© Тулаев В. Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Омега-Л», 2024

Если я достану алую розу, то та, которую я люблю, будет танцевать со мною… Но что же мне делать? В этом саду нет ни одной алой розы!..

И на глазах молодого студента появились слезы.

Соловей, сидевший поблизости на столетнем дубу, наблюдал за юношей и слышал его слова.

– Неужели я не найду ни одной алой розы?! – с отчаянием восклицал студент. – Обидно ведь, от каких мелочей может зависеть счастье. Я изучил творения мудрецов, я знаю философию, и вдруг от одного настойчивого требования алой розы рушится моя жизнь!

– Наконец-то я вижу человека, который истинно любит, – проговорил соловей. – Сколько ночей я пел об искренней любви, скольким зорям я рассказывал о ней, но я не видел ее; и вот предо мною человек, любящий искренно, бескорыстно. Но какое горе отражается на его прекрасном лице.

– Завтра у принца будет бал, – прошептал юноша, – на нем будет и та, которую я люблю. Ах, только бы достать алую розу, и я буду танцевать с ней до рассвета. Как жаль, что в моем саду нет алой розы. Придется быть одному на балу. Она подумает, что я недостаточно предан ей, а потому и не исполнил ее желания. Я чувствую: мое сердце разорвется на части…

– Да, этот человек истинно любит, – сказал соловей. – Правду говорят: «любовь дороже золота и драгоценных камней». Теперь мне это понятно; и вот почему любовь не продается в магазинах и не ценится на вес золота и серебра.

– Заиграет оркестр, – продолжал сетовать юноша, – и она будет под его звуки танцевать. Вокруг нее столпятся придворные, и она поочередно начнет с ними танцевать, а со мной нет. Она кинет на меня презрительный взгляд, потому что я не достал ей алой розы!..

Студент беспомощно опустился на траву и заплакал.

– Он плачет… о чем? – спросила проползавшая мимо ящерица.

– А ведь и правда… о чем? – удивилась бабочка, порхавшая на солнце.

– О чем, не знаешь? – прошептала своей соседке нежная маргаритка.

– Ему нужна алая роза, и он о ней плачет, – громко сказал соловей.

– Как! О красной розе? Да ведь это смешно! – воскликнули все разом, а ящерица залилась безудержным смехом.

Только один соловей не смеялся; он понял горе студента и молча сидел на дереве, стараясь проникнуть в тайну истинной любви.

Но не долго он так сидел; вдруг он встрепенулся, взмахнул крылышками и быстро полетел через сад на средину зеленой луговины. Здесь рос красивый розовый куст. Соловей сел на одну из его ветвей и сказал кусту:

– Послушай, дай мне из твоего букета одну розу; за это я спою тебе чудную песню…

– Я не могу исполнить твоей просьбы: каждая роза дорога мне, как матери дитя, – отвечал куст и посоветовал соловью пойти к брату, тоже розовому кусту, находившемуся недалеко.

Соловей прилетел к этому кусту и стал просить у него одну розу.

– Подари мне одну розу, и я спою тебе нежную песню…

Куст покачал головой и ответил:

– Мои розы дороже всего для меня, и я не могу тебе дать ни одной из них. Но обратись к моему брату под окном студента. У него целое деревцо; быть может, он и даст тебе одну розу.

Соловей прилетел к окну студента и сказал розовому деревцу:

– Дай мне одну розу, и я спою тебе восхитительную песенку!

Покачав головой, деревцо ответило:

– О, если бы ты знал, как прелестны мои розы! Они алее кораллов и нежнее лапок молодой голубки. К сожалению, весенний мороз уничтожил мои бутоны, сковал мою кровь, и мне не придется цвести нынешним летом.

– Ты понимаешь, – с мольбой произнес соловей, – я хочу только одну розу… Неужели я не добуду ее!

– Только одним способом можно достать эту розу, – раздумчиво сказало деревцо, – но мне не хотелось бы рекомендовать тебе этот способ…

– Скажи же, скажи его мне! – настойчиво стал просить соловей.

– Хорошо, – ответило деревцо. – Ты должен сам создать красную розу, окрасив ее кровью своего сердца при звуках музыки, во время лунного сияния. Вот мой завядший бутон. Его шипом ты должен пронзить свою грудь и петь всю ночь до зари. Шип вонзится в твое сердце и, проколов его, перельет твою кровь в меня… Твоя кровь оживит меня, и бутон расцветет… Согласен ли ты?

– Своей смертью я должен купить красную розу, – это слишком дорогая цена!.. – воскликнул соловей. – Разумеется, я, как и всякое создание, дорожу своей жизнью… Я люблю зеленый лес, золотое солнце и жемчужную луну. Мне сладок аромат леса и цветов. Но любовь дороже жизни, и сердце человека, который любит, несравненно ценнее сердца птицы!..

Соловей развернул крылышки и поднялся в воздух. Бесшумно пролетев по саду, он сел недалеко от студента, который все еще лежал на траве со слезами на глазах.

– Отбрось печаль: ты будешь иметь красивую розу! – громко сказал ему соловей. – При звуках музыки, во время лунного сияния я воскрешу розу, окрасив ее кровью моего сердца. Но за это ты должен дать мне обещание верно любить. Истинная любовь ведь выше мудрости и несокрушима…

Студент, прислушавшись к чириканью соловья, поднял голову, но тотчас же опять ее опустил.

Он не понимал языка птички, хотя и знал все, что было написано в книгах.

Один лишь столетний дуб понял слова птички и взгрустнул. Он сильно любил соловья за его песни, которые тот пел, сидя в своем гнезде.

– Милая птичка, пропой мне в последний раз песенку! – тихим трепетанием листьев прошептал он. – Мне будет так скучно без тебя!

Соловей сжалился над дубом и стал петь для него. Он начал тихо, и его голос был подобен журчанию ручейка, но потом его песнь переливалась все громче и громче… Наконец, сделав повышенную трель, соловей сразу смолк…

Студент встал и пошел домой, размышляя о том, что та, которую он любит, хотя и имеет чудную внешность, черства сердцем и не способна жертвовать собою для других. Придя в комнату, он лег и, продолжая думать о своей любви, заснул.

Между тем соловей сидел на дубу и ждал, когда взойдет луна. С ее восходом снялся и полетел к розовому кусту. Прижавшись грудью к острому шипу, он запел… По мере того как одна песня сменяла другую, острый шип все больше и больше вонзался в грудь соловья, переливая его кровь в розовый куст. И всю ночь холодная серебряная луна слушала песни соловья. А над шипом зацветала прекрасная роза; с каждой песней она развертывала по лепестку. Сначала роза была бледна, как туманная утренняя заря. Но с проблесками рассвета она стала принимать нежно-розовую окраску.

– Прижимайся крепче, птичка, – сказал куст соловью, – иначе роза не расцветет с наступлением дня…

Соловей стал крепче жаться к шипу и еще звонче начал петь, восхваляя нежную любовь молодости. На лепестках розы появился легкий нежный румянец; но роза еще не окрасилась пурпуром, потому что шип не коснулся пока сердца соловья.

– Ближе, крепче прижмись, иначе роза не расцветет до утра! – потребовал опять куст.

Соловей крепче прильнул к шипу, и шип коснулся его сердца. Острая боль зажглась в нем. Но еще звучнее стала песнь соловья. Он пел о вечной, бессмертной любви, которая не боится даже и смерти. И вдруг… роза зарделась и расцвела, как пурпурная заря востока. Ее лепестки стали подобны рубину.

Но что же с соловьем? Его голос вдруг ослабел, глаза затуманились, крылышки затрепетали…

Он издал последний слабый звук… Казалось, что бледная луна позабыла о рассвете и застыла…

– Гляди, гляди, – закричало соловью деревцо, – ведь роза расцвела!

Но соловей уже не слыхал этого восклицания: он был мертв и лежал бездыханным на траве.

Проснувшись утром, студент отворил в сад окно.

– Какая чудная алая роза! Я никогда не видал такого дивного цветка! – воскликнул он и сорвал ее. Одевшись, он побежал к той, которую любил.

Юноша бережно держал розу в руке, твердя лишь: «какое счастье! какое счастье!..»

Молодая девушка, дочь профессора, сидела на террасе и разматывала клубок шелка.

Поздоровавшись с ней, студент, еще не доходя, закричал ей:

– Ну, вы должны танцевать со мной: я достал вам алую розу. Вы приколете ее на вечере к груди, и этот цветок расскажет вам о моей любви.

Но девушка сдвинула брови и сказала:

– Мне кажется, эта роза не под цвет к моему платью. А потом – племянник герцога подарил мне прекрасные настоящие драгоценности. Согласитесь, что они дороже вашей розы…

– Ах, как вы неблагодарны! – воскликнул студент, с сердцем кидая розу на дорогу.

– Вы очень дерзки! – сердито крикнула девушка – Кто вы в сравнении с племянником герцога? У вас нет даже и серебряных пряжек на башмаках, как у него…

С этими словами девушка поспешно встала и ушла в комнату.

– Как жалка несбыточная любовь, – сказал студент. – Очевидно, в наш век заслуживает внимания только все практичное. Но все-таки я снова примусь за философию.

Уходя, студент взглянул на дорогу. Проезжавший экипаж смял колесом розу и вдавил ее в пыльную колею.

То, о чем здесь будет рассказано, происходило очень давно.

Король Англии имел прекрасного сына-наследника, которого прозвали Счастливым Принцем. И действительно Принц был счастлив, потому что его все любили, потому что его никогда не посещали скука и горе.

Но счастье не вечно. Короля постигло неожиданное горе: его любимец-наследник скончался… Смерть Счастливого Принца поразила всех.

Городское управление и представители народа постановили воздвигнуть Счастливому Принцу памятник-статую. Решено было украсить эту статую драгоценными камнями и золотом.

Прошел год. Счастливому Принцу был поставлен на городской площади памятник. Статуя Счастливого Принца стояла на высокой колонне. Плащ Принца был покрыт тончайшими листочками золота; глаза были сделаны из синего сапфира и сияли как звезды; а рукоятка меча была украшена алым рубином.

– Должно быть, это единственный счастливец на свете, которого я знаю – прошептал однажды горемыка-бедняк, оглядывая прекрасную статую.

– Да, Принц красив как ангел, – говорили выходящие из собора дети-школьники.

Но вот уже много лет прошло с тех пор, как поставили памятник Счастливому Принцу.

Однажды осенью над городом пролетала ласточка.

Ее подруги давно уже улетели на юг в Египет. Ласточка же не отправилась с ними: ей не хотелось расставаться с нежной зеленой тростинкой. Она познакомилась с ней как-то весной. В погоне за желтым мотыльком она налетела на нее и пленилась ее стройностью.

После знакомства с тростинкой ласточка почти не отлетала от нее. Порхая над водой вокруг тростинки, ласточка задевала воду своими крылышками и разбрасывала по сторонам серебрившиеся на солнце брызги. И почти все лето она забавляла этим тростинку. Тростинке нравилось это, и она приветливо кивала ласточке.

Когда подруги улетели, ласточка почувствовала одиночество и охладела к тростинке.

«Напрасно я привязалась к ней, – думала ласточка, – она и разговаривать-то не умеет; кроме того, она приветливо кивает головкой не только мне, но и каждому случайному ветерку».

Ласточка задумалась и решила улететь на юг.

– Послушайте, – спросила она в последний раз у тростинки, – согласны вы отправиться со мною в путь?

Тростинка покачала головой.

Тогда ласточка сердито проговорила:

– Если вы так привязаны к дому и готовы променять его на нашу дружбу, то прощайте: между нами все кончено… Я улетаю в Египет к пирамидам.

С этими словами ласточка вспорхнула и полетела на юг.

Целый день она летела и только к ночи стала думать о ночлеге. В это время она пролетала над городом, посредине которого высилась статуя Счастливого Принца. Ласточка заметила ее и тотчас же опустилась к подножию Счастливого Принца.

– Да здесь чудное местечко! А какой простор!.. Конечно, я здесь и отдохну, – воскликнула она.

Осмотревшись кругом, ласточка заметила блестевшее золото на застежках сапог принца и подумала:

«Вот это славно! У меня будет золотая спальня…»

Ласточка хотела уж свернуть голову под крылышко и забыться, как вдруг на нее упала капля.

Это удивительно! – вскричала ласточка, оглядевшись. – Небо чистое, блещут звезды, а откуда-то идет дождь!..

На ласточку упала еще капля.

– Очевидно, статуя не защитит меня от дождя, – сказала ласточка. – Надо поискать убежища где-нибудь в другом месте, под крышей.

Ласточка развернула крылья и хотела лететь дальше, но в это время на нее упала третья капля. Ласточка невольно подняла головку и увидала лицо Счастливого Принца. Его глаза были наполнены слезами, а по щекам струились капли. Лучи месяца освещали его лицо, и оно так было грустно и в то же время прекрасно, что сердце ласточки дрогнуло от жалости.

– Ты кто? – спросила она.

– Счастливый Принц.

– «Счастливый», а горько плачешь и меня всю вымочил… Расскажи же, в чем причина твоих слез, – спросила опять ласточка.

– Когда я имел сердце человека и жил во дворце, то не имел понятия о слезах, – начал Принц. – Мне не приходилось знакомиться с горем, так как ему не дозволяют проникать во дворец. Днем я гулял в саду и играл, а вечером танцевал в роскошном зале. Крепкая высокая стена отделяла наш сад и дворец от городских домов, и я не знал, да и не старался узнать, что происходит за ней.

Мне было хорошо, и я думал, что и всюду так же прекрасно. Все звали меня Счастливым Принцем, и я на самом деле был счастлив, если счастьем считают только свои личные удовольствия. И вот, не зная горя, я умер. Очутившись теперь так высоко, я вижу всю нищету, все бедствия моего города, и мое даже свинцовое сердце не может удержаться от слез.

Вон посмотри, например, туда, на маленькую улицу, где стоит бедный, плохонький домик. У окна я вижу сидящую за столом женщину. Она – золотошвейка и вышивает затейливый узор на платье придворной дамы.

Взгляни на ее бледное, усталое лицо, взгляни на ее исколотые иглой пальцы, взгляни, наконец, на ее ребенка, который болен и мечется в жару на кроватке; он просит апельсинов, а мать может ему дать только простой воды, больше у нее ничего нет, – вот почему ребенок и плачет беспрестанно.

Быстрокрылая ласточка, выклюй из моего меча рубин и отнеси его в эту бедную семью. Я сделал бы это и сам, да не могу шевельнуться: я весь прикреплен к пьедесталу.

– Мне некогда, – отвечала ласточка, – мои друзья ждут меня в Египте. Они теперь порхают по берегам Нила и наслаждаются ароматом цветов. Скоро они направятся к гробнице великого фараона. Ты никогда не видал этой гробницы? Она очень любопытна. Раскрашенная снаружи, она красива и внутри. Сам фараон лежит обвернутым в тонкие ткани. Тело его уснащено ароматными травами, и несмотря на то, что прошли тысячелетия, оно до сих пор еще сохранило свой вид, только как-то поблекло. На шее у фараона длинная цепь из бледно-зеленой яшмы…

– Ласточка, ласточка, – сказал Принц, – будь моей посланницей, останься только на одну ночь! О, если бы ты знала, как страдает от жажды ребенок и как печальна его мать…

– Я как-то недолюбливаю мальчиков. Прошлое лето я жила близ мельницы. Дети мельника – два мальчика – постоянно кидали в меня камнями. Правда, они ни разу не попали в меня, потому что как я, так и мои предки издавна славились ловкостью полета, но все же это – непочтение ко мне со стороны мальчиков.

Ласточка взглянула на Счастливого Принца. Он так грустно смотрел, что ласточка сразу пожалела его.

– Хоть здесь и очень холодно, – сказала она, – но я останусь с тобой на одну ночь и исполню то, что ты желаешь.

– О, милая птичка, как я благодарен тебе! – сказал Принц.

Ласточка выклевала красный рубин из меча и, держа его в клюве, полетела к бедному домику. Достигнув его, она влетела в полуотворенную форточку комнаты золотошвейки и огляделась. Мальчик бредил и метался в жару на своей постельке, а мать так и заснула за работой, склонив голову на руки. Видно, что ее уложила так непосильная работа.

Ласточка осторожно положила рубин на стол и стала виться над кроваткой ребенка, навевая прохладу на его горящий лобик.

– Как прохладно, как хорошо стало; теперь мне должно быть лучше, – сказал мальчик и забылся сладким сном.

Ласточка прилетела обратно к Счастливому Принцу и поведала ему обо всем.

– И веришь ли, – закончила она, – мне стало так тепло и легко, что я не боюсь и стужи.

– Когда сделаешь доброе дело, – ответил ей Принц, – всегда станет как-то легче…

Ласточка задумалась и заснула.

На следующий день ласточка искала корму и вернулась к Счастливому Принцу только вечером.

– Сейчас я отправляюсь в путь, – сказала она Принцу. – Может быть, у тебя будет какое-нибудь поручение в Египет?

– Милая ласточка, – сказал Принц, – я хотел бы попросить тебя остаться еще на одну ночь…

– О, нет, меня ожидают в Египте, – ответила ласточка. – Завтра мои друзья направятся к островам Нила. В зарослях этих островов обитают бегемоты. В этом месте собираются из пустыни львы на водопой. Их зеленые глаза горят как изумруды, а их рев наводит страх на все живое. Однако мы не боимся их…

– Ласточка, ласточка, – грустно произнес Принц, – вон в отдалении я вижу в том домике юношу. Он нагнулся над столом и лихорадочно пишет. У него славное, задумчивое лицо. Он целый день ничего не ел, но неустанно пишет, хотя руки его и окоченели от холода. Если он к завтрашнему дню не закончит пьесу для директора театра, то опять будет голодать.

– Ну, хорошо, я останусь еще на ночь, – сказала добрая ласточка. – Еще рубин ему снести?

– К сожалению, я не имею еще рубина, – ответил Принц. – У меня из драгоценных камней остались только глаза. Они – из дорогих сапфиров. Тебе придется выклевать один глаз и снести этому милому юноше. Он продаст камень, достанет себе дров и пищи и спокойно допишет пьесу.

Ласточка не хотела выклевывать глаз принца, но принц так умолял ее, что она исполнила его просьбу. С этим прекрасным камнем она прилетела к дому, где жил юноша. В крыше было отверстие, и ласточка без труда проникла в комнату юноши. Он сидел, охвативши голову руками, и не слыхал шелеста крыльев. Когда юноша очнулся, то увидел близ себя на столе прекрасный сапфир.

– Это, наверное, от кого-нибудь из моих почитателей! – воскликнул он. – Как это вовремя. Теперь я спокойно закончу мою пьесу.

Осчастливив юношу, ласточка полетела обратно. Ей так же хорошо спалось в эту ночь, как и в предыдущую.

Следующий день ласточка пробыла в гавани и, возвратившись вечером к Принцу, сказала ему:

– Я должна распрощаться с тобой…

– Ласточка, милая ласточка, побудь со мной еще ночку!

– Ведь зима уже; скоро выпадет холодный снег и начнутся морозы, – отвечала ласточка. – Мне придется замерзнуть здесь, тогда как в Египте тепло и мои друзья уже устроили себе гнезда. Нет, дорогой Принц, я должна улететь, но ты не печалься: я не забуду тебя, и, как только наступит весна, я вернусь и принесу тебе два камня, которых ты лишился. Они будут прекраснее отданных тобою.

– Подожди, милая птичка, – сказал Принц. – Вон в саду на дорожке стоит девочка; она продает спички. Взгляни: она уронила нечаянно лоток в канаву, и весь товар испортился. Если она придет теперь домой без спичек и без денег, отец накажет ее. И вот она стоит и плачет. Холодный ветер пронизывает ее, но она не замечает этого, хотя голова ее не покрыта, а сама девочка стоит босой. Выклюй, пожалуйста, другой мой глаз и отнеси его ей; по крайней мере, она избавится от гнева и побоев отца.

– Пусть будет по-твоему: я проведу с тобой еще одну ночь, – сказала ласточка, – но мне тяжело вырывать твой последний глаз: ведь тогда ты будешь совсем слепым.

– Миленькая ласточка, – ответил Принц, – я прошу тебя сделать по-моему; вспомни о несчастье девочки!

Ласточка исполнила его просьбу и полетела с сапфиром к девочке. Пролетая мимо нее, она вложила ей в руку драгоценный камень и полетела обратно.

– Вот так стеклышко; какое красивое! – воскликнула девочка, и, улыбаясь сквозь слезы, она побежала к дому.

Вернувшись к Принцу, ласточка сказала:

– Теперь я волей-неволей должна остаться с тобой навсегда, потому что ты ослеп.

– О, нет, добрая ласточка, тебе надо скорей лететь в Египет.

– Я останусь с тобой навсегда, – снова повторила ласточка, прижимаясь к его ногам и засыпая.

На следующий день ласточка не отлетала от Принца. Она сидела у него на плече и рассказывала о том, что ей приходилось видеть в чужих странах. Ласточка говорила о розовых ибисах, вылавливающих золотых нильских рыбок; о караванах верблюдов, за которыми медленно следуют купцы; о черном короле Лунных гор, который молится куску хрусталя; о громадной змее, спящей на пальмовом дереве и сливающейся по цвету с его листьями, и о крошечных людях-пигмеях, которые плавают по озеру на лодках из широких листьев дерева.

– Добрая ласточка, – сказал Принц, – твои интересные рассказы все-таки не так поражают меня, как людские страдания.

Нищета и голод – великое горе. Не облетишь ли ты, милая ласточка, этот город и не расскажешь ли мне о том, что ты увидишь?

Ласточка с радостью согласилась и полетела. Раньше она никогда не наблюдала так, как теперь. И вот она увидела богатые дома, в которых веселились в роскоши богачи, между тем как нищие сидели голодными и оборванными у их ворот. Ласточка полетела по грязным переулкам и сквозь тусклые стекла ветхих, низеньких домов увидела бледные и желтые лица голодных и больных детей. Пролетая мостом, она заметила около его арки двух дрожащих мальчуганов в лохмотьях, которые лежа пытались согреть друг друга. «Теперь поесть бы!» – сказал один из них. «Марш отсюда!» – закричал на них полицейский, и мальчуганы испуганно бросились дальше, шлепая по грязи.

Прилетев обратно, ласточка обо всем увиденном рассказала Принцу. Принц задумался, потом сказал:

– Меня покрыли тонкими листками золота; от времени они отстали и еле-еле держатся. Я буду очень благодарен тебе, если ты будешь снимать с меня листок за листком и раздавать их нуждающимся беднякам. Ведь почти все люди думают, что золото делает их счастливыми.

Ласточка стала снимать со Счастливого Принца листок за листком. Каждый листок она относила какому-нибудь бедняку или несчастному семейству. Наблюдая за ними, она замечала, что после этого много детских щечек порозовело, да и дети были веселее. «У нас есть теперь хлебушко!», «А у нас есть молоко!» – сообщали они друг другу.

Вскоре выпал снег и ударил мороз. Улицы покрылись серебристой пеленой; с карнизов крыш спускались ледяные хрустальные кинжалики; появились шубы; мальчики, одетые в красное, резво катались на коньках.

Плохо пришлось маленькой птичке. Но она не бросила Принца, хотя он и был теперь слепым, ободранным, серым.

С трудом добывала теперь ласточка пищу. Когда она украдкой клевала крошки близ булочной, на нее смотрели как на диковинку. А ласточка хлопала крылышками, стараясь согреться.

Но вот она почувствовала, что близок час ее смерти. Еле взлетев в последний раз на плечо Принца, она прошептала:

– Милый Принц, прощай!

– Прощай, милая ласточка, ты теперь все сделала для меня, и я рад, что ты наконец-то улетаешь в Египет; но я боюсь, что ты очень долго была здесь… Поцелуй меня на прощанье. Я так тебя полюбил…

– Я отлетаю не в Египет, – тихо произнесла ласточка, – а в Царство Смерти… Но мне сейчас хорошо и не холодно, только клонит ко сну. А ты знаешь, говорят, что Сон и Смерть – родные брат с сестрой. Не правда ли?

Проговорив это, ласточка поцеловала Счастливого Принца и упала мертвой к его ногам.

В этот миг внутри статуи послышался странный треск, как будто свинцовое сердце Принца раскололось надвое…

Жил однажды маленький честный юноша, которого звали Гансом. У него было доброе сердце и добродушное лицо. Будучи сиротой, он жил совершенно один.

Каждый день с утра до вечера он неустанно работал в своем саду: копал гряды, ровнял их и ухаживал за цветами и овощами.

Нигде кругом не было сада лучше, чем у нашего Ганса. В его саду росли: душистая гвоздика, левкой, белоцвет, петуний гребешок, пышные розы, разноцветные крокусы, голубые фиалки, лилии, васильки, ирисы, нарциссы и майорины.

Все это цвело в продолжение нескольких месяцев; если один цветок отцветал, его сменял другой. И красота и аромат сада не терялись ни на минуту.

Много имел друзей маленький Ганс, но лучшим из всех он считал мельника Гуго. Правда, маленького Ганса нередко смущало то обстоятельство, что мельник, когда бы только ни проходил мимо его сада, всегда нагибался через изгородь и рвал цветы или фрукты. Если Ганс заставал его врасплох, то мельник без всякого смущения говорил:

– А, здорово, друг! Ты, конечно, не обижаешься? Ведь истинные друзья, как мы с тобой, должны все делить пополам.

Ганс улыбался и, разделяя мысли своего преданного друга, утвердительно кивал головою.

– Удивительное дело, – говаривали иногда соседи, – мельник еще ничем ни разу не отплатил Гансу за его цветы и фрукты; а ведь у него на мельнице сотни мешков муки лежат в запасе; а сколько у него молочных коров, а какое громадное стадо кудрявошерстных овец. – Но Ганс не размышлял об этом. Он все забывал, когда мельник заговаривал красноречиво о верной дружбе искренних друзей.

Работая в своем саду, Ганс был доволен судьбой и вполне счастлив. Временные неудачи не смущали его. И если он страдал зимой от холода и голода, то весной и летом с избытком вознаграждал себя продажей цветов и фруктов.

Зиму Ганс проводил в полном одиночестве. Иногда он раздумывал о том, почему же его не навестит «преданный ему друг» мельник. Но эту мысль он тотчас же отбрасывал, когда вспоминал большое и сложное хозяйство мельника. «Надо бы мне навестить его, – думал Ганс, – да жаль, что нет теплой одежды».

Между тем мельник, случайно вспомнив Ганса и его цветы, говорил жене:

– Зачем я пойду к нему, пока не сойдет снег? Когда человек находится в нужде, его нужно предоставлять самому себе. Посетитель может только надоесть ему. И даже друг не должен в это время докучать ему. Когда придет весна, я навещу Ганса, и он, наверное, подарит мне ящик первоцвета, чем доставит себе большое удовольствие.

– Ты, мой друг, очень заботлив, – говорила мельнику его жена, удобно расположившаяся у камина. – Твои рассуждения о дружбе доставляют мне гораздо большее наслаждение, чем проповедь священника.

– Папа, а ты бы позвал маленького Ганса сюда, – говорил отцу его маленький сын. – Если он, бедный, плохо живет, я уделю ему половину моего кушанья и поведу его в сени, где находятся мои белые кролики.

– Вот глупый мальчишка! – восклицал мельник. – А еще учишься в школе; ведь если Ганс явится сюда и посмотрит на наше довольство, в нем может возгореться зависть; а зависть – порок, который портит всякое сердце. Я, как лучший друг Ганса, не должен допускать, чтобы его сердце испортилось. А потом, Ганс может попросить у меня в долг и муки, придя сюда. Это может испортить наши отношения, потому что мука – одно, а дружба – другое.

– Ах, как ты хорошо говоришь! – одобряла мужа мельничиха.

С наступлением весны мельник однажды заявил жене, что навестит своего друга Ганса.

– Это хорошо, что ты думаешь о других и не покидаешь друзей. Только не забудь вон ту длинную корзину для цветов.

Мельник взял корзину и направился к садику Ганса.

– Здравствуй, друг, – приветливо сказал он.

– Доброго здоровья и вам, – ответил Ганс, облокачиваясь на лопату и добродушно улыбаясь.

– Ну, как ты высидел зиму?

– Вы, право, очень добры, справляясь об этом, – ответил Ганс. – Да, мне было тяжело, но, слава богу, теперь это кончилось, наступила весна, и я опять с моими цветами. Вы знаете, они очень хорошо идут…

– Зимой мы не раз вспоминали тебя: как-то ты живешь…

– О, вы очень, очень добры! – воскликнул Ганс. – А я уж порешил было, что вы совсем забыли о моем существовании.

– Ганс! – вскричал мельник. – Можно ли так думать?! В том и состоит дружба, что она никогда не забывается… Однако как красив твой первоцвет…

– Да, он правда хорош, – подтвердил Ганс, – я очень доволен, что у меня его много. По крайней мере, я могу отнести его на рынок, продать и на те деньги купить нужную мне тачку.

– Тачку? – удивился мельник. – Да у тебя была хорошая тачка… Неужели ты дошел до такой глупости, что продал ее?

– Видите ли, меня вынудили к этому тяжелые обстоятельства. Зимой мне не на что было купить хлеба, и я продал сперва серебряные пуговицы моей праздничной куртки, потом отцову трубку – дорогое для меня наследие – и затем уж тачку. Но я уверен, что все это я опять верну.

– Вот что, Ганс, – сказал, подумав, мельник. – У меня есть тачка; хоть она и не совсем цела – у нее кое-что неисправно, – но это пустяки! Я отдам тебе ее. Многие будут осуждать меня за это великодушие, но пусть, – я не таков, как прочие. Преданный друг должен быть великодушным… Так вот, будь покоен, я подарю тебе мою тачку, а у меня останется новая, которую я купил.

– Ах, как вы великодушны! – воскликнул Ганс, просияв от удовольствия. – У меня как раз есть новая доска, и я легко починю вашу тачку.

– У тебя есть доска? – радостно вскричал мельник. – Видишь ли, мне она очень нужна для крыши, иначе дождь многое у меня попортит. Это хорошо: ты дашь мне доску, а я отдам тебе тачку. Ты ведь понимаешь, что тачка дороже доски, но я не считаюсь: истинные друзья не ведут счеты в мелочах. Так неси же мне сейчас твою доску, я сегодня же починю крышу.

– О, сию минуту! – воскликнул Ганс и побежал за доской.

Вернувшись с ней, он передал ее мельнику.

– Да, она невелика, – сказал мельник, – ну, да ничего… А теперь, надеюсь, ты не откажешь мне в цветах. Помни: у тебя будет моя тачка… Бери-ка вот корзинку, да смотри, доверху наложи в нее цветов!

– Доверху? – озабоченно спросил Ганс.

Он взглянул на громадную корзинку и сейчас же сообразил, что, наложив ее доверху, он тем самым лишится почти всех цветов. А ему очень хотелось продать их и выкупить свои пуговицы.

– Чего ж ты думаешь? – оскорбленно сказал мельник. – Неужели за тачку я не могу попросить у тебя цветов? Мне кажется, что ты заботишься больше о себе. Истинные друзья не должны так поступать.

– О, нет, дорогой друг! – восторженно вскричал Ганс. – Я все, все цветы отдам вам, лишь не думайте обо мне дурно!

С этими словами Ганс стал срезать цветы и укладывать их в корзину.

Когда он наложил корзину доверху, мельник положил на плечо доску, поднял корзину и, небрежно проговорив: «Прощай, Ганс», пошел домой.

– Прощайте, до свиданья! – кланялся Ганс и стал продолжать работу, думая о тачке.

Подвязывая на другой день кусты жимолости, Ганс услыхал вдруг из загородки голос мельника.

– Милый Ганс, – говорил он, – будь добр снести вот этот мешок на рынок и продать.

– Простите, – отвечал Ганс, – мне некогда сегодня: я должен подвязать все эти растения, полить цветы и выполоть гряды.

– Да ведь это не по-дружески, – недовольно проговорил мельник. – Я же обещал ему тачку, а он отказывает мне в таких пустяках.

– О, что вы! Я никогда не стану поступать не по-дружески, – ответил Ганс и, надевши фуражку, поднял здоровенный мешок и направился к городу.

Было очень жарко и пыльно. Ганс пришел в город усталым и разбитым. Продав за хорошую цену муку, он вернулся только к вечеру и, утомленный, скоро лег.

На другой день мельник пришел к Гансу очень рано и застал его в постели.

– Вот так лентяй! – сказал он. – Я вовсе не хотел бы, чтобы мой друг лентяйничал или же любил долго спать. Ты прости за откровенность, но истинный друг всегда должен прямо высказываться.

– О, мне очень стыдно, но я так утомился вчера, – сказал Ганс, вскакивая с постели.

– Ну, ладно уж, – сказал снисходительно мельник, потрепывая его по плечу. – Видишь ли, я пришел к тебе за вырученными деньгами, а потом хотел взять тебя сейчас на мельницу, чтобы ты исправил мою крышу; я знаю – ты хороший мастер.

Бедный Ганс! Он так хотел поработать в саду, где были два дня не политы его цветы, и вдруг его опять отрывали… Но он не хотел обижать мельника отказом и робко спросил:

– Мне страшно недосуг; вы думаете, что это будет не по-дружески, если я откажусь?

– После того, как я обещал подарить тебе тачку, я прошу очень немногого. Но я не настаиваю; если ты отказываешь, я и сам хоть и плохо, но сделаю то, что мне нужно.

– И, что вы, я не допущу этого! – воскликнул Ганс.

Он быстро оделся и пошел с мельником к его дому. Там он проработал весь день. К вечеру мельник пришел к нему и весело спросил:

– Ну как?

– Я все окончил, – сказал Ганс, слезая с крыши.

Поговорив немного о погоде и о хорошем вечере, мельник проговорил:

– Ну, до свиданья; ступай, отдохни у себя, а то ты и вправду устал; завтра приходи опять: ты поведешь моих овец в горы.

Бедный Ганс ни слова не сказал и на следующее утро отправился с овцами мельника в горы. На это он потерял целый день и вернулся к вечеру очень утомленным. Проснувшись рано, он тотчас принялся за работу в саду. Но поработать как следует ему не удалось.

В полдень пришел мельник и уговорил его снести деньги к торговцу в соседнее поместье.

И так продолжалось почти изо дня в день: мельник то и дело отрывал Ганса для разных услуг себе.

Ганс страшно горевал о своем запущенном саде, но утешался лишь тем, что мельник – его преданный друг. При этом он вспоминал и о его великодушном обещании подарить тачку.

Мельник же продолжал рассуждать об истинной дружбе и посылать Ганса то туда, то сюда.

Как-то Ганс собирался уже в постель. Приятно потянувшись, он потушил свечу и сел на кровать. Его глаза слипались от дремоты. К этому располагала и ненастная погода, бушевавшая на улице. Весенний ветер выл и шумел. Было темно. Вдруг раздался стук в дверь… Ганс подумал, что это от ветра. Но удары повторялись чаще.

– Это какой-нибудь несчастный путник, – сообразил Ганс и пошел отпирать дверь.

На пороге стоял мельник с фонарем.

– Милый Ганс, – взволнованно произнес он, – у меня случилось большое горе. Мой сынишка нечаянно упал с лестницы и расшибся. Я иду за доктором. Но ты знаешь, как я медленно хожу. Я вспомнил о тебе, моем друге, и пришел просить тебя сходить за доктором. Он живет далеко, и ты гораздо скорей сбегаешь за ним, чем я. А это очень важно. Я прошу тебя ради нашей дружбы. Ты знаешь меня, и я пригожусь тебе: вспомни тачку…

– О, конечно, я так ценю то, что вы в этом несчастье обращаетесь именно ко мне – к вашему другу… Я сию же минуту отправлюсь за доктором. Дайте лишь ваш фонарь. Я боюсь в потемках свалиться в канаву.

– Ах, как жаль, что я не могу исполнить твоей просьбы, потому что фонарь новый и его можно разбить или потерять, а это – большой ущерб. Может быть, ты обойдешься без него?..

– Ну, ладно, я и без него справлюсь, – сказал Ганс.

С этими словами он быстро оделся, надел теплую шапку, повязал платком горло и отправился. Ночь была ужасная. Дул страшный порывистый ветер, и было темно. Ганс три часа боролся с бурей и кое-как достиг дома доктора.

На его стук вышел сам доктор и, расспросив о причине посещения, велел оседлать лошадь и подать фонарь. Через несколько минут доктор верхом направился к дому мельника, а Ганс последовал за ним.

Буря разыгралась вовсю. Ударил дождь. Следуя за лошадью, Ганс как-то поскользнулся в темноте и упал. Пока он поднимался, доктор уехал вперед. Через полчаса Ганс сбился окончательно с дороги. Блуждая, он попал в топкое болото и завяз в нем. Как он ни бился, не мог выбраться из него. Силы оставили его, и он утонул…

Через несколько дней пастухи нашли его тело и принесли домой. На похороны Ганса пришли все его соседи. Они страшно сожалели о нем. Но больше всех плакал мельник. Заняв первое место в похоронной процессии, он говорил:

– Я был его истинным и лучшим другом. Для меня это большая потеря. Вы понимаете: я обещал ему даже мою тачку. И теперь она попусту занимает у меня место. За это время она попортилась, и ее едва ли кто купит. В этом случае я наказан за свою доброту…

У одного великана был чудный большой сад. Заросший зеленью и цветами, он представлял красивое зрелище. Самым прелестным местечком этого сада была большая зеленая лужайка, среди которой возвышались двенадцать персиковых деревьев. С наступлением весны деревья покрывались розовыми и белыми цветами. Среди их ветвей порхали птички, которые неустанно чирикали и пели чудные песни.

Как только кончались занятия в школе, дети спешили в сад великана поиграть и послушать певчих птичек.

– Ах, как здесь хорошо! – говорили они.

Дети не боялись великана, потому что его никогда не было дома. Говорили, что он уже семь лет гостит у своего друга на севере и едва ли вернется домой.

Но вот в один прекрасный денек разнеслась весть, что великан вернулся в свой замок. И действительно, когда дети пришли в сад, великан страшно закричал на них:

– Как вы смеете ходить в чужой сад? Он принадлежит мне, и никто не имеет права распоряжаться в нем.

И великан построил кругом сада высокую стену, а на входных воротах сделал надпись: «Всех нарушителей права собственности я буду преследовать законом».

Великан был страшным эгоистом, то есть любил только самого себя, а до других ему не было никакого дела.

С того времени у детей не стало хорошего местечка для игр. Игры на пыльной дороге им не нравились.

– Как хорошо было там! – грустно говорили они, смотря на высокую стену сада и вспоминая свои игры в нем.

С наступлением весны вся окрестность разукрасилась зеленью и красивыми цветами. Лишь в саду великана не таял снег. Высокая каменная стена и густые вековые деревья делали этот сад погребом. В саду было мертво. Птицы не оглашали его своим пением, дети не резвились в нем, и даже зелень не появлялась. Только снег да мороз радовались своему покою.

– Да, здесь хороший приют для нас! – говорили они.

Холодный ветер часто приходил к ним в гости и потешал хозяев своим пением и танцами, завывая по саду и кружась вихрем вокруг деревьев.

– Странно, почему это весна забыла мой сад, – говорил эгоист-великан, смотря на холодный сад из окна своего замка.

Великан был прав; весна не приходила в его сад, а наступившее лето только слегка покрыло зеленью некоторые деревья его сада.

Так прошел целый год; в саду великана была постоянная зима. И великан не мог понять, отчего это происходит.

Как-то весенним утром великану почудилось, что где-то играет чудная музыка. «Наверное, королевский полк проходит мимо», – подумал великан. Но королевский полк на самом деле не проходил, и музыка не играла. Просто-напросто под окном великана запела случайно залетевшая сюда коноплянка. Великан же так давно не слыхал пения птиц, что оно теперь показалось ему прекраснейшей музыкой.

Великан отворил окно и выглянул. Обычного завыванья ветра не было, а через растворенное окно доносилось нежное благоухание весны.

– Наконец-то настала весна! – воскликнул великан и вышел в сад. Но только повернул он налево, как увидел следующее. Сквозь маленькое отверстие в стене дети пролезли в сад и засели на деревьях. Каждый малыш избрал себе по дереву. Сад как будто так обрадовался дорогим гостям, что, казалось, мгновенно расцвел. Деревья зазеленели, цветы улыбались из травы, а птицы весело защебетали. Это была чудная картина. Великан остолбенел. Он не мог оторваться от восхитительного зрелища. Случайно его взор упал на отдаленный уголок сада. Там близ дерева стоял маленький мальчик и плакал. Он никак не мог взобраться на дерево. И бедное дерево все еще было покрыто снегом. Великан был растроган. Его сердце вдруг растаяло.

– Неужели я был таким эгоистом, что не пускал детей в сад! – сказал он. – Теперь мне ясно, отчего весна не приходила сюда. Отныне я уничтожу эту стену и сделаю свой сад постоянным местом для игр детей.

Великан пошел к тому месту, где стоял плачущий малютка. Дети увидали его и, испугавшись, бросились бежать. Великану показалось, что сад принял свой прежний зимний вид.

Тихо подкравшись к мальчику, великан осторожно поднял его и посадил на дерево. В этот момент великану показалось, что дерево зацвело, а вблизи запели птички. Малютка, обрадованный, что его подсадили на дерево, протянул свои ручонки и поцеловал великана. Дети в отверстие стены наблюдали за великаном. Они были очень удивлены, что он не сердится на них, и полезли опять в сад. А с ними как будто вернулась и весна.

– Ну, детки, всегда играйте в этом саду: он ваш, – сказал великан.

С этими словами он пошел ко двору и, взяв там громадную кирку, начал разрушать ею стену. Потом он стал играть с детьми и целый день провел с ними. Когда же прощался с детьми, то заметил, что того малютки, которого он посадил на дерево, не было среди них.

– Где же тот мальчик, которого я подсаживал? – спросил великан у детей.

– Мы не знаем, где он живет, и никогда его раньше не видали, – ответили дети.

Великан опечалился: он так полюбил малютку.

С этого времени дети каждый день приходили играть в сад великана. Добрый великан играл с ними и забавлял их. Он тосковал только по своему первому другу-малютке.

– Ах, как мне приятно было бы увидеть его! – говорил великан.

Прошло много лет. Великан постарел и потерял силы. С детьми он уже не играл, но, сидя в большом кресле, любовался их играми.

– Вы знаете, у меня много прекрасных цветов, но дети прекраснее их, и я больше всего люблю их, – говорил великан своим знакомым.

Раз зимним утром великан взглянул в окно, выходившее в сад. Вдруг он заметил, что в отдаленном углу сада стоит дерево, покрытое нежными белыми цветами. Великан изумился. Приглядевшись попристальнее, он увидел под деревом того самого малютку, которого много лет тому назад подсаживал на дерево.

Сердце великана встрепенулось. Обрадованный, он бросился к малютке. Но, подбежав к нему, он остановился и гневно вскричал:

– Кто тебя ранил? Как смели обидеть тебя?

Ручонки ребенка были в крови. На его ножках также виднелась кровь.

– Кто, кто тебя ранил? – кричал взволнованно великан. – Отвечай мне, я сейчас пойду и изрублю мечом того.

– Это – не настоящие раны, это – раны для испытания твоей любви ко мне, – тихо ответил малютка.

– Кто ты? – спросил его великан.

Малютка улыбнулся и ответил:

– Ты сделал доброе дело, позволив мне играть в твоем саду. Твое сердце растопилось, и с тех пор твой сад стал раем для детей. Сегодня же я возьму тебя в мой сад, который зовется Раем. И мы будем там навсегда…

Великан благоговейно склонил колени пред малюткой и пал ниц…

После уроков дети прибежали в сад великана и стали играть. Один мальчик забежал к цветущему дереву и споткнулся. Взглянув наземь, он вскрикнул. Дети бросились к нему и нашли под деревом мертвого великана.

Наступило время бракосочетания сына Короля. Долго он ожидал приезда своей невесты, и вот теперь она приехала. Время было зимнее. Невеста – русская Принцесса – подъехала ко дворцу в санках, запряженных оленями. Санки имели форму золотого лебедя. Это было так красиво, что народ восторженно встретил Принцессу. Когда же заметили, что Принцесса – красавица, то все стали бросать ей цветы.

– Она точно роза, – говорили в толпе.

У подъезда дворца Принцессу-Розу встретил сам Принц. Он опустился на одно колено, поцеловал у своей невесты руку и помог ей выбраться из санок. Маленькая Принцесса зарделась. Когда с ней ознакомились, весь двор был в восхищении от нее.

Через три дня отпраздновали свадьбу. Свадебная церемония была торжественно-пышной. После свадьбы был устроен пир, а вечером – бал. Молодые исполнили «танец роз», после которого сам Король сыграл несколько арий на флейте.

Бал должен был завершиться блестящим фейерверком, назначенным в полночь.

В самом конце сада на большой расчищенной площадке придворный пиротехник приготовил ракеты для фейерверка. Пока он дожидался, ракеты вступили между собой в беседу.

– Взгляните, как чуден мир! – воскликнула шутиха-ракета. – Я очень рада, что отправлюсь в путешествие: вверху так дивно хорошо!

– Вы думаете, что чудеса Мира находятся в одном королевском саду? – насмешливо спросила ее римская свеча.

– Для многих целый Мир заключается только в том, что они любят, – со вздохом проговорило огненное колесо. – Любовь – это целый мир… Мир радостей и страданий.

– Гм… гм… Я доставлю сегодня величайшее наслаждение королевской семье, потому что спуск мой должен быть сегодня удачным. Я осчастливлю Принца…

Так горделиво говорила одна ракета, привязанная к палке. У нее были утонченные манеры, и она гордилась ими.

– Как? – воскликнула шутиха. – Мне казалось, что все мы осчастливим Принца, а не только вы.

– Ну, нет… Я не такая ракета, как вы. По матери я происхожу от знаменитейшего огненного колеса, а по отцу – от замечательной ракеты французского происхождения, которая взлетала так высоко, что люди не дожидались ее возвращения. Вот какая я благородная особа.

И ракета стала говорить о своих замечательных предках. Когда ее прерывали, она сердилась и называла это «невежеством».

Но вот на небосклоне показалась луна в форме серебряного круга. Засверкали звезды. Из дворца неслись звуки музыки. Там танцевали.

На башне часы пробили сперва десять раз, через час – одиннадцать и еще через час – двенадцать раз. Король вышел на террасу и послал за пиротехником. Когда тот пришел, Король приказал ему начать фейерверк. Пиротехник низко поклонился и снова направился в конец сада. Шесть помощников его держали по зажженному факелу. Пиротехник дал сигнал.

Ззз!.. ззз!.. – зашумело в круговороте огненное колесо.

Пум!.. пум!.. – взлетали римские свечи.

Шутихи завертелись по площадке, а бенгальский огонь озарил сад ярко-красным светом.

– До свиданья! – весело простился воздушный шар, рассеивая кругом голубые искры.

Все они с успехом взлетали или взрывались. Только одна кичливая ракета оказалась никуда не годной. Порох в ней отсырел, и она не взорвалась.

«Должно быть, меня берегут», – подумала она.

На следующий день один из рабочих, прибиравших сад, схватил ракету за палку и, как негодную, швырнул в ров.

Очутившись на новом болотистом месте, ракета подумала: «Меня отправили сюда, по всей вероятности, для поправления здоровья».

Вскоре она познакомилась с лягушкой, с уткой и со стрекозой. Все время она рассказывала им о благородстве своего происхождения и о своем великом предназначении.

Так проходили целые дни. Однажды ко рву прибежали два мальчика с хворостинками в руках.

– Это, вероятно, за мной посланные из дворца, – сказала горделиво ракета.

– Гляди-ка, старая палка торчит; как она очутилась здесь? – сказал один из мальчиков и вытащил ракету.

– Давай разведем ею огонь и вскипятим воду в твоем котелке, – сказал другой мальчик.

– Хорошо! – радостно проговорила ракета. – Они думают пустить меня днем; ну что ж, меня увидит весь мир.

Дети развели огонь, и пока вода кипятилась, они растянулись на траве и заснули.

Сырая ракета долго не могла разогреться. Когда огонь просушил ее, она почувствовала, что сейчас взлетит.

– Восхитительно! – вскричала она. – Сию минуту я взлечу выше облаков, выше луны, выше звезд, выше самого солнца…

Ззз!.. ззз!.. – и ракета слабо взвилась.

– Какое я чудо! – восторженно вскричала ракета. – Я стану вечно лететь… Зажгу весь мир… И все живущие будут только обо мне говорить…

Бум! бум!.. – выстрелил порох ракеты, но так слабо, что даже не разбудил и спавших мальчиков.

Пролетев несколько саженей кверху, палка ракеты упала вниз и угодила прямо в спину гуся, прогуливавшегося по берегу рва.

– О, боги! – вскричал гусь. – Давно ли с неба стали сыпаться палки!..

И он в испуге кинулся в воду.

– Я так и знала, что все живущие встрепенутся от моего полета! – тихо прошептала умирающая ракета.

В ночь перед коронацией молодой король находился один в своей комнате. Все придворные давно уже простились с ним и отправились в Главную залу для выслушивания наставлений от распорядителя дворца.

Юный шестнадцатилетний король не жалел об уходе придворных; наоборот, их присутствием он тяготился. Облегченно вздохнув, король кинулся теперь на свое роскошное мягкое ложе и, уставившись в одну точку, стал думать.

О чем думал король – неизвестно; но, по всей вероятности, мысли его сосредоточивались на том перевороте, который так неожиданно произошел в его жизни. А переворот был крупный, из ряда вон выходящий.

В самом деле, король не мог дать себе ясного отчета в том, как это он – еще на днях обитатель лесной чащи – стал теперь королем. Правда, ему говорили, что он вовсе не сын бедного пастуха, которого он считал отцом, а единственный сын принцессы, дочери старого короля.

Когда он пытался расспрашивать придворных о своей матери-принцессе, они смущенно говорили, что она скончалась. Больше придворные ничего не сообщали, а молодой король не настаивал. Но если бы он вздумал расспросить поподробнее о своем прошлом, то узнал бы много интересного.

Так, он узнал бы, что его мать, дочь старого короля, тайно вышла замуж за человека, ниже ее по происхождению. Молодой король узнал бы, что от этого брака он и родился, что его отец был, по словам одних, иностранец, очаровавший принцессу чудной игрой на лютне, а по словам других – художник, работавший в соборе.

Молодому королю сообщили бы далее, что его через неделю после рождения тайно, во время сна, похитили у матери и отдали на воспитание бедному крестьянину-пастуху, жившему одиноко в лесу.

Придворный врач, если его порасспросить, мог бы тихонько рассказать и о странной смерти принцессы, которая умерла вскоре после рождения ребенка от примешанного к бокалу вина яда. На ушко врач сообщил бы, что тело принцессы было брошено на загородном кладбище в могилу, где лежал еще не остывший труп молодого красавца-иностранца.

Но молодой король не доискивался до тайны своего рождения. Теперь он думал о том, как его нашли охотники, когда он шел за стадом и играл на свирели. Ему вспомнилось, как его, босого, привели к старому умирающему королю, который в присутствии совета объявил его своим наследником. Вот о чем думал король.

Между тем придворные, выслушав наставления распорядителя дворца, шли чинно в свои покои. Двое из них – один постарше, а другой молодой – о чем-то оживленно говорили.

– О, ты еще новичок и не знаешь молодого короля, – говорил старый придворный молодому. – С самого первого момента своего появления здесь молодой король, тогда еще принц, почувствовал необыкновенное влечение к красоте. Он издавал крики восторга при виде красивых одежд и драгоценностей… А если бы ты видел, с какою радостью он сбросил с себя грубую рубашку и жесткий овечий плащ!..

Правда, придворный церемониал заставил его скучать и даже тосковать о свободной жизни в лесу; но стоило лишь принцу вырваться из заседания совета, как он сбегал вниз и принимался путешествовать из одной комнаты в другую. И с каким восхищением он бродил по комнатам один, без посторонних.

Однажды к нему явился губернатор с приветствием от имени жителей своей провинции. Посланный придворными в малую залу, губернатор застал принца коленопреклоненным пред большой картиной с изображением трех греческих богинь.

А в другой раз молодого короля нашли, после немалых поисков, в маленькой башне. С каким благоговением стоял он здесь и созерцал мраморную статую прекрасного юноши – греческого бога Адониса!..

Часто он приникал своими губами к холодному мрамору чудных изваяний и статуй. А раз король провел почти всю ночь в саду, восхищаясь игрой лунных лучей на серебристых тополях и на посеребренных статуях.

Все редкие ценности влекли к себе короля, и он хотел обладать ими. Несколько месяцев тому назад король призвал купцов и дал им наказ отправиться в далекие страны.

И вот поехали купцы: один – на север за душистой амброй, другой – в Египет за зеленой бирюзой и красным редким рубином, который находится в руслах небольших речек, третий – в Персию за шелковыми товарами и шалями, четвертый – в Индию за морскими жемчужинами, слоновой костью и за голубой эмалью.

Купцам строго-настрого приказано было вовремя вернуться ко дню коронации и привезти все в точности…

– Ну, что же, все привезено?

– О, да, все… и все уже готово: мантия, вытканная из золота, скипетр, обвитый кольцами жемчуга, и корона, убранная ярко-красными рубинами. Коронация будет пышная, небывалая… Однако поздно… Пойдем спать…

Придворные простились и отправились на покой.

Королю же не спалось. Мысли его от воспоминаний прошлого перешли к предстоящему завтра торжеству. Король стал думать об уборах и о своем одеянии. Через несколько минут он встал и подошел к открытому окну.

За окном показались неясные очертания собора, гордо поднявшего шапку своего купола над темной массой домов. По набережной реки мерно ходили часовые. Из сада неслись переливы соловья. А сочный аромат цветов, в особенности жасмина, так и врывался в комнату.

Очарование прекрасной таинственной ночи сразу охватило короля… Он откинул со лба прядь темных кудрей, быстро взял лютню и заиграл, плавно перебирая струны.

Вскоре, однако, он почувствовал какое-то томление. Руки его опустились, и ему захотелось спать. Башенные часы пробили полночь. Король позвонил; пришли пажи. Они, как требовали того придворные правила, с разными церемониями раздели короля, умыли его руки розовой водой, усыпали изголовье цветами и, низко поклонившись, вышли. Не успели они уйти, как король уже уснул.

И приснилось ему вот что. Он, король, находится будто бы в низкой темноватой комнате. Кругом стучат и визжат станки рабочих-ткачей. Слабый свет еле освещает бледные лица ткачей. Болезненные, истомленные дети сидят на корточках близ взрослых и помогают им. Видно, что дети голодны. Их руки дрожат и едва повинуются им. За столом сидят угрюмые, суровые женщины и шьют. В комнате стоит тяжелый воздух и отвратительный запах. Стены сырые. Рабочие угрюмо молчат. Король, подойдя к одному из рабочих, стал наблюдать за его работой. Ткачу это не понравилось, и он сердито спросил:

– Чего тебе надо? Зачем ты на меня глядишь? Уж не приставлен ли ты нашим хозяином шпионить?

– А кто твой хозяин? – спросил юный король.

– Да такой же человек, как и я, – отвечал рабочий – только та и разница между нами, что хозяин носит дорогие одежды, а я вот в лохмотьях, он тучен от пресыщения, а я едва не умираю от голода.

– Разве ты раб этого человека? – спросил с удивлением король. – Ведь страна свободна?

– Да, но мы должны работать, чтобы жить и не умереть с голоду, но, работая на богатых, мы получаем от них такую жалкую плату, что от непосильных трудов и недоедания умираем.

– Неужели и все рабочие так?

– Да, все: как молодые, так и старые, как мужчины, так женщины и дети. Никто о нас не заботится. По нашим жилищам ходит Бедность и всюду следит за нами своими голодными глазами, а вслед за нею спешит к нам Преступление. И всюду стерегут нас Нищета и Унижение… Но для чего тебе все это нужно? Очевидно, ты не наш, потому что у тебя такое жизнерадостное лицо…

Ткач отвернулся и приготовился пустить свой челнок на станок. Приглядевшись ближе, юный король заметил, что на челнок были намотаны золотые нити. Короля объял ужас… Предчувствуя недоброе, он глухо спросил:

– Что это за ткань, которую ты делаешь?

– К чему тебе это знать? Но, впрочем, удовлетворю твое любопытство: это одеяние для коронации нашего короля…

– Как?.. – громко вскрикнул молодой король и… проснулся.

Поднявшись на своей постели, он взглянул в открытое окно. Медово-желтая луна как будто улыбнулась ему… На улице по-прежнему была тишина. Король успокоился и опять заснул.

Но только он заснул, как вновь увидел сон. Ему снилось, что он находится на палубе галеры. Человек сто рабов гребли, а король сидел на ковре рядом с хозяином галеры.

Хозяин был черен как ворон. На нем была красная шелковая чалма. На его ушах висели большие серебряные кольца. На рабах же болтались рваные передники; остальной одежды на них не было. Каждый раб был прикован железной цепью к другому рабу.

Горячие лучи солнца жгли спины рабов, но они неустанно гребли. Если же какой-нибудь раб на несколько секунд приостанавливался для отдыха, надзиратели хлестали его ременными бичами. Вскоре галера достигла берега и вошла в маленький глубокий залив. Трое гребцов стали измерять глубину.

Вдруг к берегу подъехали верхом на ослах три араба. Крикнув что-то угрожающее гребцам, они стали метать в галеру короткие копья. Хозяин судна поспешно схватил тугой лук и пустил в арабов стрелу. Стрела вонзилась одному арабу в горло. Он покачнулся и упал. Остальные арабы ускакали.

Тогда гребцы кинули якорь, а надзиратели принесли длинную веревочную лестницу с тяжелыми гирями. Хозяин ловко перекинул ее через край в воду, а концы ее привязал к железным скобам. После этого приготовления хозяин сказал что-то надзирателям, те схватили одного из молодых рабов, сняли с него оковы, залепили ему уши и ноздри мягким воском и привязали к его пояснице тяжелый камень.

Хозяин приказал рабу доставать из воды самые лучшие жемчужины. Раб еле-еле спустился по лестнице в воду и нырнул. На месте его погружения образовался небольшой круг и поднялось несколько пузырьков. В тихой, прозрачной воде показались прожорливые акулы. На нос судна сел укротитель акул и стал громко бить в барабан.

Прошло немногим более минуты. Раб вынырнул из воды и, неровно, тяжело дыша, схватился за лестницу. В правой руке у него была жемчужина.

Надзиратели не дали ему отдохнуть, выхватили жемчужину и столкнули его обратно в пучину. Рабы заснули над веслами… А раб-водолаз все снова нырял и всякий раз выныривал с прекрасной жемчужиной в руке.

Хозяин брал жемчужины, взвешивал их на небольших весах из слоновой кости и опускал в кожаный зеленый мешочек.

Но вот водолаз нырнул в последний раз и принес жемчужину прекраснее всех остальных. Формой она походила на полную луну, а цветом – на ясную утреннюю звезду. Передавши эту жемчужину надсмотрщикам, раб вытянул вверх руки, и его вытащили на палубу. Лицо раба страшно побледнело; он не мог держаться на ногах и упал. Из его ноздрей полилась кровь. Дрогнув несколько раз, он затих навеки…

Надзиратели переглянулись и тотчас же выбросили его тело в море на съедение акулам. Хозяин не смутился, он только как-то странно усмехнулся и тотчас же взял принесенную из воды последнюю жемчужину. При виде ее он приятно осклабился и, проговорив: «Она будет украшением скипетра короля», приказал сниматься с якоря.

Юный король, все время находившийся в каком-то оцепенении, от последних слов хозяина судна пришел в себя, громко вскрикнул и… проснулся.

В открытое окно было видно, как рассвет боролся с мраком ночи и тушил горевшие звезды. Вскоре очи короля смежились опять, он заснул и вот что увидел в третьем сне.

Ему приснилось, что он идет дремучим тропическим лесом. На деревьях висели роскошные плоды и росли красивые ядовитые цветы. Вверху, громко болтая, перепархивали с дерева на дерево разноцветные попугаи, а внизу ползали с шипением ехидны. На полянах в горячей тине нежились черепахи. На крупных деревьях сидели павлины и лазили обезьяны. Долго шел лесом король, наконец достиг опушки леса. Здесь ему представилась следующая картина.

Множество людей работало в русле отведенной в сторону реки. Рабочие рыли русло и спускались в глубокие колодцы. Одни из них кололи береговые скалы, а другие копались в песке. Береговая зелень была смешана с грязью, деревья вырыты с корнями, а цветы затоптаны. Все до одного рабочие были заняты, каждый из них суетился и спешил. Король взглянул под гору.

Оттуда, из мрака расселины, за рабочими приглядывали Смерть и Алчность.

И говорит Смерть Алчности:

– Я не могу оставаться без дела, мне надо что-нибудь похитить; отдай мне третью часть рабочих, и я уйду.

Алчность ответила:

– Ни за что. Они – мои слуги.

– А что ты держишь в руке? – вдруг спросила Смерть.

– Три хлебных зерна. Но зачем тебе это?

– Да мне скучно. Дай мне хоть одно зерно, – вскричала Смерть, – и я уйду отсюда!

– Ты ничего не получишь, – ответила Алчность, поспешно пряча руку в складки своего покрывала.

Смерть усмехнулась и, достав черную чашу, наполнила ее болотной водой. Из чаши поднялась испарением болотная лихорадка. Она окутала холодным сырым туманом толпу рабочих, и трети последних не стало: они были мертвы.

Алчность, лишившись трети своих людей, зарыдала, говоря Смерти:

– Уходи отсюда! Разве мало тебе добычи на белом свете? В Азии теперь война, и враждующие короли призывают тебя… Уходи же и не возвращайся!

– Я не уйду до тех пор, – отвечала Смерть, – пока ты не дашь мне хоть одного хлебного зерна.

Алчность злобно посмотрела на Смерть и, еще крепче зажав руку, со скрежетом сказала:

– Ничего, ничего я тебе не дам…

Смерть опять усмехнулась, махнула рукой, и из лесной чащи, где росла ядовитая цикута, вылетела пламенем лихорадка и прошла сквозь толпу людей. От ее прикосновения не стало еще трети людей.

Алчность посыпала пеплом голову и, бия себя в грудь, кричала:

– Ведь это жестоко, жестоко! В Туркестане, в Индии и в Египте царит голод. Ты там нужна. Иди туда и не трогай моих людей!..

– До тех пор не уйду, пока ты не дашь мне одного хлебного зернышка, – решительно проговорила Смерть.

– Ничего не получишь, – ответила Алчность и отвернулась от Смерти.

Смерть презрительно улыбнулась и свистнула сквозь пальцы. Поднялся вихрь, и в воздухе появилась гигантская черная женщина. На ее челе была красная надпись: «Чума». Она простерла свои крылья над долиной, где работали люди, и застыла в ожидании.

Вскоре на месте работ не осталось ни одного человека: все перемерли. Алчность огласила долину громкими воплями и полетела за лес.

Смерть, погрозивши ей вслед, свистнула и в кровавом вихре мгновенно умчалась.

Молодой король заплакал и закрыл лицо руками.

– Не плачь: так всегда бывает, – сказал ему кто-то сзади.

Король обернулся и увидал человека в длинной широкой одежде.

– Кто эти мертвецы-рабочие и чего они искали? – спросил король.

– Они наняты купцом и искали рубинов для короны молодого короля, – отвечал человек.

– Для какого короля? – спросил бледный король.

– А вот взгляни в это зеркало – и узнаешь его, – сказал человек и, достав небольшое серебряное зеркало, поднес его к лицу короля.

Король, взглянув в зеркальце, увидал себя. Он вскрикнул и… проснулся.

В открытое окно рвались яркие лучи солнечного света. В саду распевали птицы…

Король позвонил. Вошли пажи, а за ними распорядитель дворца и высшие сановники. Пажи принесли мантию, сотканную из золота, скипетр, обвитый жемчугом, и корону, украшенную кровавыми рубинами.

Юный король с восхищением посмотрел на свои прекрасные уборы, но, вспомнив сны, встрепенулся и сказал:

– Я не надену эти уборы; уберите их!

Придворные подумали, что он шутит, и засмеялись.

Но король строго сказал:

– Я говорю: спрячьте эти вещи; я не надену их, хотя сегодня и день моего коронования.

Король встал и, указывая на уборы, скорбно продолжал:

– О, если бы вы знали, как добыты эти вещи! Вот эта мантия выткана руками скорби и страдания, а в сердце этих драгоценных камней – рубина и жемчуга – таится смерть…

И король тотчас же рассказал придворным виденные им три сна.

Выслушав рассказ короля, придворные переглянулись и тихо проговорили:

– Ясное дело, он помешался, потому что сон – не действительность. Кто же верит снам? А потом, – нам нет никакого дела до жизни работающих на нас. Мы платим им – и они работают. Если поступать так, как рассуждает король, то, прежде чем съесть хлеб, надо повидать пахаря и поговорить с ним…

А распорядитель выступил вперед и сказал:

– Король, все мы умоляем тебя не думать о снах и надеть уборы. Если же ты не наденешь эти царские одежды, то народ и не узнает тебя.

– Не может быть, чтобы народ не признал меня королем без царских одежд! – воскликнул король.

– Да, да, народ не узнает тебя! – хором вскричали придворные.

– Как? – возражал король. – Разве у меня не царственный вид? А впрочем, может быть, вы и правы. Однако я не надену мантии и короны. Каким я сюда пришел когда-то, таким и выйду отсюда.

После этого король велел всем уйти, оставив одного любимого пажа. Выкупавшись с его помощью в ванне, король достал из расписного сундучка свои прежние одежды: рубашку грубой ткани и жесткий овечий плащ. Все это он надел на себя и взял в руки простой посох пастуха.

Паж хотя и удивился, но с улыбкой сказал:

– Государь, ты при скипетре и в мантии, не хватает лишь короны…

Король вышел на балкон, сорвал ветку дикого шиповника и, сделав из нее венок, надел его на голову.

– Это будет моей короной, – сказал он.

Нарядившись так, король вышел в Большую залу. Там его ждали собравшиеся придворные. Когда показался король, они стали смеяться. Одни закричали: «Государь, ведь народ ждет не нищего, а короля». А другие негодовали, говоря: «Такой повелитель недостоин нас: он позорит государство».

Король молча прошел среди них, спустился вниз, сел на коня и медленно направился к собору. Паж шел рядом.

Народ не узнал короля и насмешливо кричал:

– Смотрите, вот едет шут нашего короля!

Король остановился и сказал:

– Неправда… я сам король. Выслушайте меня.

И он во всеуслышание рассказал виденные им сны. Когда король замолк, из толпы выступил человек и с сожалением произнес:

– Эх, государь, тебе не изменить порядка в мире… Подумай только о том, что ваша пышность и роскошь кормят нас, бедняков. Не спорю, работать у жестокого хозяина тяжело, но совсем не иметь работы еще хуже. Ведь птицы нас кормить не будут. И ты не властен приказать продавцу и покупателю: «Продавай по такой-то цене!» или: «Покупай на столько-то!». Наши страдания далеки от тебя, а потому поезжай обратно и надень свои уборы.

– Да ведь богатые и бедные – люди; и разве они не братья? – возразил король.

– Да, – отвечал человек, – богатый и бедный такие же братья, как Каин и Авель.

На глазах короля показались слезы. Но он не вернулся обратно, а поехал к собору. Пажа около него уже не было: он испугался и убежал.

Подъехав к ступеням собора, король слез с коня и хотел войти в собор. Но солдаты скрестили копья и сказали:

– Сюда нельзя. В эту дверь может пройти только один король.

Король, гневно проговорив: «Я – король…» – отстранил копья и вошел в собор.

Старик-епископ, выступив к нему навстречу, удивленно сказал:

– Сын мой, эта пастушеская одежда не наряд короля… Какой скипетр я дам тебе в руку и какой короной стану венчать тебя? Ведь нынешний день – день радости для тебя, а не день унижения.

– Но радость не должна облекаться в одежду страданий, – ответил король и рассказал ему свои сны.

Когда король закончил, епископ гневно сказал:

– Сын мой, поверь умудренному опытом старику. Много зла в мире. Разбойники крадут чужое добро, похищают детей. Львы и дикие звери съедают слабых животных. Нищие голодают, и собаки сытее их. Ты бессилен все это изменить. Никто не будет повиноваться тебе. Тот, Кто создал нищету, мудрее тебя. Вернись во дворец, прими радостный вид, надень царские уборы – и я короную тебя. Сны же забудь, так как тяжесть и страдания мира непосильно тяжелы для сердца одного человека.

Король изумился.

– Как? – сказал он. – И ты говоришь мне это там, где витает дух Христа, объявшего своим чудным учением любви весь мир!

Сказав это, молодой король миновал епископа, поднялся к алтарю и склонился на колени перед изображением Христа. Большие свечи бросали яркий отблеск на золотые сосуды и ковчег, украшенный алмазами. Тонкие струйки ладана неслись кольцами вверх.

Король склонил голову и молился. Священники, стоявшие около алтаря в роскошных мантиях, поспешно отошли.

Вдруг послышался шум, и в храм ворвались придворные, держа в руках обнаженные мечи. А за ними вошел и народ.

– Где он? Где сновидец? – кричали они. – Где этот нищий-король? Мы сейчас расправимся с ним! Он не должен править нами!

Юный король, нагнув голову, вдохновенно молился. Кончив молитву, он поднялся и печально взглянул на придворных. Сквозь узорчатые стекла храма на него пали потоки солнечных лучей.

Они заиграли на его одежде – и она стала прекраснее царской мантии. Они заставили расцвести его сухой посох – и он казался белее жемчуга. Они озарили увядшую на его голове ветку шиповника – и она расцвела розами алее рубинов короны.

В таком облачении он стоял, и Слава Творца наполнила храм. Звуки органа неслись к сводам, и дивный хор мальчиков пел хвалебную песнь.

Народ пал в трепете на колени, вельможи убрали мечи и низко поклонились королю.

Епископ побледнел…

– Более могущественный, чем я, венчает тебя! – сказал он и пал перед королем на колени.

А молодой король медленно сошел со ступеней; его лицо сияло, как лик небесного ангела. Толпа расступилась перед ним, и он прошел во дворец.

Это был день рождения Инфанты. Ей исполнилось ровно двенадцать лет, и солнце ярко светило в дворцовых садах.

Хотя она была настоящая Принцесса, и притом наследная Принцесса Испанская, день рождения у нее был только один за весь год, как и у бедных детей, и потому, естественно, для всей страны было чрезвычайно важно, чтобы погода ради такого дня стояла хорошая. И погода действительно была очень хорошая.

Высокие полосатые тюльпаны стояли, вытянувшись на стеблях, как длинные шеренги солдат, говорили розам, вызывающе поглядывая на них через лужайку:

– Смотрите, теперь мы такие же пышные, как и вы.

Алые бабочки с золотою пыльцою на крылышках навещали по очереди все цветы; маленькие ящерицы выползали из трещин стены и грелись, недвижные, в ярком солнечном свете; гранаты лопались от зноя, обнажая свои красные, истекающие кровью сердца.

Даже бледно-желтые лимоны, которых столько свешивалось с полуразрушенных решеток и мрачных аркад, как будто сделались ярче от такого яркого солнца, а магнолии раскрыли шары своих больших цветов, наполняя воздух сладким и густым благоуханием.

Маленькая Принцесса прогуливалась по террасе со своими подругами, играла с ними в прятки вокруг каменных ваз и древних, замшелых статуй.

В обычные дни ей разрешалось играть только с детьми своего круга и звания, так что ей всегда приходилось играть одной; но день рождения был особенный день, и Король позволил Инфанте пригласить кого угодно из ее юных друзей и поиграть с ними.

Была какая-то величавая грация в этих тоненьких и хрупких испанских детях, когда они скользили неслышной поступью по дворцовому саду, мальчики в шляпах с огромными перьями и коротеньких развевающихся плащах, девочки в тяжелых парчовых платьях с длинными шлейфами, которые они придерживали рукой, заслоняясь от солнца большими веерами, черными с серебром.

Но всех грациознее была Инфанта и всех изящнее одета, хотя мода тогда была довольно стеснительной. Ее платье было из серого атласа, юбка и рукава-буфы богато расшиты серебром, а тугой корсаж – мелким жемчугом.

Когда она шла, из-под платья выглядывали крохотные туфельки с пышными розовыми бантами. Большой газовый веер Инфанты тоже был розовый с жемчугом, а в ее волосах, которые, как венчик из тусклого золота, обрамляли ее бледное личико, красовалась дивная белая роза.

Из окна во дворце за ними следил грустный, унылый Король.

У него за спиною стоял его ненавистный брат, Дон Педро Арагонский, а рядом с ним сидел его духовник, Великий Инквизитор Гренады.

Король был даже грустнее обычного, потому что, глядя, как Инфанта с детской серьезностью отвечает на поклон придворных или же, прикрывшись веером, смеется над мрачной герцогиней Альбукеркской, своей неизменной спутницей, он думал о юной Королеве, ее матери, которая, как казалось ему, еще совсем недавно приехала из веселой французской земли и завяла среди мрачного великолепия испанского двора.

Она умерла ровно полгода спустя после рождения Инфанты и не дождалась, чтоб еще раз зацвел в саду миндаль, и осенью этого года уже не срывала плодов со старого фигового дерева, стоявшего среди двора, ныне густо заросшего травою.

Так велика у Короля была любовь к ней, что он не позволил даже могиле скрыть возлюбленную от его взоров. Он велел набальзамировать ее мавританскому врачу, которого, как говорили, уже осудила на казнь святая инквизиция по обвинению в ереси и подозрению в магии и которому, в награду за эту услугу, была дарована жизнь.

Тело ее и поныне лежало на устланном коврами ложе, в черной мраморной часовне дворца – совсем такое же, каким внесли его сюда монахи в тот ветреный мартовский день, почти двенадцать лет тому назад.

Каждый месяц Король, закутанный в черный плащ и с потайным фонарем в руке, входил в часовню, опускался на колени перед катафалком и звал: «Мі reina! Mi reina![1]» И порой, забыв об этикете, который в Испании управляет каждым шагом человека и ставит предел даже королевскому горю, он в безумной тоске хватал бледные руки, унизанные дорогими перстнями, и пробовал разбудить страстными поцелуями холодное раскрашенное лицо.

Сегодня ему кажется, что он снова увидел ее такой же, как тогда, в первый раз, в замке Фонтенбло. Ему было всего пятнадцать лет, а ей и того меньше.

В тот же день они были в присутствии короля и всего двора официально обручены папским нунцием[2], и королевич вернулся в Эскуриал, унося с собой легкий завиток золотистых волос и память о прикосновении детских губок, прильнувших с поцелуем к его руке, когда он садился в карету.

Некоторое время спустя их наскоро повенчали в Бургосе, маленьком городке на границе Франции и Испании, и они торжественно въехали в Мадрид, где, по обычаю, отслужили мессу в церкви La Atocha и было устроено необычайно величественное аутодафе[3]для которого светским властям было передано на сожжение около трехсот еретиков, в том числе много англичан.

Он безумно любил ее, любил, как думали многие, на погибель своей стране, воевавшей в то время с Англией за обладание империей Нового Света. Он ни на шаг не отходил от нее; ради нее он готов был, казалось, забыть самые важные государственные дела и, ослепленный страстью, не замечал, что его церемонная вежливость, которой он пытался угодить ей, только усиливала странную болезнь, подтачивавшую ее здоровье.

Когда она умерла, он на какое-то время почти лишился рассудка. Он бы даже отрекся от трона и удалился бы в большой траппистский монастырь в Гренаде, почетным приором которого состоял с давних пор, если бы только не боялся оставить маленькую Инфанту на попечение своего брата, сумевшего даже в Испании прославиться своей жестокостью.

Поговаривали, что это он был причиной смерти Королевы, преподнеся ей пару отравленных перчаток во время посещения королевской четой его дворца в Араге.

Даже когда истек срок трехгодичного траура, объявленного королевским указом во всех владениях испанской короны, Король не позволял своим министрам даже и речь заводить о новом браке; а когда сам Император заслал к нему сватов, предлагая ему в жены свою племянницу, прелестную эрцгерцогиню Богемскую, он попросил их передать своему господину, что он уже обвенчан с Печалью и, хотя эта супруга бесплодна, он все же предпочитает ее Красоте.

Ответ этот стоил испанской короне богатых Нидерландских провинций, которые вскоре, по наущению Императора, восстали против Испании под предводительством нескольких фанатиков-протестантов.

Вся его супружеская жизнь, с ее неистовыми, пылкими радостями, и страшная мука, которую он пережил, когда всему вдруг пришел конец, – все это как будто вернулось к нему теперь, когда он в окно наблюдал за Инфантой, резвящейся на террасе.

В ней была милая живость ее матери, та же своевольная манера вскидывать головку, тот же гордый изгиб прекрасного рта, та же дивная улыбка – vrаі sourire de France[4], – когда она порою взглядывала на окно или протягивала какому-нибудь статному испанцу свою крохотную ручку для поцелуя. Но громкий детский смех резал его ухо; безжалостно яркое солнце словно издевалось над его горем, а свежий утренний воздух был пропитан, казалось, тяжелым запахом снадобий, какие употребляют при бальзамировании.

Король закрыл лицо руками, и, когда Инфанта снова подняла глазки к окну, занавеси были уже спущены и Король исчез.

Инфанта сделала недовольную гримаску и пожала плечиками, – уж мог бы он с ней побыть в день ее рождения. Кому они нужны, эти глупые государственные дела!

Или, может быть, он отправился в ту мрачную часовню, где всегда горят свечи и куда ей запрещают входить? Как это глупо с его стороны, когда солнце светит так ярко и всем так весело!

И вот теперь он не увидит шуточного боя быков, на который уже сзывают трубы, не увидит марионеток и других удивительных забав. Ее дядя и Великий Инквизитор куда разумнее. Они пришли на террасу и были с ней так любезны.

Она тряхнула своей хорошенькой головкой и, взяв под руку Дона Педро, стала медленно спускаться по ступенькам к длинному, обтянутому алым шелком павильону, воздвигнутому в конце сада; остальные дети двинулись за ней следом один за другим, соответственно знатности рода. Те, у которых были самые длинные имена, шествовали впереди.

Навстречу Инфанте вышла процессия мальчиков из самых знатных семейств, одетых в фантастические костюмы тореадоров, и юный граф Тьерра-Нуэва, изумительно красивый мальчик лет четырнадцати, обнажив голову с грацией прирожденного гидальго и гранда испанского, торжественно подвел ее к возвышению над ареной, где стояло небольшое золоченое кресло, инкрустированное слоновой костью.

Дети собрались вокруг нее, перешептываясь между собой и обмахиваясь большими веерами, а Дон Педро и Великий Инквизитор, смеясь, остались у входа. Даже герцогиня – главная камерера, как ее называли, – тощая суровая женщина, в желтых брыжах, не казалась такой сердитой, как обыкновенно, и что-то вроде холодной улыбки скользило по ее морщинистому лицу, кривя тонкие бескровные губы.

Это, бесспорно, был чудесный бой быков – гораздо красивее, по мнению Инфанты, настоящего, на который ее возили в Севилью, когда у ее отца гостил герцог Пармский.

Некоторые из мальчиков гарцевали на палочках, покрытых роскошными чепраками[5], и размахивали длинными пиками, с веселыми пучками ярких лент; другие прыгали перед быком, дразня его своими красными плащами и легко вскакивая на барьер, когда бык кидался на них; что касается самого быка, он был совсем как настоящий, хотя и сделан из ивовых прутьев, обтянутых кожей, и порой предпочитал бегать вдоль арены на задних ногах, что, конечно, никогда не взбрело бы в голову живому быку.

Сражался он великолепно, и дети пришли в такое возбуждение, что вскакивали на скамейки, махали кружевными платочками и кричали: «Браво, торо! Браво, торо!» – совсем как взрослые.

Наконец, после продолжительного боя, во время которого бык проколол своими рогами немало игрушечных лошадок и выбил из седла их наездников, юный граф Тьерра-Нуэва заставил быка стать на колени и, получив от Инфанты разрешение нанести ему coup de grace[6], с такою силой вонзил свою деревянную шпагу в шею животному, что голова отскочила, и все увидели смеющееся личико маленького мосье де Лоррэн, сына французского посланника в Мадриде.

Еще не смолкли громкие рукоплескания, а арена была уже очищена, и погибших лошадок торжественно уволокли со сцены два мавританских пажа в желтых с черным ливреях; и после краткой интермедии, во время которой француз-гимнаст плясал на туго натянутом канате, на сцене небольшого театрика, нарочно для этого случая построенного, была представлена итальянскими куклами полуклассическая трагедия «Софонисба».

Они играли так чудесно и жесты их были так естественны, что к концу спектакля глазки Инфанты затуманились от слез. Некоторые из детей плакали во весь голос, и приходилось утешать их сластями.

Даже сам Великий Инквизитор был так растроган, что не удержался и сказал Дону Педро, как ему больно видеть, что простые куклы на проволоках, из дерева и крашеного носка, могут быть так несчастны и переживать такие тяжкие бедствия.

Затем появился африканец-фокусник, который принес с собой большую плоскую корзину, покрытую красным сукном, поставил ее посередине арены, достал из своего тюрбана какую-то чудную дудку из тростника и начал на ней играть.

Немного спустя сукно зашевелилось, и, когда звуки дудки стали резче и пронзительней, из-под него высоко подняли свои странные клинообразные головы две изумрудно-золотистых змеи и медленно стали раскачиваться под музыку, словно растения в воде. Детей, однако, пугали их пятнистые клобучки и проворные острые жала, им гораздо больше понравилось, когда у них на глазах по воле фокусника выросло из песка крохотное апельсиновое деревце, которое тут же покрылось хорошенькими белыми цветочками, а затем и настоящими плодами.

Когда же фокусник взял у маленькой дочки маркизы де Лас-Торрес веер и превратил его в синюю птицу, которая стала с пением носиться по павильону, их изумление и восторг не знали границ.

Торжественный менуэт, исполненный маленькими танцовщиками из церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар, тоже понравился им.

Инфанта никогда еще не видала этого удивительного обряда, совершаемого ежегодно в мае в честь Пресвятой Богородицы пред ее высоким престолом, потому что никто из членов испанского королевского дома ни разу не переступил порог большого сарагосского собора с тех пор, как сумасшедший священник, подкупленный, как подозревали, королевой Елизаветой Английской, пытался причастить там принца Астурийского отравленной облаткой.

Инфанта только понаслышке знала о «танце Богородицы» и нашла, что он действительно очень красив. Мальчики-танцоры были в старинных придворных костюмах из белого бархата и диковинных треуголках, обшитых серебряным галуном и увенчанных большими страусовыми плюмажами. Их смуглые лица и длинные черные волосы еще больше оттеняли ослепительную белизну этих костюмов.

Все были очарованы важностью и достоинством, с которыми они выполняли замысловатые фигуры танца, изысканной грацией их медлительных жестов и величавых поклонов, и в конце, когда они, сняв свои огромные, украшенные перьями шляпы, склонились перед Инфантой, она чрезвычайно любезно ответила на их поклон и мысленно дала себе обет поставить большую восковую свечу пред алтарем Пресвятой Девы дель Пилар в благодарность за доставленное удовольствие.

А потом на арене появилась группа красавцев-египтян, как в те дни называли цыган; они уселись в кружок, поджав под себя ноги, и тихонько заиграли на цитрах, раскачиваясь в такт музыке и едва слышно напевая что-то мечтательное и тягучее.

Когда они заметили Дона Педро, они нахмурились и на лицах некоторых из них изобразился ужас, ибо всего лишь за несколько недель перед тем Дон Педро велел повесить в Севилье на рыночной площади двух человек из их племени за колдовство, но хорошенькая Инфанта, которая слушала их, откинувшись на спинку кресла, и мечтательно глядела большими голубыми глазами поверх своего веера, совсем их пленила.

Они почувствовали уверенность, что такое прелестное существо не способно на жестокость. И они продолжали играть тихо и нежно, едва касаясь струн длинными ногтями и кивая головами, словно в полудремоте.

И вдруг с таким пронзительным криком, что все дети вздрогнули, а рука Дона Педро стиснула агатовую рукоять кинжала, египтяне вскочили на ноги и закружились как бешеные вокруг арены, ударяя в свои тамбурины и распевая какую-то дикую любовную песню на своем странном гортанном языке.

Затем все разом кинулись на землю, и теперь только глухой звон цитр[7]нарушал тишину. Повторив это несколько раз, они на миг исчезли и вывели на цепи косматого бурого медведя. На плечах у них сидело несколько крохотных барбарийских обезьянок.

Медведь с необычайной серьезностью встал на голову, а обезьянки со сморщенными личиками стали проделывать всякие забавные штуки. Они фехтовали крохотными шпагами с двумя цыганятами, по-видимому их хозяевами, стреляли из ружей, а потом выстроились в ряд и начали делать солдатские артикулы – совсем как на ученье королевской лейб-гвардии. Цыгане очень понравились детям.

Но самым забавным развлечением этого утра были, бесспорно, танцы маленького Карлика. Когда он ввалился на арену, ковыляя на кривых, коротеньких ножках и мотая огромной безобразной головой, дети подняли восторженный крик, и даже сама Инфанта так смеялась, что Камеристка вынуждена была напомнить ей, что хотя в Испании не раз видали королевских дочерей, плачущих перед равными, однако неслыханное дело, чтобы Принцесса королевской крови веселилась так в присутствии тех, кто ниже ее по рождению.

Однако Карлик был действительно неотразим, и даже при испанском дворе, известном своим пристрастием ко всему ужасному и безобразному, такого фантастического маленького чудовища еще не видали. Да этот Карлик и не выступал прежде. Его нашли всего за день до того. Двое грандов, охотившихся в отдаленной части пробкового леса, окружавшего город, встретили его, когда он бежал опрометью через лес, и привезли с собою во дворец, чтоб устроить Инфанте сюрприз; отец его, бедный угольщик, был только рад избавиться от такого уродливого и бесполезного ребенка.

Самое забавное в Карлике было, быть может, то, что сам он совершенно не сознавал, как он уродлив и смешон. Напротив, он казался счастлив и весел необычайно.

Когда дети смеялись, и он смеялся, так же непринужденно и радостно, и по окончании каждого танца отвешивал каждому из них в отдельности уморительнейшие поклоны, улыбаясь и кивая головою, словно сам он был такой же, как они, а не маленький уродец, которого природа однажды под веселую руку создала на потеху другим.

Инфантою он был очарован безмерно, не мог от нее глаз оторвать и, казалось, плясал для нее одной. И когда, вспомнив, как на ее глазах знатные придворные дамы бросали букеты Каффарелли, знаменитому итальянскому дисканту[8], которого Папа прислал в Мадрид из собственной домовой церкви, в надежде что сладкие звуки его голоса исцелят тоску Короля, она вынула из волос красивую белую розу и, шутки ради, а также для того, чтобы позлить Камеристку, с очаровательной улыбкой бросила эту розу через всю арену Карлику, тот принял это совсем всерьез, прижал цветок к губам, уродливым и толстым, приложил руку к сердцу и опустился перед Инфантой на одной колено, причем радостная улыбка растянула рот его до ушей, а маленькие светлые глазки заискрились от удовольствия.

После этого Инфанта положительно не в состоянии была оставаться серьезной и продолжала смеяться еще долго после того, как Карлик убежал с арены, и попросила дядю, чтобы танец немедленно был повторен.

Камеристка, однако ж, сославшись на чрезмерную жару, заявила, что для ее высочества лучше будет немедленно вернуться во дворец, где для нее уже приготовлен роскошный пир и уже стоит на столе настоящий именинный пирог, с инициалами новорожденной из крашеного сахара и красивым серебряным флагом на верхушке.

Инфанта с большим достоинством поднялась с места, приказала, чтоб маленький Карлик еще раз проплясал перед нею после сиесты, и, поблагодарив юного графа Тьерра-Нуэва за чудесный прием, удалилась в свои апартаменты. За нею двинулись прочие дети, в том же порядке, как пришли.

Когда маленькому Карлику сказали, что он будет еще раз танцевать перед Инфантой по ее личному особому приказу, он так обрадовался, что убежал в сад, в нелепом восторге покрывая поцелуями белую розу и выражая свое счастье самыми дикими и неуклюжими жестами.

Цветы пришли в негодование от дерзкого вторжения уродца в их прекрасную обитель; когда же они увидали, как он скачет по дорожкам, смешно и неуклюже размахивая руками над головой, они уже не в состоянии были дольше сдерживаться.

– Право же, он слишком безобразен, чтобы позволять ему играть в тех местах, где находимся мы! – восклицали Тюльпаны.

– Напоить бы его маковым цветом, чтоб он уснул на тысячу лет, – говорили высокие огненно-красные Лилии и от гнева запылали еще ярче.

– Ужас, прямо ужас, до чего он безобразен! – взвизгнул Кактус. – Он весь искривленный, приземистый, и голова у него несообразно велика по сравнению с ногами. При виде его у меня колючки встают дыбом, и, если он только подойдет ко мне, я его исколю своими шипами.

– И у него в руках к тому же один из лучших моих цветков, – воскликнул Куст Белых Роз. – Я сам подарил его нынче утром Инфанте ко дню рождения, а он его украл у нее. – И он закричал что было силы: – Вор! Вор! Вор!

Даже красные Герани, которые вообще-то не спесивы – у них у самих куча бедных родственников, – так и скручивались все от отвращения; и когда Фиалки скромно заметили, что хоть он и очень некрасив, но не по своей же вине, – Герани не без основания возразили, что в том-то и беда и что, раз он неизлечим, нет оснований восхищаться им только за это. Да и некоторые из Фиалок сами чувствовали, что Карлик как будто даже кичится своим безобразием, выставляя его напоказ, и что он выказал бы гораздо больше вкуса, если б принял печальный или хотя бы задумчивый вид, вместо того чтоб прыгать и скакать по дорожкам, принимая такие причудливые и нелепые позы.

Что касается старых Солнечных Часов – особы выдающейся и некогда указывавшей время самому Императору Карлу V, – то они до того были поражены видом маленького Карлика, что чуть не забыли отметить целых две минуты своим длинным теневым пальцем и не удержались, чтобы не сказать большому молочно-белому Павлину, гревшемуся на солнышке на балюстраде, что, мол, всем известно, что царские дети – это царские дети, а дети угольщика – это дети угольщика, и не к чему уверять, будто это не так, с чем Павлин всецело согласился и даже крикнул: «Несомненно! Несомненно!» – таким пронзительным и резким голосом, что Золотые Рыбки, жившие в бассейне фонтана, от которого веяло прохладой, высунули головки из воды и спросили у огромных каменных Тритонов, в чем дело и что произошло.

А вот птицам Карлик почему-то понравился. Они и раньше часто видали в лесу, как он плясал, подобно эльфу, гоняясь за подхваченными ветром листьями, или же, свернувшись клубочком где-нибудь в дупле старого дуба, делил с белками собранные им орехи. И они ничуть не возмущались его безобразием.

Ведь и соловей, который по вечерам пел в апельсиновых рощах так сладко, что даже Луна иной раз склоняла свой лик, чтобы послушать его, был не великий красавец; к тому же мальчик был добр к ним, и в жестокую зимнюю стужу, когда на деревьях нет ягод и земля становится тверда, как железо, а волки подходят в поисках пищи к самым городским воротам, он никогда не забывал о них и всегда бросал им черные крошки от своего ломтя и делил с ними свой завтрак, как бы он ни был скуден.

И птицы порхали вокруг него, задевая крылышками его щеки, и щебетали меж собою, и маленький Карлик был так счастлив, что не мог удержаться и похвастался перед ними пышною белою розой, сказав, что эту розу подарила ему сама Инфанта, потому что она любит его.

Птицы не поняли ни слова, но это не беда, потому что они с задумчивым видом склонили головки набок, а это все равно что понимать, да к тому же много легче.

Ящерицам он также очень понравился; и когда он устал бегать и прилег на траву отдохнуть, они подняли веселую возню вокруг него и на нем самом и всячески старались позабавить его.

– Не всем же быть такими красивыми, как ящерицы, – этого нельзя и требовать, – говорили они. – И, хотя это звучит нелепо, в сущности, он не так уж безобразен, если, конечно, закрыть глаза и не смотреть на него.

Ящерицы – прирожденные философы, и они часами способны сидеть на одном месте и размышлять, когда им больше нечего делать или когда погода слишком дождливая.

Цветам, однако, очень не понравилось их поведение, равно как и поведение птиц.

– Это только показывает, – говорили они, – какими вульгарными становятся те, кто все время летает и бегает. Хорошо воспитанные создания, вроде нас, всегда стоят на одном месте.

Кто видел, чтобы мы метались взад и вперед по дорожкам или же скакали как безумные по траве в погоне за какою-нибудь стрекозою? Когда мы испытываем потребность в перемене воздуха, мы посылаем за садовником, и он пересаживает нас на другую клумбу.

Это – прилично, это вполне comme il faut[9], но ящерицы и птицы не ценят покоя, у птиц даже нет постоянного адреса. Они просто бродяги, вроде цыган, с ними и обращаться надо как с бродягами.

Цветы вздернули носики, приняли высокомерный вид и были очень довольны, когда немного погодя маленький Карлик встал с травы и заковылял к дворцовой террасе.

– Право же, его следовало бы запереть до конца жизни, – говорили они. – Вы только посмотрите, какой у него горб на спине! А ноги какие кривые! – И они захихикали.

А маленький Карлик и не подозревал об этом. Он страшно любил птиц и ящериц и находил, что цветы – самое удивительное, что только есть на свете, конечно, за исключением Инфанты; но ведь Инфанта дала ему дивную белую розу, и она любит его, а это другое дело!

Как ему хотелось быть опять вместе с нею. Она посадила бы его по правую руку от себя и улыбалась бы ему, и он никогда больше не ушел бы от нее, а сделал бы ее своим товарищем и научил бы ее всяким восхитительным штучкам. Ибо, хотя он никогда раньше не бывал во дворце, он знал множество удивительных вещей.

Он умел, например, делать из тростника крохотные клетки для кузнечиков, чтоб они сидели и пели там, и превращать суставчатый длинный бамбук в такую свирель, которой заслушался бы сам Пан.

Он умел подражать птичьим голосам и мог позвать скворца с верхушки дерева и цаплю с болота.

Он знал, какое животное какие оставляет за собою следы, и умел выследить зайца по легким отпечаткам его лапок и кабана по растоптанным листьям.

Ему были знакомы все пляски людей, живущих среди природы: и бешеный танец осени в одежде из багряницы, и легкая пляска в васильковых сандалиях среди спелых хлебов, и танец зимы с венками из сверкающего белого снега, и вешняя пляска в цветущих фруктовых садах.

Он знал, где вьют свои гнезда дикие голуби, и как-то раз, когда голубь с голубкой попались в силки птицелова, он сам воспитал покинутых птенцов и устроил для них маленькую голубятню в трещине расколотого вяза.

Голуби выросли совсем ручные и каждое утро кормились из его рук. Они, наверное, понравились бы Инфанте, как и кролики, шнырявшие в высоких папоротниках, и сойки с твердыми перышками и черными клювами, и ежи, умеющие свертываться в колючие шарики, и большие умные черепахи, которые медленно ползают, тряся головами и грызя молодые листочки.

Да, она обязательно должна прийти к нему в лес поиграть вместе с ним.

Он уступит ей свою постельку, а сам будет сторожить за окном до рассвета, чтоб ее не обидели дикие зубры и не подкрались бы слишком близко к хижине отощавшие с голоду волки.

А на рассвете он постучится в ставни и разбудит ее, и вместе они пойдут в лес и будут плясать целый день. В лесу, право же, совсем не скучно. Иной раз епископ проедет на своем белом муле, читая книжку с картинками.

А то пройдут сокольничие в зеленых бархатных шапочках, в камзолах из дубленой оленьей кожи, и у каждого на руке по соколу, а голова у сокола покрыта клобучком.

А в пору уборки винограда проходят виноградари, и руки и ноги у них красные от виноградного сока, а на головах венки из глянцевитого плюща, и они несут мехи, из которых каплет молодое вино; а по вечерам вокруг больших костров усаживаются угольщики и смотрят, как медленно обугливаются в огне сухие поленья, и жарят в пепле каштаны, и разбойники выходят из своих пещер повеселиться вместе с ними.

Как-то он даже видел замечательную процессию, извивавшуюся, как змея, по длинной пыльной дороге, ведущей в Толедо. Впереди шли монахи, сладостно пели и несли яркие хоругви и золотые кресты, за ними в серебряных латах, с мушкетами и пиками шли солдаты, а посреди солдат – трое босоногих людей с зажженными свечами в руках и в странной желтой одежде, сплошь разрисованной какими-то удивительными фигурами.

Уж в лесу-то есть на что посмотреть; а когда она устанет, он отыщет для нее мягкое ложе из мха или же понесет ее на руках, потому что он ведь очень сильный, хоть и сам знает, что невысок ростом.

Он сделает ей ожерелье из красных ягод брионии, которые так же красивы, как те белые ягоды, что нашиты у нее на платье; а если ей надоест это ожерелье, она может его бросить, и он найдет ей другое. Он будет приносить ей чашечки от желудей, и покрытые росой анемоны, и крохотных светлячков, которые будут искриться, как звезды, в бледном золоте ее волос.

Однако где же она? Он спросил об этом Белую Розу, но та не ответила.

Весь дворец, казалось, спал, и даже там, где ставни не были заперты, окна были завешены от яркого солнца тяжелыми занавесями. Карлик обошел кругом весь дворец, ища, как бы пробраться внутрь, и наконец заметил небольшую открытую дверь.

Он проскользнул туда и очутился в роскошной зале – увы! – гораздо более пышной, чем лес: там всюду было столько позолоты, и даже пол выстлан большими цветными камнями, уложенными в какие-то геометрические фигуры. Но маленькой Инфанты там не было; были только странные белые статуи на пьедесталах из яшмы, смотревшие на него с какой-то странной улыбкой печальными пустыми глазами.

В конце залы висела богато расшитая занавесь из черного бархата, усеянная солнцами и звездами – любимый узор короля, да и черный цвет был его самый любимый. Может быть, она спряталась за этой занавесью? Во всяком случае, надо взглянуть.

Он тихонько подкрался к портьере и отдернул ее. Нет, за портьерой была только другая комната, и она показалась ему еще красивей той, откуда он только что вышел. Стены здесь были увешаны зелеными гобеленами со множеством фигур, изображавших охоту, – произведение фламандских художников, потративших больше семи лет на эту работу.

Некогда это была комната Иоанна Безумного – помешанного короля, который так страстно любил охоту, что в бреду нередко пытался вскочить на огромного вздыбившегося коня, вытканного на гобелене, стащить со стены оленя, на которого кидались большие собаки, затрубить в охотничий рог и заколоть ножом убегающую бледную лань.

Ныне эта комната была превращена в залу совета, и на стоявшем посреди нее столе лежали красные портфели министров с тиснеными испанскими золотыми тюльпанами, а также гербами и эмблемами Габсбургов.

Маленький Карлик в изумлении озирался вокруг и даже немножко побаивался идти дальше. Странные, безмолвные всадники, скакавшие так быстро и бесшумно по длинным лесным дорогам, напоминали ему страшных призраков – о них он слыхал от угольщиков, – компрачикосов, которые охотятся только ночью, и если встретят человека, то превратят его в оленя и затравят насмерть.

Но он вспомнил о маленькой Инфанте, и это придало ему мужества. Ему хотелось застать ее одну и сказать ей, что он ее тоже любит. Быть может, она в смежной комнате?

По мягким мавританским коврам он неслышно перебежал через комнату и распахнул дверь. Нет, и там ее не было. Комната была совершенно пуста.

То была тронная зала, служившая для приема иностранных послов, когда Король – что в последнее время случалось не часто – соглашался дать им личную аудиенцию; в этой самой зале много лет назад были приняты посланники из Англии, явившиеся сватать свою королеву, тогда одну из католических владык Европы, за старшего сына Императора.

Стены здесь были обтянуты кордуанской золоченой кожей, а с черно-белого потолка свешивалась тяжелая люстра в триста восковых свечей. Под большим балдахином золотой парчи, на котором были вышиты мелким жемчугом кастильские львы и башни, стоял самый трон, с наброшенным на него роскошным покрывалом из черного бархата, затканного серебряными тюльпанами и украшенного пышной бахромой из серебра и жемчуга.

На второй ступени трона стояла скамеечка с подушкой из серебряной парчи, на которой преклоняла колена Инфанта; а еще пониже и уже не под балдахином – кресло для папского нунция, – единственного, кто имел право сидеть в присутствии Короля во время публичных церемоний, и кардинальская шапка его с плетеными алыми кистями лежала спереди на красном табурете.

Против трона на стене висел портрет Карла V, изображенного во весь рост, в охотничьем костюме, с большою собакой; а всю середину другой стены занимал портрет Филиппа II, принимающего дары от Нидерландов.

Между окон стоял шкафчик черного дерева с инкрустацией из слоновой кости и резьбой, воспроизводившей гольбейновскую Пляску Смерти, которая, говорили, была сделана рукой самого знаменитого мастера.

Но Карлика не слишком занимало все это великолепие. Он не отдал бы своей розы за все жемчуга балдахина, не отдал бы даже одного белого лепестка ее за самый трон. Ему нужно было совсем другое – повидать Инфанту прежде, чем она снова сойдет в павильон, и попросить ее уйти вместе с ним, когда он закончит танец.

Здесь, во дворце, воздух тяжелый и спертый, а в лесу дует вольный ветер и солнечный свет играет на трепетных листьях, словно перебирая их золотыми руками.

Там, в лесу, есть и цветы, – быть может, не такие пышные, как в дворцовом саду, но зато аромат их нежнее: ранней весной – гиацинты, что заливают багряной волной прохладные долы и холмы, поросшие травою; желтые первоцветы, что гнездятся целыми семьями среди узловатых корней старого дуба; светлый чистотел и голубая вероника, золотые и лиловые ирисы. А на орешнике распускаются серенькие сережки, и наперстянка никнет под тяжестью своих пестрых чашечек, облепленных пчелами. Копья каштанов покрыты белыми звездочками, и луны боярышника бледны и прекрасны.

Да она обязательно уйдет с ним – только бы ему найти ее. Она уйдет с ним в прекрасный лес, и он целыми днями будет плясать для ее удовольствия. При одной мысли об этом глаза его засветились улыбкой, и он перешел в соседнюю комнату.

Из всех комнат эта была самая светлая и самая красивая. Стены ее были обтянуты алой камчой, расшитой птицами и хорошенькими серебряными цветочками; мебель была вся из литого серебра, с фестонами из цветочных гирлянд и раскачивающимися купидонами.

Две большие ширмы, на которых были вышиты павлины и попугаи, отгораживали огромные камины, а пол, из оникса цвета морской воды, казалось, уходил в бесконечность.

И в этой комнате Карлик был не один. На другом конце залы, в дверях, стояла какая-то маленькая фигурка и наблюдала за ним. У него забилось сердце; крик радости сорвался с его уст, и он вышел на свет. Одновременно с ним вышла и фигурка, и теперь он ясно мог разглядеть ее.

Инфанта? Как бы не так! Это было чудовище, самое уморительное чудовище, когда-либо виденное им. Непропорционально сложенное, не так, как все прочие люди, с горбатой спиной, на кривых ногах, с огромной, мотающейся с боку на бок головой и спутанной гривой черных волос.

Маленький Карлик нахмурился, и чудовище тоже нахмурилось. Он засмеялся, и оно засмеялось и уперлось руками в бока, копируя его жест. Он отвесил чудовищу насмешливый поклон, и оно ответило ему таким же низким поклоном.

Он пошел к нему, и оно пошло ему навстречу, повторяя все его шаги и движения и останавливаясь, когда он останавливался. С криком изумления он устремился вперед, протянул руку, и рука чудовища, холодная как лед, коснулась его руки.

Он испугался, отдернул руку, и чудовище поспешило сделать то же. Он начал было наступать на него, но что-то гладкое и твердое загородило ему дорогу. Лицо чудовища было теперь совсем близко от его лица, и в лице этом он прочел ужас.

Он отвел рукой волосы, падавшие ему на глаза. Чудовище сделало то же. Он ударил его, и оно отвечало ударом. Он начал его ругать – оно строило ему какие-то гадкие гримасы. Он отшатнулся назад, и оно отшатнулось.

Что же это такое? Карлик задумался на минуту, оглядел комнату.

Странно: каждый предмет здесь имеет как будто своего двойника за этой невидимой стеной светлой воды. Здесь картина – и там картина; здесь канапе – и там канапе. Здесь спящий Фавн лежит в алькове у дверей – и там, за стеною, дремлет его двойник; и серебряная Венера, вся залитая солнцем, протягивает руки к другой Венере, такой же прелестной, как она.

Что это?.. Эхо? Однажды в долине он крикнул, и эхо откликнулось, повторило за ним все слова. Может быть, эхо умеет передразнивать и зрение, как оно умеет передразнивать голос. Может быть, оно умеет создать другой мир, совсем как настоящий. Но могут ли тени предметов иметь такие же, как предметы, краски, и жизнь, и движение? Разве могут?..

Он вздрогнул и, взяв со своей груди прелестную белую розу, повернулся и поцеловал ее. У чудовища оказалась в руках такая же роза, точно такая же – лепесток в лепесток. И оно точно так же целовало ее и прижимало к сердцу с безобразными жестами.

Когда истина вдруг открылась ему, он с диким воплем отчаяния кинулся, рыдая, на пол.

Так это он сам – такой урод, горбатый, смешной, отвратительный? Это чудовище – он сам; это над ним так смеялись дети, и маленькая Принцесса тоже; он-то воображал, что она любит его, а она просто, как другие, потешалась над его безобразием, над его уродливым телом.

Почему не оставили его в лесу, где нет зеркала, которое бы сказало ему, как он уродлив и гадок? Почему отец не убил его, вместо того чтобы продать его на позор?

По щекам его струились горячие слезы. Он изорвал в клочки белый цветок; барахтавшееся на полу чудовище сделало то же и разбросало по воздуху лепестки. Оно пресмыкалось на земле, а когда он смотрел на него, оно тоже смотрело на него, и лицо его было искажено страданием. Он отполз подальше, чтоб не видеть его, и закрыл руками глаза. Как раненый зверек, он уполз в тень и лежал, тихо стеная.

В это время через дверь с террасы в комнату вошла Инфанта со своими гостями и увидала безобразного Карлика, который лежал на полу, колотя скрюченными пальцами; это было до того фантастически нелепо, что дети с веселым смехом обступили его – посмотреть, что он такое делает.

– Его пляски были забавны, – сказала Инфанта, – но представляет он еще забавнее. Почти так же хорошо, как марионетки, только, разумеется, не так естественно.

И она обмахивалась своим огромным веером и хлопала в ладоши.

Но маленький Карлик даже не взглянул на нее; его рыдания постепенно стихали. Вдруг он как-то странно подпрыгнул и схватился за бок. Потом упал и вытянулся без движения.

– Это у тебя очень хорошо получилось, – сказала Инфанта, подождав немного, – но теперь ты должен потанцевать для меня.

– Да, да, – закричали все дети, – теперь вставай и танцуй, потому что ты ничуть не хуже барбарийской обезьянки, даже забавнее.

Но маленький Карлик не откликался.

Инфанта топнула ножкой и кликнула дядю, который гулял с Камергером по террасе, читая депеши, только что полученные из Мексики, где недавно учреждена была святая инквизиция.

– Мой смешной маленький Карлик капризничает и не хочет вставать. Поднимите его и велите ему танцевать для меня.

С улыбкой переглянувшись, они вошли в комнату, и Дон Педро нагнулся и потрепал Карлика по щеке своею вышитой перчаткой.

– Изволь плясать, petit monstre[10], изволь плясать. Наследная принцесса Испании и обеих Индий желает, чтоб ее забавляли.

Но маленький Карлик не шевелился.

– Его надо отстегать хорошенько, – устало молвил Дон Педро и опять ушел на террасу.

Но Камергер с озабоченным видом опустился на колени перед маленьким Карликом и приложил руку к его груди.

А минуту спустя пожал плечами, поднялся и, низко поклонившись Инфанте, сказал:

– Mi bella Princesa[11], ваш забавный маленький Карлик никогда больше не будет плясать. Как жаль! Он так безобразен, что, пожалуй, рассмешил бы даже Короля.

– Но почему же он никогда больше не будет плясать? – смеясь, спросила Инфанта.

– Потому что у него разбилось сердце.

Инфанта нахмурилась, и ее прелестные розовые губки сложились в хорошенькую надменную гримаску.

– На будущее время, пожалуйста, чтобы у тех, кто приходит со мною играть, не было сердца! – крикнула она и убежала в сад.

Каждый вечер выходил молодой Рыбак в море, каждый вечер забрасывал сети.

Если ветер дул с берега, рыба ловилась плохо, а то и не ловилась вовсе – уж слишком горьким и недобрым был тот ветер, разгонял он бурную волну. Когда же начинал он задувать с моря, поднималась рыба из морских глубин и дружно заходила в сети, и Рыбак относил улов на рыночную площадь, на продажу.

Каждый вечер выходил он в море, и однажды сеть его оказалась столь тяжела, что задумался он – как затащить ее в лодку? И засмеялся Рыбак, и сказал себе: «Наверное, поймал я всю рыбу, что плавает в здешних водах, а то и бестолковое чудище, на которое станет дивиться местный люд. Или попало в мои сети нечто совсем уж жуткое, и возжелает эту диковину сама королева». Собрав все силы, начал он вытягивать сеть за толстые канаты. Тянул, пока не вздулись на его руках вены, словно узоры синей эмали на бронзовой вазе. Тянул за тонкие веревки, тащил, пока не показались над водой плоские пробочные поплавки, и наконец поднялась сеть на поверхность.

Только рыбы в ней не было, не было в ней ни чудовищ, ни жутких диковин. Попалась в сеть изящная, крепко спящая Русалочка.

Волосы ее напоминали мокрое золотое руно, и всякий волосочек походил на золотую нить, плавающую в стеклянной чаше. Тело – белоснежная слоновая кость, хвост – серебро, пересыпанное жемчугом. Серебро да жемчуг, да зеленые морские водоросли, обвитые вокруг. Ушки – что маленькие раковины, а губы – розовые морские кораллы. Ледяная волна омывала холодную грудь, и на веках Русалочки сверкала соль.

Была морская дева столь прекрасна, что, увидев ее, Рыбак преисполнился восхищения. Подтянул он сеть ближе к лодке, склонился через борт и заключил Русалочку в объятия. Однако вскрикнула она, словно встревоженная чайка, и пробудилась ото сна, и бросила на Рыбака испуганный взгляд фиолетовых с аметистом глаз. Затрепыхалась, пытаясь ускользнуть, однако Рыбак держал ее крепко и вырваться не позволил.

Поняв, что сбежать не выйдет, заплакала Русалочка и сказала:

– Молю, отпусти меня! Я единственная дочь Царя морского, и отец мой стар и одинок.

И ответил Рыбак:

– Не отпущу, пока не дашь обещание: всякий раз, как позову я тебя, ты покажешься и споешь мне. Млеет рыба от песен Морского народа, и сети мои всегда будут полны.

– И вправду отпустишь, ежели пообещаю? – воскликнула Русалочка.

– Клянусь! – сказал ей Рыбак.

И тогда дала Русалочка обещание, которого ждал Рыбак, и скрепила его клятвой Морского народа. Разжал Рыбак руки, и скользнула Русалочка в морскую пучину, дрожа от непонятного страха.

Продолжал Рыбак каждый вечер выходить в море и всякий раз призывал Русалочку. Поднималась она из глубин и пела. Вкруг нее плавали дельфины, а над головою парили дикие чайки.

Плыла над морем ее песнь.

Пела она о Морском народе, кочующем от одной подводной пещеры к другой с детенышами на плечах, о тритонах с длинными зелеными бородами и волосатыми грудями, трубящих при виде Царя в изогнутые раковины, и о царском дворце, сложенном из янтаря и покрытом крышей из прозрачного изумруда, с полами из яркого жемчуга, о садах морских, где колышутся неустанно большие ажурные опахала, сплетенные из кораллов, и о снующих вокруг рыбках, подобных серебристым птичкам, о прилепившихся к скалам анемонах и о розовых побегах, ползущих по желтому, покрытому мелкой рябью песчаному дну.

Пела Русалочка об огромных китах, приплывающих из северных вод, и об острых сосульках, свисающих с их плавников, о сиренах, рассказывающих о таких чудесах, что торговцам приходится замазывать уши воском, лишь бы не услышать, не спрыгнуть в воду да не утонуть, и об ушедших на дно галерах с высокими мачтами и навек застывшими у снастей мореходами, о макрели, заплывающей в открытые пушечные порты, и о маленьких ракушках – великих путешественницах, цепляющихся к килю корабля и плывущих с ним вокруг света, о каракатицах, выбрасывающих из своих жилищ в подводных утесах длинные черные щупальца, и о том, как умеют они вызывать ночь.

Пела о наутилусах, что плавают в собственных лодках из опала, идущих под шелковым парусом, и о беспечных морских духах, играющих на арфах и усыпляющих мелодиями своими огромных спрутов, о маленьких детях Морского народа, со смехом катающихся на скользких спинах морских свиней, и о русалках, нежащихся в белой пене и протягивающих руки свои к морякам, о морских львах с изогнутыми клыками и о коньках морских с развевающимися гривами.

И всплывала на звуки русалочьей песни из морских глубин рыба тунец. Рыбак закидывал сети и ловил ее, а ту, что не попалась, добывал острогой. Как только наполнялась его лодка до краев, ныряла Русалочка обратно в пучину, улыбнувшись на прощание.

И все ж не подплывала она близко к лодке, и не мог Рыбак ее даже коснуться. Частенько звал он Русалочку, молил приблизиться, однако не слушалась она. Порой пытался ее схватить, однако Русалочка тотчас погружалась под воду, словно дельфин, и до следующего раза уж не показывалась. С каждым днем звук ее голоса услаждал слух Рыбака все более. Так мил он ему стал, что забросил Рыбак сети, на ремесло и его хитрости рукой махнул. Проплывали мимо стайки тунцов с алыми плавниками и выпуклыми золотистыми глазами, а Рыбаку и дела до них не было. Позабытая его острога лежала в лодке, и сплетенные из ветвей ивы корзины были пусты. Сидел Рыбак с зачарованным взглядом и приоткрытым ртом и все слушал русалочью песнь, пока не накрывали лодку морские туманы, а неверный лунный свет не окрашивал серебром его смуглое тело.

И вот как-то вечером призвал он Русалочку и промолвил:

– Русалочка, Русалочка… Я тебя люблю! Позволь на тебе жениться, ведь я так тебя люблю…

Однако та лишь покачала головой:

– Душа у тебя человечья. Вот ежели изгонишь ты ее прочь, тогда и смогу я полюбить.

И сказал себе Рыбак: «На что мне душа? Я ее не вижу, потрогать не могу и знать не знаю. Изгоню душу, и будет мне счастье». Вскрикнул он от радости, вскочил в своей расписной лодке и протянул руки к Русалочке.

– Избавлюсь я от души, и станешь ты моей невестой, а я – женихом твоим. Будем мы жить в пучине морской, и ты покажешь мне все, о чем пела. Исполню все, чего ни пожелаешь, и никто нас более не разлучит.

Засмеялась Русалочка от счастья и закрыла лицо ладошками.

– Но… как изгнать мне душу? – спросил Рыбак. – Расскажи, и увидишь – я все сделаю.

– Увы, мне то неведомо, – ответила Русалочка, – ведь у Морского народа нет душ.

И вновь погрузилась она в глубину, бросив на него тоскливый взгляд.

На следующее утро, когда солнце едва выглянуло из-за холма, подошел Рыбак к дому Священника и трижды постучал в дверь.

Послушник, выглянув в окошко, откинул щеколду и пригласил его в дом:

– Заходи, Рыбак.

И он прошел внутрь, и опустился на колени на сладко пахнущие тростниковые циновки, и воззвал к читающему Библию Священнику:

– Отец мой, полюбил я одну из жительниц морских, однако душа моя мешает мне с нею соединиться. Скажи, как могу я изгнать из себя душу, ведь говоря по правде, она мне вовсе ни к чему? Что в ней для меня важного? Я ее не вижу, потрогать не могу и знать не знаю.

Ответил Священник, ударив себя кулаком в грудь:

– Увы, ты либо сошел с ума, либо вкусил ядовитый плод! Ведь душа – самая прекрасная часть человека. Дарована она нам Господом для того, чтобы использовали мы ее на благо. Нет сущности более драгоценной, чем душа человеческая, и ничто на свете с ней не сравнится. Душа стоит всего золота, что есть в мире, и цена ее выше цены рубинов в королевской короне. Не смей и думать о ее изгнании, сын мой: это грех непростительный! Что же до Морского народа – пропащие они существа, и тот, кто с ними сойдется, сам пропадет. Подобны жители морские диким зверям, не отличающим добра от зла, и не ради них умер Cын Божий.

Горьки были слова Священника, и глаза Рыбака наполнились слезами. Встав с колен, сказал он:

– Отец, фавны живут в лесу и горя не знают; духи морские восседают на скалах с арфами из красного золота, проводят дни безмятежно, словно цветы. Позволь мне быть как они, умоляю! Какой мне прок от души, ежели стоит она между мною и моей любовью?

– Плотская любовь греховна! – вскричал Священник, сурово сдвинув брови. – Низки и порочны языческие создания, коим Господь позволил блуждать по миру Его. Да будут прокляты фавны лесные и певцы морские! Слышал я их в ночи, и коварно пытались они оторвать меня от молитв. Стучатся в окно, смеются… Нашептывают мне в уши истории о нечестивых своих забавах, искушают меня! Когда молюсь – корчат рожи. Пропащий то народец, говорю я тебе. Нет для них ни рая, ни ада, и не умеют они восхвалять имя Божье.

– Отец, – воскликнул Рыбак, – ты сам не знаешь, что говоришь! Попалась мне в сети дочь морского Царя. Была она прекраснее первой утренней звезды, светлее луны… За тело ее отдал бы я душу, а за любовь пожертвовал бы раем. Дай мне совет и позволь уйти с миром.

– Прочь! Прочь! – замахал руками Священник. – Пропащее существо твоя избранница, и ты пропадешь вместе с нею!

Не благословил Рыбака Священник, а лишь выставил его за дверь.

Пошел Рыбак на рыночную площадь. Брел он медленно и понуро, всем своим видом выказывая печаль.

Увидели его торговцы и начали шептаться, а потом один из них приблизился к Рыбаку и окликнул его, и спросил:

– Что есть у тебя на продажу?

– Продаю я душу свою, – ответил тот. – Купи, будь добр, – устал я от нее. К чему она мне? Я ее не вижу, потрогать не могу и знать не знаю.

Однако торговцы лишь посмеялись над ним да заявили:

– Какая нам польза с человеческой души? Не стоит она и ломаного гроша. Продай нам тело свое – будешь рабом. Облачим мы тебя в одежды цвета морской волны с багрянцем, наденем кольцо на палец и пристроим ко двору в услужение великой королеве. Только не предлагай нам душу, ибо для нас она – пустой звук и ценности никакой не имеет.

Тогда сказал себе Рыбак: «Непонятно! Священник говорил, будто бы душа дороже всего золота мира, а для торговцев она гроша ломаного не стоит». Ушел он с рыночной площади и побрел к берегу моря, где и начал размышлять: как теперь быть?

К полудню припомнил Рыбак, что один из прежних его сотоварищей, собиратель морского укропа, упоминал о некой молодой колдунье, живущей в пещере у входа в бухту. Якобы та была весьма искусна в своем ремесле. Тут же вскочил он и побежал – уж так не терпелось избавиться от души, и следом за ним по песчаному берегу поднялись в воздух клубы пыли. У Колдуньи как раз зачесалась ладонь, и поняла она – идет гость. Рассмеявшись, распустила рыжие волосы и встала у входа в пещеру, сжимая в руке веточку цветущего болиголова.

– Чего хочешь ты? Чего тебе не хватает? – воскликнула она, когда Рыбак, запыхавшись, взобрался на косогор и встал пред ней на колени. – Рыбы в сети при добром ветре? Есть у меня маленькая тростниковая дудочка. Стоит в нее дунуть, и в залив заплывет кефаль. Однако имеет дудочка свою цену, молодой красавец, имеет цену… Чего хочешь ты? Чего тебе не хватает? Шторма, чтоб разбивал корабли и выбрасывал на берег сундуки с сокровищами? Могу я породить штормов больше, чем сам ветер, ибо служу тому, кто сильнее ветра. Дай мне сито да ведро воды – и отправлю я на дно морское самые большие галеры. У шторма – своя цена, молодой красавец, своя цена… Чего хочешь ты? Чего тебе не хватает? Знаю я один цветок, растет он в долине, и никто, кроме меня, о нем не ведает. Листья у него багряные, а в середке – звезда. Сок его – что белое молоко. Коснешься им суровых губ королевы, и последует она покорно за тобой, куда бы ты ни пошел. Последует всюду, покинув ложе короля своего. И у него есть цена, молодой красавец, есть цена… Чего хочешь ты? Чего тебе не хватает? Могу растолочь сушеную жабу в ступке, сварить из нее зелье и помешать его рукой мертвеца. Прыснешь малую толику на врага, пока спит он, и превратится враг в аспида черного, и собственная мать убьет его. Дашь мне прялку – стащу луну с неба, а в кристалле покажу старуху Смерть. Чего хочешь ты? Чего тебе не хватает? Скажи, чего желаешь, – и я все исполню, но ты уплатишь цену, молодой красавец, уплатишь цену…

– Желаю я сущего пустяка, – ответил Рыбак, – однако Священник разгневался и прогнал меня прочь. Вроде бы и мелочь, но торговцы надо мной насмехались и тоже отказали. Потому и пришел сюда, хоть люди кличут тебя злою ведьмой. Назови цену – уплачу любую.

– Так чего ж тебе надобно? – приблизившись к нему, спросила Колдунья.

– Хочу изгнать свою душу.

Побледнела Колдунья и содрогнулась, и прикрыла лицо полою синего плаща.

– Миленький, миленький мой… – забормотала она, – ужасна твоя затея.

Тряхнул Рыбак каштановыми кудрями и рассмеялся:

– Душа моя для меня ничего не значит! Я ее не вижу, потрогать не могу и знать не знаю.

– Что же дашь ты мне за совет? – вздохнула Колдунья, разглядывая Рыбака прекрасными своими глазами.

– Пять золотых, – ответил он, – и сети, и дом, сплетенный из ветвей ивы, где живу, и лодку свою расписную. Скажи только, как избавиться от души, и отдам все, чем владею.

Усмехнулась Колдунья и легонько ударила его веткой болиголова.

– Могу я, когда нужно, превращать осеннюю листву в золото, а бледные лунные лучи – в серебро. Тот, кому я служу, богаче всех королей этого мира. Их владения – его владения.

– Чем же расплатиться мне, – вскричал Рыбак, – ежели не берешь ты ни золото, ни серебро?

Погладила его Колдунья по голове тонкой белой рукой.

– Придется тебе со мной станцевать, миленький, – пробормотала она и улыбнулась.

– Только и всего? – удивился Рыбак и мигом вскочил на ноги.

– Только и всего… – сказала Колдунья и вновь улыбнулась.

– Тогда станцуем на закате в каком-нибудь укромном месте, – заговорил Рыбак, – а после расскажешь мне то, что желаю я знать.

– При полной луне, дождемся полной луны, – покачала головой Колдунья, огляделась вокруг и прислушалась.

Синяя птица с криком вылетела из гнезда и закружила над дюнами; три пестрые пичуги, пересвистываясь, зашуршали в жесткой серой траве – а более не было слышно ни звука, разве что волны разбивались о гладкую гальку у подножия холма. Притянула Колдунья к себе Рыбака и зашептала ему сухими губами на ухо:

– Как стемнеет, поднимешься на вершину горы. Сегодня шабаш, и Он будет там.

Вздрогнул Рыбак и бросил взгляд на Колдунью, а та засмеялась, показав белоснежные зубы.

– Он? О ком говоришь ты?

– Неважно, – ответила Колдунья. – Приходи нынче ночью, встань под ветвями граба и жди меня. Коли бросится на тебя черная собака, ударь ее ивовым прутом – она и убежит. Заговорит с тобой сова – не отвечай. Появлюсь я, едва наступит полнолуние, и станцуем мы с тобой на лужайке.

– Клянешься ли ты рассказать, как избавиться мне от души? – упорствовал Рыбак.

Вышла Колдунья на солнечный свет, и ветер заиграл рыжими ее волосами.

– Клянусь копытами козла! – ответила она.

– О, ты – лучшая из колдуний! – вскричал Рыбак. – Станцую я с тобой на горе, хотя охотнее расплатился бы золотом иль серебром. Однако, какова бы ни была твоя цена, ты ее получишь. Жаль, просишь ты сущего пустяка…

Сняв перед Колдуньей шляпу, Рыбак благодарно склонил голову и, преисполнившись радости, отправился обратно в город.

Проводила Колдунья его взглядом, а затем, когда скрылся он из вида, вошла в свою пещеру. Достав из шкатулки кедрового дерева с резными узорами зеркальце, укрепила его на подставке и возожгла перед ним вербену на раскаленных угольях. Всмотревшись в зеркало сквозь пелену дыма, в гневе сжала кулачки.

– Он должен стать моим, – прошептала она, – я ничуть не хуже его избранницы.

В тот же вечер, едва взошла луна, взобрался Рыбак на вершину горы и встал под ветвями граба. Море лежало у ног его словно блистающий круглый щит; в бухте двигались тени рыбацких лодок. Обратилась к Рыбаку по имени большая сова с желтыми, будто сера, глазами, однако не отозвался он. Затем бросилась к нему с рыком черная собака. Ударил Рыбак ее ивовым прутом, и та, заскулив, убежала прочь.

В полночь появились над горой ведьмы, рассекая воздух над его головой подобно летучим мышам.

– Фу! – кричали они. – Кто здесь? Мы его не знаем…

Начали они принюхиваться, и переговариваться друг с дружкой, и подавать непонятные знаки. Последней прилетела давешняя Колдунья с развевающимися по ветру рыжими волосами. Платье на ней было из золотой ткани, расшитой узорами в виде павлиньих глаз, а на голове сидела маленькая шапочка из зеленого бархата.

– Где Он, где Он? – загалдели ведьмы, завидев молодую Колдунью.

Рассмеялась она и побежала к грабу. Взяв Рыбака за руку, вывела его на лунный свет и принялась танцевать. Они кружились и кружились, и подпрыгивала Колдунья столь высоко, что видел Рыбак над головою алые каблучки ее туфелек. И вдруг послышался дробный топот копыт, только никакой лошади Рыбак не видел и оттого испугался.

– Быстрее! – кричала Колдунья, забросив руки Рыбаку на шею, и горячее ее дыхание обжигало ему лицо. – Быстрее, быстрее! – повторяла она.

Сама земля будто завертелась под его ногами. В голове у него помутилось, и объял его ужас, словно незримо наблюдало за ним великое зло. Наконец заметил Рыбак фигуру в тени у самой скалы, а прежде никого там не было.

Присмотрелся он и различил человека в костюме из черного бархата, скроенном на испанский манер. Лицо его казалось страшно бледным, губы же напоминали яркий красный цветок. Выглядел человек утомленным – сидел, прикрыв тяжелые веки, откинувшись на спинку стула и рассеянно поигрывая рукоятью кинжала. На травке перед ним лежала шляпа с плюмажем и пара перчаток для верховой езды, отделанная позолоченным кружевом и расшитая мелким, образующим странный знак жемчугом. С плеча незнакомца ниспадал подбитый соболями плащ, а холеные белые пальцы унизаны были перстнями.

Зачарованно смотрел на него Рыбак, словно поддавшись неведомым чарам, а затем скрестились их взгляды. Как бы ни поворачивался он в танце, глаза незнакомца все смотрели на него. Колдунья вдруг расхохоталась, и обхватил Рыбак ее тонкий стан, и бешено закружил.

В лесу залаяла собака, и остановились все танцующие на лужайке. Стали подходить к человеку в бархате по двое за раз, опускаться на колени и целовать ему руку. Тронула его гордые губы легкая улыбка – будто птичка задела крылом воду и пустила по ней слабую рябь, только веяло от той улыбки презрением. И все не отрывал незнакомец глаз от Рыбака.

– Пойдем! – прошептала Колдунья. – Преклоним перед Ним колени.

Повела она Рыбака к скале, и овладело им желание покориться ее просьбе, и пошел он безропотно.

Однако, приблизившись, невольно перекрестил грудь и произнес имя Божье.

Едва опустил Рыбак руку, как ведьмы закричали ястребами и улетели прочь с горы, а бледное лицо незнакомца исказилось от боли. Отошел он к лесу, свистнул, и выбежал к нему испанских кровей жеребец в серебряной сбруе. Вскочив в седло, обернулся незнакомец и печально посмотрел на Рыбака.

Попыталась рыжеволосая Колдунья взлететь, однако крепко схватил ее Рыбак за запястья и сбежать не дал.

– Отпусти, – закричала она, – не удерживай меня! Назвал ты имя, что произносить не следует, и сотворил знак, который нельзя мне видеть…

– Ну уж нет, – отозвался Рыбак. – Не отпущу, пока не откроешь ты мне тайну.

– Какую тайну? – заюлила Колдунья, сражаясь, будто дикая кошка, и кусая покрытые пеной губы.

– Сама знаешь, – ответил Рыбак.

Заблестели слезы в изумрудных глазах, и взмолилась Колдунья:

– Проси о чем угодно, только не об изгнании души!

Лишь засмеялся Рыбак и сжал ее руки еще крепче.

Поняла Колдунья, что освободиться не сумеет, и зашептала:

– Не уступлю я в красоте деве морской, и никому, кто обитает в синих водах.

Прильнула она к Рыбаку лицом к лицу, и сказал он, нахмурившись:

– Ежели не сдержишь обещание свое, убью я тебя, ибо ты ненастоящая колдунья.

Посерела она лицом, словно цветок иудина дерева, и задрожала.

– Будь по-твоему. Душа твоя, тебе виднее. Поступай с ней как знаешь.

Вытащила из-за пояса маленький нож с рукояткой, отделанной кожей зеленой гадюки, и отдала его Рыбаку.

– Для чего он мне? – удивился тот.

Колдунья несколько времени молчала, и на лице ее написан был ужас. Наконец, одарив Рыбака странной улыбкой и откинув назад волосы, вздохнула:

– Говорят, тело человеческое отбрасывает тень. Так знай, она – суть тело души твоей. Встань спиною к луне, на берегу моря, и отрежь ее от себя. Прикажи ей уйти – она и уйдет.

Вздрогнул Рыбак.

– Правду ли ты говоришь?

– Не лгу я, хоть солгала бы охотно, – заплакала Колдунья и, опустившись на землю, прильнула к его коленям.

Оттолкнул ее Рыбак и оставил лежать в густой траве, сам же пошел к краю горы. Сунув нож за пояс, начал спускаться.

И в тот самый миг воззвала к нему Душа:

– Послушай меня! Обреталась я в теле твоем столько лет, была верной слугою. Не гони же меня – разве причинила я тебе зло?

Захохотал Рыбак:

– Ничего плохого ты мне не сделала, однако зачем ты нужна? Мир наш огромен – есть в нем рай и ад, есть сумеречный чертог, что лежит между ними. Иди куда вздумается и мне больше не мешай, ибо зовет меня любовь!

Жалобно молила его Душа, однако не внял Рыбак ее мольбам. Спускался по склону, прыгая с камня на камень, словно горный козел, и наконец достиг желтого прибрежного песка у подножия горы.

Стройный, с отливающей бронзовым оттенком кожей, встал Рыбак у моря спиной к луне, будто греческая статуя, и морская пена обрела очертания манящих его вглубь белых рук, а волны поднялись неясными формами, приветствуя его решимость.

Пред ним лежала его тень – суть тело души, а за спиною висела луна, окрашивая небо в цвет густого меда.

Снова заговорила Душа:

– Ежели и вправду ты уж не передумаешь, не прогоняй меня без сердца. Мир жесток – отдай мне сердце, и я возьму его с собой.

Улыбнулся Рыбак и тряхнул головой:

– Чем же любить мне тогда свою избранницу?

– Будь милосерден, – молила Душа. – Жесток наш мир, боюсь я остаться в нем без сердца.

– Принадлежит оно моей любимой, – ответил Рыбак, – а потому уходи без промедленья!

– Разве не дозволено и мне любить? – вопросила Душа.

– Уходи, убирайся! Не нужна ты мне, – закричал тогда Рыбак.

Вытащил он ножик с рукоятью из кожи зеленой гадюки и, проведя черту у себя под ногами, отрезал тень. Поднялась она и встала перед ним, и посмотрела на него. Были они с прежним хозяином похожи, как две капли воды.

Отступил Рыбак назад, сунул нож за пояс, и охватил его благоговейный страх.

– Уйди, – пробормотал он, – не желаю я более видеть твоего лица.

– Уйду, и все же встретимся мы снова, – проговорила тень, и губы ее почти не шевелились, а голос был тих и мелодичен, словно звук флейты.

– Как же мы встретимся? – удивился Рыбак. – Ведь не погрузишься ты вслед за мною в морские глубины.

– Раз в год буду я приходить на это самое место и призывать тебя, – вздохнула Душа. – Вдруг когда-то понадоблюсь я тебе вновь.

– Зачем ты мне можешь понадобиться? – усмехнулся Рыбак. – Впрочем, будь по-твоему.

С этими словами нырнул он в море, и тритоны затрубили в свои трубы, а Русалочка поднялась на поверхность и встретила Рыбака, и обняла его, и поцеловала в губы.

Осталась Душа в одиночестве на пустынном берегу и следила за ними, пока не скрылись они под водой. Как только разошлись круги, побрела она прочь по болотам, роняя горькие слезы.

Через год вернулась она на знакомый берег и призвала Рыбака. Вынырнул тот из глубин и спросил:

– Зачем звала?

– Подойди ближе, – ответила Душа, – хочу поговорить с тобой, ибо видела я чудеса чудесные.

Подплыл Рыбак к берегу, присел на мелководье и приготовился слушать, подперев голову рукою.

– Когда отверг ты меня, обратилась я к востоку и пустилась в путешествие – ведь с востока приходит к нам мудрость. Шла я шесть дней, а на утро седьмого добралась до холма, что находится в стране Татарии. Уселась я в тени дерева тамариска, чтобы укрыться от солнца. Земля там сухая и раскаленная от жары, а люди бредут по равнине медленно, словно мухи, ползущие по медному кругу.

К полудню поднялось у горизонта облако красной пыли. Едва завидев его, натянули татары расписные луки и, вскочив на маленьких лошадок, галопом помчались по равнине ему навстречу, а женщины с криками побежали к фургонам, где укрылись за войлочными фартуками.

Вернулись татары уже в сумерках, но не все: пятерых не хватало. Из тех, кто остался, многие были ранены. Запрягли они лошадок в фургоны и торопливо поехали прочь от стоянки. Из пещеры вышли три шакала, посмотрели им вслед, понюхали воздух, а затем припустили в другую сторону.

Когда поднялась луна, увидела я вдали костер, направилась к нему и подле огня обнаружила кучку сидящих на коврах торговцев. Позади них привязаны были верблюды. Чернокожие слуги разбивали на песке палатки из дубленой кожи и возводили вокруг лагеря заграждение из колючих опунций.

Едва приблизилась я к костру, как предводитель каравана встал, обнажив меч, и спросил, что за дело привело меня к ним.

Солгала я, что была в своей стране принцем, а теперь сбежала от татар, что пытались обратить меня в рабство. Улыбнулся предводитель и указал мне на пять голов вражеских, насаженных на бамбуковые шесты.

Затем попросил он меня назвать имя пророка, и я ответила: Магомет.

Услышав имя ложного идола, поклонился предводитель, взял меня за руку и усадил рядом с собою. Чернокожий принес мне кобыльего молока в деревянной пиале, а к нему – вырезку из жареного мяса ягненка.

На рассвете отправились мы в путь. Я ехала на верблюде с рыжей гривой бок о бок с предводителем, а впереди каравана шел вооруженный копьем проводник. По обе стороны от нас двигались воины, а за ними груженные товаром мулы. Всего было в караване сорок верблюдов, а мулов вдвое больше.

Выехали мы из Татарии и попали в земли Проклинателей луны. Видели грифонов, стерегущих золото на белоснежных скалах, видели и спящих в пещерах чешуйчатых драконов. Переваливая через горы, задерживали дыхание, дабы не вызвать лавину, и каждый в караване натянул на глаза повязку кисейную. Прошли мы через долины, где пигмеи, прячась в дуплах деревьев, пускали в нас стрелы, и по ночам слышали, как бьют в барабаны дикари. Добравшись до Башни обезьян, разложили мы фрукты перед ее обитателями, и не причинили они нам зла. Дальше на нашем пути встретилась Башня змей. Ползучих гадов угостили мы теплым молоком из медных блюдец, и позволили они нам пройти. Трижды за время путешествия выходили мы на берега Окса и пересекали его на деревянных плотах, поддерживаемых на воде большими пузырями из выделанных шкур. Хотели нас погубить при переправе гиппопотамы, и верблюды наши дрожали от страха.

Правители каждого города взимали с нас пошлины, а все же в ворота пройти не дозволяли. Кидали нам через стены хлеб, и маленькие маисовые, запеченные в меду лепешки, и пироги из наилучшей муки с начинкой из фиников. За каждую сотню корзин давали мы по янтарной бусине.

Жители деревень, замечая наше приближение, травили воду в колодцах и бежали на горные вершины. Сражались мы с магадаями, что рождаются стариками и молодеют с каждым годом, а умирают, когда становятся малыми детьми, и с лактроями, почитающими себя детьми тигров. Они и раскрашивают тело свое черными да желтыми полосами. Сталкивались мы с орантами, хоронящими покойников на верхушках деревьев – а сами они живут в темных пещерах, дабы солнце, которому поклоняются, не убило их. Бились мы с кримнианцами, обожествляющими крокодила, подносящими ему серьги зеленого стекла, масло и свежую птицу; вступали в сражения с агазанбаями-псоглавцами, и с сибанами, кои на ногах имеют копыта, а бегают быстрее лошади. Треть наших сгинула в битвах, а еще треть умерла от лишений. Оставшиеся в живых начали шептаться, поглядывая на меня, и говорили, что принесла я им несчастье. Тогда вытащила я из-под камня рогатую гадюку и позволила ей ужалить руку мою. Увидев, что нимало не пострадала я от укуса, стали они меня бояться.

На четвертый месяц достигли мы города Иллель.

На землю уже опустилась ночь, когда дошли мы до рощи под стенами города. Было душно; луна находилась в созвездии Скорпиона. Срывали мы с ветвей спелые гранаты, разламывали и пили их сладкий сок. Насытившись, улеглись на свои ковры и стали дожидаться рассвета.

С зарею поднялись и постучались в ворота города, отлитые из красной бронзы и украшенные фигурками морских и крылатых драконов. Стражники с высокой зубчатой стены спросили, что у нас за дело. Ответил им наш толмач – мол, прибыли мы с острова Сирия с товаром. Взяли они у нас несколько заложников и велели ждать полудня.

В полдень открылись городские ворота, и, войдя внутрь, оказались мы в толпе высыпавших из домов людей – каждый желал на нас посмотреть, а глашатай в полую раковину возвещал всему городу о нашем прибытии. Остановились мы на рыночной площади, и чернокожие слуги раскрыли тюки с узорчатыми тканями и резные сундуки из платана. И принялись торговцы наши выкладывать свои диковинные товары: вощеное полотно из Египта и раскрашенный лен из страны эфиопов, пурпурные губки из Тира и синие портьеры из Сидона, чаши из янтаря, тонкой работы стеклянные сосуды и причудливые вазы из обожженной глины. С крыши одного из домов наблюдала за нами стайка женщин, и одна из них была в маске из позолоченной кожи.

В первый день посетили наши лотки жрецы, на второй пришла знать, а на третий – ремесленники и рабы. Таковы их местные порядки, когда наезжают чужеземные торговцы.

Задержались мы в Иллеле на целую луну, а когда пошла она на убыль, устала я от торговли и, надумав побродить по городским улицам, добралась до сада богов. Жрецы в желтых мантиях беззвучно двигались там среди зеленых деревьев, а на плитах из черного мрамора стоял храм из красного и розового камня – там и жило местное божество. Двери покрыты были истолченной глазурью, а поверх отполированным золотом нанесены барельефы с изображениями быков и павлинов. Накрывала обиталище бога наклонная крыша из фарфора цветов морской волны, а на карнизах висели маленькие колокольчики, позванивающие, когда белые голуби, пролетая мимо, задевали их крыльями.

Перед храмом увидела я бассейн с чистой водой, выложенный по дну узорчатым ониксом. Прилегла я подле него и коснулась пальцами широкого листа неизвестного мне растения. Тут подошел и остановился рядом жрец с завитыми и подкрашенными сурьмою волосами, обутый в чудные сандалии – один из змеиной кожи, другой из птичьих перьев. Голову его прикрывала митра из черного войлока, украшенная серебряными полумесяцами. В мантию жреца вплетены были семь желтых нитей.

Постояв, заговорил он со мной, спросил, чего я желаю.

Увидеть их бога, ответила я.

– Бог теперь на охоте, – сказал жрец и глянул на меня с подозрением своими маленькими раскосыми глазками.

– Укажи, в каком лесу, и я поохочусь с ним вместе.

Расправил жрец длинными острыми ногтями свисающую с мантии мягкую бахрому и пробормотал:

– Бог теперь спит.

– Скажи мне, где спит он, и я дождусь его пробуждения.

– Бог на пиру! – нетерпеливо вскричал жрец.

– Выпью я с ним охотно сладкого вина, а ежели будет вино горьким – и тогда не откажусь.

Изумленно склонил он голову, а затем, взяв меня за руку, поднял с травы и повел в храм.

В первой палате увидела я идола человеческого роста из черного дерева, восседающего на яшмовом троне, отделанном крупным восточным жемчугом. Чресла его перепоясывал медный пояс, украшенный семью бериллами, во лбу сиял рубин, а с волос на бедра капало густое масло. Ступни божка покраснели от крови только что умерщвленного козленка.

– Это ваш бог? – спросила я.

– Да, это бог, – ответил жрец.

– Нет, покажи мне настоящего Бога, – вскричала я, – или ждет тебя смерть!

Тронула я жреца за руку, и усохла рука.

И взмолился он:

– О, пожалей, исцели сего скромного раба, и покажу я Бога…

Тогда дунула я на его руку, и она исцелилась и стала как другая. Задрожал жрец и повел меня во вторую палату. Там увидела я идола из слоновой кости, стоящего на цветке лотоса, высеченном из нефрита, осыпанном большими изумрудами. Ростом он вдвое превосходил человека. Во лбу у него сиял хризолит, а грудь была умащена миррой и корицей. В одной руке держал идол нефритовый скипетр, в другой – круглый кристалл. Ноги его покоились в медных сапожках, а с толстой шеи свисало ожерелье из селенитов.

– Это ваш бог? – спросила я.

– Да, это бог, – ответил жрец.

– Нет, покажи мне настоящего Бога, – снова закричала я, – или ждет тебя смерть!

Коснулась я его глаз, и ослеп жрец.

И вновь взмолился он:

– О, пожалей, исцели сего скромного раба, и покажу я Бога…

Дунула я на его глаза, и вернулось в них зрение. И вновь задрожал жрец и повел меня в третью палату. И – удивительное дело! – не было там ни идола, ни скульптуры, ни даже рисунка, зато на каменном алтаре стояло круглое зеркало из сверкающего металла.

– Где же Бог? – удивилась я.

– Нет у нас Бога, кроме зеркала, что ты видишь, и это зеркало мудрости, – сказал жрец. – Отражает оно все, что есть на земле и на небе, кроме лица человека, в него смотрящего. Не отразится там лицо твое, однако, посмотревшись, наберешься ты истинной мудрости. Все прочие зеркала – всего лишь зеркала воззрения, единственное же зеркало мудрости сейчас перед тобою. Обладающий им знает все на свете, ничто от него не укроется. Нет у тебя зеркала – нет и мудрости. Это наш бог, и ему мы поклоняемся.

Посмотрела я в зеркало и убедилась: не обманул меня жрец.

И тогда совершила я неподобающий поступок – а впрочем, что с того? В одном дне пути отсюда, в укромной долине спрятала я зеркало мудрости.

– Позволь же мне вновь войти в тебя, стать твоей слугою, и обретешь ты мудрость не в пример самым известным мудрецам. Допусти меня, и никто с тобой боле не сравнится.

Рассмеялся в ответ Рыбак:

– Любовь всяко превыше мудрости, а меня любит моя Русалочка!

– О, не может быть ничего лучше мудрости, – заспорила Душа.

– Любовь лучше, – ответил Рыбак и погрузился в пучину.

Заплакав, побрела Душа прочь, через топи и болота.

Прошел еще год, и вновь вышла Душа на берег моря и призвала Рыбака. Поднялся он из морских глубин и спросил:

– Зачем звала?

И ответила Душа:

– Подойди ближе, хочу поговорить с тобой, ибо видела я чудеса чудесные.

Подплыл Рыбак к берегу, присел на мелководье и приготовился слушать, подперев голову рукою.

– Когда ушла я второй раз, то обратила взор свой к югу – ведь все, что есть в нашем мире ценного, приходит оттуда. Шесть дней шла я по дорогам, ведущим в город Аштер, по покрытым красной пылью тропам, которыми идут паломники, и на утро седьмого дня перед моим взором в долине, расстилающейся под ногами, появился город!

Ведут в него девять ворот; перед каждыми стоит бронзовый конь и ржет всякий раз, когда бедуины спускаются с гор. Стены покрыты листами бронзовыми, а сторожевые башни – крышами медными. Во всех башнях стоит по стрелку с луком наготове. На рассвете пускает лучник стрелу в гонг, а на закате трубит в огромный рог.

Попыталась я пройти в город, однако стражники заступили мне дорогу и спросили, кто я и откуда. Сказалась я дервишем, держащим путь в город Мекку – говорят, есть там зеленое покрывало, на котором ангелы серебряными буквами вышили Коран. Удивились стражники и пропустили меня с поклонами.

Внутри повсюду там базар. Ах, как жаль, что не пошел ты с мной… На узких улочках того города покачиваются веселые бумажные фонарики, напоминающие больших бабочек. Когда задувает над крышами ветер, начинают фонарики плясать, словно раскрашенные пузыри – то вверх, то вниз. Перед кибитками на шелковых коврах сидят торговцы. Бороды у них прямые, черные, тюрбаны покрыты золотыми блестками, и меж прохладными пальцами то и дело пропускают они нити с нанизанными на них кусочками янтаря и зелеными горными камушками. Продают там млечный сок и нардовое миро, презанятные духи с островов океана Индийского и густое масло красных роз, благовония и пряность, напоминающую малые гвоздочки. Когда останавливаешься поговорить с торговцами, бросают они щепотку ладана в жаровню, и воздух обретает сладость необыкновенную. Видела я сирийца с тонкой, похожей на тростинку палочкой, испускающей серые струйки дыма, и запах того дыма подобен был аромату розового миндаля весной. Еще продают тамошние торговцы серебряные браслеты, украшенные кремово-голубыми камушками бирюзы, и ножные цепочки из медной проволоки, унизанные маленькими жемчужинами, и когти тигра, оправленные в золото, и когти дикого кота леопарда – тоже в золотой оправе. Продают серьги с изумрудами и кольца нефритовые. Из чайных доносятся звуки гитары, а бледные курильщики опия с улыбкою взирают на прохожих.

Ах, как жаль, что не пошел ты со мной… Виноделы в Аштере пробиваются сквозь толпу, закинув на плечи большие черные бурдюки. Более всего торгуют сладкими, словно мед, винами Шираза. Наливают их в маленькие металлические чашечки, а сверху посыпают лепестками роз. Стоят на рыночной площади и продавцы плодов земли южной. Чего только у них нет: и спелый инжир с пурпурной мякотью, и желтые, словно топазы, дыни, пахнущие мускусом, и померанец, и плоды джамбозы, и гроздья белого винограда, и круглые золотисто-красные апельсины, и овальные золотисто-зеленые лимоны…

Однажды видела я на улице слона. Хобот его был выкрашен киноварью и куркумой, а на ушах красовалась сеточка из малинового шелкового шнура. Остановился он у одного из лотков и принялся поедать апельсины, а торговец лишь рассмеялся.

Вряд ли можешь ты представить, насколько они там чудные. Пребывая в благостном расположении духа, идут к продавцам птиц и покупают пичугу в клетке, а затем выпускают на волю – и душа их радуется еще более. Когда печальны – бичуют себя плеткой с шипами, дабы грусть не уменьшилась.

Как-то вечером встретила я чернокожих, несущих по базару тяжелый паланкин из позолоченного бамбука с ярко-красными шестами, украшенными медными фигурками павлинов. На окошках висели муслиновые занавеси, вышитые крылышками жуков и осыпанные жемчужным песком. Когда проносили паланкин мимо, выглянула из него белолицая черкешенка. Одарила она меня улыбкой, и я последовала за носильщиками. Те ускорили шаг, нахмурились, однако я их гримасам значения не придала – уж больно стало любопытно.

Наконец остановились они у квадратного белого дома без единого окна. Одна лишь дверь – словно в склепе. Опустив паланкин на землю, трижды постучали медным молотком, и в окошко выглянул армянин в кафтане из зеленой кожи. Увидев черных носильщиков, отпер он запоры, расстелил по земле ковер, и женщина вышла из паланкина. У входа в дом обернулась и снова подарила мне улыбку. Никогда не видела более белокожего лица!

Когда взошла луна, вернулась я обратно на то же место и принялась искать белый дом, однако исчез он без следа, и тут смекнула я, что это была за женщина и отчего она мне улыбалась.

Ах, как жаль, что не пошел ты со мной… В праздник новолуния вышел из дворца молодой Император и отправился в мечеть помолиться. Волосы и борода его выкрашены были краской из лепестков роз, щеки напудрены тончайшей золотой пылью, а ладони и подошвы ступней – желтой пыльцою шафрана.

На рассвете покинул он дворец в серебряной мантии, на закате же вернулся в мантии золотой. Люди при виде его падали на колени и прятали лица, однако я их примеру не последовала – встала у лотка с финиками и принялась ждать. Заметив меня, изогнул Император накрашенные брови и остановился. Я стояла неподвижно и поклона ему не отвесила. Народ дивился моей дерзости; многие советовали мне бежать из города, но не вняла я советам. Отправилась после к ремесленникам, продающим фигурки божков чужеземных; здесь подобные искусства презирают. Поведала я о своем проступке, и каждый из них, вручив мне по маленькому божку, умолял быстрее уйти.

В тот вечер возлежала я на подушках в чайном доме на Гранатовой улице, когда вошли стражники Императора и силой отвели меня во дворец. Закрыли они за мной двери и замкнули их на цепь. Внутри обнаружила я большой двор с арочными проемами вдоль стен из белого алебастра, с голубыми и зелеными изразцами. Потолок подпирали колонны из зеленого мрамора, а пол замощен был мрамором персикового оттенка. Никогда раньше не видела ничего подобного!

Пока шла я по двору, с балкона воззрились на меня две женщины с лицами, скрытыми черным покрывалом, и послали в мой адрес проклятия. Заспешили стражники, стуча древками копий по отполированному полу. Открыли они двери из гладкой слоновой кости, и очутилась я в орошаемом саду с семью террасами. Произрастали там тюльпаны, луноцветы и серебристый алоэ. В сумраке сада висела в воздухе хрустальной тростинкой струя фонтана. Росли там и кипарисы, походящие на догоревшие факелы, а с одного из них пел соловей.

В самом конце сада стоял маленький павильон. Когда приблизились мы к нему, изнутри навстречу нам появились два евнуха.

Покачивая толстыми телесами, подошли они ко мне и уставились любопытными глазками из-под желтых век. Отвел один из них в сторону начальника стражи и что-то тихо прошептал ему на ухо. Второй стоял, пережевывая душистые пастилки, которые жеманно извлекал из овальной коробки, покрытой сиреневой эмалью.

Через несколько мгновений отпустил начальник стражи своих подчиненных. Ушли они в глубь дворца, и евнухи медленно последовали за ними, по пути срывая с деревьев сладкие тутовые ягоды. На ходу обернулся старший из евнухов и послал в мою сторону недобрую улыбку.

Указал мне жестом начальник стражи на вход в павильон, и вошла я туда без страха, откинув тяжелый полог.

Внутри, растянувшись на ложе, накрытом крашеными львиными шкурами, возлежал Император, и на запястье у него сидел кречет. Позади стоял обнаженный до пояса нубиец в медного оттенка тюрбане и с тяжелыми серьгами в продырявленных ушах. На столике у ложа покоился большой меч с изогнутым клинком.

Завидев меня, нахмурился Император и спросил:

– Как зовут тебя? Знаешь ли ты, что я Император этого города?

Ничего я ему не ответила.

Указал он пальцем на меч, и нубиец, схватив его, нанес мне могучий удар. Насквозь прошло лезвие, не причинив никакого вреда. Растянулся на полу слуга, а поднявшись, застучал зубами от ужаса и спрятался за императорское ложе.

Вскочил Император на ноги, выхватил копье из подставки для оружия и метнул в меня. Поймала я его на лету и преломила древко на две части. Пустил Император стрелу из лука, однако я, вытянув руки, остановила ее в воздухе. Тогда вытащил он кинжал из-за пояса белой кожи и перерезал нубийцу горло, дабы не рассказал тот о его бесчестии. Упал раб, извиваясь, словно змея, и на губах его запузырилась алая пена.

Как только испустил нубиец дух, обернулся Император ко мне и сказал, вытерев мягким платочком из пурпурного шелка пот со лба:

– Ужель ты сам пророк, раз не могу я поразить тебя, или сын пророка? Умоляю, уходи сегодня же из моего города, ибо, пока ты здесь, я в нем не властелин.

– Уйду, коль отдашь мне половину сокровищ своих. Отдай половину, и покину я город, – ответила я.

Взял он меня за руку и повел в сад. Завидев нас, впал начальник стражи в изумление, а у евнухов задрожали колени. Пали они все ниц в великом страхе.

Есть в том дворце палата о восьми стенах из красного порфира, где с медного потолка свисают лампы. Тронул Император одну из стен, и открылась она. Прошли мы внутрь по проходу, освещенному многими факелами, и увидела я в нишах по обеим сторонам огромные кувшины, доверху заполненные серебром. Добравшись до середины тайного хода, сказал Император заветное слово, и распахнулась в стене гранитная дверь на скрытой пружине. Закрыл он рукой глаза, дабы не ослепнуть.

Ты не поверишь, что за чудесное место таилось за той дверью. Стояли там огромные черепаховые панцири, полные жемчуга, и выдолбленные лунные камни с красными рубинами. Золото хранилось в сундуках, обитых слоновой шкурой, а золотой песок – в кожаных бутылях. Лежали в тайнике опалы в хрустальных чашах, а сапфиры – в чашах нефритовых.

На тонких блюдцах из слоновой кости сияли круглые зеленые изумруды, разложенные по размеру, а в одном углу палаты заметила я шелковые мешки, набитые бирюзой и бериллами. Было там множество рогов из слоновой кости, наполненных пурпурными аметистами, и рогов медных – с халцедонами и сердоликами. Кедровые колонны обвивали гирлянды из желтого янтаря, а в плоских овальных щитах лежали карбункулы – и темно-красные, и светло-зеленые. И это лишь малая толика скрытых в той палате драгоценностей.

Наконец отнял Император руки от лица и вздохнул:

– Вот моя сокровищница. Половина ее теперь твоя, как и было обещано. Дам я тебе трех верблюдов и погонщиков к ним, и выполнят они всякое твое повеление. Отвезут сокровища в любую часть света, куда прикажешь. И забрать тебе их следует сегодня же ночью, дабы не увидело Солнце – отец мой, – что есть в городе человек, которого не смог я одолеть.

Однако отказалась я:

– Пусть останутся твоими золото и серебро, драгоценные камни и всякие другие сокровища. Ни к чему мне они. Не возьму я у тебя ничего, кроме маленького колечка, что носишь ты на пальце.

Нахмурился Император.

– Кольцо мое из обычного свинца, и ценности никакой не имеет. Бери половину и уходи из моего города!

– Нет, – ответила я, – ничего мне не надобно, кроме кольца свинцового, ибо знаю я, что написано внутри у него и для чего оно служит.

Задрожал Император и взмолился:

– Забирай все сокровища, только уйди из города! Отдам я тебе и свою половину…

И тогда совершила я неподобающий поступок – а впрочем, что с того? В одном дне пути отсюда в укромной пещере спрятала я кольцо богатства.

– Всего день пути, кольцо ждет тебя. Будет обладатель его богаче всех королей на свете. Приди и возьми его, и все богатства мира станут твоими.

Рассмеялся в ответ Рыбак:

– Любовь всяко превыше богатства, а меня любит моя Русалочка!

– О, не может быть ничего лучше богатства, – заспорила Душа.

– Любовь лучше, – ответил Рыбак и погрузился в пучину.

Заплакав, побрела Душа прочь, через топи и болота.

Прошел еще год, и вновь вышла Душа на берег моря и призвала Рыбака. Поднялся он из морских глубин и спросил:

– Зачем звала?

И ответила Душа:

– Подойди ближе, хочу поговорить с тобой, ибо видела я чудеса чудесные.

Подплыл Рыбак к берегу, присел на мелководье и приготовился слушать, подперев голову рукою.

И заговорила Душа:

– Есть в одном городе постоялый двор, что стоит у реки. Сидела я там с тремя моряками. Пили они вино белое и красное, закусывали хлебом ячменным и маленькой соленой рыбкой, что подают с лавровым листом и уксусом. В разгар веселья вошел в зал старик с ковриком кожаным и лютнею с двумя янтарными рычажками. Расстелил он коврик на полу, провел по струнам гусиным пером, и вбежала в зал девушка с прикрытым газовым покрывалом лицом. Начала она перед нами танцевать. Лицо-то ее было закрыто, а вот ножки – нет. Обнажены были ее ножки, и двигались они по коврику, словно маленькие белые голубки. Никогда еще не видела я столь чудесного зрелища; а город, где встретилась мне та девушка, всего лишь в часе пути отсюда.

Услышав рассказ Души, вспомнил Рыбак, что ног у его Русалочки нет и танцевать она не может. И овладела им мечта, и сказал он себе: «Всего день пути, и быстро вернусь я к моей любимой». Засмеялся он, встал на мелководье и пошел к берегу.

Добравшись до сухого песка, рассмеялся вновь и протянул руку Душе. Издала она радостный крик, бросилась Рыбаку навстречу и вошла в него. И увидел Рыбак на песке тень – суть тело Души своей.

И сказала ему Душа:

– Не будем мешкать – отправимся в путь тотчас же, ведь морские боги ревнивы, и есть у них чудища из пучины, способные исполнить их волю.

Ушли они с берега немедля и всю ночь продвигались под луною, и весь следующий день – под солнцем, а к вечеру добрались до города.

Спросил Рыбак:

– Тот ли это город, где танцует девушка, о которой рассказывала ты?

– Нет, другой, и все же давай войдем в него.

Прошли они в ворота и двинулись по улицам. В переулке Ювелиров заметил Рыбак в одной из лавочек прекрасную серебряную чашу, и Душа посоветовала ему:

– Возьми ее и спрячь под одеждой.

Взял Рыбак чашу, скрыл ее в складках туники, и они поспешно покинули город.

Отойдя на лигу от ворот, нахмурился Рыбак, выбросил краденое и упрекнул Душу:

– Зачем заставила ты меня взять эту вещь? Зачем толкнула на дурное дело?

Однако Душа ответила:

– Будь покоен, будь покоен…

К вечеру второго дня подошли они ко второму городу, и спросил Рыбак:

– Тот ли это город, где танцует девушка, о которой рассказывала ты?

– Нет, другой, и все же давай войдем в него.

Прошли они в ворота и двинулись по улицам. Проходя по переулку Торговцев сандалиями, заметил Рыбак ребенка, стоящего подле кувшина с водой, и Душа посоветовала ему:

– Ударь этого ребенка.

Рыбак ударил его и раз, и два, пока тот не расплакался, а затем они поспешно покинули город.

Отойдя на лигу от ворот, разгневался Рыбак и упрекнул Душу:

– Зачем заставила ты меня побить ребенка? Зачем толкнула на дурное дело?

Однако Душа ответила:

– Будь покоен, будь покоен…

К вечеру третьего дня подошли они к новому городу, и спросил Рыбак:

– Тот ли это город, где танцует девушка, о которой рассказывала ты?

– Вроде бы он самый. Давай же войдем в него.

Прошли они в ворота и двинулись по улицам, однако нигде не видел Рыбак ни реки, ни постоялого двора на берегу. С любопытством глядели на него жители города, и он, встревожившись, предложил Душе:

– Уйдем отсюда, ведь нет здесь той, что танцует белыми ножками на кожаном коврике.

– И вправду нет, – молвила Душа, – однако давай повременим. Ночь темна, и на пути нашем могут встретиться разбойники.

Уселся Рыбак на рыночной площади, решив отдохнуть, и через некоторое время возник перед ним торговец в татарском плаще с капюшоном, а в руке у него был фонарь, сделанный из проколотого рога, укрепленного на конце палки. И спросил он Рыбака:

– Отчего сидишь ты на рыночной площади, ведь торговля закончилась, тюки с товаром перевязаны?

– Не могу я найти в этом городе постоялого двора, – ответил Рыбак, – и родни здесь у меня нет, некому дать мне прибежище на ночь.

– Разве мы все не родня друг другу? – пожал плечами торговец. – Разве создал нас не один и тот же Бог? Пойдем со мной, есть у меня комнаты для гостей.

Поднялся Рыбак и последовал за торговцем до его жилища. Пройдя через гранатовый сад, вошли они в дом, и торговец принес ему розовую воду в медной чаше – омыть руки – и спелую дыню – утолить жажду, а потом поставил перед ним миску риса и жаркое из молодого козленка.

Дождавшись, когда закончит он трапезу, отвел торговец его в комнату для гостей и пожелал хороших снов. Поблагодарил торговца Рыбак и поцеловал ему перстень на пальце, а затем упал на ковры из крашеной козьей шкуры. Укрывшись одеялом из шерсти черного ягненка, погрузился он в сон.

За три часа до зари, в полной темноте, разбудила его Душа и велела:

– Поднимайся и иди в комнату хозяина – туда, где спит он. Убей его, забери золото – оно нам пригодится.

Встал Рыбак и прокрался в комнату торговца. В ногах его кровати лежал кривой меч, а на подносе у изголовья – девять кошелей с золотом. Протянул Рыбак руку и коснулся меча, и тотчас встрепенулся торговец. Вскочив, бросился он к оружию и вскричал:

– Вот как платишь ты за добро? Решил пролить кровь мою за крышу над головой?

– Ударь его, – велела Рыбаку Душа.

И ударил он хозяина. Тот упал в беспамятстве, а Рыбак подхватил девять кошелей с золотом, выскочил бегом в гранатовый сад и поднял голову к первой утренней звезде.

Когда отошли они на лигу от города, стукнул Рыбак себя в грудь и обратился к Душе:

– Зачем велела ты мне убить торговца и забрать его золото? Воистину несешь ты зло…

– Будь покоен, будь покоен, – ответила Душа.

– Нет, – закричал Рыбак, – не видать мне покоя, ибо не по нраву мне то, что заставляешь ты меня делать! Ненавижу я тебя! Рассказывай, почему так поступаешь ты со мной?

И заговорила Душа:

– Послал ты меня бродить по миру, не отдав мне сердце, потому и выучилась я дурным поступкам, и нахожу в них радость.

– Что говоришь ты такое? – пробормотал Рыбак.

– Ты и сам все прекрасно знаешь, – ответила Душа. – Забыл ты, что прогнал меня без сердца? Не верю я тебе. Не вини теперь ни себя, ни меня. Успокойся: нет на свете боли, которой не мог бы ты отринуть, нет удовольствия, какого не смог бы получить.

Услышав ответ Души, содрогнулся Рыбак и сказал:

– О, ты и вправду воплощенное зло! Заставила ты меня забыть о любимой, искушала, направила на путь греха!

– Не забывай, что отправил ты меня в мир, не давши сердца, – возразила Душа. – Пойдем-ка в другой город – предадимся веселью, ведь есть у нас теперь девять кошелей с золотом!

Однако схватил Рыбак кошели, бросил их на землю и втоптал в пыль.

– Нет! – закричал он. – Не желаю я с тобой знаться, не хочу путешествовать. Как изгнал тебя прошлый раз, так и теперь изгоню, ибо не видать от тебя добра!

Повернулся он спиною к луне, выхватил маленький нож с зеленой рукоятью, отделанной гадючьей кожей, и попытался отрезать тень – суть тело души.

Однако Душа не отделилась и не стала подчиняться приказам хозяина.

– Заклинание, которому обучила тебя Колдунья, не поможет больше: не покину я тебя, и прогнать ты меня не сможешь. Лишь раз в жизни дано человеку избавиться от души своей, однако, получив ее обратно, обречен он сохранять ее до конца – таково наказание, такова награда…

Побледнел Рыбак и, сжав кулаки, воскликнул:

– Поддельная была колдунья, коли не предупредила меня!

– Самая настоящая, – возразила Душа. – Верна она своему повелителю и служить ему будет вечно.

Поняв, что избавиться от злой Души более не удастся и пребудет она с ним до самой смерти, упал Рыбак на землю и горько заплакал.

Наступил день, и поднялся он, и сказал Душе:

– Свяжу я себе руки, чтобы не подчиняться твоей воле, и губ размыкать не буду, дабы не повторять слов твоих, и вернусь туда, где живет моя любимая. Возвращусь к морю, к маленькой бухте, где поет она, призову ее и расскажу о том зле, что совершил, о зле, которым ты меня окутала.

И все же продолжала искушать его Душа:

– Чем взяла твоя любимая, что стремишься ты к ней? Немало на свете более красивых девушек. Есть, к примеру, в Самарисе танцовщицы, изображающие в танце птиц и диких зверей. Ноги их выкрашены жженой сиеной, а на руках висят маленькие медные колокольчики. Смеются они в танце, и чист их смех, словно журчание ручейка. Пойдем со мной, отведу я тебя в Самарис. Отчего тревожишься ты из-за дел греховных? Для кого создана приятная пища, ежели не для едока? Что плохого в сладком напитке? Не тревожься. Пойдем со мною в другой город, в маленький городок, где произрастает сад деревьев тюльпанных. Живут в том прекрасном саду павлины белые и павлины с голубой грудкой. Хвосты их, раскрытые солнцу навстречу, подобны позолоченным опахалам из слоновой кости. А девушка, что кормит павлинов, танцует, забавляя их, то на ногах, а то и на руках. Глаза ее подведены сурьмою, вырез ноздрей подобен крыльям ласточки, и в колечке на носу у нее цветок, высеченный из жемчужинки. Смеется она, танцуя, и браслеты на ногах ее позванивают, как серебряные бубенцы. Не тревожься, пойдем со мною в этот город.

Не ответил Рыбак, лишь сжал губы, наложив на них печать молчания, связал руки прочной веревкой и пустился в путь к маленькой бухте, где пела его возлюбленная. Искушала его Душа по дороге, однако не внял Рыбак ее речам и не совершил ни единого злого дела, на какие уговаривала она, – столь велика была сила любви.

Достигнув берега морского, распутал он веревку, разомкнул уста и воззвал к Русалочке. Не откликнулась она, хоть звал ее Рыбак весь день напролет и высматривал в волнах.

Душа над ним насмехалась:

– Немного ж радости принесла тебе любовь твоя! Подобен ты жаждущему, что наливает воду в разбитый сосуд. Отринул ты все достояния мирские, а взамен ничего не получил. Уж лучше пошел бы со мною, ибо ведомо мне, где находится Долина наслаждений и что за чудеса там творятся.

И вновь промолчал Рыбак. Построил он себе в расселине скалы плетеный домик и прожил там год. Каждое утро звал он Русалочку, выкликал ее и в полдень, и ночью. Так и не поднялась она из глубин навстречу Рыбаку. И не показалась ни разу, хоть искал он любимую в гротах и на зеленых отмелях, в заводях, что остаются от приливов, и в омутах глубоких.

А Душа искушала Рыбака злом вновь и вновь, нашептывая об ужасных вещах, и все же не сумела превозмочь силу его любви.

Прошел год, и подумала Душа: «Прельщала я хозяина своего злом, однако любовь его оказалась сильнее. Попробую же теперь соблазнить добром, и тогда, вероятно, пойдет он со мной».

Заговорила она с Рыбаком:

– Рассказывала я тебе о радостях, что предлагает наш мир, однако остался ты глух к моим уговорам. Позволь же теперь поведать о страданиях, – возможно, на сей раз ты ко мне прислушаешься. По правде говоря, страдание повелевает миром; избежать его никому не удастся. Одним нечем прикрыть наготу, другим не хватает хлеба. Есть в мире нашем вдовы, что имеют одежды из алого шелка, есть вдовы, что носят рубище. Блуждают в топях прокаженные, и всякий из них другому враг. Бродят по дорогам нищие, и пуст их карман. Гуляет по улицам городов Голод, а у ворот стоит Чума. Давай же отправимся в путь, исправим несправедливость, положим предел страданиям людским. Какой прок тебе оставаться здесь, взывая к любимой, коль не отзывается она на твой зов? Что такое, в сущности, любовь, чем ты так дорожишь?

И на эти речи не ответил Рыбак – такой силой обладала любовь его. Каждое утро звал он Русалочку, выкликал ее и в полдень, и ночью. Так и не поднялась она из глубин навстречу Рыбаку. И не показалась ни разу, хоть искал он любимую и в реках, впадающих в море, и в лощинах, заполненных приливной волною. Искал по ночам, когда окрашивается море в фиолетовый оттенок, и в предутренних сумерках, когда сереет его поверхность.

Прошел еще год, и как-то ночью сказала Душа Рыбаку, когда сидел тот в одиночестве в плетеном своем домике:

– Что ж! Завлекала я тебя злом, соблазняла добром, однако любовь твоя оказалась сильнее моих посулов. Не стану я более прибегать к искушениям, молю лишь об одном: допусти меня в свое сердце, и буду я вновь с тобою одним целым, как раньше.

– Как пожелаешь, – согласился Рыбак, – ведь в те дни, когда странствовала ты без сердца, пришлось тебе многое выстрадать.

– Увы! – вскричала Душа. – Не могу найти я входа, замкнуто сердце твое в оболочку любви.

– И все же мне хотелось бы тебе помочь, – вздохнул Рыбак.

Едва произнес он эти слова, как в море раздался скорбный вопль – так кричит Морской народ, когда умирает одно из созданий подводного мира. Вскочил Рыбак, выбежал из хижины и бросился к берегу, на который стремительно накатывались черные волны, неся с собою ношу, что была светлее серебра. Белая, как пена морская, покачивалась она на гребнях, будто сорванный и выброшенный цветок. Наконец забрал прибой ношу у волны, а зыбь прибрежная приняла ее, и увидел Рыбак у ног своих мертвое тело Русалочки.

Рыдая, сраженный страшной болью, бросился он на колени. Целовал ледяные алые губы, перебирал янтарные волосы. Упал рядом на песок и, весь дрожа, словно заждавшись встречи, со слезами прижал к груди смуглыми своими руками тело любимой. Холодны были уста ее, и все же страстно целовал их он. Напитался солью мед волос любимой, однако касался Рыбак его губами в горестном упоении. Покрывал поцелуями закрытые веки, и брызги прибоя, падающие на лицо Русалочки, были не столь солоны, как его слезы.

Исповедался Рыбак мертвой возлюбленной. Горьким вином лился его рассказ в раковины изящных ушек. Возложил он тонкие руки Русалочки себе на плечи и все гладил кончиками пальцев ее нежную шейку. Смертной мукою обернулась радость встречи, и все ж странное блаженство несла она с собой.

Подступили черные волны ближе, и белая пена издала звук, подобный стону прокаженного. Белыми когтями царапало море песчаный берег, и из дворца Царя морского вновь донеслись полные скорби крики. Далеко в море хрипло затрубили в свои рога огромные тритоны.

– Беги! – убеждала Рыбака Душа. – Море все ближе, и, ежели промедлишь ты, убьет оно тебя. Беги же прочь, ибо боюсь я, что сердце твое совсем закроется от меня печатью великой любви… Беги, спасайся! Ведь не отправишь ты меня без сердца в мир иной?

Не слушал ее Рыбак. Обратился он снова к своей Русалочке:

– Любовь превыше мудрости, дороже всяких богатств, прекраснее, чем ножки дочерей человеческих… Не уничтожить ее огнем, не погасить водою. Взывал я к тебе на рассвете, но не пришла ты на зов. Ночная луна слышала имя твое, но не откликнулась ты. Совершил я злое дело, покинув тебя, ушел, на свою беду, и все же любовь сидела в моем сердце, любовь столь сильная, что ни зло, ни добро не смогли ее одолеть. А теперь мертва ты, и я умру рядом с тобою…

Умоляла его Душа уйти с берега, однако не внял ей Рыбак, столь великая владела им любовь. А море все подступало, стремясь накрыть страдальца волнами своими, и, поняв, что смерть близка, вновь страстно поцеловал он холодные уста возлюбленной Русалочки, и разорвалось его сердце.

Разорвалось оно, переполнившись любовью, и Душа наконец нашла вход в него и проникла внутрь, и стали они одним целым, как раньше. А потом накрыло море Рыбака высоким валом.

Направился поутру к морю Священник, решив осенить его молитвою, ибо слишком волновалось оно. С ним пошли монахи и певчие, свечники и послушники с кадильницами, и прихожан собралось немало.

Выйдя на берег, увидел Священник утопшего Рыбака, качающегося на волнах прибоя, а в объятиях его – мертвую Русалочку. Отступил Священник, нахмурившись, осенил себя крестным знамением и вскричал:

– Не благословлю я ни море, ни обитателей его! Будь проклят Морской народ, будь прокляты все, кто с ним знается! А что до отступника, отказавшегося из-за любви от Господа и лежащего здесь мертвым по Божьему соизволению с возлюбленной своей, – заберите их и бросьте в могилу в глухом углу кладбища для бродяг, и пусть не будет над ними никакого надгробия, ни имен, ни прочих знаков. Пусть никто не знает, где нашли они последний приют, ибо проклятыми они жили и в смерти прокляты будут!

И сделали люди, как велел Священник, и вырыли глубокую яму в углу кладбища для бродяг и бедняков, где не растут сладкие травы, и положили в нее мертвецов.

Минул третий год, и в канун святого праздника направился Священник в храм – показать людям раны Господни и поговорить о гневе Божьем.

Облачился он в рясу, вошел в храм, склонился перед алтарем и обнаружил, что покрыт алтарь незнакомыми цветами, каких в этих краях прежде не видывали. Странный они имели вид и редкую прелесть, сладок был их аромат. Встревожили цветы Священника, но вдруг обрадовался он, а отчего – и сам не понял.

Открыл он дарохранительницу, воскурил кадило и предъявил прихожанам облатку, а затем вновь скрыл ее под священным покрывалом и начал проповедь, намереваясь посвятить ее гневу Божьему. Однако ж красота белых цветов на алтаре беспокоила Священника по-прежнему, и запах их сладко бил в ноздри, а потому с уст его сорвалось совсем иное слово: заговорил он о Боге, чье имя – Любовь, а отчего – и сам не знал.

Когда закончил Священник проповедь, плакали прихожане, и сам он удалился в ризницу с глазами, полными слез. Вошли к нему диаконы и начали его разоблачать: сняли подрясник и пояс, орарь и епитрахиль. Стоял Священник, словно погруженный в сон.

После того, как сняли с него облачение, оглядел он диаконов и спросил:

– Что за цветы лежат на алтаре, откуда взялись они?

– Как зовутся цветы – сказать не можем, – ответили диаконы, – а взялись они из глухого угла кладбища для бродяг.

Вздрогнул Священник, вернулся в свой дом и принялся молиться.

Поутру, когда еще не рассвело, вышел он на двор с монахами и певчими, со свечниками и послушниками с кадильницами, и прихожан собралось немало. Направившись к морю, благословил он его и всех существ, что в нем обитают. Благословил и фавнов, и прочий маленький народец, танцующий на лесных опушках, и ясноглазых созданий, что смотрят на нас с ветвей сквозь листву.

Благословил он все сущее в мире, и люди преисполнились радости и удивления. Однако никогда более не появлялись белые цветы в глухом углу кладбища для бродяг; стало оно пустым и бесплодным, как прежде. Не заплывал с тех пор в бухту и Морской народ, как бывало ранее, – ушел он в иную часть моря.

Стояла зима. Была лютая стужа…

Большой сосновый лес застыл; снег окутал его толстым покровом и повис затейливыми клочьями на ветвях деревьев. Ледяной Царь приказал Горному Потоку остановиться, и тот, вися в воздухе, стал неподвижен.

Птицы и звери зябли и не знали, как получше укрыться от холода.

– Что за нестерпимая погода… Уф! – говорил Волк, поднимая хвост и крадучись между кустарниками.

– Куит! куит! куит! – жалобно стонали зеленые Коноплянки. – Земля замерла: на нее надели белый саван…

– Земля надела венчальный убор – должно быть, она выходит замуж… – говорили друг другу нежные Горлицы, не зная, куда девать закоченевшие от холода розовые лапки.

– Если вы будете говорить глупости, я вас съем, – сказал им сердито Волк.

– По-моему, не все ли равно, отчего холодно, – наставительно заметил Зеленый Дятел. – Ведь от ваших рассуждений теплее не будет…

Дятлу никто не возражал. И он был прав.

На самом деле холод был невероятный. Маленькие Белочки зябли даже и в дупле. Потираясь друг о друга мордочками, они все-таки не могли нагреться. Кролики также зябли, хотя и лежали в своих норках клубочками. Только одни рогатые филины да совы не жаловались на погоду: они были очень тепло одеты. Поводя своими круглыми красными глазами, они аукались друг с другом и кричали на весь лес:

– Ту-вит! ту-вуу! Ту-вит! ту-вуу! вот так славная погодка!

В эту-то холодную пору возвращались домой два дровосека. Они шли сосновым бором, съежившись от холода. Не раз они падали и проваливались в глубокий сугроб, откуда вылезали белыми, осыпанными снегом. Как-то поскользнувшись, они уронили свои вязанки с хворостом, и те развязались. Большого труда стоило снова связать их окоченевшими руками. Вскоре они заблудились и страшно струсили, потому что снег уже протягивал к ним свои ледяные объятия. После долгого блуждания они достигли наконец края бора и увидали мелькавшие вдали огоньки своей деревни. Это их так обрадовало, что они стали веселы. Лишь подходя к деревне, они вспомнили о своей ужасной бедности, и сердца их наполнились печалью.

– Да, – сказал один из них, – жизнь нас не радует: она принадлежит только богачам. Право, было бы не так худо, если бы мы погибли в бору.

– Это верно, – ответил товарищ. – Мир разделен чересчур несправедливо: у одних очень много, а у других слишком мало.

Едва дровосек проговорил эти слова, как впереди его блеснула яркая звезда. Скользнувши наискось горизонта, она упала. Дровосекам показалось, что звезда упала близ ив, невдалеке от них.

– Эге! Да уж не клад ли это! – вскричал один дровосек.

И оба товарища пустились наперегонки к месту, где, как им показалось, упала звезда.

Вскоре один дровосек опередил своего товарища. Пробежав ивы, он в самом деле увидал на снегу большой золотой сверток. Нагнувшись к нему, дровосек заметил, что это был в несколько раз свернутый плащ из золотой ткани.

– Иди скорей смотреть упавшее сокровище! – закричал дровосек своему товарищу.

– Наверное, тут золотые монеты, – сказал подошедший дровосек.

Товарищи сели близ плаща и стали его развертывать, предвкушая приятный раздел золота.

– Да здесь что-то мягкое и теплое, – сказал вдруг дровосек, развертывавший плащ.

– Вот горькое разочарование! – воскликнули они разом, когда вместо золота увидали спавшего ребенка.

Дровосеки быстро прикрыли ребенка плащом и печально задумались.

– Да, не везет нам, – сказал один другому. – Куда мы денем этого ребенка? Придется оставить его здесь. Пойдем скорее домой, мы должны кормить своих детей, а не чужих.

– Я не могу оставить здесь ребенка для погибели: это нехорошо, – сказал другой дровосек. – Я так же кормлю из пустого горшка полдюжины ртов, как и ты, но все же я захвачу этого ребенка домой.

И дровосек, нежно укутав в плащ ребенка, поднял его и пошел домой.

– Ведь это же безумие! – говорил ему шедший сзади товарищ.

Но, поразмыслив, он стал дивиться его мягкосердечию.

Когда они пришли в деревню, товарищ сказал дровосеку, несшему ребенка:

– Мы должны поделиться: если ты берешь ребенка, то мне отдай плащ.

– Этого нельзя сделать, – отвечал дровосек. – Плащ ни тебе, ни мне не принадлежит, он – собственность ребенка.

И он простился с товарищем и пошел к дому. Жена очень обрадовалась его приходу, освободила его от вязанки хвороста, стряхнула с него снег и тут только заметила сверток в его руках.

– Что это такое? – спросила она.

– А это ребенок; я нашел его в бору и принес к тебе, чтобы ты позаботилась о нем так же, как и о наших детях.

И муж, развернув плащ, открыл жене спящего ребенка.

– Неужели тебе мало своих детей? – сказала с упреком жена. – Как мы будем его кормить и воспитывать, когда нет сил держать и своих детей? Кто поручится, что этот ребенок не принесет нам несчастья!

– Этот мальчик должен принести нам счастье: он – Мальчик-Звезда, – отвечал дровосек и стал рассказывать о дивной находке.

Но жену трудно было успокоить; она ворчала, что и так недостает пищи, а тут еще чужой ребенок.

– Бог заботится не только о людях, но даже и о птицах; посмотри: Он и зимой кормит их, – говорил дровосек.

– Как? – воскликнула жена. – Ты даже не знаешь того, что птицы умирают зимой с голоду? Стыдись и помни, что теперь зима!

Дровосек стоял близ открытой двери и не трогался с места.

Чрез открытую дверь потянул резкий ветер. Жене дровосека стало холодно, и она сказала мужу:

– Прикрой дверь, в горницу дует резкий ветер!

– Там, где черствое сердце, всегда бывает холодно, – ответил дровосек.

Жена молча присела к огню.

Через несколько минут она посмотрела на мужа. В ее глазах были слезы. Муж заметил это, подошел к ней и передал ей ребенка. Взяв его на руки, она отнесла его в кроватку, где спал ее младший сын.

На следующее утро дровосек спрятал в сундук золотой плащ и янтарную цепочку, висевшую на шее ребенка.

– Надо это хранить до поры до времени, – сказал он жене.

Мальчик-Звезда воспитывался в семье дровосека. С его детьми он сидел за одним столом и с ними же вместе и играл.

Время шло. Мальчик-Звезда становился все прекраснее и прекраснее. Все удивлялись его красоте: он был нежен и бел, у него были красивые кудри, коралловые губы и глаза как фиалки.

Сознавая свое превосходство и свою красоту, Мальчик-Звезда стал гордиться. А в своей гордости он стал жестоким и самолюбивым. Он с презрением относился к детям дровосека и к другим деревенским детям, считая себя благородным, рожденным от Звезды, а их – низкими по происхождению.

Он стал повелевать детьми и называть их своими слугами. Бедных, калек, слепых и вообще слабых и несчастных он также презирал. Не имея к ним ни малейшей жалости, он кидал в них камнями, гнал на большую дорогу и угрожал им, чтобы они не появлялись в следующий раз. Зло издеваясь над слабыми, Мальчик-Звезда любил только самого себя, свою красоту. Нередко он спускался к ручью на усадьбе священника и в его воде любовался отражением своего красивого лица.

Дровосек и его жена часто делали выговоры Мальчику-Звезде за его жестокое отношение к слабым и увечным. Они поучали его состраданию.

Старый священник не раз подзывал его к себе и наставлял:

– Дитя, относись с любовью ко всему живущему. Не вноси страдания в Божий мир. Даже муху не обижай, потому что она, как и ты, создание Творца, следовательно – сестра тебе. Бог дал птицам свободу. Нехорошо ловить их в сети только для забавы. Помни, что не ты хозяин хотя бы земляного червя или крота. Их создал Бог и каждому из них предназначил свое место на земле. Каждая тварь славит своего Творца.

Мальчик-Звезда молча выслушивал эти наставления. Нагнувши голову, он или хмурился, или же усмехался. Но стоило ему вернуться к товарищам, как он снова всеми повелевал и снова становился жестоким. Все дети слушались его, потому что он был ловок, красив, умел свистеть, играть на свирели и танцевать. Дети всегда послушно исполняли все, что он приказывал им. Когда он мучил крота, дети смеялись. Когда же он кидал камнями в слепых или в прокаженных, они помогали ему. Его жестокость заражала их.

Случилось как-то бедной нищей проходить той деревней, где жил Мальчик-Звезда. Она была в рваной одежде и босая. От ходьбы по кремнистой дороге на ее ногах были кровавые ссадины. Разбитая, измученная, она села близ каштанового дерева. Заметив ее, Мальчик-Звезда крикнул своим сверстникам:

– Глядите-ка, вон под то дерево села нищенка в лохмотьях. Надо этого урода прогнать оттуда. Пойдемте!

Он подбежал ближе к нищенке и, ругаясь, бросил в нее камнем. Когда нищенка увидала его, в ее глазах отразился ужас, и она не спускала взгляда с Мальчика-Звезды. Но он стал опять бросать в нее камни. Увидав это, дровосек выбежал из сарая, где колол дрова, и сердито сказал приемышу:

– Действительно, в твоем сердце нет жалости и ты жесток! Что дурного сделала тебе эта женщина и за что ты ее бьешь?

Мальчик-Звезда гордо посмотрел на него и гневно произнес:

– Я не обязан давать тебе объяснений моих поступков. Ты мне не отец, чтобы приказывать!

– Это верно, – ответил дровосек, – но все же я пожалел тебя и спас от гибели, когда ты замерзал близ леса; а потом вот и вырастил тебя.

Последние слова дровосека так поразили женщину-нищенку, что она вскрикнула и лишилась чувств. Дровосек бросился к ней и перенес ее в свой дом. Жена дровосека привела ее в чувство, накормила ее и успокоила.

Немного оправившись, женщина спросила дровосека:

– Ты говорил, что этот мальчик замерзал близ леса и ты его нашел. Не прошло ли после этого лет десять?

– Да, это было десять лет тому назад, – ответил дровосек.

– А не был ли он завернут в плащ из золотой ткани и не было ли на его шее янтарной цепочки? – спросила быстро женщина.

– Да, он был завернут в плащ, и на его шее была янтарная цепочка, – ответил дровосек.

И он достал из сундука золотой плащ и янтарную цепочку и показал их женщине.

Лишь только женщина увидала плащ и цепочку, как заплакала от радости и воскликнула:

– Верно! Это мой сын, которого я лишилась в лесу… Будь добр, сходи за ним: ведь я искала его по всему свету.

Дровосек тотчас же вышел и, найдя Мальчика-Звезду, сказал ему:

– Иди домой: к тебе пришла мать.

Мальчик-Звезда страшно удивился. Он с радостью побежал домой, но, увидав нищенку, с негодованием вскричал:

– Кроме этой нищенки здесь никого нет. Покажите же мою мать!

Тогда женщина смущенно сказала ему:

– Твоя мать – это я…

– Как? Ты – моя мать! – злобно крикнул Мальчик-Звезда. – Нужно сойти с ума, чтобы так говорить! Кто же тебе поверит, чтобы я был сыном такой грязной нищенки. Я не хочу больше видеть тебя: уходи отсюда!

– То, что я говорю, верно, – сказала женщина. – Ты мой сын, которого у меня похитили разбойники и затем кинули. Приметы верные: золотой плащ и янтарная цепочка… Пойдем со мною, сын мой, я люблю тебя, и ты будешь моим утешением!

И женщина пала на колени и протянула к нему руки.

Но Мальчик-Звезда бросил на нее презрительный взгляд и резко сказал:

– Если ты действительно моя мать, то лучше бы тебе не приносить позора мне. До сих пор меня называли сыном Звезды, а не нищей. Уходи же отсюда: я не хочу тебя видеть!

– Милый мой сын, – с мольбой произнесла женщина, – я так много страдала в поисках тебя, что едва ли перенесу это новое страдание. Поцелуй же меня на прощанье перед уходом!

– Ты так безобразна, что я лучше поцелую змею или жабу, но только не тебя, – ответил Мальчик-Звезда и отвернулся от женщины.

Горько заплакав, женщина пошла в лес и скрылась. А Мальчик-Звезда вернулся к своим товарищам.

Но тут произошло что-то странное… Когда дети увидали Мальчика-Звезду, они стали насмехаться над ним, говоря:

– У-у! Какой ты гадкий, точно жаба или змея! Мы не станем играть с тобой. Уходи отсюда прочь!

И дети прогнали его.

Мальчик-Звезда страшно удивился этому. «Что это значит?» – подумал он и решил отправиться к ручью и посмотреть на себя в зеркале его вод.

Но когда он пришел к ручью и взглянул на свое отражение, то его лицо исказилось ужасом. Он увидал, что стал похож лицом на жабу, а телом – на змею. У него было плоское серое лицо, зеленые глаза и как бы змеиного цвета кожа на теле.

Мальчик-Звезда пал наземь и залился слезами.

– О, я несчастный! – воскликнул он. – Теперь я понял, что наказан за свою жестокость. И даже от матери я отрекся. Я буду теперь искать ее по белу свету и до тех пор не успокоюсь, пока не отыщу ее.

В это время ему кто-то положил на плечо руку и нежно сказал:

– Не плачь! Это неважно, что ты стал некрасив. Я не буду смеяться над тобой. Только ты оставайся с нами.

Он обернулся и увидал около себя маленькую дочь дровосека.

– Нет, я должен уходить отсюда, – отвечал он. – Я наказан за свою жестокость и должен отыскать мать и выпросить у нее прощение.

Проговорив это, Мальчик-Звезда вскочил на ноги и побежал в лес. Целый день он там звал свою мать, но никто не отвечал ему. С заходом солнца он прилег на траву. Птицы и звери, зная его жестокость, обегали его; и только одна жаба не боялась его да ехидна без опасения проползала мимо него.

С восходом солнца он встал, поел лесных ягод и с плачем побежал вперед. И кто бы ему ни попадался – животное ли, птица ли, – он всех расспрашивал, не встречали ли они его матери.

Первым попался ему навстречу Крот. Мальчик-Звезда спросил его:

– Ты ходишь под землею и слышишь шаги проходящих по земле. Скажи, не слыхал ли ты шагов проходящей здесь и плачущей женщины?

– Ты для забавы мучил меня, и я не могу отплатить тебе добром за твою жестокость, – отвечал Крот.

Мальчик-Звезда побежал дальше и, увидев Коноплянку, спросил ее:

– Ты паришь над верхушками деревьев и видишь всю землю. Скажи, не видала ли ты моей матери?

– Ты был так жесток, – отвечала Коноплянка, – что обрезал мне крылья, и я не могу теперь летать.

Мальчик-Звезда побрел дальше и, встретив маленькую Белку, спросил ее:

– Не видала ли ты моей матери?

– Я не отвечу тебе на этот вопрос, – сказала Белка, – потому что ты погубил мою мать. Я боюсь, что ты ищешь и свою мать для того, чтобы погубить ее.

Мальчик-Звезда пал тогда на колени и со слезами на глазах стал просить прощенья у Божьих творений. И опять пошел искать женщину-нищую.

Пройдя лес, он пришел в какую-то деревню. Но как только деревенские дети увидали его, то стали бросать в него камнями и гнать его прочь. Никто не относился к нему с сожалением: и крестьяне, и рабочие смеялись над его безобразием и гнали его, не давая ему даже ночлега. Так он бродил по свету три года, не встречая нигде пощады или участия. К нему относились так же, как и он когда-то к несчастным во дни своей гордости.

Раз вечером он пришел к воротам большого города. Этот город был обнесен каменной стеной. У ворот стояли на страже солдаты. Когда Мальчик-Звезда хотел войти в город, солдаты загородили ему вход и спросили:

– Для чего идешь в город?

– Мне нужно найти свою мать, – отвечал он, – пустите: быть может, она там.

Но солдаты стали насмехаться над ним, а один из них сказал:

– Не думаю, чтобы твоя мать обрадовалась тебе. Ведь ты безобразнее жабы и змеи. Уходи прочь отсюда! В городе нет твоей матери.

И солдаты стали отталкивать его от ворот. Как он ни умолял их, они оставались непреклонны. Он уже хотел уходить. Вдруг появился человек в военной форме.

– Что тут случилось? – спросил он у солдат.

– Вот этот бродяга, сын нищей, шел в город, но мы не пустили его.

– Подождите его гнать, – сказал человек, – давайте продадим его в рабство. Такое безобразие на редкость. Найдется, быть может, чудак, который и купит его. Мы же на эту выручку выпьем по чаше сладкого вина.

И человек, задержав Мальчика-Звезду, стал предлагать его в продажу некоторым проходящим. Но никто не покупал его.

Мальчик-Звезда стал радоваться этому, а военные хотели уже отбросить свою затею. В это время проходил мимо старик с злым лицом.

– Вон идет маг, – сказал один из солдат, – давайте предложим ему этого урода.

На предложение военных маг ответил:

– Я согласен купить его за эту цену. Вот деньги.

Маг расплатился, взял своего новокупленного раба за руку и повел его в город. Долго они шли по улицам. Наконец достигли каменной стены под сенью гранатовых деревьев. В стене была небольшая дверь. Маг приложил к двери снятый с руки перстень, и она отворилась. Маг свел по пяти бронзовым ступеням Мальчика-Звезду в сад, где было много зеленых глиняных чаш, наполненных черными маками. Потом завязал шелковым шарфом глаза Мальчику-Звезде и втолкнул его в какую-то дверь. После того как шарф был снят, Мальчик-Звезда заметил, что он находится в темнице, слабо освещенной светом, лившимся из стеклянного рога.

Маг положил на стол кусок черствого хлеба и чашку соленой воды и сказал Мальчику-Звезде:

– Ешь и пей!

Пока Мальчик-Звезда подкреплял свои силы, маг незаметно вышел и заложил за собой дверь на цепь.

На следующее утро маг прибыл в темницу и, обратившись к Мальчику-Звезде, грозно проговорил:

– Близ этого города в лесу скрыты три золотые монеты: одна сделана из белого золота, другая – из желтого и третья – из красного. Сегодня ты пойдешь в лес, отыщешь там монету из белого золота и принесешь ее мне. К закату солнца ты должен прийти к двери сада: там я буду ожидать тебя. Если же ты не принесешь мне эту монету, то помни – получишь сто ударов. Отныне ты мой раб, потому что я купил тебя за три чаши вина.

Маг завязал шарфом глаза Мальчику-Звезде и повел его через сад к пяти бронзовым ступеням. Открыв дверь своим перстнем, маг выпустил Мальчика-Звезду на улицу.

Выйдя из города, Мальчик-Звезда направился в лес. Роскошный лес казался с виду раем. В нем пели певчие птицы и болтали красивые попугаи; повсюду были прекрасные цветы, издававшее аромат благоуханий. Но лишь только Мальчик-Звезда вошел в этот лес, как на него набросились острые терновники, злая крапива и иглистый чертополох. Они кололи и обжигали его босые ноги и руки, и он претерпевал от них страшные мучения.

С самого утра и до заката солнца он искал в лесу монету из белого золота и не находил. Когда зашло солнце, он отправился домой. Горькие слезы потекли из его глаз, так как он знал, какая участь его ожидает.

Выйдя на опушку леса, Мальчик-Звезда вдруг услыхал жалобный крик. Прислушавшись, он заметил, что крик исходит из чащи леса. Мальчик-Звезда позабыл о своем горе и бросился в чащу. Там он нашел маленького Зайца, попавшего в капкан охотника. Освобождая его из тисков капкана, Мальчик-Звезда сказал:

– Хоть я и сам раб, однако могу даровать тебе свободу.

– Очень благодарен тебе, – отвечал неожиданно человечьим голосом Заяц. – Ты вернул мне свободу, и я хотел бы чем-нибудь отплатить тебе за это.

– Мне приказано найти монету из белого золота, – сказал Мальчик-Звезда. – Я искал ее весь день и не мог найти. Теперь меня прибьют за это.

– Иди за мною! – ответил Заяц. – Я знаю, где она находится и на что тебе пригодится.

Заяц привел Мальчика-Звезду к дуплу большого дуба.

– Вот в этой расселине ты найдешь монету из белого золота, – сказал он.

Мальчик-Звезда бросился к расселине дуба и нашел там монету из белого золота.

Обрадованный находкой, он стал благодарить Зайца.

– За мою услугу ты платишь мне чрезмерно! – воскликнул он.

– Да нет же, – отвечал Заяц. – Я сделал тебе то же, что и ты мне: за добро плачу добром.

И Заяц быстро скрылся, а Мальчик-Звезда направился в город.

У городских ворот сидел человек, пораженный проказой. Его лицо было покрыто серым полотном. Сквозь отверстия для глаз выглядывали подобно раскаленным углям зрачки. Когда Мальчик-Звезда проходил мимо прокаженного, последний громко ударил по дну деревянной чашки и, позвонив в колокольчик, сказал:

– Меня изгнали из города, никто не имеет жалости ко мне, и вот я умираю с голоду. Дай мне денег – я буду спасен.

Я не могу тебе помочь, – отвечал Мальчик-Звезда, – потому что в моем кармане всего-навсего одна монета, и ту я обязан принести своему господину. Если я не принесу ее, он прибьет меня, как своего раба.

Но прокаженный с такой мольбою начал упрашивать Мальчика-Звезду отдать ему монету, что тот наконец сжалился над ним и отдал ему монету из белого золота.

Тяжело было ему возвращаться к дому мага. Подойдя к двери, он заметил, что маг с нетерпением поджидал его.

– Ну, подавай же монету из белого золота! – крикнул маг, быстро втолкнувши Мальчика-Звезду в дверь сада.

– У меня ее нет, – отвечал Мальчик-Звезда.

– Вот как! – зловеще сказал маг и, набросившись на него, стал его бить.

Потом он поставил перед ним пустой столик, положил на него пустую чашку и, сказав: «Ешь, пей», опять заключил его в темницу.

Утром маг пришел в темницу и, сердито стуча перстнем по столу, сказал:

– Если ты не отыщешь мне сегодня монету из желтого золота, я жестоко накажу тебя: ты получишь триста ударов.

И он повел Мальчика-Звезду к выходу и выпустил его на улицу.

Мальчик-Звезда опять направился в лес и стал искать монету из желтого золота. Целый день он искал ее, но нигде не нашел.

Вечером он выбрался из лесу и, присевши на опушке леса, стал плакать.

– О чем ты плачешь? – спросил его неожиданно подбежавший Заяц.

– Да я искал целый день монету из желтого золота и нигде не нашел ее, – отвечал Мальчик-Звезда. – Теперь мой господин жестоко прибьет меня, потому что я – его раб – не исполнил данного мне поручения.

– Следуй за мною! – проговорил Заяц и побежал в лес к ручью.

– Там, – сказал он, – на дне ручья, близ камня лежит монета из желтого золота.

– Я не знаю, как и благодарить тебя! – вскричал обрадованный Мальчик-Звезда.

– Да ведь ты первый пожалел меня, – сказал ему Заяц и скрылся.

Мальчик-Звезда, достав монету из желтого золота, поспешно направился в город. Но лишь только он подошел к воротам, прокаженный протянул к нему руки и прокричал:

– Я умираю с голода, дай мне денег!

– Но у меня только одна монета из желтого золота. Если я не передам ее своему господину, он станет бить меня, как раба, – отвечал Мальчик-Звезда.

Прокаженный стал умолять его отдать ему монету. Мальчик-Звезда был растроган его жалобами и отдал ему монету.

Между тем маг давно уже поджидал Мальчика-Звезду. Отворив ему дверь, он сурово спросил:

– Принес монету из желтого золота?

– Нет, – отвечал Мальчик-Звезда.

Маг схватил его и стал бить. Потом он заключил его в темницу и надел на него тяжелые железные цепи.

С наступлением утра маг пришел в темницу и сказал Мальчику-Звезде:

– Ты должен сегодня принести монету из красного золота. Если исполнишь мое поручение, я отпущу тебя на волю, если нет, я убью тебя.

Отправившись в лес, Мальчик-Звезда с утра до вечера искал монету из красного золота, но все напрасно. Усталый, измученный, он опустился на землю и залился слезами. И опять появился маленький Заяц и спросил:

– О чем плачешь?

– Нигде не найду монеты из красного золота, – отвечал сквозь слезы Мальчик-Звезда.

– Обернись назад… Вон в том ущелье ты найдешь монету из красного золота. Не плачь и будь весел, – сказал Заяц.

– Я не знаю, как и благодарить тебя! – воскликнул обрадованный Мальчик-Звезда. – Ведь ты уж в третий раз помогаешь мне.

– Ты первый сжалился надо мною, – ответил Заяц и убежал.

Мальчик-Звезда без труда нашел в ущелье монету из красного золота.

Когда он подходил к городским воротам, прокаженный опять стал просить у него денег. Мальчик-Звезда сначала отказывал, но потом не выдержал и, сжалившись над прокаженным, отдал ему монету.

– Ты более меня нуждаешься, – сказал он и, тяжело вздохнув, пошел по городу.

«Маг убьет меня», – думал он.

Когда Мальчик-Звезда подходил к главной городской башне, его встретила военная охрана. Она воздала ему почести и приветствовала его.

Тотчас же появилась и толпа горожан.

– Как прекрасен наш господин! Лучше его нет никого на свете! – восклицала она.

Мальчик-Звезда с удивлением глядел на все это и с горестью думал: «Они издеваются над моим уродством».

Толпа народа все росла и росла. Избегая ее, Мальчик-Звезда свернул на Королевскую площадь, где был дворец Короля. Но только он показался на площади, ворота дворца раскрылись и показались священники и высшие сановники. Они вышли для встречи Мальчика-Звезды и, подойдя к нему, почтительно сказали:

– Ты сын нашего Короля и наш господин, мы приветствуем тебя!

Изумленный Мальчик-Звезда отвечал:

– Вы ошибаетесь. Я сын нищей, а не сын Короля. И я не прекрасен, а безобразен.

В это время выступил вперед начальник отряда и сказал:

– Ваше величество, вы прекрасны и не можете этого отрицать.

Мальчик-Звезда придвинулся к его блестящему шлему, обитому золотом, взглянул в нем на отражение своего лица и увидал, что красота снова вернулась к нему. Только глаза были другие: в них не было прежней гордости и огонька жестокости, а было что-то новое.

Священники и сановники склонились пред ним и сказали:

– Наш Король стар и передает тебе эти корону и скипетр. Возьми их, будь нашим Королем, и да сопутствуют тебе правосудие и милосердие.

– Но я недостоин быть королем: я обидел свою мать и должен ее найти, чтобы получить прощение, – отвечал Мальчик-Звезда.

И он повернул назад, чтобы идти. Взгляд его нечаянно упал на толпу, и среди нее он заметил нищенку – свою мать, а рядом с ней – прокаженного. Радостно вскрикнув, Мальчик-Звезда бросился к матери, пал на колени и поцеловал раны на ее ногах. Рыдая, он говорил:

– Прости меня! Когда я был горд, то оттолкнул тебя. Прими же меня теперь, в дни моего унижения. Мне нужна твоя любовь. Забудь о моей ненависти и не оттолкни свое дитя!

Нищая молчала.

Мальчик-Звезда обернулся к прокаженному и, протянув к нему руки, сказал:

– Я три раза жалел тебя. Упроси один раз мою мать сжалиться надо мною.

Но прокаженный тоже молчал.

Мальчик-Звезда зарыдал сильнее и, обернувшись к матери, сказал:

– Мать, мои страдания превышают мои силы. Прости меня, и я уйду снова странствовать по свету.

Нищая опустила свою руку на его голову и тихо проговорила:

– Встань!

– Встань! – проговорил и прокаженный. Мальчик-Звезда приподнялся и посмотрел на мать и на прокаженного. Вместо них стояли Королева и Король.

И сказала Королева, указывая на преобразившегося прокаженного:

– Это твой отец. Ты помогал ему.

И сказал Король, указывая на преобразившуюся нищую:

– Это твоя мать. Ты целовал ее раны.

Король и Королева обняли Мальчика-Звезду и поцеловали его. После этого все направились во дворец. Там Мальчика-Звезду нарядили в лучшие одежды и короновали на царство. И стал он править городом.

Как повелитель, он был добр и справедлив. Злого мага он изгнал, а дровосека и его жену одарил подарками, детей же дровосека взял во дворец на службу.

Юный Король не выносил жестокости. Он постоянно учил своих подданных любви и милосердию. Каждый бедняк мог свободно обратиться к Королю за помощью. И юный Король всем помогал: голодных кормил, а нагих одевал. И воцарился в той стране мир. Но славное царствование юного Короля было кратковременно. Прошлое мучило его, и он страдал. Но еще больше он страдал при виде людских бед. Спустя три года он скончался, не выдержав своих страданий.

Моя королева! Моя королева! (исп.). – Здесь и далее прим. ред.

Дипломатический представитель.

Инквизиционный костер для грешников.

Настоящая французская улыбка (фр.).

Подстилка под седло лошади, сделанная из ткани или шкуры животного.

Удар милосердия (фр.).

Струнный щипковый музыкальный инструмент.

Певец, поющий высоким детским голосом.

Как следует (фр.).

Уродец (фр.).

Моя прекрасная принцесса (исп.).