Я откашливаюсь, обращая на себя внимание и играясь с украденными патронами в своем кармане. Маркус медленно поворачивает голову в мою сторону. Я не отвожу взгляда, а он свой – да. Примерно через секунду.

Слабак.

– С твоим братом что-то не так? – интересуется этот мудак.

– Что ты имеешь в виду? – уточняет Чарли. Он хлопает меня по плечу и спрашивает: – Аарон, тебе не холодно?

Слева слышится треск веток, я быстро забираю у брата ружье, заряжаю и целюсь.

– Аарон!

И еще раз.

Острый запах пороха наполняет заряженный воздух, а затем атмосферу разрезает мужской вопль. Фигура Маркуса падает на землю. Звуки страдания, насыщающие окружающее пространство, вызывают приятную реакцию в моей крови.

Два выстрела и оба в цель.

Мой старший брат растерянно смотрит то на меня, то на ублюдка, который сжимает плечо и начинает выть, как маленькая сучка.

– Аарон, ты… – глаза Чарльза расширяются от ужаса, и это напоминает мне об обычной реакции людей на мои действия.

Так смотрят все. Без исключения. Только, может быть, маленький наивный ангел никогда не смотрел на меня со страхом, но я думаю, что это недоразумение исчезнет, когда я любезно отдам ей чужую голову.

Я киваю в сторону первого выстрела, а затем, улыбнувшись, спокойно прошу:

– Пожалуйста, забери оленя, Чарли.

Лондон, Англия.

Хищник.

Воспоминания.

Наш сын – чудовище.

Может быть, это действительно правда.

После того дня Чарли больше не обнимал меня.

Я просто мог сидеть рядом, пока он смотрел со смесью жалости и страха, и думал над тем, как могу все вернуть.

На самом деле, они все смотрели почти одинаково. Как иронично, не правда ли?

Алан Кинг был представителем старых денег, он строил свою безжалостную империю, редко проявляя симпатию к собственным детям. Никто не подозревал, что скрывается за одной из самых влиятельных семей Великобритании.

Равнодушие.

Отстраненность.

Безразличие.

И меня это устраивало.

Несмотря на то, что Дарси и Вивьен избегали меня с самого детства, Чарли всегда был на моей стороне. А еще мне принадлежал маленький ангел.

Пока все не изменилось.

Я никогда не забуду тот день, как моя семья делала вид, что хоронила меня.

Конечно, Чарльз рассказал о произошедшем в Дорсете.

Мама чуть не упала в обморок, а потом долго рыдала на руках у папы. Я слышал, как они разговаривали, пытаясь придумать, что со мной делать, и никого не волновало, кто такой этот чертов Маркус, потому что Чарли предпочел промолчать. Это был всего лишь несчастный случай на охоте.

Я не мог понять природу их поступков.

И я знал, куда целюсь, – этот подонок же не умер. Пуля лишь слегка задела его плечо, а они устроили целую трагедию.

Мои родители должны были выслушать меня. Они должны были проверить этого скользкого человека. Они должны были понять, что Чарли катится по наклонной в угоду своему гребаному максимализму. Но мои родители этого не сделали.

Вместо этого мне пришлось пройти бесконечные психологические тесты, наблюдаться у детских психиатров и пить таблетки, которые делали меня заторможенным.

В один день я даже не мог угнаться за маленьким ангелом: мое сердце билось, как ненормальное, лоб покрывала испарина, я упал на каменный постамент, получив шрам у линии роста волос и обильную порцию чужих слез.

В большинстве случаев меня не трогают эмоции других людей.

Но я ненавижу, когда она плачет.

Элеонор делает это тихо, до боли прикусив губу и дрожа так, словно ее снесет ветром.

Но еще больше я ненавижу, когда она далеко.

Небо над Лондоном уже потемнело, и я направляюсь в сад, скрытый на заднем дворе школы. Я иду по зеленой территории, проникая сквозь густые деревья и разглядывая среди статуй мою маленькую добычу. Обычно в это время она заканчивает свои занятия по скрипке и дожидается меня на одной из скамеек.

Нетерпение пронзает мою голову, вгрызаясь призрачными зубами от дикого желания увидеть самый правильный голубой оттенок.

Из-за каникул и ее отъезда в Чикаго я не видел ангела почти целое лето. Ужасно долго. Слишком, мать твою, долго.

Я заметил ее сразу, как только она переступила порог школы.

Элеонор особенная. Не такая, как другие.

Сначала я просто следил за ней. Меня забавляло, как она морщилась при виде пастушьего пирога, завораживало, когда она играла на скрипке, и ломало от отвратительного ядовитого чувства, стоило ей всего лишь показать свой голос.

У нее был самый красивый голос, что я когда-либо слышал, но по какой-то причине Элеонор говорила очень тихо – так тихо, что мне приходилось задерживать дыхание, чтобы иметь возможность забрать себе каждое слово.

А мне нужно было забрать их все.

Я не хотел, чтобы ее слышали другие.

Я хотел украсть ее и поселить в моем доме. Хотел, чтобы эта тихая девочка принадлежала только мне. Хотел ударить каждого, кто смотрел на нее, а на нее невозможно было не смотреть.

Потому что она гребаный ангел.

Мое дыхание сбивается, когда я замечаю крошечную тень с большим рюкзаком и футляром со скрипкой.

Ее темные волосы частично собраны на затылке, украшенные блестящей заколкой и отливающие теплым шоколадом. Лицо худое и бледное, а взгляд светло-голубых глаз направлен на нотную тетрадь.

Элеонор избегала меня около полугода, и я не знал, как к ней подобраться. Мерзкие девчонки говорили ей, что я красивый, но жестокий, и могу выстрелить в ее голову, если она скажет то, что мне не понравится. А потом я принес в школу мертвую крысу, и моя жизнь изменилась.

В то время как все кричали, Элеонор плакала. Я практически не мог соображать, когда она взяла меня за руку и повела на задний двор, чтобы похоронить животное. Ее ладонь была такой маленькой и теплой, и мне казалось, что это мгновение навсегда застрянет в моем больном сознании. Словно так правильно.

Идеально.

Эль идеальна. И она моя.

Мышка не замечает меня, даже когда я подхожу ближе.

Я хочу сделать с ней так много всего. Особенно очень плохие вещи.

Гребаный ад. Сдерживай себя. Я самый страшный монстр в ее жизни, а она… удивительная.

– Привет, мышка, – мой голос звучит тихо, потому что я не хочу напугать ее.

Или потому, что у меня сжимается горло, когда ее голубые глаза встречаются с моими.

– Аарон! – Элеонор ярко улыбается, а затем прищуривается, вскакивая со скамейки и показывая на статую: – Я же просила не называть меня так. Назови меня ангелом.

В течение нескольких мгновений мой взгляд неподвижно зафиксирован на ней.

Сладкий персиковый запах врывается в мои легкие. Я даже представить себе не мог, что однажды буду повсюду искать запах Элеонор.

– Аарон?

Я обхватываю ее лицо ладонями, чтобы сконцентрировать ее внимание только на мне.

– Скажи это еще раз, – прошу я тихо.

– Сказать что?

– Мое имя.

Она моргает, не понимая моей реакции, а затем послушно бормочет:

– Аарон… Кстати, ты стал таким высоким!

Я сажусь на скамью, зная, что, если я не начну ощущать Эль ближе, у меня появится желание сделать что-то безумное. Даже отвратительное.

Мои пальцы сжимаются на ее запястье и тянут так, что она оказывается на моих коленях. А затем я крепко обнимаю ее, зарываясь лицом в ее волосы… дрожа в ее объятиях и с наслаждением слушая, как стучит чересчур большое сердце, резонируя в такт с моим.

Она здесь. Она здесь. Она здесь. Так близко.

Ее шея краснеет, и я клянусь, Эль повторяет за мной вздох облегчения.

– Ты скучала?

– А ты?

Слегка отстранившись, я жадно смотрю на ее лицо, на моих губах играет улыбка. У нее появилась крошечная родинка на щеке. И оттенок глаз стал немного темнее. Это восхитительно.

– Я спросил первый, ангел.

Она вздыхает.

– Конечно, я скучала.

Я широко улыбаюсь, вызывая в ней еще один странный вздох.

– Значит ты меня любишь? Помню в прошлый раз ты… – моя фраза обрывается, когда она бьет маленьким кулаком по моему плечу.

– Боже мой. Я говорила, что люблю цветы, а не тебя.

Маленькая лгунья.

– Скажи это громче. Что ты любишь, Элеонор?

Очаровательный ангел вскидывает подбородок, наконец повышая громкость своего волшебного голоса:

– Я люблю лютики, потому что они красивые. И пауков, потому что их никто не любит.

– Хорошо.

– Хорошо… – Она слегка колеблется, когда спрашивает: – Как прошло твое лето?

Я не хочу ее расстраивать, на самом деле из-за новых лекарств моя голова кружится и меня тошнит, но я все равно улыбаюсь, когда вру ей прямо в лицо:

– Отлично. А твое?

– Не очень.

Она отводит взгляд, и отвратительное чувство ползет по моему позвоночнику.

– Будь конкретнее.

– Мама хочет переехать в Чикаго к дедушке. А папа хочет отдать меня в закрытый пансионат в Шотландии – через три года я начну подходить по возрасту. Папочка сказал, что там учатся принцы и принцессы, но я не хочу… – она прикусывает губу, ее взгляд снова встречается с моим.

– Закончи фразу, – командую я.

В Чикаго.

Она сказала Чикаго?

Я стараюсь дышать размеренно, и мышка ойкает, когда моя хватка становится сильнее.

– Больно!

Не пугай ее, черт побери.

– Прости. Закончи предложение, Элеонор.

– Можно я расскажу тебе секрет? Но только если ты расскажешь свой.

Я киваю. Если бы она только знала, что ей можно все. Я серьезно. Даже если однажды Эль попросит меня вырвать мое сердце, я сделаю это.

– На самом деле я не хочу расставаться с мамой, – ее голос становится тише, словно она стыдится собственных мыслей. – Мои родители постоянно ругаются и скоро разведутся. И иногда мама ведет себя странно.

– Что значит странно?

Она шмыгает носом.

– Маме очень грустно, но она делает вид, что все в порядке. А еще мы часто путешествуем.

Мама Элеонор преподает нам уроки музыки. Мне пришлось учиться играть на фортепиано, чтобы иметь возможность наблюдать за мышкой, хотя я никогда не видел смысла в любом проявлении искусства.

– Так ведет себя большинство людей, – я целую ее в лоб, наслаждаясь тихим вздохом, вырвавшимся из ее груди. – Ей станет лучше.

Лицо Эль снова сияет.

– Правда?

– Да.

Элеонор дарит мне улыбку, и пустота в моей груди становится меньше. Она не должна иметь на меня такого влияния, но мне все равно.

– Твоя очередь.

Я глажу ее по волосам и усмехаюсь:

– Когда ты повзрослеешь, ты будешь принадлежать только мне.

Она снова вздергивает подбородок, хотя смущение уже окрасило ее щеки:

– Я не кукла, чтобы принадлежать тебе.

– Не кукла, – киваю я. – Но ты моя.

Она хмурит брови.

– Это не секрет, Аарон.

Я улыбаюсь, когда она произносит мое имя:

– Я думаю, что мама изменяет моему отцу. Я украл записи ее психотерапевта, когда тот был у нас дома.

На глазах Эль собираются слезы.

– Значит твои родители тоже разведутся? Мне так жаль…

Я так не думаю. Моя семья – настоящие лицемеры, а лицемеры хорошо хранят грязные секреты.

Но это все неважно.

Главное, что она здесь. Со мной. Как и полагается маленьким наивным мышкам.

– Эль, ты…

Прежде чем я успеваю рассказать ей про охоту, на весь сад раздается мелодичный голос миссис Смит:

– Элеонор! Где ты, малышка? Нам пора домой.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Слишком рано. Мне мало. Мне чертовски мало.

Спрыгнув с моих колен, ангел кидает взгляд в сторону здания школы, потом переводит его обратно на меня и шепчет:

– Завтра. На том же месте.

– Нет.

– Что?..

– Останься здесь, – я хватаю ее за руку и пытаюсь усадить обратно. – Мы спрячемся.

– Мама будет волноваться, – бормочет она.

Моя челюсть сжимается, и я едва могу сопротивляться желанию прижать ее к себе, а затем попросить охранника затолкать Эль в машину, потому что я хочу спрятать ее от всего гребаного мира.

– Аарон, – в ее голосе скользит мольба, из-за которой в моей голове слышится треск. – Я завтра спою тебе, хочешь? Но сейчас мне нужно идти.

Я смотрю на нее несколько долгих секунд, а потом мои пальцы медленно разжимаются.

И это была ошибка.

Я не должен был отпускать ее. Я не должен был здороваться с миссис Смит и махать ангелу на прощанье.

Если бы я знал, что завтра у нас не будет, я бы ни за что не отпустил ее.

Потому что потом не стало Чарли.

И единственный друг, который у меня когда-либо был, больше меня не помнил.

Примечание:

Регрессия (лат. Regressus – обратное движение) – защитный механизм, являющийся формой психологического приспособления в ситуации конфликта или тревоги, когда человек бессознательно прибегает к более ранним, менее зрелым и менее адекватным образцам поведения, которые кажутся ему гарантирующими защиту и безопасность.

Эдинбург, Шотландия.

Хищник.

Настоящее время.

Иногда в моей голове срабатывает переключатель: когда ледяная ярость пробуждается с разрушительной силой и все, что я могу видеть, – это темно-красный.

Приятные булькающие звуки, крики, стенания. Смерть.

Такое красивое, такое расслабляющее слово.

Я сдерживал свою жажду крови с раннего возраста, но сейчас… сейчас я слышу только тикающий голос, доводящий меня до крайней степени безумия. Особенно когда так легко скрыть чье-то убийство, имея в своем распоряжении все необходимые ресурсы.

Он, блядь, не только погасил ее свет, но и неоднократно поднимал на нее руку.

После Аскота я натравил на него опеку, а потом еженедельно проверял медицинскую карту Элеонор, запрещая себе следить за ней, потому что она всегда была на стороне ангелов, а я был ее худшим кошмаром.

Я не касался ее, не подходил ближе, лишь иногда следовал за ней по пятам, потакая своим извращенным наклонностям. Все лица сливались в одно, потому что единственным созданием, кого мне хотелось испортить, была она. Только она.

Причина, по которой Маркус все еще не находится в моем подвале вместе со своим выпотрошенным животом, заключается в том, что он является частью гнилого общества, чьи имена мне нужно узнать. На данный момент список заполнен лишь наполовину, и я должен был проявить терпение, но оно испарилось, когда мой маленький ангел чуть не задохнулся, думая, что я ударю ее.

Элеонор – мое самое уязвимое место, та, ради которой я могу преклониться.

Я полностью уничтожу их всех, одного за другим. Устрою гребаный ад и буду взрывать их дома в алфавитном порядке, а потом перейду к главному блюду. Но сначала мне нужно убедиться, что Эль в безопасности.

Когда мышка успокаивается, она медленно поднимается, а затем уходит от меня.

Она уходит. Опять.

Голоса становятся громче и отчетливее, шепча манящее:

Убей его.

Заставь заплатить.

Я хватаю ее за плечо, но она толкает меня в грудь и отшатывается назад. Моя челюсть сжимается.

– Никогда, блядь, больше не делай так, Элеонор.

Она громко смеется, несмотря на бесконечные слезы, стекающие по ее лицу.

– Иисус, ты же не думал, что после этого я дам тебе хотя бы малейший шанс на то, чтобы снова указывать мне? Ты такой больной ублюдок, Аарон. Тебе было весело, мм? Скажи, тебе было весело?

– Эль… я едва контролирую себя. Так что сядь, блядь, в машину.

– Да пошел ты.

Она хочет отвернуться, но я хватаю ее за локоть, понижая тон голоса:

– Я никогда не врал тебе, ангел. Небольшое напоминание: ты бы не согласилась на встречу со мной без маски, Элеонор. А теперь попробуй снова снять с себя ответственность и сказать, что ты не хотела этого. Бегать от меня, пока я тебя преследую. Стонать, когда я трахаю тебя пальцами или вбиваюсь в горло. Жить без гребаных рамок, которые тебе навязал кто только мог.

Ее подбородок дрожит.

– Не хотела чего? Быть твоей шлюхой? Грязным секретом? Что бы это ни было, мы закончили, Аарон.

Мои губы растягиваются в ухмылке.

Мы закончили? Эта девушка никогда не закончит со мной.

– Дай-ка подумать. Шлюхой? Спорно. Ведь ты так и не раздвинула передо мной ноги как следует.

Я не пытаюсь избежать удара и позволяю ей ударить меня по лицу. Ее взгляд кажется таким разбитым, что мне хочется выстрелить себе в голову.

– Ты не можешь опуститься еще ниже. Ты просто псих, который игрался с моими чувствами. Ты хоть представляешь, как я сходила с ума, разрываясь между вами двумя? Я не могла нормально спать, я не могла не думать о том, как отказать тебе в гребаном брачном абсурде, потому что отец не оставлял мне выбора… Я… – она прикрывает глаза и шепчет: – Тебе плевать на других, потому что главное – цель, да? Ты хотел подобраться к моему отцу? Хорошо. Думаю, вы отлично поладите, потому что, – ее голубые глаза прожигают во мне дыру, когда она выдыхает: – Ты… такой же, как он. А теперь, мать твою, отпусти меня или я закричу на всю гребаную улицу.

Нарастающее насилие витает в воздухе. Мне требуется невероятное усилие, чтобы не взять Эль на руки и похитить нахуй.

– Тебе пора понять, что я не отпущу тебя. Ты влюблена в меня, Элеонор?

Она поднимает подбородок, но ее губы дрожат:

– Не в тебя. Тебя я никогда не любила.

Если бы у Эль не было истерики, я бы мог нагнуть ее и трахнуть, чтобы открыть глаза на непреложную истину.

– Мы один и тот же человек, Эль.

– Это неважно. Ты мне противен.

– Очередная ебаная ложь.

– Просто оставь меня в покое, – в ее тихом голосе звучит боль, которая вгрызается в мой больной разум.

Я разжимаю пальцы только потому, что ее крошечная фигура стала меньше, призрачнее, а подбородок задрожал еще сильнее. Элеонор делает несколько шагов назад, с неровным дыханием, плача и обнимая себя руками, а затем отворачивается и быстро идет по улице.

Моя кровь леденеет. Я постукиваю пальцем по своему бедру, в медленном ритме, пытаясь убрать красную пелену, возникшую перед глазами. Но у меня ни хрена не получается.

Оставить ее в покое? Этому не бывать.

Никогда.

Я пишу Даниэлю и тихо следую за ней, стараясь не думать о ноже, торчащем из чужой сонной артерии. Она не вертит головой, не боится, что у нее за спиной кто-то есть. Даже не обращает, блядь, внимание на то, как какие-то ублюдки заглядываются на ее голые ноги.

Ярость начинает поедать мои вены, но я даю ей немного пространства, чтобы она смогла успокоиться, потому что она ни за что не будет ходить по улицам Эдинбурга одна, когда у нее в любой момент может случиться приступ или когда есть столько потенциальных желающих, чтобы напасть.

Она крошечная и разбитая, ужасно растерянная. И невозможно красивая. Я не хочу, чтобы кто-то видел ее такой. Я вообще не хочу, чтобы ее кто-то видел, но, к сожалению, на данный момент похищение все еще остается отвратительной идеей.

Эль снова сломается, не сможет петь и будет смотреть на меня с отвращением и болью.

Когда она врезается в случайного прохожего, мое терпение заканчивается. Я догоняю Элеонор и беру ее за руку. Она даже не удивляется. Ну может быть, немного.

– Оставь меня…

– Прогулка закончена, милая, – она вздрагивает от суровости моего тона.

– Я действительно тебя ненавижу, – шепчет она.

– Хорошо. Ненависть – сильное чувство, Элеонор, – я отворачиваюсь, чтобы подать сигнал охраннику, который следовал за нами на машине, а затем снова смотрю на нее: – У тебя нет телефона, бар – далеко, и ты замерзла. Либо ты сядешь в машину, либо я воспользуюсь не самым приятным методом.

Она не слушается.

Но это поправимо.

Я подхожу к своему черному «Мерседес-Бенц» и забираю у охранника ключи, дожидаясь ангела и чувствуя, как сдвигаются грани моего разума.

Мать твою, я буквально вижу черту.

– Ты свободен на сегодня.

– Да, сэр, – кивает Даниэль.

Когда я любезно открываю пассажирскую дверь, ее крошечная фигура наконец двигается ко мне. Элеонор медлит, прежде чем забраться в салон, где обогрев уже включен на максимум, в то время как я слежу за каждым ее движением.

Она игнорирует меня все три часа езды до Кингстона, не издав ни звука. Несмотря на то, что она забилась в другой угол машины, я ощущаю, как мой разум мечется из-за ее ненависти, которая душит меня.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Гребаное дерьмо, прежде чем я поеду в Лондон, мне придется посетить клуб – иначе перережу горло Маркуса раньше, чем получу все необходимое.

Если он думал, что может тронуть мое без каких-либо последствий, то придется его расстроить.

Я, блядь, ему сердце выжгу.

Я останавливаюсь возле здания жилых корпусов, и реакция Элеонор заставляет меня пропитаться чистой яростью. Она вздрагивает, когда раздается звук разблокировки дверей, а затем выбегает из машины и уходит.

Но теперь я не преследую ее.

Вместо этого я собираюсь сделать то, что должен, даже если мне придется вырвать ей крылья.

Старейший мужской клуб «Крават», расположенный на Ковент-Гарден, насчитывает около тысячи участников, среди которых есть главные судьи Лондона, премьер-министр Великобритании, множество богачей из списка «Форбс» и ваш покорный слуга, потому что у каждого королевства должен быть гребаный король.

Я почти не лез в это дерьмо, появляясь там только в вынужденных случаях, но сегодня особенный день.

Очень особенный.

Дверь открывается с грохотом, когда мы появляемся в тихом зале. Нам следует быть осторожными, но я люблю эффектные появления.

Мои губы растягиваются в самой обаятельной улыбке.

– Добрый вечер, джентльмены.

Милый и лысый старичок Милгрэм всхрапывает и просыпается, роняя газету на пол:

– Здесь нельзя разговаривать, юноши.

– Неужели? – Я наклоняю голову, достаю пистолет и задумчиво стучу стволом по губам. – Как неловко.

– Кинг, зачем? – говорит Чон ледяным голосом. Он навязался быть моим надзирателем, опасаясь, что сегодня я могу угодить в тюрьму, если не поборю искушение размазать по стенке чьи-то мозги. – И как я, по-твоему, должен закрыть им рты? Мать твою, ты же обещал сделать все тихо.

– Верно, все же молчат. Ну кроме очаровашки Милгрэма. Кстати, он славный малый, когда-то работал с моим отцом.

Всего на секунду известная выдержка Чона трещит по швам:

– Когда-нибудь я убью тебя нахрен.

– Я тоже от тебя без ума, – я улыбаюсь, а затем понижаю свой голос, теряя всякую беспечность: – А теперь, блядь, сделай свою ебаную работу, Хван.

– Что вы?.. – кожа парня краснеет и покрывается потом: – Мой отец…

Он затыкается, когда я подхожу к нему ближе и наклоняюсь, его маленькие глаза расширяются. Обожаю этот сладкий миг осознания: когда кто-то понимает, что из-за своего длинного языка он может быть покалечен. Или похоронен под землей.

– Что твой отец, милый? Разве он здесь есть или я хвастаюсь своим? Или ты хотел сказать, что я позволяю себе лишнего?

Он качает головой в бешеном ритме, как болванчик. Улыбнувшись, я выпрямляюсь и окидываю взглядом весь зал. Шестеро. Я займусь двумя, Чон – остальными.

– Вынужден попросить вас удалиться, кроме мм… Вас, мистер Роузинг, – все вздрагивают, когда я указываю пистолетом на владельца энергетической компании. – И… кто же… кто же следующий? – Я медленно и весьма драматично меняю цель, пока в итоге не останавливаюсь на главной фигуре сегодняшнего вечера. – И Вы, мистер Смит.

Этот ублюдок умен и, очевидно, помнит, как я немного продырявил, когда был ребенком, хотя долгое время делал вид, что мы не знаем друг друга. Поэтому его тело остается неподвижным, а взгляд напряженным.

– Заткни его, – приказываю я Даниэлю.

Мой охранник привязывает Маркуса к стулу, а затем заклеивает ему рот скотчем, в то время как мистер Смит мычит и краснеет от гнева.

– Напоминание, Аарон: выстрелишь, и через десять минут приедет Скотланд-Ярд, – произносит Чон, прежде чем любезно открыть дверь для четырех сбежавших ягнят.

О, я не собираюсь стрелять. Эти подонки получат кое-что похуже, чем скучная смерть. Клуб очищен от основных гостей и сейчас целиком заполнен нашими людьми, так что у меня есть около часа на небольшое кровавое развлечение.

Я подхожу к Роузингу с абсолютным спокойствием и не спеша снимаю пиджак.

Я не срываюсь с цепи, следую ледяному спокойствию, несмотря на инстинкт, умоляющий свернуть им шеи, потому что насилие, кипящее в моих венах, делает меня рациональным.

Патрик Роузинг смотрит на Даниэля, который стоит позади него и держит мою клюшку:

– Вы сорвали важную сделку, которая должна была состояться несколько часов назад. Что происходит?

Мы договорились об определенном сотрудничестве. Партнерстве, где инвестиционная компания «Виктория» получает временное пользование моими денежными потоками, а я – процент со сделок. Эти ублюдки инвестируют в акции перспективных компаний и не всегда придерживаются закона, как часто бывает, когда речь идет о больших деньгах.

Например, устраивают взрыв в нужном месте, в нужное время и с нужными людьми, которые как-либо мешают им в достижении цели. Инсайдерская торговля, манипуляция ценами, шорт-сквизы и «Памп и Дамп», из-за которого десять лет назад пострадала влиятельная семья Кларк. Эти мрази не знают границ и слишком осторожны, чтобы оставлять следы.

Ну как прелестно, что есть пиздец какой умный я, не так ли?

– Вам нужны мои инвестиции, Роузинг? – я демонстративно кладу пиджак на соседний стул, закатываю рукава, после чего забираю клюшку у моего охранника и сажусь перед Патриком.

Темные редеющие волосы, сорок лет, дохера лишнего веса и завидный список сексуальных преступлений, который скрыл наш праведный судья Маркус. Наверное, Патрик думал, что на него никто не осмелится копать, но у меня имеются весьма полезные ресурсы Сноу и желание отрезать ему гребаный член за то, что они, блядь, посмели тронуть мое.

– Вы вломились в мой клуб, угрожаете и думаете, что теперь мне нужны ваши инвестиции? – на его противном лбу появляется пот, но это не мешает Роузингу ослабить галстук и самодовольно произнести, брызжа своей слюной: – Ты зарвавшийся щенок и кусок дерьма, Кинг. Тебе повезло, что мы на людях, иначе кто-то давно пристрелил бы твою поехавшую башку. Но как только…

Он не успевает договорить.

Свободной от клюшки рукой я достаю нож и вонзаю его в маленький и грустный член Роузинга. Кровь Патрика тут же брызжет из разрезанной ширинки, а его истошный крик заполняет пространство, обладающее лучшей звукоизоляцией во всем Соединенном Королевстве.

– Если ты будешь визжать, я перейду к языку, а затем к глазам, – предупреждаю я, едва держась за контроль… – А теперь мы поговорим как следует, Патрик.

– Ты, блядь… – зажав рукой поврежденный орган, он пытается встать, но из-за моей клюшки, направленной на его горло, Роузинг падает обратно.

– Успокойся. Возможно, ты больше не сможешь нормально мочиться и трахаться, но ты не умрешь. Мы попробуем еще раз. Восемь лет назад ты вел какие-либо дела вместе с Чарльзом Кингом?

– Сукин сын… я… убью тебя…

– Это вряд ли.

Медленно встав, я размахиваюсь клюшкой и ударяю прямо по его голове. Он падает на пол, практически не двигаясь. Я рву ножом уже пропитавшиеся кровью брюки и провожу оскопление, с удовольствием разрезая плоть.

Отрезанный член вместе с опустевшими яйцами катится по полу.

Блядь, как грязно. Мне очень нравилась эта рубашка – ее мне подарил ангел.

Я хлопаю Роузинга по щекам и приказываю:

– Зажимай, если не хочешь сдохнуть от кровопотери.

Когда он прекращает орать и наконец зажимает пиджаком отверстие, я произношу:

– Я не люблю повторяться. Третья попытка будет последней. Чарльз Кинг хотел купить долю конкурентов, когда вы соперничали с еще существующей компанией Петрова. Что произошло?

– Мы получили выгоду с пролива[5], но ничего не делали с твоим братом, – бормочет Патрик. – Я клянусь.

Я вытираю окровавленный нож о его брюки и передаю его охраннику. Может быть, Чарльз и хотел заработать свое состояние самостоятельно – пусть и не честными методами, но он бы никогда не согласился на человеческие жертвы. Гребаная гуманность Чарли просто свела бы его с ума.

– Но вы хотели? Потому что он узнал о готовящемся обвале?

– Да… но нам… не пришлось ничего делать. Он умер сам.

Мой взгляд переходит на Маркуса, и я указываю Даниэлю, чтобы тот отклеил скотч.

– А что вы скажете, мистер Смит. У вас есть версия?

– Только одна, официальная и доказанная, – отвечает он с полным пренебрежением в голосе. – У твоего брата был сердечный приступ, Аарон.

Я улыбаюсь. Широко.

– Что ж, очень хорошо.

Присев, я достаю телефон, чтобы показать экран плачущему ублюдку.

– Патрик, посмотри на это. Ну же, – мне приходится ударить его по лицу, чтобы подонок обратил на меня внимание. – Ты узнаешь ее? В жизни Элеонор выглядит гораздо красивее, чем на фотографиях. Настоящий ангел, которым я одержим. У меня самая красивая невеста, не так ли?

Роузинг кивает, и впервые за всю встречу в его глазах горит такой сильный страх, что он находится практически в предобморочном состоянии.

– Вот в чем проблема, мистер Роузинг. Недавно ты доверился не тем людям, и теперь у меня есть практически вся информация, даже номер твоего школьного учителя, которую ты трахал под угрозами увольнения, – я снова бью его по щекам, но мой тон остается ласковым: – Ты такое вонючее дерьмо. Как много грязных секретов, за которые можно сесть пожизненно… Знаешь, что мне понравилось больше всего?

Он машет головой и тихо скулит. Я поднимаюсь на ноги, а затем давлю ботинком на ребра и подставляю клюшку к его горлу так, что он начинает задыхаться, вероятно чувствуя невыносимую боль от разрушающейся трахеи.

– Личные сообщения. У нашего мистера Смита был план Б, который заключался в том, чтобы отдать Эль тебе, если я откажусь выполнять свою часть сделки. Но ты в восторге не только от ее красоты, верно? Тебя возбуждают ее проблемы со слухом. Ты бы насиловал ее, пока она не могла бы ничего услышать?

– Он бы не посмел… – рычит Маркус.

Я замахиваюсь и бью по его лицу клюшкой, хруст кости и вид крови практически оргазмические, а затем я небрежно отхожу назад, возвращаясь к Патрику.

– Ты осмелился посмотреть на девушку, которая принадлежит мне, – вернув загнутый титан на горло Роузинга, я чувствую, как из его тела вытекает жизнь. Его лицо сильно краснеет, а губы приобретают синий оттенок. – Мои руки испачканы кровью. Обычно смерть становится подарком для тех, кто покушается на мое. Но ты не умрешь, Патрик, вовсе нет, – он задыхается и громко кашляет, когда я, наконец, убираю клюшку. – Ближайший год ты станешь послушным песиком и будешь делать то, что я скажу, а потом навсегда покинешь Великобританию. И если ты хотя бы подумаешь об ангеле… если ты даже назовешь ее имя… – я наклоняюсь, чтобы прошептать ему прямо в лицо: – Я, блядь, отрежу от тебя куски плоти, сниму кожу и похороню глубоко под землей. Мы поняли друг друга?

Роузинг кивает, рыдает и умоляет, пока Даниэль не забирает его для оказания медицинской помощи. Для выгодной партии мне еще понадобится фигура Патрика Роузинга, поэтому его жалкая жизнь будет посвящена мне, пока он будет выполнять приказы.

Когда мы с Маркусом остаемся одни, я закуриваю сигарету и оглядываю пространство застывшего времени: высокие потолки, темные деревянные панели, портреты известных членов клуба в тяжелых рамах.

Высшая степень приватности. Ни связи, ни лишних слухов. Как… удобно.

– Ты же понимаешь, что тебе придется поплатиться втройне за случившееся в этой комнате? Ты будешь благодарить, если они просто убьют тебя.

Я разминаю шею до хруста костей и подхожу к Маркусу, оставляя за собой раздражающий скрежет волочащейся по паркету клюшки.

– О боже, я дрожу. Может быть, мне стоит заплакать?

Я выпускаю длинную струю дыма. Он шипит, когда я тушу сигарету о его щеку, но выражение его лица остается прежним.

– Ты хочешь разворошить улей, Аарон.

– Элеонор знает, как ты получил должность? – мои губы изгибаются в ухмылке. – Или сколько невиновных ты посадил ради статуса?

Неожиданно громкий смех Маркуса заполняет всю комнату.

– Значит именно ты трахаешь мою дочь. Интересно. А она знает, что ты психопат, получающий кайф от насилия?

– Я социопат с нарциссической акцентуацией, – перебиваю я суперсерьезным тоном, а затем обхожу Смита, чтобы развязать его руки. – Если разбрасываешься ярлыками, сперва научись разбираться в психоанализе.

– Думаешь, она когда-нибудь сможет смириться с тем, что ты из себя представляешь? Несмотря на империю Кингов, ты социальный отброс, мусор. Ты никогда не был ей ровней, и ты такой же, как я. Мы похожи, и рано или поздно она заметит это, а потом… – этот ублюдок улыбается самому себе. – Потом Элеонор начнет тебя ненавидеть.

– Не припомню, чтобы меня когда-либо интересовало твое мнение, – я делаю паузу. – Скажи, какое запястье болело у Эль последние недели? Левое?

Я запускаю свою руку под руку Маркуса и хватаю его запястье, по инерции перекручивая его. Слышится приятный треск, потому что сустав не выдерживает нагрузки и ломается. Превратившись в уязвимую мишень, Маркус кричит и взвывает, как маленькая сучка, инстинктивно отводя руку назад, но уже слишком поздно.

– Или правое?

Я проделываю то же самое и с другим запястьем, а затем бью его кулаком в лицо, превращая то в кровавое месиво. Слепая ярость бурлит в моих венах, и мне приходится мысленно повторять имя ангела, чтобы не потерять гребаный контроль, поддавшись искушению проломить череп ублюдка клюшкой для гольфа.

– Как часто ты бил ее?

– Я не бил ее, я ее учил, – хрипит он, сплевывая сгусток крови.

– Учил, – мой голос срывается.

– Только тогда, когда требовалось. Она плохо обучаема, но я всегда хотел для Эль всего самого лучшего. Мои мотивы благородны.

Измученный голос Элеонор врывается в мое ебаное сознание, уничтожая внутренности так, словно по мне проехался танк.

«Не… надо…»

– Блядь… – я тру лицо рукой, а затем наношу еще один удар. И еще. Маркус падает на пол, свернувшись в защитную позу, но я не останавливаюсь. – Блядь… Блядь… Блядь…

«Не надо… пожалуйста»

«Хватит…»

Я бы посадил его за решетку и смог бы отступить, если бы он только один раз сорвался на ней.

Но то, что я видел в глазах Элеонор… Наверное, маленькая мышка давно погрузилась в состояние психического саморазрушения, потому что ее отец мучил ее не только эмоционально, но и физически. Раз за разом.

Возможно, она хранила этот секрет, медленно сходя с ума и чувствуя себя виноватой, или ее мозг специально стирал воспоминания, чтобы она не жила в бесконечном ужасе, постоянно оглядываясь назад.

«Не трогай меня!»

Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня. Не трогай меня…

Я беру Маркуса за воротник и ударяю кулаком по его лицу.

А потом еще раз.

И еще.

Его кровь брызжет во все стороны, окровавленный рот приоткрывается с мычанием и бульканьем, но красная пелена перед моими глазами заставляет меня проводить серию ударов снова и снова.

– Эль…

От его лица не остается живого места из-за быстро возникающих гематом и огромного количества крови.

– Заткнись нахуй. Ты, блядь, не имеешь права произносить ее имя.

Я смертельно спокоен, продолжаю бить и бить, желая, чтобы он просто сдохнул. Боль проходит по всем нервным окончаниям, пока тиканье в моей голове усиливается.

Он снова что-то бормочет, и я наклоняюсь, чтобы разобрать его слова.

– Эль… убьют…

Я замираю, моя челюсть сжимается от слепой ярости.

– Что?

Один глаз Маркуса полностью заплыл, а другой налился кровью, но он все равно пытается поймать мой взгляд.

– Я давно хотел закончить это, но «Викторию» нельзя покинуть… Те, кто пытался, сначала наблюдали за тем, как убивают их близких, и только потом сами получали пулю в лоб… – говорит он едва слышно, его дыхание замедляется. – Ты не сможешь спрятать Элеонор, потому что они повсюду. Возможно, ты посадишь ее в клетку, но разве это жизнь?

– Роузинг должен знать их имена.

Маркус тихо смеется, затем надсадно кашляет.

– Никто не знает полный список. Если я умру, то они поймут, что это ты. Я предупреждал о тебе. Возможно, они начнут с самой младшей – с Вивьен.

Ухмылка искажает мои губы, совершенно безумная и абсолютно злая.

О, как мило. Он даже не догадывается, с кем связался.

Я резко отпускаю окровавленный воротник, из-за чего его голова с глухим стуком ударяется о пол, а затем выпрямляюсь, достаю из кармана брюк новую сигарету и закуриваю.

– Вот как мы поступим, мистер Смит. С завтрашнего дня на тебя начнут сыпаться обвинения, которые уже никто не сможет скрыть. Так что ты сядешь в тюрьму и никогда, я имею в виду никогда, не покажешься рядом с Элеонор. Возможно, с тобой будут немного развлекаться, и, возможно, это будет происходить каждый день, но, если мой ангел захочет связаться с тобой, ты, блядь, будешь мил и любезен, как самый лучший папочка на свете. А еще ты замолвишь за меня словечко и дашь нам с Эль благословение, правда же?

Лицо Маркуса приобретает насыщенный оттенок красного цвета.

– Ты хочешь занять мое место.

Табачный дым быстро заполняет комнату, напоминая мне о том, что я должен бросить курить, потому что Эль не нравится резкий запах сигарет и тот факт, что я медленно убиваю свои легкие.

– Ради всего святого. Ты же не ребенок, пора уже было догадаться, что я ничего не делаю просто так.

– Если она узнает…

Она уже знает. По крайней мере, часть правды.

Ее слезы могут заставить меня сделать все что угодно.

Вот почему я вступаю в гребаный ад, потому что никто не посмеет причинить вред этой девушке.

Пусть Элеонор меня ненавидит, но она будет в безопасности.

Даже если я стану худшим кошмаром в ее жизни.

Примечание:

Девиантность (лат. deviation – отклонение) – устойчивое поведение личности, отклоняющееся от общепринятых, наиболее распространенных и устоявшихся общественных норм.

Кингстон, Шотландия.

Тень.

С того дня больше не виделась с Аароном, потому что игра закончилась.

Первые несколько недель, если верить словам Вивьен, он провел в Лондоне, а затем навещал отца в Нью-Йорке. Когда кто-то упоминал его имя, я делала вид, что все в порядке.

Словно его не существовало.

А потом я просто избегала его.

Никто не знал, что произошло. Все осталось грязной тайной. И у меня просто не было сил.

Когда мне пришлось забрать кота, чтобы передать его Риз, так как в общежитии не разрешается держать животных, я думала, что сломаюсь прямо при Даниэле. Впервые его вечно строгий охранник смотрел на меня с жалостью, полагаю, я выглядела просто ужасно из-за бесконечной бессонницы.

Я видела образ Аарона везде. Мрачные карие глаза, маска дьявола… Он так часто играл мне на рояле, что мне хотелось исчезнуть, когда я видела инструмент в музыкальном классе.

Ассоциации, ассоциации, ассоциации… их было так много.

Я постоянно училась, играла на скрипке, работала все выходные в приюте, проводила время в конюшне, ухаживая за лошадьми, но ничего из этого так и не смогло заполнить зияющую дыру, ту боль, что я чувствовала, когда поняла какой идиоткой являлась.

Он лгал мне. Он, черт побери, использовал меня.

А потом бросил, будто я шлюха, которую он больше не хочет видеть рядом с собой.

Все начало складываться как пазл. На отца открылось несколько судебных дел, которые гласили, что Маркус Смит брал взятки за нечестное судейство. Часть его жертв отбывала пожизненный срок, и хоть я знала, каким дерьмом является мой отец, я не могла поверить в происходящее.

Я чувствовала вину за его же преступления.

Я чувствовала, словно захлебывалась под огромным слоем грязи, от которой нельзя было отмыться.

Я чувствовала, что… падаю.

Риз делала все возможное, чтобы обвинения не просочились в прессу, потому что подобный приговор наверняка разрушит нашу репутацию.

Наверное, Аарону было весело играться со мной, пока он пытался подобраться к Маркусу Смиту поближе. Возможно, мой отец был как-то причастен к смерти его брата, но факт оставался фактом – я перестала быть ему интересна. Он наконец оставил меня в покое.

Наверное, я должна была радоваться, верно?

Но каждую ночь, когда я позволяла себе оплакивать свое разбитое сердце, мне не хватало его объятий. Я постоянно вспоминала, как Аарон играл мне в оранжерее или как он обнимал меня, когда у меня не было сил после смены в приюте.

Не то чтобы этих моментов было много, но иногда он не стремился к удовлетворению своих извращенных наклонностей, а просто был рядом: зарывался в мои волосы, шептал мое имя, слушал, как я рассказываю ему о своем дне.

Я больная мазохистка.

Черт возьми. Это просто… невыносимо.

Все лето я старательно игнорировала тошнотворную боль, раздирающую меня каждый раз, когда я вспоминала его.

Пока Блейк решал дела в Лондоне, мы с Риз ненадолго отправились в Швейцарию с моими неродными бабушкой и дедушкой. На самом деле, стыд пожирал меня заживо. Я думала, что все они начнут меня ненавидеть, потому что из-за обвинений Маркуса герцогиня Аттвуд, возможно, больше не сможет использовать титул королевского высочества в официальном качестве, но их отношение ко мне не испортилось.

Даже близко нет.

Они никогда не оставляли меня одну, заставляли готовить вегетарианские ужины, есть ведра мороженого и отправляться в долгие велосипедные походы. И хоть я пыталась отвлечься, волнение не прекращало душить меня, и, в итоге я вернулась в Лондон.

Я старалась быть рядом с Риз как можно дольше, потому что арест Маркуса ранил ее сильнее, чем она показывала остальным. Вещи отца так и остались нетронутыми, и мы пытались не держаться за воспоминания.

В какой-то момент от меня ничего не осталось: ни злости, ни печали, ни отчаянья.

Я просто механически делала свою работу в благотворительном фонде миссис Аттвуд, заставляла себя съесть ужин, ложилась спать… пыталась спать, а затем начинала день заново.

И так было до тех пор, пока не пришел новый семестр, который превратился в еще более худший кошмар.

На самом деле, он редко появлялся в Кингстоне, но мне все равно было спокойнее находиться только в людных местах, чтобы этот ублюдок не смог до меня добраться и снова совершить что-то безумное.

Несмотря на то, что часть меня тянется к нему, я отлично осознаю, что я просто иду по пути саморазрушения.

Поэтому я не пыталась с ним связаться, хотя иногда мне хотелось этого больше всего на свете.

Мне так сильно хотелось услышать его.

У нас были образцовые токсичные отношения, если это вообще можно так назвать, поэтому все к лучшему.

Пожалуйста, скажите, что все к лучшему.

Мое состояние ухудшается, когда я не препятствую развитию собственной паранойи. Мне кажется, что он стал появляться возле приюта без какой-либо маскировки, или вечером, когда заканчиваются мои занятия, тень его охранника мелькает вдалеке, а затем исчезает.

На самом деле это неправда.

Это гребаная иллюзия реальности.

А текущая реальность заключалась в том, что я практически стала персоной нон грата, когда кто-то пустил грязный слух о том, что мы были обручены. Возможно, молчаливый инвалид была недостойна великолепного Аарона Кинга.

Резкая тошнота подкатывает к моему горлу, но я заставляю себя отвлечься на разговор Катерины и Эммы, пока мы сидим в обеденном зале Кингстона. Хотя в последнее время я предпочитаю брать ланч в кофейне, Кэт всегда хотелось быть частью студенческого сообщества.

И сейчас Катерина вдруг резко замолкает. Ее щеки розовеют, а дыхание сбивается.

Я прослеживаю ее взгляд, а затем замираю, когда замечаю Кастила, Чона, Эрика и Аарона, который сидит прямо на столе и курит сигарету, выдыхая облако дыма.

В середине моей грудной клетки образуется черная дыра, прежде чем она заполняется кровью.

На его колени усаживается новая студентка: потрясающая брюнетка с длинными обнаженными ногами. Я чувствую, как проваливаюсь в воспоминания при виде того, как она пытается привлечь его внимание.

Мне нужно постоянно трахать тебя, маленький ангел. Он так сказал, потому что обладает девиантными сексуальными наклонностями. Возможно, он уже говорил это кому-то другому. Возможно, он уже говорит это ей.

Кажется, ее зовут Софи. Она очень милая, а еще часто говорит по-французски.

Может быть, он уже нашел для нее милое прозвище и шепчет его, когда грубо трахает ее после преследования.

Может быть, он хочет очаровать ее, чтобы потом сломать и выбросить, как мусор.

Аарон Кинг обладает чуть ли не самой отвратительной репутацией во всей гребаной Англии, так что он уже наверняка нашел новую цель для своих извращений.

Мое горло сдавливается, когда он небрежно отталкивает ее, словно она какая-то ненужная вещь, а затем меня пробирает дрожь.

Потому что он смотрит. Черт побери, он смотрит прямо на меня.

Не в силах устоять, я бросаю взгляд на крест, под которым красуется темная татуировка змеи, и вспоминаю, как напрягались его мышцы под моими пальцами, как учащалось его дыхание, когда он шептал мне:

Еще, ангел… Пожалуйста, блядь, еще…

О боже. Мое дыхание сбивается, я впиваюсь ногтями в ладонь, чтобы поймать ускользающий контроль.

Твою мать.

Да пошел он.

Я стискиваю челюсти и быстро отворачиваюсь.

Монстра из моих самых худших кошмаров больше нет. В некотором роде я стала зависимой от него, тех эмоций и извращенного мира, которые мог подарить мне только он.

Все было не по-настоящему.

Не могу поверить, что я была настолько слепой.

Святое дерьмо, это просто нелепо. Я не могу так унижаться, это действительно отвратительно.

Собрав вещи в сумку и взяв скрипку, я прощаюсь с Эммой, а затем выхожу вслед за Катериной на улицу. Моя злость превращается в адское пламя, сдавливая мое горло и причиняя боль.

Мне нужно готовиться к репетиции предстоящего концерта, но я чувствую себя на игле адреналина, как будто он продолжает мучить меня своим изнуряющим присутствием.

У меня гребаные галлюцинации.

Снова.

И я знаю, что мне нужно перестать искать его в каждом человеке.

Однажды мне даже показалось, что он сидел в тени концертного зала, пока я разминалась со скрипкой на сцене. Чтобы избавиться от своих навязчивых мыслей и бессонницы, изводившей меня до посинения, я попросила включить яркий свет, а после заплатила охраннику, который смотрел на меня как на чокнутую психопатку, когда я попросила его проверить камеры.

Но мне показалось.

Мне просто показалось.

Это были очередные дерьмовые галлюцинации.

Когда срывы учащаются, мой разум расщепляется и показывает то, чего нет.

Боже, это происходит постоянно.

Но знаете, что, мать твою, самое отвратительное?

То, что я ждала его, хотя и ненавидела. Но он так и не появился. Ни разу.

Возможно, ему наскучило – что бывает довольно часто при социопатии: социопаты могут резко обретать какой-то сильный интерес, а затем также быстро от него избавляются.

Мне нужно было поверить ему, когда он сказал, что никогда не будет лгать. Когда он сказал, что игра закончится, если я увижу его без маски.

И арест моего отца…

Дерьмо, не думай об этом.

Я так сильно хочу снова стать… нормальной, жить нормальной жизнью. Мне нужно перестать поступать так с собой, иначе я сойду с ума.

Подержав руки под ледяной водой какое-то время, я направляюсь в главный зал, где уже собрались все музыканты, включая Лукаса и Рэйчел.

Я грезила о музыке с тех пор с самого детства, и хоть я не помню свою маму, я знаю, что она была очень талантливой пианисткой.

Возможно, именно она привила мне любовь к скрипке или желание петь, когда эмоций становится так много и ты чувствуешь, будто вот-вот лопнешь, если не изольешь свое безумие в ноты.

Учитывая то, что я хотела поступить в Королевский Колледж Музыки, мне пришлось согласиться на предложение Лукаса, но на самом деле мне ужасно импонировал его перфекционизм. Поэтому весь оркестр Кингстона работал, как одна слаженная машина, где все было идеально. Спокойно. А спокойствие – то, что мне нужно, черт побери.

Лукас внимательно просматривает партитуры, сосредоточенно поднимая бровь и перекидываясь фразами с Рэйч, а затем замечает меня, смотря своим взглядом для тех случаев, когда ему будто требуется полное подчинение.

– О, Элеонор, ты здесь. Рэйчел заметила, что, когда оркестр затихает, твоя партия теряется. Не забывай, что твое исполнение должно быть выразительным. Добавь немного эмоций, когда будешь играть.

Я киваю.

– Хорошо. У нас есть изменения?

– Да, – Рэйчел передает мне новые ноты, а затем неискренне улыбается: – Ты должна быть лучшей, Смит. Иначе все развалится. Не забывай об этом.

Не спрашивайте, каким образом я стала солисткой. И пожалуйста, не спрашивайте, каким образом меня не выворачивает, когда я вижу на сцене больше, чем одного человека.

Наверное, Кинг меня выдрессировал. Как собаку. Точнее, как свою послушную суку.

Каждый раз, когда я хочу замереть, я вспоминаю его губы на моей коже, его шепот, его грубые касания, чередующиеся с укусами по всему телу.

Это одновременно помогает и изводит изо всех сил.

Вытащив скрипку из футляра, я блокирую эмоции и иду на сцену, наполненную мягким светом и легким волнением студентов. Рано или поздно каждое проклятое воспоминание о нем забудется, как страшный сон.

Когда-нибудь я начну отлично справляться; возможно, даже соглашусь на свидание с Лукасом, потому что он действительно хороший парень, хоть и наше взаимодействие в баре Эдинбурга было не самым удачным.

После репетиции некоторые ребята приглашают меня на ужин в Элгин, но я отказываюсь и остаюсь в концертном зале, чтобы продолжить играть. Мне кажется, что, если отпущу скрипку, боль в моих запястьях, плечах и спине будет напрасной, а уровень тревоги станет критическим.

Нервная тошнота не давала мне спать последние несколько недель, но это было облегчением, учитывая, что возможность нового сонного паралича доводила меня до истерики.

Если это продолжится, мне придется сказать доктору Уолшу, что терапия не работает. И весь ад с подбором лекарств начнется заново.

Когда наступает полночь, я в последний раз играю на скрипке, растворяясь в «Реквиеме» Джузеппе Верди.

А затем мое дыхание обрывается.

Ощущение чужого присутствия заставляет меня остановиться на середине, хотя я всегда доигрываю до конца.

Я считаю до десяти, потом еще раз, надеясь, что это очередное проявление моей паранойи.

Обернувшись, я случайно задеваю пюпитр. Смычок выскальзывает из моей дрожащей руки, и стукающий звук усиливается в чертовой тревожной голове.

– Здесь кто-то есть?

Ангел. Я слышу мрачное прозвище Аарона, до сих пор чувствуя, что в зале находится кто-то еще.

– Что… – мой голос обрывается.

Тебе кажется. Тебе кажется. Тебе кажется.

Внимательно оглядев пустой зал, я тянусь, чтобы поднять смычок, а затем замираю, когда вижу чьи-то упавшие ноты.

В момент, когда легкий сквозняк касается нотных листов, мои плечи расслабляются. Я вонзаюсь ногтями в свои ладони, и кожа взрывается болью, пока пульс грохочет в ушах с такой скоростью, что я чувствую дрожание грудной клетки.

Не замирай. Только прошу тебя, не замирай.

Он не здесь.

Закрыв глаза, я делаю вдох. Я чувствую, как его взгляд изучает меня, поглощает меня.

«Не бойся быть собой, ангел…»

Мои руки дрожат, когда я медленно убираю инструмент в сторону. Дыхание обрывается, каждый дюйм моего тела загорается и становится невероятно наэлектризованным.

Я слышу, как он медленно двигается.

Чувствую, как он смотрит.

Дрожь проходит по моему позвоночнику. Как бы я ни боролась с собой, в тот момент, когда он касался меня, я всегда чувствовала себя на пике своих эмоций, буквально на пределе своих психических возможностей.

На самом деле мое тело мертво уже много месяцев, и теперь у меня возникает болезненное желание раздвинуть ноги и приласкать себя.

Я так сильно ненавижу себя.

Я хотела уничтожить следы моего падения, которое сводило меня с ума, когда он толкал меня лицом в пол и вбивался между моих ног, не сдержавшись и так и не проникнув внутрь.

О боже.

Вдруг за моей спиной раздаются шаги, но прежде чем я успеваю обернуться, кто-то закрывает мне глаза рукой, а затем я чувствую легкое давление на шею. Оцепенев, я хочу закричать, но начинаю задыхаться, когда его горячее дыхание обжигает мое ухо, наполняя меня своим запахом.

Другим запахом. И никаких сигарет.

Я словно падаю с огромной высоты и разбиваюсь о толстый слой льда.

– Бу, – шепчет парень.

Лукас.

Я не двигаюсь. Моя грудная клетка тяжело поднимается и опускается.

– Эй, у тебя все хорошо?

Нет. Я сумасшедшая.

Прикосновение его ладони исчезает, и парень встает прямо передо мной, протянув мне руку с пластиком.

– Вот дерьмо. Это не настоящий нож, мы купили реквизиты к Хэллоуину. Прости, если я напугал тебя. Как…

– Все нормально, – обрываю я чересчур резко, а затем поднимаюсь на ноги и ухожу.

Что, черт побери, со мной происходит? Неужели я настолько безумна, что до сих пор продолжаю вести себя так, как он хотел?

Я до сих пор возбуждаюсь от страха.

От отвращения к себе моя кровь кипит ледяным адреналином.

– Подожди, Эль! – кричит мне вслед Лукас. – Прости. Наверное, я повел себя, как настоящий подонок. Я могу купить тебе кофе?

Мне приходится остановиться, когда он преграждает мне путь, и впервые я действительно пытаюсь оценить его с другой точки зрения. Он высокий, темные волосы, светлые глаза, занимается музыкой и плаванием. Рэйчел даже называет его самым красивым дирижером в истории, но я не вижу ничего, кроме гребаного разочарования.

Потому что это не он.

– В час ночи? – проклятье, мой голос совершенно охрип.

На щеках Лукаса появляется легкий румянец.

– Прости. Я не подумал.

– Все в порядке, не волнуйся об этом. Увидимся завтра на репетиции.

Он хватает меня за рукав.

– Позволь мне проводить тебя до общежития.

Я замираю, чувствуя, что еще немного и сломаюсь при чужом человеке. На моей коже выступает холодный пот.

Я бы хотела не думать о нем, но ноющая боль между ног не позволяет мне заглушить его призрачный голос.

Этот ублюдок преследует меня, даже ничего не делая.

– Я тебе нравлюсь? – спрашиваю я.

На лице Лукаса появляется обворожительная улыбка с ямочками на щеках.

– Да, разве это не очевидно?

Я не думаю, когда поднимаюсь на носки и оплетаю его шею руками. От него пахнет деревом, мятным гелем для душа и хлоркой. Совсем другой запах.

То, что мне нужно.

Примечание:

Ассоциация (лат. Associatio – соединение, взаимосвязь) – закономерно возникающая связь между отдельными событиями, фактами, предметами или явлениями, отражёнными в сознании индивида и закрепленными в его памяти.

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Лукас тяжело вздыхает, а затем бормочет:

– Черт побери, ты делаешь это на самом деле? – его губы почти касаются моих, но я не могу заставить себя поцеловать его. – Ты такая невозможно красивая, Элеонор. Ты самая красивая девушка…

Секунды тянутся так долго. Прежде чем его ладонь успевает зарыться мне в волосы, я отталкиваю парня.

Я не… могу.

Я не могу.

Как только я делаю шаг назад, кто-то цепляется в мой локоть и оттаскивает к стене, а затем бьет Лукаса по лицу. Достаточно, чтобы тот пошатнулся, но недостаточно для спортсмена вроде него.

Лукас делает выпад вперед, но парень поднимает кулак и наносит жестокий удар в челюсть. Удар оказывается таким мощным, что кровь забрызгивает все его черты, и Лукас мгновенно теряет равновесие, рухнув на пол.

Нотные пюпитры с грохотом падают, меня охватывает жуткая дрожь, когда я сталкиваюсь с убийственным взглядом Аарона.

Лукас рычит:

– Я убью тебя, ублюдок. И мне плевать, что ты Кинг.

Аарон делает шаг, но я останавливаю его, схватив за окровавленную руку.

Я видела его совсем недавно, но ничто не сравнится с его поглощающим присутствием.

Его черты темные от ледяного спокойствия, и даже светлые волосы не придают никакой мягкости его образу. Я чувствую, сколько силы сосредоточено в его физической форме, способной причинить ужасную боль. Много боли.

– Не надо.

– Ему понравится быть мертвым, Элеонор.

Зловещий, глубокий тон его голоса вибрирует на моей коже.

Я сжимаю челюсти. Он не имеет права даже вести себя как последний подонок, учитывая то, что он сделал, но его вечно игривая улыбка исчезла.

Сейчас он выглядит как дьявол, который стремится к разрушению.

– Аарон, нет, – я раздраженно вздыхаю и сжимаю его ладонь, чтобы заставить его следовать за мной, но он просто подносит мою руку к губам и целует ее. Жест очень нежный, но тон совсем не такой – он мрачный, ужасающий и заставляющий вздрогнуть всем телом:

– Если ты будешь защищать его, я, блядь, выстрелю в его голову.

Я выдергиваю свою руку.

– Прекрати.

Он делает шаг, заставляя меня пятиться назад.

– Прекратить что?

– Ты должен уйти.

Я дрожу из-за зрелища прямо передо мной. Его карие глаза превращаются в черные из-за расширяющегося зрачка, но на губах снова играет его садистская улыбка:

– Я давно так сильно не жаждал убийства, мой прекрасный ангел. Назови мне хоть одну причину, по которой мне не следует убивать твоего питомца, а затем пировать тобой в его же крови?

Я кидаю обеспокоенный взгляд на Лукаса, который медленно поднимается с пола. Он хромает, и возможно, его нога сломана. Боже…

Прежде чем я успеваю вздохнуть, рука Аарона снова хватает меня за горло. Он делает это осторожно, но мое тело напрягается. Я пытаюсь вырваться, вцепившись в него ногтями, но любая попытка оказывается провальной. Аарон не двигается. Даже ни на дюйм.

– Даю тебе пять секунд, чтобы убраться отсюда нахуй, – его слова обращены к Лукасу, но смотрит он только на меня. – Иначе я выколю тебе глаза и принесу твоей мамочке в качестве рождественского подарка.

– Отойди от нее, – рычит парень.

– Пять.

Этот подонок даже не досчитал.

– Я позову охрану, Элеонор.

Аарон наклоняет голову и улыбается, как последний психопат.

– О, как мило. Кажется, у его примитивных нейронов нет инстинкта самосохранения. Очаровательно. Я да-а-авно не веселился.

– Отпусти, – шепчу я.

Его пальцы слегка разжимаются, но остаются на моей шее. И тогда я умоляю:

– Лукас, я прошу тебя, уходи. Все в порядке.

Он медлит.

– Лукас, умоляю.

Из-за широкой груди Аарона мне едва ли что-то видно, но тем не менее мои плечи расслабляются, когда я слышу звук захлопывающейся двери.

Мое сердце колотится. На меня обрушивается его запах, его взгляд, его прикосновения. Я едва сдерживаю стон, когда его пальцы начинают медленно поглаживать точку пульса.

У меня нет выбора, кроме как подчиниться ему. Снова.

Это ненормально. Он словно жмет на гребаные кнопки, а последнее, что я должна чувствовать рядом с монстром, который смотрит на меня так, будто хочет задушить, – это чертов прилив энергии. Но именно это я и чувствую.

– Моя милая… милая Элеонор… – его голос понижается. – Пожалуй, сейчас стоит активировать воспоминания. Что обязательно должно произойти, если ты позволишь кому-то прикоснуться к тебе?

Я делаю шаг назад, а он следует за мной, так и не отпустив свою руку.

– Ты не имеешь права задавать такие вопросы. Ты вообще не имеешь гребаное право со мной разговаривать.

Давление его взгляда оголяет каждый мой нерв.

– Не имею? Но у меня исключительные права, детка, и ты их нарушила.

– Да пошел ты. Ты использовал меня, а потом пропал на несколько месяцев, и теперь думаешь, что я буду следовать твоим гребаным приказам? С кем я провожу время или тем более с кем я трахаюсь – тебя, мать твою, не касается! – я провожу ладонью по лицу, пытаясь замаскировать дрожащий подбородок. – Ты все испортил, Аарон. Хотя трудно испортить то, что и так гнило изначально. Оставь меня… оставь меня в покое.

Я могла бы сказать, что Лукас был просто глупой и абсолютно подлой попыткой стереть его из моей памяти, но у меня больше нет сил выносить постоянные эмоциональные качели.

– Повтори, Эль.

Его жестокий тон темнеет до пугающего диапазона, и я набираю воздуха в легкие.

Я знаю, что Аарон в ярости – не потому что он любит меня, а потому что он так и не получил главный приз – мою девственность, о которой он мечтал, как о лучшем подарке на день рождения.

Иногда голову разрывали отвратительные мысли… любил ли меня кто-нибудь?

Я обнимаю себя руками, чувствуя, как противная жалость к себе проникает под мою кожу и вызывает новый прилив тошноты. Только во время обеда я опустошила свой желудок трижды. Меня рвало даже обычной водой.

Я устала.

Я так чертовски устала.

– Знаешь, что? Мне нравится Лукас. Возможно, я хочу быть с кем-то вроде него, с нормальным человеком. Без гребаных ножей и пистолетов, без угроз и преследований и без… – я замолкаю, так и не сказав: без страха, который меня парализует.

Потому что это неправда.

Возможность физической близости с кем-то пугает меня до парализующего ужаса, если это не Аарон. Было ли мне страшно рядом с ним? Да. Но он никогда не переходил черту, хотя грани, которых мы достигали, сложно назвать приемлемыми.

Воздух разрывается от гудящего напряжения, и я задыхаюсь, когда он сжимает мою челюсть и склоняется к губам. Глубокий голос бьет меня, как хлыст:

– Продолжай лгать себе, если хочешь потакать своим иллюзиям, но реальность заключается в том, что ты принадлежишь мне, и тот, кто будет отрицать этот факт, захлебнется своей гребаной кровью. Возможно, когда-нибудь я позволю тебе освободиться от меня. Но никто и никогда не освободит меня от тебя.

Мои глаза горят от непролитых слез.

– Вот причина твоих поступков. Твое эго? Потому что я твоя собственность?

– Потому что ты моя, Элеонор.

Он наклоняет свою голову к изгибу моего плеча, а затем прижимается губами к чувствительной коже и замирает. Твою мать, он дрожит. Я изо всех сил толкаю его в грудь, когда моя эмоциональная броня рушится, оставляя после себя руины.

– Ты просто гребаный лицемер, – шепчу я. Мои глаза закрываются, потому что его холодные губы снова целуют меня. Господи. Он делал это так давно. – Ты причиняешь мне боль, Аарон.

– Я знаю, – он вытаскивает слуховой аппарат, а затем гладит ухо. Жест настолько интимный, настолько темный, что у меня пересыхает во рту, а пульс учащается. – Ты скучала по мне?

– Нет. Отпусти меня.

Он хватает меня за подбородок, заставляя меня смотреть на него.

– Отпустить тебя? Блядь, я никогда не отпущу тебя. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Моя грудь сжимается, когда горькая ложь срывается с моих дрожащих губ:

– Я не принадлежу тебе и никогда не буду. Возможно, я уже принадлежу кому-то другому. Все еще хочешь меня трахнуть, когда я стала второсортным товаром?

Его выражение лица становится похожим на безэмоциональную маску, когда он нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке, а затем шепчет на ухо, оставшееся без слухового аппарата. Но по какой-то причине я слышу все четко. Каждое гребаное слово:

– Надеюсь, ты до сих пор быстро бегаешь, ангел. Потому что я не собираюсь давать тебе пощады.

Ночной холод проникает в мои кости, превращая кровь в лед.

Мой мозг судорожно генерирует те жалкие способы, в результате которых я смогу убежать от гребаного монстра, который крепко сжимает мою ладонь, медленно водя пальцем по сгибу запястья.

Вверх-вниз. Круговое движение. Постукивание.

Мне требуется вся сила воли, чтобы мое дыхание работало должным образом. Его лицо и движения расслаблены, но я знаю, что он зол. Нет, он в ярости. Из-за резко включившихся фар его спортивной машины мое сердцебиение подскакивает.

Мне нужно бежать.

Я должна закричать.

Не отпуская моей руки, Аарон, как средневековый джентльмен, любезно открывает мне дверь. Зловещая ухмылка растягивает его губы.

– Я могу заставить тебя сесть в машину, – он достает из заднего кармана пистолет и кладет его на крышу. – На самом деле, я могу трахнуть тебя им прямо на заднем сиденье, совратив самого невинного ангела, упавшего с небес. Что думаешь?

Дрожь пробирает мое тело, но я смотрю прямо в его темные глаза.

– Какая разница, что я думаю? Это чертово насилие.

– Насилие? Иисус Христос, расслабься, маленький ангел, – он делает шаг вперед, заставляя меня вплотную прижаться к его «Поршу». А затем я давлюсь вздохом, теряю гребаный контроль. Раздвинув ботинком мои ноги, он насильно просовывает свою холодную руку мне под юбку, отодвигает трусики в сторону и с нажимом проводит по моей киске. Гребаный ад. – Давай отбросим лицемерие. Смотри, как она плачет по мне. Мы так давно не виделись… Вот что такое насилие. Ты не даешь нам воссоединиться.

Мое лицо пылает, я делаю большой глоток воздуха, пока его палец медленно поглаживает меня.

– Ты просто больной ублюдок.

– Если это комплимент, то почему он звучит с такой чертовски скучной эмоцией?

К моему собственному ужасу, я начинаю чувствовать, как от его прикосновений моей влаги становится все больше и больше. Святое дерьмо, я очень, очень мокрая. И я все еще хочу кончить.

– Отпусти меня или я закричу.

Он усмехается. Я дергаюсь, когда его горячее дыхание опаляет мое ухо:

– О, именно этого я и жду, Эль. Твоих криков. Ты же не думала, что твое милое шоу останется без внимания? Разве я не должен предъявить на тебя права, когда возле моего ангела… блядь, моей девочки, вьется ебаный мусор? – Я едва удерживаюсь от очередного стона, и он улыбается. – Ты так сильно мочишь мою руку. Я знал, что ты будешь гостеприимной для меня.

Я кусаю губу практически до крови, а его пальцы не прекращают издеваться над моим нутром, поглаживая, шлепая и кружа по чему угодно, но не по тому, что больше все нуждается. Гребаное безумие. Мое тело заперто между каменной фигурой Аарона и боком машины, и все, что я могу делать, – это наблюдать за тем, как он медленно подводит меня к оргазму прямо на парковке.

О, он хочет, чтобы я умоляла. Он любит, когда я умоляю. Но я не дам ему этого.

Он, черт возьми, не получит удовольствия.

– Ты в восторге, когда тебя ласкают, лишив воли. Тебе это чертовски нравится, да? Ты только моя маленькая шлюха, Элеонор. Ты должна это запомнить. Иначе мне придется преподать урок и показать, каково это – смотреть на мое. Эта очаровательная киска принадлежит мне, и любой, кто на нее посмотрит, будет гнить под землей. Надеюсь, теперь мы поняли друг друга?

– Ты… – мое дыхание сбивается. Его пальцы проникают внутрь, а затем медленно гладят набухший клитор, но этого хватает, чтобы я издала стон, и боже мой… он стонет в ответ, наклоняет голову, прижимается лбом к моему лбу.

– Что, ангел?

– Я ненавижу тебя.

– Я знаю, Эль. Я знаю.

Задушенный всхлип застревает в моем горле, когда моя киска начинает сжиматься в приближении оргазма. А потом он убирает руку.

Я едва могу дышать, дыхание вырывается из меня короткими, прерывистыми порциями. Аарон поправляет мою юбку, а затем медленно отходит назад, издевательским кивком указывая сесть в машину.

Подонок.

Я привожу себя в порядок и оглядываюсь. Мое сердце бьется так сильно, что мне кажется, что грудная клетка вот-вот сломается.

– Господи, нас же мог кто-то заметить.

– Если тебя это беспокоит, я любезно убью любого, кто увидит твою уязвимость. А теперь садись, блядь, в машину.

Несмотря на то, что моя грудь разрывается от его наглости, я слушаюсь. Потому что он действительно может сделать это.

Когда он садится на свое место и заводит машину, я пишу сообщение Лукасу, а затем и Эмме, умоляя, чтобы та убедилась, что с парнем все в порядке. Господи, не могу поверить, что втянула кого-то в этот ад. Мои щеки горят, и меня съедают мысли, что из-за полученной травмы он может лишиться спортивной стипендии.

– Это я забираю, – Аарон отнимает у меня телефон, а затем улыбается от уха до уха: – Напишешь ему еще раз, и я подарю тебе его пальцы.

– Ты такой урод. Ты не можешь просто избить невинного человека.

– Он ведь не мертв, не так ли? Не будь такой агрессивной, я до сих пор чувствую твой запах. Что же это, мм? – он облизывает пальцы, которые недавно были во мне и бормочет: – Вкус падения с небес и гребаных персиков. Кстати, мне нравится твое внимание к моей грандиозной персоне. Как я тебе без маски? Признайся, ты в охренительном восторге.

Я свирепо смотрю на него.

– Ты нарциссический подонок с манией величия.

– Я приму это за согласие, – снисходительная усмешка искажает его губы.

Мрачная тишина и напряжение, сквозящее в воздухе, словно гладит меня по щеке и доводит до грани, как перед главной сценой в фильме ужасов.

Возможно, именно это меня и ждет.

Двигатель рычит интенсивнее, когда Аарон несется по трассе, окруженной высокими демоническими деревьями. Его фигура слишком внушительная для этой машины, и меня преследует ощущение, что пространство сжимается, оставляя меня на растерзание монстра.

– Куда мы едем? – я прочищаю горло. Не помогает и то, что я до сих пор, мать твою, возбуждена.

Аарон кидает на меня насмешливый взгляд, его руки, покрытые венами, сжимают руль.

– Домой, мой маленький ангел.

Я заставляю себя сосредоточиться и игнорировать то, как мое дыхание становится неровным из-за его интенсивного внимания.

– Смотри на дорогу.

– Прости, детка, – он отворачивается, а затем насильно ловит мою ладонь и подносит к губам, чтобы поцеловать. Медленная улыбка озаряет его черты, когда он произносит: – Но мне действительно тяжело не смотреть. Иногда я хочу посадить тебя в клетку, потому что ты просто пиздец как прекрасна. Я бы ласкал себя, наблюдая, как ты поешь, прикованная, запертая и возбужденная.

Он и так делал это. Он гладил свой член, когда я пела ему, стоя на рояле в оранжерее.

Мое горло сжимается от того, как сильно я хочу накричать на него, но тогда, вероятно, он остановит машину, а потом нагнет меня над капотом и трахнет.

И возможно, я даже не буду против, судя по намокшему белью и той реакции, что выдает мое тело на то, как он, не отпуская моей руки, продолжает вести машину.

Я ненормальная. Просто поразительно больная. Находиться рядом с этим неуравновешенным социопатом – значит подвергать себя опасности, и я не должна замирать каждый раз, когда он покрывает короткими поцелуями мое запястье.

Я не должна.

Я пытаюсь вбить эти слова, как мантру до тех пор, пока машина не останавливается у мрачных кованых ворот.

Чистилище ада. Вот оно. Место его извращенных фантазий, зачарованного сада и украденных душ. И сегодня он будет охотиться на мою.

Нет.

Я больше не позволю ему манипулировать и издеваться надо мной.

Когда Аарон доезжает до особняка, моя нервозность переходит в настоящую истерику.

Глубоко вздохнув, я отстегиваю ремень безопасности и дотрагиваюсь до ручки двери, чтобы выйти на улицу, но резкая хватка на моей шее останавливает меня. Аарон сталкивает нас так, что мои губы останавливаются в миллиметре от его губ, а затем он нежно гладит мою щеку и шепчет:

– Блядь, я так скучал по этому…

Так близко…

Я вздрагиваю, когда он целует меня со вкусом сигаретного дыма и извращенного собственничества. Поначалу я упираюсь ладонями в его грудь, пытаюсь оттолкнуть, пока он продолжает насиловать мой рот, а потом я просто… сдаюсь.

– На вкус ты, как гребаный ангел.

Боже, этот шепот…

Я не слышала его так долго. Слишком долго, чтобы не поддаться силе, которой он приручает, как какое-то животное. Одной рукой он крепко держит меня за волосы, а другой впивается в мою челюсть, кусая, посасывая и проникая языком все глубже. Вспышка удовольствия проносится по всему телу и скапливается внизу живота, заставляя дыхание учащаться.

– Мм… такая вкусная. Такая, блядь, чистая, – он не останавливается. Он даже не дает мне вздохнуть.

Наверное, где-то внутри я хочу этого. То, что он берет все, что ему захочется, не давая мне сделать собственный выбор, потому что я бы никогда не сжала ткань его толстовки, мысленно умоляя его придвинуться ближе.

Я бы никогда не позволила вырваться слезам, пока он не прекращал шептать мое имя.

Я бы никогда не издала тихий вздох. Никогда бы не вскрикнула, когда он вонзился зубами в мою нижнюю губу, а потом, простонав, широко облизал рану.

– Боишься, маленький ангел?

Мое сердце подпрыгивает к горлу.

– Хватит… – шепчу я.

Он ослабляет хватку. Я делаю глубокий вдох, но он заканчивается вскриком, когда Аарон оставляет болезненный укус в изгибе моей шеи и говорит в единственный оставшийся слуховой аппарат:

– Проведем небольшой эксперимент. Эта маленькая киска нуждается в том, чтобы я сломал ее, не так ли? Ты моя, Элеонор. И всегда, блядь, будешь. Но тебе пора избавиться от лицемерия и прекратить отрицать тот факт, что мы хотим одного и того же. Это чертовски раздражает и вообще-то сводит меня с ума, что приводит к анархии, и мой подвал уже ломится от посетителей. Так что я любезно подарю тебе десять минут.

О каком подвале он говорит, черт побери? Я сжимаю зубы, пытаясь совладать с нарушенным дыханием и бешеным пульсом.

– Десять минут на что?

Аарон отклоняется, достает из бардачка маркер и, открыв его зубами, командует:

– Руку. Левую.

Я отказываясь делать то, что он просит, но это вызывает лишь прекрасную ухмылку на его красивом лице.

– Не думаю, что это нам понадобится, но мы попробуем сыграть по твоим правилам, – он хватает меня за запястье, а затем пишет на нем всего одно слово. Ангел.

Аарон выходит из машины, а затем открывает мою дверь и, счастливо улыбаясь, подает мне руку. Я игнорирую ее и выбираюсь сама. Где-то вдалеке кричат птицы, деревья мрачно шелестят, а ветер завывает, покрывая меня новой порцией мурашек и ужаса.

– И что это значит? – спрашиваю я.

Его пальцы обхватывают мой подбородок и наклоняют голову, чтобы он мог охватить каждый дюйм моего лица. Возможно, при других обстоятельствах, если бы у него была нормальная личность, я бы назвала его прекрасным.

На самом деле, он самый красивый мужчина из всех, что я когда-либо видела. И сейчас, без маски, у меня практически нет шансов не поддаться его обманчивому очарованию.

Непослушные волосы лезут на широкий лоб, губы изогнуты в его привлекательной улыбке, а карие глаза светятся такой одержимостью и садизмом, что было бы глупо не допускать мысли, что меня не хотят убить.

Сатана тоже когда-то был ангелом.

– Это стоп слово.

Я прищуриваюсь.

– Тогда я говорю его сейчас, черт побери. Ангел.

Он наклоняет голову, улыбаясь.

– Да чего же очаровательно наивно. Ты вычеркнула из уравнения самое захватывающее. У тебя есть десять минут, чтобы побегать. А потом можешь сказать свое стоп-слово, и я любезно отвезу тебя домой.

Все не может быть так просто.

– Но что будет, если ты меня догонишь?

Он растягивает губы в сумасшедшей ухмылке.

– Я трахну тебя так заботливо, как только смогу. Но уверяю, твоя киска и, вероятно, другие отверстия обязательно будут заполнены моей спермой в таком количестве, что на тебя больше никто и никогда не сможет претендовать. Не сможет касаться. Ни тем более, блядь, смотреть.

– Ты… ты просто болен.

Костяшки его пальцев нежно стирают слезы, медленно стекающие по моим щекам.

– Это правда, я болен. Из-за тебя. Причина всегда была в тебе, Эль.

Во мне? Черт побери, о чем он говорит? Мы общаемся не больше года, а он был монстром, сколько я себя помню. Пугающие заголовки в СМИ, насилие на посвящениях, кровавые инциденты в «Дьяволе». Вероятно, через пару тройку лет этот человек станет серийным убийцей – тогда, когда ему будет недостаточно драйвов и игр во власть.

Аарон наклоняется, и прежде чем он забирает еще один слуховой аппарат, оставляя меня в зловещей тишине, его мрачные слова обжигают мое ухо:

– Беги, маленький ангел. У тебя есть десять минут. Продержишься, и я отпущу тебя. Нет – и я присвою каждый дюйм твоего тела себе, сделаю своей собственностью и помечу до конца гребаной жизни. Тик-так. Тик-так.

Тик-так…

Примечание:

Триггер – это любой стимул, вызывающий у человека автоматическую эмоциональную или поведенческую реакцию. Слово «триггер» происходит от английского «trigger», что означает «спусковой крючок». Так же, как спусковой крючок запускает выстрел из оружия, триггер запускает эмоциональный взрыв или импульсивное действие.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Тень.

Я сжимаю зубы, и опьяняющий адреналин впрыскивается в мои вены, заставляя меня двигаться. Сорваться с места.

Игнорируя его безумную улыбку, я смотрю на часы и делаю то, что Аарон считает гребаной прелюдией.

Я убегаю.

Не понимаю, почему он хочет, чтобы мы следовали первобытной игре. Я всегда была пацифисткой, но Аарон – чертово исключение, он провокатор, хладнокровный и искусный манипулятор, и попытка залезть в его голову – заведомо гиблое дело.

И сейчас он хочет напугать меня до смерти.

Я несусь по заросшей живой изгороди, пока дьявол наступает мне на пятки и смеется, как последний сумасшедший.

Пошел он к черту.

Легкие жадно расширяются с каждым нервным вдохом. Но вокруг лишь сплошной вакуум.

Мой больной разум, кажется, пытается воспроизвести все недостающие звуки, воссоздавая реальность, которая сводит меня с ума: как пронзительны шаги, как они становятся все громче и громче, и он насмешливо шепчет:

– …Где ты, маленький ангел?

Сапоги скользят по мокрой траве, пока ночь окутывает сад зловещим густым туманом. Мои мышцы горят от долгого изнурительного бега. Я мчусь к самому выходу в лес, оглядываясь через плечо и чувствуя, как адреналин бешено пульсирует в моих венах.

– Эль, – его зловещий голос пронзает все пространство, но я знаю, что это иллюзия.

Лишь гребаная игра воображения.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я пытаюсь понять, обманывает ли меня мое собственное сознание.

Холодный ночной воздух пробирает до самых костей, я оборачиваюсь и вижу Аарона, стоящего всего в нескольких метрах позади меня. Материализовавшийся Мрачный Жнец, с лицом, спрятанным в капюшоне, и расслабленно прислонившись к дереву, он напоминает монстра в человеческом обличье.

Я дрожу, делая два шага назад, и кричу:

– Хватит, – я не слышу собственный голос, пока мозг не способен справиться с перегрузкой. – Я больше не могу.

Он что-то говорит в ответ, но из-за зловещей темноты я едва могу разглядеть его рот и прочитать по губам.

Я ненавижу его.

Пожалуй, мне нужно повторить это больше тысячи раз, чтобы поверить в это самой.

Этот ублюдок игрался со мной, он отказался от меня. И теперь мне нужно отказаться от него. Мой желудок сжимается, чувство страха сопровождается резким выбросом паники, и я прислоняюсь к дереву, чтобы отдышаться.

– Останься здесь, – он хватает меня за руку и пытается усадить обратно на его колени. – Мы спрячемся.

– Аарон. Я завтра спою тебе, хочешь?

Мое сердце пропускает удар, а по спине струится пот.

Что это… что это было?..

– Скажи это громче. Что ты любишь, Элеонор?

Мое дыхание обрывается.

– Уходи!

– Однажды я сделаю с тобой вещи, которые ты никогда не забудешь, Элеонор.

Странные образы мелькают в моей раскалывающейся голове, но у меня нет времени на анализ. Инстинкты кричат и умоляют меня сорваться с места.

Беги.

Черт побери, я должна бежать.

Аарон делает шаг вперед, заставляя меня отступить назад. Мой каблук цепляется за упавшую ветку, и я теряю равновесие, но его рука небрежно хватает меня за локоть, прежде чем я ударяюсь о скользкую от дождя землю.

Его пальцы медленно опускаются ниже, касаются голой кожи запястья, заставляя меня замереть, и по какой-то причине это не вызывает во мне злость.

Я хочу его прикосновений.

Черт возьми, я соскучилась по ним.

На мгновение он снова становится моей навязчивой тенью. Хищником, который наблюдает за тем, как я пою в ночной тишине музыкального класса. Который пугает. Принуждает показывать то, что я прячу от других.

Я заставляю себя поднять взгляд на скрытое тенью лицо. Я должна бояться того, что будет дальше, но в том то и проблема. Мне нравится страх. Больное доказательство моих наклонностей.

Я хочу ощутить его объятия.

Я хочу услышать его голос.

Его губы двигаются, и мое дыхание обрывается, когда я читаю: «Время вышло».

Дрожь пронзает мое тело, все рецепторы обостряются. Я могу остановить его.

Скажи это.

Я задерживаю дыхание, когда Аарон приближается ко мне. Он обнимает меня за талию, а затем поднимает в воздух, а я обнимаю его за шею, чувствуя, как желание пропитывает теплом каждый дюйм моего тела.

– Почему ты молчишь? – шепчу я в пустоту.

Я резко выдыхаю, когда он подбрасывает меня выше, его руки сжимают мою задницу. Мои ноги обхватывают его талию, а лодыжки заперты за его спиной. Внезапно моя голова начинает кружиться, запах его одеколона ударяет в мои легкие.

Проклятье.

Скажи.

Всего одно слово.

Мы минуем все живые изгороди, каждый его тяжелый шаг заставляет мои уши накаляться в ожидании звука, пока его сердце бьется также сильно, как и мое.

Наверное, я пала окончательно.

Тишина съедает меня заживо. Вероятно, только мое тяжелое и его глубокое дыхание нарушает заряженный воздух.

Я сильнее прижимаюсь к нему, несмело запуская ладонь в его густые волосы, слегка царапая кожу шеи. Между ног пульсирует приятная боль. Не уверена, что когда-нибудь смогу принять это: мое возбуждение от погони и потребность быть пойманной. Быть пойманной им.

Аарон, должно быть, тоже чувствует это, когда слегка приподнимает меня, а затем опускает ниже, вызывая мучительное трение.

Мы пересекаем весь сад, он заносит меня в оранжерею, а затем не особо заботливо бросает на широкий стол. Я вздрагиваю, когда его рука сбрасывает на пол все инструменты: ножницы для обрезки, удобрения растений и питательные смеси, которые я покупала для цветов. Все, кроме флористического ножа.

– Аарон…

Укол тревоги ударяет меня в грудь, а напряжение в его взгляде делает меня абсолютно беззащитной перед его безумием.

Часто дыша, я отползаю в сторону, но он хватает мою лодыжку и дергает на себя, упираясь бедром в мою сердцевину.

– Ты хочешь убежать маленький ангел? – Сильная рука обхватывает мою шею и крепко сжимает, лишая меня кислорода. – Ты позволила прикоснуться к себе и теперь наивно веришь, что сможешь обойтись без последствий? Ты помнишь нашу первую встречу?

Я пытаюсь сделать вдох, разглядывая его дьявольские черты, и мое сердце падает, когда я вспоминаю его угрозы. Мне следует бояться, но его чертов запах, темный взгляд и интенсивность зудят с невероятной силой.

Я впиваюсь ногтями в его руку, но он лишь сжимает крепче, целует щеку и выдыхает в самое ухо – достаточно громко, чтобы до меня донесся его шепот:

– Наконец-то я собираюсь сделать тебя своей. Я так сильно хочу сделать тебя своей… Я оставлю в тебе свой глубокий след, и ты никогда не посмеешь уйти от меня, Эль. Никогда.

Я качаю головой. От недостатка кислорода на меня накатывает головокружение, но я все равно пытаюсь оттолкнуть его – скорее из-за чувства самосохранения. Хотя я никогда не видела его настолько злым.

Поразительный переход от спокойной беспечности до ледяной ярости вызывают такой шквал оглушающих эмоций, что я ощущаю дикое опьянение.

– Гребаный пиздец, твой пульс так манит, – он ослабляет хватку, нащупывая пальцем бешено бьющуюся точку на моей шее. – Тебе это нравится, верно? Погоня, махинации, преследование. Ты так хорошо принимала мои пальцы, ты же справишься с моим членом в своей маленькой мокрой киске?

– Я тебя не слышу, – из меня вырывается стон, когда Аарон неспеша ведет пальцами к ключицам, а затем медленно расстегивает пуговицы, открывая себе вид на мой бюстгальтер. – Мне тяжело читать по губам. Отдай мне слуховые аппараты.

Скажи это, мать твою.

Он одаривает меня своей жестокой ухмылкой, его пальцы поглаживают мою грудь, спускаются по сжавшемуся животу и приподнимают юбку, касаясь края чулок.

– О, разве мы не обсудили главное правило? Никаких посторонних предметов, когда я буду трахать тебя, детка. Максимум анальная пробка и пистолет. А теперь сними рубашку, пока мое удивительное терпение еще благословляет нас на безопасный трах.

Удивительное терпение? Он, должно быть, спятил.

– Я еще… не готова… – задыхаюсь я.

– Ты не сказала стоп-слово, Элеонор. Это значит, что я буду делать с тобой все, что захочу. Но я могу начать с другого отверстия. На самом деле мне без разницы.

Мои глаза расширяются, и самое ужасное, что его слова действуют на меня разрушительно, и я вздрагиваю, когда он сжимает мое бедро. Черт побери, мне понадобится всего одна стимуляция, чтобы достигнуть пика.

В одно мгновение он отпускает мое горло и отходит назад, скрестив руки на груди и прислонившись к колонне оранжереи.

Я потеряла свой гребаный рассудок.

Дрожащими руками я тянусь до рубашки и медленно расстегиваю пуговицы – одну за другой, находясь под прицелом его взгляда. Оставшись в лифчике, я мешкаюсь, но затем снимаю все нижнее белье, а затем и юбку.

На мне только сапоги на высоком каблуке и чулки – как он любит. Ночной воздух касается моих оголенных сосков и оставляет мурашки. Моя температура резко повышается, когда Аарон внимательно изучает каждый дюйм меня, смотрит так, будто не может насытиться, а сердце чуть не пробивает грудную клетку, когда он наклоняет голову и дотрагивается пальцем до своей нижней губы.

– Блядь, ангел… ты восхитительная. Я действительно собираюсь сожрать тебя нахрен.

Секунда.

Вторая.

Я замираю, когда Аарон делает шаг вперед, а затем вскрикиваю. Он хватает меня за челюсть и яростно целует в губы. Боже мой… А потом и в щеку… в висок, спускается к шее и к плечам. Поцелуи чередуются с укусами, и я кричу каждый раз, когда его зубы безжалостно пронзают мою кожу, но ему это нравится. Ему это очень нравится.

– Иисус, блядь, Христос… – мои пальцы впиваются в его волосы, и он стонет. – Ты такая красивая, что я сейчас сдохну. Ты ведь будешь хорошей девочкой и примешь меня? – Укус в шею, и мой вскрик… – Пожалуйста, ангел. Скажи, что ты примешь меня.

– Да… – шепчу я, едва разбирая его слова.

Он снова сажает меня на стол и вжимает в себя так, что я чувствую, как его твердый член трется о мою мокрую киску. Давление внизу сводит меня с ума, и я издаю бессвязные звуки, когда он стягивает толстовку через голову, обнажая рельефный пресс и твердый живот. У него потрясающие мрачные татуировки змеи и паука, поселившегося на его груди.

Разрушительно и опасно. Как и весь монстр передо мной.

Боже, мне всегда нравилось, какой он сильный, но это пугает, когда я думаю над тем, что он окажется внутри. Страх сковывает каждый дюйм моего тела, но Аарон не дает мне передышки.

Его пальцы продолжают терзать мои соски, поглаживая и сжимая их до приятной боли. Моя спина сталкивается с поверхностью стола, и он приказывает:

– Раздвинь ноги и согни колени.

Он расстегивает джинсы и достает свой твердый и очень большой член, испещренный венами, со стекающей каплей предэякулята из набухшей головки. Я давлюсь воздухом.

– Ты хочешь сделать мне больно? – мой живот сжимается, и я смотрю в его бесстрастные глаза, а затем опускаю взгляд на губы.

– Хочу, – его рука медленно движется вверх-вниз по твердому, как гранит, члену. – Дай мне посмотреть на тебя.

От его грубого тона мой пульс подскакивает, температура поднимается до критической точки. Я делаю глубокий вдох и ставлю ноги в нужном положении, чувствуя, как следы моего возбуждения скапливаются между ног и стекают на поверхность стола.

Его маниакальный взгляд открыто изучает каждый сантиметр моей обнаженной кожи. Он берет флористический нож и делает широкий надрез на тыльной стороне своей ладони.

– Что ты… какого черта, ты делаешь?

– Провожу окропление, ангел. Твое тело будет святым и подчиненным мне. Раскройся для меня.

Черт побери. Я отворачиваюсь и готова провалиться под землю, когда мои дрожащие пальцы раскрывают мою киску, показывая ему: насколько я не могу терпеть.

Он долго водит рукой по моей коже, окрашивая ее в цвет своей крови. Затем он сжимает мое горло и заставляет посмотреть ему в глаза. Они все еще злые. Все еще настолько мрачные, что мне кажется: он может сломать меня пополам, если только захочет.

– Смотри на меня, маленький ангел, – Аарон поглаживает мои складки, и я кусаю губу, борясь с острой волной удовольствия, которая проносится по всему позвоночнику. – Только посмотри, насколько ты мокрая, Эль. Так грязно, так влажно. Так, блядь, идеально.

Я кричу, когда он вставляет в меня сразу два пальца, а потом вынимает и вбивает третий.

– Это. Только. Моя. Гребаная. Собственность, – каждое его слово сопровождается глубокими движениями пальцами внутри меня и укусом в шею.

Он отводит мою ногу в сторону и входит в меня одним сильным движением. Я всхлипываю, чувствуя, как моя киска сжимается вокруг его члена, пока его рука не прекращает душить меня.

– Блядь, просто восхитительно. Смотри, как меня приветствуют. Твоя киска мокрая для меня, ангел.

Я даже не могу ответить. Совсем.

Острая боль пронизывает каждый дюйм тела, смешиваясь с диким возбуждением и желанием вдохнуть воздух.

Аарон выходит из меня полностью, собирает пальцами наши следы, смешанные с моей кровью, а затем входит обратно. Я так чертовски наполнена, что могу разорваться.

Одержимость его прикосновений лишает меня воздуха. Не сводя с меня темного взгляда, он подносит мокрые пальцы к своему лицу, вдыхает в себя наш запах, а потом… мать твою… это же моя кровь… или его?

– Ты – мое любимое блюдо, Элеонор, – он слизывает все, буквально все со своей руки, а потом прижимает к себе сильнее и говорит в губы, я едва успеваю разобрать: – Ты чувствуешь, как мы идеально подходим друг к другу? Ты чувствуешь? Скажи, ты чувствуешь?

– Господи, ты чертов психопат.

– Социопат, который целиком и полностью потерялся в тебе, моя прекрасная зависимость, – он улыбается, а я стону при очередном мучительно-медленном движении. – Я без ума от тебя, Эль. И, блядь, это ты не забудешь.

Все еще сжимая мое горло, он делает новый толчок, а потом еще один. Мои ноги обвивают его бедра, а пальцы скользят по чернилам татуировок. В нем совсем нет нежности, но сейчас я понимаю, что он удерживал контроль.

Потому что теперь его ритм совсем другой.

Он животный. Дикий.

Безумный.

Он доминирует, входит в меня все глубже, все сильнее. Я вцепляюсь в его кожу, желая слиться больше, потому что это так… чертовски хорошо. Я даже подумать не могла, что это будет настолько хорошо.

По моему лицу текут слезы, когда он кусает меня за горло.

У меня будут ужасные синяки, потому что вся моя сущность безжалостно отмечена его пальцами и бесконечным, грубым трением поверхности стола и обнаженной кожи.

Он замирает возле входа, а затем вбивается так глубоко, что мне кажется, что я сломаюсь. Мой крик смешивается со слезами и стонами – достаточно громкими, чтобы потревожить всех животных в лесу.

– Громче, – приказывает он перед тем, как войти со шлепком.

– Черт! – я плачу и кричу, но он проникает еще глубже. – Аарон… остановись… хотя бы… на минуту….

– Какой бедный маленький ангел, – он смеется мне в ухо, и я вздрагиваю от хриплого, мрачного тона. Боже… Если бы я только могла слышать его голос также четко, как слышит человек с нормальным слухом. – Твоя киска так сильно доит мой член.

Я вся дрожу, пока он трахает меня до изнеможения.

Наслаждение проникает в каждый дюйм, потому что боль медленно переходит в удовольствие.

Моя киска растянута до предела. Эта наполненность чертовски ненормальна, но я вцепляюсь за него крепче, потому что я так сильно скучала по его безумным прикосновениям, что границы разумного давно стерлись.

– Держись за меня.

Аарон берет мои слабые руки и закидывает к себе на плечи, а потом хватает меня за задницу и поднимает в воздух, насаживая на свой член до самого конца.

С моих губ срывается гортанный крик, когда он проникает так глубоко, что я уверена – растянуть меня больше просто невозможно.

Он начинает медленно и с силой вбиваться, управляя мной, как марионеткой. Он врезается снова и снова, и я чувствую, как мое тело напрягается, засасывая его сильнее. Наслаждение и боль ослепляют, я бессильна сопротивляться ему, так же, как и остановить это.

Вот что такое абсолютное падение.

Мой живот сжимается, и я громко кричу, когда оргазм обрушивается на меня с разрушительной силой, которую он поглощает своим поцелуем, но Аарон не останавливается.

Даже близко нет.

Он трахает меня сильнее.

Жестче.

Его ритм становится безумнее. Он трахает меня, даже когда несет в сторону рояля, а потом все заканчивается.

Аарон мягко снимает мое тело с себя, сажает на стул возле инструмента, ласково убирает волосы с лица и приказывает:

– Открой рот, ангел.

Я одновременно окаменела и одновременно совершенно обессилена, но он хватает меня за подбородок, заставляя сосредоточиться, и, когда я приоткрываю губы, его рука делает несколько сильных движений по члену, а затем он кончает прямо на меня: его сперма попадает на мой язык, мое лицо, мою шею и грудь.

Он размазывает ее по коже, смешивая с кровью, пока я едва могу сделать вдох, пытаясь совладать с поврежденными легкими. Я даже не уверена, реальность ли это, так как произошедшее больше похоже на иллюзию.

Потому что сам дьявол встал на колени.

Заключил меня в объятия.

А затем прошептал на ухо:

– Ты моя, Элеонор.

Примечание:

Доминанта – преобладающий очаг возбуждения в головном мозге человека, связанный с повышенным вниманием или актуальной потребностью. Способен усиливаться за счет притяжения возбуждений с соседних участков мозга. Понятие Д. введено А.Ухтомским.

Окрестности Элгина, Шотландия.

Хищник.

Я сбился со счета, сколько раз я останавливался от желания разбудить Элеонор и повторить вчерашнюю ночь.

Блядь, лучшую ночь в моей жизни.

Я все еще чувствую на языке запах ее возбуждения, ощущаю, как ее киска сжималась вокруг моего члена, когда я трахал ангела как одержимое животное.

Эль начала терять сознание, как только я ее поднял, предварительно облив ее своей спермой. Судя по мерному дыханию ангел уже спала, и как бы мне ни хотелось продолжить наш увлекательный вечер, я отнес ее в нашу спальню, а затем заставил себя одеть ее – частично для ее же комфорта, частично для себя.

То, что я видел… это, блядь, намертво застрянет в моей больной голове.

Стоны, крики, распухшие красные губы, отмеченная кожа. Взгляд такой яркий и злой, что я задаюсь вопросом, не умер ли я, попав во второй круг ада.

Светлая синева уже не та, что была раньше, она убийственная. Как шторм в Северном море. Или ураган, в котором я наблюдал завораживающее возбуждение и абсолютный ужас.

Царапины, фиолетовые отметины, укусы и засосы украшают ее кожу. Самая красивая метка – на ее горле, след моего преклонения и одержимости.

Я никогда не достигал подобных граней.

Это гребаный ад.

Я не касался ее, не целовал и не трогал несколько охуительно долгих месяцев, испытывая наивысшую степень ломки. Я пытался сублимировать ангела через боль, которую я причинял другим в «Дьяволе» и в большинстве случаях тем, кто был как-либо замешан в незаконных делах «Виктории». Блядь, я копался в таком грязном дерьме, от которого даже мне будет тяжело отмыться, однако моя зависимость никуда не исчезла.

Конечно, я следил за ней.

Слушал, как она играет или тихо поет, провожал ее до приюта, встречал утром, когда она выходила поухаживать за лошадьми.

Это была пытка, чертова черная дыра. Пока она не сказала мое имя этим мягким, но злым подтоном, вынуждающим меня склониться перед ней на коленях.

«Аарон…»

Блядь. Блядь. Блядь.

Ангел кричала мое имя, когда я вбивался в нее раз за разом, пока ее кровь была на моем члене.

Мои пальцы начинают отстукивать «Дьявольскую трель» Тартини, которую ангел играла на скрипке, спрятавшись в темном и пыльном театре Кингстона.

Растянувшись на кресле, я вдыхаю окруживший меня аромат, продолжая наблюдать за увлекательной картиной, представшей перед глазами: одеяло отброшено в сторону, и ее нежная кожа отмечена, пока Элеонор, одетая только в толстовку, даже не замечает моего печального состояния.

Гребаные персики. Они будут преследовать меня всю жизнь.

Сдерживай себя.

Но, мать твою, это пиздец тяжело. Ее грудная клетка мерно вздымается и опадает, а розовая набухшая киска живописно предлагает мне позавтракать, потому что ее длинные стройные ноги раздвинуты, открывая мне вид на наши следы и засохшую кровь. Я привел ее в порядок, но киску оставил нетронутой.

Я хочу укусить, поцеловать и трахнуть. А потом повторить.

Мои девиантные нейроны даже сгенерировали мысль о том, что возможно нам стоит убить ее, чтобы ни одна живая душа не могла видеть то, что вижу я. Но тогда я перестану чувствовать ее, не услышу ангельского голоса и не смогу наблюдать за ее милыми попытками сделать из меня хорошего человека.

Эль хмурится и слегка стонет, меняя положение своего прекрасного тела, из-за чего мой член твердеет. Отчаянно? Возможно. Но как вы знаете, я немного помешанный, и мне незнакомо чувство стыда.

Я медленно встаю на ноги, стягиваю с себя футболку и ложусь на кровать. Мои пальцы находят пульс на ее шее, я слегка надавливаю, отсчитывая количество ударов, а затем касаюсь поцелуем нежной щеки.

Наверное, ей больно, поэтому мне следовало бы подарить ей немного отдыха, но господи-блядь-твою-мать… она такая красивая…. Почему она такая красивая?

Я думал, что смогу дать ей немного времени, и обычно у меня нет проблем с контролем, но, когда из ее соблазнительного горла вырывается стон, я оказываюсь на грани.

Мой член напрягается, однако голос остается мягким, когда я говорю ей на ухо:

– Проснись, ангел. Кажется, тебя сейчас трахнут.

Я медленно тяну за молнию худи, разворачивая Элеонор как подарок.

Я теряю свой чертов рассудок.

Она выглядит такой совершенной и абсолютно беззащитной – такой, словно она создана для меня. Блядь, для меня.

Я зарываюсь носом в ее волосы, пропуская сквозь пальцы темные пряди. Стон вырывается из меня, когда я вдыхаю сладкий аромат, напоминающий о том, что я уже очень давно не дышал ей, хотя постоянно искал ее запах.

За последние несколько месяцев я превратился в потенциального серийного убийцу – настолько, что даже Кастил пытался посадить меня на поводок, всерьез опасаясь, что я могу пристрелить кого-нибудь нахуй.

Господи. Эта девушка может содрать с меня кожу живьем, и я не скажу ей ни слова.

Элеонор выгравировала свое имя по всему моему разуму. Разве мне не полагается сделать то же самое с моим маленьким ангелом?

Я беру маркер, которым помечал ее запястье, и начинаю писать новое слово. А потом еще. И еще. Что? Мне скучно, к тому же это всего лишь невинные рисунки – даже не тату.

Я пишу черными чернилами, лижу ее кожу, проходясь поцелуями и укусами по ее телу. Тихое сопение вырывается из ее груди, но она не просыпается, даже когда мои пальцы впиваются в ее бедра.

Вид своего имени на ее нежной коже сводят меня с ума.

Я нежно раздвигаю пальцами складки ее потрясающей киски, а затем зарываюсь в нее лицом и широко провожу языком по щели, вырывая из ангела очередной вздох. Я продолжаю вылизывать Эль до тех пор, пока она не начинает задыхаться, дрожать и заливать меня своим возбуждением.

Эль стонет, ее тело извивается.

Когда ее киска становится влажной настолько, чтобы беспрепятственно принять меня, я нежно целую ее живот и притягиваю к себе. Затем я пересаживаю нас так, чтобы она сидела у меня на коленях.

Должно быть, я действительно измотал ее, потому что Эль все еще спит как убитая. А затем она обнимает меня за шею и наклоняет голову, чтобы сонно поцеловать изгиб моего плеча.

Гребаный. Ад.

Когда ее губы касаются моей кожи, это похоже на электрический разряд.

Я резко выдыхаю, отказываясь когда-либо отпускать эту девушку.

Я хочу сделать ее своей. Я хочу украсть ее. Я хочу присвоить ее. Я знаю, что я люблю ее сильнее, чем она меня. Я всегда любил сильнее, даже когда она меня не любила.

Но мне все равно.

Пусть она просто будет со мной. Столько, сколько захочет.

Я внимательно наблюдаю за ней, когда я хватаю ее за талию и нанизываю на свой твердый член.

Ее горячая тугая киска вырывает из меня гребаную душу. Элеонор шумно выдыхает и хнычет.

Блядь. Она так прекрасна.

Вчера она много плакала, даже когда яростно кончала, выкрикивая мое имя. В другой день Эль обязательно будет кричать громче, пока я буду трахать ее, душить ее, проникать под ее прекрасную кожу.

Я даю ей немного времени, чтобы привыкнуть, прежде чем приподнять и снова опустить на себя. Никогда не увлекался сомнофилией, но, кажется, теперь это претендует на мой любимый фетиш: вид чертовски послушной Элеонор в моих руках окрашивает мир в красный.

Мой ритм медленный, мучительный – такой, чтобы стенки ее влажной киски чувствовали каждое движение моего члена.

Я делаю это снова.

Снова. И снова.

Я останавливаюсь лишь на секунду – когда Эль обнимает меня сильнее, судорожно выдыхая мне в ухо.

– Иисус Христос, мой маленький ангел, – мои пальцы сильнее впиваются в мягкую кожу с отпечатками моей одержимости. Я двигаю бедрами твердо и насаживаю ее. Так глубоко. Чертовски, глубоко. – Я стану зависимым. Что ты будешь делать, когда я повешу на тебя ошейник и прикую к кровати?

Чем громче становятся ее стоны, тем менее нежным я становлюсь. Она начинает двигаться со мной, пока я держу ее, кусая и целуя там, куда падает взгляд.

– Ах, блядь. Не волнуйся, я просто шучу.

Нет, блядь.

Ни хрена я не шучу.

Блядь, она такая влажная, такая теплая, крошечная, восхитительная. Такая моя.

Она вскрикивает, когда я вбиваюсь так сильно, что ее влажные глаза распахиваются.

– Доброе утро, – я широко улыбаюсь и делаю очередной толчок. – Хорошо спалось, милая?

Она приоткрывает искусанные губы. Ее взгляд такой растерянный, что указывает либо на шок, либо на приглашение трахнуть ее горло. Меня устраивают все версии.

– О боже… – ее брови хмурятся.

– Бог? Именно он, Элеонор. Хочешь помолиться мне, детка?

Я ожидаю, что Эль начнет сопротивляться, но она этого не делает. Вместо этого ее ногти впиваются в мою кожу, и она сжимает мой член так сильно, что я готов моментально взорваться спермой в ее тугое нутро.

Печально, что мне приходится думать о гребаных спасенных ею котятах, пока я трахаю самое красивое существо на этой планете, но мой ангел еще не кончил, поэтому я делаю проникновение все более мучительным.

Я трахаю так размеренно и глубоко, что она начинает плакать.

Я жадно ловлю ее взгляд, когда вхожу в нее сильнее. Эль смотрит вниз – там, где мой член входит в нее, очаровательный румянец покрывает ее щеки.

– Посмотри, как ты пала, маленький ангел. Ты создана для моего члена. Нам даже не нужна дополнительная смазка, потому что твоя киска так сильно течет, что превратилась в настоящую кашу.

Эль издает новый стон, крепко обнимая и сдавливая меня сильнее. Ее дыхание прерывается, потому что она близится к оргазму.

– Тебе нравится обниматься по утрам? Моя хорошая девочка так старательно принимает мой член, – сжав ее бедра, я насаживаю Элеонор на себя интенсивнее и глубже. – Такая невинная. Такая моя.

Она вскрикивает и задыхается при очередном движении. Когда ее киска начинает охренительно сладко душить меня, я умоляю. Черт, я умоляю:

– Скажи мое имя, когда кончишь.

Мать твою, я же не надел на нее слуховые аппараты. Я вхожу в нее еще сильнее, быстрее, глубже. Она дрожит и рефлекторно выполняет мой приказ, даже не услышав его:

– Аарон.

Она сжимается, а затем громко кончает, дергая меня за волосы.

Блядь.

Мои яйца становятся тяжелыми, и я кончаю глубоко в ее манящую киску. Я никогда не любил трахаться с кем-то дважды и без презерватива, но лизать и трахать Эль я готов бесконечно, тем более она предохраняется.

Все еще находясь в тумане, Элеонор смотрит на свою кожу, и мои губы растягиваются в улыбке.

Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон. Аарон…

Вот, что она видит.

На груди. На шее. На руках. На бедрах. Везде.

Эль рвано дышит, ее грудь тяжело поднимается и опускается, когда она выдавливает:

– Черт побери. Ты не мог заняться со мной сексом, пока я спала.

Я беру с тумбочки слуховой аппарат и аккуратно надеваю его на очаровательное ухо. Оно краснеет из-за моих пальцев.

– Отрицание – это так невероятно бесполезно и скучно, – я ласково провожу костяшкой указательного пальца по ее горящей щеке. – Я ожидаю услышать благодарность за очередной подаренный мною оргазм. Принимаю награду в виде анала. К тому же, – я улыбаюсь, когда целую ее шею. – Ты чертовски милая, ангел, особенно, когда кончаешь от моего члена. Слишком поздно имитировать недовольный вид.

Элеонор краснеет сильнее. Ну ка-а-ак же очаровательно.

Мои пальцы сжимаются на ее локте и тянут так, что наши тела оказываются плотно прижаты. А затем я крепко обнимаю ее, зарываясь лицом в ее волосы… дрожа в ее объятиях и с наслаждением слушая, как стучит чересчур большое сердце, резонируя в такт с моим.

Она здесь.

Она со мной.

Блядь, она наконец-то со мной.

Я все еще внутри нее, но я чувствую, как она начинает теряться в собственном разуме.

Элеонор не двигается и слишком медленно дышит. Я старался глубже втягивать ее в свой мир, провоцировал, манипулировал, чтобы она смогла вернуть себе собственный голос и начать бороться. Так или иначе она бы научилась справляться со своими демонами, а потом я бы забрал ее.

Но сейчас она не борется.

Мне требуется вся сила воли, чтобы сохранить спокойствие в голосе:

– Элеонор.

Она вздрагивает, а затем заглядывает мне в глаза. Звук дождя смешивается с ее дыханием.

– Я хочу в душ, – ее голос тихий. – Почему ты так на меня смотришь?

Мои мышцы расслабляются. Это не приступ.

Тусклый солнечный свет проникает сквозь широкие окна и осветляет ее глаза до невозможно бледно-голубого. Этот взгляд…

Мне не нравится, какую власть надо мной имеет эта девушка. Ни капли.

Я поднимаю ее на руки, чтобы отнести в ванную комнату. Поразительно, но она даже не сопротивляется, хотя знает, что я могу бросить ее на любую поверхность, чтобы продолжить то, что мы начали.

Неохотно я отпускаю ее и включаю воду. Горячие струи сразу же превращают холодный воздух вокруг в теплый. Когда я поворачиваюсь к Эль, она обнимает себя руками, между ее тонкими бровями появляется складка, и я жду, когда она снова применит на мне свои чары.

– Могу я остаться одна?

– Нет.

Эль раздраженно вздыхает.

– Мне некомфортно делать это при тебе.

– Ты привыкнешь.

Пар поднимается, заполняя пространство, и в нем смешиваются легкие ароматы персикового геля для душа, который я выдавливаю на свою ладонь, а затем беру Эль за запястье и направляю на нее поток.

– Мне нельзя мочить слуховой аппарат.

– Я знаю.

Я знаю, потому что прочитал больше тысячи статей о тугоухости и консультировался с врачом.

Вода стекает по ее бледной коже, унося в слив мою сперму и остатки ее девственной крови. Я закрываю глаза и позволяю горячему потоку смыть напряжение и мое желание наброситься на нее так, как мне хочется на самом деле.

– Аарон.

Я беру гель для душа и провожу по ее шее, чувствуя быстрый пульс. Мы оба на взводе: я, потому что опьянен ей, а она хрен знает из-за чего. Я выше ее, больше ее, и она ощущается такой крошечной и слабой, что у меня сводит живот от желания затрахать ее до смерти.

– Что?

Она смотрит на меня своим серьезным взглядом.

– То, что произошло…

Я беру ее подбородок, заставляя ее смотреть мне в глаза. Я вижу, как она мысленно сопротивляется, взвешивает, вижу, что она на грани того, чтобы сломаться.

– Что же между нами произошло, Элеонор?

Ее взгляд становится решительнее, хотя подбородок дрожит.

– На самом деле, ничего. Ничего. Ты использовал меня однажды, и можешь считать, что вчера настала моя очередь. Ты хотел меня трахнуть? Отлично, у тебя получилось. Но мы не близки и никогда не будем. Я признаю, что совершила ошибку.

Когда она делает шаг назад, я хватаю ее за запястье, снова приближая к себе, пока она не замечает, как близко ко мне подбирается гребаный ад.

– Ошибку.

– Я нужна тебе, потому что я трудный вызов, верно? Или, может быть, тебе просто нравятся сломанные вещи. Знаешь, что самое отвратительное? То, что я пытаюсь оправдать тебя. Оправдать твою жестокость, насилие, ложь, бесконечные игры, твое отношение ко мне как к какой-то собственности, которую ты можешь выбросить, а потом вернуть, когда кто-то другой обратил на нее внимание. За все это время… – ее губы бледнеют, и она снова дрожит, обхватив себя руками, прячась от меня. Блядь, она ломается, и я хочу выстрелить в свою голову, наблюдая за ее срывом, но она должна сказать мне об этом. – Ты даже… не пытался поговорить. Ты прекратил, когда игра стала неинтересной.

– Я не прекратил и не прекращу. Разве я еще не донес до тебя эту мысль?

Эль смеется, а затем толкает меня в грудь, и я позволяю ей это.

– Снова ложь. Ты лжешь мне, как он. Наверное, это нормально, когда жертвы насилия выбирают в партнеры кого-то похожего?

Моя челюсть напрягается, я облокачиваюсь о каменную стену – это тщетная попытка удержать себя от того, чтобы сжать ее в своих объятиях, но тогда она закроется.

– Не сравнивай нас. Твой отец – настоящая мразь, и он будет гнить в тюрьме за то, что он сделал.

Сделал с тобой. Остаток его жалкой, убогой жизни он проведет в страданиях, c постоянным страхом, с боязнью даже помочиться, опасаясь, что кто-то может пырнуть его ножом. Я позабочусь об этом.

– А ты? Где твое наказание? Ты пугал меня. Ты принуждал меня.

– Способ, который я выбрал, может быть в худшем случае спорным, а в лучшем – действенным. Тебе нужно было научиться бороться, и я сделал это. Ты погрузила себя в апатию ради других, потому что никогда не думала о себе. Ты боишься оказаться неудобной, неправильной, ненормальной. Куда делись твои друзья, когда у тебя были приступы паники, Элеонор?

Она делает шаг назад.

– Я никого не хотела втягивать в это, и я хорошо умею притворяться. В совершенстве научилась у другого человека.

Мои губы растягиваются в злой усмешке, когда я приближаюсь к ней.

– Мне не нужно притворяться, я никогда не боялся быть собой. А еще я никогда не думал, что могу скучать по кому-то. Я скучал по тебе, когда ты была так близко. Это агония. Ты мое наказание, Эль.

– Но ты ни разу…

– Что? Я тысячи раз хотел забрать тебя. Я следовал за тобой, как гребаный пес на поводке. Я давал тебе пространство. Я, блядь, не мог услышать это еще раз.

…Уходи.

…Уходи.

…Уходи!

В моих ушах звенит, когда я вспоминаю ее испуганный голос.

Она кусает свою губу, моя рука тянется, чтобы убрать мокрые волосы с ее лба. Элеонор снова вздрагивает при моем прикосновении, потому что я действую на нее так же, как и она на меня.

– Мне нужны ответы, Аарон. Мы были знакомы с тобой до Кингстона?

Я замираю, мой голос ожесточается:

– Что ты вспомнила?

Примечание:

Выученная беспомощность (англ. learned helpless-ness) – концепция в психологии, описывающая психическое состояние, при котором живое существо не ощущает связи между своими действиями и их результатами. В состоянии выученной беспомощности индивид, испытывающий неудобства, боль и тому подобные негативные факторы, не предпринимает попыток к улучшению своего положения, хотя имеет такую возможность.

Элгин, Шотландия.

Тень.

Аарон стоит передо мной, как демон из адских ям.

Мой мозг даже не нуждается в галлюцинациях, потому что, забрав меня в свой замок с привидениями, дьявол пытается украсть мою душу.

Вероятно, он снова хочет залезть ко мне в голову, а мне надо успокоить свои мысли. Даже несмотря на тот факт, что я стою перед ним абсолютно обнаженная. И физически, и внутренне.

– Я помню всего лишь небольшие фрагменты, – отвечаю я растерянно. – Школу, занятия музыкой. Сад со статуями ангелов. Прятки.

– Прятки, – странный блеск в его глазах делает мое дыхание рваным и неглубоким. – Мне всегда нравилось наблюдать за борьбой моей маленькой добычи.

Я прочищаю горло, а затем спрашиваю:

– Чего ты хочешь?

– Тебе стоит сузить запрос, ангел. Зона моих интересов довольно обширна.

– Что ты хочешь от меня?

Его пальцы делают паузу, прежде чем возобновить движение, и он отвечает с поразительным спокойствием:

– Тебя в моей жизни. Меня в твоей. Исключительно. Эксклюзивно.

– Эксклюзивно. Я не могу себе представить, чтобы такой человек, как ты, может нуждаться в ком-то. Боже правый, не смеши меня. Я слышала много слухов о том, что происходит в клубе. О том, каким образом ты удовлетворял свои больные извращения. Не отрицай, что тебя не интересуют хаос и анархия.

Легкая улыбка растягивает его губы, и на секунду я теряюсь в собственных мыслях. Капли воды стекают по его обнаженной коже. Я невольно опускаю взгляд на твердые мышцы его тренированного тела и татуировки, которые оживают вместе с его движениями.

Моя температура поднимается.

Святой ад.

Он и вправду дьявольски красив, но все знают, что душа Кинга – это могильная земля, в которой ползают черви. Но это не так.

Черт возьми, это неправда. Он удивительный монстроподобный засранец.

– Я не отрицаю и сам шокирован подобным исходом событий. Я никогда не был порядочным джентльменом, Элеонор. Но кто знал, что твои отверстия окажутся самыми незабываемыми?

Мой желудок вздрагивает в такт с пульсом.

– Перестань вести себя так.

– Как именно?

– Так неуважительно. Я не твоя шлюха, которая нужна только для секса, – я скрещиваю руки на груди, пылая от его тяжелого взгляда. – Если ты заинтересован во мне, то ты должен быть открыт к разговору и перестать сводить все в манипуляции.

– Я не против поговорить, ангел. Но что такого страшного в том, чтобы быть моей маленькой шлюхой? Ты очаровательно кончила на моем члене, на моем лице и на моих пальцах. Просто к слову.

Я качаю головой.

– Ты такой подонок.

– Снова скучные ярлыки? Ладно, а ты маленькая ханжа. Но меня это даже заводит.

Мои мышцы напрягаются, теплый влажный воздух обжигает кожу. Я дышу глубоко и размеренно, пытаясь сохранить контроль, что практически невозможно, учитывая то, каким человеком он является.

– Я знаю, чего ты добиваешься.

Он улыбается, и я кусаю губу. Черт побери, сопротивляться его обаянию иногда просто невыносимо.

– Правда?

– Ты провоцируешь меня, желая полностью контролировать ситуацию, и тем самым получаешь эмоциональный ресурс. Но вот в чем проблема, Аарон. Больше никаких гребаных игр. Либо ты отвечаешь на мои вопросы, либо я ухожу.

– Хочешь провести сеанс психотерапии, ангел? Что ж, начинай. Я заинтригован.

Это уже прогресс, что он готов поговорить со мной, верно? Зная анархическую натуру Аарона, глупо считать, что он может довольствоваться этим. Вряд ли он позволит проникнуть в его голову, но я попытаюсь.

– Почему мы прекратили общение? Мы поступили в Кингстон практически одновременно.

– Я пугал тебя. На самом деле, ты молчала каждый раз, когда я пытался к тебе приблизиться.

– Я помню, как ты вонзил нож в ногу ребенка, пока мы еще учились в Лондоне. Зачем тебе было делать это?

– Ты до сих пор боишься меня? – его слова разрезаются звуком стекающей воды и осторожным шумом дождя, стучащего по крыше.

– Нет.

Хотя я должна.

Он переплетает наши пальцы, и из моей груди вырывается судорожный вдох.

– Я хочу понять тебя, – я делаю паузу, прежде чем ответить: – Я хочу вспомнить тебя. Что произошло?

– Ты должна была пойти на урок музыки, но его отменили по печально неоправданным причинам. Я всего лишь совершил небольшое возмездие.

– Только из-за этого?

Когда я делаю следующий вдох, в памяти всплывают воспоминания, сотканные из кошмарных дней после инцидента.

Это был сын нового преподавателя.

Итан Мерфи. Он назвал меня немой сукой, когда я получила роль в школьном мюзикле даже несмотря на свои проблемы со слухом, а на следующий день он не пришел в школу.

– Ты сделал это из-за меня.

– Да, – он подносит мою ладонь к своим губам, а затем следует поцелуй и его мрачный шепот: – Потому что ты единственная, кто имеет значение.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику.

Когда монстр перестает быть им?..

Когда вы влюбляетесь в него?

– Ты не можешь решать все проблемы через насилие. Ты же это понимаешь?

Аарон прижимается щекой к моей ладони и улыбается:

– Пытаешься уговорить меня стать хорошим мальчиком, мой альтруистический ангел? Хочешь спасти и мою бездомную душу?

Пульс моего сердца ускоряется, отдавая в ушах пульсирующей фантомной болью.

– Что… произошло с твоим братом? Ведь с ним ты был ближе всего из твоей семьи, верно?

– Теперь мы пытаемся найти детские травмы, – он драматично вздыхает. – Он умер. Дальше.

– Почему ты говоришь об этом так спокойно?

– Я не вижу смысла в скорби и страданиях по человеку, тело которого уже почти разложилось.

– Я думаю, ты лжешь. Он был тебе дорог – насколько кто-то может быть дорог социопату.

– Я не лгу, Элеонор. Я просто отличаюсь от тебя. На самом деле, меня злит тот факт, что твое сердце такое бездонное, что может вместить огромный список дерьмовых людей.

Я внимательно смотрю в его карие глаза, пытаясь прочитать мысли.

– Пожалуйста, расскажи про своего старшего брата. Чарльз… верно?

– Я действительно больше всего общался с Чарльзом, потому что он понимал меня, и еще он говорил, что я самый умный и талантливый из всех Кингов. Именно он научил меня стрелять, именно он научил меня аналитике и биржевой игре. Я говорил тебе, что я охренительно привлекательный гений с высоким IQ? Его не смущал мой возраст, он восхищался мной, пока другие боялись. Он даже пытался выиграть меня в шахматы хотя каждый раз проигрывал. В какой-то момент ко мне пришло осознание, что я отличаюсь от остальных членов семьи.

Я прочищаю горло.

– А родители?

– Мы редко разговариваем. Мне было скучно. А они пытались исправить меня лекарствами, которые снижают умственную и физическую активность, чтобы я стал нормальным в их глазах. Или чтобы я не отличался от них.

Я чувствую, как мой живот сжимается. Его родная семья не принимала его. Самое ужасное чувство – это чувствовать себя одиноким в толпе. И единственный человек, который любил его по-настоящему, погиб.

Из-за моего отца.

Я делаю неуверенный шаг, а затем крепко обнимаю его, слыша, как громко бьется чужое сердце – оно ускоряется, когда мои ладони ведут вверх-вниз по его спине.

Мое дыхание сбивается, это мгновение напоминает мне о том, как однажды Аарон искал у меня крылья.

Разве это не безумие? Что мы имеем такое влияние друг на друга?

– Ангел, – он гладит меня по голове. – Это жалость или сигнал к тому, что мы можем заняться более приятными вещами?

Я вспоминаю его таким, каким увидела в восстановленных лоскутах памяти: ребенком – выше меня, худощавого телосложения, с дрожащими руками и злым голосом.

А потом мы повзрослели. И Аарон пропитался насилием.

– Я еще не простила тебя, – шепчу я, пока мои губы дрожат. – Но я бы хотела быть с тобой, когда все произошло. Каким образом мой отец виноват в смерти Чарльза?

Я чувствую, как Аарон идет против своих принципов, открывая мне свои тайны. И я ценю это, потому он мне дорог.

Господи, я влюбилась в монстра. Жар снова распространяется по коже, когда его рука начинает медленно водить по моим обнаженным лопаткам.

– Моя мама трахалась с твоим отцом, и родился Чарли. Чарльз мог унаследовать управление компанией, но из-за своего примитивного максимализма и желания доказать что-то Алану Кингу, он жаждал построить свою собственную империю, и поэтому вляпался в настоящее дерьмо, с которым его познакомил Маркус. И из-за которого его убили.

Боже.

Мое сердце останавливается, когда я спрашиваю:

– Мы… можем быть братом и сестрой?

Я поднимаю голову, чтобы заглянуть в его глаза. Его челюсти сжимаются.

– Нет. Я проверил это в первую очередь.

– Моя мама умерла в один год с твоим братом. Эти события как-то связаны?

– Я не знаю, ангел. Ты хочешь, чтобы я узнал?

Мой голос хрипит:

– Нет.

Это та вещь, которую я должна сделать сама.

Аарон берет мое лицо в ладони и наклоняется так близко, что мою кожу покалывает от его теплого дыхания, а потом я чувствую его губы на своих.

Я теряю дар речи. Весь ориентир.

Мое тело трясет будто после убойной дозы адреналина, но мрачный взгляд не дает уйти на дно. Наверное, это абсурдно.

Монстр и я в одной комнате. А я вижу лишь скрытое благословение.

На меня действительно открыли охоту.

И виноват в этом не кто иной, как психованный социопат Аарон Кинг.

Монстр с великолепной ухмылкой, признающий наслаждение высшим благом.

У нас абсолютно разная философия, наши мнения часто расходятся, и мне все еще трудно принять его жестокую часть. Я больше не злилась на него, но я до сих пор не знала: могу ли я ему доверять?

Ни одна мышца не дрогнула на его лице, когда Аарон признался мне в том, что именно он предоставил доказательства, которые навсегда изменили жизнь моей семьи и посадили отца в тюрьму. На самом деле, из-за этого я ощущала себя пешкой в его шахматной игре.

Я знаю, что Маркус этого заслуживал.

Он бил меня, он заставлял меня чувствовать себя никчемной, он пытался внушить мне мысль об инвалидности, которая делала меня неполноценной. И при этом меня мучили кошмары, в которых папа играет со мной на фортепиано, или где он улыбается, когда я отдаю ему сгоревшее печенье, которое мы готовим в ночь перед Рождеством.

Я так и не связалась с ним. Я просто не могла. Я не могла.

В любом случае, Аарон получил желаемое.

Я словно разваливаюсь на части без какой-либо страховки.

Он снова забирает меня после занятий или работы в приюте, чтобы отвезти в свой мрачный готический особняк со статуями ангелов. У нас даже появилось некоторое подобие его четкого, извращенного расписания. Сначала он наблюдает за тем, как я играю на скрипке, затем мы готовим ужин, а потом, убедившись, что я хорошо поела, он охотится, а потом трахает и иногда использует пистолет, но я буду последней лгуньей, если скажу, что мне это не нравится.

Когда все заканчивается, и он насыщает свою извращенную природу, я плачу и остаюсь без сил. Моя кожа безжалостно отмечена, соски отдают ноющей болью, и ощущение почти болезненного удовольствия доводит меня до грани.

У Аарона действительно есть способность доводить меня до грани одним прикосновением.

Он часто берет меня до изнеможения, а еще позволяет ощутить ложную эйфорию от того, как далеко я могу от него убежать.

Я не буду отрицать тот факт, что я испытываю возбуждение от его безумных предпочтений, потому что в итоге все приводит к тому, что я кончаю и кричу так громко, что он улыбается. Ему нравится, как повысилась громкость моего голоса или как смело теперь я могу петь, не думая о других людях.

Аарон открыл во мне темную сторону, которую я тщательно скрывала от всего мира. Я словно стала живой, обрела смелость. Черт возьми, я всегда чувствую себя в безопасности, когда нахожусь рядом с его тяжелым присутствием. И он может быть мягким.

Этот контраст иногда просто убийственен.

Он часто смотрит со мной старые романтические фильмы, помогает с латынью, внимательно слушает, когда я забываюсь и говорю о музыке часами, а еще он рассказывает мне про частицы своего прошлого или про фондовый рынок, потому что я прошу его об этом. Аарон называет это пустой концепцией, но мое сердце сжимается каждый раз, когда я понимаю, что узнаю его все лучше.

Однажды он арендовал собор Сент-Джайлс в Эдинбурге, стоило мне обмолвиться о выступлении пианиста Эшли Фриппа с его исполнением Рахманинова. И пожертвовал огромную сумму денег «Хомлесс Черити» для строительства дополнительного места для бездомных: я узнала это через мистера Барнса – он показал мне источник перевода.

И это ужасающий Аарон-мать-его-Кинг. Известный всем жестокий и крайне бесчувственный подонок.

Святой ад.

Его. Чертовы. Контрасты.

Мне следовало обрести иммунитет от его воздействия.

Но этого не произошло.

Энергия Аарона давно пропитала мои вены, дни без него тянулись мучительно долго. И никто другой не смог показать мне целый мир так, как сделал он.

Его машина останавливается возле моего общежития. Сейчас раннее утро, последней ночью он читал мне латынь, позволив спать только в объятиях его сильного тела. Фактически, теперь я редко сплю в своей комнате, и Кэт и Эмме становится все труднее лгать.

– Учись хорошо, Элеонор.

Мурашки бегут по коже, когда его губы соприкасаются с моей шеей. Этот жест стал таким привычным, что я не в силах игнорировать свою реакцию.

И этот великолепный британский акцент подходит ему больше, чем американский. Это неправильно – насколько он красив. Все его черты разрушительны – от его светлых отросших волос до тени на острых скулах.

Приди в себя, Эль.

– Аарон?

– Да, маленький ангел?

Я буквально чувствую, как атмосфера меняется, и едва сдерживаю стон, когда он оставляет легкий укус, а затем зализывает его, как гребаное животное.

– Даже не думай о том, что я позволю тебе трахнуть меня в машине.

Аарон отстраняется и щипает меня за щеку. Из-за его глубокого тихого смеха мой пульс учащается.

– Жизнь станет веселее, если ты позволишь себе делать то, что ты захочешь, мисс Ханжа Уже Не Девственница. Если не терпится пососать мой член, то достаточно сказать об этом.

Боже.

– Нет, спасибо.

– Стоило попытаться. Знаешь, ты была более послушной, когда я носил маску, ангел. А вдруг мы все-таки разные люди?

Мои пальцы инстинктивно цепляются за ткань его толстовки и тянут на себя, так чтобы я прильнула лбом к его лбу.

– Никто не может прикидываться таким самодовольным подонком круглосуточно. И я уже научилась просчитывать твои действия.

Он улыбается.

– Иисус Христос, не будь такой наивной и не притворяйся, что тебе это не нравится, особенно когда я завтракаю твоей киской.

Черт возьми, сомнофилия – теперь его любимый кинк, и я стараюсь не думать о том, как меня разбудили этим утром.

– Сколько часов ты спал сегодня?

– Это важно?

– Для меня – да. Когда я проснулась посреди ночи, тебя не было. Вопрос в том, чем ты занят.

– Ничего особенного. И я спал достаточно.

Я тяжело вздыхаю. Может быть, он действительно так считает, но я знаю, что Аарон практически никогда не спит. По крайней мере, не в те ночи, когда я рядом.

– Надень сегодня эти, – он роется в карманах и протягивает мне невероятно красивые слуховые аппараты, светло-голубые со сверкающим блеском. Я закусываю губу, когда мое сердце чуть не падает в желудок. – Я почистил их.

Я говорила, что он купил регуляторы и научился их настраивать, чтобы я могла носить те, что нравятся мне? Его контрасты.

Я снова тянусь к нему и целую его в щеку, а затем шепчу:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – он улыбается широкой улыбкой, от которого мой пульс учащается. За моим поцелуем следует его: в щеку… в висок… в губы… ох, черт. – Ты такая красивая. Такая, блядь, очаровательная. Я все еще могу припарковаться в лесу, чтобы дать тебе побегать.

– Ты когда-нибудь бываешь серьезным?

– Успокойся, ангел. Я не буду тебя трахать – по крайней мере, до вечера. Я заберу тебя в семь.

Из моей груди вырывается вздох.

– Я не смогу сегодня. Эмма и Кэт не видели меня уже тысячу лет. К тому же меня ждет напряженное занятие с профессором Уотерсом – он и так считает, что я начинаю терять свои навыки.

Аарон дотрагивается до небольшого пятна на моей шее, в том месте, где кожа соприкасается со скрипкой. Фирменная мозоль – от нее не избавишься, пока не перестанешь играть.

– Ты занимаешься все свободное время. Это из-за его занятий ты чувствуешь себя изможденной?

– Я занимаюсь недостаточно. И я не чувствую себя изможденной.

Хорошо, иногда – да. Но я ни за что не скажу ему об этом, потому что заранее предсказываю его действия.

– Он готовит меня к поступлению в Королевский Колледж Музыки, – добавляю я на всякий случай. Зачем? Ну не знаю, чтобы Аарон не отрезал ему язык, например. Святое дерьмо, c каким человеком я связалась? – Его методы… не всегда гуманные, но они работают.

Как твои.

– Я знаю.

Он протягивает мне свою большую ладонь, я вздыхаю и переплетаю его пальцы со своими.

– Я серьезно, Аарон. Увидимся завтра? Мне нравится профессор Уотерс, и мне просто нужно решить проблему с концентрацией, потому что в последнее время я погружена в эмоции, а не в технику исполнения. Так бывает, когда… – ты влюбляешься в кого-то.

Черт побери. Я почти призналась ему.

Возможно, я готова признаться в этом себе, но ему? Наверное, я все еще жду момента, когда он причинит мне боль и снова оставит меня за порогом.

– Глупости, ты идеальна, Элеонор. Если он будет внушать тебе другое, то мне придется поведать ему истину, – моя грудь сжимается из-за его мрачного тона и его зловещей ухмылки. – Я навещу тебя в девять. Я восприму это как сигнал, что ты не против, если все узнают о наших увлекательных встречах.

Боже, кто-то должен дать ему медаль за самого невыносимого анархиста.

– Эмма убьет тебя.

А Кэт будет в ужасе.

– Так очаровательно, что ты подменяешь понятия, но если следовать твоей логике, то я могу натравить на Кларк его светлость малыша Блейка. Мне не составит труда укротить твою рыжую подругу. На самом деле, я принесу цветы и представлюсь как полагается.

– Я хочу, чтобы ты знал, – я делаю паузу и смотрю в его темные глаза, прежде чем продолжить: – Ты не мой грязный секрет, Аарон. Но я еще не готова рассказать о тебе своей семье и друзьям.

Потому что я хочу, чтобы это оставалось между нами как можно дольше. И потому что я еще не уверена. Он что-то скрывает от меня: бесконечные звонки, его отъезды в Лондон. Гребаный запах отбеливателя. После выпуска Аарон Кинг должен унаследовать огромную корпорацию, но возможно, есть еще какой-то список людей, помимо моего отца, которым он хочет отомстить.

– Ох черт, как жаль, что уже поздно сдавать назад, – он наклоняет голову и издает драматический вздох: – В конце концов, я проявил учтивость и познакомил тебя со своими родителями, будущая миссис Кинг. И теперь познакомлюсь с друзьями. Не волнуйся, я буду милашкой.

Мой пульс ускоряется.

Я отказываюсь снова попасть в ловушку антагонистического мира Аарона.

– И как часто ты проворачивал это? Знакомство с родителями?

– Только с тобой.

Только со мной. Это очередная манипуляция?

– Ты хочешь, чтобы я поверила, что у тебя не было других девушек?

– Блядь, детка, я не трахался несколько месяцев, пока ты не удостаивала меня своим присутствием. Мой член уже давно предан только тебе и встает только на твое имя, так про каких девушек идет речь?

Мурашки бегут по моему позвоночнику, и я делаю паузу, прежде чем выдохнуть:

– Значит я…

– Особенная, – заканчивает он за меня. Аарон поднимает мою руку и целует тыльную сторону ладони, не разрывая удушающего зрительного контакта. – Ты особенная, маленький ангел. Хочешь я набью это здесь? – он кладет мою руку к себе на грудь – там, где бьется хаотичное сердце. – Ты будешь смотреть на надпись каждый раз, когда начнешь сомневаться.

Черт возьми.

Мне нужно успокоиться, его слова не очень полезны для моего психического здоровья.

Я отвожу взгляд и резко прихожу в себя, когда вижу время на дисплее.

– Мне нужно идти, я уже опаздываю.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, а затем выходит из машины и открывает мне дверь. На улице стоит осенняя прохлада с моросящим дождем, но я чувствую тепло, которое исходит от него, и то, как сжимаются мои внутренности.

– Увидимся завтра.

– Попрощайся как следует, – прежде чем я решаюсь уйти, его рука хватает мое горло, и я вскрикиваю, когда Аарон впивается в мой рот, с силой прижимая к машине.

Пользуясь моей растерянностью, его губы захватывают мои с голодом, а порочный язык поглощает меня целиком.

Боже…

Из меня вырывается стон.

Его грубость, смешанная с дикой одержимостью, становится всепоглощающей. Он душит, доминирует и практически трахает меня через поцелуй, добиваясь того, чтобы я лишилась всяческих сил.

И я полностью бессильна под его напором.

Искры удовольствия проносятся по моей коже, и я не могу сопротивляться своей реакции на него или приручить ее. Мои пальцы скользят под его толстовку и гладят твердые мышцы пресса.

Черт, это так приятно.

Он стонет мне в рот, наши зубы сталкиваются.

И когда я полностью растворяюсь в его монстроподобном воплощении, Аарон проводит большим пальцем по моей распухшей губе, медленно отступает назад и улыбается.

– Хорошего тебя дня, ангел.

Примечание:

Сублимация – это тип защитного механизма психики, бессознательная психологическая защита, уменьшающая беспокойство, вызванное неприемлемыми побуждениями или нежелательными стимулами.

Кингстон, Шотландия.

Тень.

Прошло больше месяца с тех пор, как Катерина уехала в Канаду.

– Эль?

Я поднимаю голову на голос Вивьен.

– Да?

– Ты не отвечала на наши вопросы. В последнее время ты очень рассеянная. Все в порядке?

– Все в порядке, – насколько может быть в порядке, учитывая обстоятельства.

Мы действительно очень скучаем по Катерине.

Никто из нас не мог говорить об этом свободно, было странно видеть ее пустующую комнату или ее любимое незанятое место в библиотеке, не слышать ее поучительных речей, забавных фактов или разговоров о романах русских писателей.

Наша лучшая подруга закрылась от мира, и все, что мы знали, это то, что она пропустит текущий год в Кингстоне. И все это время я не могла избавиться от ощущения, что меня лишили части семьи – и, полагаю, так оно и было.

Я не думала, что могу испытывать к кому-то ненависть.

Но я ненавидела Кастила. Ненавидела его поступок и отрицание ответственности. Катерина Рид – моя лучшая подруга, которая обладает самым большим и бескорыстным сердцем, и она не заслужила подобного. И что самое противное: я знаю, что Кэт будет винить себя. Она всегда винит себя, даже когда виноваты другие, и часто защищает тех, кто ей дорог, несмотря на то что этот человек, возможно, этого не заслуживает.

Господи, я так чертовски скучаю по ней…

Мы с Эммой сделали все возможное, чтобы вернуть ее, но миссис Рид уверена, что отъезд ее дочери в Ванкувер будет лучшим решением. Ей просто нужно дать время.

Я убираю скрипку в чехол и разминаю руки, онемевшие после долгой игры, а затем заставляю себя сосредоточиться на фильме ужасов, который подобрала Вивьен.

Ее светло-розовые волосы убраны в хвост, а между бровей залегла хмурая складка. Когда я сажусь к девочкам на диван, она поправляет свои большие очки и смотрит на меня цепко и внимательно, все еще держа в руках учебник по судебной медицине.

– Я думаю, что ты лжешь, Эль, – ее глаза темно-карие, гораздо темнее оттенка Аарона, но есть что-то похожее в интенсивности их взгляда.

– Да, Элеонор Смит, ты ничего нам не рассказываешь, маленькая сучка, – Эмма сужает глаза, а затем оглядывает меня с ног до головы. Она закончила с постами для своих соцсетей, и теперь все ее внимание перешло с телефона на меня. – Это из-за ублюдка Кинга? Что он сделал? Ты же знаешь, что я могу заказать убийство ради тебя?

Я смеюсь. Это забавно, учитывая, что на ее лице увлажняющая маска и на ней надета огромная растянутая футболка, испачканная сырными чипсами, с изображением Пола Маккартни и словами «Я люблю своего парня».

– Это мой брат, так, к сведению, – встревает Вивьен.

Эмма открывает новую пачку «Уолкерс», пока перед нами разворачивается действительно жестокая сцена с криками и кровью. Черт побери.

– Тебе разрешено говорить только после старших, принцесса Баблгам.

Вивьен громко вздыхает и устало отвечает:

– Я младше вас всего на полгода.

– Ты младше. Точка, – Эмма шлепает меня по бедру. – Я все еще жду ответа.

– Со мной действительно все нормально, – отвечаю я, мягко улыбаясь.

– Я бы не была так уверена, детка. Так к слову, Аарон Кинг может без колебаний превратить тебя в труп, плавающий в Темзе. Следует помнить об этом.

– С этим я соглашусь, – кивает Вивьен.

– Я до сих пор не могу поверить, что тебя околдовал какой-то волшебный социопатический член – других разумных причин я не вижу.

Мысли об Аароне поднимают мою температуру, и я давлюсь едой.

Эмма уже знает. В один из дней Флоренс Грейсон выложила пост из клуба «Дьявол», где она и другие девушки находятся в компании Аарона, Чона и Эрика.

Я всегда считала ревность пустой тратой времени и сил, но в тот момент я думала иначе. Черт побери, я была в ярости. У меня хватило сил только на то, чтобы переслать ему эту чертову фотографию, и знаете, что он ответил?

Социопат: Мой маленький ангел ревнует? Это так чертовски очаровательно.

Элеонор: Я не ревную. А лишь прошу тебя объясниться.

Социопат: Но это одно и то же, Элеонор *эмодзи красного сердца*

Элеонор: Если ты прикоснешься к любой другой девушке…

Я не успела дописать сообщение, как он тут же отправил свое:

Социопат: Моя больная голова, мой огромный член и мое несуществующее сердце принадлежат только тебе. Кроме того, есть причины моего безобидного провоцирования рыжего ублюдка Боулмена. Например, его странный интерес к Грейсон.

А потом он обновил свои соцсети.

Я потеряла дар речи, когда увидела фото, на котором уже было сто тысяч лайков и бесконечное количество комментариев. В этот момент мы с Эммой сидели в кофейне в Элгине, и я пыталась понять, это плод моего воображения или он сделал это на самом деле?

Аарон сидит, развалившись на стуле, между ног лежит записка с подписью «Зарезервировано», а на ширинке – отметка моего аккаунта.

Ах да, и описание:

«Это, блядь, мой и только мой ангел. Все права защищены».

– И что это, черт побери, значит, мисс Я-Ненавижу-Аарона-Кинга?

Вивьен знала и до этого, потому что Аарон часто советовался с ней, как стать более эмпатичным или как он может меня порадовать, чтобы я не чувствовала себя обремененной. Безумие? Правда же?

Но есть и другая сторона.

Последние несколько недель прошли в череде умопомрачительных преследований и вечеров, заканчивающихся в его постели. Когда он в Шотландии, не проходит и дня, чтобы он не прикасался ко мне. Аарон ухаживает за садом, водит меня на свидания и целует так, что я начинаю теряться в собственном разуме, но я не чувствую, что мы стали ближе.

Да, он стал делиться своим прошлым, но мне недостаточно.

Меня постоянно преследует чувство, будто скоро взорвется бомба замедленного действия, и у меня нет ни единого способа предотвратить этот кошмар.

– Эль, – Эмма неожиданно берет меня за руку. – Ты закрываешься от нас. Я чувствую. Есть причина, по которой ты не полетела в Лондон?

Этот вопрос ударяет меня, как хлыст по коже. Очередное напоминание, что сделал мой отец и что ждет нашу семью в ближайшее время.

Блейк уже подготовил почву для общения с прессой, и, насколько я знаю, окончательное обвинение должны вынести в течение месяца.

Никто больше не мог молчать. Процесс и так затянулся дольше, чем следовало, благодаря помощи семьи Хвана, которая управляет большинством СМИ. Я понимала, что за этим скрывается.

Мы пытались откупиться, минимизировать последствия.

И боже… я устала лгать.

Я делаю глубокий вдох, чтобы набраться смелости, но Вивьен вдруг резко выпрямляется и говорит, держа в руке телефон:

– Флоренс прислала мне что-то странное.

Мое сердце бешено заколотилось. Фильм закончился, застряв на финальных титрах. Я слышу, как стучат капли дождя по стеклу, из-за угла раздается тихий звук обогревателя.

– О чем ты говоришь? – уточняет Эмма.

Вивьен сначала внимательно смотрит на меня, а затем поправляет очки и зачитывает текст:

– Королевский суд Великобритании рассматривает иск о признании судьи Маркуса Смита виновным в злоупотреблении власти. Его незаконные приговоры, в том числе и вынесенные в Магистральном суде, будут пересмотрены. Бренда Калиман, ныне заместитель председателя суда, сменит господина Смита, который ушел в отставку из-за его незамедлительного ареста.

– Что? Они имеют в виду папу Элеонор – Маркуса Смита? – переспрашивает Эми. – Это не может быть правдой… Эль, ты дрожишь? – голос Эммы срывается: – Скажи мне…

– Это правда, – бросаю я задушено, чувствуя, как рушатся остатки моего мира. – Они правы. Мой отец действительно загубил множество невинных людей, и его арестовали еще несколько месяцев назад.

– О боже, о чем ты?..

– Он бил меня, – слова вырываются из меня, как птицы, разлетевшиеся при выстреле. – Иногда я боялась двигаться, наверное, поэтому у меня случаются приступы замирания. Он наказывал меня не всегда гуманно: я могла стоять неподвижно больше двенадцати часов за то, что неправильно показала себя перед его друзьями, или за то, что получила плохую оценку.

Я борюсь с тошнотой и закрываю глаза, пытаясь сохранить спокойствие. Меня с детства приучали к стальной выдержке – что бы ни случилось я не могла потерять лицо, но все это выдержать невозможно.

Я больше не могу молчать.

Я больше не хочу молчать.

Я не тень. Я не тень. Я не тень. Я не тень. Я не тень.

Я не тень.

– Мой главный шрам мне подарили, когда меня вырвало от боли на его ботинки, и он приложил меня головой об стол. В конце концов, это привело меня к диссоциативной амнезии, и я до сих пор… – я сглатываю слезы, умоляя свое горло не сжиматься: – …я до сих пор не уверена, виноват ли он в смерти моей матери.

Звук шагов приближается ко мне, я чувствую цветочный аромат духов Вивьен, а затем девушки заключают меня в крепкие объятия.

Мои мышцы напряжены, как сталь, и отказываются двигаться, но я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, но не на воспоминаниях.

Мир кружится вокруг меня, затягивая дальше и дальше на самое дно. Но мне больше не страшно.

Он больше никогда не ударит меня.

Никогда.

– О, Эль, – голос Эммы сдавлен, и я чувствую, как по моей шее текут чужие слезы. Ее слезы – самое редкое явление на свете, поэтому мое сердце разрывается пополам. – Почему ты не сказала раньше?

– Я сама не до конца понимаю, почему эти воспоминания были заблокированы. Он казался мне действительно хорошим человеком, – я крепко зажмуриваюсь, отгоняя папин голос. Судорожный вздох вырывается из моей сдавленной груди. Я тру ладонью область сердца, чтобы сбросить напряжение. Еще раз. И еще. – Я знаю, что мне нужно было заявить на него, хотя бы рассказать Риз, но он угрожал мне, и я оттягивала этот процесс каждый день, уверяя себя, что решусь следующим утром. Возможно, у меня бы получилось открыть уголовное дело, даже несмотря на его связи, но карьера Риз… и тот факт, что мне пришлось бы доказывать факт насилия…

Мои рыдания вырываются наружу. Все то, что я держала взаперти так долго. Ненависть к себе поедает меня заживо, я не хотела посвящать девочек в настолько грязные вещи или чтобы они волновались за меня.

– Все в порядке, – Вивьен дрожит, обнимая меня крепче. – Пожалуйста, только не вини себя. Иногда тяжело рассказать о дерьме, которое произошло с тобой даже самым близким. Это гребаная психология жертвы. Мы любим тебя, Эль.

– Мы очень любим тебя, – глаза Эммы невозможно красные и мокрые от слез. – Умоляю, в следующий раз, если вдруг что-то случится, расскажи мне. Ты не просто подруга, ты моя сестра. Ты моя семья, Элеонор.

– Эмма… спасибо, – шепчу я.

– Аарон в курсе? – тихо спрашивает Вив.

Я киваю.

– У меня произошел срыв в его присутствии. И именно Аарон поспособствовал аресту Маркуса. А еще он научил меня, как справляться с приступами, – благодаря ужасным девиантным урокам.

Эмма прищуривает глаза:

– Ладно, плюс один балл социопату и его социопатическому члену.

Вивьен фыркает, вытирая слезы.

Как по волшебству мой телефон начинает разрываться, и я вижу имя Аарона на дисплее. Мои руки не перестают дрожать.

Больше всего на свете я не хочу, чтобы кто-то волновался, увидев меня в слезах, но я знаю, что если Аарон не услышит мой голос, то он бросит все дела и прилетит в Шотландию.

Я говорю девочкам, что скоро вернусь, ухожу в другую комнату, а затем отвечаю на звонок.

– …Привет.

– …Я буду в Кингстоне через семь-восемь часов, Эль.

Моя кожа покрывается мурашками, когда я слышу его.

Соберись.

– Ты говорил, что должен быть завтра в Лондоне. Не стоит приезжать ради меня. Я в порядке.

– Тогда что, блядь, с твоим дрожащим голосом? Ты можешь врать мне сколько угодно, но есть вещи, которые важнее для меня любых сделок. И ты всегда будешь во главе списка.

Мое сердце сжимается. Черт возьми, я так сильно влюблена в него. Он ни разу не слышал от меня эти слова. Наверное, мне просто нужна была жидкая храбрость, чтобы признаться ему.

– Я могу позаботиться о себе. К тому же мы увидимся уже послезавтра.

– Мы увидимся через восемь часов. Даниэль заберет тебя у Кларк и отвезет домой.

– Прошу тебя, сбавь тон диктатора.

– Если бы я был диктатором, ты бы не ходила на свободе, Элеонор.

Он такой психопатичный и контролирующий подонок, клянусь. Я сжимаю телефон, прежде чем сказать:

– Аарон?

– Да, ангел.

– Я хочу провести эти выходные в Кингстоне, – это не совсем правда, но мне нужно, чтобы он остался в Лондоне. – И мне надо заниматься. Пожалуйста, не меняй планы из-за меня, ладно?

Он молчит несколько секунд, а затем его тон звучит недовольно:

– Хорошо, детка.

– Что? Так просто?

Аарон драматично вздыхает:

– Ну, ты сказала «пожалуйста».

Святой ад, он прислушивается к моим просьбам. Неужели мы приближаемся к концу света?

– Ты такой великодушный.

– Я слышу сарказм в твоем голосе, это очаровательно. У меня есть повод, чтобы отшлепать твою красивую задницу, маленький ангел.

Температура моего тела поднимается, и я буквально вижу, как его губы изгибаются в великолепной ухмылке.

– Пока, чертов садист.

– Рад, что мы с этим разобрались. Держи телефон поблизости.

Тревога проникает в каждый дюйм моего тела, когда я возвращаюсь в гостиную, думая о том, что хочу сделать.

Может быть, ему не нужны мои чувства. Может быть, это не самый подходящий момент, но моя жизнь настолько хаотична, что вряд ли подходящий момент вообще существует.

Уже лежа в своей постели, я прокручиваю в голове возможные сценарии. Возможность потерять его и увидеть разочарованный взгляд внушает мне ужас.

Но Аарон давно ощущается как дом. И я хочу, чтобы он знал об этом.

…Однажды я сделаю с тобой вещи, которые ты никогда не забудешь, Элеонор.

Я не забуду. Больше нет.

Лондон, Англия.

Тень.

Семь лет назад.

– Элеонор? – кричит профессор.

Когда я поднимаю смычок, волнение быстро перерастает в панику. Мое сердце колотится, как сумасшедшее, а пустой зал начинает расплываться и расширяться, приобретая удушающие формы.

Успокойся.

Я делаю глубокий вдох.

Раньше знакомые запахи вызывали во мне волну ностальгии и волнения: смесь древесины, старой ткани и блеска лака. Мне так нравилось бывать в театре, но сейчас…

Все ученики находятся в освещенном квадрате сцены, где играют мягкие и яркие огни, и каждый из этих дурацких огней сосредоточен на мне. К тому же Миссис Мерфи решила, что будет здорово добавить украшение в виде свеч, поэтому мне кажется, что я могу умереть.

Точнее сгореть, если я неаккуратно упаду со стула.

Соберись, Смит.

– Элеонор, – повторяет миссис Мерфи с нажимом. – Ты готова?

– Да, професс… – я замолкаю, мое горло сжимается из-за того, как больно заложены уши.

Я слышу собственный голос иначе, чем обычно – громче. Так громко, что мне совсем не хочется говорить. Я не могу привыкнуть к слуховым аппаратам. А без стимуляции слухового нерва меня окружает тошнотворная пугающая тишина. Но все же она лучше этого напряжения, которое перерастает в нечто более пугающее. Отвратительное.

Я отвратительна.

Я вижу это в глазах профессора. Ее взгляд давит, она смотрит на меня с осуждением. Холодный пот скапливается на моем лбу, а руки дрожат и похолодели так, будто я пробыла на морозе несколько долгих часов.

– Она снова замерла!

До меня доносится чей-то смех, и я медленно поворачиваю голову в сторону источника звука. Итан.

Итан Мерфи.

Удивительно, как этот мальчик совершенно не похож на свою маму – с идеально собранными волосами, утонченную, почти фарфоровую и тонкую, как статуэтка. Но мне было тяжело понять его. Он мне не нравился.

Почему дети могут быть настолько жестоки, особенно в таком юном возрасте? Несколько месяцев назад Итан назвал меня немой сукой, когда я задержала очередь в школьной столовой: мои слуховые аппараты оказались непригодны, а я пыталась сказать работнику, что ем только овощи. Мужчина говорил слишком быстро, чтобы я смогла прочитать по губам, и в итоге я осталась голодная.

Я бы хотела быть доброй ко всем. Даже к Итану. Мне было жаль, что он хромает из-за травмы, нанесенной другим учеником, но избегание в моем случае оказалось лучшей стратегией.

Слава богу, что мне не нужно видеть его часто. Отчетные концерты проходят дважды в год, и текущая репетиция посвящена «Лебединому озеру» Чайковского.

Возможно, именно поэтому темноволосый Итан в детском смокинге с галстуком-бабочкой кажется мне злым волшебником Ротбартом, который собирается превратить меня в белого лебедя.

Он жаден, жесток и мстителен.

– Миссис Мерфи, она просто притворяется! Мы можем поменяться партиями?

Я чувствую, как теряю контроль, и каждый дюйм моего тела пропитывается единственным желанием – убежать, но вместо этого я прикипела к месту. Мои конечности деревенеют, из-за вязкости воздуха дыхание становится все более хаотичным.

Очнись… прошу тебя, очнись…

Волна паники накрывает меня снова и снова, все смеются, где-то раздается голос миссис Мерфи, но я остаюсь на месте, словно заколдованная.

Через какое-то время все звуки замолкают. Только часы громко тикают.

Тик. Так.

Тик. Так.

Тик. Так.

…Ты такая жалкая, такая тупая немая сука!

Сжавшись, я обнимаю себя за плечи, как учил психиатр, но онемение не проходит. Уже могу двигаться, это хорошо. У меня не так давно случился приступ. Так почему, черт побери, он повторился через такой короткий промежуток?

Я слышу стук каблуков по полу, а затем вижу перед собой худую фигуру, облаченную в черное платье на тысяче маленьких пуговиц.

– Я отведу тебя к врачу, – говорит миссис Мерфи, осторожно касаясь до моей дрожащей руки.

– Нет, – выдавливаю я. Несмотря на дискомфорт в мышцах, я выпрямляю спину и встаю, забрав скрипку и злясь на себя. Наверное, я больше никогда не смогу выступать. Вот триггер. Чужое внимание. Хотя многие студенты, наоборот, думают, что я пытаюсь его привлечь. Почему-то мне хочется громко рассмеяться, но вместо этого я вежливо произношу: – Со мной все нормально. Прошу прощения, профессор. Я могу уйти домой?

Весь театр пронзает смех. Подобные приступы для меня не редкость, и я задерживаю репетицию, поэтому профессор медлит, размышляя, как правильно поступить.

Я бракованная.

Возможно, уже навсегда.

– Мне позвонить твоим… твоему отцу или тебя уже ждут?

– Уже ждут.

Водитель должен забрать меня через два часа. Никаких проблем, я подожду – это лучше, чем слушать вопросы о том, почему репетиция закончилась так рано.

– Ну, тогда хорошего тебе вечера, Элеонор.

– До свидания.

Я киваю и машу остальным ученикам на прощанье, а затем быстро выхожу из зала и делаю то, что умею лучше всего – убегаю.

Тяжело дыша, я бегу к главной лестнице театра. В коридорах слышны чужой шепот и звук шагов. Из широких окон школы виднеется хмурое сумрачное небо, снег большими хлопьями покрывает асфальт, а еще тень мальчика сидит на заснеженной скамейке, окруженной обнаженными темными деревьями и статуями ангелов. Почему он?..

– Мисс Смит!

– Ой! – я резко останавливаюсь, врезавшись в кого-то, а затем делаю шаг назад. И еще один. – Прошу прощения.

Директор.

Профессор рассказала ему? Отец пришел забрать меня?

Я сглатываю, пытаясь совладать с резким приливом страха.

– Здравствуй, Элеонор, – маленькие глаза мистера Ллойда впиваются, словно тысячи острых игл.

– Добрый вечер, директор Ллойд, – отвечаю я едва слышно.

– Я знаю, что вы не учитесь в одном классе, но, может быть, ты видела Аарона? Мистер Кинг разыскивает его. Мальчик больше не будет у нас учиться.

Что-то заставляет меня сомкнуть губы.

Аарон. Одаренный жестокий ребенок, который ни с кем не разговаривает и имеет проблемы с агрессией. Никто и никогда не говорил о нем хорошие вещи. Девочки шептались, что Аарон выглядит как прекрасный принц, а внутри является настоящим чудовищем.

Когда все… когда все случилось, и я вернулась в школу, он ходил за мной по пятам. Заметив это, профессор Мерфи приказала мне избегать его, иначе она все расскажет моему папе, и тогда он отправит меня в закрытый пансионат в Шотландии.

Я совершенно не знала его и не понимала, почему Аарон не прекращает свои попытки разговорить меня, рассказывая о каком-то Чарли, но я не хотела разговаривать.

Я ни с кем не хочу разговаривать. Особенно с теми, кто хладнокровно берет нож для стейка и вонзает его в ногу другого ребенка.

Но почему он сидит там один?..

Я лгу удивительно легко, когда отвожу взгляд от директора:

– Я не видела.

Спустя несколько секунд мужчина делает шаг вперед. Я резко втягиваю в себя воздух, когда его указательный палец ударяет меня по подбородку, заставляя мою голову подняться.

– Ты так похожа на свою мать. Ты ведь не помнишь ее?

Я отрицательно машу головой и нервно переминаюсь на месте из-за громкости его голоса. Теперь большинство людей повышают голос, когда замечают, что я ношу слуховые аппараты. Мне ужасно неловко, но я ничего не могу с этим поделать.

– Вы можете говорить тише. Я вас слышу.

У директора короткие волосы, широкий лоб и маленькие глаза, которые всегда были затуманены легкой пеленой. Он выглядит сильно старше своих лет – возможно, из-за глубоких морщин, возможно, из-за этого взгляда.

– Полиция тебя допрашивала? Какое твое последнее воспоминание?

Почему он спрашивает это? Я делаю еще один шаг назад.

– Мистер Ллойд!

Директор поворачивает голову в сторону голоса преподавателя, и я использую этот шанс, чтобы быстро свернуть за угол коридора. Забрав в гардеробной свое пальто, я выхожу на улицу и иду в сторону закрытого сада.

Холодный декабрьский воздух проникает до самых костей. Я боюсь Аарона, но все равно хочу найти его. Возможно, если я разозлю его, то он причинит мне боль, но вид того, каким одиноким и потерянным он выглядел, заставляет мое сердце истекать кровью.

Я лишь скажу, что его ждет отец, а затем вернусь в школу. Тем более мы больше не увидимся, верно?

Футляр со скрипкой давит на плечи. Я ищу мальчика, осматривая окрестности. Но как бы я ни старалась, я не нахожу его ни на той скамейке, ни в других уголках сада. Может быть, он уже уехал. Наверное, мистер Кинг забрал его домой.

Я поворачиваюсь в сторону выхода и останавливаюсь, чтобы наладить дыхание, а затем вдох застревает в моем горле. Аарон стоит неподалеку, облокотившись о статую. Его светлые волосы падают на глаза, почти сливаясь со свежим снегом.

– Привет, – бормочу я застенчиво.

Он не отвечает. Похоже, ему все равно.

– Тебя ищет папа… то есть мистер Кинг.

Поразительно. У него такие светлые волосы и такие темные глаза… Я размышляю над своими словами, пока он разглядывает мое лицо.

Я чувствую, как мои щеки начинают гореть.

– Почему ты не идешь домой? Разве тебе не хочется провести время с семьей перед Рождеством? Знаешь, кажется, раньше я любила праздники, а теперь мне грустно – особенно когда я думаю обо всех тех людях, которые празднуют одни, или о бездомных, которые вынуждены остаться на улице, потому что некоторые приюты закрываются. Тебе тоже грустно?

Боже, что я несу. Все это так неловко.

– Почему ты со мной разговариваешь? Ты жалеешь меня? – мальчик идет в мою сторону, осторожно и медленно, будто боится, что я исчезну.

Я чувствую, как мой живот сжимается. Аарон так часто был один. Никто из детей не заслуживает одиночества.

– Нет, – я качаю головой.

Когда он встает совсем близко и протягивает мне руку, я задерживаю дыхание, ощущая быстрое сердцебиение.

Он хочет, чтобы мы держались за руки?

– Отдай мне вещи. Тебе тяжело.

Ох.

Я делаю шаг назад, крепче сжимая футляр.

Боже, о чем я только что думала?

– Все в порядке, – шепчу я, смущенная, и замечаю, что щеки мальчика тоже порозовели – наверное, от холода.

– Хочешь, я покажу тебе мое любимое место? – тихо спрашивает он, неожиданно отводя взгляд.

Я молчу пару секунд, а затем мой счастливый голос громко пронзает воздух:

– Хочу.

– Идем, – Аарон незаметно стягивает с меня рюкзак со скрипкой. – Мы должны поторопиться.

Снег усиливается, пока я следую за его фигурой. Мои нервы трепещут, я позволяю себе незаметно наблюдать за ним. Его брови и длинные ресницы гораздо темнее цвета волос, а щеку осыпает пара родинок. Он действительно очень красивый, как и все говорят, и, кажется, не такой жестокий, как мне казалось. У него мягкий голос, а еще он замедляет свой длинный шаг, подстраиваясь под мой, и неожиданно улыбается.

Святое дерьмо.

Меня словно со всей силы ударяют под дых. Я никогда не видела, чтобы Аарон улыбался.

Он отводит меня в закрытое крыло школы.

Просторная территория окружена каменными стенами поместья, вдали виднеется заснеженный живой лабиринт, а в центре стоит широкий фонтан с большим ангелом, который держит чашу. Аарон хватается за мой рукав и тянет меня на скамейку, расположенную под аркой. Снег наконец-то перестает падать на мои волосы.

– Вау, – выдыхаю я. – Я даже не знала, что у школы есть другое крыло. Как ты его нашел?

– Мне показал его друг, – произносит он, рассматривая слуховой аппарат в моем ухе. – Мой единственный друг. Самый лучший.

Я сажусь поудобнее и кусаю губу, когда наши пальцы соприкасаются. Щеки Аарона горят так же сильно, как и мои.

Почему он кажется таким счастливым? В моем животе теплеет, потому что никто из нас не убирает руку.

Аарон глубоко вздыхает и отворачивается, наблюдая за тем, как медленно падают хлопья белого снега.

– Однажды, когда мы повзрослеем, я сделаю с тобой вещи, которые ты никогда не забудешь, Элеонор.

Дрожь проходит по моему позвоночнику, нагревая кожу в холодную погоду. Я даже не знаю, издевается ли он или говорит всерьез, но мне становится все труднее сдерживать улыбку.

– Ты шутишь?

Он качает головой.

– Нет. Я построю для тебя дом, похожий на это место. Там будет сад и оранжерея с роялем. Ты будешь петь и играть на скрипке сколько захочешь, и я буду рядом.

Я теряю дар речи. Мы едва ли не в первый раз разговариваем, а он хочет построить для меня дом? Я отворачиваюсь, чувствуя, как жар проникает в каждый дюйм моего тела, а затем подскакиваю на месте, заметив вдалеке отца, движущегося прямо на нас.

О нет, нет.

Нет.

– Уходи, – выдыхаю я испуганно.

Выражение лица Аарона меняется на растерянное.

– Что?

– Уходи! – умоляю я, вскакивая.

Его челюсти напрягаются, он медленно поднимается и пытается схватить меня за руку, но я отхожу назад.

– Уходи, Аарон.

По какой-то причине мне вдруг хочется громко зарыдать, когда я вижу перемену в его глазах. Его прекрасные карие глаза снова пустые, снова безжизненные. Он опускает руку и застывает, пока я умоляю его:

– Прошу тебя…

– Я понял. Я ухожу, Эль, – Аарон делает паузу, а затем все-таки ловит меня, сжимая в объятиях и прижимаясь губами к моему лбу. Господи, почему он так дрожит? Он… он плачет? – Мы скоро увидимся, маленький ангел.

А затем он уходит.

Аарон уходит.

Когда его фигура скрывается за аркой, мои плечи сутулятся. Интуиция кричит, что я сделала что-то неправильное, даже кощунственное, но разъяренное лицо папы пугает меня до смерти, как и его тяжелая пощечина и напряженный голос:

– Элеонор. Ты меня очень разочаровала.

Примечание:

Предвзятость подтверждения – тенденция человека искать и интерпретировать такую информацию или отдавать предпочтение такой информации, которая согласуется с его точкой зрения, убеждением или гипотезой.

Лондон, Англия.

Хищник.

– Скажи мне, Кинг… почему Кастил звонил мне час назад и просил спасти тебя, – говорит Чон, как только мы встречаемся на очередном благотворительном вечере, куда приглашают ублюдков высшего общества.

Еще одно скучное занятие, которое полезно для статуса и обретения связей, но приносит страдания другим людям.

Особенно когда мной управляет одержимое желание сжечь гребаный мир ради одной девушки.

Тик-так, господа.

Тик-так…

Тик-так…

– Мистер Кинг, мистер Хван, – заискивающе здоровается рядом прошедший… политик? Лорд? Да мне собственно похуй.

Единственная, кого я хочу видеть, сейчас работает в убогом приюте на севере Шотландии. Как все дошло до того, что мой разум полностью сосредоточился на ней?

К сожалению, я стал настолько одержим маленьким ангелом, что теперь мной управляет лишь один стимул – услышать ее голос в конце дня. Это мягкое, очаровательное, охуительное, красивое мяуканье с моим именем на устах.

Аарон?..

Мой член становится твердым. Блядь, просто прекрасно, Эль.

Я удостаиваю остальных своим великолепным взглядом и ухмылкой, поднимая бокал в воздух.

– Он все еще в Канаде следит за своим блондинистым наваждением?

Выражение лица Хвана не меняется, змеиные раскосые глаза смотрят на меня без единой эмоции.

Ходили слухи, что Чон получил пулю в детстве, а затем навсегда утратил способность выглядеть человечно.

Им управляет хаос, но в большинстве случаев он предпочитает поддерживать идеальный порядок, и это его величайший актив. Превосходный садист-уборщик с состоянием, которому могла бы позавидовать королевская казна.

Чон прищуривается, убирая руки в карманы брюк.

– У тебя еще есть время передумать.

Я наклоняю голову.

– Несвойственная тебе эмоциональность начинает меня беспокоить.

– Как думаешь, она останется с тобой, если узнает, что тебя ждет в ближайшие годы? Они разбегутся как ебаные муравьи, у полиции будут доказательства только на сорок процентов причастных. Твой любимый подвал будет забит под завязку, если ты и дальше продолжишь в том же духе.

– Зато мне не скучно. И спасибо за дешевую терапию, корейская мать Тереза.

Чон проводит пятерней по темным зачесанным волосам, а затем поправляет галстук.

– Я не желаю видеть своего лучшего друга в могиле или в Белмарше – особенно когда я знаю, что он гребаный линчеватель.

– Ты за меня волнуешься? Очаровательно. Хочешь я тебя обниму?

– Иди нахуй.

– Как грубо.

– Я слышал слово «грубо»? – Эрик появляется рядом, придерживая двух девушек за спину. – Почему я всегда пропускаю все самое интересное?

– Свали, Боулмен, – Чон забирает у официанта стакан виски, пока мэр зачитывает речь о возможности Брексита. – И где ты находишь столько близняшек?

На губах Боулмена появляется довольная ухмылка:

– Мне вдвойне везет.

– Я серьезно. Либо ты уходишь, либо ты остаешься один.

Хван понизил голос – буквально на полутон, поэтому рыжий подонок шлепает двух близняшкам по заднице, а затем говорит:

– Простите, девочки, у нас серьезный разговор. Увидимся позже, красавицы.

– Вы никогда не задумывались по поводу нашего возраста? – вдруг спрашивает Чон после паузы.

– Возраста? – повторяет Эрик.

– Мы только заканчиваем Кингстон. Кастил ввязывается в многолетнюю войну со своим отцом, из-за которого наверняка пострадает вся биржа, – он указывает на меня бокалом. – А ты можешь потерять целое состояние, заработанное поколениями твоей семьи. Я что-то забыл? Точно. Ты хочешь разрушить. Гребаную. Экономику.

Вау, кажется, наш милый Чон в ярости.

– Этого не произойдет, – прислонившись к колонне, я закуриваю сигарету. – Несмотря на мою склонность к анархии, я держу все под контролем.

Чтобы я смог войти в инвестиционный фонд «Виктория» и занять место Маркуса, мне пришлось вложить внушительную сумму. У Дарси Кинга случилась небольшая драма, а совет директоров чуть не нассал в штаны, когда я заставил их немного отклониться от законодательства, но вот в чем истина:

Я здесь единственный Бог и Дьявол.

И я готов на любые жертвы, вплоть до разрушения гребаного мира, потому что никто, блядь, никто не смеет трогать мою семью, включая маленького ангела, чей отец сейчас гниет за решеткой.

У меня уже отобрали прошлое. Будущее буду строить только я.

– Послушай, Аарон. Ты лучший аналитик из всех, что я знаю. Процент неудачи есть. И он, блядь, внушительный. Ты сядешь за решетку, твоя семья останется в долгах, и миллионы людей лишатся своих сбережений.

– С каких пор тебя волнуют другие люди?

– Не другие люди. Ты, ублюдок.

– Не-ублюдки в подобных играх не выигрывают, – говорит Боулмен, потеряв свою наигранную беспечность.

– Их вообще никто не выигрывает, – я затягиваюсь, выпускаю длинную струю дыма, а потом бросаю сигарету в бокал Эрика.

Однажды Даниэль заметил слежку за моей девочкой. Блядь. За моей мышкой. Одна только мысль о том, что из-за подонка Маркуса Эль могут угрожать, доводит меня до грани, после которой умирают люди. И я все еще вижу перед глазами могилу Чарли. Возможно, именно поэтому я впервые откровенен перед своими друзьями:

– Я не смогу спать, если буду знать, что с ней может случиться то же самое.

Боулмен хлопает меня по плечу, а Хван, тяжело вздохнув, отвечает:

– Я сделаю все возможное. Мы сделаем все возможное. Дамиан Петров тоже в деле – у него личные счеты.

Кастил Сноу, Чон Хван, Эрик Боулмен и ваш покорный слуга. Мы жестокие твари с огромным эго, которые питаются разрушением. И мы будем драться насмерть за то, что нам дорого.

– Кстати, – Эрик усмехается, указывая куда-то за мою спину. – Твоя певчая птичка здесь.

– Что?

Я оборачиваюсь и вижу, как моя девушка поднимается прямо на импровизированную сцену, расположенную наверху огромной лестницы, где играют музыканты.

Вероятно, я не осознаю, насколько она влияет на меня, потому что каждый дюйм моего тела цепенеет, когда Эль, наконец, находит меня в толпе, а затем дарит счастливую улыбку.

Блядь.

Мое сердце, которое, как я знаю из надежных источников – отсутствует, пропускает удар.

Для сегодняшнего вечера был снят Британский Музей Естествознания, и среди всех этих декораций она выглядит не иначе как гребаный ангел, спустившийся с небес.

Ее глаза сияют.

Синее платье прилегает к ней, как вторая кожа, подчеркивая все изящные изгибы. Темные волосы, которые в последнее время часто наматывались на мой кулак, распущены и завиты в легкую волну. Ее тонкие, хрупкие руки дотрагиваются до рояля.

Элеонор Смит – самое красивое существо, которое я когда-либо видел.

Выразительные голубые глаза гребаного Бэмби, тонкий нос, бледная кожа, на которой идеально смотрятся отметины и следы моей принадлежности. Но Эль – гораздо больше, чем просто ангельская внешность.

Никто не видел, как она практически умирала от разрушенной души.

Несмотря на это, убежденность, с которой она может отдать все свои силы, чтобы помочь другим, одновременно достойна восхищения и приводит в бешенство, потому что мне хотелось бы спрятать ее от всего мира.

И это моя девушка.

Иисус-блядь-Христос, Элеонор Смит – наконец-то моя девушка.

– Аарон, что происходит?

Я прибегаю к крайней степени контроля, чтобы удержать себя от кражи человека и сфокусироваться на тех словах, что говорит мне Чон. Только трудно держаться за разум, когда Элеонор, мать твою, выглядит как блюдо, ожидающее, когда его съедят.

– Я не знаю, но я заинтригован.

Элеонор настраивает микрофон и улыбается всем гостям вечера, а затем огромное пространство музея заполняется печальной музыкой, проникая в мои уши, словно предзнаменование.

Она смотрит только на меня – такими небесными глазами, что я чувствую, будто мои внутренности протыкают острым ножом. Мои мышцы напрягаются, а взгляд следит за ее движениями, пытаясь определить момент, когда у нее наступит приступ.

Но он не наступает.

Вместо этого Элеонор начинает петь:

– …Каждый угол этого дома населен приведениями. Каждый угол одержим, как ты.

Мои веки тяжелеют. Мне хочется закрыть глаза и слушать, как она поет для меня, блядь, для меня, но я не могу двигаться.

Словами не описать, насколько Эль прекрасна.

– …Ты был прекрасным и худшим, и я скучала… Куда бы я ни шла, все напоминало мне о тебе.

Каждая мышца в моем теле каменеет. Элеонор смотрит мне в глаза, когда играет на рояле, и произносит это еще и еще, пока я не чувствую, как оглушительные эмоции поедают меня заживо.

Я снова проваливаюсь в те места памяти, где она пела мне, пока то, что происходило между нами, было чистым и трепетным. Но мы повзрослели. Теперь мне хочется совсем другого.

– …Пожалуйста, будь честным и скажи, любишь ли ты тень. Прости, но я, кажется, люблю тебя.

Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя.

Я люблю тебя.

Блядь.

Я тоже люблю тебя, ангел. Если все это можно назвать любовью.

Я хочу украсть ее, ощущать ее шепот на своих губах, видеть ее счастливую улыбку, слышать смех и чувствовать персиковый аромат ее шампуня… Чтобы она принадлежала только мне.

Но я просто стою и смотрю.

Наблюдаю, как ее барьеры разрушаются.

Наблюдаю за тем, как она метафорически ломает мне кости – одну за другой.

Наблюдаю за ней.

Я буду всегда наблюдать за Элеонор, потому что не могу по-другому.

Когда песня заканчивается, Эль спускается по лестнице, направляясь ко мне, но быстро отвлекается на раздражающих людей, которым не терпится заполучить ее внимание.

Несмотря на новости по поводу ареста ее отца, люди любят ее. Они подходят с бокалом шампанского и, широко улыбаясь, говорят ей что-то, отчего ее щеки розовеют.

Я жду несколько охренительно долгих мгновений, прибегая к крайней степени контроля и потеряв дар речи впервые за всю свою гребаную жизнь. Клянусь, если я сейчас дотронусь до нее… прикоснусь к ее губам хоть на минуту, задумаюсь о том, что она, блядь, только что сделала, то я буду вынужден нарушить свои планы.

В иных обстоятельствах я бы отвел ее в темный коридор, стянул трусики и трахнул сзади, прижав ее голову к какой-нибудь баснословно дорогой экспозиции.

Но она не должна быть здесь.

Будто прочитав мои намерения, Элеонор замирает, затем поворачивает голову в мою сторону, показывая мне насколько прекрасны ее глаза, когда она перестает себя стесняться.

Мне следует проводить ее до машины и приказать Даниэлю отвезти ее домой, но решение дается мне невыносимо тяжело. Особенно тогда, когда она смотрит на меня такими голубыми глазами.

Клянусь, рано или поздно они доведут меня до могилы.

На мгновение я замираю, прежде чем подойти к ней. Однако когда я направляюсь к компании, в которой затерялась Элеонор, Даниэль появляется прямо перед моим носом с каменным выражением лица.

– Сэр, – в его голосе сквозит напряжение. – Я не хотел вас беспокоить, но вынужден сообщить, что ваше фото уже выложено в главных новостных газетах вместе с инцидентом о взрыве.

Как по гребаному волшебству, здание пронзает оглушительный звук тревоги и призыв к эвакуации. Я смотрю на реакцию мэра, а затем замечаю рядом с ним мерзкого лысого Роузинга в компании нескольких мужчин. Все в костюмах, и половина из них не спускает с меня взгляда.

Прикрыв глаза, я раздраженно вздыхаю:

– Твою мать.

Как не вовремя. Это пиздец как не вовремя.

– Это не все.

– Что еще? – спрашиваю я со спокойствием, которого не чувствую.

И хорошенькое лицо Эль больше не мелькает перед моими глазами. Где она, черт возьми?

Даниэль делает паузу, прежде чем ответить:

– Ваш отец очнулся.

Должен ли я быть рад или взволнован?

Помимо чудесного воскрешения моего отца, вся Англия сейчас переполнена новостями о взрыве главного офиса крупного инвестиционного фонда.

Ох, вы думаете, это я?

Правильно, блядь, думаете. И расплата так сладка.

Это должно было произойти сегодня или завтра, нужен был лишь подходящий момент. Все твари «Виктории» получат сигнал к бегству и начнут перевод денег через ресурсы Кингов, а полиция будет вынуждена начать расследование по отношению инвестиционной компании, которая не занималась инвестициями по меньшей мере десять лет, используя схему Понци.

Они доверяют мне. Но за все нужно платить. Я могу потерять большую часть вложений, которые будут немедленно заморожены, как только все всплывет наружу. Пострадает не только «Кингс Банк» – пострадают крупные и средние банки, страховые и благотворительные фонды, убытки наиболее известных будут представлять от десяти миллиардов фунтов стерлингов.

Каждый участник начнет сыпаться один за другим, как сраный карточный домик, приоткрывая завесу того, какое мерзкое дерьмо творится за дверьми тех, кто, как им казалось, управляет миром.

А потом начнется череда самоубийств. Ну знаете, хрупкое душевное равновесие и все такое, и я буду так польщен, если смогу принять в этом участие.

Так должен ли я быть взволнован?

Наверное, я должен чувствовать хоть что-то, но вот незадача: я не чувствую ничего кроме гребаной ярости, пока пытаюсь найти Элеонор и не нахожу.

Разрушительное желание увидеть ее пульсирует под кожей.

Это началось еще тогда, когда она набралась смелости противостоять жестокому монстру и наставила на меня пистолет, и теперь я не могу думать ни о чем, кроме этой чертовой девушки.

– Скажи мне насчет маячка на телефоне Элеонор, – командую я, прорываясь сквозь испуганную толпу.

– Ее телефон выключен.

Блядь.

– Спросите остальных, где она находится. Пусть проверят камеры. Здесь до хрена нашей охраны.

Поэтому мне не стоило оставлять ее. У меня развивается ебаная паранойя.

Она должна быть в Кингстоне, и я, вероятно, отрежу член своему охраннику за то, что он не предупредил меня об этом сюрпризе. Скорее всего, Эль применила свое гребаное обаяние и заставила Даниэля промолчать и поехать с ней в Лондон.

– Где она? – спрашиваю я еще раз.

Охранник проверяет телефон, а затем делает долгую, убийственную паузу, прежде чем ответить:

– Мы не можем найти ее. Сэр… мисс Смит пропала.

Примечание:

Переживание человека является проявлением, формой, плотью, неотъемлемой частью его внутренней жизни, работы его сознания. С.Л. Рубинштейн писал, что «сознание человека включает не только знание, но и переживание того, что в мире значимо для человека…». Л.С. Выготский считал, что «действительной динамической единицей сознания, т. е. полной единицей, из которой складывается сознание, будет переживание».

Лондон, Англия.

Тень.

Иногда кошмары определяют твою жизнь. Я знала это наверняка.

Восемь лет назад я навсегда потеряла свою мать и лишилась нормального слуха.

Мне хотелось верить, что мой кошмар больше не повторится, но кошмары повторяются. Во рту появляется противный привкус, как от соприкосновения языка с железом.

«Тебе стоит успокоиться, – повторяю я себе. – Тебе нечего бояться».

Но это неправда.

Дикий ужас забирается под кожу и колет мне кости.

Скотч неприятно сцепляется с кожей и губами, мои руки и ноги связаны, а металлические наручники завершают ситуацию, которую можно назвать не иначе как дерьмовой. Я прокручиваю в голове включившуюся сигнализацию, всеобщую панику, шок, когда в толпе вдруг появилось знакомое лицо. Мне казалось, что это просто галлюцинации, обман воображения и моего больного сознания, но в следующую секунду кто-то приставил ко мне нож и сказал, что если я не последую за ним, то он вспорет мой живот и проткнет легкие.

Они припарковали машину у обочины, и до сих пор не сдвинулись с места, поэтому мне пришлось ждать.

Большое окно затонировано, как и стекло водителя, я смотрю на красивый белый дом, рассматриваю цифры 71–72 на колонне, пытаясь отвлечься от того, как дрожь сотрясает мое тело.

Я поняла, что есть одна вещь, которую я хочу сделать до прихода Аарона и, конечно же, до приезда полиции. Если я собираюсь подать заявление (а я собираюсь), правду нужно подтвердить.

Я знаю, как выглядит мой кошмар. У него есть лицо и голос. Он был рядом со мной так долго, что я совершенно не замечала его другой стороны. Уважаемый судья Великобритании, показательный семьянин, муж великолепной герцогини Аттвуд и отец невероятно красивой и талантливой скрипачки – так его любили представлять на всех светских ужинах.

Идеальная профессия, идеальная семья, идеальный образ, а внутри – полнейшая чернота.

И если я что-то и знала о своем отце, так это то, что он удивительно хранит секреты. Он не рассказывал мне о моей матери все эти годы, и, вероятно, не рассказал бы мне, будучи заключенным.

Но сейчас, когда Маркус Смит думает, что он снова обманул всю систему, у меня есть шанс узнать правду.

Может быть, тогда впервые в своей жизни я перестану бояться.

Дверь машины хлопает, и я оборачиваюсь, когда фургон слегка проседает под весом трех зашедших мужчин. Первый – водитель, второй мистер Роузинг – крупный непривлекательный мужчина, взгляда которого я старалась избегать, а третий…

Мне отклеивают скотч, и я улыбаюсь.

– Привет, пап.

Вместо серой формы заключенного на моем отце снова идеальный костюм. Его голубые блеклые глаза щурятся.

– Думаю, мне не стоит говорить, что не нужно кричать, Элеонор?

– Разве тебе не следует сперва поздороваться?

Выражение его лица меняется, и я вздрагиваю, услышав характерное шуршание шин, когда машина начинает двигаться.

– Ты никогда не была послушным ребенком. Но я это исправлю.

– Ну что вы, мистер Смит. У вас потрясающая дочь.

Меня передергивает. Роузинг, усевшись рядом, мерзко улыбается, мой взгляд снова сосредотачивается на отце.

– Я уже совершеннолетняя. Поздно исправлять ошибки прошлого, ты так не считаешь? Куда мы едем?

– В новую страну, где мы построим новый дом. С нуля.

Я сглатываю.

– Как ты сбежал?

– В этом мире связи решают все, Элеонор.

– Что это значит, черт побери? Тебя не выпустят из Великобритании. Если ты не в курсе, то ты в гребаном розыске.

Папа отвешивает такую резкую пощечину, что моя голова откидывается в сторону, и я свищу сквозь зубы. Боль пронзает всю левую часть лица.

– Неудивительно, что он обратил на тебя внимание. Наверное, его возбуждала твоя борьба, – пощечина. – Но я больше не потерплю непослушания, Элеонор. Ты будешь трахаться с тем, с кем я скажу, – пощечина. – Ты будешь хорошей девочкой. Моей хорошей девочкой.

Пощечина!

Мое лицо превращается в оголенный нерв, мне больно, мне ужасно больно, но я сдерживаю свои слезы, лишь крепко сжимаю челюсти и упорно возвращаю на него свой взгляд.

Беззвучный крик рождается в глубине моего горла, но я не кричу. Я только смотрю. Продолжаю смотреть, чтобы запомнить каждое мгновение. Возможно, когда-нибудь я возненавижу его настолько, что больше не буду вспоминать о нем.

Неужели это мой отец? Тот, кто гладил меня по голове, когда я долго не могла заснуть. Тот, кто готовил мне самые вкусные завтраки. Тот, кто счастливо улыбался, когда я улыбалась первая.

– Ты будешь трахаться со мной, – раздается на ухо тихий голос мужчины. Противный запах изо рта Роузинга проникает в мои сжавшиеся легкие, а затем он касается слухового аппарата и широко облизывает мою щеку, пока я продолжаю смотреть на безжизненные глаза отца напротив. – Одно из наших условий. Твой ублюдок отрезал мне член, но я знаю много способов, как заполнить твои дырки и без него. Как думаешь, моя рука поместится в тебе целиком? Хочу прислать ему фото.

Ужас пропитывает мои вены, когда я дрожащими губами шепчу:

– Ты же говорил, что любишь меня. Почему ты?.. – я заикаюсь, делая судорожный вдох. – Почему ты..?

Я сильно хочу потрясти его за плечо и умолять очнуться, но слова застревают в моем горле.

Очнись. Прошу тебя. Стань снова моим папой.

Маркус отворачивается, когда Роузинг начинает водить рукой по моей ноге. Я напрягаюсь. Черт возьми, надеюсь, он не будет переходить черту при моем отце, иначе они обнаружат сюрприз раньше времени.

– Я люблю тебя, детка, – голос папы звучит, как робот. – Я всегда хотел для тебя самого лучшего. Но за ту жизнь, которую ты живешь, надо платить.

– Я не собираюсь… – Проклятье, не поддавайся панике. – Я не собираюсь платить за жизнь, которую хочешь жить ты. Пожалуйста, верни меня домой. Папа, пожалуйста…

Звук новой пощечины разрезает воздух, и на этот раз я вскрикиваю, чувствуя, как по щекам текут отвратительные злые слезы.

– Я твой дом, Элеонор. Запомни это.

Мои глаза закрываются. Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем спросить:

– Если ты меня любишь, тогда ты должен рассказать, что произошло той ночью, когда умерла мама. Я заслуживаю знать.

Оглушительная пауза доводит меня до грани, мои плечи трясутся от беззвучных слез. Он продолжает молчать до тех пор, пока мы не выезжаем за пределы Лондона и не останавливаемся возле вертолетной площадки.

Я думаю, что мое прошлое так и останется покрытым пылью, но когда Роузинг и водитель покидают машину, Маркус, наконец, произносит:

– Элис была психически неуравновешенной. Наверное, с самого начала нашего знакомства, но с каждым годом все становилось только хуже.

Что?..

Я смотрю на отца, его лицо кажется еще более бледным под холодной подсветкой машины.

– Мы познакомились в тот же день, когда я впервые увидел ее в театре. Она была так красива, ее пальцы практически порхали над роялем. Она всегда была хрупкой и изящной, невероятно слабой, и, несмотря на то, что мне нужно было заключить выгодный брак, я не мог устоять перед ее обаянием. Я действительно любил ее. Очень сильно.

– Любил, но изменял ей, – к моему горлу подкатывает желчь, когда я думаю о том, что чувствовала моя мама. Одиночество. Бессилие.

– Да, – спокойно отвечает он. – Потому что она угасала. Уходила в себя, страдала бессонницей и депрессией, злоупотребляла таблетками психиатра. Все ухудшалось, когда я пытался к ней прикоснуться. Она постоянно хотела увезти вас в Чикаго, хотя ее родители давно умерли. Иногда она могла выкрасть тебя из дома, а потом вернуться через несколько недель, пока я сходил с ума, ища вас по всей гребаной Англии, включая морги.

Я качаю головой.

– Нет. Этого не может быть.

Но то воспоминание…

Папа делает шаг, но она продолжает загораживать меня. Почему мама так сильно дрожит?

– Уйди с дороги. Ты не в себе, Элис, – отец отталкивает ее, а затем больно хватает меня за локоть. Споткнувшись о статую, я немедленно падаю. Жгучая боль вспыхивает в моем колене, и я начинаю плакать. – За Эль присмотрит няня, а мы поедем в больницу.

– Пожалуйста, отдай мне ее, – в словах женщины сквозит отчаянная молитва. Папа не слушает ее, он берет меня за руку и заставляет меня подняться на ноги.

– Папа, – шепчу я, заикаясь.

Меня неконтролируемо трясет, я впиваюсь ногтями в ладони и спрашиваю:

– Что с ней произошло? И как умер Чарли?

Маркус наклоняет голову, как чертов психопат.

– Как много он тебе рассказал?

– Чарльз Кинг – твой сын. И он был причастен к грязным делам компании, которая выдвинула тебя на должность судьи.

Пугающий смех отца бьет меня прямо в грудь.

– Очень хорошо. Никаких больше секретов от моей малышки, да? Элизабет Кинг была всего лишь красивой оболочкой, которую можно было использовать время от времени – особенно в те дни, когда Элис была призраком. Я не знал, что она забеременеет именно от меня, – он снова смеется. – Но есть что-то захватывающее в том, что мой бастард должен был стать наследником огромной финансовой империи, не правда ли?

Ублюдок.

– Продолжай.

– Чарльз не хотел становиться тенью своего влиятельного отца, зная, что тот таковым не является. Я помог ему обрести могущество, но он все испортил. Он хотел рассказать полиции то, что ему не следовало, поэтому у меня не было выбора.

Мое дыхание обрывается. Он не мог упасть так низко… Мой отец – подонок, но он не убийца.

– Что ты сделал?

– Я только сказал время и место. Я могу лишь гадать, но думаю, его отравили, потому что сердце Чарльза отказало именно в тот день. А может быть, это был подарок судьбы.

Подарок судьбы? Мать твою, подарок судьбы? Он же говорит о смерти другого человека, о смерти своего собственного сына.

– Что произошло с мамой? – мой голос монотонный, практически мертвый.

– Ты помнишь тот день, Элеонор? Элис отвезла тебя в мою квартиру, оставив няне, а потом поехала прямиком ко мне в суд, чтобы подать заявление о разводе…

– Я в последний раз иду у вас на поводу, маленькая мисс Смит.

Я киваю. Каждый дюйм моего тела сгорает от нетерпения.

Миссис Соулсбери не хотела возвращать меня домой раньше времени, но оборона няни тает, когда я делаю ей комплименты и дарю мои рисунки.

– Элеонор!

Водитель останавливается, и я мигом выхожу из машины, а затем бегу домой, но первое, что я вижу при входе – это ужасный беспорядок. Все кухонные шкафы распахнуты, разбитая посуда лежит на полу, на плите стоят сковородки, но огня нет.

Почему здесь?.. Я сжимаю нос, чувствуя резкий запах жженого вещества.

– Ма-а-ам!

Мое сердце сжимается. Недавно у мамы случился приступ, и она пыталась найти кольцо, подаренное бабушкой. Наверное, она ищет его снова?

Надрывный крик пронзает весь дом.

– Мам?

Испугавшись, я поднимаюсь на второй этаж, спотыкаясь о сломанные и разбросанные вещи и распахиваю дверь спальни.

– Мама?

Я застываю прямо у нее, глядя на неподвижное тело женщины, и стою здесь до тех пор, пока миссис Соулсбери наполняет дом криками, но я все еще задыхаюсь. И смотрю.

Смотрю, как… как мама свисает с потолка на петле.

Я делаю шаг назад.

И еще один.

А потом срываюсь на улицу, сталкиваясь на пороге с водителем. Сигарета в его руке привлекает мое внимание, но она расплывается. Слезы застилают мои глаза, мешая мне видеть.

Напуганный мужчина трясет меня за плечо, заходит в дом, а затем…

Все вокруг становится черным. Тошнота забивает мне горло. Я бьюсь в истерике, пока мне не освобождают руки. Воспоминания ураганом впиваются в мою голову, а затем обрушиваются лавиной.

Я с грохотом ударяюсь о крышу машины. Давление в моих конечностях не ослабевает. Рвота подступает так яростно, что я раздражаюсь надрывным кашлем, а затем падаю на асфальт.

Где-то на краю сознания я слышу голос отца.

Ледяной ветер впивается даже в кости, но меня продолжает тошнить до тех пор, пока мой желудок не оказывается полностью чист.

– Дом взорвался, – шепчу я, зажмурив глаза. Слезы не перестают течь по моим щекам. – Почему она сделала это? Почему она?..

Маркус пытается поднять меня, но я отталкиваю его.

– Отвечай! – кричу я.

– Я не знаю.

– Не ври мне. Господи, умоляю, не ври мне.

– Элис подслушала разговор, когда я упомянул, что мой ребенок мертв. Возможно, она подумала, что я говорю о тебе, а не о Чарли.

Рыдания сотрясают все мое тело, я провожу ладонью по лицу, а затем поднимаюсь на ослабевшие ноги.

– Мама не могла покончить с собой из-за гребаных догадок. Что. Произошло?

Маркус раздраженно вздыхает.

– Допустим, я не стал отрицать, когда она устроила истерику. Мне хотелось немного наказать ее, потому что я бы все равно не дал своей жене развода. Но я не знал, что она сделает это. Я не знал, что из-за взрыва ты потеряешь слух. Я любил вас.

Я смотрю на мистера Роузинга, который наблюдает за нами с нескрываемым удовольствием. Вращающиеся лопасти вертолета развивают его редкие волосы на висках.

– Как же я тебя ненавижу, – выдыхаю я, заглядывая в абсолютно пустые глаза человека, которого я раньше называла отцом. – Ты мог спасти ее. Она страдала из-за тебя, но ты не хотел замечать, что она медленно умирает, потому что это мешало твоей гребаной карьере, да?

– О, прекрати, Элеонор, – он противно улыбается. – Ты связалась с куда более худшим человеком, чем я. Кстати, где он? Если ты думала, что ты тянешь время для того, чтобы он спас тебя, то мне жаль. Сейчас твой любимый Кинг скорее всего гниет под землей, потому что он не может нагадить и остаться безнаказанным.

– Сюрприз, ублюдок. Я, блядь, могу все, что угодно. А теперь отойди от моего прекрасного ангела, пока я не снес тебе чертову башку, – я резко вдыхаю воздух, когда Аарон и его люди появляются из ниоткуда.

Грудь Маркуса вздымается от ярости, он направляет пистолет на Аарона, смотря исключительно на него, а не на меня.

Ох, это чертовски глупая ошибка.

– Если ты подойдешь хоть на шаг, я выстрелю в вас. И мне плевать, что это моя дочь.

Подняв платье, я достаю свой небольшой белый револьвер из кобуры, прикрепленной к ноге, а затем произношу:

– Сюрприз, ублюдок. А мне плевать, что ты мой отец.

Губы Аарона растягиваются в великолепной улыбке, когда он видит меня с оружием.

Мрачный шепот проникает в каждую клетку моего тела: «Будь хорошей девочкой. Стреляй, ангел».

И я слушаюсь.

Потому что я люблю своего монстра.

И потому что я, черт возьми, его хорошая девочка.

Примечание:

Конформность – изменение в поведении или мнении человека под влиянием реального или воображаемого давления со стороны другого человека или группы людей.

Лондон, Англия.

Тень.

3 месяца спустя.

Риз за моей спиной помогает мне застегнуть бриллиантовое колье с голубым камнем посередине, когда я стою перед зеркалом.

– Это «Тиффани»? – она сжимает мои плечи. – Тебе очень идет, милая.

– Спасибо, Риз. Да, это подарок Аарона.

Мои волосы распущены, ее же собраны в идеальную прическу. Она надела строгий костюм, а я выбрала черное короткое платье и высокие лодочки. Глаза Риз были такими зелеными… Если бы не цвет глаз, многие бы подумали, что мы действительно родная семья.

Она мягко поворачивает меня к себе.

– Ты больше не зовешь меня мамой.

Моя грудь сжимается, а диафрагма Риз высоко поднимается и опускается, как будто она может завладеть моими тревогами.

– Ты была так добра ко мне с самого начала, – мое дыхание обрывается. – Прости, я должна была сказать тебе раньше. Ты делала все возможное, чтобы я снова почувствовала себя так, будто у меня есть полноценная семья, но каждый раз, когда я делала это, мне казалось, что я предаю ее. Предаю воспоминания о ней.

Риз грустно улыбается.

– Элеонор, ты можешь называть меня, как тебе хочется. Я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Мы не чужие люди. Ты стала моей дочерью, когда тебе исполнилось двенадцать, и останешься ей навсегда, – ее губы дрожат. – Мне так жаль… боже мой, мне так жаль, что я не заметила…

Сердце колотится от растерянности и нарастающего тревожного чувства.

– Риз…

– Я должна была больше уделять внимание тому, как ты медленно закрывалась ото всех. Я должна была… Я так виновата.

Она плачет. Я заключаю ее в крепкие объятия и задушено произношу:

– Боже, ты ни в чем не виновата. Это его вина, не твоя.

– Нам понадобится время, чтобы разобраться со всем этим. Но пока нам нужно обсудить условия суда, – Риз крепко обнимает меня. Ее глаза красные и опухшие от слез, я, должно быть, единственный человек на планете, кто видел герцогиню Аттвуд такой опустошенной. – Если ты не захочешь участвовать, я сделаю все возможное, чтобы оградить тебя от процесса.

– Но я хочу. Я хочу дать все необходимые показания. Мой отец – преступник, и он должен заплатить за смерть Чарли. Он должен заплатить за то, что он сделал с мамой, со мной, с нами. Твоя репутация…

– Эль, – перебивает она. – Для меня нет ничего важнее моей семьи. Я разберусь с бардаком в прессе. И я так горжусь тобой, милая. Мы, Аттвуды, не уходим от решения проблем.

Глаза Риз снова наполняются слезами, ее объятия становятся крепче, и я чувствую, как моя грудь разрывается от невероятного ощущения свободы.

Я не хотела каким-либо образом соприкасаться со своим отцом, но я больше не позволю никому лишать себя голоса. Мне понадобилось много сил, чтобы рассказать Риз о произошедшем.

Тот вечер навсегда останется в моей памяти: мой выстрел и кровь Маркуса.

Мне казалось, что кровь была повсюду.

Сильные руки Аарона – последнее, что я помнила, прежде чем потерять сознание. Маркуса забрали в больницу с ранением, которое не составляло угрозу его жизни, но я до сих пор вздрагиваю, слыша громкие звуки.

Я выстрелила в человека.

Я выстрелила в собственного отца.

И сделала бы это еще раз, если бы он угрожал моим близким.

Мой телефон повторно вибрирует, из меня вырывается длинный вздох.

– Это Аарон?

На всю комнату раздается звук сообщения. А потом еще один.

– На 99,9 % – да.

Риз с любовью гладит меня по щеке, а потом указывает на дверь, ведущую в ванную комнату.

– Нам нужно привести себя в порядок, прежде чем сюда заявится твой навязчивый молодой человек. Кажется, у него большие проблемы с контролем.

Я смеюсь.

– О, ты даже не представляешь. Не просто большие. Огромные.

Мои щеки розовеют, когда Риз прищуривается, пытаясь разглядеть во мне что-то необычное, а затем яркая улыбка озаряет ее лицо.

– Я так рада за тебя, дорогая. Он тебе очень нравится, да?

Я киваю.

– Я не сразу приняла его темную сторону, но я люблю его. Он помог мне принять себя и избавил от демонов. И я не помню, когда в последний раз у меня случились приступы: ни сонного паралича, ни дереализации, ни диссоциации. Кажется, меня больше не мучают кошмары, – может быть, только один.

Безжалостный социопат с карими глазами, светлыми волосами и нарциссической акцентуацией.

Сегодня мы ужинаем в его особняке в Лондоне. На самом деле, я была рада пообщаться с близкими Аарона… ну знаете, в нормальной обстановке.

Никакого фиктивного брака, лишь ужин двух семей, в которой участвуют все члены семьи Кингов, включая меня, Риз и Блейка.

Когда я спускаюсь в обеденный зал, первым, кто меня ловит, является мистер Кинг. Он протягивает мне свою руку и здоровается:

– Добрый вечер, Элеонор.

Я широко улыбаюсь и крепко жму его ладонь.

– Здравствуйте, мистер Кинг. Я очень рада наконец познакомиться с вами. Как ваше здоровье?

Мне всегда было любопытно познакомиться с родителями Аарона, Вивьен и Дарси. Три невероятно умных наследника от таких же невероятных людей.

Мистер Кинг – высокий, собранный мужчина с цветом волос таким же, как у старшего сына. У него очень усталое лицо после изнурительной болезни, но никаких признаков социопатии, никаких признаков недружелюбия. Он практически сразу душит меня в объятиях, а потом сыпет вопросами:

– Спасибо, Эль. Я в полном порядке. Но вот что меня интересует: он тебе угрожает? Он привез тебя в Лондон под принуждением? Не могу поверить, чтобы такая девушка, как ты, добровольно попала в ловушку моего жестокого, безумного сына.

На секунду я теряю дар речи, а в следующее мгновение Аарон обнимает меня за талию и отвечает:

– Я невероятно польщен твоей оценкой, отец. Ты забыл упомянуть, что я великолепный анархист и дьявол во плоти. Как тебе моя невеста?

Невеста?

Продолжая улыбаться мистеру Кингу, я незаметно наступаю на ногу Аарона, который отводит мои волосы, наклоняется и целует мою шею на глазах у наших гребаных родителей.

– Мне больно, ангел, – мрачный шепот проникает через слуховой аппарат и оседает горячей волной внизу живота. – Острые каблуки навевают мне порочные мысли о том, как я раздвигаю твои потрясающие ноги и…

Я давлю каблуком сильнее, отчего Аарон широко улыбается. Улыбка мистера Кинга почти идентична улыбке его сына, только у последнего она более зловещая, как у Мрачного Жнеца.

– Уверяю вас, никакого принуждения, – мой голос абсолютно уверенный и спокойный. – Я люблю вашего сына. И я очень благодарна ему за то, что он впустил меня в свой мир.

Я чувствую, как мышцы Аарона каменеют, и не сопротивляюсь, когда он целует мои волосы, а затем шумно вздыхает с тихим шепотом: «Блядь, ангел».

– Что ж, это… греет мое сердце, – отвечает мистер Кинг спустя паузу.

– Элеонор! – моя спина выпрямляется, когда на меня налетает миниатюрная женщина. Миссис Кинг буквально вырывает меня из объятий Аарона и крепко сжимает мои плечи. Она бросает внимательный взгляд на слуховые аппараты, но затем быстро добавляет: – Боже мой, ты такая красивая. Не могу поверить, что мой сын привел кого-то домой добровольно.

– День гребаных сюрпризов, – Аарон притягивает меня к себе и целует мою ладонь. – Хватит трогать мою девушку. Вы ее смущаете, и меня это раздражает.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не засмеяться. Он же не ревнует меня к собственным родителям?

– Прекрати, – я хлопаю его по руке. – Пойдем поужинаем. Кстати, у тебя есть детские альбомы?

Аарон прищуривается. Я очаровательно улыбаюсь, и он тут же улыбается в ответ, заставляя мое сердце пропустить удар. Черт побери. Я так сильно люблю этого человека.

– Есть! – буквально вскрикивает миссис Кинг. Сейчас она совсем не похожа на ту чопорную британку, с которой мы ужинали в Ритц. – Там есть и твои фотографии.

– Мои фотографии?

– Аарон часто тебя фотографировал. Ты не знала?

– Мм… нет.

Пользуясь моим замешательством, миссис Кинг берет меня под локоть и отводит в обеденный зал, параллельно делясь историей этого дома.

Во время ужина Вивьен рассказывает о Кингстоне, Дарси о курсах в Нью-Йорке, Риз находит общий язык с Элизабет Кинг, а Аарон заводит разговор с Блейком, ни разу не отпустив мою руку.

Кажется, наши семьи ладят, и мне становится спокойнее от мысли, что Аарон начинает общаться со своими родителями.

Под конец вечера я позволяю ему отвести меня на второй этаж. Его комната такая пустая, ужасно стерильная, как будто в ней никто никогда не жил.

Его губы изгибаются в улыбке. Он не спеша снимает пиджак и галстук, а затем закатывает рукава белой рубашки.

Моя шутливость сходит на нет.

Я перевожу взгляд на окно и вижу дождь, бьющий по стеклу. Так тихо.

В последнее время он редко бывает в Кингстоне.

Из-за изменений в компании Аарон вынужден проводить большую часть своего свободного времени в Англии, и я волновалась, что у него снова начались проблемы со сном. У меня же были замечательные новости: я получила письмо о предварительном поступлении в консерваторию, а также приглашение на стажировку в оркестре.

Я все еще избегала любых тем, связанных с отцом. Многие его друзья обходили меня стороной, когда мы сталкивались в Лондоне.

Несмотря на свой плотный график, Аарон заверил меня, что вскоре он сможет во всем разобраться, не привлекая к управлению все еще слабого Алана Кинга.

Он всегда старается видеться со мной, но в этом месяце у меня были экзамены, а Аарону нужно было быть в Нью-Йорке, так что неделя превратилась в нечто мучительное.

Я не видела его так долго. Слишком долго.

– Аарон.

Я прикасаюсь к нему, боясь, что он исчезнет. Дождь за окном превращается в ливень.

– Да, ангел, – его дыхание согревает мои губы, он медленно и нежно целует меня.

Аарон может быть нежным.

Но я знаю, что ему нужно другое. Он нуждается во мне. Нуждается в удовлетворении его темной стороны. И никто кроме меня не может дать ему это.

Он убил человека у меня на глазах. Я видела, как мозги Роузинга растеклись по асфальту, когда Аарон с поразительным спокойствием выстрелил в его голову. Его смерть даже не освещалась в прессе, и меня пугал тот факт, что он скрыл убийство с такой легкостью.

Какова вероятность, что он не сделает это снова?

Но я начала понимать, когда он находится на грани. Он должен знать, что я люблю его. Всего его. Возможно, я даже безумнее, чем он может себе представить.

Схватив Аарона за воротник рубашки, я кусаю его нижнюю губу и шепчу:

– Сделай то, что хочешь.

Он закрывает глаза, ловя меня за запястье.

– Не сейчас, Элеонор. Я сделаю тебе больно. Я испачкаю тебя.

– Все в порядке, – он наклоняется ниже, и я осыпаю поцелуями его шею. – Я люблю тебя, Аарон. Ты любишь меня?

Он задерживает дыхание, дрожа под моими прикосновениями.

– Я люблю тебя.

– Тогда скажи мне то, что ты хочешь сделать.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, его карие глаза мрачнеют.

– Ты так прекрасна. Тебе понравился подарок? Я хочу трахнуть тебя, душа бриллиантовым ожерельем.

Мое горло сжимается.

– Нас могут услышать.

– Поэтому ты должна быть тихой. Я не видел тебя чертову неделю. Думаю, твоя маленькая киска нуждается в том, чтобы ее увлажнили моей спермой. Беги.

Я делаю глубокий вдох.

Сжав челюсти, я делаю выпад в сторону первой двери, но он хватает меня за горло и тащит к поверхности стола. Темный блеск в его глазах заставляет меня дрожать от предвкушения. Я вздрагиваю от его прикосновений, когда он переворачивает меня, прижимая мое лицо к прохладному дереву. Мое сердцебиение учащается, дыхание сбивается.

– Аарон.

– Да, ангел? – он раздвигает мои ноги, не спеша приподнимая платье. Я знаю, что его возбуждает моя борьба и паника.

– Пожалуйста, не надо, – я дергаюсь в сторону, пытаясь вырваться, но Аарон крепче сжимает мой затылок и вдавливает меня в поверхность стола. Мурашки бегут по моей коже, когда мои трусики оказываются разорваны, выставляя киску на его обозрение.

– Только посмотри, как ты течешь для моего члена, – его голос густой от желания. Я чувствую, как его пальцы начинают ласкать мои набухшие складки, из моего горла вырывается стон. – Я даже ничего не сделал. Очень хорошо. У тебя вырабатываются рефлексы.

Моя температура поднимается до критический точки, пока его пальцы медленно кружат возле моего набухшего клитора.

– Черт побери…

Крик застревает в моем горле, когда в воздухе раздается удар. Жгучая боль пронзает кожу ягодиц, сосредоточиваясь прямо в центре. Я вскрикиваю, на глазах выступают слезы.

– Ты должна быть очень тихой, детка. Иначе все услышат, как я тебя трахаю. Или увидят, потому что я не закрыл дверь.

– Что ты…

Шлепок.

– Проклятье!

Шлепок.

Он низко смеется, когда я вздрагиваю, но в этот раз не издаю ни звука, прикусив губу и до смерти боясь быть обнаруженной.

– Извинись, ангел. Иначе я решу, что ты мне не рада.

– Катись в ад.

Шлепок.

Тихие рыдания сотрясают мое тело, пока он чередует болезненные пощечины между ног с ласковым поглаживанием.

Шлепок.

– Господи, прости меня. Только перестань… – Шлепок. – Делать… это…

С задушенным криком я упираюсь лбом в поверхность стола, мои соски твердеют и требуют внимания, но он так и не снял с меня платье.

– Ты хочешь, чтобы я остановился?

Боль и наслаждение переплетаются. Мои губы плотно сжаты, чтобы я не издала ни звука, но я не могу… не могу… Его пальцы не проникают внутрь, только гладят клитор и складки, размазывая мою влагу по внутренней поверхности бедра.

– Аарон, – хриплю я.

– Что, Элеонор?

Еще одно круговое движение, мой задушенный всхлип. Каждый дюйм моего тела горит от смущения вперемешку с бешеным возбуждением, но он не прекратит, пока я не начну умолять:

– Пожалуйста, войди в меня. Я хочу, чтобы твой член вошел в мою киску и наполнил своей спермой. Я хочу, чтобы она текла по моим ногам и испачкала мои туфли.

Я зажмуриваюсь, когда мое тело лишается его прикосновений. Прохладный воздух скользит по разгоряченной коже. Я чувствую, слышу, как он отходит назад, ждет несколько долгих секунд, а затем присаживается на корточки, раздвигает мои ягодицы и широко проводит языком между моих ног.

– О боже, – стону я.

– Молись мне тише, ангел. Если сдвинешься, я начну сначала, – он принимается вылизывать меня. Я держусь за край стола в печальной попытке обрести контроль. – Блядь, ты так вкусно пахнешь. Я готов есть твою очаровательную киску весь день.

– Я ненавижу тебя.

– Неужели? Повтори громче, – он заталкивает свой язык вовнутрь вместе с пальцами, смачивая их в моих соках, а потом эти же пальцы проникают в мою задницу. Совсем немного, но мое тело замирает от вторжения и чистого удовольствия. Аарон и раньше игрался с двойным проникновением, но он ограничивался небольшими игрушками, которые даже близко не шли в сравнение с его большим членом, обычно причиняющим боль. Приятную боль.

– Я ненавижу тебя.

– И я люблю тебя, Эль, – в его голосе сквозит нежность, но намерения совсем не такие.

Я поворачиваю голову и вижу, как он расстегивает ремень. Его низкий стон наполняет всю комнату. Аарон гладит свой член, нежно проводя свободной рукой по моей коже и смотря на то, как между моих ног образовывается каша. Господи…

– Аарон, – я сглатываю, борясь с дрожью. – Пожалуйста.

Он забирает мои слуховые аппараты, мимолетно поцеловав в щеку, и входит в меня одним грубым движением, которое растягивает меня до предела.

Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать крики. Он начинает трахать меня жестко, собственнически и оставляя следы рук на моих бедрах.

Наслаждение ослепляет, и я закрываю глаза, когда его член заполняет меня сильнее. Я ужасно наполнена, и это восхитительно.

Стол безумно сотрясается. Напряжение собирается в моем центре, вынуждая меня стонать и плакать.

Я чувствую, как по позвоночнику проходит теплая волна дрожи, но он не дает мне кончить.

Когда я начинаю задыхаться перед началом оргазма, он резко выходит из меня, а затем мокрая головка его члена скользит выше, и мое тело напрягается.

– Нет, – умоляю я.

Если он и говорит что-то, то я не слышу. Он редко трахает меня со слуховыми аппаратами. Он хочет, чтобы я принимала себя такой, какая я есть, но сейчас я больше всего на свете желаю услышать его чертов голос.

Головка проталкивается вовнутрь, вызывая боль и жжение. Ужас струится по моему телу, мое сердце так бешено колотится. Что, черт побери, не так с моим больным сознанием? Почему мне это нравится?

Мои мышцы пылают от напряжения. Я предпринимаю жалкие попытки освободиться, но они только веселят его.

Наклонившись, Аарон ласково проводит по моим волосам, его горячее дыхание опаляет мое ухо:

– Расслабься, ангел. Это просто мой член. Ты способна справиться с этим.

Он входит в меня еще дальше.

– Аарон… – всхлипываю я. – Пожалуйста…

– Вот так, детка… Будь только со мной, – он целует раковину, а затем прикусывает. – Ты издаешь такие красивые звуки, Элеонор. Ты не слышишь нас, но я слышу за нас обоих, – его член входит в меня до конца, и я вскрикиваю. – Моя прекрасная мышка…

Он скользит пальцами по моей мокрой киске, выходя из меня и вбиваясь снова. Стимуляция клитора и его грубых толчков заставляет меня трястись, плакать и стонать, но Аарон не останавливается.

Даже близко нет.

Теперь он трахает мою задницу в безумном ритме, как животное, как гребаный хищник. Он трахает меня так, будто его одержимость мной поедает его заживо. Как будто он не хочет отпускать меня. У меня нет никаких шансов угнаться за его ритмом, только принять.

Он сильно сжимает мои волосы, и его мрачный шепот обрушивается на мое ухо и проникает до самых костей:

– Ты капаешь на пол, Элеонор. Тебе нравится, что я трахаю и растягиваю твою задницу, но тебе этого мало, не так ли?

Мой вздох застревает в горле, когда он мягко выходит из меня, а затем заставляет перевернуться на спину и поставить ноги на край стола, согнув колени. Я настолько красная и задыхающаяся, что у меня нет сил говорить, но боже мой… То, как Аарон смотрит на меня.

С любовью.

Одержимостью.

С восхищением.

Все это вызывает гребаную лавину бабочек в животе, переходящую в очередной стон. Я перевожу взгляд на его губы.

– Я помешался на тебе, Элеонор. Я зависим. Абсо-блядь-лютно.

– Черт возьми… – я кусаю губу практически до крови, когда он снова входит в меня, не разрывая зрительного контакта.

Будь проклят его неземной облик: светлые волосы, острые черты лица, пугающие мышцы и росчерки тату. Он кажется таким сильным и грубым, таким невозможно красивым, что у меня болит в груди.

Он принадлежит мне. Только мне.

Большой палец зажимает мой комок нервов, массирует его, заставляя меня течь сильнее. И когда я чувствую, что могу кончить от анального секса, Аарон открывает ящик стола, достает пистолет и вытирает его влажной салфеткой. Мои мышцы напрягаются.

Что?.. Он же не…

– Даже не думай…

Он толкает меня так, что я падаю спиной на стол, а моя голова висит в воздухе. Мои ногти царапают поверхность, и прежде чем я успеваю вырваться из его хватки, он уже вонзает ствол своего любимого пистолета мне в киску, а его член врезается мне в задницу.

Иисус. Гребаный. Христос.

Я чувствую себя такой наполненной, что мне кажется, что мои внутренности порвутся. Его темный взгляд сталкивается с моим.

Мое сердце колотится от смеси влечения и страха. Он закидывает мои ноги к себе на плечи и входит грубо, жестко, до полного подчинения. Аарон такой безумный, слишком сильный, и наслаждение, которым он пропитывает мое тело, настолько разрушительно, что ему невозможно противостоять.

Я кричу в ладонь, чувствуя металл пистолета, скользящего по моим стенкам, и его толстый член, вонзающийся в меня так глубоко, что я едва не теряю сознание. Резкая волна удовольствия прокатывается по позвоночнику и устремляется вниз живота. Мне больно и чертовски хорошо одновременно.

– О господи…

Его рука хватает мою шею и притягивает к себе, заставляя меня обхватить его бедра ногами и впиться ногтями в плечи. Пистолет больше не двигается, движется только его член, пока он душит меня подаренным ожерельем.

– Вот так, маленький ангел, – говорит он одними губами. – Я хочу, чтобы ты кончила на моем пистолете и на моем члене так сильно, чтобы ты умерла и воскресла.

Драгоценные камни больно впиваются в мою кожу, и я хнычу, стону и извиваюсь. Сердце бьется так быстро, я всерьез боюсь, что оно может остановиться.

– Мне нравится, как ты идеально принимаешь меня, Элеонор, – я задыхаюсь, пока его шепот обостряет мои нервы до предела. – Я хочу тебя. Всю. Каждую секунду. Я понял это, как только увидел тебя в том саду среди ангелов, пока я бродил потерянный. Ты была так прекрасна… Ты удивительная. Я счастлив, что ты позволила мне занять место в твоей жизни, и, пожалуй, я не смогу жить без тебя, так что ты не можешь меня оставить, – он отклоняется и широко улыбается, когда я ловлю ртом несуществующий воздух. Я даже не до конца могу прочитать по губам, потому что мое лицо превратилось в месиво из слез. – Блядь, ты так красиво стонешь… Твой голос – рай для моих ушей… Я так сильно люблю тебя, детка.

Мои губы дрожат. Бабочки, появившиеся в моем животе, взрываются снова. Я кладу ладони на его лицо и шепчу:

– Я люблю тебя, Аарон.

Он делает несколько совершенно грубых толчков, надевает на меня звукоусилитель и сталкивает нас лбами, обожание в его темных глазах просто немыслимо.

– Повтори это еще раз.

– Я люблю тебя.

– Всю фразу, Элеонор.

– Я люблю тебя, Аарон.

Яростная волна удовольствия захлестывает меня, когда я распадаюсь на части, и я кончаю так сильно, что мое тело бьется в конвульсиях. Мое зрение темнеет, сильнейший оргазм заставляет меня потерять связь с реальностью, и спустя мгновение Аарон дарит вознаграждение, кончая внутрь.

Я закрываю глаза и чувствую, как меня начинают осыпать поцелуями, пока его сперма стекает по моим бедрам и собирается на полу.

Святой. Черт.

Я на самом деле чуть не умерла.

– Я больше никогда не буду заниматься с тобой сексом, Кинг. Никогда, – мой совершенно измученный голос обрывается, когда он надевает на меня второй слуховой аппарат и касается поцелуем лба:

– Конечно будешь. Ты вела себя очень хорошо, Эль. Не нужно лгать.

Я медленно обвиваю его шею руками, позволяя подхватить меня на руки. Он относит меня в душ, а затем долго и нежно целует – до тех пор, пока моя нервная система не восстанавливается.

Иногда мне кажется, что уход после секса – его любимое занятие.

– Раздвинь ноги.

Я слушаюсь, обнимая его за плечи, а потом с ужасом ощущаю, как его пальцы касаются там, где несколько минут назад вбивался его член.

– Ты ведь не серьезно? Наверное, я больше не смогу ходить. Нет, никаких наверное. У меня болят даже чертовы кости, ты гребаный садист.

Его красивый смех проникает мне под кожу, и я тяжело вздыхаю, приказывая своему телу не реагировать.

– Нам нужно вычистить всю сперму, иначе у тебя будет болеть живот.

Вдох застревает в моем горле. Я сглатываю.

– Один раз я как-нибудь переживу. Подожди… что это?

Я дотрагиваюсь до небольшой татуировки на коже, под которой бьется сердце. Моя грудь высоко вздымается.

«Ты особенная, ангел».

Он был в одежде… Я даже не заметила…

– Напоминание.

– Кому?

– Тебе.

Но это не все.

Его живот напрягается, когда мои пальцы медленно ведут вдоль рельефного пресса к небольшому росчерку на боку.

– Повернись, – умоляю я.

Улыбаясь, Аарон поворачивается, и я забываю, как дышать.

Всю его спину украшают огромные крылья. Мое сердце пропускает удар. Несмотря на то, что он показывал мне свою странную любовь больше тысячи раз, видеть, как он оставляет мой след на своей коже, просто… разрушительно.

Я обхватываю его лицо ладонями, и мое горло сжимается от невероятной силы эмоций:

– Ты мой.

Он опускается на колени и утыкается лбом в мой живот. Его крепкие объятия давно стали ощущаться, как дом.

– Я твой, Элеонор. Навсегда.

Примечание:

Нарциссизм – это акцентуация характера, которая представляет собой самовлюбленность личности, надменность в поведении, чрезмерное тщеславие. Нарциссизм носит негативный окрас по причине того, что нарциссическому типу личности сложно уживаться не только с окружающими людьми, но и с самим собой.

Лондон, Англия.

Хищник.

4 года спустя.

– Локоть выше. Большой палец должен касаться трости у выступа колодки. И согни его.

Моя прекрасная жена использует строгий тон и лежит в ванне как ангел, спустившийся с небес. За окном снег валит хлопьями, пока я сижу перед ней на стуле и учусь играть на скрипке.

– Попробуй.

Наблюдая за ней, я медленно двигаю смычком. Звук наконец выходит ровным, и моя грудь сжимается, когда Элеонор улыбается.

Неужели это моя жена? Темные пряди прилипают к ее раскрасневшемуся лицу, губы распухли от утренних поцелуев, светло-голубые глаза сверкают.

Я люблю этот взгляд. Он темнеет, когда я вбиваюсь в нее, пока она больше не может меня принять, но все еще шепчет мое имя.

Я бы хотел пометить ее больше. Я хотел бы закрыться с ней в нашем доме и не отпускать ее ни на секунду. Я бы хотел зачать с ней детей, но Элеонор только закончила консерваторию и больше года готовилась к своим концертам.

Если бы я попросил, она принадлежала бы только мне.

Однако я бы скорее убил себя, чем помешал ее карьере. Поэтому мне приходится сдерживать себя от яростного чувства собственничества. Но сейчас слишком много раздражающих людей видят ее настоящей.

Они слышат ее голос.

Видят, как она прекрасна.

Я сделал ей предложение, когда ей было еще восемнадцать, но этого недостаточно.

Мне всегда будет недостаточно.

– Смотри на скрипку, – она наклоняет голову и прислоняется к краю ванны.

Под дневным зимним светом, льющимся из большого окна, Эль выглядит волшебной. Она задерживает дыхание, когда я изучаю ее лицо, ее цвет кожи, грудь, скрытую белой пенной водой.

– Я хочу смотреть на тебя, – мой голос понижается.

Напряжение уже начинает просачиваться в воздух.

Мне приходится напоминать себе, что мир не ограничивается одним человеком, но для меня это не так. Элеонор – смысл моей жизни, та, ради которой я сожгу мир и встану на колени.

Эль смотрит на меня внимательно, пытается прочитать мысли, приручить. Она давно меня приручила, и теперь мое сердце истекает кровью от того, как сильно я люблю эту девушку.

Она поднимает левую руку. Большой голубой камень переливается, пуская легкие блики.

– Видишь это? – она смещает обручальное кольцо наверх, показывая тату с моими именем на месте, где платина обычно соприкасается с ее бледной кожей. – Я твоя, Аарон. Я никуда не исчезну.

Обычно мне становится хуже, когда я не вижу ее больше двух дней подряд. Но на этот раз мне пришлось уехать из Лондона, чтобы заняться делами компании, а она осталась дома, готовясь к дебюту со своим оркестром.

Неделя без нее была адом.

Последнее время я только и делал, что трахал ее почти до потери сознания, целовал каждый дюйм ее хрупкого тела, не отпускал ее руки, пока водил на свидания.

Но этого недостаточно.

Она знает это.

Она видит это.

Поэтому она вздыхает, а затем протягивает мне свою ладонь и шепчет:

– Иди ко мне.

И я иду. Как послушный пес на поводке.

Эль громко смеется, когда я забираюсь к ней в ванну прямо в рубашке и брюках. Чужое сияние проникает мне под кожу. Звук ее удивительного голоса взрывается где-то внутри грудной клетки, и я задерживаю дыхание, чтобы забрать себе каждое мгновение.

Ее смех – лучшее, что я слышал за всю мою жизнь.

Элеонор – лучшее, что со мной случалось за всю мою жизнь.

Я осторожно притягиваю ее к себе, заставляя сесть на меня, и крепко обнимаю ее, целую ее волосы, глубоко вдыхаю ее запах. Вода и густая пена переливаются через края ванны, пачкая пол, но нас это не волнует.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Мои глаза закрываются, когда ее пальцы осторожно зарываются в мои волосы.

– Я люблю тебя, – вторит она, ее нежные поцелуи порхают, как гребаные бабочки, по всему моему лицу, заставляя мои внутренности переворачиваться. – Я люблю тебя… – Поцелуй. – Я люблю тебя… – Поцелуй. – Я люблю тебя, слышишь?

Я слышу каждое слово, хоть я и не заслуживаю этого. Снег в саду покрывает статуи ангелов, превращая их в белую простыню, в то время как самое прекрасное существо на этой планете дрожит в моих объятиях.

Я построил для нас дом, такой же, как в Шотландии – с оранжереей и запутанным лабиринтом. Эль уверяет меня, что никогда не чувствовала себя такой счастливой, как за эти годы, проведенные со мной. И я готов сделать для нее все, что угодно, даже вырвать свое сердце, чтобы она продолжала улыбаться.

Как сейчас.

Я нежно целую ее в губы, умоляя себя не сорваться. Ее руки уходят под воду и расстегивают мой ремень.

– Что ты делаешь?

– Ты мне нужен, – Эль сама снимает с себя слуховые аппараты. – Пожалуйста.

Что ж, я пытался.

Ей придется отказаться от общения с прессой в опере, где нас будут ждать наши друзья, потому что я нуждаюсь в ней так же сильно. Она обнимает меня, когда я вхожу в нее, и на этот раз делаю это медленно, мучительно, как она любит.

– Аарон, – ее стон наполняет мои горящие уши. Боже, ее голос… У нее такой красивый голос…

Я вновь медленно поднимаю и опускаю ее, заставляя Элеонор содрогаться от наслаждения. Она откидывает голову назад, чтобы я поцеловал ее в шею.

– Да, ангел?

– Спасибо, что не отпустил меня, – в ее глазах собираются слезы. – Я не знаю, что бы произошло, если…

– Я бы не отпустил тебя, Элеонор. Я ждал тебя так же сильно, как ты обнимала меня когда-то.

– Я так сильно люблю тебя, мистер Кинг.

– И я люблю тебя, миссис Кинг.

С момента, как я впервые увидел ее в саду среди ангелов, и до моей смерти.

Лондон, Англия.

Вивьен.

6 лет спустя.

Я прошу водителя открыть окно и закрываю глаза.

Легкий дождь падает на мою холодную кожу и одежду. Цепляясь за ускользающий контроль, я делаю глубокий вдох и ощущаю запах свежести, неохотно наполняющий сдавленные легкие.

Каждый дюйм моего измученного тела нуждается в кофе. Двойной или тройной был бы кстати.

Но вместо привычного горячего американо навынос, которое я брала каждое утро в дешевой забегаловке напротив офиса, в моих руках находится брошюра.

Концерт Элеонор Кинг в Лондоне.

Талантливая виртуозная скрипачка, певица и композитор Элеонор Кинг возвращается в Великобританию для завершения своего тура в Лондонском Колизее. Приглашаем вас провести незабываемый вечер в одном из знаковых мест Англии.

Кинг представит серию новых произведений в сопровождении своего ансамбля и симфонического оркестра, исполнив при этом лучшие композиции из своего дебютного альбома «Падение ангелов».

Элеонор Кинг – удостоенный наград музыкант с международной репутацией, широко признанная как одна из самых талантливых и харизматичных молодых исполнителей в мире. Она известна своей виртуозной игрой на скрипке и необыкновенно мелодичным голосом…

Мои замерзшие пальцы проводят по фото удивительно красивой девушки с темными волосами и глазами холодного светло-голубого оттенка.

Если бы не одержимость моего брата, Эль продолжила бы выступать в Париже или Сиднее, но Аарон не мог долго оставаться без жены, а покинуть Лондон было довольно проблематично. В год после выпуска из Кингстона он взял на себя управление огромной империей, заочно получая диплом в MIT, а Элеонор поступила в Королевский Колледж Музыки.

Все британские СМИ, включая «Таймс» и «Дейли Мейл», пестрили заголовками о молодом миллиардере и талантливой исполнительнице. Их роскошная свадьба буквально стала одним из самых обсуждаемых событий в Великобритании.

Они поженились так рано.

Возможно, слишком рано в глазах общественности, но я не могла представить другого исхода. Я поняла, что жизнь Элеонор будет принадлежать ему в тот день, когда Аарон повесил ее фотографию в своей комнате, а затем научился играть на пианино и говорить на языке жестов. Тогда ему было одиннадцать.

Однажды он простоял под дверью музыкального класса до самого вечера, пока Эль бесконечно упражнялась на скрипке, не подозревая о его безумной обсессии. Он скупил около пяти миллионов копий её первого альбома, чтобы девушка не волновалась о тиражах. Он никогда не пропускал ее выступлений, даже если ему приходилось лететь на другой конец земного шара.

Сколько я себя помню, Аарон Кинг был холодным, равнодушным Антихристом с манией величия и нарциссической акцентуацией.

Но только не с Элеонор.

Он зовет ее ангелом. А она смотрит на него самыми влюбленными глазами.

Монстр-социопат и тугоухая скрипачка.

Неужели она не знает? Разве это не иронично?

– Мы приехали, мисс Кинг. Вы, кажется, опаздываете?

– Все в порядке, Майкл. Дай мне несколько минут.

Я продолжаю сидеть в машине и прислушиваюсь к белому шуму дождя. Так тихо.

Ни голосов людей на улице, ни гудения транспорта.

– Который час?

– Почти восемь часов вечера, мисс Кинг.

Театр, расположенный на переулке Святого Мартина, больше напоминает вход в ад, чем викторианское сосредоточение искусства.

В глубине души я хочу опоздать так сильно, чтобы Аарон и Элеонор уехали домой раньше, чем я бы прибыла в Колизей. Мое дыхание обрывается.

И снова раздается этот призрачный скрип.

Эхо чужого присутствия в доме, в котором не было прислуги.

Каждый звук глушится ритмичным пульсом, стучащим в ушах мелодией моего отчаяния. Где-то далеко завывает ветер, шумят люди, сигналят машины, пока вода стекает по водосточным трубам и ливень барабанит по крышам домов.

Теперь нет никаких шагов. Ни хлопков дверей. Ни шепота.

Ничего.

Моя рука дрожит, когда я впиваюсь ногтями в обнаженную кожу, которая уже метафорически начала гнить от боли.

Это галлюцинации.

Боль иногда бывает приятной. Она вырывает меня из кошмара.

Сжав зубы, я выхожу из автомобиля и, держа над головой смятую брошюру, вбегаю в здание театра. Концерт уже начался, но я медлю. Сначала нужно привести себя в порядок. У меня не было времени возвращаться домой. Или я просто не хотела.

Отдав верхнюю одежду и зайдя в женский туалет, я тру ладонями по оголенным плечам, чтобы согреться, а затем собираю волосы в тугой пучок, умываюсь и иду в сторону партера.

Данфорт из отдела по тяжким ржал, когда увидел меня в платье, но теперь все пристальные взгляды устремлены на меня совсем в другом контексте, и мне все равно. Меня интересует лишь один вопрос: где он?..

Я вижу его, прежде чем сажусь на свое место.

Мои инстинкты кричат, когда я замечаю кожаные перчатки, в которых он душит своих жертв.

Высокий мужчина одет в черное пальто поверх белой рубашки. Из-за холодного освещения светлые волосы кажутся еще более бледными.

Я думала, что с годами его воздействие на меня уменьшится, но это не так.

Аарон Кинг – хищник.

Жестокий, хладнокровный убийца, который мучает людей в своем подвале, вычеркивая из списка очередное имя и делая мою работу более изнуряющей.

И есть еще один.

Все началось с подрыва одного здания, а сейчас смерть – не самое достоверное алиби в этом чертовом городе.

Сильная дрожь сотрясает мое тело, и на секунду я теряюсь в пространстве, пытаясь не упасть от бессонницы, мучившей меня так долго, что я забыла: каково это быть… не фантомом.

Поэтому он должен понять меня.

Потому он должен выслушать меня.

– Привет, – шепчу я, но Аарон даже не поворачивается.

Он смотрит на нее. Он всегда смотрит только на нее.

На моем языке вдруг возникает печальная горечь с примесью едкой зависти. Почувствую ли я когда-нибудь то же самое? Полюблю ли я кого-нибудь так же сильно, как мой брат любит Элеонор?

– Аарон…

– Да, Вивьен.

Я глубоко вздыхаю.

– Мне нужна твоя помощь.

От его концентрированного внимания мне становится не по себе. Наиболее пугающим в Аароне Кинге является бесстрастность его безупречных дьявольских черт. Его ледяной контроль, пока другие сходят с ума.

– В чем дело?

Я вздрагиваю и закрываю глаза.

И снова эта тишина.

Снова хлопот дверей и звук шагов.

Снова зловещий шепот.

Мой голос не дрожит, когда я отвечаю на одном выдохе:

– Я думаю, что убила человека.

 Элеонор ссылается на «Божественную комедию» Данте.

 «Je te laisserai des mots» – произведение Патрика Уотсона.

 Андре́ Брето́н – французский писатель и поэт, основоположник сюрреализма.

 «I saw the angel in the marble and carved until I set him free», – Микеланджело Буонарроти.

 Пролив – обвал котировок из-за массовой распродажи бумаг.