© Чепига В. П., текст, перевод на русский язык, 2021

© Труутс Е. И., предисловие, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство

Современная французская поэзия – место эксперимента. Она то отказывается от рифмы, то игрой слов и смыслов ускользает от понимания, то возвращается к простоте. И язык мы изучаем в его живом, постоянно стремящемся к изменениям состоянии. Стоит ли лишать себя удовольствия, получаемого от обращения к актуальной поэзии на французском языке? Она отражает не только традицию, но и стремление языка к обновлению, а также развитие философской мысли. Поэзия переведённая – мастерская по передаче содержаний и смыслов между культурами.

Перевод – и процесс, и важный результат для понимания поэтического текста. Валентина Чепига, лингвист и писатель, участвующая в проектах франко-российского культурного обмена в сфере литературы и поэзии и представившая российскому читателю не одного французского поэта[1], открывает для нас тексты Жака Горма́, которые ещё не переводились на русский язык. В них сочетаются продолжение европейской литературной традиции символизма и неожиданная простота формы, освобождённой от рифмованной условности. А за видимой простотой скрывается целая вселенная и, вместе с ней, попытка ответить на самые вечные – и одновременно самые человечные вопросы.

Жак Горма (род. 2 августа 1950 г. в Брюсселе) – современный поэт франко-бельгийского происхождения из Страсбурга, кандидат филологических наук (Docteur ès Lettres), посвятивший свою жизнь театру, литературе и поэзии. Основатель регулярных литературных встреч Poétiques de Strasbourg, Горма – лауреат женевской премии Plume d’Or[2](1983 г.) и нескольких других важных литературных премий, в том числе премии Общества Писателей Эльзаса, Лотарингии и Бельфора (2000 г.) и престижной премии Франсуа Копэ от Французской Академии (2018 г.). Кроме того, Горма – специалист по творчеству поэта и философа XIX века Сен-Поль-Ру, автор многочисленных эссе об этом французском символисте. Его стихотворения уже переводились в Европе, и сейчас настала очередь русского языка.

Стихотворения «Краткой антологии» поэт выбрал сам специально для своего переводчика, стремясь показать русскоязычному читателю самые важные грани своей поэтической вселенной. Переводима ли поэзия? Кого читаем мы, поэта или переводчика? Отвечая на вечные вопрос, заданные ему Валентиной Чепигой в интервью, опубликованном на сайте конкурса перевода INALCO RUSSE OPEN, Горма отмечает, что поэтический текст сам по себе, вероятно, является воплощением в слове того, что высказать невозможно, и в этом парадокс поэзии: она непереводима, но в то же самое время переводится.

Из русской поэзии мы уже знаем, что «мысль изречённая есть ложь», но категория невысказанного, упомянутая Горма, выдаёт бельгийские корни поэта и его увлечение символизмом. В его поэзии находят продолжение философские изыскания бельгийского драматурга Мориса Метерлинка, в пьесах которого, по мнению французского исследователя Жерара Дессона, происходит попытка показать невидимое, невыразимое и невысказанное, а точнее – то, что высказать невозможно.[3] И у Горма мы тоже читаем:

Невыразимое

Немота перестаёт быть ограничением, а молчание – один из лейтмотивов поэзии Горма – становится источником невысказанного и вечного на фоне преходящего – например, «птиц щебетанья». Кроме того, у Горма мы встречаем строчки, которые могли бы послужить ремарками к пьесам Метерлинка: «И слово каждое укрыто тишиной». Или: «В тот час, когда ночь расплетает косы, / бросая нá сердце забвенья россыпь.» В переводе Валентины Чепиги «локоны девиц», которые в одном из стихотворений Горма названы «девушками воды» («les filles de l’eau»), – будто длинные волосы Мелисанды или какой-нибудь ещё героини пьес Метерлинка, а «под ногами расплетается невидимая гирлянда фей». Поэзия Горма вообще невероятно образна и не теряет связи с символизмом. Чего стоит одна лишь строка: «Хлеб дня печётся из муки́ сновидений». Здесь и глубокая метафора, и связь действительного и потустороннего. Мы как будто одновременно оказываемся в судьбой отмеченном семейном доме из пьесы «Там, внутри» Метерлинка и за гранью мира приземлённого.

У Горма тексты – метапоэзия. Поэтический текст сам становится местом знания о поэзии, лабораторией поэтического творчества, источником знания о жизни, о природе, о человеке. Поэзия буквально вписана в мир: «небо пересекает фраза», «небо как страница» (небо – лейтмотив), «пробелы словно птицы», «страница освежает взглядом». В «многослойном» поэтическом тексте «Иногда» (Parfois), создающем двойное высказывание, названия частей составляют фразу («Иногда» «Он говорил»), которая сама по себе метадискурсивна, а в самóм стихотворении речь идёт о поэте-философе, находящемся в поисках знания и стремящемся «понять зерно стихотворения, о котором рассказать невозможно».

«Иногда» – стихотворение в прозе, а у Горма «любая проза ведёт к поэзии». Проза – мир, поэзия – то молчание, которое только поэту высказать под силу. Поэтическую прозу, как и нерифмованную поэзию, переводить сложнее. Уже не опереться на рифму, чтобы передать поэтичность текста, который тем не менее должен сохранить свою форму и содержание, чтобы читаться как единое целое, как поэтическая система. Переводчик что-то сохраняет и чем-то жертвует, но мастерство проявляется в том, чтобы переведённое стихотворение воспринималось как самостоятельное произведение. Кроме того, важно было передать игру слов, сохранив её поэтически значимой в системе творчества поэта. Например, название сборника: «Ве-ка-мень». По-французски «Peau-pierre» («Кожа-камень») созвучно слову «веко» (речь идёт о глазном веке) – «paupière». В название вписаны одновременно человек и вечность – ещё одна тема, красной нитью проходящая в текстах Горма, и перевод передаёт это значение.

Это стихотворение – простое и понятное, однако за ним скрывается целый пласт символизма, а ещё угадывается гипотеза Гайи Джеймса Лавлока – мысль о том, что наша планета – единая живая система, одушевлённая неким всеобщим бессознательным. Да и в традиции символистов есть особое природное бессознательное.

Неслучайно в конце XIX века Морис Метерлинк в одноимённых эссе изучал разум цветов и жизнь пчёл[4], а его современник философ Эдуард фон Хартман сформулировал идею о некоем бессознательном начале, лежащем в основе всего сущего. В поэзии Горма явно просматриваются эти глубокие философские идеи. У него тоже так: каждый наш настоящий момент вписан в вечное движение жизни, и «небо, огромное и прозрачное […] наблюдает […] за всеми обитателями Земли», а внизу деловито снуют муравьи («Муравейник»). Поэтический текст Горма вопрошает о тайне, и в центре вселенной – человек и его предназначение «в просвете земной судьбины»:

Чтобы «ухватить суть» нашей собственной тайны, у нас есть целые эпохи человечества, тома энциклопедий и достижения тех, кто исследует Землю и космос, раскрывая секреты близлежащих планет. Но есть у нас и поэзия как особый и необходимый вид знания о человеке и о мире, который его окружает. Знания, связанного со словом, составляющим фразу, и с тем, что прячется в её пробелах. Что там, на следующей странице?

Елена Труутс,

поэт, специалист по творчеству Натали Саррот

и современной франкоязычной поэзии

Henry Fagne, 1974

Издательство «Анри Фань», 1974

Henry Fagne, 1978

Издательство «Анри Фань», 1978

Rougerie, 1984

Издательство «Ружри», 1984

Rougerie, 1987

Издательство «Ружри», 1987

Rougerie, 1994

Издательство «Ружри», 1994

Гроза рубанком

по своду ведёт.

Стружкой света

осыпается свод.

А сейчас, прямо сейчас

смерти стальной взгляд

анфас.

*

Les Lieux-Dits, 1997

Le monde est autour, comme un costume: le pay-sage, le jardin, la maison, ton corps, jusqu’à l’impal-pable vêtement de tes pensées. Toi, tu demeures en toi comme le cristal inattaquable d’un espace sans li-mites. En sortant, tu enϐiles l’habit du soleil. Ainsi vê-tu d’une clarté où l’ombre se réfugie, tu marches au cœur d’un inϐini sans âge ni frontière comme, dans un rêve, on marche au fond de la mer. Alors, d’un sursaut de vie, tu disparais dans l’instant où tu n’as jamais cessé d’être.

Comment rejoindre ce cristal, cet espace que je suis puisque j’y suis déjà, puisque je le suis déjà? On ne peut s’atteindre. On ne peut qu’être ce cristal, cet éclat. L’être ne peut qu’être, sans un autre qui y soit. Étant lui-même l’être de toute chose, toute chose, dans son être, ne peut être autre que lui.

En nous comme une vacance extrême, un vide déserté de tout même de lui-même, un joyau où la vie étincelle.

Издательство «Льё-Ди», 1997

Мир вокруг – как костюм: пейзаж, сад, дом, твоё тело, вплоть до невидимой одежды твоих мыслей. Ты же остаёшься вещью в себе – безупречным кристаллом безграничного пространства. Ты выходишь, набрасываешь на плечи солнечные лучи. И так, одетый в свет, где прячутся тени, ты шагаешь в сердце бесконечности, где нет ни времени, ни расстояний, шагаешь, как идут по морскому дну во сне. И тогда жизнь встряхивает тебя, и ты исчезаешь в то мгновенье, в котором никогда не прекращал существовать.

Как добраться до этого кристалла, до этого пространства, которое и есть я, потому что там уже есть я, потому что я уже – оно? До себя самого не добраться. Можно быть только этим кристаллом, этим светом. Человек может лишь быть, и никого иного больше быть там не может. Человек сам есть бытие всего, всё сущее в человеке не может быть ничем, кроме него самого.

В нас есть пустота, из которой исчезло всё, даже она сама, в ней же и зарождается искорка жизни.

Un jour tout a basculé dans un panier sans fond où brille ce jour depuis toujours.

Je cherche les mots. Je déambule et tâtonne en moi-même et soudain, comme s’ils avaient ϐlairé mon ap-proche, certains bondissent, brandissent et me brûlent de leur braise incandescente.

Les mots comme autant de miroirs me multiplient.

Je sais maintenant que je suis et serai le seul témoin de ma vie.

Однажды всё провалилось в бездонную корзину, где этот день всегда в разгаре.

Я подбираю слова. Спотыкаюсь, нащупываю их в себе и вдруг, как будто они почувствовали моё приближение, некоторые слова выскакивают, подскакивают и обжигают меня, как раскалённые добела угольки.

Слова множат меня, как зеркала.

Теперь я знаю, что я есть и буду единственным свидетелем собственной жизни.

Le Drapier, 1999

Издательство «Драпье», 1999

Le Drapier, 2002

Parfois

quelques mots lui sufϐisaient pour ouvrir le monde. Il respirait alors le vent d’émeraude, les chevilles dans une boue impétueuse. Ses yeux s’enfonçaient dans la clarté à mesure que la clarté s’enfonçait dans ses yeux. Une clarté ouverte à l’irrévocable. Parfois, avec quelques mots, il froissait les murs entre ses doigts comme un simple brouillon.

Il disait

Dans ma bouche, je remue le monde.

Parfois

dans sa chute, il s’agrippait aux yeux verts, se laissait aimanter et s’échappait par leur couloir de lumière. Il devenait aussitôt l’incessante cascade prête à sauver d’autres noyés. Parfois, en plein hiver, dans son lit, il vi-sitait l’été en haut des granges. Appliqué, debout dans sa chambre, il taillait à vif son bloc de silence. À chacun de ses coups, des rêves, des chants, comme des nuées d’ailes, s’échappaient.

Издательство «Драпье», 2002

Иногда

ему хватало нескольких слов, чтобы открыть мир. И тогда он вдыхал изумрудный ветер, стоя по щиколотку в бурном грязевом потоке. Его взгляд погружался в ясность, а ясность погружалась в его взгляд. Ясность, открытая для окончательности. Иногда в нескольких словах он сминал стены, как простой черновик.

Он говорил

Во рту я пережёвываю весь мир.

Иногда

падая, он цеплялся за зелёные глаза, их коридор света его притягивал и вёл на поверхность. И он сразу превращался в бесконечный водопад, в котором могли спастить и другие утопающие. Иногда, в разгар зимы, лёжа в постели, он гостил у лета на чердаке. Ещё, стоя у себя в спальне, он обтёсывал блоки тишины. С каждым ударом оттуда вылетали мечты и песни, как будто стаи птиц.

Il disait

L’écriture me devance et devine ou trace le chemin que j’ignore encore.

Parfois

dans les profondeurs, l’évidence le frôlait comme un énorme squale. L’émotion d’être. Ce sentiment de pré-sence. Cette connaissance immédiate et intime. Il aimait écrire. Être comme cette fenêtre. Permettre. Il aimait écrire comme on s’éclaire. La ϐlamme, disait-il, est cette lame, cette nuit qui se regarde. Le point de lumière où se mire l’obscurité.

Il disait

Ai-je découvert que toute découverte était une invention ou l’ai-je inventé?

Parfois

il voulait saisir la semence irracontable du poème. Ce moment où il découvrait brusquement avoir seule-ment oublié qu’il était là. Arraché à cet éblouissement initial depuis si longtemps. Comment avait-il pu ignorer pourtant pareil éclat? Et soudain, il se souvenait. Tout dans son intégralité lui revenait. Il n’était jamais parti. Et le reste, tout le reste laissé sur l’autre rive

Он говорил

Я пишу то, что ещё только будет, что само догадывается о том, чего я ещё не знаю, или само пробивает себе дорогу.

Иногда

где-то в глубине ясность касалась его, как бок огромной акулы. Чувство, что он существует. Что он есть.

Знание истинное и интимное. Он любил сочинять. Быть, как вот это окно. Позволять. Он любил сочинять так, как будто на него падает свет. Он говорил, что языки пламени остры, что ночь смотрится сама в себя. Что это свет, в котором отражается темнота.

Он говорил Может быть, я обнаружил, что любое открытие есть вымысел, или же я выдумал и само открытие?

*

Иногда он хотел понять зерно стихотворения, о котором рассказать невозможно. Понять мгновение, когда он вдруг обнаруживал, что просто забыл о том, что он есть. Он так давно живёт вне этого изначального озарения. Но как же он мог его не замечать? И вдруг он вспоминал. Вспоминал всё до мелочей. Он никуда никогда не девался. А то, всё то, что он оставил n’était que l’escapade d’un rêve dissipé à son tour.

Sous une autre forme, se disait-il, l’aventure du sans forme continue.

Il disait

J’ai découvert un trésor а la faveur d’un naufrage.

на другом берегу, было лишь остатками забывшегося сна. Он говорил себе, что жизнь не имеет формы и что она всегда продолжается, просто в ином виде.

Он говорил

Я нашёл клад лишь потому, что потерпел кораблекрушение.

Arfuyen, 2005

LA FOURMILLIéRE

Enfant, accroupi dans un sous-bois de pins, j’observais une fourmiliиre. Les fourmis, affairées, couraient dans tous les sens. Je les savais ignorantes de mon regard et cette connaissance vive et immédiate, m’incitait а penser que peut-кtre le ciel, comme une immensité aussi trans-parente que mon regard, m’observait de la mкme faзon, moi, mes congénиres et tout ce qui s’agite а la surface de la Terre.

Nous sommes tous les enfants de l’infini. Quand l’infini nous saisit, on ne peut se tromper, on sait que c’est lui. L’évidence est comme un nerf qui réagit dиs qu’on le touche. Irruption de l’ineffable, les jacasseries s’éloignent.

L’enfance est le royaume de l’indifférencié. Alors la joie, la peine sont lа, mais il n’y a personne pour les re-vendiquer. Devenir quelqu’un c’est sortir de cette royale intimité. C’est passer de la méditation а la préméditation.

Издательство «Арфюйен», 2005

МУРАВЕЙНИК

Как-то в детстве я сидел на корточках и наблюдал за муравейником. Муравьи сновали туда-сюда. Я знал, что они не чувствуют моего взгляда, и это живое и ясное понимание навело меня на мысль, что, быть может, и небо, огромное и прозрачное, как мой взгляд, так же наблюдает и за мной, и за всеми обитателями Земли.

Все мы дети бесконечного. Когда мы осязаем бесконечное, то ошибки быть не может, мы знаем, что это оно. Это острое понимание похоже на оголённый нерв, который реагирует на малейшее прикосновение. Появляется то, что высказать нельзя, все слова отступают.

Детство – это царство неопределённости. И хотя в нём есть и радость, и печаль, нет никого, кому бы они понадобились. Стать кем-то, значит разорвать эту царственную связь. Это значит перейти от размышления к замыслу.

Le poиme nous invite а rejoindre la neutralité éblouissante, le centre incolore et sans limites oщ le monde а chaque fois s’éveille, s’enflamme et nous en-chante.

LE SEUIL

LA MARCHE

Поэзия приглашает нас войти в ослепительную нейтральность, попасть в бесцветное и ничем не ограниченное место, где снова и снова пробуждается и вспыхивает мир, очаровывая нас.

ПОРОГ

Я ИДУ

LA RÉCONCILIATION

LE SANS-NOM

L’INDICIBLE

LA QUÊTE

ПРИМИРЕНИЕ

Достаточно поговорить спокойно,

и снова возвращаются пробелы словно птицы.

БЕЗ-ИМЕННОЙ

НЕВЫРАЗИМОЕ

ПОИСКИ

LA FLAMME

Ne suis-je pas cette flamme allumée dans mon corps?

Même mon corps a lieu dans sa lumière

La chance de ma vie c’est ma vie

L’éCLIPSE

On nous en parlait depuis plus d’une semaine. On nous avait avertis du danger. Nous avions préparé des verres

fumés. Enfin vint le grand jour.

Nous sommes tous debout dans la cour de l’école а at-tendre l’événement. J’ai sept ans et nous allons voir la nuit en plein jour. La tкte renversée vers les nues, nous atten-dons. Nous attendons l’éclipse totale du soleil.

En plongeant mon regard dans le ciel limpide, une pensée surgit. Une question que je ne m’étais jamais posée. «S’il y a un mur au fond du ciel, qu’y a-t-il der-riиre?». Sitфt cette idée formulée, quelque chose

ОГОНЬ

ЗАТМЕНИЕ

Нам всю неделю о нём говорили. Предупредили об опасности. Мы заготовили затемнённую плёнку. И вот этот день наступил.

Мы все собрались на школьном дворе, ждём. Мне семь лет, и мы сейчас увидим, как среди бела дня наступит ночь. Запрокинули голову, ждём. Ждём полного солнечного затмения.

Я смотрел в безоблачное небо и вдруг кое о чём подумал. Раньше я никогда не задавал себе подобных вопросов. «Если небо заканчивается стеной, то что находится за самой стеной?» Как только я сформу-d’énorme se rue а l’intérieur de moi, m’envahit et m’en-traоne dans son irrésistible torrent. Un gigantesque tourbillon me fait basculer et tomber dans le ciel. Dans le mкme mouvement, son immensité s’engouffre en moi.

La chute n’est pas de celles bien connues qui s’achиvent trиs vite sur un sol bien dur et laissent aux genoux des éraflures. Cette chute-lа, je le sais aussitфt, n’a pas de fin. Elle semble mкme s’accélérer, amplifiant mon ver-tige de faзon démesurée. Je glisse dans le ciel а une vi-tesse ahurissante en mкme temps que le ciel précipite son invasion. Des mots me brыlent: «cela ne s’arrкte jamais, le ciel n’a pas de fond, cela n’a pas de fin, pas de fin…»

J’étais bien loin de cette cour, que l’ombre et les exclamations commenзaient а gagner, quand le vertige devint intenable d’exaltation et de terreur. Je n’étais plus qu’un point infime dans l’illimité qui déferlait sa vague immense а l’intérieur de mon corps. J’allais éclater sur place, disparaоtre dans l’infini. La suite? … Il n’y en a plus. Quelque chose avait disparu dans cette ou-verture.

Dans les jours qui suivirent, je fus incapable d’en par-ler. De raconter cette chute, cette incroyable découverte, cette déchirure. Cette blessure sacrée est invisible. Indi-cible. Dans mon entourage, j’en guettai la moindre trace, le moindre signe. Par la suite, je tentai mкme des allusions. Mais rien. Pas d’indice ni de réaction. Par la лировал эту мысль, что-то огромное навалилось на меня, заполнило меня всего и утащило в поток, из которого уже не выбраться. Я попал в гигантский водоворот, пошатнулся и упал в небо. И одновременно впитал его бесконечность. Я упал не так, как обычно падают, быстро оказываясь на довольно твёрдой земле, отчего на коленях остаются ссадины. Это падение – я сразу понял – конца не имеет.

Кажется даже, что я падал всё быстрее, что голова кружилась всё сильнее. Я падал в небо с оглушительной скоростью, и небо падало на меня. Меня обожгли слова: «Это никогда не закончится, у неба нет дна, конца и края не будет, не будет…»

Я был далеко от нашего двора, где постепенно начали раздаваться возгласы, на который постепенно начинала падать тень, и меня охватило головокружение, и его было невозможно выдержать, так оно было удивительно и страшно. Я стал лишь мельчайшей частицей безграничного, бившегося волнами внутри меня. Я почти растворился в нём, исчез в этой бесконечности. А дальше?.. Дальше ничего. Что-то только приоткрыло дверь и сразу пропало.

Шли дни, но я ни с кем не мог об этом поговорить. Рассказать об этом падении, об этом невероятном открытии, об этой трещине. Об этой священной и невидимой ране. Для которой не было слов. Я смотрел на людей вокруг, искал в них какой-нибудь след, какой-нибудь знак. Потом я даже попытался на это намек-brиche, la lumiиre continuait de saigner. Dиs que le silence s’établissait, je poursuivais ma plongée dans l’abоme, tentant d’apprivoiser son épouvante, de desser-rer peu а peu son étreinte, pour pouvoir m’abandonner а sa grвce.

De cette chute date mon vol.

нуть. Но ничего. Ни улики, ни реакции. Свет продолжал литься через пробитую брешь. Как только наступало молчание, я снова начинал погружаться в эту пропасть, я старался приручить страх, который она вызывала, пытался постепенно выбраться из её крепких объятий, чтобы смочь сдаться на её милость.

Перестать падать, и начать летать.

Arfuyen, 2009

LE JOUR SAIT

L’exercice de la falaise nous laissa ébahis. Un étonne-ment sans limites devant ce qui pétille de vie. La vie constamment éclate de mille feux, crépite de joie. Au promontoire du jour, la langue est une île, elle fait de nous des insulaires. Le silence est un océan, il fait de nous des frères partageant même faim d’espace et même sang de lumière.

Les mots sont là, tout simples et si complexes. Un ϐil invisible les assemble, les oriente, les relie. Un ϐil de silence les traverse, ϐilant comme un soufϐle entre les lèvres. Le mot a des lèvres aussi, une bouche impalpable qui le prononce. Une silencieuse accompagne chaque parole, plus ϐidèle qu’une ombre lumineuse. Pas un pas et point de danse sans l’anse de son bras. Car la parole a des oreilles aussi pour entendre le silence qui écoute.

Le jour en nous se ϐit homme et nous éclaire, depuis la nuit des temps. Avec lui, le monde entier est advenu. L’in-visible a envahi le visible. Surgissement, irruption lumi-neuse, fontaine de clarté et sable, sable, que l’on foule sous le ciel étoilé. Mais parfois, dans la nuit des tempes,

Издательство «Арфюйен», 2009

БЫВАНИЕ-ПРЕД

Мы были ошеломлены скалами. Безгранично удивлены тем, как ярка жизнь. Жизнь постоянно горит тысячью огней, потрескивает от радости. День высится горой, язык же – остров, на котором все мы – жители. Молчание – океан, через него мы становимся братьями, жажда пространств у нас общая, мы омываемся одним и тем же светом.

Слова просты и одновременно так сложны. Они связаны невидимой нитью, она служит им ориентиром, держит вместе. Слова пронзает нить молчания, струится, как дыхание разомкнутых уст. У слова тоже есть уста, невидимый рот, его произносящий. Молчание сопровождает каждое слово, оно верно ему больше, чем тень солнцу. Ни шага, ни танцевального па – только рука об руку. Потому что у слова есть и уши, и оно слышит слушающую его тишину.

День в нас занялся, он освещает нас с незапамятных времён. Занялся день, и с ним занялся весь мир. Невидимое завоевало видимое. Появилось, родилось, омываемое светом, фонтаном ясности, и песок, песок под ногами и под звёздным небом. Но иногда, во сне, d’autres voix se font entendre qui chuchotent derrière la porte au fond du souterrain où surgit le séjour.

Le jour sait. Jamais il ne perd son sujet. Le jour sait, se saisit en lui-même de sa substance et toute chose vibre dans sa lumière. Croire qu’il est autre chose que lui peut nous conduire à nous prendre pour autre chose que nous-mêmes. Or, ce soi-même n’est per-sonne et rien d’autre que lui. Un royaume sans limites. Un rien devenant toute chose. Riche de n’avoir rien à perdre.

Le séjour qui n’est nulle part est le vrai séjour. Rien n’en est exclu. Poissons velus, singes chauves, arbres à écailles se bousculent dans un espace insituable où des voix innombrables à nouveau afϐluent, s’élèvent et se mélangent. Mille noms, cent un visages pour le sans nom, le sans visage. De l’oracle tombent les aurores pro-verbiales.

Quitte le séjour, il se réfugie en toi. Le seul malheur est d’oublier que nous sommes l’immensité du ciel. Uniques et incalculables. De rogner nos ailes aux ruelles du mensonge. De renier la grâce qui nous est, à tout jamais, accordée. Alors que déjà la joie monte et nous gagne comme un matin. Nous sommes un ciel, un espace ouvert, une vacuité sans fond qui contient le monde tout entier. Sans ϐin, le sans visage nous dé-visage.

слышатся другие голоса, они шепчут за дверью, там, в глубине глубин, где возникает пре-бывание.

Бывание предвосхищает. Оно никогда не забывает, в чём суть. Бывание предвосхищает, познаёт само себя, и всё вибрирует в его свете. Думать, что бы-вание суть иное, может навести нас на мысль, что и мы не те, кто мы есть. Но бы-вание суть никто и ничто, кроме самого себя. Бесконечное царство. Ничто, становящееся всем. Богач, потому что ему нечего терять.

Пре-бывание нигде и есть настоящее пребывание. В нём содержится всё. Бархатистые рыбины, лысые обезьяны, чешуйчатые деревья – перемешиваются в неком вне-пространстве, где раздаются и сливаются бесчисленные голоса. Тысячи имён, сотни лиц – для того, чему нет имени, у чего нет лица. Оракл вещает хрестоматийными зорями.

Выйди из пребывания, и оно спрячется в тебе. Единственное несчастье заключается в том, что мы можем забыть – мы и есть безграничность неба. Мы уникальны, нас нельзя просчитать. Нельзя обрубить нам крылья, пытаясь обмануть. Нельзя отрицать благость, которой нас одарили навсегда. Ведь радость всё больше наполняет нас, расцветает утром. Мы – небо, открытое пространство, бездонная пустота, в которой содержится весь мир. Без-лицее постоянно вглядывается в нас.

Le scribe reconnaît en lui l’antique drame. Il réu-nit en son séjour terrestre, le désir, sa force d’attrac-tion et l’amour, sa bénédiction. Il interroge le mys-tère du sommeil et le secret du jour, grands brûleurs d’illusions. Il découvre qu’une même énergie les traverse et donne vie au drame dans la clarté du séjour. Il voit, il sait, il sent que cette énergie s’enflamme dans le lieu même du drame. Le jour omniscient de la conscience.

Le jour dit à ses ϐils: la nuit, regardez mes sœurs les étoiles. Je serai parmi elles au milieu de vous. Je suis l’immobile plateforme, la capacité ouverte où le mouve-ment s’accomplit. Et les millions d’étoiles dans le ciel sont autant de jours. Et nos jours, nos jours sont au ϐil des jours autant de perles qu’un ϐil de nuit relie. Un point à l’envers, un point à l’endroit. Jusqu’à se rompre. Elles brillent alors un instant avant de rouler sous la table de l’oubli.

Toute prose chemine vers le poème. Il n’est point d’autre aboutissement à la parole que son origine. Le désir baptise la beauté. Et cette beauté est notre amour.

Записывающий осознаёт в себе самом античную драму. В его земном пре-бывании соединятся воедино желание, сила притяжения и любовь, в любви – его благословение. Он интересуется и тайной сновидений, и секретами дня, в которых сжигаются все иллюзии. Он обнаруживает, что и то, и другое наполняет одинаковая энергия, она оживляет драму при свете дня. Он видит, он знает, он чувствует, что эта энергия зарождается прямо в сердце драмы. Всезнающий день сознания.

День говорит своим детям: смотрите ночью на моих сестёр, на звёзды. Я буду среди них, посреди вас. Я недвижимое плато, я – возможность того, где родится движение. И миллионы звёзд в небе суть миллионы дней. И наши дни, наши дни нанизываются на нить жизни, как жемчуг связывающей их ночи. Стежок на лицевой стороне, стежок на изнанке. И тогда дни загораются на мгновение, чтобы закатиться под стол забвения.

Любая проза ведёт к поэзии. У слова нет иной цели, кроме возвращения к истоку. Желание вызывает красоту. И эта красота есть наша любовь.

Les Lieux-Dits, 2015

Je reviens de loin. Je me suis enfuie de l’asile où l’on me tenait enfermée. Maintenant que tu m’as ouvert la porte, je dois me réfugier chez toi jusqu’à ce que je t’aie dit tout ce que j’ai à te dire. J’ai longtemps été frappée d’amnésie à cause de leurs traitements. Mon nom doit être Irrésistible, car c’est ainsi qu’ils m’appe-laient tous. Il me semble être sans âge. Ce que je sais, c’est que j’ai beaucoup voyagé. Sur la terre et dans les songes. Comme en attestent d’étranges traces sur mon corps.

Qu’ai-je donc de si important à te conϐier? Sauras-tu m’entendre? Ne me serais-je pas évadée en vain? J’ai tant de choses à te dire. Ma venue est aussi décisive pour toi que pour moi.

Ce que j’ai à te dire, ce sont des paroles brûlantes et vitales. Je n’aurais pas pris tant de risques à m’évader ainsi, nue, en pleine nuit, pour venir te conter des futi-lités. Je vais donc tenter de te dire ce que j’ai appris de si important et comment je me suis éveillée à moi-même. Ce qui est resté de mon aventure et a survécu à mon oubli.

Издательство «Льё-Ди», 2015

Я была так далеко. Я сбежала из места, где меня держали взаперти. Ты открыл мне дверь, и теперь мне надо скрываться у тебя, пока я не скажу тебе всё то, что должна. Я долго страдала потерей памяти из-за их лечения. Наверное, моё имя – Неотразимость, потому что они все так меня звали. Мне кажется, что у меня нет возраста. Знаю только, что я много путешествовала. По земле и во сне. Об этом свидетельствуют странные следы у меня на теле.

Что же такого важного я должна тебе сказать? Сможешь ли ты меня услышать? Не зря ли я сбежала? Я должна сказать тебе столько всего. Мой приход важен и для тебя, и для меня.

Я должна тебе сказать необходимые и важные слова. Я бы не стала так рисковать, бежать к тебе нагой, ночью, если бы хотела рассказать тебе какую-нибудь ерунду. Поэтому я постараюсь рассказать тебе о том важном, что узнала, о том, как открыла себя для себя самой. О том, что осталось от моей жизни и пережило забвение.

Je suis née lors d’une éclipse. J’ai déposé les armes aux pieds du séjour.

J’ai grandi dans la forêt, apprivoisant la leçon des arbres et des bêtes. Je dansais avec la lumière entre les branches. Des baies noires éclataient entre mes dents. Je caressais des loups. Passais de longs moments à par-ler avec le silence. Et le silence, de ses mains invisibles, m’a plus d’une fois mise au monde. C’est lui qui, peu à peu, délivra son incroyable message. Partout, j’en re-chercherai la trace aussi bien que le moyen de le porter enϐin à son destinataire.

Depuis, une force me pousse dans le dos. M’oblige à aller de l’avant. M’interdit, du même coup, toutes possi-bilités de retour. En tous lieux où je ϐlaire la fameuse trace, je dois me rendre pour la recueillir. C’est ainsi que je fus amenée à faire de grands voyages et à demeurer longtemps nomade. À errer sur terre, dans les mon-tagnes, les vallées, les déserts. À divaguer dans tous les ports, sur toutes les mers, à l’affût du moindre signe.

Я родилась во время солнечного затмения. Сложила оружие к ногам пре-бывания.

Я выросла в лесу, учась у деревьев и животных. Я танцевала с солнечными лучами среди ветвей. На языке лопались ягоды рябины. Я гладила волков. Вела долгие разговоры с молчанием. И молчание своими невидимыми руками несколько раз помогало мне заново родиться. Именно оно потихоньку рассказывало мне нечто невероятное. Я везде искала его следы, а ещё то, как доставить это сообщение нужному адресату.

С тех пор меня подгоняет некая сила. Заставляет двигаться вперёд. И одновременно не позволяет вернуться обратно. В любом месте, где я ищу те самые следы, я должна быть для того, чтобы впитать эту силу. Так я стала путешествовать, долго странствовать. Бродить по земле, по горам, по долам, по пустыням. Заходить во все порты, ходить по всем морям в поисках хоть какого-нибудь знака.

Les Lieux-Dits, 2017

TENTATIVE VIII

TENTATIVE XVIII

TENTATIVE XXX

Издательство «Льё-Ди», 2017

ПОПЫТКА VIII

ПОПЫТКА XVIII

ПОПЫТКА XXX

TENTATIVE XXXII

TENTATIVE XXXVII

TENTATIVE LII

ПОПЫТКА XXXII

ПОПЫТКА XXXVII

ПОПЫТКА LII

TENTATIVE XXXXVI

ПОПЫТКА XXXXVI

Arfuyen, 2017

AU FAUX REMÈDE

А L’AMANTE

А L’INGRATITUDE

А LA PATIENCE

Издательство «Арфюйен», 2017

ПОДДЕЛЬНОМУ ЛЕКАРСТВУ

ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

НЕБЛАГОДАРНОСТИ

ТЕРПЕНИЮ

А L’éVEIL POSSIBLE

AUX ORIGINES

AU CéLIBATAIRE

А LA RENCONTRE

А LA SéPARATION

ВОЗМОЖНОМУ ПОНИМАНИЮ

КОРНЯМ

ХОЛОСТЯКУ

ВСТРЕЧЕ

РАССТАВАНИЮ

А L’AMOUR

AU MAОTRE SECRET

А LA SECRÈTE CONNIVENCE

AU VASE éVANOUI

А LA FAILLE

ЛЮБВИ

К ТАЙНОМУ УЧИТЕЛЮ

ТАЙНОМУ СГОВОРУ

ИСЧЕЗНУВШЕЙ ВАЗЕ

БРЕШИ

AUX MéCONTENTS

А LA CONSIDéRATION

А LA NEIGE

AU PARADOXE

К НЕДОВОЛЬНЫМ

РАССУЖДЕНИЮ

СНЕГУ

ПАРАДОКСУ

А LA RECHERCHE

AU POEME

AU POEME

ПОИСКУ

СТИХОТВОРЕНИЮ

СТИХОТВОРЕНИЮ

Например, философская поэзия Филиппа Бека: Филипп Бек. Поэзия. Рипол-Классик, 2019.

В переводе с французского – «Золотое Перо».

Dessons, Gérard, Maeterlinck, le théâtre du poиme, Paris, éditions Laurence Teper, 2005 [Дессон, Жерар. Метерлинк, театр поэтического текста. Париж: Лоранс Тепер, 2005].

Maurice Maeterlinck. «Жизнь пчёл» (La Vie des abeilles), 1901, и «Разум цветов» (L’Intelligence des fleurs), 1907.