В оформлении обложки использованы картина Семена Агроскина “Флешбэк” (2021)

© Максим Осипов, 2023

© Marcel Bakker, фото автора на обложке, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство ACT”, 2023 Издательство CORPUS ®

Внуково – самый маленький, самый камерный аэропорт из московских, и когда прилетаешь в него, да еще в субботу в одиннадцать вечера, столпотворения не ждешь. Отметки в паспорте, чемодан, всё быстро:

– Откуда?

– Из Вильнюса.

– Что везем?

Ничего особенного: книжки, сыр. Нормы ввоза продуктов тобой не нарушены – проходи. Но именно тут, на выходе, тебя ожидает сюрприз: мужчины, плотной толпой. Столько народу может встречать, например, самолет из Тбилиси, но нет, не похожи они на грузин. Нету и приставаний – “Такси, такси в город, недорого”, как-то странно тихо, несмотря на толпу. Протискиваешься через нее, а она не редеет, люди не расступаются, но и не мешают нарочно – стоят. Крепкие мужики средних лет, безбородые, в темных пальто и куртках, они как будто не видят тебя. Не огрызнутся, не сделают замечания, если колесами чемодана проехаться им по ногам. Кажется, можно щипать их, колоть – не сдвинутся. Непонятная, темная сила из сна: кто они, куда собрались – в паломничество, на хадж? Сейчас выясним: где тут охрана, полиция?

Пробравшись к стеклянной двери, обнаруживаешь, что она заперта – там, на улице, тоже толпа, но другая, более пестрая, разнополая. Караулит дверь полицейский, в руке у него какой-то сосуд – как же поздно ты все понимаешь! – да ведь это лампада: вечер Великой субботы, люди замерли в ожидании, скоро благодатный огонь прилетит.

– Спецрейсом, из Тель-Авива. Ждем борт.

“Рак зэ хасэр лану” – только этого нам не хватало – весь известный тебе иврит.

Через час или два приземлится борт, начальство под телекамеры раздаст мужичкам огонь, и они лампадами повезут его по Москве, Подмосковью и в соседние области. Тогда уж и всех остальных пустят внутрь. Легко найти репортаж: люди едут во Внуково отовсюду – “Приезжаем шестой уже год”, “Верим в народ, в страну”.

Ничего, ничего, без паники. Полицейский делает знак:

– Третья дверь на выход работает.

Надо снова проталкиваться, волоча чемодан за собой. Так завершается поездка в Литву.

Избавить человека от ближнего – разве не в этом назначение прогресса? И какое дело мне до радостей и бедствий человеческих? – Правильно, никакого. Так почему же, скажите, хотя бы в дороге нельзя побыть одному?

Спросили: кто едет в Петрозаводск? Конференция, с международным участием. Доктора, кто-нибудь должен. Знаем мы эти конференции: пара эмигрантов – все их участие. Малая выпивка, гостиница, лекция, выпивка большая – и домой. После лекции еще вопросы задают, а за спиной у тебя мужички крепкие, с красными лицами, на часы показывают – пора. Мужички – профессора местные, они теперь все в провинции профессора, как на американском Юге: белый мужчина – полковник или судья.

Итак, кто едет в Петрозаводск? Я и вызвался: Ладожское озеро, то да се. – Не Ладожское, Онежское. – Какая разница? Вы были в Петрозаводске? И я не был.

– Эрик, что за имя такое “Эрик”? – спрашивает неизвестная медсестра. – Не с любопытством спрашивает – с осуждением.

Он заходит в сестринскую, она не смущена, смотрит прямо, недоброжелательно. Такое имя, не извиняться же. Пусть. Привыкнут, одобрят – и имя, и всё.

Здесь он лечит больных по субботам: в реанимации и так, кого пришлют. Эрик у них единственный кардиолог.

Он и человек разумный, и врач неплохой, мы хотим лечиться у таких, если что.

Врач, две работы – денежная и интересная. На интересной он думает: настоящая работа, врачебная, денег только не платят. А человек он молодой, ему нужны деньги. Маленькие дети, сиделка для бабушки, машина ломается, много желанных предметов, много всего вокруг, не стоит и объяснять. Но дольше, чем на несколько секунд, он о деньгах не задумывается. Нужны – и всё.

Денежная работа вызывает, напротив, долгие размышления. Я небесталанный, думает он, молодой – бабушка жива, разумеется, молодой, – многое надо успеть, на что я жизнь трачу? Он знает, на что ее тратить: жить, думать, чувствовать, любить, свершать открытья. Отец ему говорил, назидательно, тяжело: занимайся тем, что имеет образ в вечности. И стихи читал, другие и эти. Давно это было, больше десяти лет уже, как нет отца.

Интересную работу его вообразить легко: смотреть больных в клинике, радоваться, когда помог, сделал что-нибудь новое, диагноз редкий поставил, огорчаться – ну тоже, конечно, когда больные умирают или приходится много писать. Того и другого хватает: скоропомощная больница, дежурства, но он хороший врач, мы уже говорили.

Кое-как платят и здесь: благодарные больные, их родственники. Гонораров себе он не назначает: мало ли что все, он – не все.

Денежную работу представить себе сложнее. Вот что это: возить за границу больных эмигрантов. Есть такая организация – отправляет людей насовсем в Америку, под присмотром. Евреи, баптисты, бакинские армяне, курды, странные люди – куда они едут, и как это все работает? Люди странные и занятие странное – возить их, но хорошо платят: шестьсот долларов за перелет.

Время – наше, мирная жизнь. Городок в средней полосе России, в стороне от железной дороги, от большого шоссе. Есть река, есть храм.

В центре города – дом Ксении Николаевны Кныш. Дом одноэтажный, но большой. Пельменная возле дома тоже ее. Кныш – глава районного законодательного собрания. Ей пятьдесят семь лет.

Утро, вторник, седьмое марта. Ксения Николаевна на крыльце с Пахомовой, директором общеобразовательной школы. В руках у Пахомовой – поздравительный адрес, желтенькие цветы:

– Здоровья вам, Ксения Николаевна, счастья, благополучия! Многих лет вам на благо города!

Ксения кивает, войти не зовет. В папке – листочки.

– Опять попрошайничаем, Пахомова?

– Ой, что вы! Писания соседа вашего, в компьютере были, в учительской. Но уж вы никому, Ксеничка Николаевна, народ у нас, сами знаете…

Ксения, сурово:

– Ознакомимся.

Улыбается все-таки: всех вас, весь ваш женский коллектив – с праздником! – и домой, читать. Сосед – враг. Молитесь за врагов ваших. Да молится она, молится, что ни день…

Жизнь, как утверждают знающие ее люди, состоит из работы, отдыха и любви.

Работа – что скажешь? Не по-человечески мы как-то работаем, а чтобы забыться, запоями: вспомнить потом не можем, что делали, от чего устали. Работающий персонаж жалок или смешон, особенно женщина. Дело надо делать, господа! – О работе рассуждают одни бездельники.

Отдых – того хуже. В Турции и Египте, на Кипре и в Греции. Или тут прямо – засилье отдыха. Дядя, мы отдохнем! Нате, сбылось.

Поговорим-ка мы о любви. Вот свадьба.

Вот свадьба: жених – Кирилл, невеста – Мила. Нас пригласили родственники Кирилла, точнее – его отец: обеспечить веселье, разбавить собой компанию, которая невелика – женятся математики.

Ресторан расположен среди таких же, как он, двух-трех-этажных домиков, закрыт от улицы голубеньким особнячком. Флаг черт-те какой, сине-желто-зелено-черный, и написано белой замазкой: Посольство Танзании. Людей никого. Только след от почтового ящика и – фломастером: “Осторожно, сосульки”. Надо же! – на дворе сентябрь. Хорошая, видно, страна. Вообще, хорошо тут.

Что мы видим, зайдя в ресторан? – немыслимых размеров коробки: HARMAN / KARDON. И ниже, гигантскими буквами: ДОМАШНИЙ КИНОТЕАТР.

– Китай не стоит на месте, – подает голос Петечка, осветитель наш.

Художник по свету, алкоголик сорока с небольшим лет. Всем нам немножко за сорок, некоторым – уже давно.

Мы кое-что знаем о происхождении невесты, мы догадываемся, откуда взялись коробки. Подарок папаши ее. – Безвкусица! – Чего вы хотите от провинциального подполковника? Бедная Настя. И бедный Сом.

Ресторан обставлен в немецком стиле – сизой какой-то мебелью, что опять-таки несущественно, поскольку женятся – математики.

Итак, действующие лица. Невеста – Мила. Жених – Кирилл. Отец жениха – Сом. Сом Самойлович, Самуил Самуилович – русский человек, наш собрат, артист. Большая лысая голова, усы. У артиста не должно быть усов, Сом – исключение. Сколько лет уже сцену топчет, а под старость жизнь ему улыбнулась – да как! – во весь рот! Новая жена, она тоже здесь, хотя вроде бы… Но зачем и жениться на молодой – дома ее держать? – тем более эту, кажется, не удержишь.

Мы находимся в предвкушении. Шум-гам, скандальчики, всем друг от друга чего-то надо – нас ждут драгоценные наблюдения, нам предстоит понервничать. Мы любим нервничать, всякого рода переживания – это источник творчества, вдохновения, а пока что сдаем в гардероб зонтики и плащи, прихорашиваемся перед зеркалом. Скорее, скорей, началось!

– А, вы тут…

– Тут, тут, Анастасия Георгиевна.

Этикет нам преподавала, был предмет у нас такой. Скукожилась немножко, подсохла наша Анестезия, но все еще хороша для своих лет. Говорят, матку недавно отрезали. Мы побаиваемся Анестезии по старой памяти: “Артисты имеют право быть идиотами, но вы, молодые люди, злоупотребляете своим правом!” – так она учила нас в прежние времена.

– Как вы? – спрашиваем.

– Ничего, – говорит, – с Божьей помощью.

Понятное дело, что так себе: муж бросил, сын теперь женится неизвестно на ком, на дочери военнослужащего.

– Я всегда на стороне женщины, Анастасия Георгиевна, – говорит Алена наша, Аленушка. И изящно жмет Насте руку пониже локтя, научилась в “Вишневом саде”.

– Женщины? Какой именно? – спрашивает Анестезия холодно.

Ладно, мы только хотели ее поддержать.

Теперь – родственники со стороны невесты. Тут еще интересней. Потом, все потом, Анестезия просит нас пройти в зал. Сама она вышла, говорит, подышать. Воздуха не хватает.

– Кричали “горько”?

– Нет, – отвечает Анестезия. И, она надеется, на свадьбе ее сына хоть в какой-то мере будут соблюдены правила, не то что приличия – душевной гигиены. Хоть кем-нибудь. – Вот, – показывает на коробки, – видели?

Ладно, чего там. Подарок привез человек, дочь замуж выходит, родная кровь.

– Кровь? Его там – только сперматозоиды, – шипит Аленушка.

В смысле вкуса можете на нас положиться. Всецело, Анастасия Георгиевна.

Заходим, оглядываемся, размещаемся.

Гости сидят не вместе, редко. Сом, например, один.

– Так-это, – говорит нам.

“Так это” у него вместо “здравствуйте”, а где его новая… как ее? – ей бы Елену Андреевну играть, жену профессора в “Дяде Ване”, красивое туловище, сегодня – почти что в одних трусах. Многим нравится. И Сому оно приглянулось, если после стольких-то лет…

Петечка – сразу к туловищу.

– У нас с Сомом непонимание, – говорит оно Петечке. – Непонимание меня.

Шуршим подарками, скромными, симпатичными. Дарим, в частности, молодым автобус, расписались на нем всем театром. Двухэтажный, английский, с правым рулем, чего только нет в “Детском мире”.

– Горько! – орет Петечка. – Горько!

Жених с невестой растерянно переглядываются, целуются все же, слегка.

– Еще, еще! – не унимается Петечка, коньяка уже хлопнул.

Да погоди ты, дай людям рассесться, налить!

Между гостями много пустот, мы протискиваемся, занимаем их.

Смотрите-ка, официант-негр!

– Послушай, э-э… милый, приборов нам принеси, – просит Сом. – Как объяснить этой Лумумбе, что у нас едят вилками?

Теперь, когда мы пришли, сцена полна людьми.

У священника была собака. Рыжая, послушная, терпеливая. Сука. Применительно к родной собаке слово “сука” казалось жене священника, матушке, неуместной грубостью, она говорила: “девочка”, “наша девочка”, хоть священнику и не нравились эти мальчики-девочки, он был противником очеловечивания животных, да и неважно в них разбирался. Впрочем, собака принадлежала главным образом не ему, не отцу Сергию, а Марине, жене его. Изначально, во всяком случае.

Давно уже (можно точно сказать: четырнадцать лет назад), отчаявшись забеременеть, Марина ездила в монастырь, к старцу, на удивление юному, – спросить, надо ли усыновлять ребенка, и старец ответил: нет. Это было неожиданно, но старец сказал свое “нет” очень твердо, и Марина решила, что ребенок в самом деле им ни к чему. Так завелась собака, на нее не стали испрашивать благословения.

Странно, что старец тогда отказал – девяностые дали много непристроенных детей, и сама процедура усыновления была не такая сложная, – но зачем обращаться к старцам, если потом их не слушаться? Так рассудил ее муж. Разве не дети придают супружеской жизни смысл? – спрашивала Марина. Сам отец Сергий ничего против усыновления не имел – впрочем, на тот момент он не был еще священником. Просто Сергей, Сережа, раб Божий Сергий, кому как нравится. А собаку назвали Моной. Нелепое имя, откуда-то из западного кино. Не Каштанкой же было ее называть.

Когда-то вся равномерно рыжая, с красноватым отливом (женщины иногда красятся в такой цвет), Мона утратила теперь вид, стала пегой от седины. Морда особенно – сделалась почти белая. Поседела и погрустнела собака с возрастом, но осталась худой. – Как вы ее правильно кормите! – хвалили Марину знакомые. А она никак ее не кормила – эту обязанность взял на себя Сергей. Священник по-своему привязался к Моне, он ко всему привязывался с трудом и по-своему. Иногда казалось, что единственное, что их с Мариной связывает, и есть собака. Еще, разумеется, то обстоятельство, что, если они разведутся, отцу Сергию придется оставить сан. Существуют примеры, чем такие разводы заканчиваются.

В церковь привела его тоже жена, лет двадцать назад. Все тогда стали ходить в церковь, вся их компания, но никто и подумать не мог, что Сережа, спокойный геолог, надежный (это качество особенно среди них ценилось), с негромким голосом, так вдруг – раз-два – превратится в священника. У него и борода неважно росла. Не бывает геологов без бороды, а уж попов – тем более. Но дело, конечно, не в бороде: в то время духовными лицами часто становились на раз-два, даже без семинарии. И все же странно – взять и рукоположиться. Многие не одобрили этот шаг. Тихо, про себя не одобрили, что еще неприятнее.

Компания была смешанная, главным образом туристическая, из университетского прошлого. Какой из Сережи священник? – он и петь не умеет толком. А священнику надо хорошо петь, в нем должен присутствовать некий сценический темперамент – так, к сожалению, думала и Марина. Но отец Сергий, если начинал что-то делать, то не бросал. Например: все увлекались особым питанием, тем, что пищу надо подолгу разжевывать. Поувлекались немного и бросили, а отец Сергий жевал и жевал. Приходилось расплачиваться за увлечения молодости – сидеть и ждать, пока он доест. Потом Марине ждать надоело, и отец Сергий, когда они вместе садились за стол, часто дожевывал в одиночестве.

Женщины в той их компании были не очень красивые, чересчур мужественные, Марина из них выделялась в лучшую сторону. Была она театральным критиком. Не слишком, кажется, любила театр, но как-то в нем разбиралась, естественно. В молодости вспыхивала и гасла – от самых разных вещей, а теперь, когда обоим стало под пятьдесят, размах ее колебаний уменьшился. Дни свои она проводила в кровати, верней – на кровати, у них с отцом Сергием они давно уже были разные: высматривала что-то в компьютере, так, по мелочи, и даже когда не было рядом компьютера, ухитрялась читать всякие штуки на телефоне, посылать сообщения, смеялась, картинки разглядывала. С церковью отношения ее прекратились, почти. Или же редуцировались до чего-то невидимого отцу Сергию.

А у него зато с театром не задалось. В свое время Марина водила его на один спектакль, где актрисы падали на пол и катались по нему, разговаривая, и потом – на другой, где все орали, кроме одного актера, который, напротив, исполнял свою роль замечательно – видимо, не послушался режиссера и играл, как любил и привык. Но и с того спектакля отцу Сергию пришлось уйти и ждать Марину в фойе.

Такова предыстория, невеселая.

Куда повезти девушку, если денег нет? – конечно, на океан.

Подбирали камушки, швыряли их в воду. У Алеши они отскакивали, прыгали по воде, а Шурочка, как ни старалась, не могла повторить его фокус, у нее камушки тонули сразу. Она досадовала – разумеется, не всерьез.

Обоим по двадцать четыре, оба впервые в Америке, вообще в первый раз выехали из страны: год – восемьдесят девятый, выездные визы, меняют по шестьсот с чем-то долларов. Алеша и Шурочка живут в Москве и к тому, что творится у них на родине, относятся одинаково.

Шурочка – юный генетик, хорошая школа, биологический класс, потом биофак, у Алеши – скромнее. Школа тоже очень хорошая, но потом – “Керосинка”, нефтегазовый институт: полукровок даже с русским именем и фамилией в начале восьмидесятых не брали на мехмат МГУ.

У Шурочки ровно-приподнятое настроение, по большей части она улыбается. Алеша, напротив, имеет плаксивый вид, бровки домиком. Ничего, ей он кажется трогательным.

Познакомились не где-нибудь – в Гарварде, возле библиотеки, позавчера. А сегодня он берет у приятеля машину и привозит Шурочку на Кейп-Код: Тресковым мысом называют его только редкие чудаки вроде Алешиного отца. Откуда тому, однако, знать про Кейп-Код? – в “Брокгаузе и Ефроне” про него не написано.

Ситуация ясная: вчерашние дети, культурные, симпатичные, встречаются за границей, в прекрасной стране. Она – генетик, у него – гены, по материнской линии Алеша родственник известного композитора. У Шурочки большая семья, с живыми родителями, с дядями-тетями, да и здесь она – в более выигрышной ситуации (какой-то маленький к ней интерес в Гарварде, приняли тезисы на конференцию), Алеша – к другу приехал в гости. Таких путешественников, как он, называют здесь пылесосами.

Алеша вожделеет Шурочку, он увлечен, она про себя еще ничего не решила. У Шурочки, кстати, чуть больше опыта: она короткое время за однокурсником замужем побыла. У Алеши тоже, естественно, какой-то любовный опыт имеется. Но эта история – не о любви.

Так они и стоят у воды, пока Шурочка не придумывает развлечение: давать необычным камням имена лермонтовских героев.

Черная, длинная, тонкая – Бэла, вычурный, пестрый – Грушницкий, парочка светлых полупрозрачных камушков – княжна Мери с мамашей, с княгиней, как там ее?

– А это что за булыжник? – спрашивает она.

– Осетин-извозчик.

Шурочке он тоже со школы помнится. Пример использования дефиса.

Максим Максимыч – круглый, немножко рябой. По его поводу споров не было. Вытащили из воды безымянную русалочку из Тамани – для каждого, кого вспомнили, подобрали камушек: для Вернера, и для Веры, и для поручика Вулича, только для Печорина ничего подходящего не нашлось. В самом деле: какой он, Печорин? Много камней полетело в воду, так и не остановились ни на одном.

Была ли Шурочка влюблена в Печорина? – Конечно, лет в тринадцать – четырнадцать. – Вот еще, нашел к кому ревновать.

Общественные куски берега сменяются частными территориями, усыпанными такой же галькой вперемешку с песком, – почти безлюдно, но все же встречается кое-кто: симпатичные люди, с собаками, книгами. Чудесное место Кейп-Код: слева – аккуратные, не пугающие роскошью домики, впереди, сколько видит глаз, – череда пляжей, справа – холодноватый спокойный Атлантический океан.

Тут бы жить, да? Это даже не произносится.

Воздух теплый, вода прохладная, никто не купается, а они – когда еще выберутся? – и вот уже оба в воде. Алеша отлично плавает, но ни движение, ни холод не уменьшают его желания, он подплывает к Шурочке, которая стоит на отмели, прижимается к ней, и Шурочка подчиняется: сначала от удивления перед его активностью, вообще – перед внезапно открывшимися возможностями, а потом – он ей тоже мил. Америка чопорная страна, но мальчик с девочкой в обнимку невдалеке от берега вполне укладываются в рамки принятого, да и вода не настолько прозрачна, чтоб уследить, что делается под ней.

Потом они доплывают до берега. Начинает темнеть, но Шурочка замечает, какой у Алеши довольный вид. Сама она несколько удивлена случившимся. Освобождения нравов у них на родине еще не произошло, во всяком случае в их среде. Но они не на родине. Переодеться, забрать Максима Максимыча и прочих деятелей – и назад, в Бруклайн. Пока дошли до машины, небо стало темное, низкое.

Она у тети живет, он – у приятеля, Лаврика, по московским меркам недалеко. Бруклайн – пригород Бостона, фактически его часть. Алеша рассказывает, как он летел в Нью-Йорк. Самолет был пустой – никто билетов не смог достать, идиотская ситуация, идиотское у них с Шурочкой государство. Вот, угораздило. В Нью-Йорке от сорок какой-то улицы до автобусной станции – несколько жутких кварталов: проститутки, наркотики, порнография, видела? – Нет, за ней тетя приехала в аэропорт. – А он повидал кое-что. Даже подумал: как фамилия мордастого дядьки такого, из телевизора? – может, он был не особенно и неправ, когда расписывал здешние ужасы? – Она не смотрит политику. Зато у нее здоровенный негр на улице попросил мороженое лизнуть, когда она сказала, что денег нет. – А у него, у Алеши, и телевизора не было, пока мама была жива.

Разговор меняет свое направление: мамы нет, грусть. – Да, единственный живой его родственник – это отец, но тому уже скоро семьдесят. А дед его – представляешь? – родился в последние годы царствования Николая Первого. У них в семье принято поздно рожать детей, пропускать одно поколение. Но никто, конечно, не обижается: могли и совсем не родить. Пусть лучше Шурочка скажет: хочется ей перебраться сюда? Ему хочется. – Ей тоже, как всякому нормальному человеку, естественно.

Они сидят в машине перед тетиным домом. У него от разницы часовых поясов начинают слипаться глаза. – Здесь так хорошо… – Да, очень, и незачем – как это? – рефлектировать, рефлексировать.

“Ребята, в каком вы живете дерьме!” – скажет Лаврик в первый их общий с Алешей американский день, когда выслушает его новости.

Было их трое друзей: Алеша, Лаврик и Родион. Лаврик уехал, вырвался, сразу, как стало можно, и уже в состоянии в гости позвать, и зовет – обоих оставшихся, но Родион ехать не захотел. Неуютно Алеше у Лаврика: тот его наставляет по мелким поводам, счеты сводит, московские, школьные. А у Алеши с собой – шестьсот с чем-то долларов, на которые надо, как говорится, поездку еще оправдать. И недавно умерла мать. Не так уж недавно – год, но это когда не твоя мать, то кажется, что давно. При всем том приходится быть благодарным: за еду, за жилье, за то, что машину дал свозить девушку на Кейп-Код. Противное ощущение, будто ты своим другом пользуешься. А поездку он оправдал: с отцом, а потом и с Шурочкой они несколько месяцев жили на то, что Алеша привез. Очень, надо сказать, тогда не хватало денег всем участникам этой истории. Кроме, вероятно, Алешиного отца.

Вот Лаврик: перебивается какими-то курсами программирования, а живет в основном на выигрыши в казино. Нацепляет дорогие часы (вернее, их имитацию) и в компании русских, таких же, как он, едет куда-то вдаль. Ничего сложного: карты надо считать, которые вышли, и получаешь маленькое преимущество. И запомнить простые правила: когда прикупать, когда нет, когда увеличивать ставки или, наоборот, выходить из игры. Не гадать, не стараться что-то почувствовать. На эту тему и книги есть. Но это, конечно, не очень надежный заработок – таких игроков уже выгоняют из казино.

Комнатка-студия Лаврика, они за столом, одновременно кухонным и письменным, едят разведенную кипятком лапшу, и Лаврик, склонившись над ней (большие уши, маленькая голова), объясняет про биржу, про акции. Рынок ценных бумаг – самое сейчас перспективное. Все бросились на поиск стратегии, дающей стабильный успех.

Алеша хмыкает:

– Философский камень, да? Добывать золото изо всего подряд?

Лаврик просит его не выпендриваться, не кривить рот. Тут серьезные вещи – статистика, теория вероятности, линейная алгебра. Это вам не алхимия. Линейную алгебру Лаврик упоминает с некоторой осторожностью: в математике, как в спорте, в музыке, все знают, кто чего стоит, со школьных времен.

История начинается не с анекдота: анекдот разрушает, уничтожает ее. “Как Ока? – Ко-ко-ко”. Конец, смех. Истории надо расширяться, двигаться.

Вот девочка прилетает в большой западноевропейский город. В одной руке – сумка, в другой – скрипичный футляр. Молодой пограничник спрашивает о цели приезда. Долго рассказывать: надо кое-кому поиграть, один инструмент попробовать… Девочка плохо знает язык, отвечает коротко:

– Тут у меня друг.

Пограничник разглядывает ее паспорт: надо же, почти сверстники, он думал – ей лет пятнадцать. А почему виза польская? Он пустит ее – Евросоюз, Шенгенское соглашение, – но она должна объяснить.

Польскую визу получить легче любой другой. После небольшой паузы девочка говорит:

– В Польше у меня тоже друг.

Пограничник широко улыбается. Ничего, главное, что пустил.

Это уже начало истории.

В войну жили хуже. Да и после войны – не особенно хорошо. Лучше нынешнего никогда не жили.

Городок называется Либкнехтск, но многие по привычке зовут его Комбинатом, хотя сам комбинат несколько лет уже не работает, зарастает кленами и травой. Ветшает и дом Японца. Хозяин его, Сашка Оберемок, из местных, в Японию убежал. А может, и не в Японию, нету разницы: из жителей городка за границей побывал только дядя Женя, он в начале восьмидесятых в Польше служил.

– Расскажи, дядь Жень, как ты был за границей.

Надо поговорить о чем-то, не сидеть же так.

– Они, значит, бузить начали…

– Кто – они-то?

– Кто-кто – поляки. Мы приехали, ракеты раскинули…

– И что поляки?

– Да черт их знает! Что нам, докладывают? Наше дело – позицию занять. У нас там четыре округа было. Расположились, раскинулись…

Просторная комната, вся обстановка которой состоит из нескольких стульев. На одном из них расположился Феликс Гамаюнов, нарядно одетый немолодой человек. Он изучает “Двенадцать заповедей анонимных алкоголиков”.

Уверенность в своих силах достигается путем долгих постоянных побед.

Лиза, Елизавета, натуральная, что называется – стальная, блондинка, летит из Москвы в Берлин. Лизой зовет ее только отец, для остальных она Бетти – энергично, весело, имя Бетти ей очень идет.

Мысль про уверенность в своих силах принадлежит Капабланке – все равно перед Бетти ни один Капабланка б не устоял: короткая стрижка, длинные сильные ноги, и руки сильные, мускулатура вообще очень развита, черная блузка, светлые брюки в обтяжечку, совершенно плоский живот, на шее – татуировка абстрактного содержания. Если б не горизонтальная складка на лбу, про Бетти можно было б сказать “породистая”, но она ведь не лошадь, не арабский скакун, чтоб у нее недостатки выискивать. В любом обществе, даже таком случайном, как самолетное, она на себя обращает внимание. Красивая взрослая женщина, трезвая, эрудированная, Бетти – руководитель проектов, второе лицо в очень известной компании. Увлечена собой, не без этого, но кто на месте Бетти не был бы увлечен?

В полете она читает толстый журнал, серьезный, хотя и глянцевый, она читает у них все подряд – и аналитику-публицистику, и художественное. В рассказе, местами грустном, местами смешном, описана свадьба: женятся математики. Невеста впервые встречает собственного отца – тот и понятия не имел о существовании дочери: случайная связь, мимолетный роман. Тут же, на свадьбе, у отца с матерью происходит повторное замыкание, теперь уже, наверное, не столь короткое, все запутывается, и про гостей-артистов смешно, имена подобраны с юмором, как у Моцарта: Бетти и в опере разбирается, сегодня она пойдет в нее – не одна пойдет, не одна. В Берлине всегда есть возможность послушать хороший концерт или оперу, все такое, культурное, из-за падения стены здесь удвоилось – есть из чего выбирать, и, по отзывам, восточное часто не хуже западного. А рассказик – не успела его дочитать – и правда забавный и своевременный, как бы и про нее.

– Что привело вас в Берлин?

Офицер-пограничник обращается к ней по-английски, она отвечает ему по-немецки: приехала повидаться с сестрой.

– Молодцы девочки.

Еще бы не молодцы, он даже не знает, до какой степени молодцы. Долго, однако, он Бетти разглядывает: не документы и не лицо – шею, грудь. Как зовут сестру, спрашивает, и давно ли они не виделись? – Сестру зовут Эльзой, а не виделись – да, порядочно. Бетти весело, у офицера тоже настроение хорошее, бац-бац – печати поставлены – добро пожаловать в ФРГ.

– Фридрих-фон-Шиллер-аллее, четырнадцать, – произносит она с удовольствием, когда залезает в машину. – “Кремер и Кремер”, товары для верховой езды.

Улыбнулась, вспомнила, как отец провожал ее:

– Лошадь Pferd, конь Rojf существительные пишутся с большой буквы. ЦК решало и не такие вопросы. – Выражение это он часто использует в затруднительных случаях. На прощание долго мял ее, обнимал.

Быть молодой, свободной, сильной, красивой женщиной – есть ли на свете состояние счастливее! В жизни Бетти мужчины присутствуют – как без них? – но никого она рядом с собой дольше, чем на несколько месяцев, не задерживает. Очень уж они какие-то все у нее спортивные – спорту Бетти не враг, он учит работать, преодолевать препятствия, но для серьезных, что называется – длительных, отношений хочется большего: артистизма, веселья, ума, наконец. Это не принцип, не мужененавистническая – тьфу, и не выговоришь – философия, нет у нее философии: живи и давай жить другим.

– Мы не спешим, не правда ли? – обращается Бетти к водителю: тот совершил слишком резвый маневр. На эту самую Шиллер-аллее ей надо приехать к шести, к закрытию.

Таксист – скучный, неаккуратно выбритый, одутловатый дядька за пятьдесят. Спросив имя, она немедленно его забывает: Гюнтер вроде бы. Из ГДР. Она, кстати, думала, только турки и русские водят в Берлине такси. На всякий случай спешит сообщить ему: она сама русская. Он принял ее за голландку, даже швейцарку. Прекрасно, пусть этот Гюнтер теперь ее просветит, немножко покажет город: Бетти хочется полюбить Берлин. Она исполнена благожелательности.

В Берлине теплее, влажнее и как-то темней, чем в Москве. Небо серое, дождя нет. Справа – новый аэропорт Бранденбург: строят, строят его, всё никак. Пока любоваться не на что.

Возвращаясь к спорту: плавать ее научил отец, плавать Бетти умеет столько, сколько помнит себя, – как читать, разговаривать, – фехтованию, бегу и верховой езде научили в секции, и стрельбе – тоже там, современное пятиборье – спорт высшей гармонии. Наибольшее удовольствие доставляли, конечно же, лошади. Пятиборье, однако, пришлось оставить – и как раз из-за них, лошадей: в конюшне у Бетти слезились глаза – на сено реакция, аллергическая. Ушла в синхронное плавание, над водой свои ножки показывала, на радость родителям, в особенности отцу. Прошлое его, до женитьбы и до ее рождения (Бетти была довольно поздним ребенком), связывалось в ее детском воображении с водой, с большой водой: отец окончил Московский университет, факультет географии, знал языки – немецкий, английский, сербский, арабский (последний, что называется, – со словарем) – и превосходно плавал – даже теперь, в свои семьдесят, ходил на Москву-реку с середины мая и по сентябрь и в бассейн в остальные месяцы.

За окном все пока что довольно бессвязное, налепленное кое-как. Много нового, бетонно-стального, стеклянного. Берлин – город незавершенных идей, неосуществленных возможностей. Вот Карл-Маркс-аллее, таксист прерывает молчание, показывает: дома, где жили гэдээровские начальники. Окна побольше, балконы пошире, но по нынешним временам зрелище жалкое. Подобной архитектурой Бетти не удивишь: дом улучшенной планировки, она росла в таком, в Строгино, отец и теперь там живет, и мама жила до последнего времени.

Бедная мама, ни с того ни с сего умерла. Легла подлечиться в больницу – скорее проверить здоровье – и умерла. И отец, и Бетти относятся теперь к русским врачам с подозрением.

Ладно, не будем о грустном. Бетти несколько лет назад переехала в центр, на Остоженку. Первые шаги свои в бизнесе она – что скрывать? – совершила с отцовской помощью, он познакомил ее с правильными людьми, дальше – только сама. Кому достигать высот, как не ей, Бетти, – с ее умом, знанием нескольких языков, внешностью? Не так уж отец и помог, не стоит преувеличивать.

За этими мыслями Бетти не замечает, как они оказываются в западной части города. Как же странно устроен Берлин: проспекты, которые никуда не ведут, заканчиваются не площадями, не какими-то монументальными зданиями, а часто – ничем. Театры, концертные залы, посольства, посольства, правительственные учреждения: город богемы и бюрократии. Ага, вот и Опера, тут они с Эльзой должны оказаться вечером. План такой: она забирает Эльзу из магазина, они едут в оперу, затем ужинают с откровенными разговорами. Сегодня она согласна на любую еду, пускай Эльза выберет: что-то Бетти подсказывает, что сестра ее мяса не ест. А вдруг она дура? Толком не знает английского – для нестарой немки признак плохой. Но опера ей понравится: немцы – народ музыкальный, а дуры – те тоже ужинают. Будет все хорошо, такое предчувствие.

Гостиницу Бетти не стала заказывать – наверное, Эльза к себе ее позовет. Эльзе сорок два года, и она, по всей видимости, одинока. Как бы убого она ни жила, надо вытерпеть: родственников не выбирают. Ничего, ничего, глядишь, и у Эльзы что-то наладится. Между прочим, для Бетти союз с сестрой тоже небесполезен – с этими новыми правилами об иностранных счетах. Но Бетти сюда приехала не поэтому. – Давайте направо свернем, – просит она, – вдоль Шпрее прокатимся.

Камень, плитка, перила: здесь Шпрее забрана в набережную. Речушка так себе, вшивенькая, чуть шире, может быть, нашей Яузы. При минимальном умении плавать утонуть в ней нельзя.

Бетти достает зеркало, себя разглядывает. У отца такая же складка на лбу, гораздо сильнее выраженная – это особенно видно на юношеской его фотографии, с каким трудом удалось ее разыскать! Когда отца спрашивают, где он теперь работает, он отвечает, что после смерти жены ко всему потерял интерес. Да, работает – там, где-то там, – машет рукой, прикрывает глаза: никому дела нет до подробностей. Проекты курирует, некоммерческие. Издательские, просветительские. Коммерция ему противопоказана, ею Лизка вон пусть занимается.

Настоящий город они оставили позади, кругом даже не парк – лес: птицы орут, белки бегают. Где и быть лошадиному магазину, как не в глуши. Тут даже лисы и зайцы водятся, а скоро, в апреле-мае, приползут загорать старички: немцы любят полежать нагишом на солнышке. То еще, вероятно, зрелище.

Скоро приедем. Бетти лезет в свой телефон, отключает звук, пересматривает фотографии, в сумку заглядывает – не потерялись ли билеты на оперу, снова смотрится в зеркальце. Складывает все обратно, проводит руками по бедрам. У Бетти длинные пальцы с очень выпуклыми, рельефно очерченными суставами.

“Се-е-рдце, молчи в сне-е-жной ночи, – начинает она напевать, тихо-тихо, почти про себя, – в поиск опасный уходит разве-е-дка… ”. Песенка эта всегда ее гармонизирует. Опять-таки – у отца научилась, сам он верхушку не мог вытянуть, Бетти ему подпевала, на пианино подыгрывала. Да-да, она и музыкальную школу закончила в далекие уже времена.

Шиллер-аллее, четырнадцать. Где остальные тринадцать домов? Где-то там, за деревьями. “Кремер и Кремер”, полчаса до закрытия. Не дело опаздывать, не дело и раньше времени приходить.

Бетти высаживается позади здания, отпускает такси, оглядывается. Никого – ни охраны, ни покупателей. Только крохотный серенький автомобиль с лошадиными мордами, нарисованными на капоте и на багажнике, – нет сомнений в том, кому он принадлежит. Автомобиль вызывает у Бетти новый прилив сострадания.

Пасмурно, но не холодно, тут прошел-таки дождь, и воздух напитан водой. Пахнет свежеподстриженными кустами: сильный, трудноопределимый запах. Бетти минут еще десять гуляет в сумерках, время – без четверти шесть.

Витрина ярко освещена: уздечки, поводья, налобники, амортизаторы, вальтрапы любых цветов, меховушки – на капсюль и под седло – все знакомое, милое сердцу, на короткий момент она забывает, зачем приехала. Дальше: жокейки, цилиндры, о, бриджи какие роскошные, с замшевой вставкой под попу – жаль, некуда выйти в таких. Зато сапоги – не забыть бы, как называются. “Тиффани”. Всё, пошли.

Стрелять Бетти учили так: выдохнуть до конца, потом немножко, на четверть, вдохнуть, задержать дыхание, прицелиться. Услышать, как бьется сердце, и в промежутке между ударами спустить курок. Бетти берется за ручку, выдерживает короткую паузу, открывает дверь.

– Здравствуйте, Эльза, – говорит она, подойдя к кассе. – У меня для вас хорошие новости.

У истории этой есть предыстория. В конце февраля позвонил отец, попросил прийти. Тон трезвый и деловой: две новости. Начнем, как обычно, с плохой?

– Рак. – Он предпочел бы не… Да, по мужской линии. – Простата. Предстательная железа. Тетка-уролог из поликлиники говорит: рачок, ничего особенного. Предлагает, – отец неожиданно взвизгнул, – кастрацию! Где гарантии, что поможет? Гарантий нет!

Разумеется, Бетти не допустит подобного варварства. Она найдет для него правильного врача – в той же Германии.

– Во-от, в Германии, – столь же внезапно отец успокаивается: поэтому он ее и позвал.

Есть, однако, препятствие. Их… – Кого их? – Неужели не ясно? Их, бывших сотрудников Первого управления (да, того самого), не пускают в Европу, вообще никуда, вполне себе гласный запрет. Отец проговаривает это быстро и даже с брезгливостью: ты умная девочка, брось притворяться, будто удивлена.

Что-то до нее долетало, конечно же. Однажды – было ей лет тринадцать, Бетти случайно подслушала: зашедший к ним в гости сосед дядя Савва, посмеиваясь, рассказывал, как один их общий с отцом товарищ чуть не угробил врача, который что-то ему очень удачно вырезал, – подарил тому дорогущий виски или коньяк, а в бутылке – огромная концентрация какого-то вещества, ядовитого (Бетти забыла название): обознатушки, не оттуда пузырь достал, перепутал сейф. Отец быстро заткнул его, вытолкал. Бетти тогда узнала отличную фразу – отец произнес ее по-английски: Ask по questions, and you'll be told no lies[2]. И за границу он в самом деле не ездил, предпочитал отдыхать на родине. Если подумать, то можно вспомнить еще.

Итак, плохой новостью отец поделился – рак. Причем лечить этот рак предстоит в Москве. Бетти не любит слова “совок”, она практически не жила при нем, но уверена, что было в нем всякое, много прекрасного в том числе. Но применительно к отечественной медицине другого слова не подберешь. А где хорошая новость? Что-то отец не спешит сообщить ее.

Он улыбается, просяще, болезненно, он смущен – таким его Бетти прежде не видела. Хорошая новость следующая: в Германии у нее, вероятно, сестра. Понятно, почему он раньше молчал – была жива мама, и почему разговорился теперь: воссоединение семьи – единственный шанс на лечение.

Обстоятельства таковы: с начала семидесятых и по восемьдесят второй он жил в Западном Берлине под сербской фамилией Милич. Почему не Фишер, не Шмидт? Ну вот так. Может, немецкий был не настолько хорош. Где работал, что делал? Картами занимался, географическими, в бюро служил – считай, по профессии. Только карты его были почти не нужны. В Берлине в семидесятые все уже устаканилось, пришло в равновесие. На речку ходил, женился, родили девочку. Жену звали Анной. Что делала? Да ничего, преподавала музыку. Она была сильно старше него. Теперь-то, конечно, на пенсии, если не умерла. В общем, жил себе, можно сказать, не тужил. Строили какие-то планы совместные, без задних мыслей. Домик хотели купить, девочку Эльзу воспитывали. А потом вдруг приказ: возвращаться. Кто-то подставился, чей-то прокол, не его. Не задавайте вопросов… – Бетти помнит конец.

На то и приказы, чтоб выполнять. Дали на сборы немало – два полных дня. Рано утром отправился, как он часто ходил, на Шпрее, одежду оставил на берегу, а сам… Были способы. Предлагали семью прихватить, но вряд ли бы Анне эта затея понравилась, она, насколько он знал, не питала особой симпатии к русским, к соцлагерю. Короче, не вышло поговорить.

– Хотя отношения были нормальные. Ты же знаешь, Лизонька, у меня со всеми, в принципе, отношения нормальные.

Пошел проводить ее до двери, неожиданно сильно обнял:

– Кстати, прошу тебя, когда будешь говорить там, – где? что он имел в виду? – я ничем, никогда, поняла меня? не нанес ущерба Германии.

Наибольшее, самое тяжелое впечатление произвел на Бетти не рассказ отца, не диагноз уролога, а удушающий, сладковатый запах гнилого мяса – от рук, изо рта, – который она услышала, когда отец ее обнимал. Пришла домой, быстро смыла его с себя, стала искать сестру и нашла.

Эльза Милич, семьдесят третьего года рождения – счастье, что замуж не вышла, не изменила фамилию. Полезная штука фейсбук. У Эльзы шестнадцать друзей, негусто. Кто-то ее по крайней мере фотографирует. Всюду Эльза одна, не считая животных. Собаки – лохматые, полудохлые, и лошади тоже не самые свежие. Путешествия, еда, политика и даже пропавшие дети ее не тревожат – только здоровье бесхозных собак, рацион лошадей. Вот снимок, выложенный прошлой осенью. Сходства с отцом, пожалуй что, нет, довольно плоская физиономия: широкие скулы и нос, волосы рыжеватые, с сединой. Что сказать? Надо краситься. И ведь это еще удачная фотография, раз Эльза выставила ее. А вот она возле лошади, в профиль. Вислозадая у Бетти сестренка, говоря как есть. И никаких следов матери – впрочем, старушка и не обязана в социальных сетях зависать.

Попросила отца вспомнить об Эльзе хоть что-нибудь: она уже начала испытывать к ней сочувствие.

– Успехи ее, знаешь, были не очень, не то что твои, ты гораздо способнее. Говорю ей однажды: есть дети, которых надо ругать, наказывать, чтоб они лучше старались, а кого-то, наоборот, нужно хвалить, баловать. А к какой категории, Эльза, ты относишься, я понять не могу, ничего на тебя не действует. Отвечает: уж ты, папа, как-нибудь сам решай. Лизка, ты представляешь? – Подумал немножко. – Все равно я бы на девочку ориентировался, не на мать.

В фейсбуке принято сразу переходить к делу. И Бетти написала сестре по-английски (переговоры сподручней вести на английском, языке для обеих чужом): “Если вы дочь человека по имени Мирко Милич, дайте, пожалуйста, знать: я могу сообщить вам о нем нечто исключительно важное. Готова приехать в Берлин”. Прошло несколько дней, прежде чем Эльза прочла письмо (о чем появилась соответствующая отметка), и еще несколько, пока она не ответила – на ужасном английском: в любой будний день в магазин к закрытию.

И вот уже Бетти стоит перед кассой, подает Эльзе руку, обращается к ней по-немецки:

– У меня хорошие новости. Я прихожусь вам сестрой.

Нет, здесь детей нет, дети лежат в другом корпусе.

Седая крупная женщина смотрит Белле в глаза. Белла помнит только фамилию женщины – Орджоникидзе, фонд “Сострадание. рф”. При детской больнице имени… Имени Белла не помнит, как и не знает она, что такое “эрэф”. У женщины Орджоникидзе пристальный взгляд человека, обязанного говорить правду, какой бы тяжелой она ни была. И голос низкий:

– Милое дело сказки читать. Дети – это святое. – Глубокое, долгое “о”.

Все, что здесь делается, делается ради детей. У нее, у Беллы, есть дети, внуки? Нет, своих нет. Белле кажется, что она отвечала на этот вопрос.

– Значит, одна-одинешенька? – Шипящие выходят у Орджоникидзе очень отчетливо. – Тех, кто переживает реакцию утраты, мы в команду свою не берем. Но поскольку за вас ходатайствовала Ангелина Андреевна… – На слове “Ангелина” голос ее теплеет, верхняя губа идет вверх – подобие улыбки.

Часть ее речи Белла не поняла: какую реакцию? Орджоникидзе встает – на сегодня закончили.

– Помним про тубдиспансер?

Белла просит ее извинить: она стала рассеянна. Справки, анализы – Белла все принесет. В ту же минуту она забывает свое обещание.

Мир, в том числе театральный, не без добрых людей. Они в последнее время не оставляют ее. Подруги – актрисы, гримерши, художницы – еды принесли, приготовили, накрыли на стол.

– Белла, Беллочка, бедная. – Подруги с ней делятся новостями: всем трудно, у всех болезни, несчастья. – Мы знали, что старость тяжелая вещь, но кто б мог подумать, что она еще так унизительна.

Белла слушает и не слышит их, а услышала бы – не приняла на свой счет. Она озирается, всматривается в гостей.

– Видишь, какой ты стала забывчивой. Ты б сходила, проверилась, Беллочка. У Валентины, – Белла не помнит ее? – из литчасти, тоже скончался муж. Царствие небесное. У нас в поликлинике хороший невролог, Валентине очень помог.

Белла на кухне, моет тарелки, она себе может и еду разогреть, соседей не заливает, осторожна с огнем, электричеством, одевается аккуратно, следит за собой и вполне может справиться без посторонней помощи, так ей кажется. Пора, наверное, чай подавать? Белла пугается: там, в комнате, очень много народу, много незнакомых людей.

– Что ты, Беллочка, – говорят подруги, – это же всё друзья, Лёвины и твои. Ничего, милая, тут пока посиди.

Чтобы не потерялась в городе, надо браслет с адресом заказать. Вот так: кто-то ходить не может – нужно менять суставы, а боязно в этом возрасте, у кого-то – давление.

– А у нас с Беллой Юрьевной слабая голова. Как у Ленина. – Петечка, осветитель, выпил сегодня лишнего, заявился на кухню. – Как наш театр называется, не забыли еще? Моссовета, Ермоловой, Станиславского? – Белла кивает растерянно. – Петечка машет рукой: – Даже и лучше – совсем без мозгов. – Закончить ему не позволили, вытолкали да еще обещали, когда протрезвеет, поколотить.

Беллу любят в театре, хотя она в нем уже только числится, на сцену не выходила давно. Нужно найти ей занятие, к делу пристроить, без дела она пропадет. Может, Лина попозже заглянет, может, что-то она придумает. – Люди и правда добрые, Белла не согласна со Львом, что с артистами трудно дружить: всё норовят подсмотреть, своровать эмоции, оттого в несчастии они первые тут как тут.

Ой, Лина пришла, ангел наш. Всего на минутку заехала, но как это с ее стороны хорошо.

– Так мы и знали – она придумает! – восклицают подруги. – Вот!

Лина умничка, все берет на себя. Такая нагрузка, и с каким она блеском справляется! Сколько в ней детского, непосредственного! Почти не пользуется косметикой. А как просто и как красиво она одевается: все маленькое и изящное – туфли чуть ли не в “Детском мире” приходится покупать. И этот трогательный рюкзачок. В Лине все хорошо и трогательно – жесты, мимика, интонация, выражение глаз – все соответствует.

– Белла Юрьевна, это самая большая радость – делать добро. – Лина склоняет голову, прижимает правую руку ладонью к груди. – Какая чудная фотография Льва Григорьевича! – Лина с радостью посидела бы, но ее ждут внизу.

Вот и занятие для Беллы: детям сказки читать. Фонд “Сострадание”, десять минут на троллейбусе, а если погода хорошая, можно пешком. – Почему только сказки? – рассказы, повести, Белла Юрьевна прекрасно умеет читать. И люди вокруг нее будут прекрасные. – Лина ей улыбается, и Белла улыбается Лине в ответ.

– Стой, сука!

Сейчас его схватят за руки, отволокут к темной “Вольво”. Страшная сила, давящая и одновременно внимательная – чтоб не орал, не поранился. Он успеет задать идиотский вопрос – за что? – перед тем как заткнут рот. Дальше будет провал и другая история, если что-нибудь будет, если не сразу сожгут в печи. Он думал иначе прожить этот день, особенно его окончание, но подобные вещи и случаются – вдруг.

– Вы, – думал сказать он сегодня тем восьмерым девицам, которых к нему записали на курс, – вы соль земли, вы на вес золота. Сценарист – единственная авторская профессия. Режиссер может не делать вообще ничего: актеры сыграют, оператор красиво их снимет, а монтажер смонтирует. Поэтому все и хотят в режиссеры. – Он тряхнет головой. – Никакие они, конечно, не режиссеры. Вы, – повторит, – на вес золота.

Он напугает девиц эрудицией, потом расскажет историю, в которой сам предстанет в смешном и нелепом свете, – запас историй большой, и это всегда обаятельно. Он мастер, они его ученицы. Их дело – учиться у мастера, его – прояснить для них материю кинематографа: что такое кино, а что таковым не является. Потом они вместе посмотрят фильм.

– Превращение. – Он пощелкает пальцами. – Дело все в превращении, если оно происходит, то… Понимаете?

И достаточно – для первого дня занятий. Потом он отправится к близнецам, подарит им сборник своих сценариев, там его вкусно покормят, потом вернется домой – к Варе, жене, и к Анюте, дочери, – те уже будут спать. Такой план.

Не люблю похорон (кто ж их любит?), но – школьный товарищ зовет – надо идти. Мы привыкли к покойникам, особенно из начальства (хоть бы оно перемерло совсем!): нас, студентов мединститута, сгоняли в начале восьмидесятых изображать всенародную скорбь – то по Косыгину с Сусловым, то по маршалу Гречко, – забыл уже хронологию, путаю чуваков. Но тогда это даже, по правде сказать, забавляло: прочие граждане в холод и зной машут флажками по сторонам Ленинского проспекта – Густав Гусак к нам прилетел, то-то счастье, а мы в Колонном зале Дома Союзов постоим пятнадцать минут под Шопена или, не знаю, Чайковского, с постными лицами – и свободны, лишь бы не выкинуть какого-нибудь непотребства, не оскоромиться, не заржать. Покойники шли косяком, иногда по нескольку за семестр, так что завелся у нас обычай: по дороге в Колонный зал заворачивать то в шашлычку на Герцена возле консерватории (и сейчас люблю в ней бывать), то в стекляшку против Кремля (теперь там этот уродский памятник), то – не помню куда. На прощание с товарищем Пельше нашу компанию не допустили совсем: дали мы волю эмоциям, помянули как следует, – ничего, похоронили без нас. Впрочем, речь не о Пельше и не о глупой нашей советской юности с ее однообразными развлечениями, речь – о Саше Леванте, старом моем товарище. Знакомы мы с ним со школы, с двенадцати лет, его и моих, и хотя подолгу не видимся, меня он считает другом, иначе б на похороны Марии Ильиничны, своей матери, не позвал.

Смерть ее меня поразила лишь в том отношении, что я не знал, что она была до сих пор жива. Качество прожитой жизни измеряется в первую очередь тем, сколько людей явилось проститься с тобой (добровольно, начальство не в счет), но матери Саши исполнился, шутка ли, сто один год, в таком возрасте не бывает уже ни живых сослуживцев, ни старых подруг. А бывает вот так: морг городской больницы, траурный зал, священник что-то бубнит – не особенно разберешь – и мы с Сашей, со свечками. Саша время от времени крестится (новое в нем), я смотрю главным образом в пол, воск разминаю пальцами. К чему расписывать? – все бывали на подобных похоронах: старушка мертвая, цветочки мертвые, все мертвое. Священник – вдвое моложе нас, но тоже полуживой, – вдруг разразился речью минут на десять. Послушаешь, так Мария Ильинична умерла оттого, что мы с Сашей редко в церковь ходили. Кто б спорил, да только какой с меня спрос? – я некрещеный, неверующий, работаю всю свою жизнь психиатром в Кащенко, всякого повидал и в бессмертие души не верю. Саша шепнул: “Нерастраченный дидактический потенциал”, – о попе. Ладно, проехали.

Потом мы ее загрузили в автобус, мужички помогли. – Не говорите нам “до свидания”. – Тоже мне, ангелы смерти. Успокойтесь, знаю я ваш этикет. Вот чего я не знал, что покойница была выкрестом. Спросил Сашу. – Нет, говорит, мама русская, урожденная Котова. По первому мужу, Сашиному биологическому отцу, – Гусева, и лишь по второму – Левант. Поди ж ты, я думал, что Саша наполовину еврей, очень уж Мария Ильинична была на еврейку похожа. Многие люди из культурного слоя приобретают семитскую внешность на старости лет, а Сашина мать со времен нашей юности была уже сильно немолодой. Взгляды у меня широкие, либеральные, но национальный вопрос я обойти стороной не могу. Так уж от детства пошло: когда будь ты хоть трижды гением, туда и сюда тебя не возьмут, когда в школьном журнале указывают национальность родителей и даже слово “еврей” вроде как неприличное, волей-неволей к подобным вещам пробуждается интерес.

Крематорий с его убогой роскошью описывать незачем – кто не видел, не потерял ничего: скоро по всей Москве наведут подобную красоту.

И вот мы мчимся в такси: избавились от покойницы и – быстрее, быстрей – на Пятницкую, в ресторан. Хочется себя ощутить живым – пить, есть, разговаривать, двигаться. Стараюсь скрыть свое оживление от Саши, но и он, по-моему, не собирается демонстративно скорбеть. Смотрю на него – Саша, что называется, в фокусе: хотя и полуседой, но красив. Я не мастер описывать внешности, цвета глаз не помню у собственных жен и детей, помню зато другое: Сашин почерк, к примеру, – писал он левой рукой (по тем временам – необычно, левшей заставляли правой писать), быстро-быстро, мелкими ровными буквами, почти что печатными, будто специально, чтоб было удобнее списывать, – он позволял. Пятерки по всем предметам – был бы он комсомольцем, получил бы медаль, способности к точным наукам – не гениальные, но очень и очень хорошие: надо идти на мехмат.

В школе нашей в те годы был развит своеобразный национальный спорт: сначала попробовать в МГУ или аналогичные учреждения вроде МИФИ или, не знаю, МФТИ – там экзамены раньше, в начале июля, а затем уж туда, где нашему брату не то чтобы рады, но, в общем, берут. “Вы, разумеется, не поступите, но кровь им попортить обязаны”, – любил повторять учитель спецматематики, его посадили потом за антисоветскую агитацию, дали максимум – семь плюс пять. Идти в те места, где тебя не хотят (на мехмате валили с особой жестокостью), считалось нормальным, мало кто себе позволял быть гордым в семидесятые. И вот сидит мальчик, кудрявый, умненький, напротив антисемиты-экзаменаторы, подбрасывают задачки одну за другой, со всесоюзных, международных олимпиад, мальчик решает их (задач хоть и много, но они повторяются, у нас всю школу ими обклеивали по весне: дети, смотрите, что предлагалось в прошлом году на устных экзаменах в университет), снаружи – родители, учителя, помогают подать апелляцию, кто-то – я, например – просто так приходил поглазеть, за ребят поболеть.

Мне-то с моими данными путь в математику был заказан – не из-за пятого пункта в паспорте, не только из-за него. “Не позорь нацию”, – никто мне так прямо не объявлял, но и без слов было ясно. Случались, однако, забавные происшествия: помню растерянного черноволосого паренька, старше нас с Сашей на класс – он по третьему разу просматривал список зачисленных и не находил в нем себя. В глазах у него и в голосе были слезы: я не еврей! – Что ж, старичок, сочувствуем, внешность обманчива, лес рубят – щепки летят. – Пойду к Льву Семеновичу! – скулил он. – Лев Семенович различает евреев на нюх. – Кто такой Лев Семенович? – о, академик, великий ученый – алгебраическая топология, вариационное исчисление, слышали? – с детства слепой, не потому ли столь развито обоняние? Выдающийся был человек во всех отношениях – зачислили паренька.

Нет, Саша в МГУ не пошел, и пытаться не стал. Будто бы документы подать не успел, паспорт посеял, но как-то нам слабо верилось. Теперь же, в свете того, что он рассказал про Марию Ильиничну, выходило, что и по крови он – помесь Гусева с Котовой. Кто б мог подумать: Александр Яковлевич Левант записан евреем, а сам не еврей – другого такого, может быть, на всем свете нет! Похож на еврея, главное. Я прямо разволновался: отчего он раньше молчал? – тоже мог бы сходить к Льву Семеновичу. Понятно, не каждому по душе, когда его обнюхивает академик. Саша в итоге окончил какой-то невнятный вуз (одно в нем было хорошее – военная кафедра), выучил несколько языков: английский, немецкий, даже латынь, кажется. Зарабатывал переводами. При всем том двигал им не дух времени, а даже не могу сказать что. Не все замечали, но я замечал. Страсти было в нем маловато, наверное, но ни в ком из нас не было страсти, кроме упомянутого учителя математики. Опыт жизни в СССР затем лишь и нужен, чтоб жить в СССР: да, узнали много нелестного – о себе и о людях вообще, но к чему нам оно, это знание?

Вспомнил, как вытянулось лицо исторички нашей, идейной дуры, когда четырнадцатилетний Саша ей заявил, что в марксизме нету антропологии – мы даже не попытались узнать, что он имеет в виду, – в гробу мы видали марксизм, кто эту хрень принимает всерьез? И чтобы покончить с национальным вопросом: если еврей себя держит с достоинством, то обязательно с вызовом, это нам часто ставят в вину. Вот чего в моем друге не было – вызова. Ясно теперь почему.

Заказали еду, выпили – за светлую память Марии Ильиничны. Саша пьет мало – меньше, чем я, мата не любит – тоже немного мешает общению. Про выпивку мне еще в школьной характеристике написали: “Подвержен влиянию более сильных товарищей”, – глупо звучит, кто не подвержен влиянию? На том языке, советском, это, однако, значило: курит и выпивает как минимум. Но в медицинский приняли, не обратили внимания. Говорю ему: ты, Саш, крещеный, я и не знал.

Выясняется: в школе, в самом конце, Саша крестился, никому из нас не сказал. Вопрос, конечно, бестактный, но – с какой радости? Начитался Булгакова, переслушал Ллойда Уэббера? (Все мы в девятом-десятом классах слушали и смотрели “Джизус Крайст суперстар” – с красивыми женщинами, гибкими быстрыми неграми, хипповатыми белыми – окно в несоветский, свободный мир.) Саша повел головой: не спрашивай. Про крещение свое рассказал матери. Та отозвалась неожиданным образом: “Вот и дурак”. В раннем детстве, оказывается, Сашу дважды успели крестить – няньки, деревенские женщины, тайно, обе признались Марии Ильиничне. Трижды крещеный Левант – ошалеть.

Ели с большим аппетитом, не забывая, однако, зачем собрались. Саша кое-что рассказал мне о ней, дал посмотреть фотографии. Да, большой была красоты женщина в молодые годы, лицо действительно русское, даже дворянское, я бы сказал. И биография героическая, особенно на первых порах.

Такой эпизод: ей тридцать лет, она улетает из Ленинграда в самый разгар блокады, ее раз за разом туда отправляют для подготовки эвакуации какого-нибудь завода или научного института. В самолете, военном, конечно, – только она и десяток мужчин. Бьют зенитки, самолет бросает из стороны в сторону, и у одного из военных нервы сдают: после благополучного приземления он бежит в панике – в немецкую сторону. Один из попутчиков Марии Ильиничны вытаскивает пистолет и расстреливает паникера, а она – как ни в чем не бывало, готова к новым заданиям.

Всю войну, говорит Саша, мать курила махорку, перемешанную с гашишем, – чтобы работать круглые сутки, не расслабляться, не спать. – Странно, гашиш именно что расслабляет. – Так он запомнил. Целые дни Мария Ильинична проводит на железнодорожной станции под Свердловском, в одном кармане – незаряженный револьвер, в другом – разрешение снимать с проходящих составов любые стройматериалы. К такой-то дате силами эвакуированных надо построить завод – с нуля, и завод должен делать снаряды. Будут снаряды – будет орден Красного Знамени, не будет снарядов – не стоит и объяснять, что случится затем, – так функционировала экономика. Очевидно, завод построили – иначе и Саша бы не появился на свет.

А появился он следующим образом: в пятидесятых Мария Ильинична работала в Восточной Германии – отсюда хорошее знание немецкого языка и много старой тяжелой мебели у них дома, – и был у нее мимолетный, как она думала, роман с человеком по фамилии Гусев, он у нее в отделе служил. Гусев, однако, был увлечен всерьез – настолько, что сам на себя и свою возлюбленную накатал донос: так, мол, и так, внебрачная связь – неприемлемый для совслужащих вид отношений, тем более за границей. – Интересный способ сделать женщине предложение, я про такой не знал. Это бабы как раз обманутые любили писать в местком.

При всем том мать вспоминала те годы как лучшие. Жизнь в Восточной Германии была относительно благополучной – не то что в Западной. Были хорошие немцы, восточные, и они на какое-то время попали в руки плохих. Пришли русские и освободили их – вся история.

Между тем брак с подчиненным, беременность, а главное, скорый развод (для коммунистки – страшнее сожительства) положили конец служебному росту Марии Ильиничны. Какие-то министерства и комитеты, командировки – не дальше Прибалтики, и все закончилось персональной пенсией. К тому же в шестидесятых она стала Левант – какой уж тут рост? Да и с годами начала все больше себе позволять – размашистая была женщина: как-то раз, например, посреди спора с мужем (хотела ему доказать, что к евреям у нас относятся, как ко всем остальным) собственноручно зачеркнула у себя в паспорте “русская” и написала “еврейка” – на, полюбуйся, и ничего мне не будет, – несколько лет с таким паспортом и жила.

А вспомнить что-нибудь трогательное? – поминки ведь как-никак. Саша задумался. – Мама умела произвольно чихать. Перед тем как уйти из гостей, особенно не из самых приятных, объявляла во всеуслышание: “Пойду прочихаюсь”, пряталась в дальнюю комнату и чихала, раз тридцать подряд. – М-да, немного же было в Марии Ильиничне трогательного.

Спросил, что он думает делать с прахом.

– В Люксембург отвезу.

Это я понимаю – размах! Оказалось, не понимаю: небольшой городок, на восток от Москвы, полтора или два часа электричкой, дальше автобусом. Назван, ясное дело, в честь пламенной революционерки Розалии Люксембург (кстати, польской еврейки). Не слыхал про него, но мало ли. Саша сказал, что там хорошо – ему хорошо, и он подумывает туда перебраться. Ох, опасаюсь я хождений в народ, еще и с такой фамилией, поаккуратнее там, но – желаю удачи, мы-то все больше поглядываем в противоположную сторону.

Стало быть, Люксембург. Она там хотела быть похороненной? – Нет, никаких пожеланий на этот счет мать не высказывала. Не говорила о смерти, не думала. И в загробную жизнь не то что не верила, а не особенно интересовалась ею. Там, в Люксембурге, похоронен Яков Григорьевич, а больше в семье их никто и не умирал.

Мы опять выпили: за память Якова Григорьевича, отчима, симпатичного человека, совершенно, видимо, не похожего на Сашину мать, затем помянули умерших учителей, выпили и за школу в целом, за то, что она не пыталась стать нам семьей – такое бывает со специальными школами, и не только со школами.

Зачастую людьми на поминках овладевает веселость, ни с того ни с сего. Официантка (с изумительной попой, к слову сказать) отчетливо произнесла в телефон: “И что она в нем нашла? Ни спорта, ни тела, ни воспитания”, и мы засмеялись, не слишком скрываясь. Она обратила на нас внимание:

– Как вам бефстроганов?

– Многовато соли, – ответил я ей, – а так ничего.

Пожала плечами:

– Я ела, мне норм. – Собрала пустые тарелки, ушла.

Мы опять засмеялись. Я помахал рукой, вернул ее, заказал коньяку.

Саше пришло сообщение, длинное, он углубился в него. Телефон лежал на столе, и я грешным делом прочел кусок фразы: “Только с уходом матери становишься поистине взрослым”. Саше, кажется, не пять уже лет, чтоб хотеть поскорее стать взрослым. Такое, конечно, могла написать только женщина. С другой стороны, сочувствие, пускай нездоровое, много лучше, чем здоровое его отсутствие. Между прочим, у Саши жена была, где она? – он молчит, и я постеснялся спрашивать.

Вышел на улицу покурить, поглядел, во что превратили Пятницкую: бордюрчики, плитка, здоровенные фонари – нездешняя красота, немосковская. Все равно я люблю Москву, у меня своего Люксембурга нет. Посмотрел сквозь стекло на Сашу: он отложил телефон и находился в задумчивости, естественной в такой день. Саша заметил меня, улыбнулся беспомощно. Я вернулся к нему.

– Помнишь, что такое “папирусный плод”? – спросил Саша вдруг.

Что-то из акушерства, забыл. Чего вы хотите от психиатра отечественного разлива? Я и экзамен по акушерству тетке родной сдавал.

– Папирусный, он же бумажный, пергаментный плод, встречается при однояйцевых двойнях, – быстро, как на уроке, проговорил Саша. – То, что случилось со мной при рождении, точнее – с братом моим.

Иными словами, в утробе Марии Ильиничны находилась двойня, и Саша брата своего раздавил, расплющил по стенке. Пока Саша рос и вес набирал, брат его истощился, погиб, превратился в кусочек пергамента, в мумию. Обо всем этом он сообщил как бы наспех, чтобы отделаться поскорей. Не будь оба мы, особенно я, в подпитии, Саша не стал бы рассказывать. Я испугался: такие признания могут любую дружбу похоронить.

А откуда об этом известно? – Матери – от акушерок, естественно, нянькам – от матери, зачем-то она рассказала им, Саше – от нянек, от материных приятельниц, сослуживиц, да ото всех вокруг. Подробностей он тогда, разумеется, знать не мог, никто вот так прямо ему ничего не рассказывал, но по намекам, многозначительным взглядам догадывался, что братоубийцы – не только Каин или там Святополк (добавлю: и равноапостольный князь Владимир – тот еще фрукт), но также и он, Сашенька. А когда уже мать начала говорить правду – лет десять назад, – ничего, кроме правды, только держись, тут-то Саша наслушался всякого, в том числе про папирусный плод.

Наверняка он себе много раз повторял, что вины его – злого умысла – в происшедшем нет, но никому, конечно же, не хотелось бы жить с подобным пятном в биографии, с родовым – буквально – проклятием. Ясно, зачем понадобилось крещение. Помогло? Был бы мой друг понаивнее, можно было б налить ему в уши какой-нибудь психологической лабуды в духе “ты сам себя должен простить”, а так – что я скажу? Хреново, не повезло. Прямо греческая трагедия. Саша махнул рукой: чего уж там. А по поводу правды – знаю я этот тип старух: они, может быть, из ума и не выжили, нет, но по возрасту вполне бы могли, и перед ними открывается перспектива – врать что взбредет в голову, и никто слова не скажет им поперек.

Мы еще поболтали о разном, случайном, выпили, но вскоре обоим нам стало понятно, что сил продолжать нет. Пока Саша расплачивался, я попросил перелить коньяк из графина в бутылку – с собой унести, не пропадать же добру, – и официантка, поглядев на меня выразительно, это проделала.

Вышли наружу, и я не удержался, спросил:

– А что с… – и запнулся, идиотизм: забыл, как звали жену его – мы и виделись с нею мельком и всего только несколько раз. Оля? Юля? Помню, была она очень смешлива, и когда смеялась, рот прикрывала рукой. Еще у нее сильно краснели щеки и лоб.

Саша ответил по-своему замечательно:

– Она развелась.

Надо думать, покойница допекла – я не стал выяснять подробностей, Саша и так рассказал мне больше, чем ему, вероятно, хотелось бы. На прощание обнял меня (между нами этого не водилось).

– Что ты, Саш, за такое не благодарят.

Он улыбнулся, пожал плечами:

– Почему, собственно?

И мы разъехались в разные стороны.

Вначале пропала роза. Вернее, вначале он ее посадил, а еще раньше похоронил мать, сдал квартиру в Москве, перебрался в этот несчастный Люксембург, заказал для матери памятник и тогда уже посадил розу.

План переезда сложился в те несколько дней, что предшествовали похоронам: прежде он не позволял себе думать, как будет “потом”. Из книжки бесед на нравственные темы, которую ему пришлось однажды переводить, он узнал, что любить человека – то же, что сказать ему: ты никогда не умрешь, и запретил себе с той поры строить картину мира, где нет его матери. Люксембург же, точней – небольшой дом у края поселка (две комнаты, кухня, прихожая и захламленная мансарда – чердак с окном) достался ему по наследству – от Якова Григорьевича Леванта, отца, отчима – Саша всякий раз путался, не знал, как его называть, и в итоге привык обходиться без указания родства. Мать звала его Яшкой, не уважала его (“Яшка и дня не работал”), но Сашу не ревновала, не мешала их близости.

Вот для того, чтоб любить Якова Григорьевича, книжек читать не пришлось: он был человеком веселым, считал, что веселость – в некотором роде обязанность, просто не у всех получается. Яков Григорьевич повстречался с матерью, кажется, на концерте, а может быть, просто в трамвае или на улице, влюбился в нее и увел у Гусева – это было нетрудно, тот уже сильно остыл, – а почему согласилась она, непонятно, – Яков Григорьевич утверждал, что дело в фамилии: разве есть фамилия красивей, чем Левант? Прожили вместе несколько лет, в частых ссорах, а потом развелись, так же просто, как и сошлись, и Яков Григорьевич возвратился к себе в коммуналку. С пасынком виделся по воскресеньям, в кафе-мороженом “Космос” в начале улицы Горького. Яков Григорьевич любил музыку, особенно фортепианную, – не только, как все в его поколении, Шопена, но также Скрябина, Метнера, – любил и оперу, даже джаз, трубку курил, фотографировал, рисовал. К еврейству своему относился с иронией, как к забавному недостатку, который, однако, освобождает от ряда забот, в частности от карабканья по социальной лестнице. Он и к антисемитам относился с иронией: “Две вещи не перестают меня удивлять… ” – так он начал однажды, но Саша читал и про звездное небо, и про закон внутри нас, и поторопился закончить цитату. Яков Григорьевич рассмеялся: “Меня удивляют другие две вещи – почему они так любят водку и так не любят нас”. (Сам он пил водку лишь изредка, чаще ром.) В графе “профессия” Яков Григорьевич указывал “изобретатель”, но работа не слишком занимала его. Во время войны он все-таки что-то важное изобрел – настолько, что получил бронь, не попал на фронт, но главнейшее изобретение его как раз находилось тут, в Люксембурге, неподалеку.

В начале семидесятых Яков Григорьевич выхлопотал себе место на старом кладбище, уже тогда в Люксембурге их было два, и стал наезжать сюда – много чаще, чем можно было бы ждать от легкого, веселого человека, нестарого. Установил плиту из белого камня, местного известняка, нанес надпись – имя, фамилию, год своего рождения и легкомысленную эпитафию: “Все хорошо, что хорошо кончается”. Изобретение же состояло в следующем: внизу, у фундамента, была спрятана кнопка – нажмешь на нее и можно отодвинуть плиту, забраться в тайник. Защищенный от влаги и даже от сильного холода, тайник позволял хранить целую библиотеку: от произведений, которые по официальной классификации назывались ущербными (стихи Гумилева, “Прогулки с Пушкиным”, кустарные переводы Орвелла), до настоящей антисоветчины (“Архипелаг”, “Хроники”) – с седьмого класса кафе-мороженое уступило место поездкам на кладбище в Люксембург, ничего счастливее тех поездок в Сашиной юности не было.

Он сидит за столом, читает “Окаянные дни” Бунина, на столе – чай, ром, остатки еды – то немногое, что они могли приготовить, Яков Григорьевич (отец, конечно отец!) следит за меняющимися выражениями лица мальчика, или читает что-то свое – как уж он пополняет библиотеку, не надо спрашивать, или слушает “Голос Америки”, затем они уже в темноте снова идут на кладбище, возвращают книги на место, затем автобусом, электричкой едут в Москву. В электричке Яков Григорьевич громко поет, привлекая внимание публики, Саше делается неловко, хочется отойти, пересесть. “В краю святом, в далеком горнем царстве… Граждане пассажиры, – объявляет Яков Григорьевич нараспев, – это мой сын. Сынок, ты куда? Садись”. Полупустая подмосковная электричка, воскресный вечер, подвыпивший пожилой еврей – у попутчиков его поведение не вызывает протеста, такие уж им в тот вечер попутчики подобрались. Больше того, один из них садится напротив и произносит несколько слов – смесь русского с идиш: азелхер йингеле — какой мальчик, благословение Божие! – Якова Григорьевича это очень, кажется, тронуло. “Евреи ужасны, – сказал он, – хуже только все остальные”. Поездок было не так уж много, но Саша всегда будет помнить их.

Умер Яков Григорьевич быстро, то ли от рака желудка, то ли просто от язвы, что было, по словам матери, неудивительно при образе жизни, который он вел (неправильное питание, ром): неуместное замечание, да и с точки зрения науки, как выяснилось, сомнительное. Комната его отошла государству, Люксембург – к нему, к Саше, туда и были свезены вещи умершего, сложены на чердак. Сам же Яков Григорьевич теперь покоился рядом с любимыми им запрещенными книгами, но хулиганская эпитафия выглядела ужасно – оставалось надеяться, что со временем она полиняет, сотрется, сойдет на нет. Саша подумал немножко, почитал Библию и крестился – месяца не прошло. Когда он расскажет Эле, жене, она его спросит: “Надеялся обрести другого отца, небесного?” – он поморщится (зачем так торжественно?), но кивнет. Получилось ли, лучше не спрашивать.

Позже стала известна история: однажды Яков Григорьевич принес соседке – одинокой женщине с плоским лицом, не имеющим как бы черт, коробки, тяжелые, сказал – собирается делать ремонт, просит их подержать у себя, чтоб не украли рабочие. Ремонта он так и не начал, зато в скором времени у него прошел обыск – перевернули весь дом, а соседку, ту самую, пригласили быть понятой. Ничего запрещенного не обнаружили, и вскоре он снова зашел – за коробками. “Можете на меня полагаться, когда опять соберетесь делать ремонт, Яков Григорьевич”, – сказала соседка. Правдива ли эта история, не узнать. Как и ее продолжение: он ей хотел подарить конфет с коньяком и что-то практическое собственного изобретения, а она не взяла. “Думаете, у вас душа, а у меня балалайка?” – спросила соседка, опять же со слов Якова Григорьевича, а он мог и придумать историю целиком, и объединить нескольких персонажей в один (мать злилась: “Яшка все врет”). Апокриф, предание, но что-то произошло, что заставило его оборудовать могилу свою тайничком, это было не просто чудачеством, в отличие от эпитафии. Которая ко всему оказалась и неверна: ничего не закончилось, отношения с родителями не прекращаются с их физической смертью. Последнее, что сказал ему Яков Григорьевич: “Саша, я бы хотел, чтобы, вспоминая меня, ты каждый раз улыбался. Будет трудно сначала, но станет привычкой”, – так и произошло.

Какой все же точный выбор, думает он теперь, сделал Яков Григорьевич: кладбища были самым свободным общественным местом в советские времена, пространством для творчества – ставь звезды, кресты, сооружай памятники, все что угодно пиши на них, сколько хочешь их посещай. В больших городах, правда, кладбища закрывают по вечерам, но тут, в Люксембурге, все нараспашку – ночью и днем.

А соседка – кстати, преподаватель музыки в местной школе – долго еще продолжала поддерживать дом, даже сад – бескорыстно, что-то серьезное привязывало ее к Якову Григорьевичу: возможно, и ей он давал читать книжки, вряд ли там было что-нибудь большее, чем общая их любовь к Метнеру и нелюбовь к Софье Власьевне, но и соседка, конечно, давно уже умерла.

Итак, Люксембург достался ему от отца, квартира в Москве – от матери. Большая квартира, с огромным количеством старой, “трофейной”, немецкой мебели: спальня в бирюзовых тонах с золотом, секретер со множеством потайных ящичков, красного дерева письменный стол и поменьше – журнальный, отделанный мрамором, старинное зеркало и так далее. Но Саша Москву разлюбил и мог даже точно сказать, когда.

Солнечным утром, посреди майских праздников, ему предстояло забрать из аэропорта жену. Он быстро доехал до “ЮгоЗападной”, остановился у поворота на Ленинский. Все радовало, он отметил у себя эту радость: спокойствие города, спокойствие внутри, возвращение Эли, да и мать еще не успела сегодня ничем огорчить. Стоял около светофора, ждал, пока переключат свет, улыбался, представляя себе, что сразу они с Элей домой не поедут – он уговорит ее прокатиться куда-нибудь за город, куда ей захочется. (К Люксембургу она относилась вполне равнодушно: какой там потерянный рай? – обычный поселок с обычной серенькой жизнью – ни кино, ни театра, ни выставок. А река, поле, лес – да, красиво, наверное.) Пока горел красный, между машин стал протискиваться мотоциклист, остановился чуть впереди. Куртка, шлем, сапоги – ничего необычного, и лицо, как у мусульманок, прикрыто черным платком, мотоциклисты нередко повязывают такие платки. Их взгляды на долю секунды встретились. Однажды в парижском метро Саша долго стоял прижатым вплотную к женщине, закупоренной почти наглухо – только сияющие глаза, их взгляд трудно вынести. Тронулись с места и повернули направо, на Ленинский. И тут мотоциклист подъехал к автомобилю, стоявшему у обочины, – Саша видел его боковым зрением, но довольно отчетливо, – достал сверкающий пистолет (было яркое солнце), большой, не игрушечный, направил его на водителя. Автомобиль, дорогой, черный, – то, что можно вспомнить о нем, – проехал несколько метров вперед, ударился о заграждение, встал. Выстрела он не услышал. Что это было – убийство? угроза убить? – рассматривать сцену в подробностях времени не было – поток машин увлек его далеко вперед. Он встретил Элю, рассказывать ничего ей не стал. За город они в тот день не поехали.

Эля (полное имя – Эльвира, красиво: Эльвира Левант) немножко писала рецензии про кино, немножко переводила с французского – он правил ее переводы, хоть и не знал языка, старался внести в них смысл, которого в оригинале, возможно, и не было. “Туман, и кто-то любит Брамса”, что-то психологическое, патологическое – не слишком удачно французские тексты ложились на русский язык. “Через много лет эта девушка стала моей свекровью, – Поправь, Элечка, свекровь зловеще звучит”. – “Но тут ведь belle-mere!” — “Напиши: Через много лет я вышла замуж за ее сына, так спокойнее, дело тебе говорю” .Apropos: мать ненавидела Элю так, что в последние свои месяцы, совершенно лишившись разума, одну лишь ее и помнила, и узнавала – на фотографиях, – к тому времени они с Элей уже разошлись. Может быть, пистолет был все же игрушечным? – весь вечер тогда и на следующий день он просматривал криминальные хроники, и ничего про убийство на ЮгоЗападе не нашел. Так уж вышло, однако, что происшествие это, постороннее для него, чуждое, положило начало череде неприятностей, совершенно своих.

Началось с нежелания водить машину и вытекающих бытовых неудобств, а продолжилось тем, что Эля записалась на курсы вождения и познакомилась с неким Олегом по фамилии Звездарёв – долговязым блондином-инструктором младше нее на двенадцать лет (с Сашей у Эли похожая разница в возрасте, только в обратную сторону), увлеклась: простой человек, но как же он, Сашенька, ненавидит власть! Любитель авторской песни (“Не будь, пожалуйста, снобом, зачем ты морщишься?”), Олег к тому же и книжки любит читать. – Отчего тогда он употребляет слова “кушает” и “супруга”? – Саше пришлось говорить с ним по телефону. А что касается неприязни Олега к большому начальству, инструкторы произносят то, что хочет услышать клиент: как официанты, как парикмахеры. – Саша, что же, ревнует? – Оказалось – небеспричинно: Эля в какой-то момент перестала говорить об инструкторе, но затем, когда все вроде бы улеглось и она получила права, то обнаружила, что беременна. От Олега. Как так? Она же не собиралась рожать детей. Верней, говорила: “потом”, и было понятно, когда оно будет, “потом”, – когда наконец не станет belle-mere. Саша помог ей погрузиться в машину, с вещами, и она отбыла.

Беременность ее не была запланированной, но неверность – была. Как выяснилось, Эля тратила то немногое, что сама зарабатывала, на психолога, и психолог установил, что душевный ее дискомфорт возник оттого, что Саша много сильней ее умом-разумом, что она, Эля, должна жить как ей хочется, по своей воле, для начала – обзавестись любовником, – так она, во всяком случае, психолога поняла.

Наступили плохие дни: мать почти перестала двигаться, и сиделки ей требовались круглосуточно, разнообразные мерзости происходили в политике, не только отечественной – мировой, он не очень следил за политикой, но – бесполезно нос затыкать – мерзость уже разлилась в воздухе. Попутно пришлось уйти из издательства, в котором он прослужил чуть ли не двадцать лет: к руководству в нем пробрались, в духе времени, люди “с альтернативными представлениями о порядочности”, как выразилась одна из бывших коллег, – это уже показалось мелким звеном в цепи неприятностей. Надо, однако, признать, расставаться с издательством тоже было ему тяжело: кажется, что переводом научной литературы (книги по философии, социологии, даже психиатрии) увлечься нельзя, настолько скучное это занятие, и что пройдет еще пять или десять лет, и переводчиков заменит компьютер. Кого-то заменит, наверняка, но писать, как Саша Левант, ни один компьютер не в состоянии. “Некурящий алкоголик – редкость, особенно в городе”, – его перевод из занудного американского руководства, где авторы размазали эту мысль на абзац, – да с такой фразы можно начать роман! Многие считали его основателем целой переводческой школы: избегайте синонимов, наукообразия, не пишите практически, это калька с английского, пишите почти, к черту эмпатию — есть сочувствие и участие, не надо нам нижних конечностей — слово ноги приличное, – никому-то это не интересно теперь, включая самого основателя, а некогда составляло значительную часть его жизни, главное ее содержание. Однако – долой фрустрацию-ламентацию, ушел и ушел.

Был у Саши и опыт устного перевода: с одним академиком, физиком, он поехал в Стокгольм на симпозиум – только-только начали из страны выпускать, – и академик нес ахинею, если его о чем-нибудь спрашивали, невозможно было переводить, и физики злились на Сашу – как же ему не совестно до такой степени не понимать предмет? “А я не хотел, чтобы знали, чем я занимаюсь”, – объяснил академик, когда они возвращались домой. – “Зачем же поехали?” – “Как не поехать? – вздохнул академик. – Стокгольм”.

Последние годы Саша почти целиком потратил на мать: подрабатывал там и сям, нанимал и менял сиделок, покупал лекарства и памперсы – жил день ото дня, в целом справился, не пришлось даже Люксембург продавать. Теперь ему нужно какое-то время привыкнуть к праву распоряжаться собственностью, он сдаст квартиру (появился уже претендент, журналист большой немецкой газеты) и получит постоянный доход, достаточный для житья в Люксембурге, безбедного – более чем, – таков план. Есть какая-то справедливость в том, что в его квартире будет хозяйничать немец, Саша боится в ней даже мебель переставлять – ощущение, что явится мать и устроит разнос. Эля звонит ему время от времени – как человеку, любящему ее безусловно, как бёллевский Шнир, они даже видятся изредка. Ребенка она назвала Филиппом, однажды показала его спящим в коляске, и Саша подумал, что мог бы к нему привязаться. Олег – сенсация! – пьет (Эля выразилась возвышенней: страдает алкоголизмом). – Вот так история! Никто не пьет, а он пьет! – Саша смеется над ней? Она обижается, трубку бросает, но снова потом звонит.

Ложась спать, он вспоминает ее полные бедра, колени, родинку под лопаткой, смешные случаи из поездок в Европу: как в том же Париже, в жару, на скамейке сидели, ели мороженое. И толстая, не по погоде одетая тетка подошла к ним и закричала на смеси из трех языков: “Силь ву пле. Айс-крим – где?” Они отправили ее в нужную сторону, и тетка не удивилась, что ее поняли.

Такое прошлое, все вперемешку, но кто же помнит его последовательно, день за днем? Нет ведь задачи перебрать в уме свою жизнь целиком, как висельник перед казнью. Многое давалось легко – правда, потом отнималось. Но он не устал: и при том, что прожить предстоит существенно меньше, чем прожито, ощущения конца нет. Лет на двадцать, а то и на тридцать его еще хватит, наследственность очень хорошая. Терпение, терпение – необходимо наладить хозяйство (дом, сад), поставить матери памятник, Элю вернуть – с ребенком, естественно, усыновить мальчика: Филипп Левант – все лучше, чем Звездарёв, в этом будет симметрия, рифма с собственным детством – пасынок, Люксембург, может быть, даже начать сочинять свое, а не выйдет (что скорее всего) – смотреть на деревья, на птиц, в местной школе преподавать – английский язык, математику.

Жарко. Он ходит по дому и устраивает сквозняки, поправляет картинки, стирает с них пыль, кое-что перевешивает. Наброски, этюдики, Яков Григорьевич был человеком деятельным, и когда не хватало средств и фантазии изобретать, рисовал – замечательно для дилетанта – карандашом, углём. Женщина, обнаженная, лежит на боку, лицом к зрителю, но лица на рисунке нет. Кто – соседка? мать? Коленом, изгибом бедра похожа на Элю – он повесил ее у себя над кроватью.

Работает радио, Третий концерт Рахманинова, – не расслышал, в чьем исполнении – красивая, очень русская первая часть. Один из совладельцев издательства когда-то им всем обещал, что сыграет этот концерт, хотя ни дня не учился музыке, даже, кажется, нот не знал. Над ним смеялись, его не принимали всерьез: человек теплый, сентиментальный, всю жизнь на вторых ролях, и такая – жалко, что ли? – романтическая мечта. А потом он ограбил своих партнеров – вероятно, себе же во вред, – прибрал все к рукам, весьма неумелым, уж какой там Рахманинов. С научной литературы издательство переключилось на выпуск православных календарей, а Третий концерт вызывает у Саши вовсе не светлую грусть, как бы следовало, – нет, издательства жаль.

Еще о музыке: любимая их соседка, прожившая тихую, неприметную жизнь, напоследок взбрыкнула – велела похоронить себя под струнный квартет и указала, под какой именно, – естественно, в записи, откуда здесь, в Люксембурге, струнный квартет? В городе и запомнили только: выпендрилась, не под живую музыку, не под “Анданте” (так назывался местный похоронный оркестр – трубы, альтушки, тарелки, бас-геликон – ужасающий), нет, всегда была не как все.

Саша переключает программу: “В нашей стране, – оправдывается недавно испортивший себе репутацию миллиардер, – выбор простой: или устраивать революцию, или быть конформистом. На худой конец, слинять в Лондон. Я – конформист”. Да, при таких деньгах и так заработанных набор возможностей, наверное, невелик. Миллиардов у Саши нет, он придумает для себя занятие.

Из всего намеченного он успел похоронить мать и посадить на могиле розу – первый посаженный им цветок.

– Неуважительно класть штукатурку на шифер, – говорит Святослав, строитель. Даже не так: “щикатурку” – там, откуда он родом, так говорят. Святослав достраивает веранду, приводит в порядок крыльцо. Скоро год, как он делает Саше ремонт.

Святослав – гражданин Украины, каждые несколько месяцев вынужден ездить туда и сюда. У Святослава огромная нижняя челюсть, толстые руки, он чрезвычайно силен. Жил поначалу в Сашином доме, но затем обзавелся тут, в Люксембурге, чем-то вроде семьи, настоящая же семья его осталась в Черниговской области. Как он представился – Святославом, так Саша и называет его. Тот зовет его то профессором (хоть Саша и не профессор, даже не кандидат наук), то Александром: полные имена без отчеств, в особенности трех-четырехсложные, звучат странно, но так сейчас принято, в провинции еще более, чем в Москве. Исключение составляют таджики, они себя называют Толиками, поголовно, а женщины у них Маши. Как Кольки-Наташки в “Очарованном страннике”, думает Саша и улыбается, первичная радость от пребывания тут, в Люксембурге, еще не прошла.

Он сюда переехал ранней весной, весна оказалась длинной и многочастной, с громадным количеством мелких подробностей, которых он прежде не замечал. Природу Саша держал от себя на дистанции и про клейкие листочки, колоннаду рощ и вельветовую пашню знал в основном из книг. “Тишина тут такая, – написал он Эле однажды ночью, – что слышно, как тает снег”. Она в ответ ограничилась смайликом – лучше, чем ничего. Хотелось бы знать, как зовут каждую птичку, не говоря уже о деревьях, кустах, – он обзавелся определителями: вот Sitta еигораеа, поползень, у забора растут земляная груша и краснотал, а с другой его стороны – дикий лук. Яблони не плодоносят, но как цветут! Можно привить, говорят, – нет, до таких вершин садоводства он не дойдет. Зато электрическую проводку поменяет самостоятельно, лучше любых монтеров: ничего сложного, главное действовать по-написанному – что называется, by the book.

– Профессор, взгляни-ка, все правильно? – Святослав протягивает бумажку с отпечатанным текстом.

Что это? – Святослав пожимает плечами:

– Иврит. – Саша не знает иврита? – Думал, вы все его знаете.

Не хочется разочаровывать Святослава ни в каком отношении. Саша уходит к себе, фотографирует текст, открывает компьютер: программа распознавания, транслитерация, перевод. “Определить язык?” – да. Идиш, а не иврит. Ундзер фотер, вос ду бист ин химль… Ой, это же “Отче наш”! – единственная молитва, которую Саша может прочесть наизусть. Букву за буквой, тщательно, Саша сличает то, что принес Святослав, с тем, что он обнаружил в сети: все как будто бы правильно, только – зачем?

– Увидишь, профессор. А идиш, иврит – без разницы. – Святослав даже ему подмигнул.

Из очередной поездки на родину Святослав возвращается очень довольным – на-ка, смотри. Снимает рубашку, на правой руке его – татуировка: ПУТТПК, “Ундзер фотер”, с начала и до конца.

– Хотел, чтоб про Бога и чтоб – не как все.

Эх, знал бы, зачем понадобится “Отче наш”, нашел бы ему арамейский текст. Или греческий. Какова, однако, фантазия! Попросил разрешения сфотографировать, Эле отправил: на, погляди, что такое простой человек, не какой-нибудь жалкий любитель авторской песни. Эля, впрочем, от Звезда-рёва перебралась к родителям, на предложение приехать, наконец, в Люксембург отвечала: подумает. Конечно, пусть думает, лишь бы – сама.

Отношения с соседями носят характер эпизодический: Саша с ними здоровается, и они с ним здороваются и понемножку крадут – доски, песок, – Саша и не заметил бы, если б не Святослав. Ничего страшного, урон мизерный, Саша много благополучнее их. Два брата – то ли наследовали подруге Якова Григорьевича, то ли просто въехали в ее дом. Поговаривают, у них жена – одна на двоих, а так люди они непрактичные: продают в июне картошку, оставшуюся с прошлого года, ту, что сами не съели, и огорчаются, что плохо берут.

Один из братьев, грузный, медлительный, любит стоять у забора и наблюдать, как работает Святослав. Помощь не предлагает, только советует.

– Профессор, послать его?

Саша пожимает плечами, уходит к себе.

Благоустройство – дело вовсе не скучное, люди веками им занимались, и хотя по нынешним временам к любой собственности следует относиться так, что она не вполне твоя, что у кого-то руки пока не дошли отобрать (модное слово: “отжать”) ее, до Люксембурга они у них вряд ли дойдут.

Напротив, сплошные приобретения: побывав на кладбище и по привычке заглянув в тайничок, Саша заметил на дне его красную книжицу – старый свой паспорт гражданина СССР. Как он там оказался? – загадка, и не верь теперь в подсознание и прочий фрейдизм. Саша рассматривает свою фотографию сорока-с-лишним-летней давности, пожелтевшую: испуганное лицо (реакция на фотографа – Саша пробовал улыбнуться, и тот сказал: “Закрой рот”), волосы коротко стрижены, чтобы не злить преподавателя НВЦ полковника Долбеня, – самого полковника Саша не помнит, но такую фамилию не забыть. Рукой каллиграфистки выведено: Александр Яковлевич Левант, место рождения Москва, национальность еврей. Потерянный паспорт дал матери повод до конца ее дней повторять, что Саша теряет всё, хотя он с тех пор ничего вроде бы не терял из вещей.

Кладбищами в Люксембурге заведует дядька предпенсионного возраста с землистого цвета лицом и говорящей фамилией Згиблый – гоголевский типаж (Эле не забыть рассказать), – они познакомились, когда настала пора хоронить прах.

Саша явился на кладбище – в одной руке урна, в другой лопата, – и приготовился было копать, однако засомневался в последний момент, не спросить ли чьего-нибудь разрешения, и отправился в администрацию, по старому – горисполком. Згиблый сидел за компьютером.

– А, – махнул он рукой, продолжая смотреть на экран, – урны у нас так закапывают, без оформления. Сейчас позову чурбанов.

Речь шла о рабочих-таджиках. Саша отказался от них.

Згиблый взглянул на него, отвлекся от своего пасьянса:

– Или, знаешь что, напиши заявление. Не собаку хоронишь. – Пододвинул бумагу. – Сумеешь сам?

О том, умеет ли он писать, его не спрашивали давно. Саша похоронил урну, разбросал на могиле и вокруг нее семена травы, а следующей весной, когда уже переехал сюда, как он рассчитывал, насовсем, купил в магазине розовый куст (“Роза парковая израильская”), посадил и стал бывать на кладбище часто: ему нравилась здешняя тишина, да и розе требовался полив – особенно, как выразилась продавщица, в период бутонизации (интересно осваивать новый лексический пласт). Згиблый еще пригодится – когда придет время устанавливать памятник, тот скоро будет готов. Скульптор, которого посоветовала художница из издательства (по совпадению, у него дача в здешних местах), показал эскизы: красиво и строго, немножко по-протестантски, без фотографии. Да и какую использовать фотографию: молодой красивой начальницы – он не помнит ее такой, – или древней старухи? – у Саши пока что нет цельного образа матери.

Странно жить без нее, не более, не нужно себя обманывать. Да, героизм и взбалмошность. И желание влиять – вот что преобладало в ней. Однажды в момент глубокого кризиса в отношениях с матерью он прочел книжицу, американскую, под названием “Как ужиться с трудными родителями”. Она открывалась предупреждением: “Вам их не переделать, зарубите себе на носу”, затем шла анкета, подробная, с баллами по каждому пункту, мать набрала максимум, более трудный характер, чем у нее, авторы-составители не могли и вообразить.

Жаль, он так и не вспомнил ничего трогательного тогда, на Пятницкой, но было ведь кое-что. Например, из последнего – сиделка варила картошку и положила в нее чернослив, и мать посмотрела на то, что вышло, задумчиво и сказала: “Мне так мама моя готовила”. Ничего как будто особенного, но трогательно, разве нет?

Итак, посажена роза, алая, два цветка распустились, четыре бутона скоро должны подойти. Саша сидит на скамейке, смотрит на розу и думает. Нужно принять решение, как поступить с братом – не тем, расплющенным, – и зачем он тогда рассказал, разве эта история сильно тревожит его? – он, вероятно, и вспомнил пергаментный плод, чтобы отвлечься от Эли с ее пышными соболезнованиями (“теперь ты стал взрослым”, “с уходом Марии Ильиничны эпоха ушла” и т. д.), – как объяснишь, что Эля на самом деле хорошая, добрая? Мысли Саши заняты братом иным, настоящим, чьей фамилии он не знает, известно лишь имя, и то приблизительно, и год рождения.

Лет пять или шесть назад мать, находясь еще в здравом уме, сообщила, что у нее имеется сын, которого она родила во время войны, в сорок втором, в промежутке между ответственными заданиями, и сразу же отдала в приют, в детский дом, в городе Кирове. Отец? – Саша плохо себе представляет те времена. Она говорила спокойным тоном, с сознанием собственной правоты. Назвала она мальчика редким именем Еремей, но может быть, Ермолай, она выбирала между простыми русскими именами и забыла, на чем в итоге остановилась. – Гашиш? При чем тут гашиш? – за почти что семьдесят лет не такое можно забыть. Фамилию мальчику, естественно, дали новую, и адреса детского дома нет, но Саша разыщет старшего брата без особенного труда, она совершенно уверена. Есть же этот, как его, интернет. Больше она к разговору о брате не возвращалась.

Представим себе, рассуждает Саша, что следы Ермолая – ему больше нравится Ермолай – в самом деле получится отыскать: не так уж много детских домов в городе Кирове. Пожилой мужчина, за семьдесят (жив ли вообще?), совершенно чужой, с придуманным детством, вымышленными родителями – героями, погибшими на войне или в сталинских лагерях, – он, Саша, должен разрушить иллюзии, которыми Ермолай тешил себя всю жизнь. А если вдруг у него были отец и мать, и он их считает родными? Что ему Саша предложит взамен: трофейную мебель, квартиру в столице? Объявит о благородном происхождении, как в романе “Оливер Твист”? Неприятно – нотариус, необыкновенно болтливая, сказала, оформляя права наследства: “Повезло, что вы единственный сын. Только представлю, как мои обормоты квартиру станут делить… ” – и засмеялась в голос. Отчего-то Саше невесело: надо бы Ермолая все-таки поискать.

Ночью, видимо, прошел дождь, к ботинкам пристает грязь, зато дышится хорошо. Саша идет по дорожке, разглядывает надгробья, кресты, читает фамилии, среди них попадаются очень занятные. Совсем рядом: Поцелуева Евстолия Африкановна. Испуганная старушка, не такая и древняя – немногим старше него, Саши, нынешнего, но в шестидесятые, когда была сделана фотография, люди старели рано, особенно в сельской местности. Похожа на Сашину няньку, последнюю, кто напугал ее – тоже фотограф, наверное? Внутри ограды, просторной (одна из могил свежая), есть плиты с другими фамилиями, обыкновенными, но запоминается Поцелуева.

О, вспомнил трогательное. Перед тем как слечь окончательно, мать попросила его достать из далекого ящика секретера, с самого дна, папку с тиснением “Госплан СССР”. Сказала: “Это счастливая папка. Когда бы я ни ходила к начальству с ней, мне ни разу не отказали. Не потеряй”. Саша тогда улыбнулся, кивнул, он не верил в приметы, но папку госплановскую сохранил.

– Мишурдик! – раздается вдруг женский голос. И снова: – Мишурдик!

Сюда, к Поцелуевым, приближается толстый мужчина неопределенного возраста, в руках у него хозяйственные принадлежности и пакеты с едой. “Мишурдик” (скорее всего, Михаил) смотрит на Сашу растерянно. Появляется женщина, тоже крупная, неопрятная, под стать мужу. Тот вытаскивает бутыль и закуски, раскладывает на скамейке: зефир, банка шпрот, мармелад, огурцы. Мадам Поцелуева – так Саша ее окрестил – смотрит внимательно, не мигая, рот у нее приоткрыт, как будто она собирается с мыслями. Неловкий момент.

– Прошу меня извинить, – Саша уходит к себе.

Он сидит на скамейке и не виден теперь Поцелуевым, между ними ограды, деревья, кресты. Но его одиночество длится недолго: минут через пять появляется Поцелуева со стаканчиком, наполненным желтой жидкостью, ставит его возле Саши.

– Красить пора, – ковыряет ногтем ограду. – Помянете с нами? Домашнее.

Жидкость выглядит подозрительно, да и с какой бы стати поминать неизвестно кого? Саша решает соврать: врачи запретили ему алкоголь.

– А-а… – она машет рукой. – Степан Тимофеичу тоже всё запрещали.

Степан Тимофеевич – свекор ее, тот, кого надлежит помянуть.

– Семьдесят семь, я считаю, нормально. – Она продолжает, без остановки: – Розу зря посадили, даже искусственные крадут. – Наклоняется, так что шея ее и грудь с каплями пота оказываются против Сашиного лица.

– Меня Светланой зовут, а вас?

Смесь запахов: пот, перегар, парфюмерия, – как бы ему ускользнуть?

Он встает, называет себя. Она вдруг очень вдохновлена:

– Александр! Какое хорошее русское имя! – Останавливается, смотрит Саше в глаза: – Русское?

– Да, – отвечает он. – Русское. Имя русское.

Греческое, если быть точным, алексо по-гречески – защищать, но слишком ясно, о чем она спрашивает.

– Все, мне пора.

Одним глотком выпивает “домашнее”, по дороге к выходу с кладбища натыкается на Мишурдика, говорит, тоже неожиданно для себя:

– Давайте дорожки сделаем. Я привезу гравия.

Мишурдик кивает: мы поучаствуем.

Згибловские “чурбаны” разбросают песок с гравием по тропинкам между оградами и возьмут неожиданно дорого, и когда ближе к осени Саша с Мишурдиком встретятся в городе, тот к нему подойдет: “Поговорили с супругой. Мы не будем участвовать”, – ладно, переживем.

Так что к пропаже розы Саша был подготовлен, но когда та исчезла – осталась лишь ямка в земле, – сильно расстроился: роза с могилы – не доски и не песок. Представил себе старика-алкоголика, уже не способного собирать бутылки, тем более металлолом. Дрожащими, скрюченными руками старик достает из земли цветок, предвкушая, как продаст его дачникам, как сделает первый глоток. Посадить ли еще одну розу? Вспомнил соседку, ту самую, у которой – душа, – всякий раз, уезжая, она прикрепляла к воротам записку: “Дом заговорен от грабежа на болезнь и смерть”, – соседка определенно была филологически одарена.

Пожаловался Святославу (отродясь не сажал растений, и на тебе!), тот покачал головой и – выдающийся человек – в ближайший рыночный день принес Саше розу, по-видимому, ту самую. Как удалось найти ее? – Есть вещи, о которых профессору лучше не знать. Саша себе представляет: силач Святослав подходит к полумертвому от “домашнего” или “фуфыриков” (веселое слово, недавно узнал) старичку, продающему одинокую розу, берет его за плечо, поднимает с земли… – нет, правда, лучше не знать. Розу они посадили возле веранды, а Святослав, любитель священного, удивил и тут – перед тем как в землю ее опустить, произнес: “Бис-милляхи рахмани рахим”, — во имя Аллаха. Татары, сказал, научили, – чтоб лучше росло.

Зачем он все время ходит на кладбище? Нет ли здесь нездоровья? – спрашивает Эля, они теперь разговаривают едва ли не каждый день. – Во-первых, после стука и скрежета, производимого Святославом, хорошо побыть в тишине, во-вторых, так уж Саша привык, еще мальчиком, он же рассказывал ей про тайник. И потом надо все подготовить к приезду памятника – последняя вещь, которую он должен сделать для матери. Площадку залить и так далее, а Святослав при неисчислимых его достоинствах вдруг отказался ему помогать, он боится покойников, даже когда они под землей. Звездарёв не боялся покойников? – Да черт его знает, чего он боялся. Звездарёв – прошедшее, прошлое, past indefinite. – Кроме того, Саша вовсе не все свое время проводит на кладбище. Вчера он ходил в кафе. Или позавчера? Дни наполнены событиями малозначительными, как в поезде дальнего следования, как в санатории. Сегодня он снова пойдет в кафе. Семья его состоит из одного человека, нелепо готовить обед себе самому, да и он не умеет: пробовал стряпать по книжке (“Кулинария для чайников” – название то еще, согласись), но дошел до слов “припустить” и “сколько возьмет” и решил не связываться. Эля смеется: “соли и специй по вкусу”, “варить до готовности”, она подучит его, и он радуется этому future simple — простому будущему.

В кафе его привлекает не столько еда – он знает меню наизусть, – сколько вид на реку и возможность смотреть на людей. Река стала узкая, мелкая – на ней когда-то стояли бакены и весной приходило огромное судно, углубляло фарватер – теперь не приходит, но все же – река. Во времена его юности бакены загорались светом по вечерам, летом налаживали паромную переправу, а какой музыкой звучали слова: дебаркадер, плашкоутный мост (в нескольких километрах вверх по течению), особенно Саше нравился земснаряд (полное название его – землесосный снаряд – куда прозаичнее).

Середина августа, видны уже признаки осени. Саша сидит на улице под навесом, смотрит на воду, ждет, пока принесут еду. Он чиркает спичкой – кто-то забыл коробок – и гасит ее, вдыхает дым, он когда-то любил этот запах – горелой спички, вспоминает, как назывался табак, который курил Яков Григорьевич. Эля спросила на днях, есть ли тут, в Люксембурге, приличная школа, – благоприятный знак. Она сильно переменилась в последние несколько лет. “Мужчины стареют, а женщины меняются”, – кто сказал – Гёте? Сама Эля училась во вполне знаменитой московской школе, но не умеет в итоге даже складывать дроби. Что делается в голове человека, не знающего сложения дробей? С другой стороны, а зачем их складывать? Он, Саша, – мало ли чего он не знает, например элементарной теории музыки. Эля, правда, тоже не знает теории музыки. Его отвлекает вскрик – скорей всхлип – из-за соседнего столика:

– Что? Таджик будет пить из чашки, из какой мои дети пьют?!

Группка женщин среднего возраста, вполне привлекательных (до Эли, конечно, им всем далеко), на столе бутылка шампанского. За вскриком следует обсуждение, позволять ли таджикам пользоваться уборной – ведь придется пускать их в дом, меньшее ли это зло, чем если они будут справлять нужду на участке, под кустиком: а если опять-таки дети увидят, а если они, чего доброго, поедят смородины, на которую помочился таджик? – московские дачницы. Скоро они разъедутся, а он, Саша, останется. Он не дачник: у него и родители тут похоронены, и, будем надеяться, пасынок в школу пойдет. Саша воображает: бредущий в утренних сумерках мальчик, с гигантским, на вырост, портфелем, даже имя соответствующее у него – Филиппок.

Саша тоже выпьет вина: сегодня особенный день, наконец установлен памятник. Белый каменный крест, вписанный в круг с символическими изображениями евангелистов – лев, ангел, орел, телец, – Левант Мария Ильинична, 1913–2014, – изящно и строго. Скульптор, Анатолий Васильевич, остался доволен – работой и гонораром. Сухонький, быстрый такой старичок – если б не руки в костных мозолях (следствие травм), похожий более на бухгалтера, чем на художника, – Саша любит таких старичков, и руки его ему нравятся. Даже Згиблый, заведующий кладбищем (он выделил своих молодцов, они оказались киргизами), одобрил: “Нормальный вариант”, годы жизни Марии Ильиничны произвели на него впечатление. Жаль, Анатолий Васильевич задержаться не смог, но обещал наведываться, следить – сказал: “Интересно, как камень себя поведет”, что бы это ни значило.

– “Цинандали” теперь по бокалам.

Лицо молодой официантки непроницаемо. В прошлый раз он заметил бутылку с портретом вождя и фальшивой цитатой: “Когда я умру, на могилу мою нанесут много мусора, но ветер времени… ” и так далее – параноик-генералиссимус не сказал бы “Когда я умру”, жить собирался вечно, как все они. Саша спросил сколько мог равнодушно: “А нету такой же, но с Гитлером?” Официантка его поняла: “А чем вам не нравится Сталин?” – “Чтоб не входить в подробности, он убил миллионы моих соотечественников”. – “А-а… ” – протянула она, словно он сообщил, что у него аллергия на шоколад. Хорошо еще, уточнять не стала, кто именно его соотечественники. Но в целом – успех: “Цинандали” отныне в розлив.

Итак, окончен ремонт, стоит памятник: последний его долг матери, если не считать Ермолая, отдан, даже кое-какие растения посажены. Первые дни сентября: только восемь часов, а почти что темно, главный дефект люксембургской жизни – улицы не освещаются. Саша включает прожекторы, со всех четырех сторон: свет, больше света – mehr Licht! Усаживается на скамейку, достает телефон, пишет Эле: “Хороший, не омраченный дурными переживаниями день. Позанимался немецким, освободил смородину от шиповника, дикого винограда и сорняков – всего, что за годы на нее наросло. Тем, кто не ведет дневника, должно показаться, что сами они так мало за целый день никогда не делали”. – “Как там, за МКАДом, все хорошо?” – спрашивает Эля. – “Сама ты за МКАДом. Да, хорошо. Приезжай”. Совсем уже ночью приходит ответ: “Пуркуа бы не па. Мы с Филом думаем в начале недели перебраться к тебе. Если примешь”.

Сбылось! В нем поднимается бурная радость, как в юности: бьешься-бьешься над трудной задачей и вдруг – вот решение, только записывай! Когда оно должно наступить, начало недели? – Саша утратил счет дням. Почти невозможное счастье, у него скоро будут домашние, ближние, все не зря.

Он долго не может уснуть в эту ночь: бродит по дому, не такому уж маленькому, рассматривает его глазами Эли, вспоминает тело ее и руки, всегда готовый смеяться рот – черт, как он соскучился. Наконец укладывается в постель, ворочается, снова встает, поправляет чуть съехавший набок рисунок (силуэт неизвестной женщины – уголь, картон), засыпает уже на рассвете. И ему снится сон – что он выиграл олимпийский забег на необычной дистанции, очень короткой. Дорожка была поначалу прямой, потом забирала влево, шла зигзагами вверх и вдруг – финиш, ленточка. Саша бегал посредственно, но – Олимпийские игры, он сделал усилие и победил. Успех повлек за собой и кое-какие хлопоты: золотые медали сдают в спорткомитет, ему полагается позолоченный дубликат, но ведь он не спортсмен! Просто выиграл, один раз, и медаль сохранил, отказался сдавать ее. Саша не помнил снов и не любил толковать их, но этот ему понравился, и он лежал, перебирал подробности в голове.

Он запомнил это утреннее свое лежание в кровати, блаженное одиночество – впервые за долгое время оно доставило ему наслаждение: оттого что скоро закончится, – слабый запах недовыветрившейся краски, солнечный свет из-под двери, смешной бессмысленный сон – последнее благополучное утро, последний мирный момент его люксембургской истории.

Телефон. Анатолий Васильевич, скульптор, говорит, задыхаясь:

– Александр Яковлевич, беда. Приходите скорей на кладбище.

Ундзер фотер… – бегом, туда.

Возле входа на кладбище, прислонясь к забору, стоит Анатолий Васильевич: лицо бледное, дышит нехорошо. У старика случился сердечный приступ, однако на предложение вызвать скорую помощь или хотя бы такси Анатолий Васильевич машет рукой: проходит, почти что прошло, идите, Александр Яковлевич, посмотрите, что натворили с памятником.

И вот что он видит, придя на могилы: следы от огромных ботинок повсюду, особенно в правом углу, где похоронена мать, человеческие экскременты и черную свастику – и по задней поверхности памятника, и по передней – поперек ее имени. У Якова Григорьевича на плите написано смерть жыдам, через “ы”.

Когда-то давно, в девяностые, – Саша тогда только-только начал водить, – его прямо посередине дороги больно схватил за лицо один тип, которому не понравилось, как Саша перестроился в его ряд, – он загородил Саше путь, вылез, сунул в окно отвратительную мясистую руку и схватил пятерней, со всей силой, за щеки, за нос, надавил на глаза. Когда боль отпустила и зрение вернулось, Саша погнался за ним, не зная еще, что предпримет, если удастся настичь, но, конечно же, не настиг. Ту же ярость и даже похожую боль в глазах он испытал и теперь, только гнаться ему было не за кем. – Все отчистим, все ототрем, Александр Яковлевич, это не краска, а уголь, – приговаривает Анатолий Васильевич.

Нет, до приезда полиции оставим как есть. И подавать заявление Саша пойдет один: нечего делать в полиции человеку, у которого сердце болит. Анатолий Васильевич и не настаивает на том, чтоб идти. Он бы вообще не ходил никуда – привести все в порядок и поскорее забыть, так бы он поступил, он не любит полиции. Но разве дело в любви?

Спустя час Саша сидит в полутемной комнате Люксембургского ОВД и ждет следователя, тот занят – надо срочно отправить факс (кто сейчас отправляет факсы?), а потом они вместе съездят на кладбище. Или сходят: недалеко. Фамилия следователя – Грищенко, чин его неизвестен, надо думать – не самый большой. Пока что Саша смотрит за тем, как работает Грищенко: роется в груде бумаг – потерял документ. Глупо бумажки хватать наугад и бросать их обратно: расчисти пространство и складывай туда все ненужное. Сколько бумажек тут? – предположим, двести, – по три секунды на каждую, работы от силы на десять минут, а иначе – какова вероятность того, что за двести случайных попыток ты ничего не найдешь? Давайте сообразим: единица минус единица, деленная на n, закрыть скобку, в степени n. Чему равен предел этой функции? Интуитивно – единица на e. Саша проделывает кое‑какие действия да так и есть 1/e, почти что сорок процентов, – вероятность приличная.

Саша немножко пришел в себя, не в последнюю очередь из-за решенной задачки, и разглядывает теперь следователя. Грустное впечатление: форма висит, словно с чужого плеча, кожа нечистая – результат ветрянки (не срывай оспин, учат ребенка, – тот не слушал, срывал), не усы – подобие усов. Нашел! – и двадцати минут не прошло. Грищенко сует документ в аппарат, набирает номер, но забывает скрепки извлечь, разъединить страницы, и факс их сминает, рвет – только выбросить, но и в мусорную корзину у Грищенко с первого раза попасть не выходит – ужасная мука написана у него на лице. С таким выражением он, должно быть, когда-то стоял у доски и слушал подсказки класса: кто-то подсказывал верно, кто-то нарочно неправильно, чтобы поиздеваться, и он выбирал неверный вариант, и над ним потешались. В школу, которую Саша заканчивал, мальчиков вроде Грищенко не принимали, но в той, что была возле дома и куда он ходил до пятого класса включительно, их было немало, и Саше от них доставалось, хотя он-то всегда подсказывал правильно.

Так, господин, гражданин следователь, – как сейчас принято обращаться?

– Я не следователь – дознаватель, – говорит Грищенко плачущим голосом.

Кем бы он ни был, пора наконец перейти к делу: совершено преступление – осквернение могил обоих его родителей, вандализм. Саша и кодекс успел посмотреть, пока ждал, он называет статьи и просит принять у него заявление.

Выражение боли на лице дознавателя все усиливается. Чуть заикаясь, Грищенко просит еще подождать, куда-то уходит, потом возвращается, производит ряд действий очевидно бессмысленных, зажигает и гасит свет, ни с того ни с сего предлагает воды. – Спасибо, вода не нужна. Саша напоминает: он пришел подать заявление. На кого, на чье имя его написать?

– Вы человек культурный… – произносит Грищенко.

Пусть так, что с того? – А вот что: осквернение кладбища – новость не городского значения и даже не областного, а федерального. Федеральная новость – от журналистов скрыть не удастся, у них свои люди везде.

– Газеты напишут и будут использовать… э… в интересах…

В чьих интересах можно использовать испражнения, свастику? – как человеку культурному, Саше, видимо, предлагается дать ответ самому. В любом случае Грищенко просит повременить с заявлением.

Кое-что любопытное удается, однако, узнать из речи его, невнятной, сбивчивой: у Люксембургской полиции неприятности с ФСБ. В ходе учений – трудное слово, “контртеррористических”, – к ним в ОВД подбросили сумку, простую, хозяйственную, с торчащими из нее проводами. Полицейские посмотрели на сумку и просто вышвырнули, и никто о ней куда следует не сообщил, а должен был, но – с какого? – ведь ясно же: фээсбэшники и подбросили, “у нас в Люксембурге нету других террористов” (Саша отметил этот неожиданный оборот), а оно надо им – лишний раз разговаривать с ФСБ? Придется всем отделением писать объяснительные. Как ни скверно было у него на душе, но Сашу рассказ Грищенко немного развеселил.

– Кого-то подозреваете? – вздыхает Грищенко.

Почему он вздыхает? Нормальный вопрос. Никого.

Грищенко выглядывает в окно:

– Дождь будет. А обещали солнце. – Снова бедного Грищенко провели.

Саша спохватывается: дождь уничтожит, размоет следы, едем, скорей. – Ехать не на чем: машины – одна в районе, другая сейчас на обеде, так что пусть он идет вперед, а Грищенко – следом, догонит его. Он тут работает за троих: один сотрудник уволился, двое в отпуске. – Значит, за четверых? – он не понял. Такое отсутствие сообразительности не вызывает уже раздражения, только сочувствие. Надо спешить на кладбище, но что это было, зачем он ходил в ОВД?

Моросит дождь, и, пока не размокла земля, не размылись следы, необходимо успеть все измерить, сфотографировать. Саша занят исследованием улик: снимает на телефон каждую вмятину на земле, с разных сторон – видимо, тут побывали двое, оба с огромным размером ноги: тридцать три сантиметра – длина каждого отпечатка, но их рельеф различается. От друга-врача Саша слышал, что наблюдать за вскрытием трупа со стороны куда неприятней, чем самому копошиться во внутренностях, и теперь, поневоле став сыщиком, Саша сосредоточен на том, чтобы выполнить работу свою хорошо. Свастика – сзади и спереди, смерть жыдам – со вспышкой и без. Как поступим с биологическим материалом? – тоже сфотографировать, положить на лопату, вынести за ограду и закопать: наивно надеяться, что полиция станет искать в фекалиях человеческую ДНК.

Несколько раз он выходит к воротам кладбища посмотреть, не пришел ли Грищенко. Саша вымок, он голоден, но ему еще предстоит вернуться домой, напечатать снимки на принтере, не в фотостудию же отдавать, – ничего, сгодятся и черно-белые, он подумает и о том, не создать ли ему самому федеральную новость, а то и международную – например, позвонить журналисту немецкой газеты, который в квартире его живет. “Все хорошо, что хорошо кончается”, Ende gut, alles gut, – то-то повеселятся читатели: нет, нельзя, чтоб такое попало в печать. И от Эли скрыть не получится, он сегодня совсем не думал об Эле, не думает и теперь – надо ли ей рассказать. К счастью, до их приезда есть еще несколько дней.

Ближе к вечеру Саша снова идет в ОВД, вручает Грищенко фотографии, тот просит прощения – закрутился сегодня, не поспел на кладбище, – хвалит качество снимков: на каждом из них нанесен размер.

– Можно уже никуда не ходить.

Это вопрос или утверждение? – Грищенко подобострастно кивает. Он найдет злоумышленников, “злодеев” на их языке, обещает он: таким бодрым тоном, думает Саша, лгут умирающим.

– Не подозреваете никого?

Нет, Грищенко уже спрашивал. Разве что… Но Мишурдик невысокого роста, ни у него, ни тем более у мадам Поцелуевой не может быть такого размера ноги. А калоши надеть? Слишком дикий, безумный поступок для обывателей. Старичок-алкоголик – тот, что розу украл? – немыслимо, он и розу-то выкопал аккуратнейшим образом. Саша помотал головой: у него врагов нет.

Грищенко внимательно разглядывает плиту Якова Григорьевича. Наверное, вспоминает правило про жи-ши с буквой “и”.

– А отчего именно ваше захоронение подверглось… э…

Саша подсказывает: надругательству. Оттого, вероятно, что других еврейских фамилий они поблизости не нашли. Он опасается глупой реакции – и предсказуемой (что у Грищенко, например, был в армии друг-еврей), но тот принимает его объяснение спокойно: наличествует состав статьи два восемь два – возбуждение ненависти по признаку национальности. Затем Грищенко вполне по-человечески объяснил, что его собственного прадеда звали Моисеем, хотя он был из крестьянской семьи. Бабку Грищенко дразнили еврейкой, пришлось ей даже поменять отчество. То ли у духоборов, то ли у старообрядцев встречаются ветхозаветные имена, надо бы успокоить Грищенко: бабку, возможно, дразнили зря.

Следует, однако, признать: дознаватель во вторую их встречу произвел впечатление иное, чем в первую, – человека менее простодушного. Может, и правда, найдет? “На кладбищенских алкашей не похоже”, сказал Грищенко. О такой категории граждан Саша не слышал. – “Пасутся на кладбищах: у нас принято водку умершим оставлять”, – Саша не знал и об этом обычае. “Кто-то из молодежи”, – думает Грищенко. Сколько тут, в Люксембурге, людей в возрасте от пятнадцати до тридцати? Предположим, тысяча. Девочек исключаем, часть юношей служит в армии, уехала в большой город или уже сидит. Число подозреваемых уменьшается до, скажем, двухсот. У скольких из них подходящий размер обуви? – в таких мыслях Саша приходит домой.

После того, автомобильного, происшествия, с рукой в окне, было все-таки по-другому: выругался, остыл и поехал дальше. Холодно, сыро, почти темно. Что будем делать? В книжке, психиатрической, той, что Саша переводил, в главе про помощь жертвам насилия было написано: ни в коем случае нельзя мыться – до экспертизы и прочих следственных действий. Но как побороть в себе это желание, настолько естественное? Грабли, фонарь, губка, мыло, ведро – он снова идет на кладбище, и уже через час могилы приведены в порядок: земля выровнена, камни вымыты – следы насилия устранены.

Остави мя сила моя. Саша вернулся к себе, он сидит на кухне, не зажигая света, и горько плачет, как в раннем детстве. “Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы” – исключительно дельный совет. Он умывает лицо, выглядывает во двор. Чего Саша ждет: бури, падения деревьев, воя собак – того, что природа как-то отреагирует на случившееся – ужасное, непредставимое? Нет, тишина, Люксембург спит.

Есть не хочется, но выпить не повредит. Он находит в буфете Рижский бальзам, тот простоял здесь лет сорок, сбивает сургуч – сладкая, липкая гадость, довольно крепкая. Глоток за глотком выпивает целый стакан и лежит теперь мучится сердцебиением. Спать? Заснуть удается совсем ненадолго и только под самое утро. Опять яркий сон: незнакомый страшный старик, брат его, Ермолай, шумно испражняется на могилу матери, их общей, – ясно, предельно, нечего толковать.

“Женщина воспринимает мужчину всерьез только в двух случаях: если он занят автомобилем или другой женщиной”, – шутил Яков Григорьевич, – как любая универсальная мудрость, эта верна не всегда. Эля восприняла Сашины злоключения всерьез – приехала, без Филиппа, они погуляли, поужинали, провели вместе ночь. На кладбище не ходили: она не просила, Саша не предлагал. О планах не говорила, не плакала, не выражала болезненной жалости. Отдала должное его хозяйственным достижениям. Утром уехала. Она – жена его, им надо вместе искать выход из положения, ей жаль, искренне, что Люксембург не оправдал надежд.

С Элей они официально не разводились: оба не придавали значения формальностям, и Филипп, выясняется, уже от рождения Левант. А что до надежд, то сдаваться не следует, так он считает: случилось несчастье, авария, но если найти виновных и должным, законным, образом их наказать, то преждевременно ставить на Люксембурге крест (нехорошая игра слов – про крест, но сейчас не до этого).

– Сашенька, твой – как его? – Немченко, Демченко никого не найдет, да еще и объявит в итоге, что все-то ты просто выдумал. Или хуже: сам же нарисовал.

В провинции много абсурда, глупости (“идиотизм деревенской жизни”, гласит коммунистический “Манифест”), но все же не до такой степени. Для чего бы ему самому рисовать свастику?

– Мой дорогой, перед кем ты оправдываешься? Придумают, для чего. Для дестабилизации обстановки. Ты телевизор не смотришь, а я иногда смотрю, поскольку – родители.

Можно не продолжать. Но ведь и оставить все так невозможно. – Эля кивает: да, невозможно, наверное. Но изнасилование, по ее мнению, метафора не совсем точная.

– Бывает, машина, перевернувшись, становится на колеса и – дальше поехала, – но это уже скорее про их семейную жизнь.

Саша целует ее: езжай осторожно, он благодарен ей – за приезд, понимание и за то, что она уехала.

В Интернете отыщется все: тридцать три сантиметра – 47-й размер. “Стопа россиян в целом чуть шире в пучковой части, где косточки, и выше во взъеме, можно сказать – поразлапистей”, – интервью с итальянцем, директором дома обуви, кто-то очень недурно его перевел. А вот и статистика: 47-й и выше размер встречается лишь у каждого сотого из взрослых мужчин. Каков шанс того, что именно у двоих люксембургских жителей 47-й? Если подумать, сосредоточиться, можно было бы сосчитать, но ему плохо думается.

Саша бродит по городу и смотрит на ноги людей. Даже когда Святослав заходил – забрать инструмент, – Саша взглянул на его ботинки – большие, надо сказать. На кладбище идти боязно, хорошо бы установить камеру – такую желательно, чтоб работала в темноте. Могут ли они предпринять еще одну вылазку? Грищенко утверждает, что нет. Саша встречается с ним регулярно – спрашивает, движется ли расследование.

– Это слово по-белорусски пишется через “ы”, – последнее открытие Грищенко.

“Это слово” – да-да. Поищите среди белорусской диаспоры. Скоро, он ждет, Грищенко сделает и другое открытие: что свастика – древний индийский символ чего-то там – Солнца, благополучия. Разговоры их превращаются в переругивание: Саша грозит опубликовать фотографии, Грищенко жалуется на невыносимые условия труда, а то, заикаясь, рассказывает истории, которые вряд ли выдумал – он не кажется человеком с фантазией, – но которые и на правду похожи отнюдь не всегда.

Например, в соседнем районе сын какого-то очень большого начальника застрелил четверых и пытался от трупов избавиться (сжечь), был пойман за этим занятием, и теперь следователям названивают из Москвы, просят войти в положение: молодой человек ошибся, запутался. – К чему он, однако, ведет?

– Александр Яковлевич, у вас никого не убили, даже не изнасиловали. – “Изнасилывали”, так Грищенко произнес.

Еще он сказал: “нам здесь жить”. Или “вам здесь жить”? – близкие, но такие разные фразы по смыслу, Саше придется услышать ту и другую не раз, как и про дестабилизацию обстановки: “Мы отрабатываем все версии”, – права была Эля, прав Анатолий Васильевич – не найдут.

Саша сгребает в кучу состриженную траву, поджигает ее. Зола – идеальное удобрение для розы, а на зиму ее лучше всего укрывать дубовыми листьями, они не гниют и замечательно держат тепло – знание такого рода раньше доставляло ему удовольствие, как средство сцепления с жизнью (с “реальной жизнью”, как говорят), но теперь рутина – обрезать сирень, слить на зиму воду из уличных труб, поливальную бочку перевернуть, заткнуть продухи – причиняет тупую боль: зачем, для кого? Он и немецкий забросил. Чем-то надо, однако, занять свой день: алкоголь потреблял он всю жизнь только изредка, в малых количествах, и из вредных привычек имел лишь одну – шахматы в интернете – как семечки, чипсы, как сладкая вата – до тошноты.

Играть его научил, разумеется, Яков Григорьевич – показал ходы. Сам он очень неплохо в шашки играл, стоклеточные, – была когда-то у Якова Григорьевича мечта: стать мастером по игре в шашки, отправиться на международный турнир и остаться, сбежать, но мастером он не стал. В школьные годы Саша учился в кружке МГУ: этюды решал, изучал дебюты и окончания, ходил на матч претендентов Карпов – Корчной (чемпионом в то время был Фишер) – играли в Колонном зале Дома Союзов, и Саша, один из немногих, болел за Корчного – тот был старше, проигрывал, и в нем ощущался надлом. Как, по словам его школьного друга, опыт жизни в СССР затем лишь и нужен, чтоб жить в СССР, так и шахматы учат только тому, чтобы лучше играть в них: занимаясь ими всерьез, не станешь ни математиком, ни поэтом, ни тем более – здравомыслящим человеком, разве что силу характера разовьешь. Тот же Фишер себе удалил зубные коронки и даже остатки зубов, поскольку решил, что дантисты-евреи разместили подслушивающие устройства у него во рту – псих ненормальный, но в твердости убеждений ему отказать нельзя.

А еще, когда Саша учился в десятом классе, в школу к ним приезжал Ботвинник. “Михаил Моисеевич, – спросили его, – как вы относитесь к поступку Корчного?” (Тот осуществил мечту Якова Григорьевича – удрал из страны.) Ботвинник ответил: “Так же, как вы”, – и ребята, часть из них, но большая, долго ему аплодировали, и в сеансе одновременной игры Саша едва не сделал с Ботвинником ничью.

Словом, способности к шахматам были какие-то, кое-какие, и вот чем они обернулись: Саша лежит на широкой кровати или сидит за столом и целыми днями играет блиц – против соперников со всех концов света, в сети их десятки, возможно, и сотни, тысяч.

Контроль времени – три минуты, максимум пять, дольше нельзя: каждый каждого подозревает в нечестности, в использовании программ, которые уже сильней Фишера, противники подбираются случайно, по рейтингу, он у Саши довольно высокий, более 1900. Соперник из Ливии, а следующий из Албании – что там творится? – Саша охотно вступил бы с каждым из них в диалог, но отвлекаться не принято. Только украинцы, увидев русский флажок рядом с его фамилией, иногда пишут: “С оккупантами не играю”, – что им ответишь? Саша против того, что делается его именем, но что он предпринял – спрятался в частную жизнь? Добрый немец, good German, – есть в английском определение, как раз для таких, как он.

Западные европейцы и американцы, попав в заведомо проигрышное положение, быстро сдаются, хотя и не все – некоторые доигрывают до голого короля, неспортивное поведение. Хуже – арабы, индийцы, греки, особенно те, у кого рейтинг пониже, придумывают всякие трюки, но опять-таки, если мы признаём, что ответственность может быть только личной, лучше о национальном характере не рассуждать.

Саша, полуодетый, на кухне, перед ним недоеденная яичница, остывший чай. На экране противник из Сирии, Саша играет белыми, быстро-быстро они шлепают фигурами по доске. Эх, отключился сириец, связь прервалась, через тридцать секунд ему будет засчитано поражение. Не станем ждать тридцать секунд, прервем партию, тем более что у сирийца никак не хуже позиция. Между прочим, Левант и есть Сирия, Ханаан. Сириец вернулся, благодарит: thx, предлагает добавить в друзья. Где он, в окопе сидит? – Нет, – смайлик, – в Германии. Давай еще одну? – Саша загадывает: если удастся выиграть, то найдут. Проиграл. Что, до трех?

Звонит Эля, он отвечает ей односложно, она слышит щелчки, сопровождающие каждый ход, он обещает перезвонить, забывает свое обещание, она обижается. Она ненавидит его привычку, да Саша и сам бы рад избавиться от нее, но чем заполнить тогда пустоту? – Он ведь и удовольствия не находит в игре, так – забвение, – говорит она, – должен быть выход из ситуации, которая становится ненормальной, патологической. – Выход будет, когда их найдут. – Хватит уже, никого не найдут, месяц прошел, – она теряет терпение.

Грищенко тоже теряет терпение, когда Саша его донимает вопросами: походил ли он по подъездам, изучил ли настенные надписи? поговорил ли с директором школы, преподавателями? поискал ли людей с большим размером ноги? почитал ли, что пишут в социальных сетях? – Сколько можно? Саше, что, нечем занять себя?

– А что бы вы на моем месте делали? – спрашивает его Саша.

– Я бы… – Грищенко смотрит прямо перед собой, думает. – Я бы уехал в Израиль. – Тихо сказал, не нагло. Просто: ну а чего, у вас же есть родина, Александр Яковлевич, вот бы и…

По совпадению та же мысль приходит и Эле в голову. “Великие умы сходятся” – как это по-французски?

Эля не склонна шутить:

– Есть конторы, которые помогают собрать документы, заполнить анкеты, быстро, без волокиты, получить корзину абсорбции. – Ух ты, какие слова. – Не понравится – можно вернуться, – продолжает она, – так делают многие. Никто не отнимет у Саши ни Люксембурга, ни его драгоценной квартиры в Москве. Да, Эля знает, что Саша не любит ссылок на “многих”, на “всех”.

Эмиграция – слишком серьезный шаг. – Вот пусть и займется всерьез. Пожалуйста, она очень просит его.

– Да отвлекись ты уже от шахмат, будь они прокляты! – Опять она слышит в трубке ненавистные ей щелчки.

Жалко Элю, тяжело ей с Филиппом в ее Чертанове всемером – с родителями, сестрой и двумя племянниками, хоть она и говорит: даже весело. Он разузнает, какие существуют возможности, поговорит с конторами.

Погода ясная, осадков не ожидается. Саша сидит во дворе, дышит холодным воздухом, пробует сосредоточиться. Для начала хорошо бы проснуться: полуявь-полусон – никак он не выйдет из дремотного состояния. Не эмиграция, говорит она, – репатриация, возвращение на родину. Парадокс импликации, так это называется в логике. Из ложной посылки верны все следствия: “если дважды два – пять, то снег белый” – истинное утверждение, “то снег красный” – тоже. Если Израиль его родина, то… то что?

Размышления подобного рода вовсе не помогают ему пробудиться, а все сильней загоняют вглубь сна, да еще и чьего-то чужого. Шахматный рейтинг упал за последние дни до 1700. Люди (“многие”, по выражению Эли) принимают решения не при полном блеске рассудка, Саша всю свою жизнь старался этого избегать, но вместо того чтоб проснуться, он, подчиняясь логике сна, ищет в сети телефоны контор, роется в документах, звонит. Как выясняется, можно устроить отъезд, почти не отходя от компьютера.

Им занимается человек по имени Цви (“Гриша по-нашему”). У Гриши тихий доброжелательный голос, и хотя Саша ему задает одни и те же вопросы по нескольку раз, он совершенно спокоен: к чему раздражаться на человека, который понял, что надо ехать, только сейчас? Понадобится ли им с супругой помощь в заполнении бумаг? – Нет, они с Элей умеют писать. – Тогда – собрать документы, доказывающие еврейство, и, как говорится, вперед. Гриша поможет с логистикой: трансфер, страховка, билет в одну сторону и т. п. – Старый советский паспорт: Левант Александр Яковлевич, еврей, – подойдет? – Паспорт очень порадует консула, но нужно свидетельство о рождении. – У Саши – только об усыновлении. Он объясняет: можно найти, разумеется, и свидетельство о рождении, но консула оно не порадует. – Что же, увы, по законам Израиля, он не еврей. – Саша вздыхает почти с облегчением. – Постойте, рано сдаваться, говорит ему Гриша, давайте поищем со стороны второй половины: бывают неожиданные открытия, одной какой-нибудь бабушки может хватить. – Что-то Эля рассказывала о родственнике с фамилией на “-ич”, которого удалось записать белорусом. – Вот-вот, Гриша ведь говорил: нужно чуть-чуть поскрести. Он, однако, попробует поговорить с людьми, близкими к консулу, и по поводу самого Саши: его история необычна, может вызвать у консула интерес. Надо же, как его угораздило – сам Гриша в советские времена был записан русским, хотя фамилия его Малкин. Хороший приязненный разговор.

Саша просматривает рекомендации отъезжающим, собирается с духом с Элей поговорить и вдруг наталкивается на объявление: “Правоверным христианам просьба не беспокоиться. Они сразу идут на выход без права на повторное обращение. Такие евреи в кавычках Израилю не нужны”. О, нет! Это не может быть правдой, а если и правда, зачем же хамить?! – Никто вам не будет иголки под ногти вгонять, Александр. – Гриша-Цви по-прежнему невозмутим. – Скажете, что вы атеист. Нам ведь всем пришлось побывать комсомольцами.

Вообразите, не всем! Саша проснулся, вернулся к жизни: Элечека, мы не едем в Израиль. Даже не обсуждается – то, какой он христианин. Очень плохой, никакой. Тем не менее. И – он найдет, где им жить. В Москве. Немца выселим. Да, неприлично, неловко, и газета заплатила вперед, но решено: если удастся найти преступников, то их семья будет жить в Люксембурге, если нет – то в Москве. Как говорил Пеперкорн, персонаж “Волшебной горы”, кончено и исключено.

Немца, однако, обижать не пришлось: это за Сашу сделали, как теперь говорят, люди специально обученные (отвратительное выражение). В конце ноября Саше приходит письмо: квартиросъемщик по имени Мартин сообщает о скором своем отъезде – ему предписано в течение пяти дней выехать из страны. Начинается переписка: поводом для выдворения его, думает Мартин, стали статьи о церкви, в частности, о “прозорливом старце”, – одной из эффектнейших операций в истории РПЦ, которую провели кагэбэшники, но переполнила чашу терпения властей, весьма неглубокую, статья на невинную, кажется, тему – о методологической школе и о ее влиянии на Кремль. Статье был предпослан эпиграф: “Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом” – из “Бесов”. Официальный повод: нарушение миграционного законодательства, не стоит даже пытаться обжаловать постановление суда, поэтому Мартин просит его, дорогого Сашу, послезавтра забрать ключи, а заодно поучаствовать в дружеской вечеринке в честь закрытия корреспондентского пункта и отбытия Мартина из страны. Ему хорошо у Саши жилось – жаль, что коротко.

Вот и решился вопрос. Прощай, Люксембург, не станем обманываться: опыт не удался. Будем, как многие, ездить сюда на дачу, на свежий воздух, собирать ягоды и грибы, обсуждать достоинства и недостатки наемных работников, любоваться ландшафтами. Саша складывает необходимое – одежду, компьютер – в рюкзак, убирает и консервирует на зиму дом – перекрывает воду и газ – и вот уже они с Элей от “Курской” идут туда, где им, очевидно, и предстоит прожить следующие, уж сколько придется, годы – в квартире, где он родился. Это Яковоапостольский переулок, а вот и родной, Лялин. Яковоапостольский назывался во времена его юности улицей Елизаровой, по имени Анны Ильиничны, старшей сестры вождя, безуспешно пытавшейся обнародовать документы о еврейских корнях Ульяновых – не таких уж и мощных (Бланк, дедушка-кантонист), однако достаточных, говорит он Эле, для эмиграции, то есть репатриации, Ильича в Израиль.

Вечеринка в разгаре. Мартин – высокий русый берлинец с немножко детским выражением лица. В шесть пятнадцать утра у него самолет. Он успел привязаться к Москве, она ему стала домом. – Саше жаль, что все так случилось, и сам он, как понимает Мартин, совсем не в восторге от… Вечный вопрос: в какой мере мы отвечаем за то, что делает наше правительство. Мартин машет рукой: ему ли, немцу, не понимать.

Саша оглядывает квартиру. Все вроде бы на своих местах, но стало просторней, светлей: часть мебели свезена на склад, и картинки на стенах висят посвободней, убраны фотографии, он узнаёт и одновременно не узнаёт жилище, в котором провел свою жизнь за вычетом последних полутора лет. Уж чего-чего, а уютно в квартире их не было, а стало уютно, gemiitlich, ему тут нравится.

Подходит высокая женщина, очень худая, берет Мартина за руку: они так и будут в прихожей стоять? Хвалит Сашин немецкий: уют – Gemutlichkeit – важнейшее слово для понимания германского духа, в сущности, буржуазного, бюргерского. Немку зовут Эдитой, она из посольства: любительница Достоевского, Шостаковича, всего такого ужасного, страшно левая, это она посоветовала взять эпиграф из “Бесов”, говорит Мартин, – пора, однако, вернуться к гостям. С ним пришли попрощаться корреспонденты иностранных газет – европейских, американских, несколько дипломатов, они в большой комнате – там, где жила мать.

Эля совершенно освоилась в новой компании – она стосковалась по обществу, – щеки и лоб ее розовые от вина. Присутствуют несколько женщин, но Эля красивей их всех. Пожилой дипломат, австриец, толстый дядька с пунцовым лицом, говорит об одном видном деятеле (известном более всего тем, что журналистов назвал дебилами): умный, тонкий, проницательный человек, просто политика зависит не от него. – Значит, циник, – возражают австрийцу. – Мы все, дипломаты, алкоголики или циники. – Гости хохочут: – Сам он, как видно, выбрал благую часть. – Дядька тоже хохочет: одно не мешает другому, два эти свойства встречаются в совокупности, – и подливает себе и Эле вина.

Пьют за здоровье Мартина, желают успеха на родине:

– Ноте is the place where, when you have to go there, They have to take you in[4]. — Эдита цитирует Фроста, она единственная из присутствующих грустна.

Ровно в двенадцать все разъезжаются – кроме Эдиты и Мартина, которые убирают посуду несмотря на Элины возражения и на то, что Эдита едва стоит на ногах. Их удается выдворить с кухни, а еще через полчаса возле подъезда останавливается автомобиль.

Все, они одни теперь, говорит Саша, проводив Мартина, обнимает Элю, прижимает ее к себе.

– Тс-с… – Эля отодвигается от него.

В большой комнате, положив на журнальный столик обе ноги – один чулок порван, – спит Эдита. Не спит – дремлет. – Она вот так посидит пятнадцать минут и уедет: они могли бы сварить ей кофе покрепче и вызвать такси?

– Ваша проблема, – говорит она, не убирая ног, – в том, что ни одна эпоха у вас не заканчивается. Не мое наблюдение, но одной моей соотечественницы, она тут много лет прожила.

Интересно. Саша хотел бы развить, обсудить эту мысль, он соскучился по разговорам на отвлеченные темы, но Эля перебивает его. – Пользуясь случаем, ведь Эдита в посольстве работает, Эля просит ее ответить на один насущный вопрос: возможно ли им, с Сашей и малышом, уехать в Германию по еврейской линии и какие нужны доказательства? Сашин советский паспорт с отметкой о национальности подойдет? – Как это неуместно, Элечка, честное слово, но Саша все же достанет свой старый паспорт из рюкзака, покажет его.

– Годится любое доказательство происхождения, – равнодушно ответит Эдита, – такое тем более. История нас учила кое-чему.

Она трезвее, чем кажется, и замечательно знает русский язык:

– Число желающих покидать страну за последние несколько лет увеличилось вчетверо. “Ради детей”, как у вас говорят, – произносит она, с иронией или без – не поймешь. – Длинная очередь, но Эдита посмотрит, что можно сделать – пусть Саша даст ей свой телефон.

Глубокая ночь. Саша с Элей лежат в обнимку на узком для двух человек диване, они провели на нем много счастливых и несчастливых ночей.

– А что, может, правда, – в Германию? – спрашивает его Эля.

И кем он там будет, электромонтером? Что ему делать в Германии?

– Жить, – говорит Эля. – Жить-поживать. – Необязательный, полупьяный любовный трёп.

– Для этого надо – быть. А меня как бы нет.

Как это, возражает она, его нет? Вот же он. Здоров, умен, знает несколько языков. Смеется: он даже дроби умеет складывать.

Та та-та-та та-та – так? Или: та-та та-та та? Дом это то место, о котором известно… Дом это то, куда, коль заставит нужда… Дифтонги – where, there — сколько слогов – один, два? Дом твой – там, где тебя… Дом это там, где… Стихотворными переводами Саше заниматься не приходилось. Как же трудно уложить в размер простые, самые простые слова, расставленные в самом естественном порядке, да еще сохранить кое-какую рифму и это двойное have to. Задача интересней олимпиадной по математике, потому хотя бы, что у нее нет единственно правильного ответа. Эля уехала в Чертаново собирать Филиппа и вещи, а он все лежит на диване, складывает слова.

Шум. У себя в Люксембурге он знал каждый звук: сосед ли ставит машину в гараж или ругается матом на своих пчел, окно ли в мансарде раскрылось и хлопает, снег ли с крыши сошел – что ж, пора привыкать к наплыву звуков неясного происхождения, к городскому хаосу. Шум повторяется – это его телефон вибрирует на полу.

– Дозвониться до вас, Александр Яковлевич, как до Смольного. – Кто говорит? – Грищенко. Не узнали? – Голос глубокий, значительный, и Саша понимает: нашли. – Вам, Александр Яковлевич, я считаю, полагается грамота от Министерства внутренних дел. – Мужской смех, Грищенко не один. – Экстремистское сообщество помогли раскрыть.

– Неужели, – пересохло во рту, не ворочается язык, – нашли?

– Да, взяли, обоих. А что вас так удивляет? У нас – раскрываемость. Подходите после обеда в отдел. – И гудки.

Легко сказать: подходите. Уже через пятнадцать минут Саша садится в такси, оглядывает себя: не побрился, одет во вчерашнее, мятое – пустяки. Пишет Эле: “Нашли!!!”, ставит три восклицательных знака. Она отвечает ему: “Поздравляю”. Реакция ее – сдержанная, она рассчитывала на Сашу сегодня, предложение чуть-чуть подождать с переездом в Лялин ей не понравилось, и полиция, как ей кажется, отлично справится без него. – Но ведь он не подал заявления. – А, ну да. Не звонила ли, кстати, Эдита? – Нет, к чему им Эдита? Все и так хорошо.

Доехали быстро, не прошло трех часов, и он уже в кабинете Грищенко.

– Присаживайтесь, уважаемый.

Перед Сашей как будто совсем другой человек: рукопожатие крепкое, речь дается легко, и даже форма иначе сидит на нем. Усы блестят и топорщатся – нет, это не жалкий дознаватель Грищенко, а гениальный сыщик, Эркюль Пуаро.

Что он по телефону сказал про преступную организацию?

– Грищенко пошутил, – произносит мужчина, которого Саша вначале и не заметил, тот находился в темном углу у него за спиной.

Грищенко их знакомит:

– Адвокат Мишуков, защищает права задержанных. – Мишукову: – Почему это пошутил? А если мы опергруппу направим по месту их жительства? Что мы найдем? Листовки? Боеприпасы? Оружие? Без подкидонов, по чесноку!

– Без подкидонов – пустые бутылки от “Клинского”, – говорит Мишуков брезгливо. – Или от “Арсенального” крепкого.

Он рассмотрел адвоката – невысокий плотный брюнет лет сорока: острый нос, низкий лоб, зачесанные назад волосы – с такой внешностью мог бы играть сутенеров в кино.

– И нет у тебя никакой опергруппы, – заканчивает Мишуков.

Возможно, Мишуков с Грищенко одноклассники, и Мишуков – из тех, кто подсказывал нарочно неправильно, когда Грищенко отвечал у доски.

Тот сыплет номерами статей:

– 214-я – вандализм, 282-я – возбуждение национальной вражды, 244-я – надругательство над местами захоронения, – видно, что подготовился. Останавливается: – Александр Яковлевич, ваши родители боролись с фашизмом?

– Да, мать даже орденом Красного Знамени награждена.

– О, – восклицает Грищенко, – часть 2-я! До пяти лет!

Мишуков кривит рот:

– Двушечка. За разжигание – двушечка.

– А у отца вашего нет орденов?

Нет, у Якова Григорьевича орденов не было. Ему послышалось, или Мишуков в самом деле пробормотал: “Первый Ташкентский фронт”? Что ж, адвокат так и должен вести себя, провоцировать, возбуждать к себе неприязнь, вспомним фильм “Нюрнбергский процесс”. Запас Сашиного терпения все еще очень велик. Он просит подробностей: как их нашли?

– В ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий… – начинает Грищенко, но Мишуков перебивает его:

– Да срали они в подъезде.

Оба? Одновременно?

– … Соседка полицию вызвала. Навалили кучу и нарисовали свастику на стене.

– Закажем графологическую экспертизу! – не унимается Грищенко.

– Какая тебе экспертиза? Они уже подписали чистосердечное. Петраков подписал. – Поворачивается к Саше: – Хотите познакомиться с нашими пассажирами?

Как, они тут? Грищенко с Мишуковым смеются: где ж им быть? Тут они, в обезьяннике.

– Можете врезать им, Александр Яковлевич, мы не станем мешать. – Саша не сразу понял, в чем состоит предложение Грищенко. – Врезать, ударить их кулаком, вот так. А хотите – локтем, ногой, только не по лицу.

– На себе не показывай. – Мишуков их пропускает вперед. – После вас, джентльмены.

За белой грязной решеткой на деревянной скамье напротив двери сидят два очень длинных, очень худых молодых человека совершенно ничтожного вида – с огромными конечностями и непропорционально маленькими головами. Ноги их в огромных ботинках достают почти до решетки. Оба смотрят на Сашу. Нет, Саша их не встречал. Он отводит взгляд.

– Встал, Петраков! – командует Грищенко и ударяет первого – того, кто сидит ближе к входу, ногой по голени. – Дебилы, – кричит он, – насрали на могилу кавалера ордена Красного Знамени!

Один из задержанных вскакивает со скамьи, другой от удара, наоборот, падает. Грищенко наступает на лежащего – тот стонет от боли, – сбивает ботинок ударом ноги, подвигает его к Саше.

– Как заказывали, Александр Яковлевич, 47-й.

– Прекратить избиение задержанных! – Саша и сам от себя не ждал, что способен на столь решительный тон.

Все молчат и не двигаются. Первым приходит в себя Мишу ко в.

– Вечер перестает быть томным, – объявляет он. – Готов подписать протокол? – спрашивает Мишуков у лежащего, присаживается на скамью, наклоняется. – Что? Нет, брат, сорян, фарш обратно не провернешь.

Саше нужно на воздух. Он выходит во двор – эх, умел бы курить, закурил. Но ему недолго приходится быть одному, Мишуков тоже вышел – ноги размять, подышать. Жалуется: душно там. Обводит рукой бесснежный пустой двор:

– Картина маслом. Плюс восемь градусов. Конец ноября, да?

– Послушайте, – говорит ему Саша. – Я потерпевший, вы адвокат задержанных. Независимо от того, как добросовестно вы собираетесь делать свою работу, посторонние темы давайте не обсуждать.

Вдруг – он даже не понял, откуда она появилась, – в ноги ему падает женщина в черном платке. Саша бросается ее поднимать.

– Отец, миленький, родненький, не губи! – кричит женщина. Мелко крестится, причитает, деньги протягивает: – На, чаю попьешь!

Выносить это нету сил. Вакханалия, достоевщина. – Не нужно мне денег. – Деньги, кричит, всем нужны! – Потратьте их на платного адвоката, – он все пытается поставить женщину на ноги.

Мишуков матерной руганью отгоняет ее от Саши, она забивается в угол двора, продолжает свою истерику на расстоянии.

– Володька, это Володька его подбил шастать ночами на кладбище. Знаю, – кричит, – падлюка, где ты живешь!

– Классика: просьба, угроза, взятка. У Петраковой – все вверх тормашками, наоборот. Личность известная, – объясняет ему Мишуков, – сестрой-хозяйкой работала. У них на больничке кроме белья и украсть-то нечего. Мать-одиночка – дали условный срок.

Снова они в кабинете Грищенко.

– Александр Яковлевич, хотите воды?

Да, воды. Саша крутит в руке стакан, собирается с мыслями.

– Не знаю, что тяжелее, вам это слушать или мне говорить… – нет, не то. – Я надеялся, всей душой, что виновные будут найдены. Теперь это произошло… – Так, ну, и? Он готов написать заявление? – Однако сажать их в нашу тюрьму…

Мишуков расплывается вдруг в улыбке:

– А в какой им сидеть тюрьме, Александр Яковлевич? Может, в голландской?

– Э… – мычит Грищенко.

Он как-то сник, стал похож на себя прежнего.

Мишуков приходит на помощь товарищу:

– Александр Яковлевич, виновность задержанных устанавливаем не мы с вами и не полиция – только суд. – Грищенко кивает в такт его плавной речи. – От вас лишь требуется написать, что именно вы увидели, придя на место захоронения ваших родителей, – он смотрит на фотографии: – уважаемого Якова Григорьевича и уважаемой Марии Ильиничны, в такой-то день и в такой-то час. Если желаете, можете указать, что испытали сильные нравственные страдания, и заявить иск на возмещение морального вреда. В тех размерах, которые сочтете достойными. А там – как решит суд. – Мишуков опять улыбается, широко.

У Саши хватает сил улыбнуться в ответ:

– В нормальной ситуации все бы так и произошло. – Встает: он должен идти.

– Не забудьте про орден Красного Знамени написать! – кричит Грищенко ему вслед.

Дойдя по коридору до входной двери, Саша осторожно приоткрывает ее, выглядывает на улицу. Кто-то есть во дворе, в сумерках не разберешь. Петракова или другая женщина, как бы опять ему кто-нибудь в ноги не бросился, – подождем. Он стоит в полумраке, переводит дыхание, прислушивается к шагам, голосам.

– На хер мы, не пойму, позвали этого клоуна? – спрашивает Мишуков.

– Бегали, бегали, а придется, чувствую, оформлять мелкое хулиганство, – вздыхает Грищенко.

– Не ссы, – опять Мишуков. – Фотографии есть, Згиблого наберешь, возьмешь от него заявление.

Тишина. Грищенко, видимо, обдумывает эту мысль.

– И откуда он только взялся такой… Лоэнгрин?

“Лоэнгрин”? – быть не может, послышалось. Саша рывком открывает дверь и, пряча лицо, быстро идет через двор.

“Любителям колбасы и законов не стоит смотреть, как их делают”, – Черчилль, Бисмарк? Противная истина, низкая, мишуковская.

Саша заходит в свой дом: холодно, за сутки без отопления дом совершенно остыл. И пахнет мышами – дело к зиме, но, пока он здесь жил, он не чувствовал запаха. Саши и не было всего ничего, а дом ему, как чужой, хотя он знает в нем каждый предмет.

Звонки, звонки – попеременно то Эля, то кто-то еще – с неизвестных ему номеров: Грищенко, Згиблый, немка Эдита? – лучше выключить телефон.

Он садится за стол, вытаскивает стопку бумаги. Он давно не писал от руки. Смотрит в окно, там темно. Саша не испытывает ни голода, ни боли внутри, ничего.

“Заявление”.

Он улыбается – вспоминает девочку-делопроизводителя из издательства, она писала на каждом письме: “Письмо”.

Комкает лист, достает другой.

“Вначале пропала роза… ”

Если б номер не определялся автоматически, я бы, может, и голоса Сашиного не узнал. При том что как раз собирался ему звонить – у меня для него были новости, очень хорошие, прямо отличные. И тут он звонит мне сам, приглашает “пива попить”, так он выразился.

Попить пива – странное предложение, не его, не Сашино. Как из американского фильма: обозначает взволнованность, душевный разлад. Сказал, что не знает, надолго ль в Москве, что скоро, должно быть, уедет. – К себе, в Люксембург?

– Пока непонятно. Возможно, в Германию. – Все бесцветным, выцветшим голосом.

Готовимся к встрече с немецко-фашистскими братьями? Тому, кто считает себя евреем, нечего делать в Германии, и вовсе это не обязательный навык – пить пиво, даже у них. Я его, кстати, не слишком люблю: лишенный смысла напиток, не пьянящий, а так, отупляющий, не то что водка или коньяк. – Хорошо, говорю, есть ресторан на Татарской улице: разливное бельгийское пиво и неплохая еда – приличные порции и недорого по московским понятиям. Назвал ему адрес.

– Туда, кажется, ходит трамвай, – сказал Саша.

Да, Сашенька, туда ходит трамвай.

Насторожил меня Сашин тон, пиво это дурацкое, но сильнее всего отъезд – Саша, сколько знаю его, был противником эмиграции. Будем надеяться, он не решил руки на себя наложить – такой непристойный жест в сторону остающихся: вот вам, – мне, мол, все ясно, сами досматривайте. Между прочим, у нас по статистике уровень самоубийств чуть ли не самый высокий в мире, особенно среди сельского населения, при том что в соответствии с указами, сами-знаете-чьими, нам, врачам, полагается мухлевать.

А новости у меня для Саши были и впрямь прекрасные. Наташа – тетка моя, Наталья Израилевна, сестра моего отца, – акушер-гинеколог, известный, когда-то работала чуть ли не в том роддоме, где родился Саша, ей, во всяком случае, не составило бы труда позвонить: в профессиональных кругах ее еще помнят, хотя тете Наташе уже девяносто лет. Подозреваю, и своим поступлением в мединститут я обязан именно ей, а не знанию биологии с химией, довольно паршивому, но она так и не раскололась, молчит. Я, впрочем, чушь говорю: Сашина мать, конечно, рожала в Кремлевке, как тогда называли ее, в роддоме Четвертого управления, ныне ЦКБ УД президента РФ. Тетю Наташу – несмотря на то что Израилевна – настойчиво звали туда перейти, такой она мощный специалист, но мы помним ее знаменитый ответ: “Я рабочий класс привыкла лечить”, – и они успокоились.

Так вот, рассказал я ей про пергаментный плод: бывает же у человека несчастье, прямо рок какой-то, судьба! – и думать забыл, но тетя Наташа запомнила, умница. И тут она мне объявляет: “Греческая трагедия отменяется, так другу и передай”. Истории родов, разумеется, не нашли, но остался журнал: “Мария Ильинична Гусева, старая первородящая. Срочные роды, без осложнений”. И никаких размазанных по стенке плодов – ничего, скорей всего, не было. (В своем пересказе для Саши я опустил “скорее всего”.) “А акушерки, – добавила тетя Наташа, – любят болтать языком, ничего ты с ними не сделаешь”.

– Что такое “старая первородящая”? – спросил Саша. – Впрочем, понятно.

Да, в тридцать лет – пожилая, в тридцать пять – старая. Теперь говорят: “возрастная”, в духе терпимости, толерантности и т. п., чтоб никого не травмировать.

Он покрутил стакан с пивом:

– Значит, и брата не было. – Отодвинул меню: – Мне то же, что и тебе.

Я, откровенно сказать, ждал более эмоциональной реакции.

За те почти что два года, что мы не виделись, Саша не опустился, нет, но как-то вылинял, расфокусировался, потух. Так ведь и я, вероятно, не слишком помолодел (годы курения и пьянства – ничего каламбур?), а уж Сашу, в какой бы он ни был кондиции, считал и считаю носителем более высокого разума, чем мой собственный.

“Пива попить” – эвфемизм для “поговорить”. Нам принесли еду, я принялся есть, а Саша – рассказывать. Люксембург, как и следовало ожидать, оказался не райским садом.

Надругательство над могилой – знакомый сюжет. Знакомо нам и намерение вслед за этим свалить. Помню, в каком настроении отец мой с тетей Наташей однажды приехали из Малаховки: они обнаружили там приблизительно то же, что Саша – у себя в Люксембурге, только в иных масштабах – полкладбища было переворочено. “Всё! – кричал папа. – Едем, к такой-то матери!” Бедная тетя Наташа устроила себе вызов, ее чуть было не поперли с кафедры, а отец, да и мы вместе с ним, так и не сделали ничего. Происходило это в семидесятые, я только-только проблему решил – с актрисой одной сильно старше меня, и оставить ее казалось мне жуткой низостью (остолоп! – как будто я был у нее единственным). Отец теперь там же, в Малаховке. “Царство небесное”, – добавил бы я, если б верил в небесные царства хоть капельку.

Затрудняюсь сказать, лучше б жилось ли нам в эмиграции и жилось ли б вообще. Вот и сейчас: знал бы, чего ему хочется, дал бы совет – отыскались бы доводы в ту и в другую сторону. Осквернение еврейских могил встречается вовсе не только у нас. В той же Франции…

Он покивал:

– Если даже во Франции…

А что, я думаю иногда, меня самого тут удерживает? Привычка, инерция? Не только она. Понимание – по мелкой детали, короткому взгляду, реплике. Поманил официанта: молодой человек, можно курить на веранде? – на улице холодно.

Официант посмотрел на меня, помолчал:

– По правилам – нет.

Вот, Саша, тебе иллюстрация.

Саша кивнул:

– Иногда лучше не понимать.

Теперь – о том, как поступить со злодеями, – чудо вообще, что нашли. Я, конечно, за то, чтоб их посадить: если зачем-то нужны статьи уголовного кодекса про оскорбление чувств, разжигание и прочее, то для таких и нужны.

– За свастику, значит, сажать, а за “Цинандали” со Сталиным?

Какое еще “Цинандали”? Я не понял: он написал заявление?

– Написать-то я написал… – невнятный ответ.

Стал меня спрашивать, есть ли надежда на исправление в тюрьме, хоть какая-то. – А сам он как думает: если бить человека палкой по голове несколько лет подряд, то можно рассчитывать, что он поумнеет? Мы ведь догадываемся, что там творится – нас с детства готовили к лагерю, вовсе не пионерскому. Впрочем, и пионерский лагерь тоже готовил к концлагерю. Я потому и пошел в медицинский, что “врач – и в тюрьме врач”. Еще – на войне. Тюрьма и война – вот к чему нас готовили.

– И правильно делали, – вдруг сказал молодой официант, подавая мне новое пиво.

От изумления мне пришлось взять паузу, во время которой наш официант – то ли пьяный, то ли просто очень раскованный – удалился. Наглая его выходка как будто прошла мимо Сашиного внимания.

– Хотелось бы все же понять, что они из себя представляют.

Честное слово, ничего интересного. Трудное детство? – да, вероятно, не самое легкое. Я на таких насмотрелся, не только в Кащенко. Привыкли мы ощущать вину свою перед теми, кто нас темнее, необразованней, но надо и меру знать.

– А, предположим, в кино кто у них вызывает симпатию: светлые личности или такие же, как они?

Нет, в кино они сочувствуют кому следует. На то оно, милый мой, и кино.

– И еврею-аптекарю? И скрипачу?

Не настолько, Сашенька, не настолько. – Вот, удалось его чуточку развеселить.

Только какие они антисемиты? – фуфло. Тетя Наташа моя на фронте была медсестрой, рассказывала: привозят им раненого красноармейца, который не то что одной ногой уже на том свете – двумя. Но в сознании. Она приготовилась кровь перелить, иголки воткнула, себе и ему, он как завопит: “Уберите жидовку! Лучше помру, но чтобы во мне и капли крови жидовской не было!”

– Так и умер?

Ну, да. А уродов, если приспичило проявить милосердие, можно бы и простить, если попросят прощения. Только они все равно ничему не научатся, ничего не поймут.

Ни с того ни с сего он спросил:

– Ты играешь в шахматы?

Знаю, как ходят фигуры, не более. Саше не будет со мной интересно.

– В плохой позиции нету хороших ходов, потому она и плохая. – Оказывается, в среде шахматистов бытует такая максима. – А ход делать надо, – продолжил Саша, – время идет. Или признать поражение. Но, кажется, рано пока: фигур на доске полно.

Я задал довольно нелепый вопрос: а нет ли у Саши депрессии?

– Что такое депрессия? И кто у нас психиатр?

Не вдаваясь в определения (психиатрия – сплошные белые пятна, ничего похожего на успехи других терапевтических дисциплин), надо понять, не помогут ли Саше таблеточки. Не хотелось бы их назначать просто так. Спросил про сон, аппетит, суицидальные настроения, про то, нет ли кредитов неотданных. Так в результате и не решил, дать ему что-нибудь или просто поговорить. Но что я скажу? Разговоры возможны с людьми меньшего, чем ты сам, калибра, я же смотрю на него исключительно снизу вверх.

Саша достал телефон и принялся в нем искать.

– Погляди, что у нас в Люксембурге висит на автобусной станции.

Инструкция: как вести себя, если террористы вас захватили в заложники, – бледная, но разобрать можно. Пункт первый: “Взять себя в руки”.

– Забавно, не так ли? Просто взять себя в руки. – Он опять погрустнел.

Мы еще потрепались про разное. Я ни с того ни с сего начал жаловаться: Фрейд, сволочь, затормозил развитие науки на десятилетия вперед – лучше б романы писал, раз он такой наблюдательный, поди теперь разгреби эту муть – оговорочки, сны, подсознание, – когда она так по душе идиоткам обоего пола, широкой публике. Зачем я на Фрейда наехал? Нелепость, бестактность с моей стороны: сокрушаться, какая у меня непростая профессия, – вот оно, действие пива на организм.

Отошел по нужде, а когда возвратился, то обнаружил возле своей тарелки допотопного вида папку. Что это?

Он усмехнулся:

– Бумажный плод номер два. Будут время и настроение, взгляни. Заодно определишься с диагнозом.

Не хотелось бы ставить диагнозы старым друзьям: неужто Саша ударился в графоманию? Но – ничего не попишешь – сунул папку в портфель.

Официантка забрала у меня посуду. А Саша в итоге ни пива не выпил, ни как следует не поел. Она спросила его:

– Доедать будем?

Тут, видно, принят такой грубовато-советский тон, считается частью шарма данного заведения. Зря мы пришли сюда. Вот и я облажался, ни с того ни с сего отмочил:

– Сань, пожалуйста, не унывай. Не случилось ведь ничего такого, непоправимого. – И чтоб заболтать глупость свою, немедленно произнес еще одну: – Просто нету пророка в своем отечестве, я ж говорил.

Он поднял глаза на меня – я только сейчас заметил, какие они зеленые:

– Так это ты говорил? – И добавил, что называется, в сторону: – Отечества нету, пророков – хоть отбавляй.

Вот таким я Сашу люблю. Хотя я всяким люблю его.

Попросил счет: пиво с собой не возьмешь, а колбаски и остальное пускай завернут – Саша дома поест. Пообещали друг другу чаще встречаться, хоть знали – едва ли получится. Напоследок взял с него слово мне сообщать о любых происшествиях – внешних и внутренних, где бы он ни был – в Москве, в Люксембурге, в Германии, проводил на трамвай. Долго стояли на остановке, мерзли, молчали – каждый уже о своем. Потом я вышел дворами на Пятницкую: безлюдно, проезжая часть узкая, зато тротуары широкие до невозможности. Велосипедные дорожки мудацкие – для кого? – у нас зима с ноября по март. Ладно, дорожки мы как-нибудь переживем.

В вагоне метро достал из портфеля Сашину папку, рассмотрел ее хорошенько: на кнопках, старая, из треснутой кожи – не кожа, скорей всего, – заменитель, и пахнет – чем-то забытым, доисторическим, в районных библиотеках стоял такой запах. “Госплан СССР”, охренеть. Какие приказы, доклады, доносы перебывали в ней? Фотографии – стал их разглядывать, чуть не выронил, смерть жыдам – поймал на лету. Девка какая-то, сидела рядом со мной, фыркнула-хмыкнула, посмотрел на нее внимательно – дура крашеная, отвернулась, слегка отодвинулась. Раскуроченная могила, следы от ботинок, говно и по белому камню черным – фашистская свастика.

“Вначале пропала роза… ” Начал читать: буквы ровные, почти что печатные, над “т” аккуратные палочки, “ш” подчеркнуты – почерк, знакомый с далеких времен, с ранней юности. Увлекся, чуть не проехал станцию. Как он сказал? – в проигрышной позиции нет хороших ходов. Депрессия? Какая же это депрессия, Сашенька? Нет, просто грусть.

Дело было в понедельник, в первых числах октября. Вакцина тогда еще не получила сегодняшнего названия “Спутник”, говорили просто – “гамалеевская”. Как и откуда попала она в эту московскую поликлинику, а главное, как туда попал я, – тайна, не только моя, да и мне самому она открыта не до конца.

Болезнь вроде бы и не самая смертельная (кто говорит – процент, кто – два), а почитаешь некрологи – и может стать грустно, как сказал один маленький мальчик, глядя на вереницу похоронных автобусов. Грустно? Не то слово – жутко. Как в кино, когда тревожная музыка: что-то случится, вот-вот. Один беспокоится за престарелую мать, другой боится заразить беременную жену, и каждый, сколько б ни хорохорился, опасается за себя. “Закрой форточку, дует, – попросил меня как-то веселый старик, друг родителей. – Это вам, молодым, умирать легко, а я – жить привык”.

Душа боится смерти (Тертуллиан), и на нее действуют художественные подробности: умерших от инфекции (признанной по неясным причинам особо опасной) отпевают в закрытом гробу, и не в храме, а возле него, в любой холод, на улице. Почему? – А вот так. За некрещеных записочек не подавать, в храм женщинам в брюках и без платка – ни-ни. Про отпевание на улице не церковь придумала, но приняла. Болезнь не такая позорная, как сифилис с гонореей, но стыдноватая – вроде чесотки. Много мыслей приходит в голову, пока из Тарусы доедешь до центра Москвы.

По Симферопольскому шоссе езда быстрая, и мысли быстрые. Даже собравшись в дорогу, я еще до конца не решил, стану ли прививаться – вакцина недопроверена. На ходу рождаются метафоры: хочется пить, на столе – стакан с жидкостью. Это что – вода? Если в ресторане, то, наверное, да. А в гараже? С большой вероятностью ядовитая гадость. Налили же несколько лет назад в ампулы из-под безвредного (впрочем, и бесполезного) милдроната (мельдония) – допинга, на котором попались наши спортсмены, – листенон, яд наподобие кураре, его дают во время наркоза для расслабления мышц. Несколько человек тогда умерли, множество – пострадали. Есть, между прочим, лихие ребята-врачи, которые листеноном лечат алкоголизм. Человек прекращает дышать, на него не спеша надевают маску, дышат мешком, говорят: будешь пить, будет вот так. И работает – верят, не пьют.

Прошлое вакцинации тоже полно историями про веру. Помню со школьных времен (Поль де Крюи, “Охотники за микробами”): мой тезка, президент Баварской академии наук Макс фон Петтенкофер, уверенный в том, что холеру вызывают не микробы, а некие таинственные миазмы, выпил полбанки холерных вибрионов и остался здоров. Велика сила веры, точнее – неверия.

Но ведь есть и предел неверию, недоверию, покупаем же мы молоко и все остальное и пьем. Да и жидкость в стакане – только метафора, какой в метафоре толк, и куда она при неосторожном использовании заведет? Слышал из телевизора: “Земля наша мать, а мать продавать нельзя”, – сказал депутат. Нет, надо бы как-то понять, хороша ли вакцина, не прибегая к метафорам.

Говорят: гамалеевская вакцина сделана людьми серьезными, настоящими специалистами, да только, беда, проверена не до конца. Оно и понятно: когда в деле заинтересовано государство, жди безобразий. Бегает человек на лыжах, быстро, стреляет метко – может, не лучше всех, а может, и лучше, и тут за него принимается государство – он непременно должен выиграть для страны золото чемпионатов и Олимпийских игр, – ради такого не грех и банки с мочой подменить. Поди теперь разбери, хороший ли он спортсмен. Так и с вакциной – об осложнениях нам не расскажут, наврут, под ковер заметут. А какой бедой стало для многих художников внимание, оказанное им начальством, – достаточно вспомнить Горького, да и посмертной славе зеркала русской революции оно не особенно помогло. Что с нами будет, если начальство станет нас слушать, смотреть, читать, цитировать, чего доброго? К нашему счастью, ему больше нравится биатлон.

В московской пробке мысли замедляются, накапливается усталость и от езды, и от всех этих “с одной, с другой стороны”. Не принимай себя слишком всерьез – вот хороший ответ на твои вопросы. Речь ведь идет о не очень больших вероятностях: чтоб спасти одну жизнь, надо привить около двухсот человек. Так что скорей это маленький вклад в дело борьбы с эпидемией. И с каких это пор стали мы разбираться в третьих фазах, возомнили себя частью западной цивилизации? Пфайзер, Модерна, деньги налогоплательщиков, клеточный иммунитет… “Не выпендривайтесь, Марьиванна, и слушайте полонез Огинского”.

– Бахилы надеваем? – Это не вопрос, а приказ, отданный гардеробщицей.

“Человек начинается с ботинок”, – единственная фраза маршала Жукова, которую внук его слышал от дедушки и запомнил, рассказал мне.

Не знаю, как вы, а я в госучреждениях – собесах, Сбербанке, ГИБДД, МФЦ, судах, поликлиниках – сразу впадаю в состояние полусна, чтоб защититься от ожидаемых унижений, оттого и веду себя глуповато.

Регистратура:

– Мужчина, что у вас? Вакцина закончилась. – Высокая девушка, миловидная, насколько маска позволяет ее рассмотреть. В пятницу привили восемьдесят человек. Ей жаль, что так вышло, но ее ожидает следующий.

Понимаю: вас много, а я одна, вы сами себя задерживаете. Нажмите на кнопку, чтоб оценить качество оказанной вам услуги. Вот и решился вопрос – прививаться ли. Спрошу все-таки: отчего никто не предупредил меня? Ведь я потерял полдня.

– Мы вам звонили. Мы всех обзваниваем. – И, набрав мою фамилию на компьютере, девушка звонким голосом продиктовала номер: – Плюс один, двести тридцать четыре, пятьдесят шесть, семьдесят восемь, девяносто.

Я как-то даже проснулся.

– Во-первых, плюс один – это американский номер. Во-вторых, цифр должно быть одиннадцать, одной не хватает. А в-третьих, и это главное, где вы видели, чтоб у живых людей был телефон 1234567890?

Очередь рассмеялась. Довольный произведенным впечатлением (шутка ли – распознать на слух!), я приободрился. Девушка смутилась:

– Идите к заведующей. – И вдогонку: – Только вакцины все равно нет.

Женское царство – тут работают одни женщины, на пути к заведующей я знакомлюсь с несколькими из них. Василиса Наумовна, Генриетта Ивановна – имена их плохо соответствуют отчествам. Но зачем это все? Не собираюсь ведь я в самом деле писать на них кляузу. Не в моих это правилах, да и бессмысленно. “Жалуйтесь, мы ответим на жалобу”. Так, хлопнуть дверью погромче, наговорить злых слов, чтоб назад ехалось веселей – и долой, и домой. Все-таки я оказываюсь у кабинета заведующей. Она что-то пишет, но жестом приглашает войти.

Осматриваюсь. Казенная мебель, иконки – теперь почти обязательный атрибут, но в шкафу за стеклом – несколько книг со знакомыми корешками: издательство “Практика”, в позапрошлой жизни я основал его и много лет был директором, галстук носил, редактировал часть этих книг. Издательства нет, а книги остались. Кто читает сейчас бумажные медицинские книги? – она и читает. Кого-то заведующая напоминает мне, и я знаю кого.

В любом отделении, лаборатории, на любой кафедре есть женщина малоприметной наружности – днями напролет она сидит, склонившись над грудой неинтересных бумаг, или передвигается по коридору с кипой историй болезни. На лице ее написана забота, даже обида: кто-то ведь должен отчеты сдавать, составлять расписание дежурств, заполнять журналы учета того и сего. Женщина эта не выносит курения, мата, громкого смеха, споров, игры, не говорит о политике. Во времена моей молодости (ординатура, аспирантура) и у нас такая была. Звали ее (разумеется, за глаза) рыбой холодных морей – из-за одной особенности: занимаясь липидами (бывает ли тема скучней?), она эту самую рыбу неизменно указывала в рекомендациях по диете. Coldwater fish из западного журнала, в рыбе холодных морей много правильных жирных кислот, они защищают сосуды, препятствуют образованию бляшек. Рекомендация хоть куда, но на прилавках морепродукты были в ту пору представлены почти исключительно водорослями – морской капустой, в консервах, – мы наелись их на несколько поколений вперед. В остальном – ничего необычного: бесцветное лицо, полусогнутая фигура, негромкая речь. Кто-то ведь должен… Соня Ростова, сестры-княжны при старом Безухове, безблагодатное существование – с подобными старыми девушками Лев Толстой расправлялся решительным образом.

– Мы в пятницу привили восемьдесят человек, и вакцина закончилась.

Голос тот же. Рыба холодных морей нисколько не изменилась за тридцать лет. Нет, быть такого не может, та – давно уж на пенсии, если жива. А с этой мы, вероятно, ровесники. Не хочется ссориться с ней, обижать. От усталости ли, от воспоминаний ли молодости мной овладевает неожиданное вдохновение.

– Вы доктор, – говорю я ей. – И я доктор. И мы с вами в России живем. И знаем поэтому, что… что если что-то заканчивается, то оно, конечно, заканчивается… но все же не до конца.

Наступает пауза. Она смотрит на меня долгим взглядом. Никакие просьбы или угрозы не действуют так, как знание внутренней кухни.

– Осталось три дозы, – произносит она. – Пройдите в прививочный кабинет.

“Посмотришь на русского человека острым глазком… Посмотрит он на тебя острым глазком… И все понятно. И не надо никаких слов. Вот чего нельзя с иностранцем” – В. В. Розанов. Когда-то мне это нравилось, потом стало казаться грязненьким, как многое у него. Хотя наблюдение верное. Мы как раз рассуждали недавно с моим добрым товарищем, отчего русские за границей избегают случайных встреч с соотечественниками. Речь о тех, кто успел еще побывать пионерами. Например, в ресторане: заказал на хорошем французском парфе, как вдруг – внимательный взгляд: а не ты ли, приятель, в таком-то году выступил с предложением присвоить пионерской дружине твоей имя Павлика Морозова? Не на тебя ли на овощебазе матом орала пьяная баба в синем халате? Густава Гусака ездил встречать? И еще: у тебя тоже на справке о смерти отца стоят синие штампики из магазина – “20 бут.” и по “ю бут.” на девятый день и на сороковой? Никакое парфе или, не знаю, гуакамоле в горло не лезет после подобного взгляда “острым глазком”.

Вернемся, однако, в прививочный. Тут работают две медсестры – серьезная и смешливая. Одна странность: здесь же берут мазки из носоглотки, тест на КОВИД, очередь общая. “Согласна, недоработка”, – сказала серьезная медсестра. Пока размораживается вакцина, мы занимаемся заполнением бумаг – профессия, место работы.

Однажды мы с Митей, зятем моим, ненадолго приехавшим из Германии, ходили в травмпункт – прививаться, его покусала собака. Вопросы задавал врач, ответы записывала медсестра. Митя сказал, что он музыкант, играет в струнном квартете. “Пиши: не работает”, – велел врач.

Смешливая медсестра уколола меня в плечо.

– Три дня не мочить.

– А то – что? Смоется?

Она засмеялась.

– И алкоголя не пить.

– Даже вина?

– Ну стаканчик-то можно, – сказала серьезная.

Сам противник лишних ограничений, “бремен неудобоносимых” (Мф 23:4), я благодарно кивнул.

Вторая вакцинация, как положено – через три недели, прошла бессобытийно, новыми впечатлениями разжиться не удалось. Зато в организме выработались антитела, и жить стало не то чтоб совсем хорошо, но значительно лучше. Кстати, не исключаю, что телефон эйн-цвей-дрей и так далее дал Госуслугам я сам, не при полном блеске сознания, чтобы не поздравляли с праздником 23 февраля.

Автор несколько раз пересказывал эту историю разным людям и теперь, пока она не обросла свежевыдуманными подробностями, торопится ее записать. Сам он, честно сказать, не видит большого греха в спрямлении углов, объединении нескольких персонажей в один или помещении в рассказ реплик, которые пришли ему в голову позже, по дороге домой (энциклопедист Дидро называл это “остроумием на лестнице”). Однако многие женщины и особенно дети категорически возражают против подобного отношения к фактам. Только начнешь – “Дело было в понедельник… ”, а они кричат – “Нет, во вторник! Опять обманываешь!”. – Хорошо, дети. Пусть будет вторник.

Вообразите себе, возможности, скоро у него будут большие, практически неограниченные возможности. Он настаивал именно на возможностях, которые перед ним откроются, непременно, причем в самые ближайшие времена. Пусть она имеет в виду, говорил он, что у него все хорошо и теперь, прямо отлично, много лучше, во всяком случае, чем она может себе представить. Она, разумеется, никак не представляла себе ни теперешних его возможностей, ни тем более тех, на которые он намекал, ей и всего-то надо было от него, чтоб довез поскорей – уже и не вспомнишь, куда: в редакцию, в гости, в театр. – Ей, что же, выходит, не интересно послушать, кто он такой? – О, она, кажется, знает, но не станет произносить: еще один приставучий болтливый водитель, грдончик – одно из нескольких слов по-армянски, жаргонных, которым ее научили друзья. “Грдончик”, несмотря на проблемы с гласными, – куда благозвучней, ласковей, чем “бомбила” по-нашему, хотя означает ровно то самое. Это Москва, каждый второй автомобиль тут – такси. Только поднимешь руку и: – Сколько? – А сколько дашь? – Нет, он не бомбила, – этот все продолжает бубнить, – и машина, на которой они сейчас едут, она не его собственная, а служебная, у самого у него имеется совершенно другая тачка, другой, как он выразился, аппарат, но он не собирается его на наших колдобинах убивать, а подобрал он ее не потому, что нуждается в деньгах – с ударением на первый слог, очень по-местечковому, хотя уж кем-кем, а евреем он быть не мог, но и на русского не похож – коми, чуваш, удмурт, маленький, но с громадными, по его словам, возможностями впереди. Быстрый, дробный такой говорок, и быстрая, но аккуратная в целом манера вождения, лицо хоть и не безобразное, но и не выражающее ничего. Ему, продолжает он, полагается личный водитель, однако он предпочитает все делать самостоятельно. – Уж не ради таких ли вот встреч? Впрочем, ей-то какое дело? Остановите вон там. – Так она?.. Пообедать, поужинать, “вместе покушать”. – О, Господи. В зеркало давно смотрел на себя? – нет-нет, зачем обижать? – да и его ухаживание, так это назовем, было не наглым, а каким-то наивным, автоматическим, глупым до чрезвычайности – не удаль, не ум, не талант, а большие возможности – вот чем он пытался ее соблазнить, привлечь. Из человеческого, пожалуй что, только дефект речи, детский какой-то: он смешно выговаривал букву ш. Попробовала оставить ему то ли двести рублей, то ли двадцать тысяч – она совершенно не помнит, какие суммы были тогда в ходу, – отказался. Сунул ей карточку, с личным номером, сказал: он этот номер вообще никому не дает, никогда, почти, так что если она передумает… – О, непременно, мерси.

Победы, подобные этой, не приносят и тени радости, и она никогда бы не вспомнила низкорослого грдончика – мало ли кто волочился за ней до и после, хотя так нелепо, как он, мало кто, – если б не случай, не происшествие, сильнейшим образом изменившее жизнь. Утром рано пришли – шестеро и собака, восемнадцатилетнюю дочь ее посадили в машину и увезли, а квартиру перевернули вверх дном, хотя у них шел ремонт и, казалось, сильнее переворачивать некуда – выяснилось, что есть, еще как. Страх за дочь, ощущение того, что все происходит не с ними, не с ней, стыд от сваленных в кучу белья, старых писем, фотографий родных и чувство, что надо бороться, конечно: звать адвокатов, говорить гадости этим жлобам, но жизнь, в общем, кончилась. – Что вы ищете, господа? – какие они к черту ей господа. – Граждане, на каком основании производится обыск в моей квартире? – На основании ордера – вот. Экстремизм, терроризм, анархизм, записи в сети интернет, когда надо будет, ей объяснят. Только собака вела себя более или менее пристойно: походила, понюхала и улеглась безучастно, она дала собаке воды. – Это что? – спрашивает ее старший, и впервые в его голосе слышится интерес: профессионал, обнаружил в старой сумке на антресолях за рваной подкладкой карточку – имя, фамилия, номер – ту самую. Дайте сюда! – она выхватывает карточку из рук старшего и, не дав себе времени сообразить, что именно хочет сказать, звонит. – Слушаю, – с характерным ш. Разговор их длится едва ли минуту-две, да и говорит-то одна она: слезы, клятвы, мольба – не время стесняться. Он наконец произносит все тем же бесстрастным тоном, которым рассказывал ей про возможности: – Передайте трубку старшему. – Тот выходит, потом возвращается: – Значит, так. Закроем ее надолго, если до вторника не выедет из страны. По номеру этому никогда не звоните, поняли? – Усмехается: – Идите в отделение, забирайте свое сокровище. Цезарь, за мной. – Ушли. “Жизнь отымела смысл” – надпись, сделанная на заборе, автор надписи неизвестен: часто хорошее, самое лучшее автора не имеет – как частушка, пословица, анекдот.

И теперь, спустя сколько-то лет, немало, потому что дочь ее за это время закончила университет в Лилле, московские подруги и друзья дочери, такие же, в общем, девочки и мальчики из хороших семей, успели отсидеть в тюрьмах и лагерях, кто весь срок, а кто – часть его, им дали от семи до двенадцати, а сама она после многочисленных приключений и переездов оказалась в собственном доме на юге Франции, – и, конечно, все эти годы она краем глаза, боковым зрением следит за карьерой своего – необходимо признать – благодетеля, водилы-бомбилы, грдончика, следит с ужасом. Поскольку то там, то сям, в Африке, Азии, а то и на родине, он непременно оказывается в центре какого-то немыслимого, непредставимого зла с нарушением всех божеских и человеческих правил, пока наконец на глаза ей не попадается сообщение о том, что его наградили звездой, орденом, во второй уже раз, но теперь, однако, посмертно. Что, пытаясь спасти экипаж и так далее – малоправдоподобная чушь без попытки поместить в нее истинные подробности, впрочем, им и не место тут, – он погиб смертью храбрых и с ним еще столько-то человек. И ей, как и всем комментаторам, совершенно ясно, что вся эта официальная болтовня должна только скрыть, утопить в себе то позорное, гадкое, что случилось на самом деле – пьяную смерть на охоте, политическое убийство или что-нибудь в том же роде. Как странно, – думает она, – подкрашенный, припудренный, он лежит теперь со своими огромными, неограниченными возможностями в дорогущем гробу и ждет, когда под прекрасную музыку, которую вряд ли любил, его похоронят на самом что ни на есть лучшем кладбище рядом с писателями, артистами и композиторами. А хотела ли бы она, чтобы сообщение о самой гибели его оказалось ложным? – нет, такой вопрос себе лучше не задавать, ей-то он сделал только хорошее, тогда как всем остальным – только плохое, судя по тому, какую про него пишут и говорят жуть. Хорошо: жалко ли ей этого маленького человека с детским дефектом речи? Она ведь ему обязана пусть не жизнью, но – очень и очень многим: свободой дочери, этим вот югом Франции. Может, и жалко. Чуть-чуть.

Ночью ГП, заведующему кафедрой древних языков и культур, во всех подробностях даже не приснился – явился, привиделся – ад. Не чей-нибудь, не дантовский, не толстовский (белый, красный, квадратный), не деревенская баня с пауками, но личный ад, его собственный – тот, куда ему в недалеком будущем предстоит попасть. Ад был устроен так просто, что создавал убедительное ощущение подлинности, абсолютной правды: голое сознание, заточённое в себе самом навсегда. Совершенная тишина и тьма – никакие звуки и ощущения не проникнут сюда. Можно взывать, кричать – про себя, нет ни легких, ни рта – никто тебя не услышит. И длиться это будет без конца, без смен дня и ночи, без перерыва на сон, без возможности отключить это самое сознание, вымолить пускай не избавление, но хотя бы короткую передышку. Вспоминай, сочиняй, мучь себя, тебе отсюда не выбраться. Жив ли ты или мертв? – думай, что хочешь, не имеет значения. Ничего вообще не имеет значения. Тебя нет, и ты есть – навсегда. Полное уничтожение, небытие кажется в таких обстоятельствах милостью, благом, недостижимым. Муку эту вытерпеть невозможно даже в течение нескольких минут, а суждено терпеть – вечность.

– Пожалуйста, только не это! – он мотал головой, вставал, пил воду, ложился, закрывал глаза – ад его никуда не девался, был тут как тут.

Он помнит: в юности приходилось переживать приступы страха – меня не будет! – испарина, учащенное сердцебиение. Сегодня было другое. Сегодня произошло как раз осознание того, что будет. Будущее никогда еще не представало перед ним в столь ясном и страшном виде.

Утром рассказал жене. Старался говорить как о незначительном происшествии, пустяке – приснится же! – не получилось. Слишком реален был образ, увиденный им.

Жена сказала:

– У китайцев, кажется, есть похожая пытка. Эти сволочи уже додумались до чего-то такого. – Она не любила китайцев.

Жена его, некогда красавица, была недоброй, но развитой и наблюдательной – из тех женщин, которые и сами себя считают умными и на самом деле довольно умны.

Законный вопрос – за что? Наказание должно быть как-то соразмерно вине. Он, между прочим, ни разу в жизни человека по лицу не ударил, жил не то чтобы праведно (кто без греха?), но правильно – в широком смысле, не только в отношении вредных привычек, не говоря о пороках. Талантов в землю не зарывал – их, возможно, и не было особенно выдающихся, но он свою жизнь выстроил, как красивое здание, по камешку: это ведь тоже талант – выстраивать жизнь. Руководит кафедрой, по сути, создал ее, заботится о сотрудниках, о самых незначительных секретаршах, ни с ними, ни со студентками никогда не вступал в связь. Не про… – грубости он не любил, даже наедине с собой – не профукал, не разбазарил жизнь, как многие, с кем начинал. Так за что же, за что?

– За что ад или за что сон? – переспросила жена. – Ада не существует, а сон… За Сережу, наверное. Ладно, подумаешь – сон. Закажем на ужин утку по-португальски?

Странно, она вспомнила про Сережу. Притом что сама принесла тогда новость про ЕСПЧ. Он, Ночью ГП, всегда радовался научным успехам Сережи. На прощание хорошее письмо ему написал (“Поверьте, нам будет Вас не хватать”). И, вероятно, спас от существенных неприятностей: каких бы этот Аякс еще дров наломал. Сережа все понял, бесшумно уехал в Эстонию. Тарту, Пярну, провинция у моря, нет лучше места пересидеть неспокойные времена. Так что Сережа тут ни при чем.

Наполовину видение, наполовину сон – то же, что накануне, повторилось и в следующую ночь, и потом опять и опять. И даже в те дни и месяцы, когда ад ему не является, он ощущает его как реальность, которая уже не отпустит, которая навсегда.

Нам, работающим под началом Ночью ГП, больно смотреть на то, как разрушается кафедра – другой такой нет ни в Москве, ни, насколько мы знаем, где бы то ни было, – как из сверхценности (слово самого ГП) она превращается в одно из подразделений высшей школы, системы высшего и последипломного образования, вполне заурядное. Внешне в последние годы мало что поменялось: сократили пару-тройку сотрудников (из более чем восьмидесяти), отчислили нескольких студентов – не худших, не лучших, но самых шустрых, и что-то сломалось, и, видимо, невозвратно, хотя сразу и не скажешь, что.

Сам же ГП и теперь, в свои семьдесят пять, производит изумительное впечатление. Он поседел и слегка располнел, но голос, как прежде, красивый, широчайшая эрудиция, без нажима, без намерения подавить – разве что удивить, а на известных, широко растиражированных фотографиях полувековой давности с поэтом-лауреатом и юной женой-красавицей – не оторвать глаз: прямо Жан-Луи Трентиньян (“Конформист”, “Мужчина и женщина”) – огромного мужского обаяния артист. Собственно, от поэта-лауреата он и усвоил эту манеру держаться: как бы и с нами и не совсем – в ином, недоступном для нас измерении, чуть сбоку, где-то вверху. Взглянуть рассеянно на портрет члена Политбюро: “Кто это, подскажите, похожий на Уильяма Блейка?” – искусству задавать подобные вопросы он мечтал научиться с юности и научился. Со временем, правда, умение это поистрепалось, и он начал вставлять в свою речь старомодные обороты, стал больше соответствовать классическим представлениям об ученом-гуманитарии. Настоящей удали (как сейчас говорят, крутизны) в отличие, например, от поэта-лауреата, в ГП не было, и он знал, что ей научиться нельзя, – не беда. Зато всегда помогал окружающим, многим из нас, в делах повседневных, практических: найти подработку, хорошего стоматолога и т. п., и вполне простодушно – люди такое чувствуют. Никакой пошлости, никаких вам “Кафедра – большая семья”: семья семьей, а кафедра кафедрой. Кстати сказать, у нас работают люди, сделавшие в гуманитарной науке много больше ГП: тот же Сережа, специалист по античной трагедии, преподавал у нас до недавних пор древнегреческий, чем не мировая величина? О себе ГП говорит, что он администратор par excellence, не стал писать докторскую (опять же, к чести его, при его-то возможностях), остался простым кандидатом наук. Предмет интересов ГП – поздневизантийские литературные памятники.

Сережа смеялся:

– Византийцу только и заведовать кафедрой.

Околонаучные их перепалки носили характер скорее шутливый. Сережа – стареющий мальчик, полуседой, младше ГП на семнадцать лет – представлял античность, Древнюю Грецию, ГП – Византию. ГП защищался, Сережа на него нападал:

– Живая культура, которая себя создает на живом языке, изобретает в каждый момент что-то новое, против вашей классификации, систематизации, мертвечины вместо свежих идей. Только и можете – переписывать, охранять, консервировать.

ГП улыбается:

– Кто бы узнал про какую-то Грецию, когда бы не византийцы, не мы.

Товарищи, старший и младший, два русских интеллигента, оба филологи-классики – что им делить? Ох, то время теперь вспоминается как золотые деньки нашей богоспасаемой кафедры.

Вот чего ГП не любил, так это когда спорили о политике. Низким, глубоким голосом произносил: “Надлежит быть и разномыслиям между вами” или что-нибудь в том же роде (он и Писание неплохо знал), отворачивался, уходил.

Однажды он изложил свои взгляды.

– Я, разумеется, ничего не боюсь. В мои леты, – так и сказал! – бояться мне нечего. А что до политики… События случаются, дамы и господа, а если все сделается по-вашему, то ведь, пожалуй, и история человечества прекратится, не правда ли? Что-то сбили, кого-то там подтравили, арестовали… Нехорошо? Возможно. Даже наверное – нехорошо. Но было ли в вашем понимании когда-нибудь хорошо? Может быть, при императоре Юстиниане? При Петре Третьем, при Николае Втором?

Нет, нам не кажется, что при Николае Втором было хорошо.

ГП продолжал:

– Перемены нужны, даже необходимы. Однако на этот раз давайте-ка обойдемся без революций. Для разнообразия, так сказать, for a change. – Повернулся к Сереже. – Вы-то куда за комсомолом? Сами ведь говорили: в новейшей истории мы проигравшие. Не за то отец сына бил, что играл… – Тут же поправился: – Решительным образом не хочу нас считать проигравшими. Смотрите, какую мы создали кафедру. А вмешиваться в ход истории в нашем возрасте неприлично, не целомудренно, пусть это делают молодые. По некоторым вопросам можно позволить себе и роскошь совсем не иметь мнения.

Еще сказал: улучшение нравов – то единственное, о чем нам следует печься, на что уповать. Успокоил – все образуется. И стих прочел про “качнется вправо, качнувшись влево”. Ну, стих-то мы знаем и без ГП.

– Молодые люди, сегодня будем учить латынь. А греческим вы займетесь, когда ваш препод откинется.

Как следовало из докладной в ректорат, студенты встретили эти слова молодого латиниста N. (он произнес их, едва войдя в аудиторию) стоячей овацией, одобрительным гулом и топотом ног.

Не одна только древняя история занимала мысли Сережи, но и вполне современная, и взгляды свои на нее он изложил одной нежелательной телекомпании – энергично, с цитатами из свободолюбивой античной поэзии – на ходу, в центре города, направляясь на протестное шествие, марш. Молодые люди вокруг него выкрикивали обидные для властей лозунги, на заднем плане “винтили” участников марша – рассовывали их по автобусам, на ветру развевались седые Сережины волосы и борода: махровый агент оппозиции, конченый. В интернете легко отыскать трансляцию.

– Самоубийство Аякса, – прокомментировала услышанное жена ГП.

Посмотрел и Ночью ГП, поморщился:

– Какая безвкусица. Это что у него, недержание речи?

– Недержание мочи, – пошутила жена.

Он эту шутку ее потом повторял.

С того же сборища Сережу уволокли в полицию. Ночь на цементном полу в отделении, суд – он весело и не раз нам про это рассказывал: и как не пускали пи-пи, и как менты переходили с ним то на “вы”, то на “ты”, в зависимости от того, в сторону штрафа или ареста склонялась чаша весов правосудия. Забавно: возле здания суда его выпустили на улицу – подышать, покурить, с телефоном и паспортом на руках. Сережа успел позвонить адвокату, друзьям. Те посоветовали уйти: заочно выпишут штраф, а так – могут и посадить. Но Сережа вернулся: неловко стало перед ребятами-полицейскими. Впрочем, отделался штрафом и сутками в заключении. Сережа рассказывал, жестикулируя, хохоча, вставляя в речь неожиданные обороты, а мы подумали: как же быстро вошла в нашу жизнь эта лексика – свинтили, закрыли, откинулся, – и не только лексика, словно так было всегда.

Прошло еще какое-то время, и ГП отправился в ректорат: разузнать о студентах, назначенных к отчислению (наших в тот раз задержали больше обычного, больше ста человек, особенно математиков, многих не удалось отстоять), и про Сережу поговорил. Откуда мы знаем? Вот, знаем. Есть в конце концов секретарши – и у ректора, и у ГП.

– Что будем делать? – спросил ГП.

Возможно, не прямо спросил, а так – поднятием бровей.

– Это зависит, – ответил ректор.

Английского ректор наш толком не знает, но любит сказать: “Это так не работает”, пожелать хорошего дня.

– Берегите себя, – сказал он ГП на прощание.

Калька с английского, эта короткая реплика не могла стать причиной Сережиного увольнения. Но тут – еще одна новость в сети про него, опять жена принесла, она следит за событиями:

– А наш-то Мандела-сиделец серьезные деньги у государства отвоевал через ЕСПЧ. Смотри, со всеми регалиями: профессор кафедры древних языков и культур…

Тут уж ГП не выдержал, вызвал его к себе, чтоб понять, чем это угрожает – не ГП самому (в его леты), а кафедре, но Сережа только рукой махнул:

– Это еще за Крым. Задержание обжаловал.

И улыбнулся, довольно нагло, надо сказать. Объяснил: ЕСПЧ работает медленно, дикая волокита, дикое количество дел, так что за последнюю отсидку свою в ОВД ему еще предстоит денег содрать с государства родного. Даже вроде бы подмигнул, уходя.

Кафедра, сохранить кафедру, это высшая ценность, сверхценность. И, повинуясь этой необходимости, ГП тем же вечером принялся составлять Сереже послание. Начал он так: “Пишу к Вам по грустному поводу… ”. В сущности, изобрел новый жанр: увольнение в форме дружеского письма.

Личная переписка подлежит огласке лишь с разрешения обеих сторон – адресата и автора, поэтому о содержании письма мы узнали не сразу. Но в какой-то момент Сережа не выдержал – он уже не работал у нас, вообще не работал, проедал, наверное, деньги от ЕСПЧ, – переслал письмо двум или трем товарищам, те показали его еще нескольким, и оно пошло по рукам. И вот в курилке (так ее называют по старой памяти – у нас уже и не курит никто) группками по нескольку человек мы зачитываем вслух полюбившиеся места.

– “Зная меня довольно времени, – начинает один кафедральный шутник, – Вы не заподозрите во мне согласия с происходящим”.

Другой подхватывает:

– “Благословенные дни, когда можно было сочетать преподавание в высшей школе с критикой власти, увы, миновали. Воротятся ли они, вопрос отдельный и печальный… ”

– Волны плеснувшей в берег дальный! – вступает третий, это молодой латинист N. – Совсем у шефа кукуха съехала?

Общий смех.

– “На чьей стороне больше правды – на Вашей или моей?” – вкрадчиво спрашивает второй. И отвечает, понизив голос: – “Сие мне неведомо. Знаю лишь, что никто не обладает правдой во всей ее полноте”.

– Бла-а-родно! – кричит первый. – А мне вот это доставило, зацените: “Все вероятные доводы против любых моих соображений мне превосходно известны и душевно близки, но, главное, каждый волен – покуда волен – сделать свой выбор”. – И потом вдруг, ба-бах: “Поверьте, Сережа, нам будет Вас не хватать”.

– Покуда! – повторяет второй. – Господи, как хорошо! Каждый волен, покуда он не уволен!

В этом духе письмо обсудила вся кафедра. Объективности ради нужно сказать, что в отношении Сережиных подвигов мнения коллег разделились: чужая лихость одних веселит, будоражит, других – раздражает, злит.

Сережа уехал в Эстонию, как-то устроился. Вроде неплохо, судя по слухам и публикациям. С нами дело иметь перестал. А Ночью ГП, говорят, видит плохие сны.

Работы в Москве он себе не нашел, преподает теперь греческий язык эстонцам, пишет статьи об античной трагедии. Связи с миром поддерживает главным образом через интернет, и число этих связей снижается. Некоторые соотечественники осудили Сережин отъезд: где родился, там пригодился, надо нести свой крест. Эмиграция и отношение к ней – тоже вопрос отдельный и печальный, по выражению ГП.

О днях недели – esmaspdev, teisipdev, kolmapdev (понедельник, вторник, среда) – он узнаёт из надписей на таб-летнице, купленной в местной аптеке: Сережа уже немолод и принимает таблетки. Эстонский язык – не греческий, не английский, ассоциаций не вызывает, но он и с ним разобрался чуть-чуть. Сами же дни похожи один на другой.

Жизнь его адом не назовешь, раем тоже. Христианином Сережа себя не считает, однако в детстве от няньки он усвоил молитву, которую механически повторял в трудные минуты – перед экзаменами или когда заболевали близкие – и сейчас время от времени произносит ее. Доходя до слов “Якоже и мы оставляем должником нашим…”, Сережа останавливается и вспоминает ГП. Нет, он его не простил, даже не попытался, да никто, собственно, и не просил прощения. Теперь-то он понимает, что повел себя в истории со своим увольнением только по внешности по-христиански, принял потерю любимой работы, а затем и родной страны только по видимости смиренно, думая, что одержит тем самым победу – и над Ночью ГП, и над собственным гневом, который в нем поднялся, когда он читал “Покуду”, как он называет письмо ГП. Но никакой победы Сережа не одержал, потому что на деле, как ему ясно теперь, поступил лишь как цивилизованный, вежливый человек, а что такое перед лицом истории, вечности цивилизованный человек? – ничто, тьфу. Нужно было скандалить, судиться или на виду у кафедральных женщин смазать ГП по физиономии – вот так, слегка, тыльной стороной руки (все же старик), хотя бы спросить: “Трентиньян, как же ты так обосрался?”. Трезвыми бессонными ночами Сережа прокручивает в голове варианты, но – поздно он спохватился: время пощечин, эффектных фраз ушло.

Ночных кошмаров у него нет, зато каждое утро он открывает компьютер – до умывания и чистки зубов, до утреннего приема таблеток. Что он надеется в нем прочесть, какое сногсшибательное известие? Совершенно, впрочем, понятно, что это за известие и даже чем оно будет обставлено. Какая-нибудь несдержанная девица напишет заглавными буквами: ЙЕСС, поставит три восклицательных знака, а по русским каналам сыграют 2-е скерцо Шопена. И – официальное сообщение: “Ушел из жизни…” – не умер и не скончался, такие не умирают и не кончаются, а уходят из жизни, и в интернете наперебой примутся обсуждать, кого сделают председателем похоронной комиссии. А там, глядишь, получится и вернуться, счесть эмиграцию затянувшимся сном, хоть место его на кафедре давно уже занято. Верится слабо, а вдруг? Проигравшему, каким Сережа считает себя, – в историческом смысле, вместе со всеми людьми своего поколения и круга, – надо верить во что-то, чтобы с ума не сойти. Но пока что вот так: серое небо, холодное море, холодный балтийский пейзаж. И, как пишут в титрах, совпадения с подлинными событиями случайны, но неизбежны.

От автора | Исповедь альтруиста, каких поискать, монолог шута, трагедия вежливости – согласен на любое жанровое определение. В настоящей пьесе имеются сверхзадача, драматические события, сквозное действие, второй план – ничего подобного в путаной речи Феликса Гамаюнова, помеси двух мифологических птиц, сына полуеврейки и подполковника, воспитанника секретного свинокомплекса, нет как нет. Есть, разумеется, предлагаемые обстоятельства, но они формулируются коротко – запах жженой резины: чтобы услышать его, достаточно поговорить с продавщицами в магазине, с людьми на улице, с соседями по купе, а лучше всего – включить телевизор. За своим героем я записывал летом четырнадцатого, запах с тех пор не выветрился, и хоть форточки остаются открытыми, жженой резиной с каждым месяцем пахнет сильней. Главное: когда Феликс, отнюдь не железный, свалится наконец, не бросаться его поднимать. Разве он нам родной?

Не задавайте вопросов, и вам не будут лгать (англ.). (Прим, авт.)

Дальше – тишина (нем.). Последние слова Гамлета.

Дом это там, где, когда нужно тебе, тебя должны принять (англ.).