Рассказывают, что давным-давно жила Женщина, Окрашенная Белым, и ее сын, Убийца Врагов, а больше людей на свете не было. Окрашенная Белым очень хотела, чтобы у нее родился еще один ребенок, и потому она много молилась. Однажды во время молитвы дух велел ей раздеться донага и возлечь на спину под дождем. Вода вошла в ее сокровенное место, и так она понесла. Родив второго сына, она назвала его Дитя Воды.

Когда Юсэн, Даритель Жизни, решил привести в этот мир людей, он возжелал, чтобы люди были двух видов. Он положил на землю лук со стрелами и ружье, после чего позвал Убийцу Врагов и Дитя Воды, велев им выбрать оружие по нраву. Убийца Врагов был отчаянным трусом, ну а кроме того, он был старшим из братьев, так что ему выпало выбирать первым. Он взял ружье, и потому Дитя Воды получил лук со стрелами. Люди, что пошли от Убийцы Врагов, стали пинда, то есть бледнолицыми. А Дитя Воды стал первым вождем у нас — у индейцев.

Убийца Врагов не просто был трусом, он еще и умом не блистал. Говорят, он чуть не выбрал лук со стрелами. Если бы он взял лук, тогда у нас были бы ружья. Ну, и что вы на это скажете?

Сестра понятия не имела, что имеет над лошадьми колдовскую власть, но об этом знал ее брат Утренняя Звезда. Именно поэтому он взял ее с собой на фиесту в мексиканский поселок Ханое, хотя друзья его отнеслись к этому неодобрительно. Колченогому минуло сорок, и он вдобавок хромал. Его уже не беспокоило, как они будут смотреться со стороны. А вот Двоюродного Брата и Зевающего, которым было по двадцать четыре, это еще как волновало. Они не обращали внимания на Сестру, но при этом у них все равно был такой вид, будто они вляпались в какую-то вонючую дрянь, которую теперь никак не оттереть с мокасин.

Края их набедренных повязок доходили спереди до колен, а сзади — до икр. Большие серебряные диски под названием кончос украшали их широкие кожаные ремни. Высокие мокасины были густо расшиты бисером, а их задранные носки друзья выкрасили алым. Распущенные волосы апачей доходили до бедер. В ушах покачивались серьги с бирюзой. Изначально друзья собирались произвести впечатление в Ханосе буквально на всех и каждого, но, увы, теперь их мечты рухнули, ведь с ними увязалась девчонка.

Присутствие Сестры возмущало парней. Когда на окраине поселка она попросила их остаться сторожить лошадей, ребята закидали ее желудями. Утренняя Звезда не сомневался, что позже приятели поплатятся. Так происходило всегда.

Скорее всего, женщины, оставшиеся в лагере выше по течению реки, сейчас судачили о Сестре. Среди апачей было не принято, чтобы тринадцатилетние девушки проводили время в обществе юношей или мужчин. Впрочем, когда речь заходила о его младшей сестре, Утренней Звезде было абсолютно все равно, что там говорят люди. Они всегда найдут повод посплетничать о ней, — разговоры пошли с того самого момента, как она выбралась из колыбельки и сделала первые неуверенные шаги. И конца-края этим сплетням не было видно.

Сестра впервые увидела мексиканскую фиесту. Когда она шла через рыночную площадь, создавалось впечатление, что ее нисколько не тревожит ни гам, царящий вокруг, ни разложенные на прилавках товары. Юная девушка была одета в отделанную бахромой тунику из оленьей кожи и кожаную юбку, неровный подол которой доходил до верха высоких мокасин. Лук и колчан из лисьей кожи Сестра закинула за спину. На шее у нее покачивались ожерелье из стеклянных бусин и маленький мешочек со священной камышовой пыльцой — ходентен.

У нее был еще совсем детский рот с полной верхней губой, изгибом похожей на лук со впадинкой, куда вкладывают стрелу, но при этом темные глаза смотрели уже по-взрослому. Темно-красный оттенок ее кожи напоминал цветом горы, среди которых жил ее народ. Этим утром Сестра растолкала молодую супругу Утренней Звезды, звавшуюся Текучая Вода, чтобы та расчесала ей длинные, до колен, волосы, а потом завязала их в узел на затылке, скрепив его изогнутым куском сыромятной кожи в знак статуса незамужней девы. Текучая Вода попыталась объяснить Сестре, как себя нужно вести в дороге, но Утренняя Звезда знал, что жена тратит время понапрасну.

— Ола, амигос![1] — Трое конных мексиканцев, пустив лошадей в легкий галоп, подъехали к четырем апачам. Один из всадников протянул Утренней Звезде бутыль из тыквы-горлянки. в которой плескался пульке[2], но тот передал ее Двоюродному Брату.

Утренняя Звезда, как и половина явившихся в поселок индейцев, пить не собирался: нужны были трезвые, чтобы позаботиться о пьяных. Впрочем, он в любом случае отказался бы от пульке. Утренняя Звезда предпочитал оставаться трезвым, если поблизости находились мексиканцы. Он шел по поселку и смотрел, как толпы апачей и мексиканцев смешиваются друг с другом, как они пьют и играют в азартные игры. Внимательным взором индеец окидывал плоские крыши приземистых глинобитных домиков — не сверкнет ли солнце на стали ружья? Когда где-то защелкали взрывающиеся хлопушки, он положил ладонь на рукоять кинжала и поискал взглядом Сестру.

Жители Ханоса пригласили апачей на совет и обмен подарками, при этом полагая, что индейцы запросто могут устроить в поселке резню. Впрочем, они и сами с удовольствием перебили бы гостей, подвернись такая возможность. Апачи воевали с мексиканцами со столь давних времен, что уже никто и не помнил, с чего именно началась вражда. Впрочем, никто и не верил, что этой вражде когда-нибудь придет конец.

Утренняя Звезда почувствовал облегчение, когда они миновали последнюю крытую соломой хижину на окраине деревни. На пустыре, за которым начиналась равнина, располагался загон с плетеными стенами из ветвей мескитового дерева, где глухо стучали копытами кони.

— Симарронес, — негромко произнесла Сестра. — Дикие.

Да, верно, мустанги были дикими, но вдобавок мексиканцы и апачи тыкали в них палками и громко хлопали одеялами, отчего лошади ярились еще больше. Утренняя Звезда не заметил и тени страха в глазах Сестры. Впрочем, он и не рассчитывал его увидеть. Девушка, будто бы не замечая царящего вокруг шума, стояла у стены загона и оценивающим взглядом рассматривала лошадей.

— Мне вон того. — Она кивнула на малорослого коренастого коня цвета запекшейся крови. Мустанга отличали длинная шея, крупная голова и хитрые глаза. Он прядал изящными ушами и раздувал широкие ноздри, будто силился понять, что происходит.

Утренняя Звезда пошел перемолвиться словом с хозяином — приземистым мексиканцем в соломенных сандалиях и чистых белых хлопковых брюках и рубашке. Хозяин кивнул и вошел в загон. В руках он держал моток веревки и крепкую дубину.

Некоторое время мексиканец стоял на крохотном пятачке, где царило относительное спокойствие, тогда как вокруг бушевал настоящий ураган мелькающих копыт и оскаленных в ржании зубов. Скрутив из веревки лассо, хозяин накинул его на шею выбранного Сестрой коня и резким движением затянул петлю. Тут же прибежали помощники: одному человеку вытащить лошадь из загона было не под силу. В царящем вокруг хаосе мужчины, которые сражались с упирающимся, силящимся вырваться мустангом, напоминали куски мяса в бурлящей на огне похлебке. Наконец им удалось совладать с животным, накинуть еще одну веревку под нижнюю челюсть, затянуть подпругу и привязать трясущегося, с дикими, выпученными глазами коня к одному из вбитых в ряд столбов. Затем мужчины отправились за следующим скакуном.

Сестра протянула животному на ладони кусочек сахара и стала что-то вкрадчиво говорить. Конь подозрительно покосился на нее.

— Ты поскачешь на этом? — спросил Двоюродный Брат Утреннюю Звезду.

— Нет.

Апачи обычно не лезут с расспросами — человек все расскажет сам, когда и если сочтет нужным, — но сейчас был особый случай: речь шла о ставках.

— А на каком поскачешь? — поинтересовался Зевающий.

— Ни на каком.

Колченогий вообще ни о чем не спрашивал. Он смотрел на коня, который вытянул шею и взял губами кусок сахара с ладони Сестры. Затем девушка достала из мешочка на шее щепотку пыльцы и нарисовала ею на лбу скакуна крест, после чего вдула остатки ему в ноздри. Прихрамывая, Колченогий отправился делать ставку на выбранного Сестрой мустанга.

— Так, значит, вместо тебя поскачет девчонка? — Двоюродный Брат явно решил, что Утренняя Звезда тронулся умом.

— Да, — ответил Утренняя Звезда и тоже пошел делать ставку.

Груда вещей, которые ставили индейцы, росла на глазах: там были и ожерелья, и серебряные браслеты, и ремни кончо. В залог шли седла, уздечки, одеяла — одним словом, все, что стоило хотя бы медный грош. Ставки делали не только на ту или иную лошадь, но и на то, кто из всадников к концу скачки все еще будет сидеть в седле, кто выживет, кто погибнет, а кто останется калекой.

Пока привязали к столбам остальные десять лошадей, прошло добрых полдня — а сколько сил на это потратили, сколько пота пролили! К тому моменту, когда все скакуны выстроились в ряд, брюки и рубаха хозяина загона утратили былую белоснежность. Сестра поглаживала коня, нашептывая ему что-то успокаивающее. Затем она положила руки ему на спину и привстала на камень, чтобы взобраться на скакуна. Тот переступил с ноги на ногу, посмотрел на Сестру вытаращенными глазами, но даже не попытался стряхнуть ее ладони.

— Листос, мучачос! — прокричал усатый распорядитель. — А кабальо[3].

Мужчины, державшие мустангов, взялись за веревки покрепче, тогда как наездники изо всех сил пытались оседлать коней. Сестра заткнула края юбки за пояс, после чего отошла на несколько шагов, разбежалась, вскочила на скакуна, уселась поудобнее, ухватилась за веревку, которой была отведена роль поводьев, обхватила ногами бока коня и принялась ждать. По телу животного прошла судорога. Сестра прекрасно понимала, в чем причина его испуга. Наверное, такие же ощущения скакун испытал бы, если бы на него запрыгнула пума. Конь выгнул спину, поставив ноги вместе, словно стебли в букете полевых цветов, и принялся ждать, что будет дальше.

Раздался удар гонга. На краткий миг наступила тишина — мустанги соображали, как правильнее всего сейчас поступить. Лошадь рядом с Сестрой повалилась на землю и перекатилась, силясь подмять под себя седока. Другие скакуны принялись метаться и брыкаться, распугивая зевак и сшибая некоторых с ног.

Конь Сестры и еще две лошади бросились к высокому столбу, обозначающему финишную линию, с такой скоростью, словно их преследовала стая волков, готовых вот-вот вцепиться им в ноги. Жеребец Сестры вырвался вперед, и она уже была готова встать ногами ему на спину, чтобы покрасоваться, но тут грянул выстрел. Скакун споткнулся и упал, пропахав мордой землю. Круп его, продолжая двигаться по инерции, взметнулся вверх. Сестра полетела вверх тормашками, но приземлилась на обе ноги, после чего ей пришлось пробежать еще несколько метров, чтобы восстановить равновесие и не упасть.

Конь засучил ногами и закатил глаза. Сестра присела возле него на корточки и принялась шарить пальцами по телу скакуна, пока наконец не нашла пулевое отверстие. Ни у одного из апачей, которые собрались на скачки, не нашлось бы палки, которая плевалась огнем и темными металлическими шариками. Значит, коня убил мексиканец.

— Видимо, кто-то поставил на другую лошадь, — предположил Утренняя Звезда.

— Я чуть не выиграла скачки! — в ярости бросила Сестра.

— Не показывай виду, что им удалось тебя разозлить. Иначе они получат над тобой власть. Былое не изменишь, но оно может многому тебя научить. Какой урок ты сегодня усвоила?

— Мексиканцам нельзя доверять.

— Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Сестра устремила полыхающий от гнева взор на Кукурузную Муку — На’танха, который лежал ничком, подтянув к животу колени, в луже дешевого пойла и полупереваренных бобов. Он был настолько пьян, что, если бы она сейчас насыпала ему под набедренную повязку толченый перец чили, На’танх бы ничего не заметил. Он показался бы мертвым, если бы не храпел, словно ревущий медведь. Опять На’танх выставил себя дураком, напившись пульке, который вонял хуже старых мокасин.

Сестра пнула соплеменника по пятке заостренным носком своего мокасина, но пьяный в ответ лишь что-то невнятно проворчал. Тогда она кинула в него камешек, отскочивший от его голой ягодицы — упругой, словно кожа на барабане. На’танх будто ничего не заметил, но Сестре стало немного легче.

Улюлюкая, раскачиваясь в седлах — так покидали пьяные индейцы Ханое прошлым вечером. Их окружали кольцом те, кто остался трезвым. Утренняя Звезда усадил Сестру на коня перед собой, и девчушка уснула, прижавшись щекой к гриве скакуна и обхватив его за шею.

Когда они добрались до лагеря, большинство пьяных спешились и, едва переставляя ноги, отправились спать. Однако кое-кто из них привез с собой пульке, чтобы угостить жен, и многие из тех, кто пока оставался трезвым, решили наверстать упущенное. Гульба продолжалась до рассвета.

Некоторые, вроде Кукурузной Муки, вообще не собирались назавтра возвращаться в поселок. Отец Сестры был одним из тех, кто предпочел остаться в лагере. Проходя мимо его шалаша, девушка услышала доносившийся оттуда храп.

Отец никак не мог унять тоску по покойной жене, которую убили и скальпировали мексиканские охотники за головами, когда Сестра была еще крохой. С тех пор уже никто не вспомнит, сколько Утренняя Звезда раздарил лошадей, одеял и седел шаманам в надежде, что хоть один из них поможет унять отцовскую скорбь. Сестра молилась каждый день, упрашивая всемогущего духа, Дарителя Жизни, помочь родителю.

Когда женщины варили из забродившей кукурузы священное вино тисвин и в лагере устраивали пирушку, отец приходил на нее первым, а уходил последним. Сестра терпеливо ждала, пока он плясал в компании других гуляк. Женщины, которых она раньше считала целомудренными, пошатываясь, удалялись с ее отцом в кусты. Щеки Сестры горели от стыда, когда она слышала смех и звуки возни, доносившиеся из темноты. Несчетное количество раз в бледном свете зари она помогала отцу добраться до дома.

Впрочем, сегодня утро выдалось такое, что Сестра просто не могла печалиться. Небосвод поражал ослепительной глубины синевой. Бабочки порхали среди ветвей пало-верде у пересохшего речного русла. В мекситовых деревьях страстно курлыкали голуби. Негромко перекрикивались женщины, которые мололи кукурузу и чинили прохудившиеся мокасины.

Добравшись до мескитовой рощи, Сестра сняла со лба повязку из сыромятной кожи, положила ее на землю и принялась собирать сухие сучья, укладывая их в вязанку. В поисках хвороста девушка удалялась от лагеря все дальше. Оторвав взгляд от земли, она увидела бочкообразный приземистый кактус, росший на солнечной стороне пересохшего русла. Самую его верхушку венчиком окружали блестящие на солнце желтые плоды, оставшиеся с прошлой осени.

Сестра спустилась по склону неглубокой лощины и пошла вдоль русла — в том направлении, куда когда-то бежала вода. Наконец девушка оказалась в некоем подобии ущелья, которое неуклонно сужалось. Нависшие сверху уступы отрезали ее от солнечного света, отбрасывая сулящую прохладу тень.

Потянувшись, Сестра сорвала один из плодов и, присев на корточки, принялась им лакомиться. Положив руки на колени, она смаковала терпкий сок. Хрустели на зубах черные семечки, скрывавшиеся внутри плода.

Вдруг она озадаченно замерла, ощутив порыв холодного ветра. Откуда ему взяться посреди жаркого лета? Ветер растрепал пряди волос, ниспадавшие ей на лицо. От затылка вниз по позвоночнику пробежала волна мурашек. Голова наполнилась ревом, гвалтом голосов. Сестра вскочила и подняла подбородок, приоткрыв рот и зажмурившись.

Она вскинула руки на высоту плеч, развернув ладони вверх. Она видела, что именно так делают ди-йин, шаманы. Застыв, девушка стала ждать, когда к ней обратится Дух Ветра. Когда же это наконец произошло, голос, который на самом деле не был голосом, отразился от каждой клеточки ее лица, и она затрепетала, словно лист на ветке сейбы[4]. Она обратила лицо к надвигающемуся злу и представила, как Призрачный Филин обрушивается на нее из поднебесья, чтобы похитить душу. По позвоночнику пробежал холодок, а сердце бешено забилось в груди.

Когда послышался рокот, девушка подумала, что это снова Дух Ветра, однако неожиданно вместе с воздухом затряслась и земля. Сверху на плечи и расставленные руки Сестры посыпались мелкие комья земли. Рокот распался на перестук копыт. Она раскрыла глаза в тот самый момент, когда первая лошадь домчалась до края ущелья и перепрыгнула через него. За первой последовали и другие. Девушка задрала голову: снизу она могла разглядеть и заляпанные пеной ноги, и широкие подпруги, опоясывающие мощные тела скакунов, перемахивающих через ущелье. Она почувствовала, как на нее падают брызги конского пота; увидела грубые деревянные стремена, а в них — покрытые грязью черные сапоги.

Солдаты. Мексиканцы. Скорее всего, уланы. Она насчитала как минимум полсотни, а то и все шестьдесят бойцов. В лагере осталось не так уж много воинов, и все они были пьяны — совсем как ее отец и Кукурузная Мука.

Едва последний конь с всадником перемахнул через ущелье и топот копыт стал стихать, Сестра, гонимая желанием поскорее предупредить брата, отца и всех остальных, попыталась вскарабкаться по крутому склону, покрытому песком и мелкими камешками, забивающимися под ногти. Подошвы мокасин то и дело соскальзывали, и вскоре девушка вновь оказалась на самом дне ущелья.

Она села, подтянув колени к подбородку, и съежилась, крепко сцепив пальцы, чтобы те не дрожали. Сейчас ей хотелось стать как можно меньше. Солдаты уже открыли огонь. Они стреляли и смеялись. Сестра услышала, как стальное острие пики лязгнуло о камень. Услышала крики женщин и детей.

К горлу подступил страх, но девушка не позволила ему взять власть над собой. Страх — всегда помеха. Он не дает думать. Не дает действовать. Этой мудрости ее научил брат, как только она стала понимать людскую речь.

По неслаженному перестуку копыт и шелесту кустов Сестра догадалась, что солдаты теперь гоняются за теми, кто пытается укрыться в подлеске. Она услышала, как к ущелью приближается лошадь: всадник явно искал в кустарнике беглецов, переживших налет. Сестра ползком на животе попятилась в заросли. Ее окружали кактусы и креозотовые кусты, шипы впивались в кожу, цеплялись за одежду и волосы. Острые камни царапали колени и локти, но девушка не чувствовала боли. Из-за узости ущелья она быстро добралась до его края и обнаружила, что дальше отступать некуда. К счастью, в склоне нашлась нора — логово койота. Сестра на одном дыхании произнесла благодарственную молитву Дарителю Жизни, хотя предпочла бы помощь любого другого животного. От койотов одни беды — так всегда было и всегда будет.

Она сорвала стебель юкки и, сунув его в отверстие, пошуровала там — вдруг в логове обосновались гремучие змеи? Затем она просунула в нору ноги и заерзала, силясь протиснуться внутрь. Наконец где-то там, в глубине, ступни коснулись твердой почвы. Дальше хода не было, но из норы по-прежнему торчали ее плечи и голова. Сестра схватила сухой полукруглый стебель окоишмо, испещренный дырочками в тех местах, где когда-то торчали шипы. Прижав левую щеку к теплой земле, она вставила стебель в рот, чтобы дышать, закидала голову и плечи песком и зарылась в него руками.

Топот копыт становился все громче. Девушка искренне надеялась, что ей удалось полностью замаскировать песком черные как смоль волосы. Всадник остановил коня аккурат над ней. Вниз по склону, прямо ей на голову, посыпался песок. Сестра чувствовала взгляд солдата, внимательно осматривающего кусты и тени, залегшие в ущелье. Она застыла, ожидая, что вот-вот грохнет выстрел и ей в голову вопьется пуля. Девушка гадала, успеет ли почувствовать жар, исходящий от свинцового шарика, несущего смерть, а потом стала думать, встретится ли она после смерти с матерью в Счастливой Земле.

Тут девушка услышала, как всадник поскакал прочь, но все равно продолжала сохранять неподвижность. Она дышала через стебель, вслушиваясь в гнетущую тишину. Солнце взбиралось по небосклону все выше, пока не достигло зенита, после чего принялось спускаться к горизонту. Сестра лежала в укрытии, дожидаясь, когда в ущелье начнет меркнуть солнечный свет. Она не пошевелилась, даже когда ее руку случайно задела ползшая мимо гремучая змея.

В точности как учили Бабушка и Утренняя Звезда, она взмолилась про себя: «Повелитель Юсэн, мне и так досталось. Не мучай меня, избавь от змеиной хвори».

Когда змея уползла, девушка, заерзав, выбралась из норы, вытряхнула песок из волос и ушей, вытерла глаза. Горло саднило, и она едва разлепила пересохшие губы, чтобы их облизать.

Небо окрасилось розовым, но на западе уже багровело кроваво-красным. Тени, что отбрасывали камни, деревья и кусты, сделались длиннее, будто собираясь наброситься из засады на уходящий день. Печально завывал в ветвях ветер, а над останками лагеря все еще курился дым.

Сестра знала дорогу к потайному схрону, где ее племя прятало провизию, кувшины с водой, оружие и домашнюю утварь. Все дети старше пяти лет твердо усвоили: именно туда надо пробираться, если на лагерь нападут. Девушка также прекрасно понимала, что задерживаться у схрона нельзя: даже если солдаты не вернутся, души тех, кого они убили, еще не обрели покой. Сестра представила, как души соплеменников ранеными птицами мечутся вокруг лагеря, напуганные внезапным переходом в мир теней и осознанием того, что им предстоит отправиться в дальний путь.

Близилась ночь — время нечистой силы, которая запросто может околдовать и запутать неосторожного путника. В небе наверняка парит Призрачный Филин в поисках душ, которые можно похитить. После наступления тьмы отправиться в дорогу может либо безумец, либо человек, у которого нет иного выхода.

Беззвучно, словно змея, Сестра, извиваясь, проползла на животе через кустарник. Время от времени она застывала под тем или иным кустом и, прижав ухо к земле, вслушивалась, не дрогнет ли едва заметно почва от людских шагов или конских копыт.

Вознеся молитву духам-помощникам, девушка сгребла золу из лагерного кострища и натерла ею руки и лицо, чтобы отвадить призраков. Зола оказалась все еще теплой. Трупы старухи и молодой женщины лежали на телах трех маленьких девочек, которых они отчаянно попытались защитить. Увы, солдаты все равно застрелили малышек и сняли со всех жертв скальпы. В последних лучах догорающего дня Сестра узнала мать, жену и дочерей Зевающего.

Это были первые трупы, которыми она воспользовалась в качестве укрытия, но дальше тел нашлось больше чем достаточно. Практически у каждого из них солдаты сняли скальп и отрезали правое ухо. Ради правительственной награды мексиканские уланы обрекли души апачей до скончания веков скитаться обезображенными — преступление столь же тяжкое, как и само убийство.

Сестра ползла на животе, пока не добралась до обугленных останков шалаша, в котором жил ее отец. Сам он лежал навзничь у входа. В руке у него всего еще был лук с вложенной в тетиву стрелой. Выпустить ее он не успел: мексиканский улан пробил ему грудь пикой и пригвоздил к земле. Голова отца была повернута к девушке, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом дочери. Глаза отца оставались открытыми: казалось, он вот-вот раскроет рот и потребует выдернуть у него из груди копье, чтобы он смог встать.

Одеяла, принадлежавшие отцу, могли бы пригодиться — ночи в горах холодные, — но Сестра и пальцем не притронулась к вещам покойного. Она не сняла у него с пояса кинжал в ножнах, не попыталась разжать пальцы отца, чтобы взять лук. Возьмешь что-нибудь у мертвеца — привлечешь внимание его души, которая потом будет вечно таскаться за тобой.

По высохшему руслу Сестра добралась до лагеря, где жили Бабушка и Текучая Вода, но не нашла своих родичей. Может, их убили и сейчас они лежат мертвые где-то в кустах, или прячутся во мраке ночи, или их увели с собой мексиканцы, чтобы продать в рабство.

Под обугленными развалинами своего шалаша Сестра отыскала одеяло. Огонь лишь тронул его края, так что им вполне можно было пользоваться. По-прежнему лежа на животе и с опаской поглядывая по сторонам, девушка скатала одеяло в плотный рулон. Сунув руку в один из мешочков, висевших у нее на поясе, она достала несколько запасных шнурков для мокасин и связала их вместе, затем получившейся веревкой перетянула края свернутого одеяла и закинула его себе за спину.

Внезапно ее охватил ужас. Неужели все погибли? Неужели мексиканцы из Ханоса устроили засаду на ее брата и остальных мужчин? Неужели она осталась одна и от долины на севере, которую ее народ зовет домом, ее отделяют долгие дни пути?

Соскользнув по склону на дно ущелья, Сестра решила, что тут достаточно безопасно. Теперь можно было встать и перемещаться дальше на полусогнутых ногах, пригнувшись при этом к земле. Осторожно ступая, она отыскала маленький ручеек, служивший источником воды для всего лагеря. Девушка сделала несколько глотков — достаточно, чтобы смочить горло и облегчить жажду. Затем она двинулась вперед, перемещаясь в темноте неслышно, словно струйка дыма.

К тому моменту, как она достигла подножия горы, на землю уже успела опуститься ночная прохлада. Перед Сестрой раскинулась долина, что вела к реке Ханое и зарослям кактусов, ивняка и кустарника. Там должны были встретиться пережившие налет. Бегом она добралась бы туда в один миг, но рисковать не хотелось. Не исключено, что где-то там, во тьме, притаились в засаде солдаты, которые только и ждут, что она на них выскочит.

Выбравшись из ущелья, девушка приникла к земле и поползла, работая руками и ногами. В лагере у детей была любимая игра «подкрадись и замри». Теперь Сестра поняла ее смысл.

Рафи Коллинз и Авессалом Джонс стояли у барной стойки, расположенной в самом конце «Ла люз» — питейного заведения, принадлежащего донье Иоланде. В центре зала расположился бильярдный стол, вокруг которого толпились техасцы со своими лошадьми. Стол повидал виды: он успел пострадать от многочисленных партий, сыгранных на нем техасцами и другими посетителями столь же буйного нрава. Отличительной особенностью стола являлось мраморное основание — когда-то потребовалось участие чуть ли не всех жителей Месильи, чтобы извлечь его из фургона и притащить сюда. Длинные лузы из красного шелкового шнура по углам стола принимались раскачиваться всякий раз, когда его задевала одна из лошадей.

Техасцы играли в бильярд верхом. В строгой очередности каждый игрок, оставив в стремени ту ногу, что была поближе к столу, высвобождал вторую ногу и наклонялся так, чтобы кий оказывался вровень со столом. Возможно, в этой игре имелись какие-то правила, но сторонний наблюдатель вряд ли сумел бы понять, в чем именно они заключались. Всякий раз, когда кому-то удавалось загнать шар в лузу, везунчик издавал боевой крик команчей, от которого у Рафи стыла в жилах кровь, а по телу бежали мурашки.

В зале стоял страшный шум, а в воздухе могла бы еще клубиться и пыль, но ей мешал подниматься густой слой табачных плевков, покрывающих земляной пол. Рафи этому был только рад. Прошлым вечером он пригнал в Месилью из Эль-Пасо фургон с солониной и мукой. Шестьдесят километров как-никак, так что пыли он в дороге успел наглотаться досыта. Едва мулов не загнал, чтоб домчаться быстрее: кто долго копается, тот апачам попадается; для индейцев копуши — легкая добыча.

Сперва Рафи собирался поискать другой бар, где будет поменьше техасцев, но потом все же решил остаться здесь: ему нравилось в «Ла люз», ну а кроме того, он решил, что в подавляющем большинстве других кабаков публика вряд ли окажется лучше. Война между Соединенными Штатами и Мексикой официально закончилась в феврале 1848 года — больше двух с половиной лет назад. Месилью основали на спорной территории, протянувшейся между Техасом, Нью-Мексико и северной частью Мексики. Власть закона еще не успела прийти в эти земли.

Рафи встретился глазами с доньей Иоландой и выставил два крепких, загорелых, покрытых шрамами пальца, которые солнце за долгие годы окрасило в цвет выдержанного виски. Некогда соломенного цвета волосы парня сделались почти белыми, и виной тому было все то же солнце. Под его ослепительно яркими лучами Коллинз провел всю свою жизнь и потому по привычке вечно щурил светло-зеленые глаза, что придавало ему задумчивый вид. Впрочем, солнце не имело никакого отношения ни к длинным ногам Рафи, ни к широким ладоням, мускулистым рукам и массивным плечам. За это надо было благодарить родителей и неисчислимое количество мулов, с которыми парень возился долгие годы. Из-за бессчетных невзгод, с которыми ему то и дело приходилось сталкиваться, он выглядел старше своих двадцати лет.

— Две порции «Таос лайтнинг», сударыня.

Рафи проследил взглядом, как донья Иоланда протянула руку к изящной бутыли, стоявшей в окружении куда более невзрачных сестриц, и наполнила два стаканчика.

Если верить этикетке на бутылке, ее содержимое действительно являлось виски «Таос лайтнинг», но Рафи подозревал, что это подделка. Хозяина винокурни убили во время восстания индейцев пуэбло в 1847 году, хотя многие уверяли, что виски продолжают производить по изначальному рецепту.

— Вон тот старый мекс, кажись, решил застрелиться из мотыги, — заметил Авессалом Джонс.

Судя по говору, Джонс был родом из Северной Каролины, но так ли это на самом деле, Рафи решил не уточнять. В здешних краях вообще предпочитали не лезть с досужими расспросами. Авессалом вскользь упомянул, что направляется в Калифорнию, и в этом не было ничего удивительного: туда сейчас устремились тысячи людей, ведь в тех краях недавно открыли залежи золота.

Рафи глянул через плечо Авессалома. Несмотря на густые клубы табачного дыма, ему удалось разглядеть замершего на пороге Мигеля Санчеса, который стоял, сунув себе в рот кончик рукояти мотыги. Рафи доводилось видеть подобное зрелище и раньше.

— Не переживай, мотыга не заряжена, — хмыкнул Рафи. Взяв один из стаканов со стойки, он направился к Мигелю!.

Подойдя к мексиканцу, Рафи протянул ему напиток. Санчес внимательно его осмотрел поверх рукояти мотыги. Янтарного цвета виски соблазнительно поблескивал в свете фонаря. Рафи терпеливо ждал, и тут до Санчеса наконец дошло, что у него не получится выпить, пока рот занят мотыгой. Прислонив ее к стене, он принял из рук Коллинза стаканчик, величественно кивнув седовласой головой, и широко улыбнулся, чуть ли не продемонстрировав гланды: передние зубы у Мигеля отсутствовали.

— Диос ле бендига, сеньор, — произнес он. — Да благословит вас Господь.

— И тебя, старина, — ответил Рафи на испанском, после чего, вежливо кивнув, вернулся к бару. — Апачи. — Парень постучал себе по лбу кончиками огрубевших заскорузлых пальцев. — Это из-за них у него с головой не все в порядке.

— А что случилось-то? — спросил Авессалом.

— Санчес махал мотыгой на кукурузном поле. А тут откуда ни возьмись индейцы. Словно из-под земли выросли. Кукурузные листья себе в волосы навтыкали, в зарослях их было не разглядеть. Мексиканцы клянутся, что апачи научились становиться невидимыми. Думаю, доля правды в этом есть.

— И что было дальше?

— Рубанули Санчеса его же мачете. Зубы в глотку вбили. Санчес, что твой опоссум, притворился мертвым. При этом все равно думал, что индейцы не купятся на уловку и непременно его добьют.

— Так почему его оставили в живых?

— Апачи — твари непредсказуемые, — пожал плечами Рафи и глотнул виски из второго стаканчика. — Вот с тех пор Санчес и не в себе.

Обычно Рафи не отличался подобным многословием. Ему показалось, что он даже устал. И зачем только он столько языком молол и воздух сотрясал? И все же парень решил еще немного поговорить.

— Как думаешь, сколько Санчесу лет? — спросил он.

— Лет шестьдесят — семьдесят, — предположил Авессалом, окинув Мигеля изучающим взглядом.

— Нет и сорока. Страх выбелил ему волосы. Теперь они цветом как льняная рубаха.

— Странно, что дикари не сняли с него скальп.

— Апачи скальпы не снимают, — покачал головой Рафи. — И это странно, ведь за их скальпы по ту сторону границы платят очень щедро, по сотне песо за каждый.

— За их скальпы?

Ага. Мексиканские власти объявили за них награду. — Рафи опорожнил стакан и поставил его на стойку. Донья Иоланда тут же снова его наполнила, уронив пару капель мимо. Подобная небрежность была ей несвойственна, но сейчас все внимание хозяйки бара было приковано к техасцам. Донья Иоланда знала, что с них нельзя спускать глаз, даже когда они трезвые, хотя богатый опыт позволял ей утверждать, что трезвость — черта, несовместимая с характером техасца.

Техасцы, что сейчас находились в ее заведении, не спешили разочаровывать донью Иоланду. Один из них, верхом на беспокойной лошади серой масти, вытащил старый флотский кольт и прицелился в шар с номером шесть, что лежал рядом с шаром под номером четыре возле дальней лузы. Донья Иоланда взяла в руки ружье, которое держала рядом с барной стойкой, и навела дуло на возмутителя спокойствия. Рафи и Авессалом подвинулись, чтобы не мешать хозяйке целиться.

Техасцы слыли отчаянными бедокурами, но платили они щедро, и только в силу этого обстоятельства донья Иоланда все еще их терпела. Она позволяла играть в «Ла люз» в конный бильярд, но пистолетная версия этой игры находилась под строгим запретом. С неменьшим неодобрением Иоланда относилась к пальбе по тараканам.

— Параше, пендехо![5] — гаркнула она.

Техасец поднял на нее взгляд. Его потряс резкий окрик хозяйки и глубоко задело грубое словцо, также обозначающее лобковые волосы.

— Но пистолас, — произнесла хозяйка и повторила на английском, громко и старательно выговаривая каждое слово: — Никаких пистолетов.

— Но, мэм…

— Но пистолас. — Донья Иоланда показала ружьем на отверстия в стене из необожженного кирпича, находившейся за бильярдным столом. Эти дыры остались на память о первой и единственной партии в пистолетный бильярд, которую техасцы сыграли в «Ла люз».

— Слушаюсь, мэм. — Техасец убрал кольт в кобуру на поясе, вытер ладонь о грязные парусиновые брюки и, погоняв во рту комок жевательного табака, сплюнул жижу на земляной пол.

Донья Иоланда указательным пальцем зацепила прядь над ухом и вытянула ее из узла на затылке, показав Рафи с Авессаломом. На темных, словно полночное небо, волосах лунным лучиком серебрилась седина.

— Теханос. — Женщина подалась вперед и что-то произнесла на испанском.

— Техасцы — сущие черти, Божья кара, чтобы добавить нам седых волос, — перевел Рафи ее слова Авессалому. — Они с апачами вгонят нас в гроб раньше срока.

Хозяйка заправила прядь обратно в узел.

Рафи не стал уточнять, что он и сам техасец. Он также не счел нужным упомянуть, что под командованием генерала Уинфилда Скотта в сентябре 1847 года участвовал в штурме крепости Чапультепек. Победа стала переломом в войне и привела к поражению Мексики. Он, Рафи, шестнадцатилетний паренек, мокрый от пота и черный от пороха, своими руками сорвал мексиканский флаг, реявший над крепостью, и поднял знамя полка вольтижеров[6], в котором служил. Рафи не считал, скольких мексиканцев в тот день он вогнал в гроб раньше срока, да и сейчас не желал об этом думать. Когда приходилось убивать, он убивал, но не получал от этого никакого удовольствия и не считал, что в лишении другого человека жизни есть повод для гордости.

Справа к Рафи подошел полный бородатый мужчина. Из-под воротника застегнутой на все пуговицы красной фланелевой рубахи на шею и лицо наползала столь густая поросль волос, что казалось, будто толстяк надел под сорочку медвежью шкуру. Аромат, исходивший от бородача, наводил на мысль, что медвежью шкуру сняли вместе с мясом, которое уже начало гнить.

— Коллинз, тебя ищет генерал. — Последнее слово толстяк попытался произнести на испанский манер, и у него получилось «хэнорол».

— Какой именно, Джим? — Рафи давно заметил, что после окончания войны все бойцы, сражавшиеся в рядах мексиканской армии в чине выше капрала, произвели себя как минимум в полковников, а то и в генералов.

— Армихо. Он встал бивуаком на постоялом дворе, что на площади.

— Мануэль Армихо? А мне рассказывали, что он сбежал в Мексику, поджав хвост под жирные окорока.

Джим пожал плечами, и густая поросль волос на шее, торчавшая из-под воротника, слилась с бородой, отчего возникло впечатление, что голова толстяка утонула в куче хвороста.

— Он направляется в Чиуауа[7] с кондукта.

Слова толстяка удивили Рафи. Дело в том, что он не слышал шум каравана кондукта, который ежегодно проезжал через город по дороге на юг. Деревянные колеса мексиканских подвод грохотали так, что могли и мертвых поднять из могил. Впрочем, от техасцев шуму было не меньше.

— Я так понимаю, он собирается продать оружие апа-чам? — спросил Рафи.

— Я тоже так думаю, — отозвался толстяк.

— А он сказал, чего от меня хочет?

— Нет, хэнорол вечно темнит.

Допив виски, Рафи положил на барную стойку серебряный песо, взял свою широкополую войлочную шляпу серого цвета и кивнул на прощание донье Иоланде и Авессалому.

В тот самый момент, когда Рафи направился к выходу, Мигель Санчес, ловко петляя меж коней, нырнул в толпу игроков. Он чем-то напоминал зернышко, брошенное в жернова. За каждую лопату конского навоза, вынесенную Мигелем из бара, донья Иоланда платила по сентаво. Работа Санчеса вполне устраивала.

Кукурузные поля и заросшие травой прерии располагались на достаточном удалении от бара «Ла люз», и это обстоятельство очень радовало Мигеля. В полях и прериях, словно из-под земли, в любой момент могли появиться апачи. Впрочем, подобное грозило случиться где угодно: индейцы внезапно выпрыгивали из-за скал, из зарослей кактусов, из креозотовых кустов. Они могли неожиданно напасть даже в пустыне, в которой вроде бы негде укрыться. Однако еще никто ни разу не слышал, чтобы дикари откуда ни возьмись объявлялись в баре, и потому остаток своих дней Санчес решил провести в «Ла люз». Может, он и сумасшедший, но уж точно не дурак.

Когда Рафи вышел из бара, на Месилью уже спускались вечерние сумерки, а от кромок крыш глинобитных домиков протянулись длинные тени. Коллинз едва успел увернуться от подводы, которая громыхала по улице, почти задевая бортами стоны домов по обеим сторонам дороги. Неподалеку располагалась центральная площадь Месильи. Впрочем, в Месилье все было рядом. Поселение находилось аккурат посередине пути протяженностью в шестьсот миль. Тракт начинался в Санта-Фе, потом пересекал новый спорный участок границы с Мексикой в Эль-Пасо-дель-Норте и далее, суля путникам неисчислимые опасности, вел в город Чиуауа.

Вот уже две сотни лет по этому маршруту ходил караван. С ним отправлялись в путь даже бедняки, которые тащили либо на своем горбу, либо на ослах шерстяные ткани. На шерсть можно было сторговать шелк, шоколад и даже серебро. Как правило, с караваном двигалось немало мужчин, планировавших в скором времени жениться. Среди мексиканцев уже стало традицией привозить невестам в качестве свадебного подарка индианок-рабынь.

На площади толклось полно тягловых животных, мулов, груженных поклажей, и погонщиков. В воздухе чувствовалось всеобщее раздражение. Месилья стала излюбленным местом для всех, кому требовалось дать отдых животным, починить фургоны, перегрузить припасы, надраться или найти продажную любовь. Звон гитар и пение, доносившиеся из разных питейных заведений, мешались с ревом животных, щелканьем кнутов и гвалтом погонщиков, божившихся и ругающихся на разных языках. Ко всей этой какофонии добавлялись звон цепей и пронзительный скрип тележных осей. Глинобитные домишки, что стояли по периметру площади, не давали гаму распространиться по окрестностям и оттого лишь усиливали его.

Здесь у каждого был пистолет, а то и два, палаш или мачете, а еще нож — чем длиннее, тем лучше. Те, кто путешествовал верхом, крепили к седельным сумкам винтовки или дробовики. При этом Рафи отдавал себе отчет, что некоторые вдобавок ко всему прячут кинжалы и пистолеты в голенищах сапог и под полосатыми пончо, закрывающими тело от шеи до бедер.

Рафи обошел мексиканца на телеге и погонщика из Миссури, управлявшего фургоном фирмы «Студебеккер», — бедолаги никак не могли решить, кто из них проедет первым, и потому отчаянно ругались друг с другом. Пока спорщики на разные лады поминали предков друг друга — один на английском, другой на испанском, — Рафи приметил торчащую из борта фургона стрелу. Он взялся за нее ближе к наконечнику и принялся раскачивать из стороны в сторону, пока наконец не выдернул.

Судя по красным, черным и желтым полоскам, покрывающим древко, стрелу сделали апачи. Рафи разломил ее пополам и отбросил прочь. У него уже скопилась изрядная коллекция такого добра — правда, она состояла из стрел, которые апачи выпустили в него самого.

Рядом с постоялым двором громоздился крытый грузовой фургон, возле которого на часах стояли двое мексиканцев.

Охранники были одеты в привычные пончо и узкие кожаные штаны. От колен и ниже шнуровка на штанах была ослаблена, и сквозь просветы белело хлопковое исподнее.

На борту фургона красовалось изображение Девы Марии с желтушным личиком. Вокруг головы Марии кружила стая херувимов. Художник, видимо, пытался изобразить у них на лицах благоговение, но вышло плохо, и создавалось впечатление, что херувимы страдают от запора.

По краям фургона, нанизанные на веревочки, свисали странные скукожившиеся бурые стручки, напоминающие сушеные финики. Рафи знал, что это коллекция ушей апачей, принадлежавшая генералу Армихо. Генерал украсил ими свой кабинет, когда обосновался во дворце губернатора в Санта-Фе. Если верить слухам, Армихо не считал нужным прятать свою жуткую коллекцию, даже когда продавал оружие возможным родственникам прежних обладателей этих ушей.

Чтобы не скучать в пути, Рафи, когда правил фургоном, баловал себя Шекспиром. Он мог прочитать наизусть сотни отрывков из его пьес. И вот сейчас, когда он глядел на связки человеческих ушей, ему вспомнились слова Марка Антония, произнесенные на похоронах Цезаря: «Дела людей, порочные и злые, переживают их»[8].

Скорее всего, Армихо продавал ружья в Чиуауа, прекрасно погашая, что апачи будут из них убивать жителей соседнего мексиканского штата Сонора. Ведь именно там индейцы крали скот, лошадей и мулов, чтобы потом продать их благодарным жителям Чиуауа. Когда речь заходила о междоусобной борьбе, Армихо мог взять к себе в союзники кого угодно, и апачи в глазах генерала были ничем не хуже других.

Зайдя на постоялый двор, Рафи обнаружил генерала Армихо в главной зале, на скамейке в углу. В тусклом свете генерал казался громадной скалой, которая вдруг утратила твердость и сделалась мягкой. Он красовался в белой рубахе, из которой вполне можно было сшить шатер на целую семью. Пузо нависало складками над поясом, который перехватывал белые штаны, туго обтягивающие ноги генерала. Лямки кожаных сандалий впивались в мясистые ступни, отчего они напоминали раскормленных поросят, на которых зачем-то нацепили сбрую.

В противоположном углу сидела, съежившись, девушка-индианка, скорее всего рабыня. Несмотря на юбку мексиканского фасона и белую блузку-тунику, с виду девушка происходила из апачей. Волосы были аккуратно заплетены в косу, доходившую до бедер. Если бы девушка умела убивать взглядом, Армихо был бы давно уже мертв и над ним кружило бы еще больше мух, чем сейчас. Индианка была красивой и очень юной, скорее всего не старше четырнадцати лет. Не составляло труда догадаться, для чего она понадобилась генералу.

«Смотри, Армихо, чтобы ей в руки не попался нож, а то пожалеешь, — подумал Рафи. — Жир тебя не спасет, она доберется до твоей глотки и располосует ее от уха до уха».

Когда пять лет назад генерал Стивен Карни со своей армией, состоявшей из сплошного сброда, вошел в Санта-Фе и объявил провинцию собственностью Соединенных Штатов, на посту тамошнего губернатора и одновременно командующего мексиканской армией находился как раз генерал Армихо, что, с точки зрения Рафи, было очень удачно: Армихо сдался так быстро, что удалось обойтись без кровопролития. Однако кровь пролилась через год, когда восстали индейцы пуэбло и вырезали всех американцев — мужчин, женщин и детей, — которых смогли сыскать в городе. Рафи подозревал, что одной из причин восстания был Армихо. Когда толстяк был губернатором провинции, самые подлые, гадкие, отвратительные деяния происходили именно по его вине.

— Мистер Коллинз! Как я рад! — Увидев Рафи, Мануэль Армихо широко улыбнулся.

Рафи отметил про себя, что после победы Соединенных Штатов генерал стал говорить на английском значительно лучше.

— Нет.

— Что значит «нет»? Хотите сказать, что вы не сеньор Рафи Коллинз? — рокочущим веселым голосом осведомился Армихо. Когда генерал улыбался, его маленькие черные глазки исчезали в складках жира, словно изюминки в тесте.

— Я скажу «нет», — произнес Рафи.

— Но вы даже не выслушали мое предложение.

— Неважно. Все равно я скажу «нет».

— Говорят, вы единственный, кто возит товар отсюда до Эль-Пасо и при этом ни разу не дал дикарям притронуться к поклаже. Ни зернышка кукурузы от вас им не досталось. Ни кусочка бекона.

— Простое везенье, — пожал плечами Рафи.

— У меня заболел погонщик: избыток виски в организме. Я бы сказал, это не он правит фургоном, а зеленый змий. — Тут Армихо вроде бы подмигнул, хотя из-за складок жира на лице могло и показаться. — Перегоните мой фургон до Чиуауа и, разумеется, обратно, и получите двести пятьдесят долларов.

«Ага. Уже бегу. После дождичка в четверг, когда рак на горе всласть насвищется», — захотелось ответить Рафи, но вместо этого ой просто покачал головой и повторил:

— Нет.

Затем он развернулся и зашагал прочь, хотя поворачиваться спиной к Армихо ему страшно не хотелось. Рафи всякого успел наслушаться про генерала. В частности, говорили, что в мстительности ему нет равных.

К тому моменту, когда Рафи добрался до стоянки фургонов, расположившейся за одним из трактиров, уже сгустились сумерки. С тех пор, как Коллинз около полудня оставил тут своих мулов, стоянку успели заполонить лошади, мулы, ослы, быки и повозки самых разных форм и габаритов. Приблизившись к своему старому фургону фирмы «Вильсон», Рафи увидел Авессалома, который сидел на земле, прислонившись спиной к переднему колесу. Рядом с ним устроился еще один мужчина, которому Авессалом как раз в этот момент передавал бутылку.

В темноте Рафи показалось, что незнакомец бесплотен: между широкополой соломенной шляпой и рваным воротником рубахи был сплошной мрак, в котором мерцали лишь белки глаз. Только приблизившись, Рафи разглядел, что незнакомец чернокожий.

Авессалом поспешно встал, отряхнув штаны шляпой.

— Так это твой фургон, Рафи? — спросил он.

— Мой:

— Смотрю, хозяина нет, вот я и решил, что до утра его можно не ждать. — Авессалом кинул взгляд в сторону Ме-сильи, откуда доносился гам веселящихся гуляк. — Вон как расшумелись, верно я говорю? — Он ухмыльнулся: — Эти молодцы зарезали сон[9].

Рафи улыбнулся, удивленный, что его собеседник тоже способен цитировать Шекспира.

— Мы собирались лечь рядом с лошадьми. — Авессалом кивнул на трех стреноженных животных, после чего показал рукой на своего спутника: — Мой человек. Зовут Цезарем.

Негр встал, снял шляпу и, прижав ее к груди, произнес:

— Рад познакомиться, масса[10].

— Я тоже.

Рафи проследил взглядом, как парочка собрала одеяла и расстелила их под другим фургоном. Ему показалось странным, что Авессалом позволил рабу хлебнуть из своей бутылки. Южане способны есть с псами из одной миски, лакать воду из одной поилки с лошадьми, целоваться взасос с гончими, спать со скотом и плясать с волосатыми стокилограммовыми звероловами, но крайне брезгливы в отношении сынов Африки. Впрочем, несмотря на молодость, Рафи уже давно усвоил: никогда не лезь не в свое дело.

Шум, доносившийся из Месильи, стал громче, теперь в него вплетались отчетливые звуки выстрелов. Коллинз достал из багажного отделения несколько одеял, расстелил их под фургоном и улегся на них. Прежде чем устроиться поудобнее, он достал из кармана маленький тряпичный сверток, извлек оттуда пчелиный воск, отковырнул пару кусочков и сунул их себе в уши.

Армия не научила Рафи владеть оружием: эту науку он освоил задолго до того, как надел мундир. Любой мальчишка из его окружения понимал, что команчи рядом, а значит, надо уметь стрелять без промаха. Армия не научила его и послушанию: Коллинз выполнял приказы только в тех случаях, когда на кону стояла жизнь. Но в армии Рафи научился читать, за что следовало благодарить молодого лейтенанта, выпускника Вест-Пойнта, который одалживал Коллинзу истрепанные томики «Гамлета», «Макбета» и «Юлия Цезаря». А в свободные часы Рафи вместе с другими солдатами завороженно слушал, как офицеры читают по ролям «Отелло», «Как вам это понравится» и другие пьесы Шекспира.

Пока Рафи засыпал, в голове у него крутилась строчка из «Макбета»: «Невинный сон, сон, сматывающий клубок забот»[11].

Суетливо нюхая землю, койот бежал по окутанной тьмой пустыне — он шел по следу зайца. Услышав тихий, будто журчащий крик куропатки, зверь свернул на звук. При мысли о том, как клыки вонзятся в сочную плоть жертвы, пасть койота наполнилась слюной. Он уже почти чувствовал, как перья щекочут нос, а хлопающие в агонии крылья бьют по морде. Потом жизнь оставит птицу, куропатка обмякнет, и он хорошенько закусит. Прижавшись костлявым телом к земле и задрав хвост, койот вытянул вперед одну лапу, перенес на нее вес тела, осторожно переступил другой лапой. Тело зверя сжалось, словно пружина, готовое броситься в атаку.

— Батсозе, братец Койот… — раздался голос из-за круглого валуна, лежавшего рядом с большим креозотовым кустом. Из-за камня выглянула пара глаз, в которых отразился свет полной луны. Яи без того в беде, — произнес голос. — Прошу, оставь меня, поохоться на кого-нибудь другого.

Сестра заерзала под одеялом: она отлежала ногу. В ярком лунном свете девочка увидела, как злобно полыхнули глаза койота, который наконец сообразил, что никакой куропатки нет, Зверь развернулся и неспешно удалился искать заячий след.

Девочка назвала зверя по имени не случайно. Если обращаешься к кому-то по имени, это добавляет просьбе вес. Впрочем, может, зря она с ним заговорила? Старина Койот — хитрец и плут. Не навлекла ли она на себя беду?

Это из-за Койота в мир пришла смерть. Давным-давно, когда мир еще был юн, а звери говорили на человечьем языке, Койот бросил в воду камень и заявил: если камень пойдет ко дну, все живые существа на земле в уготованный им срок станут впадать в сон, от которого уже никогда не пробудятся. Камень утонул, и с тех пор все животные, люди и растения умирают.

Сестра подумала: неужели мексиканцы перебили всех, кого она знает? Неужели ее родных забрала смерть? Девушка представила, как пробирается на север одна, как приходит в свою деревню и обнаруживает, что ее бабка и остальные старики тоже мертвы.

Поплотнее закутавшись в одеяло, она уставилась на заросли кустарника, протянувшиеся вдоль реки. Стояла ночь, и в бледном лунном свете казалось, что картина, представшая перед ней, таит в себе скрытую угрозу. Покрытые колючками побеги мимозы плотно окутали кактусы, ивы и акации, образовав неодолимую стену. Сестра прошлась вдоль нее, силясь отыскать тропку к воде, протоптанную дикими свиньями и оленями, но тщетно. Ей даже не удалось найти небольшой цилиндрический камешек рядом с этой тропой, который однажды показал ей брат. «Похоже на хомячий член», — сказал он тогда, и Сестра рассмеялась. Все знали историю про то, как Койот променял свой член на хомячий, чтобы добиться расположения одной красотки.

А теперь камень куда-то запропастился. Может, его уволок хитрый Койот — точно так же, как похитил член у Хомяка. Сестра глубоко вздохнула, силясь унять волну страха, что поднималась внутри. Девочка не понаслышке знала, что такое смерть, ей доводилось терпеть голод и жажду, ледяной холод и палящий зной, но она никогда прежде не оставалась надолго одна.

Она снова издала журчащий крик куропатки, и на этот раз из зарослей кустарника послышался ответ. Может, она ввела в заблуждение настоящую птицу? Нет-нет, это клич ее брата. Ведь именно он научил ее кричать куропаткой.

Снова раздался зов куропатки, и девочка пошла на него, двигаясь вдоль зарослей кустарника. Обнаружив тропку, она поползла по ней, с облегчением чувствуя, как над ней смыкаются сводом покрытые колючками ветки. Конным всадникам сюда путь заказан. Даже Призрачный Филин вряд ли осмелится напасть на нее здесь: уж слишком велик риск запутаться в хитросплетении побегов.

Наконец девушка выбралась на прогалину и выпрямилась.

— Энжу, — произнес Утренняя Звезда. — Все хорошо.

Она обняла его, обхватив руками за талию, и почувствовала, как душу наполняет сила брата. Сестра вцепилась в него, словно в бревно, сулящее спасение в бурном потоке паводка. Она втянула ноздрями знакомый аромат, в котором причудливо мешались запахи дыма, пота, табака и лошадей, и почувствовала, как щеку царапает амулет из кости ястреба, висевший у брата на груди.

“ Я боялась, что тебя тоже убили, — прошептала она.

— На лагерь напали солдаты из Соноры. Жители Ханоса ничего не знали об их планах.

— Отец погиб.

— Тогда больше нельзя его поминать. — Утренняя Звезда чуть отстранился и отвел спутанные волосы с лица девчушки. Последний раз он так делал очень давно, еще в детстве, когда хотел ее успокоить. — Бели говорить об ушедших, мы призовем их к себе и собьем с пути.

По одному, по двое из зарослей стали выходить женщины и дети, но Утренняя Звезда ждал свою жену, которая пока не появилась. Тут к нему подошел паренек по имени Говорливый. Он сообщил, что мужчины собираются держать совет и старший по имени Тощий желает, чтобы Утренняя Звезда тоже там присутствовал.

— Передай ему, что я скоро приду.

Наконец показалась Текучая Вода. На закорках она несла спящую девочку.

— Это дочка Косоглазки, — сказала она. — Конь наступил малышке на руку и сломал ее.

Девочка захныкала, когда Сестра взяла ее на руки и прижала к груди, сплетя пальцы. Бедняжка положила голову Сестре на плечо, бессильно уронив вдоль туловища сломанную руку.

Утренняя Звезда обнял Текучую Воду так страстно и крепко, что Сестра подумала: и Тощему, и прочим мужчинам, собирающимся держать совет, придется долго ждать, прежде чем ее брат разомкнет объятия. Она отвернулась, не в силах на него смотреть.

Сестре очень хотелось порадоваться за брата. Ей хотелось полюбить женщину, которая отняла у нее Утреннюю Звезду. Ей хотелось восхищаться изяществом и красотой Текучей Воды, прекрасно понимая, что в этом ей никогда не сравниться с избранницей брата. Увы, девушки хватало лишь на дела-ную, насквозь фальшивую учтивость.

Сестра отправилась на поиски Косоглазки, ступая среди тех, кто и сам искал потерянных родственников и друзей. Люди вполголоса переговаривались. Женщин и детей покрывали синяки и ссадины, у многих раны еще кровоточили. Измотанные малыши лежали там, где их свалила усталость. Из-за ночной прохлады они жались друг к другу, силясь согреться. Те, у кого были одеяла, делились ими. Глазастая, жена Колченогого, раздавала кувшины с едой и водой из тайника, сделанного в расщелине под грудой валунов.

Наконец Сестра нашла Косоглазку. Несчастная сидела, закутавшись в одеяло, и раскачивалась из стороны в сторону, желая огласить округу громкими рыданиями по своей потерявшейся дочке, но не смея издать ни звука.

— Та’хинаа. Она жива. — Сестра положила девочку в протянутые руки женщины. — Попроси Глазастую осмотреть ее руку.

Косоглазка была так благодарна, что с ее уст сорвались слова, которые произносили только в исключительных случаях:

— Наахенси. Спасибо тебе.

Сестра чувствовала страшную усталость, но, несмотря на это, продолжила поиск тех, чьи родственники погибли от рук солдат. Вести о том, что в лагере она ходила среди мертвых, летели впереди нее. Кто-то старался избежать встречи с Сестрой, словно за ней по пятам шли призраки убитых или даже она своими руками умертвила несчастных. В каком-то смысле так оно и было: до беседы с ней люди пребывали в неведении и могли цепляться за робкую надежду, что их близкие живы — попали в плен или заблудились в поисках дороги до места сбора. И тогда можно было надеяться, что пропавшие когда-нибудь объявятся, пусть и по прошествии дней, недель, месяцев и даже лет, ведь такое прежде случалось. Поэтому пропавшие словно оставались живыми, пока Сестра не приносила весть об обратном. Она чувствовала себя Призрачным Филином, расправляющим черные крылья скорби.

Не зная покоя, она ходила среди соплеменников, и после встречи с ней осиротевших детей накрывала тьма, что не рассеется с рассветом, а вдовы отрезали кинжалами длинные волосы, накрывались с головой одеялом и молча раскачивались из стороны в сторону, потрясенные скорбными новостями.

Последним Сестра отыскала Зевающего, который собирался на совет. Он сам заговорил с ней:

— Слыхал, ты ходила среди мертвых.

— Да. Твоя семья отправилась в дальний путь.

— Мексиканцы перебили всех?

— Всех.

Мать, молодая жена и три дочери. Убиты и обезображены. Зевающему пришлось куда тяжелее, чем остальным.

Наконец Сестра вернулась к тому месту, где спала, завернувшись в одеяло, Текучая Вода. Девушка расстелила одеяло рядом с невесткой и уснула под тихий гул голосов мужчин, обсуждавших, стоит ли мстить немедленно или лучше обождать.

Она проснулась оттого, что ее тряс за плечо Утренняя Звезда.

— Мы отправляемся домой, — негромко произнес он.

По свету луны, пробивающемуся сквозь ветви деревьев, Сестра поняла, что рассвет еще не скоро. Перекинув скатанное одеяло через плечо, она присоединилась к веренице людей, ступая бок о бок с братом. Он был одним из самых молодых воинов, и потому его поставили в арьергард.

Сестра рассчитывала, что где-нибудь рядом увидит Кукурузную Муку — На’танха. Он вечно крутился вокруг Утренней Звезды в надежде, что тот окажет ему честь каким-нибудь поручением, например отвести на пастбище любимого коня. Однако На’танх так и не объявился, а значит, скорее всего, его увели мексиканцы. Вместо На’танха за ее братом шел четырнадцатилетний паренек по имени Крадущий Любовь. Его юное миловидное личико так и светилось от желания выполнить любую просьбу Утренней Звезды.

По пути Утренняя Звезда тихим, едва слышным голосом рассказал, как прошел совет. Молодые воины во главе с Зевающим требовали немедленно отомстить мексиканцам, но Тощий, Колченогий и Утренняя Звезда их отговорили. Лишь когда жаждущих мести перестанет сдерживать груз ответственности за женщин и детей, они исполнят танец «Ниспослание смерти на врага» и выйдут на тропу войны.

Сестра миновала Зевающего, стоявшего в стороне от дороги, по которой они шли. Его квадратное грубое лицо, искаженное гримасой скорби, казалось высеченным из базальта. Зевающий стоял молча, не пытаясь ни с кем заговорить. Сестра оглянулась и увидела, как он двинулся было за остальными, но вскоре сбавил ход и пропал в темноте.

Колонна уставших людей двигалась в темноте на север. Здоровые помогали раненым. Хотя никто не разговаривал, Сестра чувствовала присутствие людей, которые двигались рядом, словно бесплотные тени, слышала звуки их шагов, напоминавшие тяжкие вздохи.

Мужчины отпустили коней. Путь предстоял неблизкий, и в нынешних обстоятельствах лошади станут обузой: от них много шума, они оставляют след, их надо кормить. Если кони потом понадобятся, их можно украсть.

Сестра помнила дорогу к родной деревне. К тому моменту, как встало солнце, они уже добрались до первой зазубренной вершины. По горам предстояло идти два дня и три ночи. Привалы ожидались только на краткий отдых: часть племени будет спать, другая — стоять в дозоре.

Апачи часто устраивали набеги на Мексику. Они умели добыть воду, знали самые безопасные места для лагеря. Женщины устраивали там тайники с едой, одеялами и прочими необходимыми вещами. По дороге они станут собирать лекарственные травы и лечить раненых. Они сносят свои мокасины задолго до того, как доберутся до дома.

Сестра задумалась, стоит ли рассказывать брату о духе, что предупредил ее о приближении солдат. А вдруг Утренняя Звезда ей не поверит? Она и сама себе не верила. К чему духам разговаривать с ребенком, особенно с девочкой?

Может, ей следует призвать Дух Ветра и вежливо отказаться от дара? Иногда так делали, ведь за колдовской дар придется платить: его обладатели должны всегда быть готовы оказать услугу сверхъестественным силам. Взвесив все за и против, она решила ничего брату не рассказывать.

На рассвете путники добрались до прерии, расположенной к югу от их деревни. Равнина была самым святым местом в земле апачей, отличаясь при этом удивительной, неповторимой красотой. Именно там Женщина, Окрашенная Белым, обучила предков Сестры ритуалу, который давал девочкам дар благословения и обращал их в женщин.

Сестра сбила в кровь ноги, но, несмотря на боль, готова была плясать от радости при виде знакомых вершин, вздымавшихся впереди. Они звались Старик, Круглый Нос и Большая Грудь. От них тянулся длинный извилистый хребет, именуемый Спящей Женщиной.

По горам Сестра запросто могла определить не только время года, но и час суток. На рассвете они становились песчаного цвета, потом приобретали зеленоватый оттенок. Затем цвет делался темно-зеленым, менялся на розовато-коричневый, после чего горы приобретали табачный окрас. По мере того, как менялся угол падения солнечных лучей, менялись и тени, казавшиеся причудливым одеянием на изгибах тела Спящей Женщины: ее наряд становился то короче, то, наоборот, длиннее.

Когда племя добралось до места старого лагеря, где некогда родилась Сестра, девушка легла на землю, и Утренняя Звезда покатал ее во все четыре стороны: сперва пару оборотов на запад, потом на восток, север и юг. Этого требовал древний обычай, который символизировал, что именно эта земля дала девочке жизнь и что она, Сестра, остается ее частью.

«Уважай землю, — любил повторять брат, — и тогда она не оставит тебя в беде».

Путники откатили камни от входа в небольшую пещеру, располагавшуюся неподалеку от куугхя — сводчатых строений, горстка которых и составляла гууюа, их деревню. Женщины разделили между собой одеяла, корзины, кувшины для воды, коробы, точильные камни, котелки, вяленое мясо, поджаренную кукурузу, печеную агаву и сушеные фрукты. Все это добро они некогда припрятали в тайнике, покидая родной дом.

Деревня, к счастью, никуда не делась. Она располагалась неподалеку от бурной узкой речки, которая даже жарким летом не пересыхала и продолжала весело журчать в окружении сейб. Племя Сестры с незапамятных времен жило в этом каньоне, защищенном высокими скалами. Многочисленные кипарисы, сосны и ясени отбрасывали густую тень, сулящую прохладу в зной. Неподалеку располагались два парных озерца — Теплые Ключи.

Завидев куугха, Сестра бросилась через заросли высокой травы, где паслись лошади, и выскочила на площадку для танцев. Старики, оставшиеся в деревне, которые в этот момент чинили утварь или пропалывали делянки с побегами кукурузы, побросали свои занятия и устремили взгляды на усталых путников, следующих гуськом за девочкой.

Сестра, миновав крытые шкурами типи, принадлежащие семейству Текучей Воды, издала пронзительный крик:

— Шивойе! Бабушка!

Старуха отложила переносную колыбельку, над которой трудилась, вскочила и протянула к внучке руки. Девчушка кинулась ей в объятия.

— Вернулись! — Голос Бабушки дрогнул от переполняющей ее радости, к которой примешивалась печаль.

Дозорные давно уже заметили приближавшуюся процессию. Они известили стариков, что в деревню возвращается куда меньше людей, чем некогда ее покинуло. Бабушка весь день провела как на иголках: тревога то и дело жалила ее, словно туча оводов, истязающих лошадь с натертой седлом спиной.

Остальные тоже принялись обнимать стариков, оставшихся приглядеть за деревней. Родных прижимали к себе в молчаливом приветствии. После возвращения над каньоном еще долго поднимался дым: племя жгло имущество, некогда принадлежавшее погибшим. Огню пришлось предать столько жилищ, что в итоге, когда все было кончено, деревню решили перенести в другое место. Но даже после переезда каждый вечер на закате слышались скорбные крики женщин.

Утренняя Звезда и Двоюродный Брат бежали босиком вслед за двумя лошадьми, которых они украли у бледнолицых погонщиков. Утренняя Звезда кинул взгляд через плечо на облако пыли, которое, клубясь, поднималось над пустыней. Облако изрыгнуло двоих всадников, силуэты которых казались нечеткими из-за мелкого песка, густо усыпавшего их лошадей, парусиновые штаны, хлопковые рубахи, массивные сапоги и широкополые войлочные шляпы. Издали могло почудиться, что они материализовались из облака и состоят целиком из пыли, и лишь по мере приближения фигуры конников обретали плоть и кровь.

Утренняя Звезда и Двоюродный Брат добрались до густых зарослей вдоль усеянного камнями устья реки. Они захлопали руками на своих лошадей, и те кинулись по узкой извилистой тропинке, петлявшей через кустарник, к тому месту, где под охраной Говорливого, Большеухого, Крадущего Любовь и Мух-в-Похлебке стояли другие скакуны, которых апачам удалось украсть в ходе сегодняшней вылазки.

Недавно Двоюродному Брату пришлось несладко — и все из-за медведицы с медвежонком. Индеец лежал на животе и цил из ручья, когда медведица схватила его за ногу и попыталась утащить, словно жирную форель. Двоюродный Брат, само собой, не пришел в восторг от подобного обращения. Но прежде, чем ему удалось вогнать медведице кинжал в глаз, она успела разорвать ему левую щеку. Когда все было кончено, он сделал ожерелье из зубов и когтей, которые обезобразили его.

Медвежьи зубы и когти до сих пор хранили следы его крови, а на опухшем лице Двоюродного Брата алели жутковатого вида раны. Впрочем, в битве с медведицей он добыл нечто куда более важное и ценное, чем ожерелье. Все индейцы знали: если убьешь медведя, то получишь его силу. Одна беда: медвежья сила — штука непредсказуемая, как и те, кто ею обладают. Одолевший в схватке медведя порой начинает вести себя как сумасшедший. Теперь, хоть люди и стали относиться к Двоюродному Брату с опасливым уважением, за глаза его начали называть Локо — Безумец.

Двое индейцев замерли возле низкорослых зарослей ивняка и кактусов. Локо приподнял пальцем покалеченное веко, которое не хотело открываться.

Нас преследуют двое бледнолицых, — сообщил Утренняя Звезда в сторону зарослей. — Но один из них черный.

— Черный? — переспросили из ивняка.

— Может, его в детстве передержали под солнцем, — назидательно заявил Локо. — Он чернее куска мяса, который твоя жена как-то уронила в огонь.

— Если тебе не нравится стряпня моей жены, почему ты вечно торопишься к нам, когда она зовет есть? — парировали из зарослей. — Преследователи далеко?

— Скоро мы до них сможем достать, — ответил Утренняя Звезда.

Заросли затряслись, зашумели, и оттуда вышли семнадцать человек, в том числе Тощий с Колченогим. Размахивая копьями и луками, мужчины принялись улюлюкать.

Преследователи, резко натянув поводья, остановились, подняв тучу пыли. Всадники решили спешиться, и в этот момент их лошади попятились, выгибая шеи. Нога чернокожего застряла в стремени, и он запрыгал, пытаясь ее высвободить, тогда как его скакун принялся кружиться и брыкаться. Оружие обоих преследователей запуталось в поводьях, которые они схватили, чтобы не дать лошадям убежать.

— Кажется, они собираются перестрелять друг друга, — заметил Локо.

— Бледнолицему, тому, что белого цвета, нужен еще один мул, чтобы везти на нем большое ружье, — добавил Колченогий.

— Они либо слишком смелые, либо слишком глупые, — усмехнулся Утренняя Звезда.

— Я бы сказал, что глупые, — отозвался Локо. — Все бледнолицые глупые.

— Кажется, их ружья заклинило.

Локо принялся скакать на месте и кричать:

— Остолопы бледнолицые! Да если вам понадобится почесать собственный зад, то вы и его не найдете!

— Бьюсь об заклад, вы доверху навалили дерьма в штаны! — подхватил Тощий. Он повернулся и задрал набедренную повязку, обнажив костлявые ягодицы.

Его примеру последовали остальные, продемонстрировав преследователям вереницу смуглых задниц. Индейцы хлопали себя по ним, выкрикивая оскорбления и насмешки.

Когда до преследователей наконец дошло, что оружие не стреляет, они принялись усмирять мечущихся лошадей. Первым оседлал коня чернокожий и подхватил ружье товарища, чтобы тот мог запрыгнуть в седло, не вставляя ногу в стремя. Как только спутники поскакали прочь, пригнувшись к шеям лошадей, Утренняя Звезда с друзьями выпустили им вслед тучу стрел с таким расчетом, чтобы те лишь чуть-чуть не достигли цели.

Когда облако пыли вновь поглотило всадников, индейцы без всякой спешки отправились собирать стрелы, после чего вернулись к маленькому табуну, который стараниями Утренней Звезды и Локо теперь увеличился на двух лошадей. Утренняя Звезда жестом приказал Крадущему Любовь подвести к нему одного из новых скакунов — невысокого длинноногого жеребца темно-буланой масти с хитрыми глазами и коротким туловищем. Конь то и дело беспокойно прядал крупными ушами. Утренняя Звезда решил назвать его Койотом.

Вскочив на жеребчика, Утренняя Звезда, весело смеясь, поехал за друзьями, и Крадущий Любовь последовал за ним.

Рафи, сидевший верхом на крепком чалом мерине, перекинул ногу через луку седла и взвел курок на старой винтовке системы Холла. Он внимательно смотрел на приближавшуюся группу мужчин. Они двигались на юг, скорее всего в сторону границы. Господи, спаси и сохрани бедных мексиканцев, которые попадутся им по дороге! Что же до индейцев, то пусть они себя спасают и сохраняют сами.

Рафи поднял взгляд к небесам, где теперь обретались души его родителей, погибших во время набега команчей в Западном Техасе, когда ему было пятнадцать. Коллинз возблагодарил Бога за то, что родился на свет блондином: да, команчи обожали русоволосые скальпы, но людей в отряде, что приближался к нему, подобный цвет шевелюры не привлекал. Однако на всякий случай Рафи положил палец на спусковой крючок, и прикосновение гладкого холодного изгиба к коже придавало парню уверенности.

Охотники за головами тащили с собой столько оружия, что его с лихвой хватило бы на отряд в два раза больше по численности. С седла командира отряда свисали связки просоленных скальпов, растянутых на ободах. Уздечка выглядела сплетенной из конского волоса, но Рафи уже доводилось видеть ее с более близкого расстояния. Ее украшали человеческие зубы, и Коллинз не сомневался, что свита она не из конских волос.

Узнал Рафи и взвинченного недомерка с сальными волосами, который ехал впереди отряда. Судьба уже сводила Коллинза и с Джоном Джоэлом Глэнтоном, и с его отрядом охотников за головами, состоявшим сплошь из отборнейших мерзавцев. Также Рафи было известно, что Глэнтон когда-то был проповедником и что он называет скальпы золотым руном.

Состав отряда Глэнтона часто менялся. Поговаривали, что его участники, не желая упускать выгоду, снимают скальпы даже со своих раненых товарищей. Впрочем, сейчас перед Рафи предстали многие знакомые лица: двое бывших техасских рейнджеров, беглый чернокожий раб, ирландец, франко-канадец, команч, двое мексиканцев и делавар. Нескольких участников группы Коллинз видел впервые, и они в окружении банды Глэнтона явно чувствовали себе не в своей тарелке. Скорее всего, незнакомцы держали путь на золотые прииски и решили по дороге немного подзаработать на скальпах.

Вместо привычных кожаных штанов и почерневших от грязи и крови замшевых охотничьих рубашек члены отряда щеголяли в набедренных повязках и мокасинах. У некоторых за спинами виднелись луки и колчаны, и это подтверждало ходившие по округе слухи. Рассказывали, будто Глэнтон перебил столько индейцев, что их почти не осталось, а выжившие научились соблюдать осторожность, и теперь Глэнтон с подельниками, нарядившись апачами, разорял мексиканские деревни. Поговаривали, что, перебив всех мужчин, женщин и детей в селениях, головорезы расстреливали скот из луков, чтобы обставить все как набег индейцев.

Рафи знал, что апачи не снимают скальпов с врагов, но подавляющее большинство мексиканцев и американцев об этом даже не подозревало. Сняв с мексиканцев скальпы, отряд Глэнтона сдавал добычу в канцелярию губернаторов Чиуауа и Соноры. Главарь банды слыл человеком прагматичным. Волосы на скальпах черные? Черные. А кому они принадлежали, индейцам или мексиканцам, властям разбираться недосуг.

Наконец отряд приблизился настолько, что Рафи почувствовал исходящий от головорезов смрад, хотя выстрелом из винтовки их было еще не достать. Коллинз поднял руку с открытой ладонью:

— Здравствуй, Джон. — Его жест скорее напоминал не приветствие, а знак, что отряду следует остановиться.

— И тебе привет, Рафи. — Глэнтон отсалютовал парню, изобразив, что прикасается двумя пальцами к несуществующей шляпе на голове. — Краснокожих не видал?

— Не-а.

— Ладно. Береги скальп, Рафи.

— Постараюсь. — Коллинз проводил взглядом отряд головорезов, двинувшийся вдоль реки. Дождавшись, когда они скроются из виду, он ткнул мерина пятками в бока и поскакал дальше.

Когда Рафи добрался до лагеря, его снедало желание раздеться донага, залезть в мутные речные воды и смыть с себя вонь, исходившую от подонков Глэнтона: казалось, она намертво въелась в кожу. Вместо этого Коллинзу пришлось, скрестив руки на груди, выслушать рассказ трех своих погонщиков-мексиканцев: апачи увели двух лошадей; сеньор Авессалом и его здоровяк-раб пустились в погоню. Рафи собрался было отправиться на поиски Авессалома Джонса и Цезаря, но они избавили его от этой необходимости, очень вовремя появившись на горизонте. Когда путники приблизились, Рафи увидел, что кони у них взмылены и тяжело дышат.

Мужчины спешились. Их качало из стороны в сторону. Цезарь, взяв лошадей под уздцы, повел их чистить и кормить.

— И лошадей не вернул, и скальпов не добыл. Ты ведь ради этого купил себе эту аркебузу? — Рафи кивнул на здоровенную двустволку Авессалома. Из желания охотиться на «дичь» куда крупнее куропатки Авессалом даже заплатил мастеру, чтобы тот нанес нарезку на один из стволов.

— Нам повезло, что ушли живыми, — проворчал Джонс.

— Не сомневаюсь.

Авессалом принялся рассказывать обо всем в подробностях, но его прервало прибытие нескольких фургонов. Все они были нагружены товаром, но один, обитый свинцом, особенно сильно проседал в области передних рессор.

— Проклятье, — процедил Рафи сквозь зубы.

— Кто-то знакомый?

— Генерал Армихо.

Ну и денек: Джон Глэнтон, потом апачи, укравшие лошадей, а теперь еще и Мануэль Армихо. Рафи подумалось, что сегодня Всевышний явно не в духе.

Фургон Армихо, отчаянно заскрипев, остановился. С картины, изображавшей Деву Марию и херувимов, местами облезла краска, отчего казалось, что теперь, помимо запора, херувимы страдают еще и проказой. За фургоном следовало трое апачей — две женщины и подросток. Руки им скрутили за спиной в области запястий, а от шеи каждого тянулась веревка к откидному заднему борту фургона. Из-под черных волос, ниспадавших на лица пленников, дико сверкали глаза.

Кто-то из столяров укрепил облучок генеральского фургона несколькими дополнительными досками, но он все равно прогнулся под весом Армихо.

— Сеньор Коллинз, как же я рад нашей новой встрече! Сегодня мы встанем на ночлег вместе с вами. — Армихо раскинул в стороны руки, будто собираясь заключить в объятия весь свой небольшой караван. — Как вы изволите видеть, мы, слава богу, без всяких приключений добрались до Чиуауа и вернулись обратно. По дороге назад я прикупил жене несколько слуг. — Он показал на измученных, покрытых грязью женщин и подростка, топтавшихся за фургоном. — Генерал Караско взял их тепленькими прямо в их логове неподалеку от Ханоса.

Армихо принялся спускаться с облучка на землю, в чем ему помогали трое подручных, и Рафи без всякого удовольствия был вынужден некоторое время разглядывать окорока генерала. Зад у Армихо отличался столь внушительными размерами, что хоть объявляй его отдельным мексиканским штатом.

К тому моменту, когда нисхождение увенчалось успехом, Армихо совсем запыхался. Воздух с присвистом вырывался у него из легких, словно из кожаных мехов. Генерал потянул за цепь, и из фургона выбралась девушка-индианка, та самая, которую Рафи видел три месяца назад в Месилье. Она была по-прежнему прекрасна и таила в себе ту же смертельную угрозу.

Спрыгнув на землю, девушка приземлилась на одну ногу. Другую она поджала, опасаясь на нее опираться: нога распухла и расцвела темно-лиловыми кровоподтеками. Скорее всего, у бедняжки был перелом лодыжки, и нога явно чертовски болела, но Рафи не увидел в глазах девушки и тени страдания. В них горела лишь ненависть, дикая и лютая.

Цепь, которую держал генерал, крепилась к обручу на здоровой лодыжке пленницы. Армихо примотал цепь к спице колеса и повесил внушительных размеров железный замок, ключ от которого убрал в сумку на поясе.

— Снова пыталась сбежать, — посетовал Армихо и кивнул на покалеченную ногу девушки!: — Пришлось принять меры, чтобы больше попыток не было.

— Господи боже, — покачал головой Рафи и, резко повернувшись, пошел прочь.

— Будем переносить лагерь? — спросил Авессалом.

— Уже поздно. Просто передвинем фургоны чуть выше по течению. Здесь что-то стало дурно пахнуть.

Рафи и Авессалом сидели у костра. Цезарь на некотором удалении от них чинил уздечку. С того момента, как Рафи застал их выпивающими вместе на стоянке в Месилье, они больше ни разу не показывали, что их связывает нечто большее, чем обычные отношения плантатора-южанина и его верного раба. Рафи, будучи ростом метр восемьдесят, считал себя высоким и достаточно сильным, чтобы управлять шестеркой мулов, однако по сравнению с Цезарем он казался карликом. И силой, и статью, и выносливостью негр значительно превосходил Коллинза. Раб Джонса трудился не покладая рук, не отличался многословием и никогда не жаловался.

Авессалом поднял с земли две пары мокасин. Подошвы и кожаные заплаты на них стерлись до дыр, а верх, доходивший хозяину до колен, был изорван. На одном из левых мокасин где-то между лодыжкой и коленом зияли четыре косых рваных отверстия, параллельных друг другу. Прикинув размеры отметин, Рафи решил, что их оставил медведь.

— Они висели на ветке рядом с тем местом, где мы оставили коней, прежде чем их у нас украли, — пояснил Авессалом.

Рафи взял в руки мокасин с отметинами от когтей и провел пальцем по рваным отверстиям, силясь представить, при каких обстоятельствах зверь мог их оставить. Он обратил внимание на аккуратные стежки, на то, как ладно пригнана подошва, обеспечивая удобство пальцам ноги. Мокасины такого фасона носили апачи, а особенно они напоминали обувь, которую изготовляло местное племя, называющее себя Красными Красками. Рафи стало интересно, как выглядел владелец обуви.

— Зачем они оставили мокасины? — спросил Авессалом.

— Это намек. Своеобразное послание, — хмыкнул Рафи. — Апачи как бы говорят: «Мы шли, пока не сносили мокасины. Теперь у нас есть ваши лошади. Настал ваш черед ходить пешком».

— Знаешь… — Авессалом кашлянул. — Я ведь сегодня и вправду собирался пристрелить тех двух конокрадов и содрать с них скальпы на память. А потом, когда из кустов выпрыгнула целая орда апачей… Их было человек пятьдесят, а то и шестьдесят. Рафи, врать не буду, я обоссался от страха. Они могли сделать с нами что угодно: содрать шкуру, пустить нас на мясо… А вместо этого просто принялись скакать, что тараканы на раскаленной сковородке. Посмеялись над нами и пощадили.

— Никто тебе не скажет, чего ждать от апачей, — пожал плечами Рафи. — Они воруют лошадей и скот у всех подряд и убьют любого, кто попытается их остановить, но кровная вражда у них с мексиканцами.

Авессалом хлебнул виски из оловянной кружки и уставился на огонь. Молчание затянулось надолго, и оно было куда более по сердцу Рафи, нежели любой разговор.

— Думается, ты хочешь спросить меня про Цезаря, — наконец изрек Авессалом.

— Нет, не хочу.

— Его мать присматривала за детьми на плантации, принадлежавшей нашей семье. Мы с Цезарем выросли вместе. В детстве вдвоем рыбачили, ходили по ягоды, летом воровали с поля арбузы. Я научил его читать.

Рафи промолчал в надежде, что на этом Авессалом закончит откровенничать. Коллинз уже давно заметил: когда люди начинают делиться личным, редко услышишь что-нибудь веселое или радостное, как раз наоборот — каждому хочется поведать о том, что его тревожит. Но Рафи и своих тревог хватало с лихвой, и он не собирался разделять чужие. Более того, во время внезапной исповеди человек мог поведать о том, что просто было опасно знать — например, совершенном им преступлении.

— Моя мать умерла, когда я еще был щенком, — продолжал Джонс. — Меня вырастила мама Цезаря. С год назад, когда она умирала от лихорадки, я обещал, что подпишу Цезарю вольную. Вскоре скончался и мой отец. Я унаследовал все его имущество. И вот настал час сдержать данное мной слово. — Авессалом покосился на своего чернокожего спутника. — Сперва я хотел отвезти его на север, но охотники за беглыми рабами — парни не промах, у них всегда ушки на макушке. Законы писаны так, что черному с юга не выбраться. Вообще никак. Мы подумали, что меня запросто могут обвинить в краже раба. Просто ради того, чтобы бросить меня за решетку, а Цезаря продать на плантации. — Джонс подкинул в костер пару веток. — Вот мы и решили отправиться кружным путем и присоединиться к грезящим о золоте аргонавтам. Мы надеялись, что, если отправимся на запад вместо севера, нас никто ни в чем не заподозрит. Потом покумекали: а почему бы нам и впрямь не добраться до Калифорнии? Там рабство запрещено, и Цезарь получит свободу, а найдет он золото или нет, это уже дело десятое. Когда он обоснуется на новом месте, я вернусь домой и женюсь на красавице, которая меня там ждет. — Авессалом сунул руку в карман и вытащил оттуда небольшой квадратный медальон. Открыв крышку, он протянул медальон Рафи, который принялся рассматривать крошечный портрет в свете костра.

Пока Коллинз глядел на суженую Авессалома, на душе у него кошки скребли. Миловидное личико в обрамлении золотых вьющихся волос вызвало у него приступ тоски, напомнив о том, что в мире, помимо серебра и злата, есть и другие сокровища, но отыскать их почти невозможно, да и сулят они опасность, а то и погибель.

— Ну что ж, достойный план, — произнес Рафи нейтральным, ни к чему не обязывающим тоном, хотя, когда Авессалом забрал у него медальон, Коллинзу отчаянно захотелось попросить спутника не торопиться и дать поглядеть на изображение девушки еще чуть-чуть.

— После того как мы доставим груз на прииски Санта-Риты и с нами рассчитаются за работу, нам хватит денег, чтобы снова отправиться в путь. — Авессалом сделал очередной глоток виски. В некоторых людях алкоголь высвобождал демонов и чертей, но в случае с Джонсом он служил ключиком к сердцу, выпуская ангелов добрых дел. — У меня есть в укромном месте кое-какие сбережения, но они для Цезаря, чтобы он встал на ноги, когда мы доберемся до Калифорнии.

— Желаю тебе успеха. Давай за это и выпьем! — Рафи отсалютовал приятелю оловянной кружкой с виски, хоть и сомневался, что затея Авессалома закончится удачно.

За редким исключением земли, через которые они держали путь, наводнял сброд вроде Джона Глэнтона. Здесь обретались мерзавцы самых разных национальностей и оттенков кожи, которых объединяло лишь одно: за плечами у них были кражи, убийства, изнасилования, поджоги, раз-бой и прочие самые разные преступления, которые только могло породить воображение. Некоторые из лихих парней перебрались в Нью-Мехико, потому что тут власть закона ощущалась еще слабее, чем в Техасе. Кое-кто счел появление в Сан-Франциско Комитета бдительности[12] покушением на права и свободы и потому, отправившись на восток, осел здесь. Рафи не рискнул бы поставить и сентаво на то, что изнеженный хлыщ-южанин с неопытным рабом смогут избежать всех опасностей, которые ждут их на пути до Калифорнии.

Рафи хотелось закончить разговор, и потому он завернулся в одеяло, придвинул к себе седло, положил на него голову и скоро уснул.

Проснулся он внезапно и резко сел, одновременно взводя курок пистолета и направляя его в сторону лагеря Армихо, откуда доносились крики и проклятия. Рафи откинул в сторону одеяла и натянул сапоги. Не выпуская пистолета, в другую руку он взял ружье. Со всей осторожностью Коллинз направился к фургонам Армихо. Авессалом и Цезарь последовали за ним.

— Лицо у генерала такое кислое, словно он только что сожрал лимон, — усмехнулся Авессалом.

Армихо размахивал руками и орал. От ярости кровь прилила к ело рябой роже, и она раскраснелась так; что напомнила Рафи цветом один из гранатов, которыми торговали на рынке в Месилье. Цепь с оковой лежала рядом с колесом фургона, а девушки-индианки нигде не было видно.

— Карахо! — орал Армихо. — Мальдита пуша индия![13]

— Да он в ярости, — заметил Авессалом, хотя это и так было очевидно. — Как думаешь, что случилось?

— Похоже, девушка-апачи сбежала.

Армихо развернулся к приятелям. Глаза-бусинки с подозрением уставились на них.

— Вы ее видели, Коллинз? — Генерал замахал обеими руками на своих подчиненных и заорал на испанском: — Ублюдки! Козьи ровны! Седлайте коней и обыщите холмы! Она не могла далеко уйти!

Рафи с усмешкой проводил взглядом Армихо, который вперевалку пошел прочь, чтобы лично возглавить поиски. Коллинз окинул взглядом изрезанную ущельями и усыпанную валунами равнину. Низкорослые кедры да креозотовые кусты, кактусы да высокая трава — мать-природа в здешних краях не отличалась щедростью. Обычного калеку здесь ждала бы верная смерть, но только не индианку, пусть и со сломанной ногой. Рафи был уверен: генералу беглянку не сыскать.

Рафи кинул взгляд на солнце, поднимавшееся из-за гор на востоке.

— Собираемся и выступаем, а то не поспеем в Санта-Риту до сумерек.

Пока Авессалом и Цезарь запрягали коней, Рафи опустил откидной борт первого фургона и проверил груз. Бочки с мукой и солониной стояли на своих местах, однако от внимания Коллинза не ускользнуло, что большой ящик с подковами и железными чушками, стоявший рядом с откидным бортом, был чуть сдвинут в сторону. Забыв, что в одиночку ему не под силу стронуть этот ящик, Рафи попытался поставить его на место. Тут же, откуда ни возьмись, появился Цезарь:

— Я помогу вам, сэр.

Поздно.

Рафи толкнул ящик, и тот вдруг сдвинулся. Тут Коллинз обратил внимание, что крышка ящика с одного края слегка приоткрыта.

— Что случилось? — К ним подошел Авессалом.

— Кто-то спер из этого ящика подковы. — Рафи забрался в фургон, достал ломик, висевший в одной из кожаных петель вдоль внутренней стороны борта, снял им крышку и замер, уставившись внутрь ящика. — Разрази меня гром.

Из ящика сквозь спутанные волосы на него смотрела съежившаяся рабыня-индианка Армихо.

— Это ты ее здесь спрятал, Авессалом? — осведомился Коллинз.

— Боже всемогущий… Нет! Да я на Библии готов поклясться…

Рафи настороженно глядел на индианку, будто опасаясь; что она в любой момент может выпрыгнуть наружу с ножом в руках, как чертик из коробочки.

— Мне доводилось слышать, что апачи могут красть разное добро из-под замка, но что они сами прячутся в заколоченные ящики… Нет, с таким я прежде не сталкивался.

Рафи вовремя обернулся и заметил, как Авессалом покосился на Цезаря. Коллинз прищурил зеленые глаза и уставился на негра:

— Это ты ее сюда посадил?

Цезарь будто бы в один миг позабыл английский. Разинув рот и широко распахнув глаза; он непонимающе воззрился на Рафи.

Это ты, Цезарь, больше некому, — пожал плечами Авессалом.

К негру наконец вернулся дар речи.

— Я не мог ее тут оставить, масса Авслом.

— Как он снял ее с цепи? — спросил Рафи.

— Мы оба навострились отпирать проволокой замки, — ответил Авессалом. — Подростками мы прикладывались к бренди, который отец запирал в ящике буфета на ключ.

— Я бы других тоже освободил, масса, но мексиканцы сторожили их всю ночь.

— Прости, Рафи, если доставили тебе неприятности. — Авессалом взял в руки седло. — Нашу зарплату за этот рейс оставь себе. У нас есть лишний мерин — отдадим его девчонке.

— Да она вас при первой же возможности на ремни порежет.

— Уж простите, сэр, — возразил Цезарь с несвойственным ему напором, — но нет, нипочем не порежет.

— Вот это да, — покачал головой Коллинз. — Ты у нас теперь специалистом по апачам стал, я правильно понимаю?

— Нет, сэр, никем я не стал.

— Где подковы и чушки из этого ящика?

— Попрятал за бочками, сэр.

Рафи вытянул шею и посмотрел в указанном направлении. Все свободное пространство за бочками и между ними оказалось забито подковами.

— Господи боже, — покачал головой Коллинз. — Да ты коварством не уступаешь апачам.

Рафи не хотелось расставаться с Авессаломом. Южанин знал Шекспира, и они часами читали друг другу наизусть шедевры великого поэта. Кроме того, если останется Авессалом, то с ним будет и Цезарь, а столь трудолюбивый и сильный помощник стоит трех работников.

— Нам надо закончить рейс. И без вас с Цезарем мне не обойтись. Спрячем девчонку под парусиной. Только поедет она в вашем фургоне. И если удавит вас вашими же подтяжками — вините только себя.

— Ты можешь ей все это сказать?

— Абла эспаноль?[14] — спросил Рафи.

Индианка ничего не ответила, но Рафи счел, что, будучи пленницей Армихо, она успела нахвататься немного испанского.

— Устед ва кон носотрос. Эстара сегура. — Он повернулся к Авессалому: — Я сказал ей, что она может поехать с нами и ей ничего не угрожает. — Рафи тяжело вздохнул. — Решим, что с ней делать, когда доберемся до Санта-Риты. Может, там отыщется кто-нибудь из ее народа.

— Тогда они ее и заберут.

— Может быть.

— Она вроде из апачей.

— Именно поэтому я не знаю, как другие апачи поведут себя при встрече с ней, — покачал головой Рафи. — Я не могу запомнить все племена, а они, между прочим, постоянно воюют друг с другом.

За прожитые годы Рафи успел насмотреться на самых разных людей, большая часть которых находилась в самом низу социальной лестницы. Во вздорности, ветрености и чудачестве апачи не знали себе равных.

— Я думаю назвать ее Пандорой, — осклабился Цезарь. Рафи только сейчас заметил, что в глазах чернокожего светится пытливый ум. Что ж, может, он и недооценил Цезаря. Пожалуй, они с хозяином все же доберутся до Калифорнии.

А еще Рафи впервые за все время обратил внимание на занятную деталь: глаза Цезаря оказались точно такого же темноорехового оттенка, что и у Авессалома.

— Ты знаешь, кто такая Пандора? — спросил Рафи.

— Да, сэр. Давным-давно греческий бог Зевс очень сильно рассердился, чего Прометей натворил-то: огонь людям отдал. Зевс сделал женщину из глины и вдохнул в нее дыхание жизни. А потом отправил на землю с маленьким ящичком. А еще у Прометея был брат. Ну, ему стало интересно, чего это за коробочка такая. Прометей ему говорил: не заглядывай внутрь, но брату страсть как любопытно было. Он открыл ее, и тут из нее зло так и полезло. Он выпустил все беды, из-за которых мы сейчас и мучаемся.

— В ларце Пандоры кое-что осталось, — добавил Авессалом.

Рафи помнил, что именно.

— Надежда, — кивнул он, — подлая старая обманщица надежда.

«Что за беды принесет нам наша Пандора?» — подумалось ему.

Сестра и Говорливый тащили коровью шкуру, одеревеневшую настолько, что при первом же порыве ветра они попятились и налетели на Большеухого и Мух-в-Похлебке, которые следовали за ними. Сестра и Говорливый развернули шкуру ребром к ветру и продолжили свой путь вверх по склону.

Сестра вымачивала шкуру целых три дня, предварительно удалив с внутренней стороны всю плоть, но потом, вместо того чтобы растянуть шкуру на колышках, просто оставила ее на летнем солнце. Шкура сморщилась, сделалась твердой, и Сестре пришлось долго выслушивать нравоучения женщин о том, как можно дубить кожу и как этого делать нельзя.

Сестра знала, что ей сейчас следует кухарить у костра — помогать Текучей Воде готовить блюдо из дичи, которым они будут потчевать гостей. Ее племя встало лагерем в горах рядом с деревней Красных Рукавов — с видом на старую медную шахту Санта-Риты. Говорливый, Мухи-в-Похлебке и Большеухий собирались весь день смотреть, как другие играют в серсо, но тут они заметили, как Сестра тащит в сторону утеса шкуру.

Они хорошо знали девушку. Приятели понятия не имели, что взбрело ей в голову, но были уверены: затея, скорее всего, интересная, возможно, опасная и почти наверняка необычная. Впрочем, если другие парни узнают, что они пошли куда-то с девчонкой, над ними будут еще долго насмехаться, поэтому друзья якобы направились в другую сторону, а потом, сделав круг, нагнали Сестру.

Когда они добрались до гребня скалы, ветер набросился на Сестру, растрепав ей волосы и забравшись в складки превратившегося в лохмотья пончо. В знак скорби по отцу она отрезала себе волосы, которые теперь доходили лишь до плеч, и сделала из одеяла накидку. Сестре предстояло носить ее вместо туники и юбки, пока не подойдет к концу предписанный обычаем период траура.

Сестра подвела друзей к старой шахте, вход в которую располагался прямо в утесе. Говорливый кинул взгляд на крутой склон: вниз, в сторону раскинувшейся у подножия утеса долины, тянулось, извиваясь, некое подобие тропки, усеянной мелкими камнями. Говорливый догадался, что задумала Сестра. Ему стало страшно, но отступать уже было поздно. Он поманил к себе Большеухого и Мух-в-Похлебке.

— Ты можешь постоять и посмотреть, — сказал он Сестре.

С этими словами он потянул шкуру на себя, однако Сестра ее не отпустила. Говорливый попытался вырвать у нее из рук шкуру, оттолкнув девушку к краю утеса, но она уперлась ногами, наградив его суровым взглядом. Парень знал: Сестра очень сильная. Однажды, когда им было около восьми лет; они стали бороться, и девчушка уложила его на обе лопатки, из-за чего над Говорливым до сих пор иногда ехидно подшучивали. Кроме того, юноша прекрасно понимал, что соперница скорее предпочтет упасть со скалы и разбиться, чем уступит ему. Он отпустил шкуру и смерил Сестру испепеляющим взглядом.

— На шкуре уместятся все четверо, — примирительно произнесла девушка. Она всегда являла милость побежденным.

Опустившись на шкуру, Сестра сунула ноги в петли-крепления, которые специально для этого пришила. Говорливый устроился рядом с ней, Большеухий и Мухи-в-Похлебке сели позади. Друзья, выставив ноги, принялись отталкиваться от земли. Шкура, шурша, заскользила к обрыву, на миг зависла над ним и низринулась по склону, словно земная твердь полностью исчезла под ней. Мир опрокинулся. Сестра подняла лицо к бездне солнечного света.

Визжа, крича и хохоча, друзья летели вниз с грохотом оползня. Шкуру мотало из стороны в сторону, и ребята, чтобы не перевернуться, наклонялись то влево, то вправо. Порой шкура взлетала в воздух и рушилась обратно с громким шлепком, отчего у друзей все внутренности подпрыгивали к горлу. Шурша, точно шелестящий смех, катились за ними камешки. Ребята и глазом не успели моргнуть, как оказались в долине. Шкура достигла подножия склона, резко выровнялась и наконец остановилась, уткнувшись в кучу гравия. Возле нее Сестру поджидал ее шестнадцатилетний двоюродный брат Вызывающий Смех.

Невысокий и стройный, юноша при этом обладал недюжинной физической силой. Однажды он раздобыл старый шерстяной жилет с латунными пуговицами и пару пуговиц пустил себе на серьги, благо отверстия в ушах у него имелись. Сквозь дырочки пуговиц Вызывающий Смех продел шнурки, к которым прицепил черепа птичек и ящериц. В руках у него была связка из шести дохлых крыс. Они болтались на ремешке, продетом через пасти, и со стороны казалось, что крысы держатся за ремешок зубами.

— Бледнолицые повсюду оставляют мусор, крысы там кишмя кишат. — Паренек приподнял одну за хвост: — Смотри, какие жирные. Сало в похлебку пойдет, наваристее выйдет.

Он сморщил длинный нос, прикусил верхними зубами нижнюю губу и запрыгал на месте в пляске, распевая песню о крысах, которую только что сочинил. Ребята хохотали над его ужимками, потирая отбитые копчики.

— Сестра, — произнес Вызывающий Смех, закончив танец, — жена твоего брата желает видеть тебя.

Сестре тут же стало ужасно стыдно. Ребенок в утробе Текучей Воды в последнее время очень пинался, бедняжку каждое утро рвало, а хлопот у нее при этом был полон рот, и ей требовалась помощь Сестры.

Сестра потратила уйму времени и сил, чтобы изготовить шкуру, и очень хотела забрать ее с собой. Если оставить шкуру ребятам, они ее изотрут до дыр. Потом девушка вспомнила слова брата, говорившего, что настоящий вождь должен быть готов отдать своим соплеменником последнее. Кроме того, Бабушка любила ей повторять: «Все, что ты отдаешь, непременно вернется к тебе. Вернется обязательно — хотя ты, может быть, даже сама этого не поймешь». Сестра подтолкнула шкуру к Большеухому и вместе с двоюродным братом отправилась в лагерь.

Вызывающий Смех всегда относился к мнению других со здоровым скептицизмом; впрочем, даже если бы его беспокоила людская молва, он все равно мог позволить себе находиться в обществе девчонки. Он приходился ей перекрестным двоюродным братом[15], поскольку был сыном брата ее матери. Браки перекрестных двоюродных братьев и сестер воспрещались, и потому юноша и девушка могли оставаться друг с другом наедине, не навлекая на себя подозрений.

Когда Сестра добралась до типи и навесов, принадлежавших супруге ее брата, Текучая Вода принялась ее отчитывать, стараясь при этом не повышать голоса:

— Опять играла с мальчиками? Ты понимаешь, что про тебя станут люди говорить? Ты позоришь всю нашу семью.

— Внучка, — окликнула ее Бабушка из-под навеса, где обычно готовили еду, — намели еще муки. У нас гость.

Когда Сестра увидела, кто именно их навестил, она тут же поняла, почему Текучая Вода не стала на нее кричать. Чейс был вождем племени Высоких Утесов. Его имя означало «дуб», поскольку он был столь же могуч и крепок. Чейс отличался высоким ростом, и Сестра при виде ею была вынуждена признать, что красотой он не уступает ее брату. «Именно таким и должен быть вождь, — подумалось ей. — Он и защитит, и даст все необходимое».

Он привел свое племя, чтобы держать совет с Красными Красками о том, как отомстить бледнолицым за резню под Ханосом. Утренней Звезде шел двадцать пятый год, и он был в два раза младше Чейса, которому по традиции сейчас следовало сидеть у огня со старшими племени отца его жены, которого звали Красные Рукава. Вместо этого Чейс явился сюда и, устроившись у костра с Утренней Звездой, Локо и Колченогим, делился с ними табаком и обсуждал лошадей.

Одна из причин, в силу которых Чейс предпочел держаться подальше от лагеря Красных Рукавов, заключалась в том, что там сейчас находилась мать его супруги — третья жена главы племени. Чейс никогда не произносил вслух ее имени, называя ее так, как и полагается именовать тещу: Состарившаяся. По индейским обычаям, считалось приличным избегать встреч с матерью супруги. Кроме того, сегодня третья жена Красных Рукавов пребывала в дурном расположении духа, а в подобные моменты от нее лучше было держаться на расстоянии.

Красные Рукава взял ее в плен во время набега, когда она была тринадцатилетней красоткой. Ее мексиканское происхождение никого не волновало: главное, чтобы она согласилась стать третьей женой и не претендовала на большее. Но положение третьей или даже второй претило своенравной красотке, и вот уже сорок Дет между ней и первыми двумя женами Красных Рукавов полыхала вражда.

Сегодня с утра Состарившаяся помыла голову, обернула волосы вокруг камня, чтоб они быстрее просохли, и уснула. Пока она спала, кто-то навтыкал ей в волосы колючек. Рабыни-мексиканки выковыривали их полдня. О случившемся узнало все племя. Может, это сделала первая жена, может — вторая, хотя на самом деле сотворить злую шутку мог кто угодно, поскольку почти все женщины племени не любили Состарившуюся. Одним словом, Чейс совсем не напрасно избегал лагеря Красных Рукавов.

— Говорят, твоя сестренка здорово управляется с лошадями. — Чейс с улыбкой кивнул в сторону девчушки.

Сестра почувствовала, как краснеет от оказанного ей внимания, и поспешно склонила голову над жерновом.

— У нее колдовская власть над лошадьми, — заявил Колченогий.

— Ты бы ее видел на скачках в Ханосе, — добавил Локо. Пока Локо рассказывал о безумных скачках, Сестра ссыпала муку в миску из тыквы-горлянки, добавила туда оленьего жира, сухого крыжовника, кедровых орешков и воды. Слепив из непослушного теста небольшие лепешки, девушка разложила их на плоском камне, нагревавшемся среди углей.

— А на мою лошадь, сестричка, сможешь чары наложить? — спросил Чейс.

Сестра кинула вопросительный взгляд на брата. Тот выгнул бровь — возможно, его ничуть не меньше удивила просьба Чейса, обращенная к ней, к ребенку. Сестра открыла было рот, чтобы ответить, но тут из темноты донесся женский голос, за которым последовал вскрик юноши.

— Прочь с дороги, гаденыш! — взревела женщина.

Может, Сестре и показалось, но на краткий миг лицо Чейса исказила гримаса ужаса. Он вскочил, будто собираясь броситься наутек, но поздно: перед ним уже стояла Состарившаяся.

Когда Рафи, Авессалом и Цезарь добрались до шахт Санта-Риты, закатное солнце уже почти коснулось горизонта. Когда-то здесь находился мексиканский форпост, но тринадцать лет назад обитатели покинули его. После того как Штаты одержали победу над Мексикой, здешние земли отошли к американцам, и сюда перебралось несколько десятков старателей добывать серебро, залежи которого тут недавно обнаружили.

Выглядели старатели так, словно раньше добывали серебро грабежом и работа киркой для них в новинку. Мексиканцы, которых наняли американцы, по большей части были объявленными вне закона головорезами из Соноры и Чиуауа. Судя по их виду, они запросто могли лишить человека жизни за пару золотых коронок у него во рту. Приезжая сюда, Рафи всякий раз держал пистолеты наготове.

У заброшенной медной шахты Авессалом кивнул на прочный шест длиной метров в восемь с прибитыми к нему поперечинами:

— По этой лестнице батраки выбирались на поверхность?

— Не батраки, а рабы-апачи, — пояснил Рафи, придержав поводья. — Они трудились в шахтах стоя на коленях, а темнота там хоть глаз выколи. Рабы разбивали породу кирками, потом складывали ее в сумки и вытаскивали на своем горбу на поверхность.

— С такой лестницы, да еще и с грузом можно запросто сорваться, — заметил Авессалом.

— Так и срывались, только это никого не волновало. — Рафи тронул поводья, и фургон поехал снова. Гремели цепи, жалобно скрипели оси, заходились от лая псы старателей. Рафи пришлось повысить голос, чтобы Авессалом его услышал посреди этого шума. — Владельцы шахт всегда могли купить новых рабов-апачей в Чиуауа. Да и сейчас, кстати, могут. — Рафи остановил фургон у кузницы и позвал: — Роджерс!

Из хибары показался крепко сбитый парень с засученными рукавами, в заляпанном кожаном фартуке поверх шерстяных штанов. Голову он повязал красной косынкой, из-под которой местами, словно кустики в прерии, торчали слипшиеся от пота каштановые волосы. На вид здоровяку было не больше двадцати.

— Пойла привез, старина?

Виски на продажу у меня нет, — покачал головой Коллинз.

— Ну хоть подковы с чушками привез?

— Подковы и железо в фургоне. Скажи Хосе, чтобы распряг лошадей и дал им зерна.

— Пусть это сделает ниггер, — буркнул подмастерье кузнеца.

— У него есть чем заняться.

Цезарь подъехал к фургону и, когда из него показалась Пандора, помог ей устроиться на лошади за ним.

— Разрази меня гром. — Седрах Роджерс сплюнул ком жевательного табака. — Мало нам тут своих дикарей, так ты еще и новых с собой привозишь. И ниггеров.

— Я скоро вернусь. Разгрузи фургон. — Рафи оседлал рослого чалого мерина, которого звали Рыжим, и тронул поводья, показав жестом Цезарю, чтобы тот ехал рядом. За ними на серой кобыле проследовал Авессалом.

— Откуда он? — спросил Авессалом, кивнув в сторону кузни, когда они удалились на достаточное расстояние.

— Родом из Англии, а сюда приехал из Австралии.

— То есть он был каторжником?

— Думаю, да, — чуть склонил голову Рафи.

— И как он сюда добрался?

— Я не спрашивал.

Авессалом посмотрел на дробилку для сырой руды, которую они проезжали.

— Мексиканцам удалось хоть что-то заработать на здешних рудниках?

— Ежегодно монетный двор в Чиуауа получал отсюда двадцать тысяч вьюков медных чушек. Вьюк весит семьдесят кило. Вот и считай.

— Почему же тогда рудники забросили? — изумился Авессалом.

Рафи тяжело вздохнул — спутник успел замучить его вопросами.

— Апачи постарались. Совсем озверели, никак их было не унять.

— А из-за чего?

— Лет тринадцать назад командир отряда охотников за скальпами втерся в доверие к старому вождю племени Красных Красок Хуану Хосе. Охотники за головами напоили индейцев, и командир пальнул в них из пушки, заряженной гвоздями и железным ломом. Я слышал, он лично поджег запал сигарой. В труху людей перемолол. — Рафи уставился куда-то промеж ушей своей лошади. — Это был не просто жестокий поступок, но еще и очень глупый. После гибели вождя власть в племени унаследовал смутьян Мангас Колорадас; ему каким-то образом удалось избежать гибели в той жуткой попойке. Я бы сказал, умнее Мангаса у апачей вождя еще не бывало. И влиятельнее тоже.

— Мангас Колорадас вроде значит Красные Рукава? — чуть нахмурившись, уточнил Авессалом.

— Именно так. Он вырезал в этих местах всех белых, чтобы больше никто не осмелился повторить фокус с попойкой.

Молва утверждала, что Красные Рукава взял себе такое имя из-за алой рубашки, которую некогда носил, но Рафи считал иначе. Всякий раз, слыша об этом вожде, он представлял рукава его рубахи красными от крови виноватых и невиновных, павших от его руки.

Рафи посмотрел на американских старателей, которые трудились в поте лица. Отовсюду слышались стук топоров и удары молотов.

— Похоже, Красные Рукава решил забыть прежние обиды, — подытожил он.

Рафи, Авессалом и Цезарь, за спиной которого ехала Пандора, следовали по уводящей вверх в горы тропинке, с которой открывался вид на шахты. В воздухе стоял аромат кедров, по дну неглубоких ущелий среди ив и сейб бежали проворные ручьи. Щебетали птицы. Рафи всегда поражало, насколько горы отличаются от оставшейся позади них равнины. Они казались раем, а долина — адом, что находился совсем рядом.

На лугу с сочной травой паслось около полусотни лошадей. В хвостах у них застрял репей, а глаза смотрели недоверчиво. Если бы к ним захотел подкрасться койот, ему вряд ли удалось бы добраться до брюха жертвы. Столь же естественно скакуны смотрелись бы и в загоне, откуда их, скорее всего, и украли.

— Своих лошадей не узнаете? — спросил Рафи, кивнув на табун.

— Не-а, — покачал головой Авессалом. — Думаю, вождь, о котором ты рассказывал, припрятал их в одном из своих красных рукавов.

Рафи представлялось очевидным, почему Красные Рукава не пожелал оставить этот край, хотя бледнолицые и опоганили оставшуюся внизу долину.

Посреди кедровой рощи виднелись сгруппированные кучкам типи, навесы и сложенные из веток шалаши. Носилась голая детвора. К небу поднимался дым и аромат жарящейся конины. Рафи кинул взгляд на Пандору, проверяя ее реакцию, но лицо девушки оставалось непроницаемым. Коллинзу подумалось, что из нее получился бы отличный игрок в покер.

Индейские женщины подозрительно косились на путников. Мужчины стояли или сидели группками и курили тонкие сигары. Судя по виду, они бездельничали и от скуки чесали языками, не обращая внимания на гостей, но детвора сбилась в стайки и молча разглядывала бледнолицых.

Цезарь повернулся, чтобы помочь Пандоре слезть с лошади, но девушка и так уже соскользнула на землю. Даже не оглянувшись, она подошла, хромая, к ближайшей группе женщин, готовивших что-то на костре. Соплеменники встретили ее так, словно девушка буквально только что отлучилась и вот теперь вернулась.

— Ты ведь не ждал от нее благодарности, Цезарь? — Рафи кинул на негра косой взгляд.

— Я это сделал не ради «спасибо», сэр.

— Может, нам следует объяснить, откуда у нас эта девушка? — спросил у Коллинза Авессалом.

— Она сама им все расскажет.

Из клубов дыма, окутывающих ближайшую к путникам группу мужчин, показался индеец. Распрямляясь, он делался все выше и выше.

— Боже всемогущий! — ахнул Авессалом. — Дав нем роста не меньше двух метров.

— Легок на помине, — протянул Рафи.

— Это Красные Рукава?

— Похоже на то.

В индейце поражало воображение буквально все, от кривых ног и мощного мускулистого торса до широчайшего лба, на котором уместились бы пять игральных карт. Нос с раздутыми ноздрями напоминал бушприт корабля, идущего под ветром с поднятыми парусами. Рот был таких размеров, что казалось, будто его обладатель способен заглотнуть целиком степного тетерева, оставив снаружи только лапы с когтями, чтобы потом поковыряться ими в зубах. Прожитые годы уже начали оставлять след на лице индейца, и Рафи решил, что исполину по меньшей мере лет шестьдесят.

— Эрмано, произнес Красные Рукава, тьенес табако?[16]

Рафи достал из кармана сплетенный в косичку табак, оторвал половину и протянул индейцу.

— И фосфорос?[17]

— Унос покос. Немного. — Рафи всегда держал в кармане несколько спичек, чтобы никто не узнал, сколько их у него на самом деле. Апачи вечно выпрашивали спички, хотя не испытывали в них никакой необходимости: они могли добыть огонь при помощи двух палочек и пучка сухой травы почти так же быстро, как благодаря спичкам.

— Тъене устед пело де буфало?[18] — спросил Рафи.

Красные Рукава на краткий миг замер, но и этого хватило, чтобы выдать его любопытство. Вождю явно хотелось узнать, зачем бледнолицему понадобилась шерсть бизона.

Выставив ладонь в знак того, чтобы Рафи оставался на месте, индеец кивнул одной из женщин, которая нырнула в типи и вскоре появилась оттуда с большим мешком, который Красные Рукава вручил Рафи.

К ним приблизился подросток лет двенадцати-тринадцати, жаждущий посмотреть на незнакомцев поближе. Из-за косматых черных волос и пончо, сделанного из мексиканского одеяла, было сложно определить его пол, но Рафи почему-то показалось, что перед ним девочка. Двигалась она с угловатой грацией. Пончо доходило ей только до колен, оставляя неприкрытыми жилистые икры, покрытые царапинами и шрамами. Будучи босой, девчушка тем не менее с легкостью ступала по земле, столь густо усеянной острыми камнями и колючками, что сама мысль о том, чтобы пройтись по ней без обуви, вызывала у Рафи содрогание.

Когда девчонка подошла совсем близко, Коллинз понял, что ее внимание привлек не он и не Авессалом с Цезарем. Она разглядывала чалого коня Рафи с таким выражением, будто собиралась заключить сделку.

— Хочешь у меня что-нибудь спереть? Даже не думай, малявка, — сердечно улыбнувшись, произнес Рафи.

Впрочем, ничего удивительного, что девчушка запала на Рыжего — чистокровного першерона на две ладони выше среднего американского скакуна и на четыре ладони выше мексиканских лошадок, на которых ездили апачи. Высокий лоб, узкая морда, широкие ноздри, темная грива и хвост — одним словом, настоящий красавец, причем Рыжий это понимал и вел себя соответственно.

Конь отличался недюжинной храбростью, сообразительностью и даже чувством юмора. При этом Рафи искренне надеялся, что никто здесь не протрубит сигнал в атаку, поскольку знал: услышав его, Рыжий сорвется с места со скоростью выпущенного из пушки ядра.

Девушка, насмотревшись на коня, перевела взгляд на Рафи. Ее огромные черные глаза светились умом и проницательностью, будто под личиной подростка находился кто-то неизмеримо старше. Коллинзу даже показалось, что она вот-вот обратится к нему голосом взрослой женщины. Девушка смотрела ему в глаза очень долго, словно желая показать, что он ее не испугал. Затем она развернулась и отошла в сторону, присоединившись к женщинам, готовившим на огне еду.

— Бес, а не девка, — покачал головой Авессалом. — Нахальная, дерзкая и с явной чертовщиной.

— Сегодня ночью будем по очереди сторожить коней. — По блеску в глазах девчонки Рафи догадался, что ей страсть как хочется заполучить Рыжего.

— Интересно, есть ли среди них те самые мерзавцы, что увели наших лошадей? — Авессалом кивнул на индейцев.

— Ты их разве не запомнил?

— Рафи, я в тот момент был слегка занят. Кроме того, отыскать индейца в толпе его соплеменников не легче, чем пытаться найти ворона посреди галдящей стаи.

— Может, мы бы их и узнали, повернись они к нам спиной и покажи задницы, — усмехнулся Цезарь.

Рафи с Авессаломом, хохоча, развернули коней и поехали прочь.

— Что в мешке, который тебе дал Красные Рукава? — поинтересовался Авессалом.

— Шерсть бизона.

— А что, тут водятся бизоны? — Авессалом был явно не прочь поохотиться.

— Нет. Шерсть, должно быть, выторговали у липан-апачей — они живут восточнее.

— А что ты собираешься с этой шерстью делать?

Рафи захотелось сказать Авессалому, что тот задает слишком много вопросов для человека, собирающегося добраться до Калифорнии живым. Однако подобная фраза прозвучала бы как совет, а советов Рафи не давал, считая их проявлением назойливости.

— Носков из нее понаделаю.

Рафи, Авессалом и Цезарь скрылись за поворотом. Они не видели, как девушка, заинтересовавшаяся конем Коллинза, обнялась с Пандорой, надолго прижав ее к себе, и не слышали, как обе плачут от радости.

К тому моменту, когда Рафи рассчитался с кузнецом, уже наступил поздний вечер. Коллинз отсыпал Авессалому и Цезарю их долю серебряных песо, и теперь трое мужчин сидели у костра и ужинали, вычерпывая бобы с яйцами из котелков жесткими маисовыми лепешками. Закончив трапезу, Рафи покопался у себя в сумке и достал с самого дна пару чесалок для шерсти. Затем он сунул руку в мешок с шерстью бизона, с удовольствием отметив, что оттуда уже по большей части выковыряли колючки, веточки и насекомых.

Он отщипнул немного шерсти, положил ее на одну из чесалок, накрыл другой и задвигал ею из стороны в сторону, пока наконец волоски не растянулись вдоль железных зубьев. Отделив от чесалки пучок волосков, он положил его на свою расстеленную косынку, затем снова вытянул щепоть шерсти из мешка, и все повторилось.

Авессалом взял уксус с ветошью и принялся чистить ружье. Цезарь достал стопку квадратных ситцевых лоскутов, проткнутых иголкой с вдетой в нее черной ниткой. Затем он стянул с себя рубаху, на которой уже имелось немало таких же ситцевых заплат. Рафи обратил внимание, как бережно Цезарь обращается с лоскутами; это наводило на мысль, что они сделаны не из заурядного тряпья. Возможно, их нарезали Из женского платья — единственного достояния рабыни. Скорее всего, матери больше нечего было оставить сыну, когда она умирала.

Цезарь положил порванную рубаху на колено, накрыв дырку одной из ситцевых заплат. Когда он взял иглу, она буквально исчезла в его огромной лапище. Ловко перехватывая иголку, негр быстро принялся латать рубаху, аккуратно кладя стежки, похожие на следы крохотной птички.

Когда небольшая кучка обработанной шерсти выросла до внушительных размеров горки, напоминающей в отблесках пламени золотистое облачко, Рафи достал заостренную с обеих концов и очищенную от коры ивовую палку, на которую на расстоянии примерно четверти длины от одного края был насажен диск сантиметров десять в поперечнике. Смочив шерсть, Рафи намотал ее на верхний конец самодельного веретена. Затем он пристроил палку поперек бедра, уперев короткий конец в землю. Аккуратно потянув свободной рукой за шерсть, другой он покатил веретено вниз от бедра к колену, а потом в обратном направлении, снова и снова. Прядение пряжи всегда успокаивало Рафи.

— Кто тебя этому научил? — спросил Авессалом.

— Навахо.

Рафи не стал уточнять, что это была индианка навахо с бархатным голосом и год, что он провел с ней, был незабываемым. Благодаря тем дням Коллинз узнал, что такое счастье, а то до сих пор пребывал бы в неведении. Индианка постоянно пряла, даже на ходу, таская с собой маленькую коробочку начесанной шерсти. Нить будто бы вырастала из кончиков ее пальцев подобно паутине.

Она умерла у Рафи на руках где-то между восходом и закатом. Ее убила холера, которую притащили с собой старатели, ринувшиеся на Запад в поисках золота, — притащили вместе с железными печками, жерновами, фортепиано, семейными портретами и фарфором. Коллинз не стал рассказывать Авессалому, как плакал, увидев, как угас огонь жизни в ее глазах, словно кто-то задул свечу. К чему говорить, как он еще много месяцев после ее смерти лежал, завернувшись в одеяла, а слезы катились у него по щекам, пока волосы на висках не промокали насквозь. Даже сейчас, почти два года спустя, его временами охватывала тоска, дикая и необоримая, как буря в пустыне.

Она так и не открыла Рафи, как ее на самом деле зовут. Индейцы придерживались странных суеверий о сверхъестественной силе имен. Но во мраке, шепча нежности ей на ухо, он называл ее Прядильщицей Грез. Иногда, желая подразнить любимую, он обзывал ее Паучихой — так именовали волшебное создание, обучившее ее племя прясть. Всякий раз, когда она шила очередное одеяло, индианка неизменно оставляла в нем дырочку в честь Паучихи: это был символ отверстия, что есть в центре любой паутины.

Рафи все еще хранил одно из сшитых ею одеял. Отверстие в нем напоминало Коллинзу, что любимой больше нет с ним. Веретено принадлежало ей, и Рафи казалось, что оно все еще хранит тепло ее ладони.

И все же прясть Коллинза научила не она. Когда он был маленьким, они с сестрой собирали клочки шерсти бизонов, оставленные животными на кустах. Мама показала ему, как делать из них носки.

— Но ведь носки из шерсти бизона грубые и колючие, — сказал Авессалом!

— Да, есть такое.

«Грубые, зато долговечные, — подумалось Рафи. — Может, они продержатся достаточно долго, чтобы греть мне ноги, пока пуля, стрела или гремучая змея не отправят меня в те края, где в носках уже не будет надобности. Возможно, ждать осталось недолго, если учесть, с каким сбродом приходится иметь дело в этих краях».

От полной луны и высыпавших на небе звезд исходило столько света, что Рафи мог обойтись и без костра. Выше в горах мерцали огни костров апачей. Холодный ветер доносил смех индейцев; ©нерва негромкий, он внезапно сменился раскатистым хохотом.

— Как думаешь, над чем они смеются? Над нами с Цезарем? — спросил Авессалом. — Рассказывают, небось, как украли наших коней, а потом трясли задницами у нас перед носом.

— Может быть, — пожал плечами Рафи. — Апачи любят пошутить.

Около сотни человек из племен Тощего и Красных Рукавов собрались у костра Колченогого, чтобы послушать его байки. Впереди расположились воины, за ними юноши, еще осваивающие искусство владения оружием, а позади них — женщины и дети. Сестра сидела, обхватив рукой двоюродную сестру по имени Дазси — Одинокая. Девушка изо всех сил вжалась в Одинокую, словно желая наверстать упущенное за два долгих года. Целых два года она не видела Дазси, не могла дотронуться до нее! Сестра будто боялась, что ту снова похитят.

Одинокая смотрела на огонь, и Сестра видела, что она не слушает байки мужчин. Сестра рассказала Дазси, что в лагере под Ханосом нашла тела ее матери и сестры. Отец Одинокой еще несколько месяцев назад умер от укуса гремучей змеи;

Бабушка перевязала Одинокой сломанную лодыжку и пропела над искалеченной ногой заклинание. Сестра и Бабушка освободили Дазси место в своем шалаше. Сегодня, когда они будут устраиваться на ночлег, Сестра поделится с Одинокой одеялами, как когда-то в детстве.

На расчищенной площадке у костра Утренняя Звезда и Локо рассказывали в лицах историю о том, как два бледнолицых — один обычный, а другой черный — гнались за ними, чтобы вернуть украденных лошадей. Утренняя Звезда плеснул воды себе на набедренную повязку, будто он обмочился, и все засмеялись. Потом он закряхтел, изображая, как поднимает тяжелое ружье. Дальше они с Локо налетели друг на друга, размахивая воображаемым оружием, а потом в изумлении уставились на него, когда оно дало осечку. Смех сделался громче.

Затем парни принялись бегать кругами, изображая, как Авессалом с Цезарем пытались обуздать своих лошадей. Индейцы покaтывались со смеху. Дети изнемогая от хохота, висли друг на друге. Женщины хихикали, прикрывая ладошками рты.

Двоюродный Брат и Утренняя Звезда изобразили, как пытаются вскочить на лошадей, затем повалились на землю и принялись кататься в пыли. Поднявшись, они повторили попытку. Наконец, обхватив руками шеи невидимых коней, они раскачиваясь из стороны в сторону, умчались во тьму.

Когда гогот и рев стих, в центр круга вышел Колченогий. Это он сегодня пригласил всех к себе, а тем, кто дослушает все его байки до конца, индеец и его жена собирались поднести подарки. Впрочем, люди сюда пришли не ради подарков: уж больно хорошим рассказчиком был Колченогий.

— Давным-давно, — начал он, — увидел Хитрый Койот шахтеров-старателей. Они ехали на отличных лошадях и вели мулов, груженных разным добром. Койот знал о бледнолицых, и вот он придумал план.

Один из юношей подал голос, и Колченогий, прищурившись, глянул в темноту — Ты, — он кивнул на Говорливого. — Брат моей жены не смог сегодня прийти. Но он обещал поделиться табаком. Ступай в его лагерь на том конце ущелья и принеси мне табак.

Говорливый вскочил и бросился выполнять поручение. Все рассмеялись. Они знали, что брат жены Колченогого отправит мальчишку за табаком к кому-нибудь еще. Тот, другой, догадавшись о забаве, велит юноше попросить табака у третьего. Говорливый вернется только под утро, измотанный и со сбитыми ногами. Зато в следующий раз он дважды подумает, прежде чем перебивать.

— Так вот, — продолжил Колченогий, — братец Койот навалил кучу дерьма прямо у дороги, прикрыл ее шляпой и принялся ждать, когда проедут бледнолицые старатели. «Что у тебя под шляпой?» — спросили они. «Волшебная птица с пестрым опереньем, — ответил Койот. — Она может ответить на любой мой вопрос». — «А она может сказать, где сыскать денег?» — спросили бледнолицые. «Само собой», — ответил Койот. Бледнолицые попросили Койота показать им птицу. А он и говорит: «Э-э-э нет. Смотреть на птицу и разговаривать с ней может только хозяин». Призадумались бледнолицые и попросили: «Продай нам ее». А Койот им в ответ: «Не продам, уж больно она мне дорога». Тогда бледнолицые ему: «Да мы всё тебе отдадим: и лошадей, и мулов». Койот притворился, что обдумывает предложение. «Ладно, — говорит, — так уж и быть. Вот только птица у меня живет давно. Привязалась ко мне. Если вы ее заберете, а я буду рядом, она вернется ко мне». — «И что ты предлагаешь?» — спрашивают старатели. «Видите во-о-он ту далекую гору? — спрашивает Койот. — Когда я на нее заберусь и помашу вам, вы чуть-чуть приподнимите шляпу, суньте под нее руку и хватайте птицу. Да держите крепче, не то вырвется и улетит». Старатели принялись ждать, а Койот помчался прочь. Когда он помахал с вершины горы, бледнолицые сунули руки под шляпу и крепко ухватились за то, что было под ней. Так крепко, что дерьмо сквозь пальцы полезло. Ох и разозлились же бледнолицые! И даже сейчас, как видят койота, так сразу стараются его убить.

Дабы не прогневать койота и убедить его, что рассказ был вовсе не о нем, Колченогий в завершение произнес обычные слова-обманку:

— На самом деле рассказ мой был вовсе не о койоте, а о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах.

Когда люди стали расходиться по домам, до рассвета оставалось еще несколько часов. Сестра с Одинокой решили, как обычно, пошептаться. Сестра как раз собиралась рассказать Дазси, кто сейчас за кем ухаживает, но вдруг почувствовала легкий гул в голове. Он становился все громче и громче.

— Враги, — прошептала она и потрясла за плечо Бабушку: — Сюда идут враги.

Пригнувшись, Сестра выбралась из шалаша. За ней последовали Бабушка с Одинокой. Тлели угли догоревшего костра.

Жилища индейцев заливал звездный свет. Из соседнего типи доносился громогласный храп Лоно.

Сестра сложила ладони. Глянув на небо, она стала медленно поворачиваться. Когда лицо девочки оказалось обращенным к востоку, духи остановили ее.

Она кинулась к жилищу Текучей Воды.

— Грядет что-то очень плохое, — произнесла девушка тихо: если говорить громко, привлечешь внимание врагов.

Утренняя Звезда схватил копье и лук с колчаном.

— Вернись! — Текучая Вода протянула к мужу руки. — Зачем ты ее слушаешь! Она же ребенок.

— Она видит то, что сокрыто от нас.

Хоть Утренняя Звезда и не понимал, откуда его сестре стало известно о приближении врагов, он нисколько не удивился. Он заметил ее дикий остановившийся взгляд. Девочку била дрожь.

— Откуда они идут? — спросил Утренняя Звезда.

Сестра показала на восток, где возле валунов стояло несколько дозорных. Утренняя Звезда побежал от жилища к жилищу, поднимая мужчин. Они как раз начали выбираться из типи, когда прогремели первые выстрелы. Конники обрушились на лагерь со скал, стреляя на скаку. Кричали дети; женщины лихорадочно собирали скарб, который могли унести. Они заворачивали его в одеяла, хватали малышей и пускались наутек. Свет от горящих пристроек освещал мужчин племени Красных Рукавов. Они перемещались перебежками от укрытия к укрытию. Чтобы прикрывать спасающихся женщин и детей, они обрушили на врагов дождь стрел.

Сестра как раз собирала кувшины с водой, когда услышала топот копыт и увидела, что на нее летит всадник. Утренняя Звезда развернулся и вскинул лук, проследив взглядом, куда несется лошадь. Он выпустил стрелу, и всадник, дернувшись, выпал из седла, после чего лошадь пронеслась мимо, волоча за собой тело: нога убитого застряла в стремени.

Сестра увидела, как Бабушка и Текучая Вода исчезли в темноте. Они направлялись в сторону лощины. Потом она заметила, что Одинокая, хромая, бредет куда-то среди царящего вокруг нее хаоса. Сестра обхватила девушку за талию и помогла спуститься вниз по склону. Там, укрывшись среди зарослей кустарника, они затаились и стали ждать.

Рафи проснулся от звуков пальбы. Он вслушивался, пока не понял, что выстрелы доносятся со стороны лагеря апачей в горах.

— Как думаешь, что там случилось? — спросил Авессалом.

— Перепились на празднестве тисвина и распоясались. — Рафи снова завернулся в одеяла и поправил седло под головой. — Обычно этим все и заканчивается.

— Что такое тисвин?

— Жуткое пойло, которое они делают из кукурузы.

Цезарь тем временем молча взял свой старый кремневый пистолет и пошел прочь.

— На этот раз Пандоре не поможешь! — крикнул ему вслед Авессалом.

— Но попробовать-то можно.

Это было утверждение, а не вопрос.

Цезарь отвязал свою лошадь, вскочил на нее и двинулся по тропе, забирающей вверх, в горы. Не доехав до лагеря, он спешился и пополз вперед. Среди горящих жилищ ходили люди. Когда Цезарь увидел, что это не апачи, он вышел к ним.

Охотники за скальпами были так заняты разграблением лагеря, что не обратили на чернокожего внимания. Один из охотников склонился с ножом над телом. Взрезав по кругу кожу на голове трупа, мужчина уперся ногой в шею мертвеца, схватил его за волосы и резко дернул. Скальп отошел от черепа с жутким хлюпающим звуком. В свете горящих хижин Цезарь узнал человека со скальпом в руке. Им оказался Седрах Роджерс, подмастерье кузнеца.

— А ты, черт подери, кто такой? — раздался голос за спиной Цезаря, заставив его подпрыгнуть от неожиданности.

Цезарь поднял руки в знак того, что не замышляет ничего дурного.

— Повернись. Медленно.

Негр подчинился. Перед ним стоял плюгавый мужчина, глаза которого скрывала тень широкополой шляпы. Коротышка держал в руках взведенное кремневое ружье, дуло которого смотрело Цезарю в грудь.

— Чё ты здесь забыл, ниггер?

Говор, выдающий выходца из Северной Каролины, пробудил в Цезаре старый иррациональный страх.

У него тотчас же проснулись детские воспоминания о мужчинах, говоривших с точно таким же акцентом, о заходящихся лаем ищейках, о топоте копыт и грохоте мушкетных выстрелов, разрывающих ночь. Акцент напомнил ему о пламени факелов и белых мужчинах, хохочущих над обезображенным трупом человека, которого Цезарь называл отцом. Перед глазами негра встал образ плачущей матери.

— Пришел посмотреть, чего это тут стреляют, масса.

— Нечего совать нос не в свое дело. — Джон Глэнтон придирчиво оглядел широкоплечего негра ростом метр девяносто и его бугрящиеся от мышц руки, после чего кивнул на оскальпированный труп: — Команч из нашего отряда сыграл в ящик. Нам не хватает одного человека. Хочешь подзаработать?

— Конечно, — кивнул Цезарь. — Я еду в Калифорнию со своим масса.

Глэнтон опустил приклад ружья на землю, прикрыл ладонями дуло и задумчиво оперся на них подбородком. Цезарю подумалось: если ружье сейчас выстрелит, вышибив недомерку мозги, это станет благом для всего человечества.

Глэнтон окинул взглядом горящий лагерь. Трупов апачей нигде не было видно.

— Мы гнались за краснозадыми через кустарник, как за стаей куропаток, — бросил он раздраженным тоном. — Думали взять их тепленькими, перебить во сне. Но их что-то напугало, и пришлось пускаться за ними в погоню.

Цезарь не счел нужным выразить сочувствие Глэнтону, сокрушавшемуся из-за неудачи. Коснувшись двумя пальцами шляпы, негр развернулся и отправился за лошадью.

«Интересно, — подумал он, — куда скрылась Пандора со своим племенем?» Цезарь вообразил, как индейцы прячутся в горах во мраке холодной ночи. Ему было легко представить, что они сейчас чувствуют. Негр неслышно прошептал молитву, попросив Всевышнего ниспослать апачам безопасное убежище, пусть они и язычники. Однако здесь безопасные убежища, похоже, являлись такой же редкостью, как и в тех краях, откуда Цезарь был родом.

Когда Рафи приехал на прииски Санта-Риты в следующий раз, он был один. Почти три месяца назад, в начале ноября, Авессалом с Цезарем отправились в Калифорнию. Рафи гадал, успеют ли приятели перебраться через горы до снега. О том, что их могли съесть спутники, как это однажды случилось с бедолагами из партии Джорджа Доннера[19], ему не хотелось думать.

Здесь, в высокогорье юго-западного Нью-Мексико, из-за обильных снегопадов пришлось прекратить демаркацию новой границы с Мексикой. У большой просторной палатки представителя Пограничной комиссии Соединенных Штатов Джона Кремони[20] выросли сугробы высотой почти с метр. Внутри нее Рафи пристроился с вязаньем на пустом бочонке из-под пороха. Вместе с ним у печки грелись два мастифа, сам Кремони и его помощник Хосе Вальдес.

На переговоры с американцами из Пограничной комиссии съехались сотни индейцев. Воины горделиво прохаживались с видом полноправных хозяев, но Джон Кремони надеялся, что все пройдет гладко, полагаясь на расположение вождя Красные Рукава. Также Кремони рассчитывал на помощь Всевышнего, Хосе, мастифов, четырех шестизарядных револьверов, нарезной винтовки системы Уитни с капсюльным замком, двуствольного ружья, мачете, двух финок и магазинной винтовки Дженнингса-Смита калибра 13,7 мм, выданной правительством США. По прикидкам Кремони, они с Хосе могли сделать двадцать восемь выстрелов без перезарядки.

Рафи с большим интересом осмотрел новенькое оружие Дженнингса-Смита.

— Значит, власти наконец закупили магазинные винтовки, — произнес он. — Но зачем вы заделали казенник? Из многозарядной винтовки сделали однозарядную, да и заряжать ее теперь надо с дула.

— Все из-за чертовых бюрократов, — проворчал Кремони. — К этой винтовке нужен новомодный магазин, а мощность патронов в нем курам на смех. Правительство уверяет, что винтовка зверь, а по мне, так обычная пукалка. Зато, если зарядить ее с дула, я за триста метров ворону убью. Пусть и один выстрел, но такой, как надо.

Рафи прислонил винтовку к столбу в центре палатки, подпирающему потолок, и пригнулся, чтобы не задеть свисающие патронташи и пороховницы.

— Недавно тут проезжал майор Хайнцельман, — сообщил Кремони. — Рассказал, что индейцы юма убили некоего Глэн-тона.

— Джона Глэнтона?

— Да. Кто он?

— Охотник за скальпами.

— Занятно, — хмыкнул Кремони, — Я слышал, этот Глэнтон контролировал одну паромную переправу через Колорадо. Золотая лихорадка, старатели так и прут. Переправлять их через реку дело очень выгодное. А индейцы тоже промышляли перевозками. Вот Глэнтону и не понравилась конкуренция.

Не удивлюсь, если он получал награду от мексиканских властей за скальпы юма, — фыркнул Рафи.

Одним словом, индейцы явились в лагерь Глэнтона без оружия. Они принесли с собой хворост для костра и сложили его так, чтобы толстые ветки торчали наружу из центра кострища. Потом они сели и стали трепаться и выпивать. Когда ветки прогорели и сделались короче, индейцы похватали головни и напали на Глэнтона и его людей. От огня дерево стало тверже, получилось отличное оружие.

Рафи выслушал рассказ с известной долей скептицизма. Он сильно сомневался, что такого злодея, как Глэнтон, настолько легко обвести вокруг пальца и убить.

Шерсть на загривках псов вздыбилась. Хосе опустил руки на карабин, лежавший у него на коленях. Рафи потянулся за пистолетом. Джон Кремони раскурил трубку и устроился поудобнее на складном стуле.

— С месяц назад я едва успел поставить палатку, как ко мне заявилась толпа апачей с гнусными рожами. Табака им, видите ли, захотелось. С тех пор они тут и шляются.

— Они за вами наблюдают оттуда. — Рафи кивнул на покрытые лесом утесы ближайшей горной гряды.

— Они у нас побираются, но мне кажется, что приходят они сюда не ради этого, — заметил Джон.

— Это разведчики, — кивнул Рафи. — Им интересно знать, сколько здесь оружия, людей, лошадей, припасов. Смотрят, как тут с дисциплиной, боевым духом, сколько добычи можно взять в случае налета. К чему им напрасно рисковать? Так что всякий раз, когда вы чешете задницу, будьте уверены, они вскорости узнают и об этом.

— Я так и думал.

— Абла дель диабло, — процедил сквозь зубы Хосе Вальдес. — Легок на помине.

Темные пальцы, каждый размером с колышек для палатки, отвели в сторону полог палатки. Вошел Красные Рукава с пятью-шестью другими апачами. Их сопровождали несколько индейцев навахо. Рафи стало интересно, что они тут делают.

Мастифы глухо зарычали дуэтом, но замолчали, как только Кремони прикрикнул на них. Рафи не заметил у апачей оружия и хмыкнул. Спрятать его среди одежды они явно не могли. Несмотря на снег, все индейцы, за исключением Красных Рукавов, красовались в набедренных повязках и высоких мокасинах; головы они повязали традиционными лентами. Некоторые, в основном для украшения, а не из желания согреться, накинули на плечи хлопковые мексиканские одеяла, а кое-кто повязал их вокруг пояса.

Красные Рукава нарядился в форму офицера армии США. За два дня, что минули с тех пор, как председатель Пограничной комиссии поднес ее в дар индейцу, вождь успел внести в наряд кое-какие коррективы. Рафи понимал, почему он срезал носы черных кожаных ботинок: заскорузлые пальцы индейца далеко выступали из получившихся отверстий. Иного способа надеть обувь у него просто не было. Один отороченный золотыми кистями эполет свисал на ремешке с шеи вождя. Второй был пришит сзади мундира, где и болтался, словно куцый хвост. Один из индейцев вместо серег вставил в уши пару латунных пуговиц с мундира — по всей вероятности, Красные Рукава проиграл их в карты. Еще один индеец щеголял в некогда белом парусиновом плечевом ремне, который пересекал его голую грудь. Новый хозяин уже успел развесить на ремне целое сонмище разных амулетов и мешочков.

Красные Рукава растянул губы в улыбке и протянул Кре-мони правую руку. Тот подался вперед, и его ладонь утонула в лапище вождя. Затем Джон по очереди назвал гостей:

— С Красными Рукавами вы знакомы. Позвольте представить вам Дельгадито, Тощего, вождя племени из Теплых Ключей. — Затем он показал рукой на трех индейцев-навахо: — Этих я не знаю, а вон тот широкоплечий увалень у самого входа — Кочис, вождь чирикауа, которые живут к западу отсюда.

Рафи доводилось слышать о Кочисе. Даже ненавистники апачей признавали, что Кочис весьма хорош собой, и они не лгали.

— Говорят, свои называют его Чейсом, — сообщил Кремони. — Тот, что пониже и похож на него, приходится ему братом.

Кочис повернулся лицом к Рафи. Черные глаза вождя лучились светом, но при этом были совершенно непроницаемы. Когда на Коллинза смотрели апачи, он вечно чувствовал себя не в своей тарелке. Их глаза — глубоко посаженные, темные, как мрак, клубящийся на дне колодца, — сильно выделялись на скуластых лицах. Казалось, от их взгляда ничего не утаишь, они заметят все, но никогда не выдадут чувств их обладателя. Кочис оказался выше ростом и лучше сложен, чем большинство индейцев. Если взгляд Красных Рукавов был хитрым, то у Кочиса в глазах светилась мудрость, и Рафи отдал этому должное.

«Если бы можно было выбирать Себе врагов, — подумал он, — эти двое индейцев могли бы стать достойными кандидатами». Коллинз сильно сомневался, что правительству удастся долго пользоваться плодами дружбы с апачами. Роль врагов им подходила куда как больше.

Рафи снова принялся за вязанье.

— Что ты делаешь? — спросил Красные Рукава.

— Носок вяжу.

— Что такое «носок»?

Рафи уперся мыском одного сапога в пятку другого и стянул его, после чего выставил вперед ногу в толстом носке из бизоньей шерсти, который уже успел связать. Красные Рукава отогнул носок с лодыжки Рафи и ощупал материал. Затем индеец облапил ступню Коллинза, будто желая убедиться, что у американца на ноге пять пальцев, как и у всех нормальных людей. От носка по палатке потянулся не самый приятный запах, и Рафи, смутившись, поспешно натянул сапог обратно.

— Пата Пелуда, — провозгласил Красные Рукава и положил ладонь Рафи на плечо, будто посвящая американца в рыцари. Коллинз знал, что теперь любой апач будет кричать ему «Пата Пелуда» — Волосатая Нога, — если окажется в пределах слышимости. Впрочем, такого Коллинз искренне надеялся избежать.

Красные Рукава хотел кое-что обсудить с Кремони. Поскольку вождь не владел английским, на помощь пришел Хосе Вальдес, взявшийся переводить.

— Мы хотим, чтобы ты объяснил нам, какие слова твой натан, твой вождь, скажет завтра на совете.

— Мне это не составит никакого труда. Он вас пригласит в Вашингтон на встречу с нашим Великим Отцом. Попросит вас прекратить набеги и жить в мире. Посоветует возделывать землю и выращивать собственных лошадей и мулов, вместо того чтобы воровать их у мексиканцев.

Потрескивание дров в печке и глухое рычание псов лишь подчеркивали воцарившуюся в палатке тишину, когда Красные Рукава принялся обдумывать услышанное.

— Я слишком стар, чтобы растить кукурузу, — наконец заявил он. — Если молодежь хочет копаться в земле — пусть так, это им решать. Что же до убийства мексиканцев… Вы предлагаете нам сидеть сложа руки, пока они убивают наших женщин и детей, как было под Ханосом?

— Некогда мы тоже враждовали с мексиканцами, но теперь они наши друзья, — возразил Кремони. — Вы тоже можете стать их друзьями.

— Американцы отважны и умны, — ответил Красные Рукава. — Я хочу дружбы с ними. С мексиканцами — никогда. — Он резко развернулся и, пригнувшись перед пологом, вышел из палатки. За ним последовали остальные. Хотя индейцы скрылись из виду, в палатке все еще ощущалось их незримое присутствие.

— Ну что ж, — с довольным видом промолвил Кремони. — Коли Красные Рукава на нашей стороне, проблемы с кражей лошадей и засадами можно считать решенными. Уж кто-кто, а он точно сумеет обуздать горячие головы. Вы полагаете, я не прав? — спросил он, увидев выражение лица Рафи.

— У апачей каждый сам за себя. Красные Рукава может лишь попытаться повлиять на других.

А еще Рафи хотелось выразить сомнение в том, что Красные Рукава, несмотря на его заверения, мечтает о союзе с американцами, однако Коллинз решил попридержать язык за зубами, пока не узнает больше о тех навахо, что были с апачами.

Сестра не сомневалась, что чалый Волосатой Ноги непременно победит, хотя конь повернулся мордой совсем в другую сторону, а Волосатая Нога небрежно перекинул ногу через луку седла. Казалось, всадник с конем задремали под гул голосов тех, кто делал ставки, но Сестра видела, как чалый прядает ушами и как подергиваются у скакуна мышцы на плечах и лопатках.

Говорливый и Мухи-в-Похлебке, двигаясь бочком, устроились рядом с Сестрой. Говорливый устремил взгляд вперед, будто не замечая девушку.

— Как думаешь, какая лошадь выиграет? — негромко спросил он.

— Рыжий. Конь Волосатой Ноги.

— Только если финишную линию проведут прямо у него под носом, — презрительно фыркнул Мухи-в-Похлебке.

Говорливый чуть повернул голову к Сестре, чтобы та увидела тень улыбки на его лице. Он поставил на чалого.

Солдат поднял над головой пистолет. Волосатая Нога продолжал неподвижно сидеть с закрытыми глазами. Сестра ощутила беспокойство. Она поставила на чалого новые мокасины. Это была первая обувь, которую она сделала сама, и ей очень не хотелось ее проиграть.

Когда грохнул выстрел, Волосатая Нога в один миг сунул ноги в стремена и вжал пятки в бока коня. Здоровенный чалый пришел в движение. Продолжая разворачиваться, он чуть присел на задние ноги и, оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух. Сердце замерло у Сестры в груди. Рыжий несся с такой головокружительной скоростью, что казалось, будто другие лошади, принимающие участие в скачках, просто стоят на месте. Сестра просто влюбилась в этого скакуна.

Девушка не пошла на соревнования по бегу и борьбе, в которых принимали участие приехавшие на переговоры апачи, мексиканцы и американцы. Когда Волосатая Нога повел своего исполинского рыжего коня прочь, Сестра поняла, что бледнолицый направляется в свой лагерь у подножия холма возле реки.

Она миновала поселение бледнолицых, пройдя мимо гниющих балок и сломанной техники. Ее народ называл шахты Санта-Риты Местом Плачущих, поскольку мексиканцы на протяжении многих поколений заставляли там работать пленных апачей. Земля впитала их слезы, а скалы — крики боли и скорби. Порой, когда в горах завывал ветер, индейцы до сих пор слышали в нем вопли несчастных.

Старатели оставили после себя груды щебня. Они вытоптали траву, вырубили деревья. Больше всего Сестру ужасали дробилки руды. Мул бесконечно ходил по кругу, толкая длинный шест, прикрепленный к сбруе. Тяжелый камень, подвешенный к другому концу шеста, дробил кости земли, превращая их в пыль и одновременно издавая столь жуткий треск и скрип, что кожа на руках девушки покрывалась мурашками. Эти кошмарные звуки словно воплощали в себе необоримое желание бледнолицых вечно что-то копать, пилить, забивать, рубить и строить.

Стояла зима, время Призрачного Лица. Люди благоразумные зимой позволяют себе больше отдыхать. Студеными вечерами благоразумные люди собираются и танцуют, но у бледнолицых нет женщин, и потому им не с кем танцевать. Зимой благоразумные люди рассказывают друг другу байки о Старине Змее, о Медведе Безобразная Задница, о Хитреце Койоте, но здесь у бледнолицых людей нет детей, и некому слушать сказания. Может, у белых вообще нет сказаний? Да если б даже и были, что могут поведать такие люди?

Сестра пробралась сквозь заросли кактусов и низкорослых кедров, росших среди валунов на склоне холма. Добравшись до выступа, с которого раскинувшийся внизу луг был виден как на ладони, она подкралась к большой скале у обрыва, что вел к долине. В солнечном свете шкура чалого коня, стоявшего на лугу, сияла, как новенький медяк.

Сестра окинула пристальным взглядом деревья, кусты и валуны, прикидывая, где лучше укрыться и как ловчее подобраться к красавцу. Она почувствовала укол совести — ведь она собиралась увести коня у того, кто вернул ей двоюродную сестру. Одинокая говорила, что Волосатая Нога не такой, как остальные бледнолицые. Он умный. Он держит слово.

Но ведь это не просто конь!

Девушка представила, как верхом на этом чалом отправится с братом в Мексику — в набег за лошадьми. Она представила, как ощущает кожей ног перекатывающиеся мышцы коня, как мелькает под копытами земля, как скакун уносит ее от врагов-преследователей.

— Угаш, — раздался голос позади нее. — Уходи.

От неожиданности девушка подпрыгнула. Камни у нее под ногами посыпались градом, и Сестра замахала руками, силясь вернуть потерянное равновесие. Она едва не сорвалась, но ее удержала крепкая рука, ухватившая за тунику. Девушка обернулась, рассчитывая увидеть перед собой Говорливого, Большеухого, Крадущего Любовь или Мух-в-Похлебке. Вместо этого ее встретил взгляд спокойных зеленых глаз Волосатой Ноги.

— Угаш, — повторил он.

Сестра одернула кожаную тунику и вскинула подбородок. Прошмыгнув мимо бледнолицего, она пошла прочь, стараясь не поскользнуться и не упасть, чтобы сохранить хоть какие-то остатки достоинства. Ей хотелось обернуться и попросить на испанском разрешения прокатиться на чалом, но не хватало знания нужных слов. Да и ни к чему это.

Волосатая Нога ей все равно не разрешит. Разве что станет кидаться в нее камнями, как другие бледнолицые.

Сестра не спеша подошла к юношам, собиравшимся состязаться в стрельбе из лука, и кожей почувствовала взгляды присутствующих, устремленные к ней. Ее тянуло отступить и встать с женщинами и девочками, но пути назад не было. Говорливый и его друзья жгли ее испепеляющими взглядами. Она опять хочет их опозорить. Говорливый уже собирался оттолкнуть ее, как юноша постарше из племени Красных Рукавов с важным видом направился к девушке. Соплеменники не напрасно прозвали его Сердитым.

— Угаш! — закричал он Сестре. — Прочь отсюда!

Говорливый с друзьями тут же дружно загородили девушку.

Пусть они считали Сестру страшной надоедой, но она все же была из их племени. Сердитый проиграл молчаливую дуэль взглядов и, задрав нос, отошел.

Волосатая Нога пригвоздил к дереву, отстоявшему от соревнующихся на пятьдесят шагов, игральную карту. Сестра дождалась, когда все юноши отстреляются и заберут свои стрелы. Затем она подошла к Волосатой Ноге с таким видом, будто никогда его прежде не встречала.

— Пор фавор[21]. — Она протянула к нему руку.

Он вручил ей колоду и принялся смотреть, как девушка ее тасует. Карты позволяли ей прочувствовать всю суть странно пахнущего бледнолицего мужчины, которому принадлежала колода. Волосы на затылке у девушки зашевелились: она ощутила, как от пальцев по рукам пробежала сила духов. Мышцы покалывало — такое бывает, когда стукнешься локтем о скалу.

Она вытащила карту, на которой было изображено пять черных наконечников стрел: один в середине и еще четыре по сторонам света. Девушка подняла глаза на Волосатую Ногу. В ее взгляде читалась скорее не просьба, а предложение стать соучастником задуманного ею действа. С важным видом бледнолицый кивнул.

Отделив от ствола дерева измочаленную карту, Сестра заменила ее новой и направилась обратно к юношам, но не остановилась, а проследовала дальше, отойдя от дерева еще на двадцать шагов. Любой из парней мог попасть в карту с такого расстояния, но им просто не пришло в голову отойти подальше. Они наверняка разозлятся на нее за это представление. Ну и пусть. Они и так вечно на нее злятся.

Стрела девушки впилась в изображение наконечника в середине карты. Следующими четырьмя стрелами Сестра поразила остальные пики по углам, начав с западного и закончив восточным. Когда она опустила лук, бледнолицые стали хлопать, крича от восхищения, и девушка подняла на них изумленный взгляд. Попасть в карту было проще простого, из-за чего поднимать такой шум? Но мексиканцы и американцы уже столпились вокруг нее.

— Муй лозана![22] — Какой-то мексиканец протянул руку и потрепал ее по плечу.

— Эрес лозана! [23] — закричал еще один.

— Лозана, лозана, — принялись скандировать остальные.

Сестра протолкалась через толпу и присоединилась к женщинам и девушкам, наблюдавшим за состязанием.

— Теперь у тебя есть мексиканское имя, — сказала Текучая Вода. — Что оно означает, Бабушка?

Бабушка наверняка должна была знать: в юности она попала в плен к мексиканцам и провела там три года, пока не сбежала.

— Лозана означает «бойкая» или «полная сил». — Бабушка отвела край одеяла, в которое куталась, и прикрыла им девушку, чтобы согреть ее. — Хорошее имя.

Сестра едва слышно повторила услышанное от мексиканцев слово, произнеся его на свой манер: Лозен.

Называть человека его настоящим именем при жизни считалось проявлением неуважения, а после смерти грозило опасностью. Ну а это имя, Лозен, она сможет использовать, не опасаясь последствий.

Рафи краешком глаза следил за девушкой. Мексиканцы были правы: она очень бойкая. А еще — наглая ворюга, прекрасно разбирающаяся в лошадях. Молодую особу рядом с ней он не разглядел: ее лицо скрывало одеяло. Но Коллинзу показалось, что это Пандора.

Джон Кремони подошел к Рафи и, встав рядом, принялся наблюдать за состязаниями.

— Дела идут неплохо. Вы согласны?

— Пока да.

Кремони указал на группу мужчин, проследовавших мимо них. Они были в набедренных повязках, свободных хлопковых рубахах и мокасинах, а голову повязали матерчатыми лентами. Длинные волосы они носили завязанными в узел на затылке:

— Что-то я незнаком с этими апачами, — сказал Кремони.

— Неудивительно. Это навахо.

— До земли навахо отсюда больше трехсот километров на северо-запад. Что их сюда занесло?

— Их пригласил Красные Рукава. Он женился на одной из дочерей вождя навахо. — Рафи не стал уточнять, что его знание языка навахо не ограничивается десятком слов. — Красные Рукава отправил к навахо гонцов с наказом передать, что у нас есть сильные лошади, мулы и прочее добро. Похоже, вождь апачей собирает союзников, чтобы наконец избавиться от проклятых надоедливых бледнолицых.

— Но мы же договорились хранить мир.

— Они прикидывали, насколько тут крепка оборона, — пожал плечами Рафи. — Обсуждали, стоит ли ударить в лоб или ограничиться мелкими набегами и рейдами из засады.

— Черт бы меня подрал.

— Но у меня для вас хорошие новости. Индейцы решили, что в лоб они нас не возьмут, а ради мелких набегов тащиться сюда за сотни километров не имеет смысла.

Пока они брели к палатке Джона Кремони, к ним, пошатываясь, направился подмастерье кузнеца Роджерс. На ходу он приобнимал за плечо молодого худого парня, который улыбался от уха до уха. Сразу было видно, что оба успели изрядно заложить за воротник.

— Гляньте, чего у нас есть. — Худой парень раскрыл ладонь и покатал по ней заскорузлым пальцем небольшой, размером с зуб, слиток золота. — В воде нашел. Вон тама. — Он показал на каньон, образованный речкой, протекающей неподалеку от деревни Красных Рукавов.

«Красные Рукава считает, что бледнолицые доставляют ему хлопоты? Что ж, теперь за его племя возьмутся всерьез», — подумал Рафи.

В сумерках Лозен отправилась на речку с большим оплетенным кувшином за спиной. Она чуть не споткнулась о молодого бледнолицего, который лежал неподалеку от журчащей воды. Это был ученик того, кто работал с огнем и железом.

Для отдыха он выбрал неправильное место — слишком близко к деревне Красных Рукавов. Лозен опустила кувшин на землю. Присев рядом с парнем на корточки, она ощутила запах виски. Отведя в сторону край его грязного шерстяного сюртука, она взялась за торчащую рукоятку пистолета, вытянула его у парня из-за ремня и сунула себе за пояс. Затем она вытащила у бледнолицего из ножен огромный нож и приладила рядом с пистолетом.

Дальше Лозен расстегнула металлическую застежку на патронташе и стала прикидывать, как снять его с талии парня. Не придумав ничего дельного, она схватилась руками за патронташ, уперлась ногой в лежащего бледнолицего и резко рванула. Патронташ оказался у нее в руках, а подмастерье кузнеца перекатился несколько раз по земле. Он недовольно заворчал и перестал храпеть, но при этом не проснулся.

Лозен перекинула патронташ через плечо, подхватила кувшин и неспешно направилась дальше. Подойдя к реке, она положила кувшин на камни, повернув его горлом против течения. Пока сосуд наполнялся, она развязала небольшой кожаный мешочек, висевший на патронташе. Внутри лежали камешки с какими-то желтыми вкраплениями. Лозен высыпала содержимое мешочка в реку.

Девушка проводила взглядом камешки, которые подхватило и понесло прочь течение. Они поблескивали, словно светлячки.

Пока Тощий дожидался своей очереди сыграть в чанки, он шептал заговор:

Духи гор, именовавшиеся Гаан, научили предков Тощего играть в чанки, растолковав священный смысл игры. Ни одной из женщин не дозволялось даже близко подойти к полю, на котором мужчины с утра до вечера состязались в чанки. Тот факт, что игру ниспослали им высшие силы, ничуть не мешал мужчинам смеяться и шутить. Пока Тощий бормотал слова заговора, кое-кто из индейцев посмеивался над тем, что он все время на ногах и не может сесть.

После торжественных переговоров с бледнолицыми искушение увести лошадей и екот у старателей Санта-Риты стало необоримым. Тощий, Утренняя Звезда, Локо и еще тридцать человек угнали полсотни коров, Волосатая Нога, Джон Кре-мони и двадцать солдат бросились в погоню.

Тощий, будучи уверен, что с такого расстояния его не достать из ружья, встал к преследователям спиной, задрал набедренную повязку и, желая позлить солдат, стал хлопать себя по заду. Кремони вручил Волосатой Ноге свою новую винтовку, и его выстрел вспахал на ягодице Тощего длинную борозду. Индейцы и солдаты разом бросили стрелять: они хохотали, как койоты, пока Тощий мчался вверх по склону горы, прижимая ладони к ране. Что еще хуже, солдатам удалось отбить весь скот.

Красные Рукава держал стоймя на ладони длинный шест, придерживая его другой рукой, чтобы не упал. Тем же самым был занят и Локо. Они ждали, когда Колченогий докатит ивовый обруч до просвета в полосе сена, сваленного на северной оконечности игрового поля. Взмахнув рукой, Колченогий выпустил обруч из пальцев. Тот покатился по сосновым иголкам, специально насыпанным для того, чтобы поверхность была скользкой. Локо и Красные Рукава опустили шесты и бросились в погоню за обручем. Когда тот вошел в просвет в груде сена, они швырнули шесты так, чтобы они оказались под обручем в тот момент, когда он упадет. Затем все собрались вокруг лежавших на земле шестов с обручем и Колченогий приступил к подсчету очков, что было делом на редкость мудреным и сложным.

— Вон опять твой конь, — сказал Зевающий.

Утренняя Звезда повернулся и увидел, как к нему легким галопом приближается его скакун. Саврасый жеребец смотрел на хозяина невинным взглядом, будто желая сказать: «Чего удивляешься? Ты же сам меня позвал!»

— Опять мальчишки от дел отлынивают, — проворчал Зевающий. — Дуются в карты дни напролет вместо того, чтобы за лошадьми следить, вот они и убегают.

— Койот запросто обрывает привязь, — отозвался Утренняя Звезда, — Сестра своими глазами видела. А если его стреножить, он перегрызает веревки.

— Не зря ты его Койотом прозвал, — кивнул Колченогий. — Характер у него точно такой же. Вчера приперся в лагерь к моей жене и сожрал лепешки, которые она напекла.

У коня, которого Утренняя Звезда увел у двух друзей Волосатой Ноги, были жуликоватые, проказливые глаза и острая изящная морда. Его копыта выглядели слишком большими на фоне длинных гибких ног, из-за чего Койот двигался неуклюжей шаркающей походкой. Но когда он пускался в галоп, словно летя над землей, все менялось. Окрасом он тоже напоминал койота: сам желтоватый, а грива с хвостом, равно как и полоса вдоль спины, темно-коричневого цвета. Как и братец Койот, конь обожал женский пол, и ни одна кобыла не оставляла его равнодушным. Судя по поведению. Койот слушался Утреннюю Звезду исключительно потому, что это его забавляло.

Колченогий объявил, что Локо выиграл, и Красные Рукава, стянув с себя синий мундир, отдал его победителю. Вождь до этого уже успел проиграть последние две пуговицы, так что Локо при всем желании не мог застегнуть форму, и она свободно болталась на нем, частично прикрывая полами набедренную повязку. Поскольку несколько дней назад бледнолицые осыпали подарками воинов Красных Красок, новые одеяла и отрезы ситца, зеркала, ножи и рубахи то и дело меняли хозяев, переходя от проигравших к выигравшим в чанки. От некогда роскошного парадного мундира у Красных Рукавов теперь остался лишь эполет с золотой бахромой, болтающийся сзади на поясе.

Красные Рукава снова взял в руки шест, рассчитывая отыграться; но Зевающий встал на цыпочки, чтобы дотянуться до уха вождя, и что-то зашептал. Красные Рукава посмотрел на солнце, садящееся за вершину горы на западе, затем кинул преисполненный печали взгляд на мундир, рукава которого в этот момент закатывал Локо — иначе обшлага закрывали ему кончики пальцев.

Вождь тяжел© вздохнул. Зевающий говорил дело. Сегодня вечером на совете надо обсудить набег на Сонору, чтобы отомстить за убийство женщин и детей под Ханосом. К тому моменту, когда апачи покончат с трапезой, которую сейчас готовили жены Красных Рукавов, и рассядутся у костра, уже наступит поздний вечер.

Все знали, что Зевающий ждет не дождется, когда наступит время мести. Красные Рукава отправил его к союзникам с приглашением принять участие в совете. Позвали даже тех, кто не был членом племени Красных Красок. Зевающий пересек новую воображаемую линию, которую прочертили белые между землей апачей и Мексикой, и забрался высоко в горы, где жило племя Длинношеего. Потом он съездил к племени Чейса, что жило среди скал и призрачных утесов-колонн на западной стороне перевала Сомнений. Он навестил народ Тощего в Теплых Ключах. И куца бы Зевающий ни приезжал, он говорил лишь о мести.

Он женился на Алопэ в семнадцать — раньше, чем обзаводилось семьей подавляющее большинство. Он любил супругу и трех малюток-дочерей со всей горячностью юности. От резни под Ханосом больше всего пострадал именно он, и Красные Рукава решил, что именно Зевающий возглавит набег: благодаря неукротимой жажде мести он станет превосходным командиром. Эта жажда с лихвой перекрывала и его молодость, и неопытность, и нехватку мудрости, отличающей настоящего лидера. Правда, теперь вождю осталось убедить других воинов согласиться с его решением, но за тридцать лет, что Красные Рукава возглавлял племя, его приказы оспаривались редко: хватило бы пальцев одной руки, чтобы их перечесть, да и те не все оказались бы загнутыми.

Сперва Чейс должен был воскурить табак, по очереди повернувшись на все четыре священные стороны света — именно ему Красные Рукава оказал честь начать совет. Чейс потер кисет, зажав его между пальцами в знак того, что он пуст, и повернулся к своему младшему брату Койюндадо, сидевшему среди воинов чуть в стороне от него. По-испански его имя означало «привязанный к ярму», но индейцы, именуя подобным образом брата Чейса, имели в виду самого быка.

И Чейс, и его брат выделялись недюжинной физической силой, однако она у них была очень разной. Чейса отличала гибкость; его мощь казалась столь естественной, что практически не ощущалась. Чейс напоминал дуб, готовый выдержать любые удары жизни. Койюндадо был коренастым и более приземистым, чем старший брат. Над ответом на любой вопрос Бык размышлял дольше других, отчего прослыл тугодумом. И все же Чейс прислушивался к советам Койюндадо и редко куда-нибудь ходил без него.

Бык сунул пальцы в отворот мокасина и достал припрятанный там мешочек. Прежде чем открыть его, он ощупал содержимое. Изумление и досада промелькнули у него в глазах, исчезнув так быстро, что их заметили лишь те, кто хорошо знал Койюндадо. Выражение лица Чейса, внимательно следившего за братом, продолжало оставаться бесстрастным.

Все остальные терпеливо ждали. Бык обхватил мешочек толстыми пальцами, желая прикрыть странную угловатую выпуклость, явно не имеющую никакого отношения к табаку, после чего сунул в кисет другую руку. Пошевелив ею, он извлек щепоть табака. Убрав мешочек обратно в отворот мокасина, Бык насыпал табак на лист сумаха и свернул самокрутку.

Затем Койюндадо протянул ее Чейсу, который с торжественным видом принял самокрутку из рук брата. Никто из присутствующих даже не подал виду, что понял причину заминки, хотя многим доводилось слышать о скитаниях куриной лапы. Если верить байке, которую порой рассказывали у костра, дело обстояло следующим образом. Когда Чейсу было тринадцать, он подкинул петушиную лапу в миску с тушеным мясом Быку, которому шел восьмой год. Вместо того, чтобы устроить скандал, Бык притворился, будто даже не заметил выходки брата. Когда Чейс первый раз пошел в разведку, он обнаружил петушиную лапу у себя во фляге с водой. С той поры братья так и подкидывали лапу друг другу: то в одеяло, то в мокасин, то под седло, то привязывали к перьям боевого шлема. При этом оба делали вид, словно никакой лапы не существует.

После окончания ритуала, предшествовавшего совету, Красные Рукава приступил к обсуждению наболевшего вопроса. Американцы плели интриги, их действия приводили в замешательство буквально всех, вызывая раздражение индейцев. Если апачи согласятся на требования американцев, то не смогут отомстить за резню под Ханосом, что казалось немыслимым.

— Уа-син-тон заявляет то, Уа-син-тон заявляет это… — Утренняя Звезда окинул взглядом собравшихся. — Кто он вообще такой, этот Уа-син-тон?

— Может, самый могущественный вождь бледнолицых? — предположил Красные Рукава.

— Бледнолицые хотят отправить наших вождей в многодневный путь, чтобы навестить этого Уа-син-тона. Почему Уа-син-тон сам не приедет к нам?

— Может, он уже очень стар, — пожал плечами Локо. — Может, у него болят суставы всякий раз, когда он встает лагерем на новом месте.

— Почему американцы не дадут нам ружья, порох и патроны, чтобы мы убивали мексиканцев?

— Ник чему нам их ружья, — махнул рукой Зевающий. — Будем стрелять из них, станем зависеть от бледнолицых. Где мы возьмем новый порох и патроны? Только у них. Уж лучше наши луки.

Чейс, Бык, Утренняя Звезда и Колченогий, в отличие от Зевающего, были не прочь пошутить на совете. Однако глаза Зевающего под кустистыми насупленными бровями горели как угли, а острый нос и широкий тонкогубый рот придавали ему извечно свирепый вид.

— Американцы воевали с мексиканцами два года, — произнес Красные Рукава, задумавшись о минувших временах, что в последнее время происходило с ним чаще обычного. — Мы видели усеянные трупами поля. Пока шла война, койоты и стервятники жирели от мертвечины. Сколько мы уже воюем с мексиканцами, а? И за все это время мы убили их меньше, чем американцы за ту войну.

Собравшихся беспокоило еще кое-что очень важное. Колченогий заговорил об этом первым:

— Разве мы дети малые, чтобы какой-то американский полковник говорил нам, что можно, а что нельзя? Мы у себя дома. Это наша земля. Всякий раз, когда возникала надобность в лошадях или рабах, мы отправлялись в Мексику. Так издавна повелось. Мексика — наша вторая родина.

Красные Рукава повернулся к невысокому худому мужчине в наряде мексиканского крестьянина — белой рубахе и мешковатых белых штанах. Чтобы облачиться в эту одежду, Хуану Миресу пришлось снять набедренную повязку и мокасины, которые он носил с тех пор, как Красные Рукава похитил его в Мексике в возрасте девяти лет. Под видом селянина, желающего прикупить мулов для хозяйства, ему предстояло выяснить, куда солдаты увели пленных.

— У тебя есть все необходимое, сынок? — спросил Красные Рукава Хуана.

— Да, дядя.

Такого масштабного набега, как этот, никто не мог припомнить. Поскольку возглавить его, по настоянию Красных Рукавов, предстояло Зевающему, он, преисполненный уверенности, вел себя еще более властно, чем обычно. В своей речи он снова упомянул вероломство мексиканских солдат и долг всех воинов перед душами убитых под Ханосом.

Однако Зевающий допустил самую заурядную оплошность, проявив невежливость. Он столько говорил, что не дал другим задействовать воображение. Не оставив места мысли, он вынудил слушателей видеть перед внутренним взором то, что видел он сам. Талантливый оратор немногословен. Он говорит лишь самое необходимое — достаточное для того, чтобы слушатель силой собственной фантазии перенесся в то место, о котором идет речь, и увидел события, упомянутые рассказчиком.

— Я владею боевой магией, — объявил Зевающий с таким видом, будто присутствовавшие никогда прежде от него этого не слышали. — Той ночью у реки, после того как мексиканцы убили мою мать, мою жену и моих детей, духи пообещали мне, что пули меня брать не будут.

— Может, они тебе заодно пообещали, что сделают неуязвимыми от пуль всех нас? — спросил Колченогий так тихо, что Зевающий не услышал, зато сидевшие рядом с Колченогим чуть заметно усмехнулись.

Пока Зевающий говорил, Утренняя Звезда думал о своем. Он размышлял о невидимой линии, что прошла через горы, пустыни и реки, — линии, которую теперь мексиканцы не имели права пересекать. Что ж, это прекрасно. Значит, если перебраться за нее, спасаясь от погони, мексиканские уланы тебя не достанут.

Но можно ли доверять американцам? Утренняя Звезда считал, что этого лучше не делать. Американцы забрали себе много земли, которую мексиканцы считали своей. Если американцы проделали такое с мексиканцами, что им помешает отнять землю и у них, у индейцев?

Поначалу апачи считали, что бледнолицые с их веревками и шестами забавляются игрой вроде чанки, только для этой игры требуется поле размером во всю землю, принадлежащую индейцам. Когда люди узнали, зачем бледнолицым шесты, цепи и трубы-дальноглядки, то чуть животы не надорвали от смеха у костра. Бледнолицые решили, что им под силу измерить горы, пустыни и реки, подобно тому как женщина измеряет оленью шкуру, прикидывая, удастся ли выкроить рубашку или мокасины.

Утренняя Звезда не смеялся. Он помнил, как они с сестрой наблюдали с вершины горного гребня за ротой мексиканских солдат, ехавшей через долину. Всадники остановилась у переправы через реку, посовещались и, развернув лошадей, отправились восвояси. Утренняя Звезда объяснил Лозен, что по реке проходит граница.

— Как они сумели наколдовать стену из воздуха? — изумилась девушка.

— Они просто писают на границу — совсем как братец Волк, когда он метит свою территорию, — со всей серьезностью ответил Утренняя Звезда, поглядев на сестру. — Когда мексиканцы подъезжают поближе, то чувствуют запах мочи и тут же разворачиваются.

Сестра захохотала, а смеялась она громко и заразительно.

Лозен. Что делать с девочкой, ребенком, который вырос? Сейчас она должна бы помогать Текучей Воде и ее сестре Ветке Кукурузы готовиться к обряду, после которого будет считаться взрослой женщиной. Вместо этого Лозен проводит время с мальчиками и упрашивает взять ее в набег за лошадьми, хотя бы на правах ученицы.

После обряда Женщины, Окрашенной Белым, его сестренка, будь на то ее воля, уже сможет выйти замуж. Она станет проводить время в обществе женщин, рожать и растить детей, присматривать за внуками и внучками, когда ее дочери отправятся в набег с мужьями. По идее, эти мысли должны были вселять в Утреннюю Звезду радость, но он ее не чувствовал. Лозен обладала колдовской властью над лошадьми, видела то, что было сокрыто от других… Кто знает, какими еще талантами она обладает? Утренняя Звезда не мог избавиться от ощущения, что у духов есть свои планы на Лозен.

Лозен слышала пение Бабушки еще до рождения. Брат говорил, что голоса матери и Бабушки очень похожи. Лозен ощущала острое сожаление, что, в отличие от брата, совсем не знала матери. Когда Забирающие Скальпы напали на ее племя во время Смертельного Пира, Утренняя Звезда схватил колыбельку с Сестрой и бросился наутек. Спасти мать он не мог.

Когда Бабушка пела, Лозен закрывала глаза и старалась представить, что слышит голос мамы. Когда девушка была помладше, то просыпалась каждое утро от песни Бабушки, приветствующей новый день и Юсэна, Дарителя Жизни. Ворочаясь в постели, Лозен чувствовала исходящее от одеял тепло, оставшееся от Бабушки, спавшей рядом с ней.

Шли годы, Лозен становилась выше, а Бабушка словно, наоборот, уменьшалась в размерах. Теперь Лозен, опустив взгляд, могла видеть седые пряди в волосах Бабушки. Та смеялась и уверяла, что от дождя и солнца съежилась, как отрез мексиканской хлопковой ткани.

Время покрыло щеки Бабушки сетью морщин. Скулы сделались острее, а глаза запали. Редкие седые брови выгнулись коньками крыш, придавая Бабушке вид озадаченной совы. Таких огромных ушей и добрых глаз Лозен не встречала больше ни у кого. Верхние веки старухи отяжелели, под глазами набрякли мешки, но когда она улыбалась, ее лицо освещалось лукавым весельем. На покрытой морщинами шее висело больше трех десятков ожерелий и стеклянных бус. Из ушей, напоминающих древесные грибы, свисали серьги из синего камня.

Бабушка была ди-йин — шаманкой. Женщины с печальными глазами приходили к ней, чтобы она пропела заговор от болезни или совершила приворот гулящего мужа. Некоторые приходили с улыбками, поглаживая тугие животы, и просили прошептать заговоры на благополучное разрешение от бремени и крепкое здоровье малыша. Такие визиты Бабушка любила больше всего.

В этот раз Текучая Вода принесла Бабушке четыре предписанных обычаем подарка: табак, желтую пыльцу, хорошенько выдубленную оленью шкуру и нож с черной рукояткой. Женщина попросила изготовить ей тсоч — колыбель для дочки, появившейся на свет три дня назад. Жена брата выставила руку, чтобы Бабушка с помощью кожаного ремешка замерила расстояние от локтя до сжатого кулака. Размер имел огромное значение: Текучей Воде должно быть удобно держать в руках колыбель, когда она станет укачивать дочь.

Утром на рассвете Лозен и Одинокая отправилась с Бабушкой собирать материалы для колыбели. Обе девушки знали, что Окрашенная Белым научила людей делать колыбели еще в самом начале времен, но Бабушка всякий раз заново объясняла им правила.

— Материал нужно собрать за один день, — наставляла она. — Сосну легко срубить, да и резать по ней не составляет труда, но сосна притягивает к себе молнии. На колыбель лучше всего брать белую акацию. Тогда ребенок вырастет сильным и спина у него будет прямая.

Бабушка пела не переставая — пока рубила белую акацию для корпуса колыбели, ветви ивы для полога и кедр для основы. Она пела, пока собирала впитывающий влагу мох, чтобы выстлать им дно колыбели, и рвала побеги юкки для перекладин. Девушки срезали с ивовых ветвей кору: ее предстояло высушить и растолочь в порошок — он замечательно помогал от сыпи. Затем настал черед собрать хлопок — отличную набивку для детской подушки.

Одинокая помогла Лозен взвалить нагруженную корзину на спину, после чего они отправились вслед за Бабушкой назад в лагерь. Бабушка присела у костра и поворошила в нем горящий хворост. Пламя поможет ей сделать из акации и ивы корпус и полог колыбели. Одинокая расстелила коровьи шкуры, чтобы Бабушка присела на них во время работы.

Лозен разложила все материалы в нужном порядке. Затем она зашла в жилище Бабушки и долго копалась в ее вещах, пока не отыскала нужное: один мешочек с птичьими костями, другой — с блестящей галькой и третий — с кусочками дерева, в которое когда-то ударила молния. Эти мешочки вешали над колыбелью в качестве оберегов от болезней и молний.

Перво-наперво Бабушка свернула из сухого листа самокрутку и раскурила ее, повернувшись по очереди на все четыре стороны света. Она попросила Дарителя Жизни, чтобы тот направил свою силу ей в руки, дабы колыбель подарила малышке крепкое здоровье и долгую жизнь. Пуская в ход дар, ниспосланный духами, Бабушка излучала спокойствие и уверенность.

Время, тяжкий труд и старые раны не пощадили старуху. Суставы на руках у нее распухли, а сами пальцы гнулись с трудом, и потому с каждым разом ей требовалось больше помощи, чем раньше. Взявшись за нож, принесенный Текучей Водой, Лозен помогла Бабушке очистить побеги юкки. Затем Бабушка крепко связала их, чтобы колыбель получилась прочной и при этом изящной. Во время работы шаманка пела самую прекрасную песню из многих сотен тех, что знала.

Время от времени Бабушка повторяла лишь припев, благодаря которому между ней и ее правнучкой устанавливалась особая связь. Она пела его четырнадцать лет назад, когда делала колыбель для Лозен, и сорок лет назад — для родной дочери, матери девушки.

— Погляди на эту малышку… Какая красавица. Она зовет меня Бабушкой. Она зовет меня Бабушкой. Погляди на нее.

За свою жизнь женщина сделала столько колыбелек, что большая часть детей звала ее Бабушкой, как и их родители.

Она поручила Лозен осыпать священной желтой пыльцой оленью шкуру, объяснив, какой заговор следует во время этого действа произносить. Взявшись за шило из кости, Лозен проделала в шкуре ряд дырочек, после чего растянула ее по колыбели, пока Бабушка крепко-накрепко привязывала шкуру к корпусу. Затем Лозен помогла приделать кожаные шнуры, которые завязывались зигзагом, не давая ребенку выпасть из колыбели, а Бабушка надрезала часть шкуры-покрывала, чтобы верхнюю часть можно было откинуть в жаркую погоду.

Она работала медленнее, чем раньше. Лозен даже стала опасаться, что они не поспеют закончить до заката, но девушка волновалась напрасно. Когда солнце только стало клониться к закату, Бабушка приделала к колыбели оторочку из сыромятной кожи и вырезала полумесяц на кожаном покрывале полога в знак того, что колыбель для девочки. Затем она сунула сверток со священной пыльцой и полынью во внутренний кармашек колыбели — они служили дополнительным оберегом от молнии. В другой кармашек Она сунула овальный мешочек с кусочком пуповины новорожденной и ароматным корешком оша — отличной защитой от простуды и болей в горле.

Бабушка отошла и прислонилась к своему жилищу, а Одинокая с Лозен присели на корточки, чтобы хорошенько рассмотреть результат совместных трудов. Колыбель получилась изящной и удобной. Желтая пыльца придавала ей светлый, праздничный вид, словно она была соткана из солнечных лучей. Лозен вспомнились две заключительные строчки из песни Бабушки: «Славная колыбель, славная, как долгая жизнь, солнце грохочет в ней».

Аккуратно, одними кончиками пальцев, Лозен подвесила в колыбельку связку птичьих костей и камешков. Они покачивались, с тихим стуком задевая друг друга, словно вели едва слышную беседу. Приоткрыв полог, девушка ощупала рукой мягкое дно колыбели. Повернувшись к Бабушке, она улыбнулась. Чувствовать врагов на расстоянии — очень полезный дар, и все же таланты, которыми обладала Бабушка, были куда лучше.

Только женившись на Текучей Воде, Утренняя Звезда понял, отчего старики с такой радостью складывают с себя обязанности вождей, уступая место молодым. Он понял, отчего они с таким удовольствием дозволяют молодежи отправляться в набеги за лошадьми, рабами и славой, а сами остаются дома у костров, глядя на внуков и внучат, ползающих вокруг, как несмышленые щенки. Порой воина посещала мысль, что он был бы счастлив целыми днями смотреть, как его жена ходит по лагерю — стройная, как ива, и грациозная, словно парящий ястреб.

В данный момент он наблюдал, как она достает из парфлеша[24] свою лучшую тунику и юбку из оленьей кожи. Молодая женщина встряхнула одежду, чтоб не было складок, отчего тихо звякнули оловянные подвески, нашитые по подолу. Именно этот наряд она надевала на обряд Окрашенной Белым Женщины. Тогда Утренняя Звезда приехал в Теплые Ключи, чтобы принять участие в празднике и заодно повидать Двоюродного Брата, которого в те времена еще никто не называл Локо.

Утренняя Звезда и раньше видел Текучую Воду, когда бывал в гостях у Теплых Ключей, но тогда она еще была ребенком. Когда она вышла из высокого типи, сложенного из стволов молодых дубков, он тут же влюбился в нее. После четырех забегов, в ходе которых девушка продемонстрировала выносливость и проворность, он выстроился в очередь ожидающих ее благосклонности. Он преклонил перед ней колено и почувствовал легкие касания ее пальцев, словно бабочка задела его своими крылышками. Текучая Вода начертала пыльцой крест ему на лбу, и парню показалось, что он катится кубарем вниз по крутому склону, густо поросшему травой.

Когда пришло время танцев, Утренней Звезде потребовалось собрать в кулак всю свою храбрость. Он помнил, как она склонила голову ему на плечо, помнил тепло ее дыхания на шее во время их первого танца. Помнил, как они двигались в такт, как кружились под ритм барабанов, рокот которых вторил биениям их сердец. Помнил, как у него шла кругом голова от изумления, радости и волнения.

В Теплых Ключах за красавицей ухаживало много неженатых мужчин, но ни один не мог сравниться с ним в упорстве. Он помогал ей возделывать кукурузное поле, резал хворост, чтобы запечь агаву, которую она собирала с другими женщинами. Он подолгу стоял на тропинке, дожидаясь, когда девушка пройдет мимо. Говорила она с ним тихо, смущенно и всегда соблюдала приличия: молодых людей неизменно разделяли заросли кустарника, а рядом постоянно находился кто-нибудь из ее подруг.

Когда Текучая Вода оставила себе олений окорок и выдубленную шкуру — подарки, которые он положил у входа в ее жилище, — Утренняя Звезда понял, что она согласна выйти за него замуж. Его сестра и Бабушка собрали скарб, навьючили его на нескольких мулов, и вот так, втроем, они оставили свой дом в Могольонских горах и отправились на запад. Текучая Вода вместе с матерью и младшей сестрой поставили новое типи из оленьих шкур неподалеку от их стойбища, а рядом устоили сводчатое жилище для Сестры и Бабушки. У семьи Утренней Звезды всегда было полно родни в племени Красных Красок, и он часто их навещал вместе с Сестрой. Ло-зен давно уже перезнакомилась с тамошней детворой и успела подраться с большинством мальчишек, о чем вспоминала с кривой улыбкой.

Приближался вечер, и Утренняя Звезда стал облачаться для праздника. Текучая Вода достала его лучшие мокасины и набедренную повязку, шлем, украшенный индюшачьими и орлиными перьями, и пояс-патронташ, который Лозен забрала у пьяного бледнолицего и подарила брату. Прежний владелец теперь не узнал бы свою вещь: Лозен втерла в патронташ пыльцу, отчего он приобрел золотистый оттенок. По краям девушка украсила его бусинками, раковинами каури и кусочками зеленого стекла бледнолицых.

Текучая Вода достала украшенный вышивкой и бусами парфлеш, но не открыла его. Внутри Утренняя Звезда хранил мешочки с пыльцой, боевые амулеты и иззэ-клот — лечебный шнур.

Лечебные шнуры надевали либо вступая на тропу войны, либо перед Танцем Ярости, который и собирались плясать сегодня вечером. Только шаман, обладающий недюжинной силой, мог сплести шнур с мощной защитой от врагов. Колченогий сделал его для Утренней Звезды из четырех сыромятных ремешков, которые сам же и раскрасил, каждый в свой цвет: красный, желтый, черный и белый. К шнуру шаман приделал бусинки, коготь орленка, священный синий камень и кусочки дерева, в которое ударила молния. Каждый из этих предметов обладал особой силой. Синий камень помогал оружию воина бить точно в цель. Кусочки дерева оберегали от молнии. Все остальное защищало от пуль и не давало заблудиться. Сейчас Утренняя Звезда с благоговением достал шнур из парфлеша, прошептал молитву и надел иззэ-клот через голову, чтобы тот шел от правого плеча к левому бедру. На шнуре он закрепил мешочки с пыльцой.

Затем Утренняя Звезда сел, скрестив ноги, на шкуры, устилающие пол его жилища. Текучая Вода встала за ним на колени и принялась расчесывать ему шевелюру. Волосы были такие длинные, что ей пришлось делать это поэтапно, начав с кончиков.

— Может, тебе удастся найти в Мексике женщину, — тихо произнесла Текучая Вода, — которая будет трудиться не покладая рук и ублажать тебя.

От прикосновений рук жены к его волосам и шее по телу Утренней Звезды побежали мурашки. Они не делили с супругой ложе с того самого момента, как у нее под юбкой стал заметен выступающий живот, в котором пребывала Дочь. И они не смогут делить ложе еще несколько лет, пока жена не перестанет кормить Дочь грудью.

Соитие приводило к беременности, с наступлением которой пропадало молоко, которым питался предыдущий ребенок. Кроме того, забота о двух малышах наряду с готовкой, дублением шкур, сбором урожая, изготовлением корзин и горшков, шитьем и заготовкой припасов на зиму накладывала неоправданно тяжкое бремя на мать. Индейцы презирали всякого мужчину, который зачинал следующего ребенка сразу же за предыдущим, но не осуждали его, если он брал себе вторую жену или спал с рабыней-мексиканкой.

— Если б я могла, я бы поехала с тобой, — промолвила Текучая Вода.

Сгущающаяся тьма будто бы отделила их от остального мира. Они никогда не разлучались дольше чем на семь-восемь дней. Это был первый военный поход со времени их женитьбы. Текучая Вода волновалась за мужа, хотя никогда бы в этом не призналась. Он был сильнее и красивее всех остальных мужчин, которых она знала, но этим дело не ограничивалось. Утренняя Звезда обладал некой колдовской силой, притягивающей к нему людей: его обожали и верили ему. Наверное, благодаря этой силе Текучая Вода любила мужа больше жизни.

Утренняя Звезда подхватил на руки Дочь, лежавшую в гнездышке из заячьих шкур.

— Я поговорил с Сестрой, — сказал он. — Она знает, что должна помогать тебе и делать все, что ты скажешь.

— Близится время обряда.

Утренняя Звезда знал, что обряд Женщины, Окрашенной Белым, который ждал ее сестру, повлияет на отношение соплеменников к его семье. Текучая Вода очень беспокоилась. Необходимо сделать все так, как полагается, и не скупиться, а наоборот — проявить щедрость.

— Я вернусь с лошадьми. Их мы обменяем на все необходимое. Помнишь твой обряд? Этот будет столь же роскошным.

— Лозен отмалчивается, но я знаю: она хочет, чтобы Одинокая тоже приняла участие в обряде.

— Нам не хватит добра на двоих. Только на наряды потребуется десять лучших оленьих шкур без всяких пятен и дырочек.

Снаружи до супругов донесся мужской голос, принадлежащий молодому мужу сестры Текучей Воды.

— Свояк, певцы и барабанщики уже собираются. Нантан желает, чтобы ты начал танец первым.

— Скажи ему, что я уже иду, — бросил Утренняя Звезда.

— Что Тощему взбрело в голову? Почему он не назначил кого постарше?

— Не знаю. — Утренняя Звезда передал жене Дочь и коснулся пальцами лечебного шнура. — Надо было попросить Колченогого вплести сюда еще один оберег — от неуклюжести. Вдруг я наступлю на свою набедренную повязку во время танца и упаду? — Он усмехнулся.

Текучая Вода прижалась к супругу. От нее пахло дымом. Пригляди за мужем моей сестры, — тихо попросила она, сочтя излишним упоминать, что супруг Ветки Кукурузы впервые вступает на тропу войны и потому ведет себя торопливо и безрассудно.

Утренняя Звезда обнял жену, державшую на руках дочь, и прижал обеих к себе. Затем он развернулся и выскользнул из жилища навстречу закату, на ходу надевая головной убор с перьями. Оловянные украшения, которые Лозен приделала к его патронташу, тихонько звякали на ходу. Мужчины, надев самые лучшие наряды, собирались на танец. Выглядели они грозно.

Воины танцевали у полыхающего костра до позднего вечера. Внезапно певцы умолкли, замерли барабанщики, и лишь оловянные украшения на одежде пляшущих мужчин ритмично звякали темноте. Звук становился все тише, пока не замер окончательно, погружая женщин, детей и стариков в омут тишины.

Во время Пляски Ярости мальчишки, как обычно, не ведали покоя. Они толкались, обзывали друг друга, подсовывали в набедренные повязки колючий репейник, кидались камешками в девочек, не желавших обращать на них внимания. Когда пляска подошла к концу, ребята не перестали шуметь, но уши навострили. После Пляски Ярости наступал черед обычных танцев. Так происходило всегда — в противном случае воины, отправляющиеся в поход, были обречены на неудачу. Обычай соблюдали даже на тропе войны: если рядом не было женщин, половина мужчин брали в танце на себя их роль.

Мальчишек танцы сами по себе могли вогнать в краску, а уж танец с девчонкой представлялся им куда более пугающей перспективой, чем война. Те, кто прожил как минимум двенадцать лет, уже достигли возраста, когда приходит понимание, что девочка способна вселить в сердце смертельный ужас. Кроме того, юноши знали: настанет день, и им придется делить постель с этими опасными, загадочными созданиями, которые сейчас сгрудились по ту сторону костра и взирают на них, словно голодные пантеры.

Тощий объявил первый танец. Певцы и барабанщики освежились, хлебнув тисвина, и снова заняли свои места. Юноши подтянули мокасины, пригладили волосы и поправили ожерелья и пояса. Попутно они вполголоса обменивались колкостями:

— Ты пернешь, когда будешь танцевать.

— А с тебя свалится набедренная повязка.

— Ты танцуешь, как беременная барсучиха.

— Двоюродная сестра сказала, что ненавидит тебя.

По обычаю, женщины приглашали мужчин на танец, но юноши считали, что у них будет больше шансов, если отираться поближе к девушкам. Несколько преисполненных отваги храбрецов отправились на вражескую территорию. Чтобы добраться до цели, им предстояло обогнуть женщин и девушек постарше.

— Поаккуратнее там с девчонками, ребята! — крикнула Глазастая. — У них внизу зубы растут. Позволите себе лишнего — и они мигом ваши хомячьи письки пооткусывают.

Такое предупреждение звучало и раньше. Говорливый, Мухи-в-Похлебке и Большеухий целыми днями трепались об этом, пока играли в карты и пасли лошадей. Они пытались выведать у ребят постарше, правду ли говорят про зубы, но ничего толком не узнали. В конце концов мальчики пришли к согласию, что наличие еще одного набора зубов внизу маловероятно, но с девчонками ни в чем нельзя быть уверенным: у них всякое возможно.

Что же до девушек, то они в очередной раз доказывали своим поведением, что многое можно выразить вообще без слов. К чему болтать, если можно стрельнуть глазками, будто невзначай взмахнуть рукой, тряхнуть волосами или вильнуть бедром?

Впрочем, Лозен и Одинокая не любили подобные уловки.

— Крадущий Любовь с тебя глаз не сводит, — заметила Одинокая.

— Почему?

— А сама как думаешь?

— Он гораздо старше меня.

— Я могу назвать по меньшей мере пятерых девиц, которые мечтают выйти за него замуж.

— Пусть выходят, я не против, — спокойно ответила Лозен.

— А вот и три из них.

Высокая, Чихающая и Узелок прошли мимо, взявшись под руки.

— Кто захочет брать в жены Порченую? — намеренно громко, чтобы услышала Одинокая, произнесла Высокая.

Подружки рассмеялись.

— Только какой-нибудь жирдяй, — предположила Узелок.

— Или урод с тремя парами лишних ушей.

— Бешдакада, нож и шило, — прошипела Одинокая самое страшное ругательство в языке их народа. Она сложила из пальцев дулю и показала ее обидчицам.

— Не обращай на них внимания, сестра, — бросила Лозен, прекрасно понимая, что такому совету непросто следовать.

Дело было не только в том, что Одинокой пользовался для своих утех Мануэль Армихо. У нее под Ханосом погибла вся семья, и теперь некому было готовить для нее праздник Женщины, Окрашенной Белым. Она уже достигла возраста вступления в брак, но получить статус невесты могла только после ритуала. Однако Лозен уже все решила: либо она примет участие в церемонии вместе с Одинокой, либо вообще не станет участвовать.

Мухи-в-Похлебке, направлявшийся к Лозен, встретился с ней взглядом, и девушка подняла руку в знак того, что приглашать его не собирается. Она не двинется с места, пока кто-нибудь не выразит желание потанцевать с Одинокой.

Фланирующей походкой к ним приблизился Вызывающий Смех. На отделанной бахромой накидке, которую он завязал узлом на груди, не висело ни одного боевого амулета. У него не было ни палочки для разведения огня, ни трубочки для питья, которые подручные обычно брали с собой, вступая на тропу войны. Вместо стрел у него из колчана торчали ошкуренные палочки, разрисованные дурацкими рожицами.

Лозен обожала своего непритязательного двоюродного брата, которому было чуждо честолюбие. Ее забавляла сложившаяся ситуация: сама она хочет вступить на тропу войны, но не может, а он совсем наоборот: может, но не хочет. Вызывающий Смех сетовал, что век отчаянных храбрецов краток.

— Разве ты не едешь в Мексику с остальными мужчинами? — спросила Лозен.

— Кто-то ведь должен остаться, чтобы защищать вас, женщин. — Он покосился на Одинокую, и та отвернулась, внезапно охваченная смущением. Вызывающий Смех не был ее родственником, и потому стоять с ним рядом считалось неподобающим поведением.

— Ты потанцуешь со мной?

Приглашая Одинокую, юноша нарушал обычай, но для Вызывающего Смех это было делом привычным.

Даже не посмотрев на него, Одинокая двинулась к кругу, образованному парочками. Юноша нагнал ее и, наклонившись, что-то сказал ей на ухо. Одинокая откинула голову и рассмеялась. Лозен не слышала смех двоюродной сестры с того дня, как ее похитили мексиканцы.

Краешком глаза Лозен заметила, что Крадущий Любовь двинулся к ней. Она отвернулась и подошла к тому месту, где стоял Говорливый. Со всей силы ткнув ему в плечо пальцем, она направилась к танцевальной площадке. Парень послушно пошел за Лозен, стараясь смотреть куда угодно, но только не на нее.

Говорливый нарядился для выхода на тропу войны. Это был его первый набег, да и шел он в него всего лишь подручным, но это его не смущало. Никто не помнил, чтобы прежде в поход уходило столько воинов. Говорливый на протяжении многих недель ошивался в стойбище Колченогого, выполнял все его поручения и отдал лучшего коня, чтобы Колченогий сделал ему боевой убор с перьями и прочитал над ним все нужные заклинания.

Говорливый даже упросил Лозен изготовить амулет, позволяющий заранее узнать о приближении врагов. Девушка некоторое время прикидывала, у кого из животных зрение острее. В итоге она взяла для амулета пух ястреба и позвонок пумы, чья шкура пошла на колчан ее брата. Чтобы украсить оберег, Лозен воспользовалась бирюзовой бусинкой. Затем она обратилась к духам с мольбой благословить дело ее рук. Вручая плод своих трудов Говорливому, Лозен предупредила: она очень старалась, но не обещает, что амулет сработает. Несмотря на ее слова, юноша расплатился с ней отличной оленьей шкурой — первой из десяти, которые требовались им с Одинокой, чтобы сшить наряды для церемонии.

Говорливый танцевал неплохо, но Лозен чувствовала, что он думает только о грядущем набеге, и очень завидовала парню.

Солнце еще не встало, но уже разгорался рассвет, расчертив линию горизонта алым. В полумраке рассветных сумерек то там, то здесь мелькали едва различимые силуэты воинов и их жен. Отовсюду до Лозен доносилось металлическое звяканье и еле слышный перестук ракушек каури. Мужчины одевались и собирали вещи. Мужчины уходили на войну.

— Мы решили не брать лошадей. Так мы оставим меньше следов врагам, если они пустятся за нами в погоню. — Утренняя Звезда наскоро чинил мокасин, пока Лозен укладывала последние свертки с жареной кукурузой, вяленой олениной и можжевеловыми ягодами. — Выезжай на Койоте почаще, а не то у него совсем испортится характер.

— Куда ему портиться? — тихо произнесла Текучая Вода с другого конца жилища, где баюкала Дочь. — Он и без того вечно сердитый и неприветливый.

Утренняя Звезда принялся наставлять Лозен дальше, хотя девушка уже давно выучила его приказы наизусть:

— Хворост держи в одном месте, иначе отгонишь от воинов удачу. Всякий раз, когда ешь, складывай кости кучкой, иначе наш отряд разделится в пути.

Брат сунул за пояс старый пистолет, который Лозен забрала у пьяного подмастерья кузнеца. Утренняя Звезда был одним из немногих, кто владел огнестрельным оружием. Он уже успел растратить весь порох и пули, но рассчитывал добыть боеприпасы по дороге.

Когда он вышел из жилища, Текучая Вода, держа на руках малышку, последовала за ним.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова, — тихо сказала она супругу.

Лозен пришлось поторопиться, чтобы поспеть за Утренней Звездой, который быстрым шагом направился к скальному выступу под названием Всевидящий. На этом месте каждый из воинов и подручных наносил себе на лицо красно-коричневую полосу. Тощий повернулся к Лозен, удивив ее своей просьбой:

— Мужчины хотят, чтобы ты помолилась за них и спросила духов, нет ли поблизости врагов.

Собравшиеся не спускали глаз с девушки. Они увидели, как Лозен крестообразно насыпала себе на левую ладонь пыльцу, после чего подняла руки вверх над головой.

— Услышь меня, о Даритель Жизни, — нараспев произнесла она. — Стань путеводной звездой для этих мужчин. Пусть ничто не задержит их в дороге. Когда они встретятся с врагом, пусть их стрелы разят без промаха. Отведи от них пули злодеев. Пусть придут домой живыми и невредимыми и вернутся с честью.

Внезапный порыв ветра растрепал ей волосы, разметал золотистую пыльцу по бровям. Лозен медленно повернулась, затрепетала и открыла глаза:

— Поблизости нет никого, кто встанет у вас на пути. Мужчины один за другим принялись гуськом спускаться с утеса по тропе, огибающей крутой склон. Женщины вернулись к своим очагам, сонным голодным детям и повседневной работе. Лозен осталась ждать. Ей хотелось увидеть с утеса отряд, когда он достигнет равнины.

Воины шли на воссоединение с людьми Красных Рукавов. Затем им предстояло направиться на запад — к месту встречи с войском Чейса. После они собирались свернуть на юг, где их ждали мужчины племени Длинношеего. Зевающий тоже обещал привести мужчин из своего маленького племени. Собранные силы должны были выдвинуться к городу Ариспе в штате Сонора.

Мексиканец Хуан Мирес, некогда взятый мальчишкой в плен, присоединился к каравану, державшему путь через продуваемые всеми ветрами ущелья и перевалы Сьерра-Мадре. Погонщики скота, колесящие по Северной Мексике, знали, что почем и где кого искать. Хуан выведал у них, что часть пленников, захваченных под Ханосом, держат на положении рабов в Ариспе. С этими известиями Хуан вернулся к племени, и вот теперь он отправился со всеми остальными в набег, чтобы вершить месть.

С расположенного чуть выше выступа упал камешек. Он приземлился рядом с Лозен и покатился дальше вниз по склону. Девушка заметила Одинокую и спряталась за валуном, дожидаясь, когда та пройдет мимо, после чего кинула в сестру камешек.

Одинокая резко обернулась. Она надела ту же одежду, в которой была, когда трое бледнолицых вернули ее в племя: широкая юбка из хлопковой ткани и белая туника, перехваченная красным кушаком. Вместо мокасин она натянула соломенные сандалии. На поясе у нее висела наполненная водой бутыль из тыквы-горлянки.

Ты куда? — спросила Лозен.

— Хуан Мирес сказал мне, что встретил Эль-Гордо. Он возвращался из Соноры. Старый стервятник направляется в Месилью.

— Ты сама рассказывала, что с ним всегда охрана. Как ты его убьешь?

— Даритель Жизни подскажет. Не говори жене своего брата, что я ушла, пока я не уйду на достаточное расстояние, и уже никто не пустится за мной вдогонку.

Эль-Гордо, Жирдяй. Мануэль Армихо. Хитрая бестия. Самим фактом своего существования Эль-Гордо лишая Одинокую возможности быть счастливой. Он буквально сжирал все ее шансы на счастье, ел поедом, словно тучная мышь, забравшаяся зимой в запасы кукурузной муки. Она никогда не сможет стать Самой собой, покуда не убьет его. Если Одинокая вернется живой и невредимой, они с Лозен вместе примут участие в обряде Женщины, Окрашенной Белым.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова, — промолвила Лозен.

Она проводила взглядом Одинокую, быстрым шагом спускавшуюся вниз по тропе. Фигурка сестры становилась все меньше и меньше. Лозен вытащила деревянную пробку из фляги, плеснула чуть-чуть воды на красную глину под ногами. Измазав в ней палец, она закрыла глаза и провела им себе по лицу, нарисовав линию, по которой всегда узнавали воинов племени Красных Красок.

Затем Лозен окинула взглядом узкую, напоминающую острие копья долину, протянувшуюся с северо-востока на юго-запад. Там, у самой земли, клубился туман, который будто льнул к скалистым склонам. До светло-лиловых гор, что вздымались за обрамляющими долину пиками, было долгих три дня пути. У Лозен голова шла кругом, когда она думала, до чего же огромна страна, в которой она живет. Ей захотелось раскинуть руки, спрыгнуть с утеса и воспарить птицей над бескрайними зелеными склонами. Колченогий уверял, что подобное ему под силу и он умеет оборачиваться гусем, однако пока никто не подтвердил правдивость его слов. Кто знает, может, он просто подтрунивал над Лозен.

Наконец девушка увидела далеко внизу силуэты мужчин, идущих через туман. Вскоре апачи добрались до кедровой рощи и скрылись из виду.

— Йалан, — тихо произнесла Лозен, — до свидания.

Наступило начало лета — сезон, именуемый Изобилием Фруктов. На подстилках возле жилищ громоздились вареные стручки, горки ягод сумаха и поблескивающие от сока плоды юкки — все это предстояло утром разложить на солнце на просушку. Повсюду в лагере виднелись плетеные корзины, набитые дарами природы: мескитовыми бобами, семечками подсолнечника, можжевеловыми ягодами и блестящими, будто лоснящимися зернами москитной травы.

Женщины жарили кедровые орешки, перемешивая их с горячими углями на подстилках, сплетенных из зеленых листьев юкки. Прежде чем Вызывающий Смех занял свой пост дозорного над лагерем, он передал женщинам оленьи ребра и полный крови желудок. Бабушка добавила туда дикий лук с перцем чили и положила мясо готовиться на угли.

Лозен, присев между Текучей Водой и ее сестрой Веткой Кукурузы, передала каждой по лепешке из муки агавы, подслащенной ягодами сумаха.

— Сегодня на рассвете мы с матерью ходили к Глазастой, — сообщила Текучая Вода. — Мы поднесли ей орлиные перья и синий молитвенный камень. Она приняла наш дар. Глазастая поможет Одинокой, когда придет время обряда Женщины, Окрашенной Белым.

Лозен чуть не запрыгала от радости. Своим согласием Глазастая явила сказочную щедрость. Подготовка к обряду занимала многие месяцы, и семья вряд ли бы справилась, если бы пришлось позаботиться не только о ней, Лозен, но еще и об Одинокой.

— Я буду таскать хворост и воду, выдублю все шкуры. Обещаю тебе, сестра! — промолвила Лозен. — Я стану молоть муку из агавы, возделывать кукурузу, плести корзины. Я буду готовить, чинить одежду, приглядывать за Дочерью.

Текучая Вода рассмеялась:

— Ты то и дело вытачиваешь наконечники для стрел и возишься с лошадьми. Ты себе между ног заглядывала? Ты ведь девочка, а не мальчик.

— Правда? — Лозен сделала вид, будто заглядывает себе под юбку. — А что там у мальчиков?

Ветка Кукурузы, возившаяся со шкурой, которая должна была пойти на церемониальное платье Лозен, громко хихикнула.

В свете костра поднялась Бабушка, и все замолчали. Бабушка слыла знатной рассказчицей.

— Однажды жила на свете одна девушка, — начала старуха. — И была она столь хороша собой, что все парни только и мечтали взять ее в жены. Думала она, думала и однажды сказала: «Покажите мне свои причиндалы. Я выйду замуж за того, у кого они самые маленькие». Братец Койот отправился к Хомяку и посулил ему богатые дары, если тот обменяется с ним членами.

Вполуха слушая притчу, Лозен подняла голову к темному небу, напоминающему черное одеяние, усыпанное бусинками звезд. Неожиданно девушка поняла, что ей по сердцу отсутствие мужчин. Обычно они занимают лучшие места, а сейчас можно сидеть поближе к огню и наслаждаться его теплом. Да и женщины без мужчин ведут себя куда веселее и больше озорничают. Вот и теперь расшалились: Лозен пригнулась, уворачиваясь от плодов опунции, которыми девушки то и дело кидались друг в друга.

Несмотря на шум и смешки, Бабушка продолжила рассказ:

— И вот все парни выстроились перед красавицей. Она поглядела на них и говорит: «У Койота самая маленькая писька, поэтому я стану его женой». И тут появляется Крошка Хомячок. Еле идет: тащит за собой по земле здоровенный член Койота — грязный, весь в пыли и колючках кактуса. Тут все давай тыкать палками в член и спрашивать, почему он такой большой. «Я его выменял у Койота», — отвечает Крошка Хомячок. Красавица рассмеялась и сказала, что никогда не пойдет замуж на обладателя такого большого члена: он причинит ей боль, а то и застрянет у нее внутри. Но тут братец Койот взбеленился, прицепил свой член обратно, а потом прикончил Крошку Хомячка. — В завершение, дабы не прогневать Койота и убедить его, что рассказ был вовсе не о нем, Бабушка произнесла обычные слова-обманку: — На самом деле рассказ мой был вовсе не о койоте, а о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах. — Немного помолчав, она добавила: — Братец Койот известный плут. И мужчины научились многим его хитростям. Никогда ничего не берите у Койота, даже если он предлагает что-нибудь стоящее.

Несмотря на одобрительные крики и хохот женщин, у Лозен в груди затрепетала тревога. В голове зашумело, в ушах появился звон, сердце вдруг отчаянно забилось. Девушка резко встала:

— Надо уходить.

Без лишних споров и вопросов Бабушка принялась собирать детей в кучу, проверяя, у всех ли есть еда и одеяла.

— Что ты зря веселье портишь! — воскликнула Высокая.

— Надо уходить. Немедленно. Всем. — Лозен помогла Текучей Воде закрепить на спине колыбель с малышкой.

— Если бы приближались враги, парни нас предупредили бы, — тряхнула шевелюрой Высокая. — Мы не пойдем в горы на ночь глядя из-за какой-то сумасшедшей.

Глазастая схватила Высокую за локоть и без всякого труда рывком подняла ее на ноги, словно девушка весила не больше полупустой корзины. Затем Глазастая толкнула нахалку вперед с такой силой, что та споткнулась и едва не упала. Глазастой достаточно было лишь грозно взглянуть на Чихающую и Узелок, чтобы те поспешно присоединились к остальным.

— Что с едой? — спросила Косоглазка.

— Бросайте здесь.

Лозен пробежалась по лагерю, не забыв заглянуть в каждое жилище: вдруг где-то спит позабытый ребенок. Затем она бегом нагнала молчаливую процессию. А если им не удастся вовремя скрыться? А если она ошиблась и никаких врагов нет?

Подхватив на руки одну из отставших девочек, она бегом отнесла ее матери, которая уже искала дочь, но не смела нарушить тишину и позвать ее. Затем Лозен вернулась в хвост колонны. Наложив стрелу на тетиву, она следовала за остальными, пока апачи не достигли поросших кустарником валунов. Девушка знала: Бабушка, Глазастая и другие женщины постарше позаботятся о том, чтобы все добрались до пещеры, служившей им укрытием в случае беды.

Лозен вскарабкалась по склону на уступ, где дежурил дозорный. Вызывающий Смех уже ждал ее. Остальные часовые — двое мальчишек помладше — спали, свернувшись на одеяле. Услышав, как приближается Лозен, они проснулись, сели и виновато посмотрели на нее.

— Что случилось? — вполголоса спросил Вызывающий Смех.

— Враги. Идут на нас с юга.

— Мексиканцы?

— Не знаю, — помотала головой Лозен.

Вызывающий Смех зарядил старинный мушкет, который оставил ему Тощий. Долго ждать не пришлось. Вскоре в лагерь влетели тридцать конников, держа над головами горящие факелы. Прямо на ходу они принялись поджигать жилища. В отсветах пожара Лозен видела, как налетчики швыряют в пламя корзины с зерном и орехами. Кто-то дергал поводьями, заставляя коней крутиться на месте, втаптывая копытами в землю женскую одежду. Некоторые спешились и принялись мочиться на подстилки с сушащимися фруктами. До Лозен донесся смех.

— Бледнолицые старатели, — выдохнула девушка. — Из Санта-Риты.

Вызывающий Смех повернулся и посмотрел на нее.

— Старики не ошибались на твой счет, сестрица. — Он с улыбкой обернулся к мальчишкам, вжавшимся в скалу от страха: — А теперь, юные воины, поиграем в «подкрадись и замри». Оставим бледнолицых далеко позади.

Рафи уже и забыл, когда его в последний раз окружало столько белых женщин одновременно. Если быть совершенно точным, то в данный момент их было две, причем одна из них отличалась столь непомерной тучностью, что веса с лихвой хватило бы и на третью. Сара Боумен могла похвастать гренадерским ростом метр восемьдесят, а из-за пышных огненнорыжих волос казалась еще выше. Во время войны с Мексикой она состояла при армии прачкой и поварихой. Солдаты окрестили ее «Великий Запад»[25].

За время, минувшее с окончания войны, количество легенд, ходивших о Саре, неуклонно увеличивалось. Крепкие, видавшие виды мужчины уверяли, что на мексиканской границе не сыщешь бойца опаснее Боумен. Индейцы считали ее воплощением сверхъестественных сил. Мексиканцы боялись Сару разве что чуть меньше Бога и черта.

Рафи познакомился с ней год назад благодаря принадлежавшей Боумен надувной резиновой ванне. Тоска по горячей воде и женскому обществу однажды привела Коллинза в гостиницу Сары, расположенную в бурно растущем техасском пограничном поселении, которое народ все чаще называл Эль-Пасо.

Эль-Пасо кишел самой разномастной публикой, начиная от орд старателей и заканчивая авантюристами всех мастей, которые задерживались здесь на день-другой по дороге на запад. Сара чувствовала себя в поселке как рыба в воде. Вот и сейчас, играя у костра в юкер[26], она будто не ведала, что забралась далеко в глубь территории апачей. Рафи остановился на привал в поросшем деревьями каньоне. Вокруг царила тишина, которую нарушали лишь не в меру общительный старый мул Сары по кличке Джейк, журчавшая неподалеку речушка да смех конвоя, доносившийся с бивуака.

Сара продала свою долю гостиницы в Эль-Пасо и уложила все добро в фургон, который теперь стоял рядом с фургоном Рафи. Она собиралась ехать к своему супругу Альберту Боумену, помогавшему на строительстве военной заставы — нового форта Кэмп-Вебстер неподалеку от шахт Санта-Риты. Мужа Сара неизменно называла не иначе как Сержант. Рафи знавал его и помнил особый блеск в глазах Альберта: супруга Сары не обошла стороной золотая лихорадка. Рафи подумалось, что женщина хлебнет с ним лиха, но Сара была привычной к невзгодам. Вот уже более десяти лет она следовала за армией, куда бы ни направлялись войска, хоть к чертям собачьим в пекло.

Вторую американку в их компании, составившую Рафи пару в юкере, звали Анна Мария Моррис. Она тоже ехала к мужу. Майор Моррис принял командование гарнизоном Кэмп-Вебстера, благодаря чему с ними ехал солдатский конвой. Миссис Моррис сжимала в пальцах карты и одновременно держала на руках спящего негритенка. Это был ребенок ее рабыни Луизы, которая сейчас молола муку, чтобы испечь утром хлеб.

Подруга рыжеволосой воительницы, по имени Круз, напевала на испанском колыбельную шестилетней дочери Сары и трем сестрам малышки, которые отправились с мамой в дальнюю дорогу. Девочки в длинных ситцевых юбках лежали поверх одеял, напоминая опавшие лепестки.

Нэнси, самая старшая из пяти дочерей Сары, составила матери пару в юкере. Рафи уже не помнил, когда он видел столько женщин кряду. Коллинзу пришло на ум, что в кои-то веки можно с облегчением вздохнуть и попытаться получить удовольствие от общества дам. Отцы-основатели США обещали народу жизнь, свободу и счастье, но вот с последним у Рафи как-то не задалось: уж слишком много времени он тратил на борьбу за жизнь и свободу.

Сара Боумен вскинула голову и принюхалась.

— Надеюсь, этот скунс не собирается навестить нас у костра, — проворчала она.

Рафи не мог не заметить, что запах становится сильнее.

— Неужели ваш мул ест скунсов и гремучих змей? — поинтересовался он.

— Думаю, да, если как следует проголодается.

Стоило Саре сдать по три карты и объявить козыри, как явилось пятеро мексиканцев, которые прижимали к груди соломенные шляпы. Мужчины замерли у той линии, где свет, отбрасываемый костром, уже не мог рассеять тьму. Они чувствовали себя не в своей тарелке, оказавшись в загадочном краю, где могло случиться все что угодно, в том числе самое необычное. Одним из мексиканцев был ее возница и помощник Хуан Дуран, а четверо остальных взирали на Сару так, словно Всевышний ниспослал ее с небес в ответ на их молитвы.

Сара обратилась к Хуану на испанском:

— Что им нужно?

Тот лишь пожал плечами:

— Они беспокоятся за генерала.

— Армихо?

— Да.

Тяжело вздохнув, Рафи оглянулся на серый продолговатый силуэт, напоминающий грозовую тучу, — старый, обтянутый грязной парусиной торговый фургон, замерший у самой речушки. Повозка Армихо. Генерал воплощал в себе все десять казней египетских. Куда бы он ни направлялся, с ним рука об руку шла беда.

— Генерал пошел облегчиться и до сих пор не вернулся.

— Ну так сходите за ним, — фыркнула Сара. — Может, он просто пьян.

— Они боятся апачей, — ответил на это Хуан, перейдя на английский.

— Ума не приложу, — покачала головой мисс Моррис, — отчего вы не обратитесь за помощью к солдатам. Не далее чем в трех сотнях метров от нас вы найдете бивуак и десять крепких вооруженных мужчин.

Хуан с хмурым видом снова пожал плечами.

Рафи ничуть не удивился тому, что мексиканцы не позвали на подмогу солдат: уж слишком привыкли они видеть в американских пехотинцах врагов, а не союзников. Однако Коллинза уязвило, что за помощью обратились к Саре, а не к нему. Обычно, когда возникала необходимость потаскать жареные каштаны из огня, спешили именно к Рафи. Более того, времена сейчас стояли опасные. За последние полгода участились нападения апачей на караваны, да и скот с лошадьми они стали угонять гораздо чаще. Индейцы определенно что-то затевали, словно позабыв о заверениях Красных Рукавов в вечной дружбе с братьями-американцами.

Сара встала и одернула юбки. Взяв вместо факела горящую мескитовую ветку из костра, женщина осведомилась:

— В какую сторону он пошел?

Кремневые замки двух своих армейских пистолетов системы Джонсона Рафи уже давно переделал в капсюльные. Он откусил край бумажного патрона и забил заряд в ствол. Затем Рафи взвел курок, надел капсюль на патрубок, а потом проделал все то же самое со вторым пистолетом. Когда все было готово, Рафи и Сара направились по следам генерала. За ними по пятам следовали мексиканцы. Вонь от скунса становилась все сильнее.

Они обнаружили Армихо лежащим ничком со спущенными штанами. Его нагие ягодицы были обращены к небу, напоминая со стороны перевернувшееся вверх дном китобойное судно. Белые хлопковые штаны собрались гармошкой у щиколоток. Рафи уперся сапогом в тело и перевернул его. Сглотнув, Коллинз попытался заслонить труп от Сары.

— Пожалуй, миссис Боумен, будет лучше, если вы вернетесь в лагерь, — произнес Рафи. — Вам не следует этого видеть.

— За войну я всякого насмотрелась, мистер Коллинз. — Сара склонилась над телом и подсветила себе факелом. — Да хранят нас святые. — Она перекрестилась и, выхватив из-за пояса один из своих пистолетов, огляделась по сторонам. — Если б это сделали апачи, Джейк давно бы уже поднял тревогу.

— Джейк?

— Мой мул. Он индейцев за версту учует.

— Вонь скунса, — напомнил Рафи и криво усмехнулся.

— Хотите сказать, что индейцы таким образом замаскировали собственный запах?

— Скорее всего.

— Умные черти! — Сара покачала головой.

— Можно сказать и так.

Кровь все еще выплескивалась ленивыми толчками из аккуратного разреза от уха до уха, проходившего под тройным подбородком генерала. Невероятно, что в теле Армихо все еще оставалась кровь, учитывая количество, уже вытекшее из раны и образовавшее небольшое озерцо вокруг трупа. Генерал лежал, тараща невидящие глаза, которые, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Две кровавые раны алели по бокам черепа, где когда-то находились уши. Изо рта торчали отрезанные гениталии. Помимо того, что член с яйцами теперь располагались в столь неожиданном месте, внимание Рафи привлекла еще одна странность.

— Что это? — спросила Сара.

Коллинз присел на корточки, чтобы получше рассмотреть загадочный предмет.

— Это навесной замок.

— Навесной замок? На члене? — изумилась женщина.

— Именно.

— Но что он тут делает?

Рафи лишь пожал плечами, хотя и знал ответ на этот вопрос.

Точно такой же замок запирал цепь с юной индианкой, которую он с Цезарем и Авессаломом похитил у Армихо. Интересно, где сейчас прячется Пандора? Долго ли она их выслеживала? И как знать, может, она смотрит на них прямо сейчас?

— Ай, Диос![27] — Сержант перекрестился и постарался не вздрогнуть, когда полыхнула молния и практически тут же грянул гром. Вспышка и грохот отличались такой силой, словно взорвался груженный динамитом фургон. Досадно, если восемь рядовых в карауле увидят сержанта напуганным, но от раскатов грома он и впрямь едва не оглох. Молния на краткий миг разорвала мглу ночи, непроницаемую и кромешную.

На мгновение начальник караула увидел орлов на латунных пуговицах своих бойцов и синие солдатские мундиры из шерсти, испещренные заплатками. Эту одежду солдаты носили в последний, полный отчаяния год войны с гринго. С той поры фортуна их не жаловала.

По центральной площади Ариспе пронесся порыв ураганного ветра, согнувший стволы абрикосов чуть ли не до самой земли. У красного дерева с треском отломилась здоровенная ветка. Рухнув на землю, она подпрыгнула и затрепетала. Дождь низринулся с небес внезапно, словно где-то в вышине прорвало плотину. Сержант рывком открыл хлипкую мескитовую дверь тюрьмы, и они с солдатами набились в караульную. Струи воды били по черепичной крыше, отчего комната из необожженного кирпича наполнилась мерным рокотом. За решеткой оконца под потолком то и дело вспыхивали молнии. Сержант, взяв из очага уголек, зажег масляную лампу.

Затем он прилег в углу на набитый соломой матрац. Солдаты расстелили посередине комнаты одеяло, достали карты, закурили и расселись, собираясь поиграть.

Сержант уже было задремал, как вдруг услышал неприятный скребущий звук. Тот был негромким по сравнению с грохотом грома и воем ветра, зато казался куда четче, пронзительнее и страшнее шума за стенами. Снаружи будто провели чем-то металлическим, вроде ствола ружья, по грубой глинобитной стене тюрьмы. Ни один человек в здравом уме и носа не высунул бы на улицу в такую ночь. Вслед за скребущим звуком раздался крик козодоя. Чтобы птица не устрашилась буйства стихии? Вряд ли.

— А ну тихо, — отрывисто бросил сержант. Солдаты недоуменно уставились на него.

Сержант, опершись на локоть, приподнялся и навострил уши, но странные звуки уже замерли. Один из апачей в камере за караульной завел монотонную песню: видимо, хотел сообщить находящимся снаружи соплеменникам, где сидят арестованные. Пение подхватил еще один индеец, потом к нему присоединились мальчишки. Женщины подняли сводящий с ума плач, напоминавший сержанту вой проклятых душ, яйца которых защемило петлями адских врат. Солдаты принялись заряжать древние фузеи, называвшиеся «Смуглянками Бесс»[28], но у них так тряслись пальцы, что большая часть пороха просыпалась на пол.

— Апачи, — коротко пояснил сержант.

— Но стена… — попытался возразить один из солдат.

Сержант с жалостью посмотрел на говорившего. Этого бойца недавно прислали из Мехико, и он не знал, что высокие укрепления вокруг Ариспе ничем не помогут. Он не знал, что апачи способны проходить сквозь стены подобно призракам. Проноситься над ними, словно ветер. Переползать их, как скорпионы, или змеями проскальзывать под ними.

Раздался грохот, похожий на эхо от раскатов грома. Кто-то настойчиво молотил в дверь твердым предметом, скорее всего камнем. Пленные апачи стали что-то кричать своим товарищам, находившимся снаружи. Сержант знал, что ни одна живая душа в городе не придет к нему на помощь, даже друзья по оружию, спящие сейчас в казарме.

Сержант прикусил губу. Удастся ли ему пережить эту ночь и вновь увидеть жену и пятерых детей? Солдаты уставились на командира, пока тот силился придумать план действий, стараясь не обращать внимания на бешеный стук в висках, мерзкий кошачий вой, доносящийся из камер, раскаты грома и беспрестанные удары в дверь.

— Отпустить заключенных, — наконец приказал он.

— Вы рехнулись? — не сдержавшись, выпалил солдат из Мехико.

Сержант снял с вбитого в стену крюка связку ключей и направился к камерам.

— По моей команде приоткроем дверь. Чуток. Самую малость. Только по моей команде. Иначе нам всем конец.

— Но нам приказано… — начал было солдат из Мехико.

— К черту приказы! — Сержант отпер две камеры. Оттуда вышли пленники — двое мужчин, шесть женщин и трое мальчиков.

Выстроившись друг за другом — сперва мужчины, за ними женщины, а дальше мальчишки, — пленные неторопливо подошли к входной двери. Казалось, их совершенно не волнует, что она заперта. Когда заключенные уже были совсем рядом, сержант отрывисто скомандовал:

— Открывай.

Солдат из Мехико исполнил приказ, и пленные, даже не оглянувшись, один за другим выскользнули во мрак ночи навстречу бушующей грозе. Как только скрылся последний заключенный, солдат из Мехико захлопнул дверь и задвинул засов.

Солдаты дождались, пока перестанут ходить ходуном руки, свернули самокрутки и отправились играть в карты. Раскаты грома сделались тише — гроза удалялась наводить страх на другое поселение. Ливень сменился обычным дождем, размеренно постукивающим по крыше.

Сержант растянулся на матрасе. Он все-таки еще увидит жену и детей. Мужчина неслышно прошептал молитву Всевышнему и Деве Марии. Не забыл он поблагодарить и Христа, и всех святых, которых только мог припомнить, и уж конечно — святого Иеронима Эмилиани[29], солдата, спасенного благодаря вмешательству Богородицы. Именно его солдаты считали своим покровителем, хотя был он куда менее известен, чем другой чудотворец, тоже носивший имя Иероним[30]. Через несколько дней как раз наступало двадцатое июля, день почитания Иеронима Эмилиани, и сержант собирался с размахом отметить его.

Ну а наутро, если на то будет воля Божья и если пожелает команданте, гарнизон поставят в ружье и солдаты отправятся в погоню за проклятыми апачами. Сержант еще не знал, что погоня не потребуется.

— Диос у Сан Херонимо ме дефъендан[31] — Перекрестившись, сержант со своими бойцами двинулся навстречу апачам. Такой орды он отродясь не видывал. По его прикидкам, в сейбовой роще возле реки находилось не меньше двух сотен индейцев — в два раза больше, чем солдат в Ариспе. Сержант оттянул в сторону негнущийся высокий воротничок. Грубая ткань чертовски натирала шею.

Он поднял белый флаг повыше. Команданте велел, чтобы отряд пошел на переговоры безоружным — в знак мирных намерений. По идее, на переговоры должен был отправиться сам команданте, но он заявил: раз сержант накануне отпустил индейцев, краснокожие будут более расположены разговаривать именно с ним. На самом деле команданте просто струсил, и все об этом прекрасно знали.

Утренняя Звезда, Колченогий, Зевающий и остальные апачи внимательно смотрели, как к ним приближаются восемь солдат. Зевающий повернулся к юноше, стоявшему рядом с ним. Василек за год в заключении вырос больше чем на ладонь. В плену мул лягнул мальчика копытом в лицо и сломал ему нос, поэтому мексиканцы прозвали юношу Чато — Плосконосый. Теперь и друзья паренька среди соплеменников именовали его Чато.

— Что ты о них знаешь? — спросил Зевающий.

— Они были среди солдат, которые напали на нас под Ханосом.

— Даже если бы их там не было, это ничего не меняет, — буркнул Зевающий.

— Они пришли держать совет, — возразил Утренняя Звезда.

— Мне известен смысл белой тряпки. — Зевающий небрежно махнул рукой, будто слепня отгонял, после чего вместе с семерыми воинами двинулся навстречу солдатам.

Как только мексиканцы оказались в зоне досягаемости, Зевающий крикнул: «Натсид!» — «Убивай!» Вместе с семеркой подручных он поднял лук, наложил стрелу и выстрелил.

Затем Зевающий добежал до упавших солдат и добил раненых, после чего смочил белый флаг в крови сержанта и, размахивая тряпицей, двинулся к своим.

— Если солдаты спрячутся за стенами, нам их оттуда не достать! — прокричал он. — А этим мы выманим их из города. — Оскалившись, Зевающий посмотрел в сторону Утренней Звезды: — И не придется слушать чьих-то сестер, чтобы узнать, где враг.

Утренняя Звезда не ответил на выпад. Может, Зевающий и командир, но это вовсе не означает, что Утренняя Звезда обязан испытывать к нему расположение.

Когда он с десятком воинов отправился спасать пленных, Зевающий отказался пойти с ними. Если бы заключенных не удалось освободить, мексиканцы наверняка перебили бы их, узнав, что под стенами города стоит армия апачей. Однако Утренней Звезде показалось, что месть для Зевающего значит больше, чем жизнь пленных сородичей. А еще у него сложилось впечатление, что Зевающий слишком испугался молний и побоялся выходить из пещеры, в которой индейцы расположились на ночлег. Колдовские силы, которыми якобы обладал Зевающий, могли только отводить пули. Молния — мощный источник колдовского могущества, однако она несет смерть и безумие. Лишь глупец не боится молнии, но воин обязан исполнить свой долг.

Ночной ливень смыл пыль. От жаркого солнца влажная земля испускала пар — как и кровь, собравшаяся в лужи вокруг тел восьмерых мексиканских солдат. Этот пар навел Утреннюю Звезду на мысли о призраках — душах убитых мексиканцев.

Когда над трупами стали собираться жужжащие мухи, Утренняя Звезда отправился на поиски Пловца, молодого супруга сестры его жены. Месяцы напролет Пловец грезил этим набегом. Сегодня у парня наконец появится шанс показать, на что он способен.

Утренней Звезде тоже пока доводилось участвовать лишь в мелких стычках. Да, они с товарищами устраивали засады на караваны и воровали лошадей из загонов и с пастбищ, однако он ни разу не сталкивался лицом к лицу с регулярными частями, которые сейчас надвигались на индейский отряд. Это было в новинку для всех апачей.

Зевающий разместил бойцов среди тополей, позади которых протекала река. Воины могли укрыться лишь за деревьями и кустами, да и враг знал, где прячутся апачи. Утренняя Звезда чувствовал себя ужасно глупым и уязвимым, но ничего не мог поделать: Зевающий объявил, что эту стратегию ему подсказали духи, поэтому всем осталось только подчиниться.

Утренняя Звезда заплел длинные волосы в косу и заправил ее за пояс. Затем он проверил тетиву лука и прошелся подушечками пальцев по оберегам, вплетенным в лечебный шнур. Другие мужчины тоже едва могли скрыть волнение — но только не Пловец. Напряженный, словно натянутая тетива, он был совершенно неподвижен, лишь глаза то и дело зыркали по сторонам в поисках врага. Всем своим видом он демонстрировал готовность броситься в бой.

Сперва показалась пехота, а за ней — кавалерия. Брякали металлические кольца в уздечках, позвякивали колокольчики на седлах. Пики, поднятые остриями вверх, напоминали рощицу молодых деревьев.

— Пули меня не возьмут! — крикнул Зевающий. — За мной!

Выхватив кинжал, он рванул вперед, выбежав на открытое пространство. Воины вместе с Утренней Звездой вскинули луки и выпустили в небо стрелы. Пролетев по высокой дуге, стрелы обрушились вниз. Некоторые мексиканские солдаты попадали. После второго залпа стрел мексиканцы нарушили строй и разбежались в поисках укрытия. Теперь казалось, что каждый камень, каждое дерево плюются оружейным огнем.

Зевающий мчался так быстро, что едва не сбил с ног первого пехотинца. Он полоснул солдата кинжалом по горлу, и индейца окатило струей крови. Зевающий выхватил из слабеющих рук ружье, прежде чем мексиканец успел упасть. Наклонившись над телом, он сорвал с него мешочек с пулями и пороховницу. Воздев добычу над головой, Зевающий бросился назад, швырнул трофеи одному из воинов, после чего развернулся и снова ринулся в бой.

Сражался он как одержимый. Его действительно не брали ни пули, ни даже пики. Бросаясь на очередного солдата, он быстро его одолевал и, оставив распростершийся на земле труп, сразу же нападал на следующую жертву. Все чаще и чаще стали звучать мольбы солдат, обращенные к их святому покровителю: «Ай, Херонимо! Куйдадо!»[32]

Апачи не знали, что значит слово Херонимо, но подхватили клич. Зевающий заразил соратников своей безумной отвагой. Все больше и больше противников вступало в схватку. Завязался настоящий бой.

Утренняя Звезда, Локо, Колченогий и другие воины из племени Теплых Ключей укрылись за водостоком и открыли огонь по ближайшим солдатам. Мексиканцы метались в клубах порохового дыма; их силуэты напоминали призраков.

Утренняя Звезда подскакивал то к одному воину, то к другому, ободряя друзей. Всякий раз, когда он показывался, мексиканцы начинали кричать: «Викторио!» На испанском это слово служит не только победным кличем, но и способом подбодрить друг друга. Впрочем, Утренняя Звезда не знал, что имеют в виду солдаты, да и сейчас ему было совершенно на это наплевать.

По мере того как солнце все выше взбиралось по небосклону, усиливалась и жара, становясь все нещадней. Не обращая внимания на крики противников, Утренняя Звезда присел на корточки в тени креозотового куста и смочил пересохшие губы последними каплями воды из бурдюка, сделанного из коровьего желудка. Между тем ружейный ©топь стая стихать: у солдат кончались пули и порох.

Зевающий и двое его бойцов тоже израсходовали стрелы и поломали копья. Теперь они сражались кинжалами и кулаками. Когда к ним на помощь рванулся Пловец, Утренняя Звезда крикнул ему, чтобы тот вернулся. Пустое! Парень будто бы не услышал его.

Пятеро солдат, стреляя на бегу, бросились на Зевающего и его бойцов. Двое воинов упали, и Зевающий кинулся назад за новым копьем. Пловец развернулся и побежал к деревьям, а один из мексиканцев, вскинув палаш, помчался ему наперерез. Утренняя Звезда потянулся за стрелой и обнаружил, что колчан опустел. Схватив копье, он бросился на помощь к Пловцу, но солдат настиг юношу первым. Клинок, прочертив в воздухе сверкающую дугу, обрушился на голову Пловца, разрубив ее практически надвое.

Утренняя Звезда даже не подумал замедлить бег. В тот самый момент, когда солдат выдернул палаш из раны, Утренняя Звезда вогнал копье в грудь мексиканца с такой силой, что оно пробило его насквозь, выйдя из спины. Солдат уставился на индейца, разинув рот и выпучив глаза.

Утренняя Звезда поскользнулся в луже крови и сероватого мозгового вещества, вывалившегося из разрубленной головы Пловца. Восстановив равновесие, воин взялся за древко копья и надавил на него, вгоняя еще глубже в тело мексиканца. Солдат, будто насаженный на вертел, выгнув спину, повалился навзничь, дергая руками и ногами в жутких судорогах.

Зевающий пронесся мимо Утренней Звезды, задев его плечом. Нагнувшись, он подхватил палаш убитого и принялся размахивать им, оглядываясь в поисках новых врагов. Повсюду валялись трупы мексиканцев. Уцелевшие солдаты, подобрав раненых, кого можно было унести, скрылись в густом подлеске. Апачи кинулись ловить брошенных лошадей и собирать оружие павших.

Утренняя Звезда опустил взгляд на обезображенные останки того, кто некогда был мужем сестры его жены. Как дотащить тело до горной расщелины, где можно будет по-человечески его похоронить? Что сказать сестре жены, которая больше никогда в этом мире не увидит супруга?

Колченогий подошел к нему и встал рядом.

— Из наших погибло трое. Когда мы вернемся, будет пролито много слез.

— Толковый вождь не тратит понапрасну жизни воинов! — Утренняя Звезда был в ярости. Если бы они следовали обычной тактике и заманили мексиканцев в засаду, Пловец, возможно, сейчас был бы жив.

Утренняя Звезда отправился рубить агаву, чтобы сделать носилки для тела. Он чувствовал усталость. Как и Пловцу, да и всем остальным воинам, ему хотелось отплатить мексиканцам за резню под Ханосом, но сейчас он на собственном опыте понял, что Красные Рукава был прав, когда сказал, что по сладости месть редко может сравниться с ее предвкушением.

Хотя один из солдат все-таки успел зацепить Зевающего острием пики, разорвав правый уголок рта, долгая битва воодушевила индейца. Весь в грязи и запекшейся крови, он принялся танцевать среди трупов мексиканцев, притоптывая и тыча пальцем в те места, где сражался и убивал.

Столпившиеся соратники снова принялись скандировать:

— Джеронимо! Джеронимо!

Так у Зевающего появилось новое имя.

Лозен вела под уздцы Койота — коня своего брата. Миновав женщин, столпившихся у груды валунов, именуемых Прощальными, она подошла к концу строя юношей, которые собирались поприветствовать возвращавшихся воинов, и встала рядом. Подобное поведение для девушки считалось неподобающим, особенно для той, кого вскоре ждал важный обряд, который будут проводить целых четыре дня, а в конце объявят ее женщиной.

Все домочадцы Лозен трудились не покладая рук днями и ночами, готовясь к ритуалу Женщины, Окрашенной Белым, и Лозен было очень неловко, что из-за нее у родни столько хлопот. Но ведь, с другой стороны, брат поручил заботиться о Койоте именно ей. Нет, она ни за что не доверит коня какому-то нерадивому сопляку, которому дозволили встать в строй только потому, что у него под набедренной повязкой имеется член.

Когда самый юный из дозорных влетел сегодня утром на коне в лагерь с радостным известием, все будто с ума сошли от радости. Часовые из числа юношей и стариков обнаружили возвращающийся отряд на расстоянии одного дневного перехода. Издалека они видели, что некоторые воины взяли в бою коней, но кто именно, разглядеть не получилось.

Текучая Вода, узнав о возвращении воинов, пришла в такой восторг, что даже не стала спорить с Лозен из-за коня. Более того, жена Утренней Звезды вместе с Веткой Кукурузы помогли привести Койота в порядок, придав ему парадный вид.

На скакуна надели самое красивое из имевшихся в семье мексиканское седло, отороченное по краям перьями, серебряными кончос и звякающими оловянными побрякушками. Лозен украсила уздечку широкими лентами, пустив на них красный хлопковый платок.

На место встречи с воинами Лозен приехала с Одинокой, но та осталась с женщинами. Двоюродная сестра Лозен сидела в седле, гордо и даже вызывающе вскинув подбородок.

На шее у нее висела пара сморщенных ушей. Все уже знали, что некогда они принадлежали мексиканцу Эль-Гордо. Многие также опасались, что призрак убитого может прийти за своими ушами, но Одинокой было плевать.

— Мексиканцы в длинных черных нарядах рассказывают, что после смерти души плохих людей отправляются в такое место, где их мучают рогатые демоны с копьями, — заявила она Лозен и весело, совсем как когда-то в детстве, улыбнулась: — Я знаю, что Эль-Гордо именно там.

Как только показался Тощий, женщины принялись громко, пронзительно улюлюкать. Несколько вдов пригубили тисвин, который приготовили для пира и победного танца.

Вдовы плясали для воинов полуобнаженными, выпрашивая подарки. Конечно же, подобное поведение считалось неподобающим, однако никто даже не подумал сделать женщинам замечание. У них ведь погибли мужья, нужно же им как-то позаботиться о себе. Правда, другие индианки втайне презирали вдов за распутство, при этом радуясь, что их супруги живы и здоровы.

Утренняя Звезда ехал на гнедом коне на почетном месте, сразу же за Тощим. За ним следовал Колченогий, а потом Локо.

Говорливый выбежал откуда-то сзади, где подручные гнали вслед за воинами захваченный скот и мулов. С гордым видом паренек взял под уздцы коня Колченого. Выстроившиеся в ряд юноши стали кричать, умоляя Утреннюю Звезду дозволить кому-нибудь из них повести его скакуна, но воин остановил гнедого напротив Лозен. Из-за спины Утренней Звезды выглянуло девичье личико. Сквозь спутанные волосы смотрели огромные, полные страха черные глаза.

Лозен даже не пришло в голову задуматься, откуда взялась эта девочка, кто ее родители и кто скорбит по ее утрате. Теперь пленница принадлежала апачам: ей предстояло стать членом семьи Лозен.

— Ее зовут Мария. — Утренняя Звезда дождался, когда Лозен оседлает Койота, после чего пересадил девочку к сестре за спину. Малышка обхватила ручками талию Лозен и ткнулась лицом ей в спину.

Лозен попыталась вспомнить какие-нибудь успокаивающие слова на испанском, который почти не знала.

— Эста бъен, нинъя[33], — наконец произнесла она.

— Она может спать в одном жилище с тобой и Одинокой, — сказал Утренняя Звезда.

А Колченогий сообщил Лозен:

— Прежде чем погибнуть от рук твоего брата, мексиканцы называли его Викторио. Тощий объявит об этом на пиру. Викторио, Победа, — что ж, это славное имя.

Викторио спешился и повел Койота с гнедым туда, где Ветка Кукурузы танцевала вместе с другими женщинами. Там он протянул ей поводья гнедого. Молодая женщина знала, что означает этот дар: ее супруг не вернется.

— Крепись, сестра, — промолвил Викторио. — Твой муж умер героем. Мы похоронили его как воина. Теперь больше нельзя поминать его имя.

Ветка Кукурузы натянула на голову одеяло и повела гнедого прочь. Текучая Вода бросилась за ней. Вскоре раздались женский вой и плач, перекрывающие смех и крики.

Когда забрезжил рассвет, танцы закончились, и люди стали расходиться по своим стойбищам. Лозен несла пленницу Марию на руках. Малышка, свесив руки, спала, положив голову на плечо индианки.

Текучая Вода повела Викторио к новому жилищу, которое построили ее домочадцы. Какого добра внутри только не было: и мешки, и парфлеши, и еда на подстилках и в корзинах, и сложенные стопкой одеяла. Текучая Вода развернула воловью кожу, достала одну из оленьих шкур, лежавших внутри, и протянула ее мужу. Кто-то так знатно выдубил кожу, что на ощупь она напоминала мягчайшую из тканей.

— Вызывающий Смех принес пять шкур. Он бил оленей в глаз, чтобы не оставить ни царапин, ни дыр. Его мать выдубила их для платья Одинокой. — Текучая Вода взяла большой мешок и потрясла им, чтобы муж услышал лязганье пустых консервных банок. — Это добыли дети Косоглазки в лагере старателей. Наделаем столько бубенцов, что на два платья хватит. — Затем она подняла несколько мешочков поменьше: — Это для благословения. Ракушки каури и пыльца.

— Скоро сюда доберутся торговцы из Аламосы, — сказал ей супруг. — У нас есть мулы, добытые в Мексике. Обменяем их на зерно и подарки. А еще можем забить мою долю скота и навялить мяса на праздник.

Викторио с огромным удовольствием опустился на одеяла. Он вместе с отрядом ехал три дня и три ночи. Спать приходилось в седле. Мужчина закрыл глаза, с наслаждением вдыхая знакомые ароматы родного дома.

— Народ говорит, что твоя сестра ди-йин, шаман, — сказала Текучая Вода.

Викторио заворчал. Он тоже заметил перемену в сестре, как только ее увидел. Когда он уезжал, Лозен и сама сомневалась в своей способности чувствовать приближение врага. Теперь же подавляющее большинство женщин в племени стали свидетельницами силы ее дара. Лозен поверила в себя. Это читалось в выражении ее глаз, в сжатых губах. Если человек обладал особой силой, то она преображала его изнутри.

Текучая Вода стянула тунику через голову. Юбка беззвучно упала к ее ногам. Женщина опустилась рядом с Викторио, и он прошелся рукой по ее телу, скользнув пальцами по шее, плечу, руке, бедру. Его накрыла волна желания, но он знал: то, чего он жаждет, пока под запретом.

— Может, мне следует попросить Ветку Кукурузы стать моей женой? — тихо произнес он.

Когда Текучая Вода заговорила, он услышал в ее голосе облегчение: она радовалась, что о ее сестре теперь позаботятся.

— Мне лишняя пара рук не помешает, — ответила она. — Будет кому помочь мне собирать бобы и выкапывать коренья.

Викторио вздохнул. Да, на его плечи ляжет ответственность еще за одного человека, но если он женится на сестре жены, ему не придется целых три года ждать близости с женщиной. Имелось и еще одно преимущество, радовавшее его даже больше первого: вместе с новой женой не появится еще одна теща.

По мере того как все больше людей навещали своих родных в дальних племенах, ширилась и молва о могуществе сестры Викторио, о ее способности чувствовать врагов на расстоянии. Когда Викторио и Текучая Вода стали приглашать друзей и родственников на обряд Да-и-да — ритуал Женщины, Окрашенной Белым, через который предстояло пройти Лозен, — ни один не отказался. Все пообещали явиться.

Считалось, что во время обряда на девушку нисходит дух праматери всех апачей Истун-э-Глэш — Женщины, Окрашенной Белым. Дух дает девушке силы наделять крепким здоровьем, долголетием, детьми и богатством каждого, кто получит ее благословение. По сути дела, на целых четыре дня девушка становилась живым воплощением Женщины, Окрашенной Белым. Страшно представить, какой силой будет обладать благословение девушки, если она вдобавок еще и du-йин, умеющая видеть сокрытое от других!

На праздник собрались многие вожди. Приехал с запада Чейс, и все племя Высоких Утесов. Из Санта-Риты прибыл со своими людьми Красные Рукава. Не оставили приглашение без внимания и Длинношеий с гор Сьерра-Мадре, и даже Зевающий, которого теперь все чаще стали называть Джеронимо.

Прибывшие расположились несколькими лагерями вдоль реки и на склонах близлежащих холмов. Люди ходили в гости из лагеря в лагерь и навещали друзей и родственников. Они смеялись и болтали, засиживаясь глубоко за полночь. Повсюду паслись лошади, и мальчишки тайком катались на них, хотя чаще были заняты иными проказами: кидались камнями в девочек и друг в друга, или, вихрем проносясь по лагерям, воровали ребрышки, жарившиеся на углях.

На площадке, где должна была состояться церемония, люди племени Теплых Ключей построили длинные навесы. На протяжении долгих дней женщины готовили пиршество: резали, рубили, счищали кожуру. Над очагами булькали котлы с тушащейся олениной и кониной. На плоских камнях среди углей пеклись лепешки из кукурузы, молотых желудей и мякоти агавы. Долину окутали чарующие ароматы и клубы дыма.

Мужчины привели груженных хворостом мулов. Из этого хвороста в середине танцевальной площадки выросла целая гора, но мужчины продолжали подвозить новые вязанки, раскладывая их по периметру. Локо увел повыше в скалы Гаа-нов, Горных Танцоров, чтобы там хорошенько отрепетировать их выступление.

Из бани в сейбовой роще доносились молитвы, песни и взрывы смеха. Там проходили ритуал очищения барабанщики и Колченогий со своими пятью помощниками. Закончив, апачи, блестя от пота, выбежали наружу нагишом и прыгнули в ледяную речную воду. Остаток дня они делали священные амулеты и обереги для Лозен и Одинокой.

Время шло, и с наступлением второй половины дня индейцы, надев самые лучшие свои наряды, собрались на би-кехилже — облачение. Колченогий с помощниками вынесли музыкантам два барабана и две широкие, но при этом невысокие корзины с желтой пыльцой. К этому добавили два священных посоха, бирюзовые молитвенные камни, две трубочки для питья и скребки, привязанные к ремешкам. Под звон колокольчиков Лозен с Одинокой показались из шалаша, сложенного специально для церемонии. Когда девушки выпрямились, пройдя через низкий вход в строение, по толпе пронесся шепоток.

Бабушка и Глазастая омыли волосы девушек мыльной водой, полученной из побегов юкки. Роскошные шевелюры каскадами ниспадали красавицам на спину, доходя до колен. При малейшем движении звякали крошечные бубенчики, густо нашитые на прямоугольные узоры туник из оленьей кожи. Бахрома, начинаясь от плеч, доходила до запястий, а подол юбок — до щиколоток. Сзади у каждой было пришито по черному оленьему хвосту. Вышитые бусинками круги на туниках символизировали солнце, а длинные полоски кожи, расходящиеся от них, — лучи. Края одежды были украшены изображениями звезд и полумесяцев. Кожу нарядов во время отделки натерли охрой и пыльцой, и теперь она казалась золотой.

Шепот сменился громким гулом голосов, и тут Лозен охватило волнение. Чувство уверенности оставило ее. Она думала, что готова к ритуалу. Бабушка и Глазастая рассказывали о нем во всех подробностях целый месяц, но никакие слова не могли подготовить Лозен к тому, что происходило сейчас. Она никогда не видела столько апачей. Более того: взгляды всех собравшихся были прикованы к ней. Люди ждали, что она начнет лечить больных и увечных, дарует им долголетие. Теперь за удары непогоды всегда будут винить ее; ее сочтут ответственной, если случится неурожай или кто-то заболеет. Лозен буквально физически ощущала силу надежд и страхов собравшихся, которая валила ее с ног, словно штормовой ветер.

Встань на оленью шкуру. Подбородок выше. — Бабушка мягко подтолкнула Лозен в спину.

Колченогий поднял два посоха, разрисованных черными, желтыми, зелеными и белыми полосами и украшенных орлиными перьями, бирюзовыми камнями и оловянными бубенцами.

— Эти посохи вырезаны из ветвей дуба. Дуб усыпан желудями, и потому у вас будет много детей, — провозгласил шаман. — Орлиные перья придадут вам сил. Четыре цвета полос указывают на четыре стороны света. Они означают, что Даритель Жизни будет приглядывать за вами, куда бы вы ни пошли.

Затем Колченогий объяснил Лозен и Одинокой, что им понадобятся терпение и выносливость, поскольку их ожидает очень долгий обряд. Потом он напомнил о необходимости быть добродетельными — чтобы благословения девушек, когда на них снизойдет дух Женщины, Окрашенной Белым, возымели должное действие. Под конец он прикрепил орлиные перья к плечам Лозен и Одинокой, для чего к туникам заранее пришили специальные ремешки. Когда Колченогий возложил венец из орлиных перьев на голову Лозен, в небе внезапно появился орел. Совершив четыре круга над собравшимися, птица полетела в сторону гор. Толпа взорвалась воплями восторга: лучшего знамения и пожелать было нельзя.

Вот уже десятки лет мексиканские торговцы из Аламосы приезжали к этому узкому проходу в горах. Чтобы добраться до него, они ехали на своих огромных, запряженных волами телегах по бездорожью вдоль реки. Оповещая соплеменников о прибытии купцов, дозорные Красных Красок пользовались особым сигналом. Приезд торгового люда всегда считался поводом для праздника. Женщины тут же собирались толпой и тянули шеи, силясь разглядеть, что за сокровища мексиканцы привезли на этот раз. Дети толкались, желая заполучить леденец или каучуковую жвачку чикли, которые торговцы кидали им с телег. Самые маленькие пытались взобраться на волов с печальными глазами.

Когда торговцы посетили племя в предыдущий раз, Викторио и Текучая Вода отдали им все выдубленные шкуры, корзины и скот, за исключением Койота и еще двух лошадей. Взамен они получили целую гору всякого добра, но надолго оно у них не задержалось. Последних двух лошадок пришлось отдать Колченогому, присовокупив к ним два искусно сделанных мексиканских седла и стопку одеял.

В обмен на эти дары Колченогий согласился на церемонии Лозен исполнить самый полный цикл песен-заклятий. Всего их насчитывалось шестьдесят четыре.

Когда Колченогий закончил первый цикл из четырех песен, Лозен посмотрела на Одинокую. Всякий раз, когда голос шамана стихал и он собирался с силами, чтобы запеть новое заклятье, Одинокая загибала одну из прядок бахромы, которой была обшита ее туника. Лозен гадала, хватит ли ее двоюродной сестре прядок на весь цикл.

Колченогий пел до заката, с наступлением которого начались танцы. Лозен и Одинокая то и дело выходили плясать, с каждым шагом пристукивая по земле посохами. Рядом с Лозен танцевала Текучая Вода, а в пару к Одинокой встала Ветка Кукурузы.

Пока длилась церемония, Лозен простояла без движения почти целый день, и теперь ноги у нее ужасно болели, но Текучая Вода ободряла ее улыбкой. Жена Викторио танцевала с такой грацией, что Лозен просто не могла опозорить ее неловкими движениями и неподобающим выражением лица. Когда полная луна оказалась аккурат над танцующими, Колченогий замолчал, а барабанщики замерли.

Теперь Лозен, Одинокой, Бабушке и Глазастой дозволялось несколько часов поспать. На рассвете девушки снова вышли на танцевальную площадку. На расстеленных перед ними шкурах стояли корзины с пыльцой, ракушками каури, жвачкой чнклн, орехами, бубенцами и фруктами. Все это символизировало дары, которые Женщина, Окрашенная Белым, нодиесет людям.

Весь остаток утра Лозен и Одинокая танцевали в паре с Текучей Водой и Веткой Кукурузы. Время от времени Бабушка отводила рукой тяжелые густые волосы Лозен и вытирала пот с шеи и лба девушки, давала ей хлебнуть воды через трубочку. Когда утро было в самом разгаре, Бабушка знаком велела Лозен прилечь ничком на шкуру, после чего сделала внучке массаж, чтобы к той вернулись силы и энергия.

Лозен встала, и вдруг ей показалось, что она сделалась выше ростом. Ноги больше не болели. Она почувствовала покалывание: сперва в ступнях и ладонях, потом в ногах и руках. Это была сила, ниспосланная Женщиной, Окрашенной Белым.

К середине дня время танцев подошло к концу, и люди сгрудились вокруг девушек. Наступал черед самой важной части ритуала, которую никто не хотел пропустить. На восточной оконечности площадки Колченогий поставил корзину со священной пыльцой и охрой, а рядом положил трещотку из копыта оленя, орлиное перо и пучок москитной травы. Зрители выстроились в ряд.

Лозен с ужасом посмотрела вперед. Ей предстояло четыре раза пробежаться туда и обратно. Благосостояние племени зависело от того, насколько удачно она выполнит задание. А вдруг она споткнется? А вдруг упадет? Или перевернет корзину?

И тут Бабушка совершила поступок, за который ее впоследствии прозвали Погонщицей. Она толкнула внучку, побуждая ее сорваться с места, и пронзительно заулюлюкала вслед в знак поддержки. Лозен домчалась до корзины, обогнула ее и кинулась назад. Помощник шамана подвинул корзину поближе, и Лозен еще три раза добежала до нее, огибая корзину под аккомпанемент криков Бабушки, к которой присоединились и зрители.

Когда она обежала корзину в четвертый раз, Колченогий запел и его голос звучал так хрипло, что едва был различим:

Крики толпы сделались еще восторженнее, когда появились танцоры Гааны в высоких широких головных уборах, раскрашенных в четыре священных цвета. Они принялись кружиться вокруг девушек, а Колченогий снова затянул песню. Затем Локо, который тоже участвовал в танце, взял кисть, смоченную в разведенной водой пыльце, и начал раскрашивать ею Лозен, что вызвало новые восторги зрителей. Когда кисть коснулась ресниц, Лозен смежила веки. Наконец Локо выкрасил ее с ног до головы, и Гааны, приплясывая, удалились, после чего Бабушка вытерла краску с глаз Лозен.

Девушка ощущала чувства соплеменников, их расположение к ней. По щекам у нее заструились слезы, прочерчивая дорожки в слое пыльцы. Лозен казалось, что она поднимается над землей и парит, купаясь в восхищении соплеменников.

— Уже почти всё! — кричали они. — Скоро к ней придет сила! Лозен прекрасна! Она дарит нам радость!!

Колченогий тоже опустил кисть в разведенную водой пыльцу и тряхнул ею в сторону толпы. Затем снова обмакнул кисть и снова взмахнул ею, стараясь, чтобы капли летели во все стороны. Рев толпы сделался оглушающим.

Лозен взяла в руки оленью шкуру, на которой стояла, и тряхнула ее — раз, другой, третий, четвертый, поворачиваясь к каждой из сторон света. Так она отгоняла болезни, которые могли бы навредить ей. Колченогий взял в руки одну из корзин с фруктами и бубенцами и высыпал ее содержимое на Лозен. К девушке кинулись дети. Хохоча и толкаясь, они тянули руки к посыпавшимся на землю сокровищам. Каждого, кому удавалось добыть хоть что-нибудь, ждали долгие годы счастья и благополучия.

После того как Колченогий проделал то же самое с Одинокой, Бабушка взяла в руки корзину пыльцы, поклонилась четырем сторонам света и опустила в пыльцу пальцы. Затем она прочертила пыльцой линии по лицу Лозен: от щеки до щеки через нос, а потом еще одну — по линии пробора на ее голове. Лозен проделала с Бабушкой то же самое.

Остальные выстроились в длинную очередь, которая тянулась вокруг всей танцевальной площадки и скрывалась где-то среди жилищ. Когда очередной человек из очереди подходил к Лозен и Одинокой, они помечали его пыльцой. Матери протягивали девушкам детей за благословением. К Лозен подошел Крадущий Любовь, и она отвела взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза. Однако весь вид юноши выражал такую любовь, что Лозен в смятении едва не уронила корзину с пыльцой.

Когда последний из желающих получил благословение, Лозен и Одинокая направились к высокому типи, построенному строго по указаниям Колченогого. Девушки прошли мимо еды и подарков, которые им предстояло позже раздать, и опустились на лежанку, покрытую густым слоем сосновых иголок. Сегодня вечером Лозен, Текучей Воде, Одинокой и Ветке Кукурузы предстояло полночи плясать с четырьмя танцорами Гаан, следуя при этом безумно сложному порядку движений.

Танцоры Гаан носили черные маски, а тела покрывали замысловатыми магическими узорами. Вид их высоких головных уборов, силуэты которых появлялись в оранжевом свете закатного солнца, когда горцы выбирались из потайных мест, всегда наводил ужас на Лозен. В детстве она даже начинала кричать от страха, когда Бабушка поднимала ее повыше, чтобы танцоры смогли направить на нее свои посохи и отогнать злых духов.

Сейчас Лозен знала, кто из мужчин скрывается под масками. Для нее также не было секретом, что ее брату потребовалось пустить в ход все свое обаяние, чтобы уговорить друзей принять участие в танце. Если танцор Гаан допускал во время церемонии ошибку, то мог заболеть или навлечь несчастье на близких. Если участник надевал маску, не соблюдя особый ритуал, то мог сойти с ума. Прикосновение другого танцора, снаряженного более могущественным шаманом, грозило обернуться параличом.

После ритуальной пляски танцоров Гаан должны были начаться обычные танцы. Люди разобьются по парочкам и станут танцевать всю ночь. Лучшее время, чтобы влюбиться без памяти. Лозен знала, что сегодня чувства придут ко многим, но не к ней.

К чему любовь? Брат обещал ей кое-что получше. Если она выдержит обучение, через которое проходят все юноши, ей дозволят отправиться в набег за лошадьми. Семья девушки отчаянно нуждалась в новых скакунах — взамен тех, что пришлось отдать. Лозен уснула вымотанной, но с улыбкой на устах. Девушка знала, что больше ей не суждено испытать такой восторг, как сегодня, но ее это нисколько не волновало. Одного раза в жизни ей вполне хватит.

Рассказывают, что однажды, в незапамятные времена, Койот повстречался с красавицей. Койот не отличался робостью — не то что нынешние юноши. Он только и ждал возможности поразвлечься с какой-нибудь молодкой. Они могли даже не блистать особой красотой, но та, о которой пойдет речь сейчас, была сущее загляденье.

Койот улыбался ей, смешил ее и гулял с ней под луной, чей свет проникал сквозь ветви сейб, росших по берегу реки. И вот он уже был готов ввести в красавицу свой член, как вдруг увидал в ее сокровенном месте ряды острейших зубов. Вместо члена он сунул ей в лоно палку. Зубы впились в дерево, щелк-щелк, и только мелкие щепки остались от палки.

Тогда Койот сунул в сокровенное место красотки камень. Вонзились в него зубы да и сломались. Так у красавицы стало лоно совсем как у всех женщин нынче — без зубов.

Обрадовалась женщина и сказала: «Отныне мужчины будут жаждать меня и ради близости со мной отдадут много лошадей и прочих дорогих вещей».

Вот почему в наши дни мужчина, желая взять в жены девушку, подносит ее семье лошадей, одеяла, седла и другие ценные подарки.

На самом деле этот рассказ был вовсе не о койоте, а о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах.

В пустыне Рафи давно привык к слепящему солнцу, жаре, жажде и тем шуткам, которые порой играл с ним собственный разум. Впрочем, на этот раз действительно что-то было не так. Рыжий заржал, а четверо мулов принялись реветь и прядать ушами.

Гонимые желанием как можно быстрее добраться до Калифорнии старатели, поддавшись золотой лихорадке, бросали по дороге кучу всякого скарба: сломанные фургоны, мебель, кухонные плиты, сундуки, ручные мельницы. Ветер подхватывал с земли рваную одежду, и она перелетала с место на место подобно раненой птице. Вот и сейчас вдали маячили два ряда каких-то темных силуэтов, выстроившихся по бокам разбитой дороги.

Гнедой Отелло чуть дернулся в сторону, забренчав упряжью. Стоявший с ним в паре быстроглазый Яго, чуть поменьше габаритами, присел на задних ногах. Розенкранц и Гильденстерн, стучавшие копытами впереди них, отчаянно взбрыкнули.

Из-за яркого утреннего солнца Рафи пришлось прищуриться. Фигуры, маячившие вдалеке, дрожали в августовском мареве. Подъехав поближе, он увидел стоявших парами волов и мулов, лошадей и овец, расположенных по обеим сторонам дороги на расстоянии от трех до пяти метров друг от друга.

Все они были мертвы. Почерневшая кожа съежилась, обнажив местами кости, но все же не давала скелетам рассыпаться. Кто-то подпер трупы камнями и обломками досок, чтобы те не упали. По прикидкам Рафи, безмолвных стражей дороги было не меньше сотни. Коллинзу пришло на ум, что последние несколько километров ему не встретилось ни одного павшего животного у брошенных поломанных фургонов.

Мясной скот стоил в Калифорнии таких бешеных денег, что многие гнали его на запад на продажу. Это приносило сказочные барыши, даже если большая часть животных гибла в пути. Тяжелая дорога оказывалась непосильным испытанием и для тяглового скота. Животные мерли тысячами. Рафи не знал, что за шутники расставили вдоль дороги мертвечину и с каким умыслом, но недостатка в падали они явно не испытывали. И все же: что неизвестные хотели сказать своим поступком? Может, они намекали на человеческую глупость и тщетность усилий? Нет, вряд ли. Рафи подумалось, что, скорее всего, люди просто рехнулись от жары.

Первым в ряду стоял вол, в глазнице которого ковырялся вьюрок. Над трупами посвежее все еще гудели мухи. Картина была жуткой, терзающей нервы. В столь кошмарном паноптикуме человек чувствовал себя более чем одиноким во вселенной.

Рафи почти добрался до самого конца ряда, как вдруг увидел труп лошади, на которой все еще оставалось седло. С седла свисала сумка, а в ней виднелась книга. Рафи остановил фургон и спрыгнул на землю. Книжка казалась совсем новенькой. «Ромео и Джульетта». Коллинз осмотрелся по сторонам, подозревая, что это часть шутки остряков, расставивших вдоль дороги мертвечину.

Коллинз потянулся к книге и тут же отдернул руку. Да, нигде не было жуткой надписи «Умерли от азиатской холеры», которую иногда приводили с огромным количеством ошибок, но отсутствие предупреждающей таблички ничего не значило. Откуда Рафи знать, отчего пала эта лошадь и где ее хозяин?

А ну как зараза остается на предметах, которые принадлежали ее жертвам? И можно заразиться, просто дотронувшись до этих вещей? Уже после войны Рафи довелось увидеть, как от холеры умер его командир Блю, прослуживший в армии почти всю жизнь. Беднягу рвало, пока у него на лбу не полопались сосуды. Рафи с ужасом завороженно наблюдал, как по лицу Блю паутиной расползаются кровоизлияния — словно струйки воды под старым, подтаявшим льдом.

Когда за Блю пришла смерть, Рафи даже ощутил облегчение. Наверное, его почувствовал и Блю. Коллинз раскалил на углях старый армейский штык и выжег им надпись-предупреждение на деревянной табличке, которую водрузил на могилу Блю. Рафи не сделал ни одной ошибки: есть чем гордиться, особенно если совсем недавно освоил колдовское искусство складывать буквы в слова.

Холера не холера, но это все же был Шекспир. Да не что-нибудь, а «Ромео и Джульетта». Офицеры бригады, в которой служил Рафи, предпочитали военные драмы, «Макбета» и всяких «Генрихов» с «Ричардами», но Рафи втайне ото всех обожал самую романтическую из всех трагедий гения. Осторожно отстегнув от седла сумку, он кинул ее к себе на козлы и сам устроился рядом. Тронув фургон с места, Рафи поехал дальше, время от времени настороженно поглядывая на сумку, будто опасаясь, что она его укусит.

Добравшись до конца ряда, Коллинз уже настолько свыкся с видом трупов животных, что подпрыгнул от неожиданности, увидав впереди скачущую лошадь. Рафи тряхнул поводьями, чтобы мулы бойчее перебирали ногами. Всадник впереди, по всей видимости, услышал приближение фургона, поскольку развернул лошадь и принялся ждать.

— Авессалом! — В кои-то веки Рафи повстречал в пустыне не врага, а друга.

Джонс приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы не слепило солнце.

— Рафи? — Он дождался, когда фургон поравняется с ним, и поехал рядом. — Ты когда-нибудь видел такое? — Авессалом кивнул на выстроенные вдоль дороги трупы.

— Не-а. Причем я-то думал, что уже всею насмотрелся.

— Где-нибудь поблизости есть вода? — Авессалом перевернул кверху дном деревянную флягу в знак того, что она пуста.

— Неподалеку есть речушка. — Рафи протянул приятелю свою флягу.

— Если увижу речку, последую примеру индейцев на переправе в Юме. — Авессалом вытер шею и лицо косынкой.

Рафи понимал, что сейчас ему следует поинтересоваться, чем занимаются краснокожие на переправе, но поддерживать беседу он не умел, хоть и был рад видеть Авессалома. Коллинз много дней провел в одиночестве, и потому звуки своего хриплого голоса даже ему самому казались непривычными и странными. Жара в этой части территории, захваченной у Мексики и получившей название Аризоны, была совершенно особой. Она просто ошеломляла. Схожие ощущения можно было получить, встав у открытой печи для обжига извести.

Впрочем, Авессалома и расспрашивать было не нужно: он любил поболтать.

— Когда наступает такая жара, от которой сам дьявол начинает потеть, тамошние индейцы опускаются в речку по горло, а голову обмазывают жидкой глиной. Если поглядеть со стороны, то словно какие-то грязевые шары из воды торчат и хохочут, переговариваясь друг с другом. Сам видел.

— Апачи в этих краях совсем несносны. Напрасно ты отправился в путь в одиночку.

— Но теперь-то я не один, — осклабился Авессалом. — Да и ты тоже.

— Как там твой Цезарь? — Коллинз решил, что Авессалом захочет дать на этот вопрос развернутый ответ, избавив таким образом Рафи от необходимости разговаривать.

— О-о-о, это длинная история, — протянул Авессалом, глядя на заросли болиголова и кактусов, которые тянулись до самых гор, вздымающихся над пустыней вдалеке. — Впрочем, думается мне, у нас полно времени Когда мы добрались до Калифорнии, то выяснилось, что улицы там золотом не мостят, да и не каждый старатель его сейчас найдет. У всех крупных жил уже есть хозяева, и теперь из-за богатых месторождений началось смертоубийство. Народ по большей части вкалывает за гроши на толчейных фабриках, где руду дробят. Цезарь покрутился там, присмотрелся и решил, что с него хватит пыль глотать.

— И чем же он занялся?

— Мне бы не хотелось говорить, что он стрижет старателей, словно овец, однако это не так далеко от истины. Цезарь купил пару ножниц, палатку и кресло, где можно менять угол наклона спинки. А еще он усовершенствовал помаду для волос. Делает ее из топленого свиного жира, спермацета… — Увидев недоумение в глазах Рафи, Авессалом пояснил: — Это такое вещество, которое добывают из китов. Цезарь его заказывает вместе с настойкой черной бузины в одном из дорогих борделей Сан-Франциско, где снискал среди дам немалое восхищение. Одним словом, все это добро он разводит с бренди и маслом мускатного ореха и продает мужланам. Говорит, будто очень помогает при облысении. Снадобье пользуется большой популярностью.

— И что, от него действительно растут волосы?

— Ну, по крайней мере, меньше их уж точно не становится, — пожал плечами Авессалом.

— Сегодня заночуем на гасиенде у дона Анхеля, — сообщил Рафи. — Видишь горы? Там, в каньоне, у него ранчо.

— Что ж, это как нельзя кстати, — обрадовался Авессалом. — Я неделю не спал в кровати.

— Стол у дона Анхеля пристойный, а вот от кроватей я бы держался подальше. Они там с живностью. Шестиногой. Встанем лагерем в сейбовой роще у реки. Будем дежурить по очереди. — Рафи вытащил из седельной сумки книгу.

Улыбка Авессалома стала шире.

— Я видел, как Джульетту играла сама Фанни Кембл[34].

— Да ладно тебе! Где?

— В Сан-Франциско. В оперном театре. А как она нарядилась! В парусиновые штаны и брогамы[35]. Ох и разговоров потом было!

Рафи открыл было рот и тут же его захлопнул. Даже Авессалому он не хотел признаваться, что давно мечтает увидеть постановку пьесы Шекспира на настоящей сцене.

— У меня тоже есть что тебе показать. — Авессалом повернулся, покопался в седельной сумке и вытащил длинный предмет, завернутый в мешковину и перехваченный бечевкой. — Несколько дней назад я был в Тусоне. Теперь благодаря этому, — он кивнул на загадочный предмет, — у меня будет достаточно денег, чтобы добраться до дома и встать там на ноги. — Авессалом принялся развязывать бечевку. — Познакомился я с одним бедолагой. Сам он отчаянно нуждался в деньгах и мечтал поскорее доехать до Калифорнии. Продал мне эту бесценную реликвию за сущие гроши. Думаю найти на нее покупателя в Сан-Антонио.

Авессалом показал сделанный из сосны протез человеческой ноги. С одной стороны к нему крепились кожаные лямки. Мастер даже вырезал ступню с уродливыми бугорками, которые, по всей видимости, изображали пальцы.

— Что это?

— Это… — Авессалом выдержал для большего эффекта драматическую паузу, — деревянная нога, принадлежавшая генералу Санта-Анне[36].

— Говоришь, заплатил за нее гроши? — усмехнулся Рафи. — Ровно столько она и стоит.

— Думаешь, она не настоящая?

— По правде сказать, я видел с дюжину протезов Санта-Анны, причем всякий раз меня клятвенно уверяли, что уж этот точно настоящий. Один приятель из Иллинойса мне расскагы-вал, что деревянная нога генерала на самом деле выставлена в здании парламента в Спрингфилде[37].

Авессалом уныло посмотрел на протез.

— Ну хотя бы на топливо для костра он сгодится?

— В самый раз.

Рафи улыбнулся, припомнив, как американские солдаты после взятия Веракруса разграбили Эль-Энсеро — имение Санта-Анны. Генерал бежал в такой спешке, что даже оставил в экипаже протез. После этого на протяжении нескольких недель солдаты распевали «Оставил дома ногу я» на мотив «Оставил дома Бетси я»[38]. Некоторые из куплетов были на редкость похабными.

Под перестук копыт и бряцанье сбруи Рафи затянул песню о ноге Санта-Анны. У них с Авессаломом впереди достаточно времени, чтобы почитать вслух «Ромео и Джульетту», а предвкушение только усиливало грядущее удовольствие.

— Я тебе не друг.

Викторио остался в охотничьем лагере далеко позади, но его голос все равно ясно звучал у Лозен в ушах. Она споткнулась о торчащий из земли пучок болиголова, покачнулась, но устояла на ногах и помчалась дальше по пустыне. Она до сих пор не проглотила ту воду, что ей дал Колченогий в самом начале забега. Если полон рот, значит, волей-неволей дышишь через нос и постепенно к этому привыкаешь. Так тело теряет меньше влаги. Само собой, ей ужасно хотелось проглотить хоть чуть-чуть, чтобы смо-г чить пересохшее горло. Она мечтала об этом больше всего на свете.

— Моя жена тебе не друг, — нашептывал голос Викторио у нее в голове. — Колченогий тебе не друг.

Линию горизонта мотало из стороны в сторону. Кактусы будто плясали вокруг девушки. Песчаного цвета горный пик дрожал в раскаленном воздухе, казавшемся густым, словно кукурузная каша. Силуэты юношей, бегущих перед ней, расплывались в глазах, напоминая хлопья пуха сейб.

— Никто тебе не друг, — втолковывал ей Викторио. — Никто за тобой не придет после боя. Если не поспеваешь за остальными, то погибаешь.

Когда они собрались вместе перед забегом, Викторио велел ей не обращать внимания на других, но это было выше ее сил. «Пусть хотя бы один остановится или упадет!» — мелькнула мысль у нее в голове. В этом случае она не станет так себя презирать, если силы окончательно оставят ее. «Интересно, а у юношей так же ноют мышцы, как и у меня? Им так же жжет легкие раскаленный воздух?» — подумалось ей.

У юношей не было другого выхода. Если кто-нибудь из них откажется бежать, то прослывет лентяем. Мужчины станут насмехаться над ним. Женщины не захотят выходить за такого замуж. Но Лозен ведь никто не заставлял участвовать в забеге. Она вообще не должна тут находиться.

— Ноги тебе друзья, — наставлял ее брат. — Они унесут тебя от опасности. Натирай их мазью каждый день: ногам требуется питание. Твой мозг тоже тебе друг. Он поможет обхитрить врага.

Лозен казалось, что к ногам привязали по тяжеленному камню. Ныл бок в том месте, где о кожу терся кинжал. В глазах плясали мушки, словно жуки-светляки. Лямки мешка больно врезались в плечи.

В Теплых Ключах сейчас хорошо, прохладно. Она могла бы плескаться в озере с Одинокой или сплетничать с женщинами. Она могла бы помогать Тощему объезжать лошадей, которых они приобрели у команчеро[39].

Вместо этого она надела набедренную повязку и белую хлопковую рубаху с поясом, которая сейчас промокла насквозь от пота. Викторио привез эту рубаху из Мексики вместе со своим новым прозвищем и девочкой по имени Мария. После победы под Ариспе Викторио с Локо устроили налет на ферму, откуда забрали зерно, бобы, рубаху и девочку. Соплеменники хотели прикончить фермера, но Викторио возразил, что они убили достаточно мексиканцев и души принявших смерть под Ханосом должны быть довольны.

Викторио рассказал, что фермер был братом Марии. Забрав у него рубашку, индеец оставил дрожащего от страха мужчину среди чахлых побегов кукурузы. Викторио не пришлось объяснять сестре, что она не сможет бежать в одной набедренной повязке, как делали юноши.

Пропитанная потом лента из кожи удерживала вместе волосы, которые доходили девушке до талии. Лозен подвернула верх своих старых мокасин. Еще одна пара лежала в заплечном мешке, который набили камнями, чтобы тяжелее было бежать.

Она подняла взгляд на Говорливого, Мух-в-Похлебке, Большеухого и Чато. Она не могла догнать их, но и не отставала. Викторио неплохо подготовил ее. Он будил сестру до рассвета, после чего сам снова укладывался спать, а она бегала вверх-вниз по склону горы над лагерем. В студеную погоду брат отправлял девушку на реку, чтобы она проламывала лед и сидела в холодной воде.

Говорливый и трое других юношей добрались до подножия горы, вздымающейся над пустыней, и принялись карабкаться по склону. Лозен свернула на запад. За валуном, напоминающим бизона, — именно там, где и сказал Викторио, — начиналась узенькая тропа. Она была круче той, которую выбрали юноши. Когда гора становилась почти отвесной, девушка цеплялась за колючие кустики, росшие на склоне, и подтягивалась на них.

Почти у самой вершины Лозен увидела известняковый выступ — все, как и говорил брат. Между выступом и склоном горы имелся проход. Рассказывая о нем, Викторио придирчиво осмотрел сестру.

— Парни слишком большие, а вот ты пролезешь, — сказал он.

Лозен прижала ладонью одну из своих маленьких грудей, упругих, как плоды кактуса, искренне понадеявшись, что с возрастом они не станут больше. Груди и без того уже казались обузой: мешали бежать и привлекали к себе внимание, которого девушке хотелось бы избежать.

Она сняла заплечный мешок, рубашку и набедренную повязку. Из мешка Лозен извлекла свернутый лист юкки, перехваченный лыком агавы. Развернув лист, она обмакнула пальцы в мазь и натерла ею тело. Затем, подняв мешок и одежду над головой, встала боком и принялась протискиваться через щель. Примерно в середине проход стал таким узким, что Лозен показалось — еще чуть-чуть, и она застрянет.

Интересно, сколько Викторио понадобится времени, чтобы отыскать ее тут? Как он будет ее вытаскивать? Лозен в красках представила себе юношей и друзей брата, наблюдающих за тем, как ее вызволяют из тесного узилища. Это помогло. Подняв вещи повыше, она рванулась дальше, и ей удалось продвинуться — только кожу на спине содрала. Выбравшись наружу, Лозен снова оделась.

Переходя на бег, девушка заметила ранчо в маленьком каньоне у подножия гряды. Дом и примыкающий к нему двор были обычными и не привлекли ее внимание, в отличие от загона за домом. Он был окружен толстой и высокой глинобитной стеной. На ее глазах работники гасиенды отправили в загон не меньше двадцати лошадей. Чтобы закрыть ворота, потребовались усилия четырех человек. Створки были сделаны из дубовых брусьев, окованных железом. Лозен проследила, как один из работников продел в кольца ворот железную цепь и скрепил ее концы замком.

На лице Лозен промелькнула тень улыбки — девушке не хотелось пролить ни капли воды. Так вот почему Викторио велел ей бежать именно по этому маршруту. Девушка свернула направо и затрусила по тропинке, уводящей прочь от каньона. Добравшись до края гребня, она достала из мешка сыромятную шкуру, развернула ее, села и, оттолкнувшись, заскользила на ней вниз по склону. Добравшись до подножия, девушка вскочила под шум осыпающегося щебня, схватила изорванную шкуру и пустилась бежать.

Впереди никого не было видно. Ей подумалось, что юноши наверняка сейчас злорадствуют, полагая, что она сдалась. Как бы не так! Она их опередит, доберется до лагеря первой и расскажет, сколько лошадей в загоне и сколько человек их сторожат. Да, у загона высокие стены, вот только она уже придумала, как справиться с этой преградой.

Свет восходящей луны не достигал задней стены загона гасиенды. Именно там, съежившись, притаилась Лозен. Она предусмотрительно натерла рубаху и волосы шалфеем — это очень помогает при краже лошадей, поскольку от тебя пахнет, как от пастбища.

Впрочем, на пастбищах пахнет не только шалфеем. Именно поэтому Лозен измазала конским навозом щеки, руки и ноги. Викторио, Локо и Вызывающий Смех последовали ее примеру.

Увидев, что к вылазке готовится Вызывающий Смех, она испытала удивление. Он попросил Викторио взять его с собой, но передумал, узнав, что за лошадьми отправляется еще и Лозен. Викторио поведал сестре о том, как колебался юноша, когда подошел к полю для игры в чанки и тихо сказал, что никуда не пойдет. Викторио знал, о чем думает паренек. Участие в вылазке означало, что ему придется несколько дней находиться в обществе Лозен. В этом имелись свои плюсы и минусы.

С тех пор, как прошлой осенью Лозен приняла участие в обряде, Вызывающий Смех то и дело пускал в ход разнообразные уловки, чтобы привлечь ее внимание. Он выкладывал двумя рядами камни на тропинках, по которым девушка ходила на пастбище, реку и кукурузные поля. Он прятался в кустах, дожидаясь, когда она пройдет между рядами, но Лозен всегда их огибала. Однажды ночью Вызывающий Смех оставил олений окорок у входа в ее жилище, но наутро увидел его возле своего шалаша. Когда приходило время танцев, он вечно крутился возле Лозен, но она его никогда не приглашала.

Как бы сильно он ни мечтал о ней, мысль о том, чтобы вместе отправиться на вылазку, приводила его в ужас. Юноши отдельно, девушки отдельно; это было одним из главных правил. Привычка Лозен его нарушать вызывала у паренька интерес, изумление и досаду. Кроме того, он отчаянно боялся ненароком совершить какую-нибудь глупость.

Нельзя было забывать о еще одном обычае. Незамужним женщинам не полагалось проводить время в обществе братьев. Текучая Вода пыталась было возражать, когда Лозен нарушала и это правило, но потом махнула рукой. Танцы в паре друг с другом во время обряда Женщины, ©крашенной Белым, сблизили Лозен и жену ее брата до такой степени, что они стали называть друг друга Сестрами. И все же, несмотря на это, как ни умоляла Текучая Вода Лозен не ходить на пастбище к лошадям, все было без толку. Напрасны оказались и протесты против того, чтобы девушка тренировалась вместе с юношами. Текучей Воде ничего не оставалось, кроме как вручить Лозен мешок с медовыми лепешками из агавы с ягодами сумаха и сказать на прощание: «Да будем мы живы, чтобы встретиться снова».

Лозен пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть дорожку лунного света, которая пролегла по верхнему краю стены, напоминая ленту с потускневшими блестками. Она почувствовала, как качнулось у нее в волосах орлиное перо с церемонии Женщины, Окрашенной Белым, и оберег от змей, подаренный Колченогим. Локо сцепил пальцы обеих рук и развернул ладони кверху, чтобы Лозен могла поставить на них ногу. Затем девушка забралась на плечи Викторио, а потом на голову. Уцепившись за верх стены, она подтянулась, а мужчины снизу подтолкнули ее в ступни.

Хотя наверху стена сужалась, там оказалось достаточно места. Лозен легла на живот и протянула руку, чтобы помочь Вызывающему Смех. Затем они вдвоем затянули на стену Локо, которого подталкивал снизу Викторио. Взобравшись на гребень стены, Локо взялся за край веревки, и Лозен спустилась по ней в загон. Когда пальцы ее ног коснулись земли, Локо, по-прежнему лежавший на животе, вытянул веревку и перекинул ее на другую сторону, чтобы по ней поднялся Викторио.

Оказавшись внутри загона, Лозен застыла на месте, чтобы лошади попривыкли к ней. Развернув к ней уши, животные ржали, сгрудившись на другом конце загона. В лунном свете их глаза казались просто огромными. Тихо воркуя, Лозен направилась к лошадям. Она не могла различить в темноте их масть, зато почти читала их мысли. Несмотря на неповторимую индивидуальность каждого рысака, девушка ощущала присутствие некоего коллективного разума, определяющего поведение всего табуна.

Аккуратно ступая между лошадей, она гладила их, продолжая успокаивающе ворковать. Пальцами она осязала изгибы шей и очертания спин, крупов, ног и копыт. Раздвинув лошадиные губы, она ощупывала зубы скакунов.

Стоило ей прикоснуться к широкой мускулистой груди одной из кобыл, ощупать короткое туловище и задние ноги, как Лозен поняла: ей удалось найти то, что она искала. Погладив кобылу по бархатистой морде, девушка подула животному в ноздри, чтобы ее дыхание смешалось с дыханием лошади. Затем она накинула петлю на нижнюю челюсть кобылы и, прижав губы к ее уху, зашептала:

— Теперь ты моя. Мы всегда будем вместе. Ты поскачешь быстрее ветра. — Лозен знала, что важен не смысл слов, а ее голос. — Ты самая быстрая, самая сильная, самая умная и самая храбрая. Никто нас не догонит.

Кобыла прижалась щекой к груди Лозен и повернула ухо так, что оно прижалось к губам девушки. Лошадь стояла неподвижно, вслушиваясь в шепот. Тем временем Локо и Вызывающий Смех выбирали себе коней. Викторио приглянулся вожак табуна — мощный жеребец с длинной шеей. Он запомнился Лозен еще в тот день, когда она со скалы наблюдала, как табун запирают в загоне. Таких мексиканцы называли скаковыми рысаками — де крия лигера.

Выбрав место, где было темнее всего, мужчины сели на землю, прислонившись спинами к стене, накинули на себя одеяла и задремали. К ним присоединилась и Лозен. Даже если кто-нибудь из работников гасиенды заглянет в загон, то ничего не увидит: в темноте одеяла сливались со стеной.

Взявшись за край веревки, которой перевязала морду кобыле, Лозен сплела петлю, затянула ее у себя на запястье и принялась ждать. Вызывающий Смех подвинулся к девушке поближе, но она прижала пальцы к его губам, чтобы он не наделал глупостей: вдруг ему взбредет в голову заговорить. Оба участвовали в этом набеге на правах учеников. Они выполняли разные поручения, готовили, поддерживали огонь, больше слушали, чем говорили сами, и последними приступали к еде. С того самого момента, как они отправились в путь, Вызывающий Смех ходил за девушкой словно тень, умоляя ее замолвить за него словечко, когда она снова встретится с Одинокой.

— Неужели она обратилась за помощью к ведьме и околдовала меня? — спрашивал он Лозен, когда они собирали вместе хворост.

Порой, когда она тушила в котле вяленую оленину с пино-ле[40], юноша демонстрировал ей свою мускулистую, сильную руку и говорил со скорбным выражением лица:

— Погляди на меня. Я таю от любви. Ты просто обязана помочь мне, своему двоюродному брату, или скоро тебе придется меня хоронить.

В ответ Лозен смеялась и обещала сделать все, что в ее силах.

Девушка уснула практически под брюхом кобылы. Викторио растолкал сестру незадолго до восхода солнца. Все они накинули одеяла себе на плечи и принялись ждать. В предрассветных сумерках казалось, что в воздухе разлили молоко. Лозен удалось разглядеть, что ее избранница — гнедой масти рыжевато-красного, словно кровь, оттенка. Ноги, хвост и грива у нее были черными. Лозен стянула с себя мокасины и связала их вместе, чтобы повесить лошади на шею: в первый раз ей хотелось проехаться на кобыле босой. Девушку ждала встреча кое с кем, и мокасины ей будут только мешать.

Как только Лозен услышала сонные голоса мексиканцев, доносившиеся из-за ворот, она подскочила к кобыле и оседлала ее. Остальные трое индейцев тоже вскочили на коней, расположившись по краям табуна. Лозен прижала ладошку ко рту, чтобы подавить смешок. В замке залязгал ключ. За массивными дубовыми воротами загремела тяжелая цепь. Когда ворота раскрылись, Викторио рванул через них на своем черном как ночь жеребце. Локо и Вызывающий Смех принялись размахивать одеялами и кричать; Лозен издала улюлюкающий вопль. Табун устремился за вороным Викторио. Босыми пятками Лозен почувствовала, как под кожей лошади сжались мышцы, и потому не испугалась, когда кобыла рванула с места. Несясь через ворота, Лозен мельком увидела сонные изумленные лица пастухов. Только теперь она засмеялась — сдержать переполнявшие ее веселье и восторг не было сил.

Табун, следуя за Викторио, загрохотал копытами в сторону сейбовой рощи и реки, возле которой стоял фургон. В этот момент Авессалом как раз склонился над водой, чтобы умыться, а Рафи, поставив кипятиться черный от сажи котелок, жарил кофейные зерна. Услышав шум, Коллинз поднял голову и увидел летящего впереди табуна черного жеребца дона Анхеля. Верхом на рысаке ехал высокий индеец апач. Рафи схватил винтику и вскинул ее, но лошадей было слишком много, и он боялся промахнуться. Вдруг один из конокрадов отделился оз потока и понесся к Коллинзу.

Рафи навел винтовку на чужака. Лошадь внезапно поменяла направление и поскакала вдоль бивуака — так близко, что Рафи смог бы попасть в нее камнем. Всадник подтянул босые загорелые ноги, скорчился и внезапно встал во весь рост на спине лошади. Рафи уже доводилось видеть, как подобный фокус проделывают команчи и сорвиголовы из Техаса, но он все равно разинул рот от изумления.

Когда кобыла остановилась рядом с ним, до Рафи внезапно дошло, что всадник вовсе не мужчина. Лозен, небрежно держа веревку-уздечку в девой руке, правой отсалютовала Рафи, да так лихо, что обзавидовался бы даже выпускник академии Вест-Пойнт. Коллинз никогда не видел столь веселого и озорного взгляда.

— Капитан Пата Пелуда, комо эстас?[41] — прокричала она.

Капитан Волосатая Нога. Девчонка вспомнила его. Впрочем, скорее всего; она заранее знала, что Коллинз остановился тут на ночлег. Вместе со своими подельниками, этими краснокожими разбойниками, она наблюдала за ним, как и за доном Анхелем, его пастухами, лошадьми и загоном, через стены которого, по словам хозяина гасиенды, не сможет перебраться ни один апач.

Пустив лошадь вскачь, Лозен снова опустилась в седло. Табун, подняв тучи брызг, пересек реку. Рафи глядел ему вслед, пока Лозен, равно как и все до последней лошади, принадлежавшие дону Анхелю, скрылись из виду в каньоне. Неожиданно Рафи отчаянно захотелось поскакать вместе с Лозен. Вот бы и ему чувствовать себя так же легко и непринужденно в этом диком краю, где знаком каждый валун, каждая трещинка в земле. Жить в сулящей прохладу тени каньонов среди горных склонов, пахнущих кедром, покуда бледнолицые рвут друг другу глотки в пустыне. Брать то, что захочешь, не беспокоясь о последствиях. Не думать о деньгах и принятых в обществе приличиях. Не глотать по дорогам пыль.

— «Спустился ангел — укротить Пегаса и мир пленить посадкой благородной»[42], — процитировал Рафи.

— «Генрих Четвертый»? — Авессалом опустил ружье.

— «Генрих Четвертый», часть первая.

— Ты знаешь девчонку? — спросил Авессалом.

— Ага. Мы оба знаем эту шельму. Видели ее в тот день, когда вернули Пандору, рабыню Армихо. — Рафи помолчал. — Кстати, Армихо уже на том свете.

— Да ладно? — удивился Авессалом. — И кто его туда спровадил? Ревнивый муж? Обманутый батрак? Или апоплексический удар?

— Кинжал апачей. Когда Армихо срал. Бьюсь об заклад, это Пандора постаралась.

— Туда ему и дорога, — буркнул Авессалом.

Почуяв резкий запах подгорающих кофейных зерен, Рафи кинулся их спасать. Сняв зерна с огня и принявшись дробить их лезвием, Коллинз размышлял об индианке. Как ее там звали? Лозен? Бойкая? Удивительно, отчего их пути то и дело пересекаются. Впрочем, чего удивляться: край хоть и огромен, но почти безлюден, да и дорог тут раз-два и обчелся, а на дороги апачи выбираются только для того, чтобы разбойничать.

Рафи уже давно заметил, что некоторые люди с завидной регулярностью то появляются в его жизни, то пропадают, но исключительно для того, что объявиться вновь. Взять, к примеру, Авессалома. Их судьбы были явно как-то связаны, но как — оставалось за пределами понимания Рафи. Коллинзу стало интересно, увидится ли он с Лозен, и если да, то при каких обстоятельствах.

— Они увели лучшего жеребца дона Анхеля, — заметил Рафи. — Дон обожал бахвалиться своим загоном, считал его неприступным. Ну и разозлится же теперь Анхель. — Коллинз усмехнулся. — Апачи никогда не прекратят набеги. И никакие клятвы, обещания и переговоры тут не помогут. Похоже, апачи просто мечтают о том, чтобы мексиканцы, американцы и все остальные племена принялись охотиться та их скальпами.

— Есть у меня один знакомый торговец лошадьми, — медленно произнес Авессалом. — И вот решил он как-то продать старую полудохлую клячу. Покупатель посмотрел на нее, а потом и говорит торговцу: «Мистер, да у вас лошадь слепая. Вы поглядите, как она то и дело натыкается на деревья и заборы». А торговец, жуя табак, ему отвечает: «Не, она не слепая. Ей просто на все наплевать». — Авессалом присел у сковородки и с блаженной улыбкой втянул носом аромат прожаренных кофейных зерен. — Мне кажется, что апачи — совсем как та лошадь. Им просто на все наплевать.

На покрытой трещинами стене лавки маркитанта кто-то намалевал краской слова «ПОЙЛО» и «ПОМОИ». Приземистое глинобитное строение стояло в самом конце череды точно таких же домиков, являвших собой бывший военный городок, возведенный мексиканцами на шахтах Санта-Риты. Теперь в треугольном глинобитном форте располагалась только одна рота американских солдат.

Соломенная крыша лавки защищала товары от ударов природы, но не от подонков и отбросов рода человеческого, к которым, если верить слухам, можно было отнести и самого маркитанта, худого как спичка субъекта по имени Флетчер. Торговец носил черные хлопчатобумажные штаны, холщовую рубашку с высоким воротником, а с лица его не сходило постное выражение. Флетчер любил цитировать Священное Писание и, если верить слухам, продавал виски апачам. Рафи знал, что этот так называемый виски готовили из зернового спирта, который бил по мозгам, красного перца, глушившего мерзкий вкус, табачной настойки, придававшей пойлу нужный цвет, и дохлых жаб с мочой — из ненависти к индейцам.

В соответствии с договором, подписанным Пограничной комиссией, апачам следовало развивать земледелие. Правительство предоставляло им все необходимые орудия труда, землю, а до первого урожая — и провизию. Красные Рукава уговорил свое племя согласиться на эти условия и хотя бы попытаться перейти к оседлому образу жизни, но Флетчер нанял мексиканцев возделывать землю, выделенную индейцам. Урожай он продал, а деньги, Рафи не сомневался, прикарманил.

Впрочем, все это не имело никакого значения, поскольку правительство, несмотря на все обещания, не предоставило индейцам даже тяпки. Львиную долю провизии для краснокожих Флетчер тоже прибрал к рукам. Коллинз сам возил в Санта-Риту говядину, муку и бобы и своими глазами видел, что к моменту раздачи индейцам продуктов оказалось гораздо меньше, чем было.

Происходящее беспокоило Рафи отнюдь не из альтруистических порывов. Его не волновало, что апачи недополучают правительственную помощь, но индейцы могли разозлиться, поняв, что власти не собираются держать данное слово. Рафи снедало искушение донести на Флетчера, изменив своему правилу: живи сам и дай жить другим. Удерживало его от этого поступка лишь осознание, что никто не станет принимать никаких мер и Флетчер выйдет сухим из воды.

Лавка Флетчера была единственной на полтораста километров окрест, и потому выбора у Рафи с Авессаломом не было. Они стояли у прилавка и расплачивались за покупки: порох, пули, соль, кукурузную муку, кофе, табак и пару банок тушенки. Вдруг в лавку вошли трое молодых апачей. Не обращая внимания на взгляды покупателей, юноши принялись рассматривать товары, не пропуская ни одной лопаты или пуговицы, словно им было нечем больше заняться. Авессалом выгнул бровь и посмотрел на Коллинза. Тот пожал плечами и выложил на прилавок несколько мексиканских эскудо и горстку серебряных американских четвертаков с изображением грозной женщины, символизирующей Свободу.

— Помнишь старого вождя Красные Рукава? — спросил Рафи друга.

— Это который ростом с каланчу?

— Люди из его племени имеют право свободно сюда заходить;

— Проклятые ублюдки. Нянчиться тут с ними… — процедил сквозь зубы Флетчер.

— Но как же их пускают? — удивился Авессалом, раскладывая покупки по двум мешкам. — Все знают о налетах апачей на фургоны и караваны.

— Красные Рукава до сих пор притворяется, будто он и его соплеменники — лучшие друзья белых на всем свете. — Рафи закинул мешок с кукурузной мукой на плечо. — Он уверяет, что за налетами стоят другие племена, из Мексики. — Коллинз сухо усмехнулся. — Этот край кишмя кишит апачами из-за границы.

— Это еще почему? — Джонс вышел вслед за Рафи на загаженную навозом проселочную дорогу, носившую в этих краях гордое звание улицы. Как обычно, вопросов у Авессалома было хоть отбавляй.

— Апачи юристам из Филадельфии еще фору дадут. Краснокожие наконец осознали все преимущества новой границы. Куча племен перебралась к нам, на север. Здесь их мексиканские солдаты не достанут. Любые индейцы на редкость вероломны, но племя из Сьерра-Мадре хуже всех.

Рафи переложил мешок с мукой на спину Рыжему и накрепко закрепил груз веревкой. Тронувшись в путь, друзья заметили горстку апачей, стоявших у дверей агентства по распределению материальной помощи. Вид у них был жалкий. Индейцы стоически ждали, завернувшись в потертые, драные одеяла. Рафи показалось, что бедолаги кутались в одеяла не столько для того, чтобы защититься от пронизывающего, студеного декабрьского ветра, сколько стараясь стать как можно менее заметными. Ему вспомнился дрессированный медведь, увиденный им как-то в детстве. Дрессировщик дергал зверюгу за когти и зубы, держа на коротком поводке, а ошейник был застегнут так туго, что каждый вздох давался косолапому с трудом.

«Что ж, лучше уж они будут тут, пусть и в таком виде, чем в засаде на дороге», — подумалось ему. И все же Рафи никак не мог позабыть шельмовку Лозен как она стояла на спине гнедой кобылы и салютовала ему. Ему захотелось оглянуться и посмотреть, нет ли ее среди молчаливой толпы. Вдруг она тоже стоит там, понуро кутаясь в одеяло?

Нынешние владения Сары Боумен, раскинувшиеся на нескольких акрах земли, поросшей креозотовыми кустами, располагались в полутора километрах от лавки Флетчера. Супруг Сары Альберт сложил дом из непросушенных сосновых досок: плотницкое дело явно не входило в список его талантов. Щели и дыры были прикрыты кусками парусины, досками от ящиков и цинковыми листами.

Из вывески над дверью следовало, что здесь размещается «Американский дом». По сути дела, «Американский дом» выполнял точно такие же функции, как и предыдущее заведение Сары Боумен в Эль-Пасо. Он одновременно служил дешевой столовкой, баром, отелем, пансионом, игорным притоном, мюзик-холлом, театром, прачечной, парикмахерской, почтой и публичным домом: Сара не упускала возможности подзаработать. Рафи не ожидал ее снова тут увидеть. Боумен всегда тянуло поближе к армии, а здешний гарнизон из тридцати солдат и младшего лейтенанта, обосновавшийся в глинобитном форте, на это гордое звание не тянул.

Рафи и Авессалом, не спешиваясь, въехали во двор, где стояли фургоны. Разгрузив покупки, они направились к зданию, из-за тонких стен которого доносилась заунывная песня о любви, которую исполняло трио музыкантов, аккомпанировавших самим себе.

— Мексиканцы умеют «высасывать меланхолию из песни, как ласточка высасывает яйца»[43], — заметил Авессалом.

— «Как вам это понравится», — кивнул Рафи. Они с Авессаломом так часто в пути цитировали друг другу Шекспира, что Коллинз назвал пьесу почти рефлекторно.

Увы, вскоре друзьям предстояло расстаться. Рафи отправлялся на север с грузом досок и гвоздей для казарм, строившихся в городке Сокорро. Перед Джонсом стояла задача доставить сено в Эль-Пасо. Ему заплатили авансом, и этих денег должно было хватить, чтобы добраться аж до Сан-Антонио.

Мысли о прощании с другом навевали на Рафи грусть, но Авессалома ждала дома Лила — девушка с сапфировыми глазами и золотистыми, нежными как шелк волосами. С точки зрения Рафи, Авессалом мог похвастаться двумя редкими сокровищами: любовью красавицы и чистой совестью.

Когда они вошли в «Американский дом», Коллинз едва не закашлялся от запаха плесени, исходящего от парусиновой обивки стен. Эта вонь напоминала ему о службе в армии, о тех временах, когда он пытался заснуть в палатке, зловоние которой душило его, словно щупальца спрута.

В заведении, как всегда, толпился народ. Свора преисполненных надежд собак терпеливо ждала момента, когда с одного из подносов, которые таскали официанты, свалится кусок мяса. В число обслуживающего персонала входили мексиканцы, чернокожие, один индеец — судя по головному убору, семинол — и даже китаец. Клиентура состояла из старателей, бродяг и шулеров.

В уголке, в относительном спокойствии, шла игра в монте. Очаровательная мексиканка, которую Сара называла мисс Мерфи, сдавала карты. Рафи решил тоже сыграть партию-другую, как только смоет пыль в горле, промочив его по примеру мексиканок, опрыскивающих свои палисадники в жаркие летние дни, когда стоит сушь.

Когда игра в карты подойдет к концу, Сара пригласит к нему сеньориту, с которой Рафи отправится в свой фургон. Сеньорита минимум час будет притворяться, что любит его, и он ответит ей тем же.

Музыканты, закончив скорбные стоны о страсти, любви, сверкающих глазах и вечной печали, отправились к барной стойке подкрепить силы. Зал наполнился гулом голосов и звуком тасуемых колод, напоминающим стрекот цикад.

Авессалом и Рафи заказали себе по порции виски. Прислонившись спинами к грубо отесанной барной стойке, друзья окинули взглядами помещение.

— Я вне себя от восторга при мысли о том, что сегодня буду спать в нормальной кровати, — признался Авессалом.

— А ты знаешь, в каких условиях? — Рафи кивнул головой на одернутую занавеску из ткани. За ней находилось помещение, в котором в полуметре друг от друга стояли ряды коек.

— И что такого? — пожал плечами Авессалом. — Сара прачка, белье должно быть чистым.

— В отличие от соседей по койкам, у которых наверняка блохи. — Рафи сделал глоток. Виски обжег гортань, унимая печаль скорой разлуки с Джонсом.

— Не страшно. Я буду спать как убитый.

— Куда это ты собрался с петухом? — Зычный голос Сары перекрыл стоявший в зале шум.

Странствующий торговец галантерейными товарами с благородной сединой в шевелюре и бороде попытался сфокусировать взгляд на хозяйке заведения, но глаза упрямо разъезжались в стороны.

— Мадам, мне нужно рано встать. Я надеялся, что петух разбудит меня своим криком.

— Никуда ты с ним не пойдешь. Куры и петухи привлекают пум. Одна в прошлом месяце пыталась залезть ко мне в окно. Я кинула в пуму туфлей, и чертовка с ней сбежала.

Сара подошла к Рафи с Авессаломом. Фиолетовая юбка была перепоясана ремнем, из-за которого торчала пара рукоятей шестизарядных кольтов. Рукояти будто бы подпирали снизу шары грудей, которые, казалось, готовы были разорвать накрахмаленную парусиновую блузку. Пышную рыжую шевелюру венчала желтая фуражка Третьего артиллерийского полка, лихо сдвинутая набекрень.

— Рада вас снова видеть, мистер Коллинз.

— Насколько я могу судить, ваши дела идут в гору, миссис Боумен.

— Да, хлопот у меня полон рот. — Хозяйка со страдальческим видом обвела рукой зал. — Но мы тут ненадолго. Пограничная комиссия уехала, так что мы тоже собираемся повысить ставки и двинуться на запад.

— И куда же? — поинтересовался Рафи.

— В сторону Юмы. Там на переправе собираются строить форт. Альберт считает, что скоро на реке Хила будет полно старателей, моющих золото.

— Скажите, а ванна у вас еще есть? — Последние семьдесят километров Рафи мечтал, как погрузится в горячую воду с мыльной пеной.

— Та резиновая? Один странствующий торговец Библиями наделал в ней дыр. Расстрелял ее, представляете? Назвал творением дьявола. Похоже, он даже не заглядывал в Священное Писание, которым торговал, иначе бы знал, что чистоплотность сродни благочестию. Но у меня за кухней есть кормушка для лошадей. Могу сказать Хуаните, чтобы подогрела вам воды.

— Буду вам крайне признателен, мэм.

— Ужинать мы накрываем в восемь, а потом в девять. Жареное мясо и яйца пашот. — Сара наклонилась к собеседникам, чтобы ее было лучше слышно на фоне царящего в заведении гама, который сделался еще громче, когда в залу вошел очередной посетитель. — Какие еще будут пожелания, джентльмены?

Рафи криво улыбнулся. Сара подмигнула ему в ответ.

— Есть у меня для вас одна красотка, — промолвила она. — Мигдалией звать. — Хозяйка повернулась к Авессалому: — А вам, сэр, подобрать кого-нибудь?

Большое спасибо, мэм, но у меня есть возлюбленная.

— В таком случае вам повезло.

Улюлюканье и вопли в зале не стихали.

— Эй, Роджерс, либо веди себя тише, либо проваливай! — рявкнула Боумен.

— С тебя выпивка, Сара! — Роджерс снова издал пронзительный вопль. — Я только что выдрал этого старого ублюдка Красные Рукава.

Старатели встретили известие радостными возгласами.

— О чем ты толкуешь? — нахмурилась Сара.

— Короче, он пришел к нам в лагерь и по очереди стал толковать с моими парнями. Отводил их в сторонку по одному и якобы под большим секретом говорил каждому, что, мол, знает, где в Соноре можно добыть кучу золота. Он, мол, скажет, где оно, но только это страшная тайна, которую нельзя никому доверять. Ребята посовещались друг с другом, сравнили, чего он кому рассказал, и выяснили, что говорил он всем одно и то же. Я им такой: «Эта гнида хочет заманить нас в ловушку, чтобы краснозадые всех перебили. Давайте-ка хорошенько вздуем этого старого дикаря!» Ну, мы привязали его к дереву, и я хорошенько его вздрючил. Не думаю, что он будет нас еще донимать.

— Ты его убил? — Сара полыхнула взглядом.

— Не-а. Отпустил, чтобы он показал своим следы, которые мы оставили у него на теле. Пусть знают: вранье и конокрадство мы терпеть не будем.

— Демоны ада, — процедила сквозь зубы Сара. — Из-за этих идиотов нас тут всех перебьют.

Рафи покачал головой, чувствуя, как портится у него настроение. Несмотря на мирный договор с апачами, вероятность того, что они нападут и убьют кого-нибудь из горячих голов, всегда была высока. И вот теперь благодаря Роджерсу она выросла еще больше.

Авессалом задержался в «Американском доме» надолго. Он забрался в фургон через несколько часов после того, как минула полночь, — гораздо позже, чем ожидал Рафи. Впрочем, возможно, Джонс просто ждал, когда удалится Мигдалия. Авессалом принялся расчищать себе место, чтобы улечься.

— Ты был прав. — Он отчаянно скреб себя ногтями. — Спать там невозможно.

— Блох только сюда не напусти.

— Да черт с ними, с блохами, их я бы потерпел, но двадцать мужиков, храпящих так, что мертвые готовы подняться из могил… Нет, это уже чересчур. — Авессалом расстелил на полу пустые мешки и кинул на них сверху одеяла. — Впрочем, ушел я отнюдь не поэтому.

«А почему?» — захотелось спросить Рафи, но он прикусил язык. Дай Авессалому волю, он будет болтать всю ночь. А впрочем, даже если не давать ему воли, результат будет тот же.

— Ты такое упустил… — покачал головой Авессалом.

Рафи проворчал в ответ что-то невнятное. Хоть он уже и погрузился в полудрему, но все же краем уха слушал товарища.

— Странствующий торговец… Ну, тот самый, с петухом… Так вот, он напился вдрызг и стал приставать к дамам.

Авессалом ни при каких обстоятельствах не мог назвать женщину шлюхой, что являлось одним из многих его качеств, которыми восхищался Рафи.

— Думаю, девушки подсыпали ему в выпивку сонный порошок. Когда он завалился спать, аккурат рядом со мной, девушки тихонько вошли, раздели его догола и побрили. Всего. С ног до головы. Прямо-таки Самсон и Далилы. Ох, что началось, когда он проснулся!

Рафи усмехнулся и провалился в сон под аккомпанемент болтовни Авессалома, судачившего о своей суженой Лиле. Голос друга оказался лучше любой колыбельной. На следующее утро, когда Коллинз проснулся, первым делом он увидел глаза Роджерса, напоминавшие вареные луковицы. Подручный кузнеца смотрел на Рафи, стоя у откинутого полога фургона.

Я сейчас, мигом. — Проснувшийся Авессалом принялся спешно натягивать сапоги.

Роджерс кивнул и скрылся из виду.

— Что он тут забыл? — отрывисто спросил Рафи.

— Ему тоже нужно в Эль-Пасо. Мы договорились поехать вместе.

— Авессалом, он «ласточка, высасывающая яйца».

— Не беспокойся, я могу позаботиться о себе. Да ты и сам мне говорил, что дорога опасная, так что лучше уж я поеду с ним, чем один. Да и вообще, сейчас в Пинос-Альтосе нашли золото, так что на тракте народу много. Роджерс говорит, старатели прут туда толпами.

— Не спускай глаз с денег.

— Они у меня тут. Вот сюда припрятал. — Авессалом сунул руку под рубаху и похлопал себя где-то в районе живота. — Ты когда поедешь в Сокорро?

— Завтра утром. — Рафи с удовольствием ограничился бы этим ответом, но он прекрасно понимал, что Авессалом непременно спросит, почему он не хочет пуститься в путь сегодня, и пояснил: — Прежде чем начну грузиться, надо подправить левое заднее колесо. А там выезжать уже поздно, все равно Хорнаду-дель-Муэрто пересечь не успею.

Рафи предпочел бы вовсе не соваться в эту пустыню протяженностью в полтораста километров, которую окрестили Дорогой мертвеца, но выбора у него не было.

Коллинз вылез из фургона и отправился по своим делам. В первую очередь ему хотелось умыться и осмотреть мулов. По дороге он прошел мимо лошади Роджерса. От внимания Рафи не ускользнул краешек лука и несколько стрел, торчавших из свернутого в рулон одеяла, притороченного за седлом. Эта картина показалась Рафи странной: подручный кузнеца не производил впечатления человека, собирающего сувениры подобного рода.

Лозен остановила кобылу и спрыгнула на землю.

— Ну, что видишь? — Одинокая склонилась пониже, не слезая с пегой лошади, которую Лозен подарила ей, получив свою долю украденных коней.

Лозен, присев на корточки, принялась изучать полустертый отпечаток заднего левого копыта.

— Это конь Красных Рукавов, — пришла она к заключению. — Дымчатый такой, с длинными, как у зайца, ушами.

— Что здесь позабыл Красные Рукава?

— Иногда он разбивает стойбище в том каньоне, где Локо убил медведицу. Красные Рукава говорит, что юкка там поспевает раньше, чем в других местах, а он обожает жареные стебли. Впрочем, жарят их обычно его жены. А еще он всегда навещает Тощего и Колченогого.

— А вдруг вождь попал в беду?

Те, кто хорошо знал Красные Рукава, в последнее время стали сомневаться в здравости его ума. Казалось, он верил, что американцы сдержат данное слово. Обычно вождь не позволял себе питать столь вздорных иллюзий.

Двоюродные сестры двинулись по тропинке вверх по течению. У входа в каньон они привязали лошадей к кедру, а дальше поползли через кусты. Когда показался шалаш, они остановились.

По всей видимости, Красные Рукава купался в реке. Он шел к шалашу голый, и с него капала вода. Ни Лозен, ни Одинокая не осмелились бы сейчас выдать свое присутствие. Они подавили смех при виде его члена, который болтался из стороны в сторону, шлепая по нагим бедрам. Колченогий, рассказывая байку о большом члене Койота, всякий раз хитро поглядывал на Красные Рукава. Что ж, слухи о размерах достоинства вождя не врали.

Когда мужчина подошел поближе, Лозен и Одинокая увидели диагональные красные рубцы у него на ногах. Потом вождь повернулся; такие же раны имелись у него и сзади. Девушки услышали гудение мух. Красные Рукава отмахнулся от насекомых пучком травы и сморщился от боли.

Постанывая и хромая, он ходил вокруг стойбища, собирая хворост. Лозен никогда не видела его настолько измотанным и постаревшим. Сколько она себя помнила, Красные Рукава слыл лучшим воином и мудрейшим из наставников народа чирикауа. Даже Чейс обращался к нему за советом.

Лозен попятилась ползком. Одинокая последовала за ней. Одинокой хотелось побыть в обществе Вызывающего Смех, и поскольку он приходился Лозен перекрестным двоюродным братом, она для соблюдения приличий могла составить девушке компанию. Отвязав от дерева лошадей, они направили их в поводу вверх по склону к каменистому выступу, где несли дозор юноши;

Вызывающий Смех, Чато и Говорливый наблюдали за дорогой, что вилась змеей внизу по равнине. Один ее конец, на юге, терялся в лабиринте переулков Месильи. Другой обрывался среди новых шахт Пино-Альто.

— Мы видели Красные Рукава, — сказала Лозен.

— И где же? — Вызывающий Смех взял мешок с вяленой кониной и вареными бобами, который ему протянула Одинокая, и улыбнулся ей в знак признательности.

— В Медвежьем каньоне. Вид у вождя такой, словно на него тоже медведица напала.

— Значит, люди правду рассказывают.

— Я же говорила, — произнесла Одинокая.

Вызывающий Смех кивнул на Говорливого и Чато:

— Мы ходили в жилище бледнолицего торговца, который ворует еду у людей Красных Рукавов.

— Там был мексиканец, — процедил Говорливый. — Он сказал, что старатели поймали Старика и отхлестали его.

— Отхлестали?

— Как упрямого мула, — подтвердил Вызывающий Смех. — Чуть до смерти не забили. Мексиканец сказал, бледнолицые насмехались над Красными Рукавами, когда били его. Потом они отпустили вождя, и больше его никто не видел.

— Может, он ждет, когда заживут раны, прежде чем отправиться мстить? — Чато мечтал о славе и звании воина.

Когда Одинокая протянула кувшин с водой Вызывающему Смех, то на мгновение прикоснулась пальцами к его руке. Юноша отвернулся в смущении, что было ему совершенно не свойственно.

Говорливый тем временем кивнул на облако пыли, надвигавшееся с запада:

— Их мы и ждали.

Индейцы принялись внимательно следить за приближающимся фургоном и всадником, следовавшим рядом. Фургон как раз проезжал под скальным выступом, когда возница неожиданно остановил мулов и спрыгнул на землю, чтобы облегчиться. Всадник подъехал к нему сзади и резко двинул по затылку прикладом карабина. Даже несмотря на расстояние, Лозен и всем остальным было ясно, что удар размозжил голову. Однако конник спешился и несколько раз ударил жертву в спину ножом. Срезав с трупа скальп, убийца отбросил клок кожи с волосами в сторону и завалил его камнями.

Затем он сиял с трупа широкий ремень, стянул сапоги и забрал оружие. Покончив с этим, убийца отпряг мулов и привязал их к луке своего седла. Потом он выпустил несколько стрел в фургон и еще пару — в труп, после чего, вскочив в седло, двинулся с мулами прочь с дороги, на юг, скрывшись в предторьс.

— Да он с луком толком не умеет обращаться, — заметил Чато.

— Когда враг уже мертв, в этом нет необходимости, — отозвалась Лозен.

— Он хочет, чтобы другие бледнолицые подумали, будто убийство совершил кто-то из наших, — заявил Вызывающий Смех.

— Но мы не забираем у врагов скальпы. — Одинокая ненадолго задумалась. — Может, он хочет, чтобы бледнолицые подумали на команчей?

— К чему двум бледнолицым враждовать друг с другом? — недоуменно спросил Чато. Странные поступки белых людей неизменно вызывали у него изумление.

— Наверняка у того, кто мертвый, имелось нечто такое, что хотел заполучить живой, — предположил Говорливый. — Бледнолицые вечно зарятся на чужое.

Солнце двигалось по небосклону привычным маршрутом. На юге появилось облако пыли, которое изрыгнуло из себя четверых всадников. Один спешился и принялся осматривать тело, а остальные его прикрывали. Затем четверка снова вскочила в седло и скрылась из виду.

Лозен с друзьями принялась смотреть, что произойдет дальше. Новые всадники так и не появились. Вместо них стали собираться стервятники. Сперва на горизонте появилась черная точка — это был первый. Вскоре над трупом уже кружилась, точно небольшой водоворот, целая стая. Лозен двинулась на кобыле вниз по тропе. За ней последовали Одинокая и юноши. Бледнолицые могли проглядеть что-нибудь полезное. Они вообще очень часто выбрасывали кучу дельных вещей.

Когда подростки добрались до фургона, Чато стал копаться в сене: вдруг бледнолицые в нем что-то припрятали. Вызывающий Смех обнаружил в фургоне стальную палку и с ее помощью вырвал из бортов железные кольца. Говорливый вытянул веревку, которая скрепляла сено, и аккуратно ее свернул.

Трое стервятников опустились рядом с трупом и заклекотали, будто обсуждая друг с другом, кому из них достанутся глаза покойника. Лозен швырнула в них несколько камней, и птицы, захлопав крыльями, поднялись в воздух. Авессалом лежал ничком, но при этом его голова была повернута набок; щека прижата к пропитанной кровью пыльной дороге, глаза широко раскрыты.

— Он приезжал к нам в лагерь с Волосатой Ногой и черным бледнолицым, — узнала убитого Лозен.

— Которые помогли мне сбежать от Эль-Гордо, — добавила Одинокая.

— Вчера мы видели его, — Говорливый показал на тело, — вместе с Волосатой Ногой в жилище бледнолицего торговца. — Юноша предпочел держаться на безопасном расстоянии от трупа. Кто знает, на что способен дух покойного, к тому же погибшего насильственной смертью, да вдобавок еще и бледнолицего.

— Надо отвезти его Волосатой Ноге. — Одинокая, обогнув друзей, подъехала поближе к телу и спешилась. — Помогите взвалить покойника на лошадь.

— Ты совсем рехнулась? — Юноши попятились. В любой момент Призрачный Филин мог явиться за душой покойника, а заодно забрать и их души.

— Он со своими друзьями спас мне жизнь. Я у него в долгу. Я не могу оставить его на съедение стервятникам, муравьям и братцу Койоту. Волосатая Нога знает, как правильно его похоронить по обычаям бледнолицых.

— Нет у тебя долгов перед мертвым бледнолицым, — покачал головой Чато.

— Он спас меня. Значит, стал мне братом. Таков обычай. Ты сам знаешь. — Одинокая повернулась к Лозен: — Ты можешь попросить своих духов о защите?

— У меня нет колдовской власти над призраками, — возразила та, но все же попыталась припомнить, какие заговоры читала Бабушка, чтобы призраки не крали души живых. Взяв щепотку пыльцы, девушка промолвила: — Мы подносим вам этот священный дар, чтобы вы не дали злу случиться с нашей сестрой и нашими братьями. — С этими словами она раскидала пыльцу по четырем сторонам света. Про себя Лозен произнесла краткую молитву о том, чтобы душа убитого беспрепятственно вступила на путь в те края, куда отправляются бледнолицые после смерти.

Прерывисто вздохнув, Лозен достала горсть золы из мешочка, висевшего у нее на поясе. Напевая заговор, которому Бабушка научила ее, когда Лозен была еще совсем крохой, она натерла золой лицо Одинокой, а потом тыльные стороны ее ладоней. Юноши приблизились к Лозен, и она проделала с ними то же самое. Затем она растерла золу по морде и спине лошади Одинокой, после чего нарисовала пыльцой кресты на лбах юношей, Одинокой и всех лошадей.

Вызывающий Смех и Говорливый взяли мертвеца за руки, а Лозен с Чато — за ноги. Совместными усилиями они закинули убитого на спину лошади Одинокой, и Лозен помогла двоюродной сестре сесть на гнедую кобылу вслед за ней. Ведя лошадь с телом Авессалома в поводу, они двинулись к селению бледнолицых. Руки и ноги мертвеца мерно покачивались под цокот копыт.

Рафи увидел их, не успев отъехать от форта даже на пять километров. Сам не зная как, он сразу понял, что тело принадлежало Авессалому. Вытащив свой армейский карабин системы Холла, он зарядил его, вставил капсюль и положил поперек седла.

Ладонь накрыла карман его старого военного френча — Коллинз сквозь ткань ощупал письмо. Не далее чем час назад, когда он в «Американском доме» заказал себе порцию виски, чтобы подкрепить силы перед Хорнадой-дель-Муэрто, в зал вошли четверо геологов-разведчиков. Они объявили, что нашли труп: бедолага, как и многие в этом краю, принял смерть от рук грабителей-апачей. Один из геологов задрал вверх руку, в которой сжимал письмо, найденное в кармане Авессалома.

Авессалом написал его Лиле. Скорее всего, он собирался отправить послание из Эль-Пасо, прикупив одну из этих чертовых новомодных почтовых марок. Теперь Рафи понял, что чувствовали офицеры, когда садились писать похоронки родственникам тех, кто погиб в ходе мексиканской кампании.

Рафи цедил виски, размышляя, как поступить. Здравый смысл подсказывал ехать дальше на север, написать невесте Авессалома и отправить оба письма в Сокорро или Альбукерке. Сердце же требовало безумного: отыскать тело Авессалома и предать его земле, наплевав на угрозу нападения апачей.

Сердце взяло верх. И вот итог. Он на дороге, один, а в его сторону едут четверо апачей. Может, до них уже дошли известия о трепке, которую старатели задали Красным Рукавам? Кто знает, вдруг это мстители? Да, они выглядят не особо воинственными, но и тощих жалких апачей, которые жались у входа в агентство по распределению материальной помощи, эта четверка совсем не напоминала.

Впереди ехали трое юношей. Рафи узнал их — именно эта троица слонялась позавчера по лавке маркитанта. Затем он узнал и девушек, ехавших вдвоем на той самой кобыле, которую увели из неприступного загона дона Анхеля. Волею судьбы он снова лицом к лицу столкнулся с конокрадкой Лозен и очаровательной убийцей Пандорой, коллекционировавшей уши и оставлявшей на память о себе навесные замки.

Его охватило удивительное спокойствие. Рафи захотелось улыбнуться четверке, подъехавшей к нему так близко, что Рыжий даже потянулся понюхать нос кобылы. У Коллинза возникло ощущение, что он давно знает этих ребят, и ему страшно захотелось с ними поговорить. У него к ним было столько вопросов. Да, он мог бы задать их на испанском, но не знал, как выразить свои мысли даже на английском. В Рафи жил пока лишь невнятный, не оформившийся до конца порыв разузнать побольше об этой четверке.

Лозен ткнула кобылу пятками в бока, чтобы поравняться с Рафи. Он увидел на лице девушки следы пыльцы и золу. Во время их предыдущей встречи Лозен была в грязной хлопковой рубахе и набедренной повязке. Сейчас она красовалась в традиционном девичьем наряде апачей. Для удобства она высоко подтянула юбку, и Рафи изо всех сил старался не смотреть на ее загорелые бедра — такие же мускулистые, как у юношей.

Волосы, распущенные в прошлый раз, она двойной петлей перехватила кожаным ремешком, украшенным бусинами. Рафи знал, что такую прическу носят незамужние. Ему стало интересно, есть ли воздыхатель Лозен среди троицы юношей, застывшей перед ним. Он бы не удивился, узнав, что в нее влюблены все трое.

Под густыми бровями девушки все так же озорно сверкали черные глаза. От взгляда Рафи не ускользнул гордый изгиб носа и полные чувственные губы, очерченные так, словно их изваял гениальный скульптор.

«Боже всемогущий, — подумал Рафи, — да она превратилась в настоящую красавицу».

Лозен взяла уздечку лошади из рук Пандоры и протянула ее Рафи. От прикосновения пальцев индианки у него по спине пробежал холодок, а в голова загудела от самых разных мыслей.

— Грасиас[44], — сказал Рафи.

— Пор надо[45].

Голос у нее тоже изменился, став женским — низким и с хрипотцой.

Коллинз посмотрел на лошадь. Понятное дело, апачи не собирались расставаться с ней навсегда. Он кивнул на уздечку:

— И эль кабальо?[46]

— Эс суйо[47], — отозвалась Пандора из-за плеча Лозен.

Не проронив больше ни слова, четверка развернула коней и поехала прочь. Рафи смотрел им вслед. В нем крепла уверенность, что Авессалома убили не апачи. И уж явно не эти четверо друзей.

Роджерс. Это сделал Роджерс.

Рафи задумался о том, что сказать на могиле, когда он похоронит друга, и ему пришла в голову очевидная цитата: «Покойной ночи, милый принц, спи мирно под светлых ангелов небесный хор» [48].

Рафи назвал мула Отелло за аристократический нрав, преданность, окрас цвета крепчайшего кофе и вспышки ревности по надуманным причинам. Отелло шел коренным, поскольку был сильнее и умнее других. С наступлением темноты Рафи предпочитал ехать на нем верхом, нежели сидеть на облучке.

Коллинз уже начал дремать в седле, когда резкий хлопок, похожий на звук выстрела, пробудил его от дремы, заставив вскинуться и сесть прямо] Звук донесся откуда-то сзади, будто бы из-под копыт Отелло. Прямо посреди Дороги мертвеца протяженностью полтораста километров перед самым рассветом треснула спица на переднем колесе.

— Тише, Рози. — Рафи дернул за поводья левого ведущего мула по кличке Розенкранц. Был он поджарый и нервный, с укоризненным взглядом печальных глаз, и постоянно забирал в сторону.

Рафи спешился, обошел фургон и принялся ощупывать колесо. Да, одна спица сломалась, зато остальные вроде были целы. Можно спокойно ехать дальше, пока не рассветет.

Тут ухо Коллинзу ожгло жарким дыханием. Он протянул руку и погладил Рыжего по морде, по груди и шее. Конь в ответ пожевал его рубашку, а потом прихватил губами ухо. Без Рыжего Рафи никогда не осмелился бы отправиться по Дороге мертвеца в одиночку. Рыжий запросто уйдет от любой лошади, какая есть в распоряжении апачей.

Снова взобравшись на Отелло, Рафи взял в одну руку поводья. Встав в стременах, он щелкнул кнутом, издав боевой клич команчей. Забренчала сбруя, и фургон, будто застонав, тронулся с места и покатил по дороге.

Тоненькая ниточка света на горизонте постепенно превратилась в ленту — стала разгораться заря. Если бы посторонний человек, раньше не бывавший в этих краях, взглянул на нее, то никогда бы не подумал, что это зарево супит адское пекло, в которое превращалась пустыня с наступлением дня. Рафи почувствовал себя крошечным жуком, ползущим по спине гигантского чудовища. Воображение живо нарисовало дозор апачей, притаившийся среди утесов километрах в пятнадцати к востоку. Сейчас они, должно быть, сидят на корточках, положив руки на колени, и сворачивают первую самокрутку за день. Рафи представил, как они замечают ползущий по равнине жучок-фургон, запряженный четверкой мулов, как криками зовут товарищей и начинают суматошно готовить засаду.

«Не накликай беду!» — мысленно одернул себя Рафи.

Если не было спешки, на рассвете он обычно давал мулам передышку. Когда небо посветлело настолько, что сделалось видным темное пятно на крупе Рози, Коллинз остановил фургон. Натаскав мулам в ведрах воду из бочонка, который находился в задней части фургона, Рафи привязал животных там, где они могли попастись. К мулам присоединился и Рыжий.

Забравшись в фургон, Рафи достал толстый чурбан, вырезанный из мескитового дерева. Сунув его под ось фургона, он выкопал неглубокую ямку под колесом. Вернувшись в фургон, Коллинз открыл гроб, служивший ему сундуком, и принялся рыться в нем, разгребая спицы, клинья, молотки, пилы, тесло, веревки, коробки гвоздей, болты, штифты, зажимы и шплинты, пока наконец не отыскал монтировку, плоскогубцы и деревянную колотушку.

Сосновый гроб он выиграл в юкер у владельца похоронного бюро. Рафи любил повторять, что подобное приобретение всегда пригодится — и еще при жизни, и когда он, Коллинз, уже будет мертв. Другие возницы считали безумием возить с собой гроб, полагая это искушением судьбы. Кроме того, они считали глупостью в ущерб ценному грузу загромождать место инструментами и запчастями, особенно когда вдоль дороги найдется куча сломанных фургонов, число которых не меньше, чем несбывшихся надежд. Однако Коллинз никого не слушал, зная, что полагаться на удачу глупо.

Более того, Рафи даже заплатил кузнецу в Санта-Фе, чтобы тот сделал ему металлическую раму и закрепил ее позади фургона. И вот теперь она пригодилась. Подойдя к раме, Коллинз снял с нее запасное колесо. Его вид столь сильно забавлял других возниц, что Рафи даже стали называть Пятым Колесом.

Подкатив колесо к передней части фургона, Рафи разъединил съемную часть деревянной насадки на ступице и снял ее, обнажив конец оси и железный шплинт. Выяснилось, что широкая головка шплинта отломилась. Придется снимать со ступицы всю насадку, чтобы выбить молотком сломанный шплинт.

Рафи мог дать волю ярости. Мог обрушиться с проклятиями на невезение, костерить судьбу и всех демонов ада. Но был и другой вариант: порадоваться тому, что сломалась всего лишь спица, а не ось. Небрежный возница попробовал бы доехать до пункта назначения со сломанной спицей, но Рафи к таковым себя не относил.

Само собой, небрежные возницы сейчас дрыхли на стоянке фургонов в Санта-Фе или своим оглушительным храпом мешали спать очаровательным сеньоритам в заведении донны Розы. Ни один из этих небрежных возниц не согласился отправиться в путь с Коллинзом — и это несмотря на то, что армия предлагала ставку в шесть раз выше обычной. Даже таких денег было мало, особенно если учесть постоянные налеты апачей на путников, следовавших по Дороге мертвеца.

Роджерс заблуждался, полагая, что преподал Красным Рукавам хороший урок. Все как раз наоборот: теперь Красные Рукава и его налетчики демонстрировали всем, и даже таким мерзавцам, как Роджерс, как выглядят настоящие низость и подлость. Мстительность у апачей была в крови.

Повесив колесо со сломанной спицей на раму, Рафи принялся прилаживать новое. Внезапно заржал Рыжий. Подняв голову, Рафи увидел облако пыли. Он ощутил скорее не страх, а раздражение: бояться Коллинз давно отучился. Он вытащил из седельной сумки отделанную латунью подзорную трубу, через которую ему удалось разглядеть силуэты всадников, но кто они — оставалось неясным, поскольку их надежно скрывали клубы пыли.

— Не думаю, Рыжий, что к нам направляются святые отцы.

Придерживая шляпу за поля, Рафи внимательно следил за тучей пыли, пытаясь прикинуть, сколько всадников ее подняли и скоро ли они доберутся до него. Ему подумалось, что сейчас он чем-то напоминает колдуна из Месопотамии, гадающего о будущем по клубам дыма и подрагивающей козьей печени.

— Я полагаю, что ничего хорошего нас сейчас не ждет, — сообщил он Рыжему.

Бесило, что не удалось доставить груз, а ведь раньше Коллинз всегда довозил товар до получателя. Было жалко мулов, за исключением жирного наглого Яго; скорее всего, апачи забьют животных на мясо. А еще Рафи сердила — причем сильнее, чем он сам был готов признать, — перспектива лишиться фургона, ставшего ему домом.

Рафи распряг мулов и замахал на них шляпой:

— Пошли! Пошли прочь отсюда, чтоб вас забрала нелегкая!

Яго, никогда не отличавшийся особой преданностью, моментально сорвался с места, но Рози, Гильденстерн, Лир и Шут начали бегать вокруг хозяина кругами, пока тот не стал кидаться в них камнями. Отбежав в сторону, мулы остановились и принялись таращиться на Коллинза. Отелло так и не сдвинулся с места.

— Ну как хочешь, — процедил Рафи сквозь зубы.

Он оседлал Рыжего, стараясь не смотреть на облако пыли. Неизвестные, которые его подняли, скоро станут богаче на несколько ящиков ружей — самых обычных, кремневых, гладкоствольных, калибра 17,5 мм, которые с некоторыми модификациями поставлялись на вооружение пехоте с 1795 года. Начальство в Вашингтоне продолжало снабжать солдат оружием, разработанным для ближнего боя с крупными войсковыми соединениями, совершенно игнорируя тот факт, что нынешние враги практически никогда не вступали в ближний бой и ни разу не ходили в атаку строем.

Рафи предложил на время перевозки снять с ружей кремневые замки, но полковник только отмахнулся. Более того, его даже оскорбил совет Коллинза. Если бы сейчас замки лежали отдельно в мешке, Рафи мог бы избавиться от них, и тогда ружья в руках апачей стали бы совершенно бесполезными.

Проверив шестизарядные револьверы, Рафи сунул два себе за пояс, а еще два — в седельные кобуры. Затем он стянул узлом под подбородком завязки, свисавшие со шляпы. Чтобы защититься от стрел, он сложил вдвое толстое мексиканское одеяло и, накинув его себе на плечи, перехватил ремнем. Ружей у апачей пока было немного, но очень скоро это изменится-.

Тут Рафи заметил, что облако пыли несколько сместилось в сторону Налетчики явно решили двинуться наперерез. Ничего, ему лишь бы до предгорий добраться, а там он знает короткий путь. Апачи наверняка тоже его знают, только вряд ли ждут, что Коллинзу известно о тайной тропе.

Он покрепче взялся за поводья левой рукой. Рыжий нетерпеливо переминался с ноги на ногу, будто пританцовывал. Коллинз вскочил на коня, ухватившись правой рукой за луку седла. Едва ткань штанов седока соприкоснулась с кожей седла, Рыжий весь подобрался, как сжатая пружина, и взмыл в воздух. Там, где в землю только что упирались его передние копыта, остались ямки — глубокие, хоть картошку сажай. Конь с таким проворством сорвался с места, что Рафи, откинув голову назад, завопил от восторга.

Ветер дул в лицо, задирая вверх переднюю часть полей шляпы. Хозяин с конем летели по пустыне со скоростью стрелы, и Коллинз молился лишь об одном: чтобы Рыжий пережил безумную гонку по жаре. Рафи пообещал себе: когда доберется до форта, начистит Рыжего мягкой соломой и угостит его виски, не забыв, понятное дело, и о себе. Потом он завернет Рыжего в одеяла и даст ему сена, куда нарежет ломтики сырой говядины. Потом он прикажет принести еще сена, помягче да посвежее, чтобы конь хорошенько выспался. Если все сделать правильно, к утру Рыжий будет бодр и свеж.

А на тот случай, если произойдет нечто непредвиденное и они проиграют эту безумную гонку, у Рафи в пистолете имелось две пули: одна для него, другая для коня.

Викторио, покачиваясь в седле, восхищенно рассматривал мушкет. Ружье выглядело дивно; вдоль ствола тянулись выгравированные виноградные лозы и завитки. Кремневый замок, вделанный в полированное ореховое дерево, был выполнен в виде распростершегося в прыжке горного льва. Викторио стало интересно, кто изобрел столь удивительную вещь. Что за шаман бледнолицых нанес все эти изображения и каких духов они символизируют?

Локо, что-то напевая себе под нос, ехал на коне того оттенка гнедой масти, который мексиканцы называют тоста-до — жареный. За ним следовал незнакомец на мощном сером жеребце. Когда на скакуна падали солнечные лучи, белые волоски, росшие то тут, то там по всей поверхности тела коня, начинали переливаться, отчего казалось, что жеребца припорошило железной пылью. У незнакомца имелся собственный старый мушкет, на котором была выгравирована свернувшаяся кольцами змея.

Викторио, Локо, Крадущий Любовь и трое юношей-пастухов возвращались с охоты. Им не удалось добыть ни одного оленя, но это не имело никакого значения. Они захватили двадцать четыре плюющиеся огнем палки, порох, пули и пять мулов. В фургоне Волосатой Ноги отыскались также ножи, одеяла, ткани, лопаты, мотыги, топоры и блестящие медные котелки.

В каком-то смысле шахтеры из Пинос-Альтоса, унизив Красные Рукава, оказали индейцам услугу. Старик пытался держать обещания, которые дал бледнолицым во время переговоров. Он хотел уговорить воинов Красных Красок не воровать у американцев лошадей и скот, убивая при этом хозяев, когда те пытались воспрепятствовать краже.

А чем же ему ответили бледнолицые? Напали на женщин во время сбора урожая и уничтожили запасы на зиму. Вдобавок солдаты стали перехватывать воинов, возвращающихся из Мексики, изымая у них похищенный скот. И вот теперь Красные Рукава возвращается на тропу войны, а на этой тропе ему в прошлом равных не было. Старатели лишь восстановили естественный жизненный уклад.

Доехав до расщелины в скале, Викторио оглянулся. В самом хвосте Говорливый, Мухи-в-Похлебке и Большеухий подгоняли мулов. Крадущий Любовь, охранявший скот, замыкал процессию верхом на лошади.

Даже не видя лица Крадущего Любовь, Викторио знал, что юноша пребывает в дурном расположении духа. Он не хотел отправляться на охоту, и даже новый мушкет не улучшил его настроения. Ревность, проклятая ревность не давала ему покоя, донимая, словно камешек, попавший в мокасин, или иголка кактуса, застрявшая в набедренной повязке.

Крадущий Любовь гадал: не похитил ли за время его отсутствия кто-нибудь из соперников сердце Лозен? Подавляющее большинство незамужних девушек в племени то и дело заигрывали с ним, а Лозен отвергла юношу. Это для Крадущего Любовь было в новинку, и он чувствовал смятение и злость.

Викторио попросил Крадущего Любовь отправиться с ним на охоту, чтобы Лозен отдохнула от его ухаживаний. С другой стороны, он хотел уберечь Крадущего Любовь от сестры. Юноша ходил за ней следом, словно тень, и это начало раздражать Лозен. В подобном состоянии сестра могла сыграть с пареньком какую-нибудь шутку, выставив его на смех, отчего тот сделался бы еще несчастнее.

Когда Викторио позвал Крадущего Любовь на охоту, юноша уставился на него, словно кролик на гремучую змею.

Нельзя упускать возможности составить компанию старшему брату своей возлюбленной. Вдруг Викторио станет его другом? А то и убедит Лозен сменить гнев на милость и выйти замуж за него, за Крадущего Любовь.

С другой стороны, во время его отсутствия один из бесстыдных гаденышей, ухаживающих за Лозен, может овладеть любовным колдовством и приворожить ее. Крадущий Любовь вернется с богатыми дарами и обнаружит, что любимая сошлась с Коротким Канатом, Пловцом или, что еще обиднее, с этим придурком Маком. При мысли о соперниках юноша заскрипел зубами.

Викторио направил Койота в узкое ущелье, и обжигающий зноем летний день сменился сумраком и прохладой. От американских солдат-синемундирников, смешивающих, словно осы-землеройки, глину с водой и соломой, чтобы снова взяться за починку кучки глинобитных хибар, которые они именовали фортом, отряд отделяло полдня пути. Вскинув голову, Викторио глянул на полоску солнечного света, проникавшего в ущелье, — золотистую, словно лента, украшающая форму синемундирников. Он протянул руку и коснулся прохладного камня. Вот это настоящая крепость — фортапеза.

Подумав о долине по ту сторону ущелья, Викторио будто почувствовал кожей прохладу, царящую у реки под раскидистыми сейбами. Ему показалось, что он слышит смех детей, плещущихся в воде. Сегодня вечером его племя будет пировать и танцевать, радуясь богатой добыче. Мужчины будут держать совет со всадником, который прибыл к ним, — загадочным незнакомцем, прозванным Серым Призраком. Народ судачил о Сером Призраке уже целый месяц — с того момента, как его впервые увидели охотники. Некоторые пребывали в уверенности, что он действительно призрак или ниспосланное им знамение. Возможно, старшие на сегодняшнем совете выяснят больше, чем удалось Викторио.

Викторио стало интересно, что натворила за время его отсутствия Лозен. Дала ли она повод женщинам снова почесать языки? Продолжает ли спорить с Текучей Водой, безустанно уговаривающей Лозен вести себя как подобает девушке на выданье? Какие шутки Лозен успела сыграть с юношами, ухаживающими за ней?

Сестра поджидала его с другой стороны ущелья. Она сидела в тени кедра и учила Марию играть в камешки. Подбросив камешек в воздух, Лозен один за другим схватила еще четыре, разместив их на костяшках пальцев другой руки.

Увидев брата, девушка вскочила, подоткнула старую юбку из оленьей кожи, посадила Марию на кобылу, а потом разбежалась, уперлась лошади в круп руками и тоже запрыгнула ей на спину, устроившись за Марией. Взяв поводья, девушка поехала рядом с Викторио. При виде мушкета Лозен просияла. Она потянулась к оружию и погладила ствол.

— Нам удалось отобрать у Волосатой Ноги двадцать четыре таких ружья, — похвастал Викторио.

— Вы убили его? — Мысль о возможной гибели Волосатой Ноги отчего-то расстроила Лозен.

— Нет.

— Он ускакал на моем Колорадо?

— Да. Крадущий Любовь гнался за ним весь день.

— Этот конь принадлежит мне, а не Крадущему Любовь.

— Крадущий Любовь упустил Рыжего на перевале Мертвой Женщины, — сообщил Локо. — Волосатую Ногу так утыкали стрелами, что он напоминал кактус. Может, он владеет колдовской силой, защищающей его от пуль и стрел.

— Он обвязал вокруг шеи одеяло, — пояснил Викторио. — Оно развевалось на скаку и не давало стрелам попасть в тело.

— Надо было сжечь фургон, — недовольно проворчал Локо.

— Если мы сожжем фургон, в чем Волосатой Ноге возить товары? Что мы тогда будем у него отбирать?

Викторио и Локо спорили о фургоне всю дорогу, начиная с того момента, как оставили повозку на дороге, точно брошенного стадом одинокого трехногого бизона. Наклонившись к сестре, Викторио прошептал ей на ухо:

— Я оставил Волосатой Ноге пыльцу в мешочке, который ты мне подарила, — с длинной бахромой и ястребиными перьями.

Он знал, что Одинокая чувствует себя обязанной Волосатой Ноге и его друзьям, которые помогли ей сбежать от Эль-Гордо. Да и сам Викторио испытывал некоторое сожаление оттого, что Волосатую Ногу пришлось ограбить, но, если подумать, они ведь забрали не личное имущество парня, а вещи, которые ему поручили перевезти другие бледнолицые. Пусть мешочек с пыльцой даст ему пищу для размышлений. Викторио любил заставлять людей поломать голову, даже бледнолицых, которые, казалось, вообще не умели шевелить мозгами.

Лозен протянула брату сверток из кукурузных листьев, перехваченный стеблем травы. Викторио развернул его. Внутри оказались хрустящие лепешки из тертых кукурузных зерен. Одну из них Викторио отправил себе в рот.

— Мальчики вчера предложили помочь мотыжить поле с кукурузой, — сообщила Лозен.

Викторио знал, что она имеет в виду своих ухажеров, хотя Мак, Короткий Канат и Большерукий уже не были мальчиками. После битвы под Ариспе совет племени проголосовал за то, чтобы принять их в войны, но Лозен все равно продолжала относиться к ним с пренебрежением.

— Когда Мак расчищал нам новое поле под кукурузу, то сделал так. — Лозен надула щеки поджала губы и три раза трескуче выпустила через них воздух. — Одинокая так хохотала, что аж на землю повалилась. — Лозен расплылась в улыбке. — А Мак покраснел, как бутон цветка налеуох, в честь которою его назвали. С тех пор парня никто не видел. Хотя его сестра рассказывала, что вчера с наступлением темноты он, словно носуха, кружил вокруг ее очага в поисках чего-нибудь съестного.

Викторио рассмеялся, подумав, какой же скучной была бы жизнь, если бы его сестра не отличалась от обычных девушек.

— Замуж-то не выскочила еще? — спросил Локо.

— Все наши мальчишки недостаточно безобразны. Я дожидаюсь твоего предложения. — В знак того, что она шутит, Лозен подняла правую руку и развернула ее ладонью к Локо: указательный и средний пальцы выставлены вверх, а мизинец и безымянный — прижаты к ладони и накрыты сверху большим пальцем.

— Мы приехали не одни, — сообщил Викторио.

Лозен обернулась и увидела всадника на сером жеребце, появившемся из ущелья. Когда тот подъехал поближе, девушка обнаружила, что выглядит он как индеец, но при этом одет в парусиновые штаны коричневого цвета. Рукава ситцевой рубахи были перехвачены на запястьях широкими серебряными браслетами. Шляпу незнакомец носил как у бледнолицых, но сзади с широких полей спускался шлейф из белых перьев, ниспадая на плечи. Солнце играло на серебряном полумесяце, висевшем на груди всадника, перевязанной крест-накрест малиновым кушаком. Даже на расстоянии Лозен заметила, что чужак очень недурен собой. Она уставилась на него, чуть приоткрыв рот.

Викторио, взмахнув рукой, поймал муху. Зажав ее, жужжащую, в ладони, он поднес кулак к Лозен. Девушка озадаченно уставилась на брата.

— Лучше уж ловить мух рукой, как я, а не как ты — ртом, — промолвил он.

— Это Серый Призрак? — тихо спросила Лозен, наклонившись к брату.

— Да. Можешь не шептаться. Он не понимает нашего языка.

— Где вы его нашли?

— За ним по каньону гнались бледнолицые. Мы окликнули Серого Призрака и показали тропу у Высокой Скалы. Встретились с ним за перевалом, и он согласился поехать с нами.

— Кто он? Откуда? Где живет его племя? — На самом деле Лозен хотелось спросить, женат ли он и есть ли у него возлюбленная.

— Я не знаю. Он даже на испанском не говорит. Хорошо, что он владеет языком жестов. Как мы поняли, он приехал сюда с востока.

— Его племя живет так далеко на востоке, что во время восхода солнца в его лучах можно запечь лепешки, — добавил Локо.

Викторио вернул остатки лепешек сестре и попросил:

— Отдай их нашему гостю.

Лозен хотела отказаться, но вместо этого поехала к Серому Призраку.

У него были высокие выступающие скулы, совсем как у мужчин ее племени, но лиц© казалось уже, а черты — изящнее, и цвет кожи был светлее. Лозен подумалось, что мужчина, замерший перед ней, успел повидать за свою жизнь около тридцати сборов урожая. Глаза у него оказались серыми, под масть коня. Каждое перышко на шляпе подрагивало и трепетало в лучах солнца. Красная ткань рубахи выгорела, сделавшись бледно-розовой, а таких мокасин Лозен никогда в жизни не видела.

За седлом виднелись свернутые в рулон одеяла. На боках коня висели отороченные бахромой седельные сумки и мушкет в чехле. Из еще одной кожаной сумки торчала боевая палица с навершием в виде тяжелого деревянного шара, в который был вделан медвежий зуб.

Языком жестов, известным всем, Серый Призрак поздоровался с девушкой.

Она ответила ему тем же и протянула лепешки. Он взял с благодарной улыбкой, от которой Лозен едва не растаяла. Дернув поводья, она поскорее развернулась и, пустив кобылу рысью, вернулась к Викторио.

Голова у девушки кружилась, словно после целого кувшина тисвина залпом. Она ощутила себя глупой маленькой девочкой, но маленькие девочки не испытывают того желания, что сейчас пробуждалось в Лозен. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно.

Любовь. Так вот что это за чувство, о котором судачат женщины, когда плетут по утрам корзины. Вот о чем они шутят, когда дубят шкуры и собирают ягоды. Какой ужас. Интересно, знают ли Бабушка или Колченогий заговор, способный излечить от этой напасти? А если даже и знают, хочет ли от нее избавиться сама Лозен?

По идее, известие о том, что брату удалось добыть столько ружей, должна была радовать Лозен, но когда Викторио стал раздавать сокровища из фургона Волосатой Ноги, девушка на них даже не посмотрела. Она не могла оторвать взгляда от Серого Призрака. Застыв в полумраке чуть в стороне от костра, Лозен мысленно молила его посмотреть в ее сторону. Она упрашивала духов привести гостя к ней, заставив встать рядом.

Ей отчаянно хотелось, чтобы он заговорил с ней, пусть она и не поймет его слов. Впрочем, даже владея его наречием, девушка все равно онемела бы, обратись он к ней. Оставаясь внешне невозмутимо спокойной, Лозен никому не показывала бурю чувств, бушующих в ней. Она просто еще не успела, хотя собиралась довериться Текучей Воде и Бабушке. Почему же никто не предупредил, что любовь лишит ее способности мыслить, превратив в дуру?

Викторио открыл деревянный ящик и стал раздавать огненные палки самым опытным и крепким воинам в расцвете сил. Затем он принялся выкрикивать имена апачей, жизнь которых уже начала клониться к закату. В самую последнюю очередь огненные палки получили те из молодых, кто успел себя проявишь.

А Лозен погрузилась в мечты о танцах, которые должны были последовать за раздачей добычи. Она думала о том, как мужчины и женщины станут касаться друг друга пальцами, чуть задевать плечами, обмениваться взглядами. Танцы всегда были преисполнены страсти и желания, но прежде совершенно не трогали Лозен, оставляя холодной и равнодушной. Теперь все изменилось. Хватит ли у нее смелости пригласить на танец Серого Призрака?

— Иди и забери свою огненную палку.

Лозен подпрыгнула от неожиданности, когда к ней прикоснулась Одинокая.

Одинокая слегка подтолкнула ее в спину, и Лозен, покачнувшись, вышла в круг света, отбрасываемого костром. Викторио протянул к ней руки: в одной был мушкет, в другой — мешочки с пулями и порохом. Девушка дрогнувшими пальцами взяла свою долю добычи. Говорливый, Мухи-в-Похлебке, Чато да и многие ребята наверняка разозлятся, что ей достался мушкет, а им нет. Впрочем, если сейчас кто-то и возмущался, то Лозен была настолько ошарашена, что ничего не слышала.

Девушка отошла в сторону, прижимая к груди тяжелое оружие. Вокруг нее тут же столпились женщины, надеясь разглядеть диковинку поближе.

— Она думает, что больно хороша для парней. Мол, никто ее не достоин, — протянула Высокая. — Естественно, ей нужно ружье. А то как же она будет охотиться? Иначе придется плясать голой перед воинами, выпрашивая у них подачки.

Текучая Вода смерила Высокую испепеляющим взглядом, а сама подумала: похоже, ее муж Викторио все же прав и у духов есть свои планы на Лозен. Возможно, девочка так и не найдет мужчину, с которым свяжет жизнь и от которого родит детей. Эта мысль очень опечалила Текучую Воду.

Следующие два месяца пролетели в радостях и печалях. Серый Призрак поселился в шалаше рядом со стойбищем Текучей Воды и осенними вечерами большую часть времени проводил у костра в обществе Викторио и его друзей. Чаще всего к ним присоединялись другие члены племени и даже Тощий, их старейшина. Лозен споро подносила всем еду и напитки. Серый Призрак обращался с девушкой вежливо, но видел в ней лишь младшую сестру своего друга.

Гость делал успехи в их наречии и теперь мог больше рассказать о бедах, творящихся на востоке. Как-то вечером в стойбище заглянул Красные Рукава, и Серый Призрак словами и языком жестов снова поведал свою историю.

Бледнолицые заполонили край, в котором всегда жило его племя. Они вырубили деревья. Ту дичь, что не ушла, перебили. Мать-землю вспороли здоровенными железными лезвиями, прицепленными к лошадям или мулам. Когда бледнолицым надоедало рубить и копать, они поджигали леса и прерии, уничтожая то немногое, что осталось от старинных охотничьих угодий индейцев.

Серый Призрак видел, как умирают его соплеменники, обезображенные невиданными ранее хворями, от которых не помогали ни снадобья, ни колдовские заговоры. Больше сотни лет бледнолицые кормили его племя обещаниями, но при этом нарушили их все до одного. Серый Призрак решил двинуться на запад в поисках убежища.

— Довериться бледнолицым — все равно что вручить свою судьбу гремучей змее в надежде, что она тебя не ужалит, — промолвил он с печальной улыбкой.

— Есть среди бледнолицых один человек, которому я доверяю, — изрек Красные Рукава. — Его имя Цэ’к. Он славный малый. — Вождь скривил губы и смежил тяжелые веки, прикрыв выпуклые печальные глаза. — Он обещает нам пищу, если мы будем жить у него в форте и сажать кукурузу, бобы и тыкву. Когда приходит зима, у меня ноют суставы. Я отправлюсь к нему с теми, кто готов последовать за мной.

— Когда ты так поступил в предыдущий раз, представитель бледнолицых тебя обокрал, — напомнил Викторио. — Он продал твоим воинам виски, из-за которого они стали драться друг с другом и бить своих жен. — Викторио не стал упоминать о том, как старатели высекли самого вождя: об этом в его присутствии никто не заикался.

— Этот не станет меня обманывать. — Красные Рукава с усилием поднял руки, словно доставал тяжелое ведро из колодца. — Я устал. У меня ломит кости. Бледнолицые источили меня, как вода истачивает камень. — Наклонившись вперед, он уперся локтями в костлявые колени и с мрачным видом уставился в огонь.

— Им нет числа, — промолвил Серый Призрак. — Я видел их города. Бледнолицые снуют в них, как муравьи по муравейнику. Я видел Вашингтон.

— Уа-син-тон! — Викторио с друзьями навострили уши. — Бледнолицые то и дело о нем говорят. Кто такой Уа-син-тон?

— Это город, в котором живет их Верховный Вождь, и поселение такое большое, что не поместится даже в вашем каньоне. Через него проходят дороги в два раза шире поля для чанки, а дома там выше утесов, что нас сейчас окружают.

Мужчины у костра зашевелились и стали переглядываться. Никто не собирался обвинять Серого Призрака во лжи, но верилось в его слова с большим трудом;

— А людей в том городе живет больше, чем во всем вашем крае, — добавил гость.

— Так вот откуда они, наверное, берутся, — предположил Тощий. — Когда приходит пора размножаться змеям, сотни их сплетаются в один клубок. Бледнолицые следуют их примеру.

К костру, тяжело дыша, подбежал Вызывающий Смех, двоюродный брат Лозен:

— Сюда едут двенадцать конных! С ними фургон — большой, похож на дом, только на колесах. Они говорят на испанском, но сами не мексиканцы.

Вызывающий Смех оказался прав. Обычно верх фургонов бледнолицых был закруглен, а у этого оставался плоским. Крыша, разукрашенная красными и белыми полосами, покоилась на четырех столбах. Парусиновые стены были свернуты и закреплены наверху. По краю фургон украшала красная бахрома, которая колыхалась из стороны в сторону при движении. Бренчали закрепленные по углам бубенчики из блестящей латуни. Повозку тянула четверка белых меринов — красивых, но тонкокостных. Впереди ехал Колченогий.

Народ столпился вокруг, осыпая его вопросами, но Колченогий сам толком ничего не знал.

— Они заплутали, остались без воды. Мы отвели их к ближайшей речке. Я сказал, что они могут остаться здесь и передохнуть, пока не соберутся ехать дальше на закат.

Многим хотелось заглянуть в фургон, но двенадцать черноволосых всадников, припорошенных пылью, взяли его в кольцо. Они держались уверенно, хотя вид у них был грозный. Ружья конники направили дулами вверх, уперев приклады в колено и хищно поглядывая вокруг из-под широких полей черных войлочных шляп.

Возница установил на земле деревянный ящик, после чего из фургона, опершись на руку кучера, с важным видом вышла статная пожилая дама. За ней показалась еще одна женщина, гораздо моложе первой. На ней было длинное синее платье, отливающее на солнце то лиловым, то зеленым. Лиф облегал тело, словно вторая кожа, подчеркивая осиную талию. Положив бледную ладонь на плечо пожилой дамы, девушка другой рукой чуть приподняла юбки, обнажив крошечные черные туфельки и тонкие щиколотки, и стала спускаться.

Когда она скинула с головы на плечи черный платок с каймой из бахромы, гул голосов стал громче. Незнакомка оказалась настоящей красавицей. Идеальные локоны обрамляли идеальное личико с идеальными чертами. Лозен кинула взгляд на Серого Призрака и едва сдержала крик отчаяния: он взирал на незнакомку с точно таким же ошарашенным выражением в глазах, какое появлялось у Лозен всякий раз при виде самого Серого Призрака.

Лозен полагала, что ее чувства к гостю остаются тайной, но оказалось, что Бабушка давно уже о них догадалась. Когда сама иливойе была столь же юной, как Лозен, она едва не зачахла насмерть, поскольку юноша, которого она любила, женился на девушке-мескалеро[49]. Теперь Бабушка даже не могла припомнить имени того парня. Она вышла замуж за другого и жила с ним в счастье, пока собиратели скальпов не убили его у приисков Санта-Риты. Сколько лет с тех пор минуло? Пятнадцать?

Порой Бабушка мечтала путешествовать по времени, как по пустыням, горам и зеленым долам. Ей хотелось вернуться в юность и сказать самой себе, несчастной девчушке с разбитым сердцем, что все будет хорошо. Но это было не в ее силах, как не в ее силах было объяснить внучке, что душевная боль утихнет, выцветет, как ткань на солнце, и настанет день, когда Лозен лишь посмеется над собственной глупостью. Молодость преисполнена самонадеянности, и девушки с юношами свято верили, что ни один из стариков ни разу не испытывал тех чувств, какие сейчас переживают они.

Бабушка смотрела вслед удаляющемуся фургону, который, грохоча колесами, катился прочь, позвякивая латунными колокольчиками. О его пассажирах знали немного: молодая женщина приехала из-за широкой-широкой глади воды на востоке. Она направлялась на запад, туда, где заканчивалась земля и начиналась вода без края. По словам гостьи, там, на западном берегу, жил ее отец, и он послал за ней.

Когда прибыл фургон незнакомцев, его сопровождало двенадцать всадников, а уехал он уже с тринадцатью. Теперь рядом с удаляющимся фургоном, приторочив за седлом одеяла, ехал на своем статном жеребце Серый Призрак, сложивший все свое имущество в новые седельные сумки, которые ему сшила Лозен. За фургоном, крича и смеясь, бежали ребятишки. Наконец процессия скрылась из виду, и женщины вернулись к домашним делам, а мужчины — к игре в чанки.

Лозен с маленькой Марией стояли в облаке пыли, поднятой уехавшим фургоном. Девочка, желая утешить Лозен, взяла ее за руку. Малышка еще только осваивала язык апачей, но уже научилась передавать свои чувства, почти не прибегая к словам.

— Шидээ, моя старшая сестра, — обратилась она к Лозен, и та почувствовала в голосе крохи печаль.

Бабушка, ее подруга Черепаха и Глазастая мололи кукурузу и желуди, поглядывая в сторону Лозен.

— Ничего, перебесится и позабудет. — Глазастая стряхнула перемолотую желудевую муку в широкую неглубокую миску.

— Что может быть хуже, чем выйти замуж за мескалеро или выходца из племени Белогорья? — усмехнулась Черепаха. У нее был острый подбородок и маленький нос с горбинкой, напоминающий клюв. Из-за морщин вокруг близко посаженных глаз она с каждым годом все больше становилась похожа на животное, в честь которого получила имя. Немного помолчав, старуха сама ответила на свой вопрос: — Хуже только одно: стать женой человека, который не говорит на твоем наречии.

— Зато, если он станет вдруг ее ругать, она ничего не поймет, — возразила Глазастая.

— Любовь докучливее стаи мух, — промолвила Бабушка, — и пристает она к человеку чаще, чем мухи.

— Как-то я не заметила, что любовь тебе сейчас докучает, — усмехнулась Черепаха.

— Любовь не докучает, а вот мухам я по-прежнему мила. — Бабушка подняла взгляд и заметила Лозен, которая шла в сторону лагеря. Волосы, остриженные клоками, теперь даже не доходили до плеч.

Кто срезал тебе волосы?

— Я сама.

— Теперь тебя с такими космами никто не возьмет замуж! — Текучая Вода протянула девушке миску с тушеным мясом, но Лозен отрицательно покачала головой.

— Я вообще не собираюсь замуж, — заявила девушка. — Так что и косы мне не нужны.

— И как ты собираешься жить без мужа? Кто станет о тебе заботиться в старости, если ты не родишь дочерей?

Лозен, пропустив вопрос мимо ушей, повернулась к Викторио:

— Брат, теперь твоей жене помогает ее сестра, их мать и Мария. Я хочу стать твоей подручной. Сопровождать тебя на тропе войны.

— Это невозможно. — Текучая Вода, нахмурившись, строго посмотрела на мужа, чтобы тот не вздумал ответить согласием на столь вздорную просьбу. — Незамужние девушки не вступают вместе с мужчинами на тропу войны. Ты опозоришь семью. Люди станут глумиться над тобой.

— Моя жена права, — кивнул Викторио. — О тебе пойдут пересуды, сестра.

— Они уже и так идут, — пробормотала Ветка Кукурузы. Все тут же уставились на нее. Она редко принимала участие в семейных советах и еще реже выражала свое несогласие. Возможно, ночи, что она провела, тихо смеясь, в своем жилище в обществе Викторио, помогли ей набраться смелости.

— Люди говорят, что она не такая, как все, — продолжила Ветка Кукурузы. — Люди говорят, что духи благословили Лозен, даровав ей силу врачевать, подчинять себе лошадей и видеть на расстоянии. Никто и не ждет, что она станет себя вести как обычная девушка. Мне кажется, если такое случится, народ будет даже разочарован.

Одинокая воззрилась на подарок, оставленный возле ее постели. Это был кувшин из тыквы-горлянки, на которой вокруг напоминающего нос выступа кто-то вырезал и подрисовал красками глаза и улыбающийся рот. Зрачки были скошены к носу, под которым умелец приклеил клочок заячьего меха. На кончике носа мастер нарисовал сеточку вен, похожих на те, что покрывают фаллос. Благодаря стараниям искусника Одинокая без труда догадалась, какие части тела в его понимании символизировали глаза и рот. Внутри кувшина лежали леденцы из кактуса, которые так мастерски готовила мать Вызывающего Смех.

Подарок так развеселил Одинокую, что она принялась хохотать, повалившись на одеяла. Проснувшиеся от ее смеха Лозен и Мария приподнялись и с изумлением воззрились на соседку. Та подняла повыше кувшин, чтобы они его увидели. Мария захихикала, и даже Лозен улыбнулась, хотя думала, что после отъезда Серого Призрака навсегда разучилась веселиться.

— Это подарок Вызывающего Смех? — спросила Мария.

— Ну а кого еще? — Одинокая, опершись на локоть, принялась вертеть в руках кувшин. — И что мне теперь делать?

— Тебе решать, Сестра, — ответила Лозен. — Ты любишь этого парня?

— Люблю, но он не такой, как все.

— А тебя это беспокоит?

— Нет, — подумав, ответила Одинокая. — Он хороший охотник. И славный парень.

— Тогда поступай по велению сердца. — Лозен внезапно почувствовала себя старухой. Теперь, после того как она сама испытала силу любви, девушка считала себя вправе давать советы в сердечных делах. — Любовь, как и колдовская сила, — это дар, ниспосланный Юсэном.

Зашуршав лапником, Лозен повернулась на бок и уставилась в стену жилища. Сквозь парусину, некогда обтягивавшую фургон Волосатой Ноги, виднелось пламя костра. Мария прижалась к спине девушки, но от прикосновения малышки тоска по Серому Призраку сделалась еще сильней.

По щекам Лозен покатились слезы. Она все еще не спала, когда Одинокая собрала одеяла и крадучись вышла. Скорее всего, она решила отправиться к Вызывающему Смех. С завтрашнего дня Одинокая начнет ему готовить, и все будут считать их мужем и женой.

После ухода двоюродной сестры Лозен почувствовала себя еще более обездоленной.

Студеный ветер гнал по декабрьскому небу мрачные серые тучи. Он играл с сухими листьями и мусором, проносясь меж глинобитных домишек форта, носившего название Вебстер. Солдаты ходили по двору, подняв воротники шинелей и опустив отложные наушники шапок. С наступлением темноты по форту скользили апачи — беззвучно, словно поземка. В такое время бойцы гарнизона осмеливались выходить наружу только с заряженными и взведенными пистолетами и ружьями.

И все же остановиться на ночлег в форте казалось предпочтительнее, чем среди глуши и безлюдья, да и к тому же Рафи пришелся по душе доктор Майкл Стек[50] — главный управляющий территорией, приобретенной благодаря победе в войне и получившей название Нью-Мексико. Нашел себе Коллинз и новую работу: теперь он перегонял казенные грузовые фургоны. Армии пришлось вернуться в эти края, чтобы встать на защиту старателей и фермеров. Рафи подозревал, что золотодобытчики специально провоцируют апачей, чтобы те нападали снова и снова: именно по этой причине властям приходилось держать здесь гарнизон на постоянной основе.

Рафи забавляла абсурдность происходящего: государство платило ему, чтобы он возил сюда зерно и мясо на прокорм индейцам, чьим бесчинствам пытались положить конец солдаты, присланные сюда тем же государством. Впрочем, почему бы не накормить краснокожих? Попытки воевать с ними пока результатов не дали, так отчего же, пусть и ненадолго, не купить их расположение?

В этом рейсе Рафи рассчитывал приобрести упряжь, мулов и вернуть себе фургон. От дозорных Коллинз недавно узнал, что остов его повозки все еще стоит в Хорнаде-дель-Муэрто. Ну а в данный момент Рафи играл в юкер с доктором Стеком.

Стек проследил взглядом за тем, как противник, произведя раздачу, положил остаток колоды на стол, перевернув верхнюю карту. Затем доктор глянул на свои карты.

— Когда индейцы Красных Рукавов пришли за провизией в предыдущий раз, некоторые из них решили показать, сколь искусно они управляются с лошадьми, — поведал он. — Поразительное зрелище, доложу я вам.

Рафи промолчал, и Стек, оторвавшись от карт, покосился на него:

— Апачи вас не впечатляют?

— Впечатляют, врать не буду, но только не искусством верховой езды, — хмыкнул Рафи.

— Ах да, вы же имели дело с команчами. Так?

— Знаете, что говорят команчи? — Коллинз взял одну из своих карт и подложил ее поперек под несданную колоду.

— И что же они говорят?

— Белый сядет на мустанга и будет скакать на нем, пока мустанг не выдохнется. Мексиканец будет ехать на мустанге, пока тот не упадет замертво. А команч всегда доедет туда, куда ему нужно.

— Эта поговорка скорее говорит об их презрении к жизни, чем о мастерском обращении с лошадьми, — покачал головой Стек.

— Я тоже полагал, что команчам нет равных в их равнодушии к смерти, пока не столкнулся с апачами, — отозвался Рафи.

— Принимая во внимание, сколько оскорблений и обид пришлось снести Красным Рукавам, вождь своим поведением демонстрирует редкое самообладание и сдержанность.

— Сдается мне, самообладание и сдержанность проявляются несколько иначе, — хмыкнул Коллинз.

— Старатели нападают на стойбища апачей, их женщин и детей. Солдаты отбирают лошадей, которых индейцы покупают на законных основаниях у мексиканских торговцев.

Покупают? На законных основаниях? Рафи не стал разубеждать собеседника и развеивать его иллюзии.

— Мой предшественник, этот шельмец Флетчер, разворовывал материальную помощь, которую правительство присылало апачам, — продолжил доктор Стек перечислять обиды, нанесенные его подопечным. — Он продавал им виски. Власти так и не выделили инструменты, чтобы апачи начали возделывать землю.

— Вы полагаете, они такие смиренные? — выгнул бровь Рафи. — Занятно.

— Я твердо убежден, что львиную долю краж и убийств в этих краях совершают наши уголовники, а вину сваливают на индейцев. Уверяю вас, апачи стали вполне сговорчивыми. Кстати, они вот-вот должны явиться за материальной помощью. Красные Рукава сказал, что с ним придет и племя Теплых Ключей.

— Само собой, — кивнул Рафи.

Стек, услышав ехидство в голосе Коллинза, вскинул на собеседника озадаченный взгляд:

— Вас что-то смущает?

— Майкл, вы славный малый, — совершенно искренне произнес Рафи. Доктор Стек отличался честностью, добротой и порядочностью, но при этом был строгим, требовательным и решительным. Он занял должность главного управляющего, взвалив на себя труд, от которого отказались бы даже Соломон с Иовом и Гераклом — конечно, будь они в здравом уме. Однако доктор Стек справлялся со своими обязанностями так безукоризненно, что полюбился даже апачам, которые ненавидели бледнолицых. И все же Стек в этом краю был новичком, и ему еще многое предстояло узнать и усвоить.

Доктор терпеливо ждал ответа Рафи.

— Поймите, — продолжил Коллинз, — зима — не самая подходящая пора для набегов. Сейчас государство кормит индейцев, дает одеяла, котелки, ножи и всякие безделицы. Апачи только рады. Так будет длиться еще несколько месяцев. А потом настанет весна, апачи снова двинутся на юг и мы еще возблагодарим Всевышнего за то, что мы не мексиканцы.

— Я считаю, что вы, Рафи, неправы. На этот раз индейцы останутся и будут возделывать землю.

«С тем же успехом можно надеяться, что волки вдруг станут выращивать бобы», — подумал Рафи и решил сменить тему:

— Вам доводилось слышать о человеке по фамилии Роджерс?

— Вы о подлеце, который высек вождя Красные Рукава?

— Помимо прочих прегрешений, — кивнул Рафи.

— Я слышал, он отправился разбойничать в Калифорнию. Ну и скатертью дорога.

Приоткрылась дверь, впустив внутрь ледяной порыв ветра, который будто бы только и ждал за порогом, словно кошка. Заглянул лейтенант с раскрасневшимся от мороза лицом.

— Доктор Стек, они прибыли.

— А Викторио с племенем Теплых Ключей?

— Я так понял, они тоже здесь. Для меня все индейцы на одно лицо. — Голова лейтенанта исчезла, но мгновение спустя снова появилась в дверном проеме: — Мистер Коллинз, мои ребята доставили ваш фургон. С него кто-то снял всю парусину, а внутрь нанесло кучу песка, но в целом он вполне себе в рабочем состоянии. Его оттащили на стоянку для фургонов.

Взяв с собой Рыжего, Рафи отправился за компанию с доктором Стеком на склад, где ждали индейцы. Первое, что бросилось в глаза Рафи, когда он вошел в складское помещение, — практически полное отсутствие молодых мужчин среди собравшихся апачей. Коллинз покачал головой с едва заметной горькой улыбкой. Такая картина нисколько его не удивила. Молодые воины не стали ждать наступления весны и отправились в Мексику за добычей.

Рафи поразило, как сильно сдал Красные Рукава. Вождь очень постарел, выглядел усталым и совершенно безобидным. Морщины на лице стали глубже, из-за чего уголки рта опустились, придавая лицу скорбное выражение. Рафи с трудом мог представить, что когда-то этот воин сеял смерть и ужас.

— Волосатая Нога! Друг!

Прежде чем Рафи успел увернуться, Красные Рукава заключил его в объятия, стиснув так, что у Коллинза перехватило дыхание и заныли ребра. Судя по запаху, исходившему от индейца, он давно не мылся; впрочем, этим он мало отличался от остальных присутствующих. Рафи отстранился. На щеке у него остался отпечаток от металлического пинцета, который висел на бечевке на шее вождя. Красные Рукава заговорил на испанском:

— Дай мне фосфорос, добрый друг.

— У меня их нет.

— А как твои носки?

— Я их сносил.

— Как я — мокасины. — Красные Рукава оскалился в улыбке, выставив вперед голую ногу, подошва которой цветом напоминала перемазанный грязью черепаховый панцирь.

«Интересно, он и впрямь сносил мокасины или просто прибедняется перед доктором Стеком?» — подумалось Рафи. Если вождь со своими соплеменниками решил разыграть перед доктором Стеком спектакль, то получалось чертовски правдоподобно. Занятно, а куда же подевались лошади, которых индейцы наворовали прошлой осенью? Неужели съели? Красные Рукава выглядел так, словно запросто мог уминать по коню в день.

— Телескопио? — с надеждой в голосе спросил Красные Рукава.

— Рафи, я рассказал им о вашей подзорной трубе. — Доктор Стек улыбнулся толпе одетых в рванину индейцев, и те заулыбались ему в ответ. Коллинз ни разу прежде не видел, чтобы апачи столь явно демонстрировали свое расположение белому. По всей видимости, они интуитивно, на уровне шестого чувства, улавливали, что собой представляет человек на самом деле.

Рафи вытащил из седельной сумки небольшой мешок, сделанный из рукава старой рубахи. Вынув из него подзорную трубу, он протянул ее Красным Рукавам. Тот посмотрел в нее, воскликнул: «Энжу!» — и протянул ее апачу, которого доктор Стек называл Викторио. Ростом он был примерно с Рафи, то есть выше большинства индейцев. Под кожей молодого человека перекатывались мускулы, а сам он напоминал хищного зверя. Викторио казался бы еще выше, если бы не стоял рядом с гигантом-вождем.

Рафи вспомнил, что видел этого парня в палатке Джона Кре-мони на копях Санта-Риты, а потом на состязании по стрельбе, в ходе которого маленькая конокрадка заработала себе прозвище Лозен. До Коллинза внезапно дошло, что в прошлый раз он видел девушку и Викторио вместе — когда они уносились прочь с табуном лучших лошадей дона Анхеля.

Рафи окинул взглядом толпу индейцев и увидел Лозен: она стояла с Пандорой и другими женщинами и девушками немного в стороне от мужчин. Коллинз с трудом подавил порыв улыбнуться и помахать Лозен рукой. Девушка стояла, завернувшись в одеяло, из-под которого торчала отделанная бахромой юбка, доходившая до щиколоток, прикрытых старыми мокасинами. Ни прически, ни украшений, присущих незамужней девушке, она больше не носила. Скорее всего, она вступила в брак — возможно, вон за того рослого, крепкого юношу, который то и дело поглядывал на нее.

Викторио протянул подзорную трубу Лозен. Она направила ее на Рафи, и он уставился в поблескивающее стекло. Ему показалось, что девушка разглядывала его слишком долго, прежде чем передать трубу соседке. Похоже, теперь каждая из индианок считала своим долгом, хихикая, посмотреть сквозь окуляр на Коллинза.

Рафи уже мысленно попрощался с подзорной трубой, однако ему все же вернули ее. Он провел пальцами по латунной поверхности, надеясь ощутить тепло рук Лозен. Это могло показаться глупостью, но ему хотелось каким-то чудом отделить это тепло, прочувствовать его на фоне других прикосновений.

Толпа апачей зашевелилась, собираясь проследовать туда, где их ждали солдаты, которые вели наблюдение за распределением говядины и зерна. Когда Лозен повернулась, Рафи увидел закинутый за спину мушкет в кожаном чехле, украшенном бусинами, ракушками и парой белых ястребиных перьев. Рядом с чехлом покачивался мешочек — не иначе, с каким-то колдовским снадобьем. Неужели это одно из тех ружей, что были похищены из его фургона? Такие же мушкеты имелись еще у нескольких мужчин, но Лозен была единственной из женщин, которая могла похвастаться подобным оружием.

Коллинзу захотелось броситься вслед за ней, закричать: «Эй, погоди, дай-ка взглянуть на твой мушкет!», схватить девушку за руку, дотронуться до нее. Вместо этого он отправился на стоянку для фургонов, ведя в поводу Рыжего, который игриво толкал хозяина в спину. Каково же было изумление Коллинза, когда помимо фургона он увидел на стоянке старого знакомого.

— Отелло!

Мул посмотрел на Рафи так, словно с момента их расставания прошло несколько минут, а не пять месяцев. Отелло хоть и отощал, но пребывал в бодром расположении духа.

Рафи обошел вокруг своего старого фургона фирмы «Паккард», провел рукой по знакомой глубокой борозде, когда-то оставленной в борту острым краем валуна, скатившегося по склону и едва не разбившего в щепки весь фургон.

Затем, прерывисто вздохнув, Коллинз сунул палец в одно из двух отверстий, оставленных стрелами апачей. Он помнил историю каждой царапины, щелки и вмятины.

Что ж, над фургоном придется потрудиться, прежде чем снова начать возить грузы, но, по крайней мере, он хотя бы отыскался. Получалось, что не Рафи вернулся домой, а дом вернулся к нему. Ухватившись за борт, Коллинз забрался внутрь. Лейтенант оказался прав: песка надуло немало.

Взгляд Рафи упал на какой-то шнурок, торчавший из кучи песка в углу. Коллинз разгреб ладонью песок и увидел кожаный мешочек, мастерски украшенный бусинами. Должно быть, его обронил кто-то из грабителей: вряд ли кто-нибудь по доброй воле расстался с такой прелестной вещицей.

Развязав мешочек, Рафи обнаружил в нем золотистую пыльцу — будто напоминание о солнечном жарком лете. Он принялся было высыпать ее на ладонь, но вовремя остановился, вспомнив, как трепетно к пыльце относилась его возлюбленная, индианка из народа навахо.

Коллинз вытряхнул немного пыльцы на облучок, и та засверкала, словно источая накопленный солнечный свет. Спустившись на землю, Рафи посыпал золотистым веществом оси, а остатки раскидал по четырем сторонам света — совсем как когда-то делала его девушка. Коллинз не только надеялся приманить удачу и почтить память возлюбленной, но и в знак признательности Всевышнему за возвращение «паккарда», пусть Рафи и не желал в том себе признаваться. Покончив с этим, он сунул томик «Ромео и Джульетты» в мешочек из-под пыльцы, убрал его в задний карман штанов и отправился говорить с гарнизонным тележных дел мастером о починке «паккарда».

Вечером Рафи, закутавшись в одеяла, улегся спать возле фургона. Привязь Рыжего он намотал себе на руку. Засыплет снегом с головой? Плевать! Когда рядом стоят лагерем апачи, одного он Рыжего не оставит!

Неслышно, как порхающие в воздухе снежинки, Лозен ступала меж глинобитных строений. Открылась дверь, и на снег упал прямоугольник света. Из дома донеслись громкие голоса. Лозен застыла во мраке между домом, где жили офицеры, и зданием, где обычно вел прием представитель бледнолицых Ц’эк. Завернувшись в одеяло, девушка прижалась к стене. Мимо прошло трое синемундирников, чьи силуэты на краткий миг выхватил лунный свет.

Дверь захлопнулась, прямоугольник света исчез. Лозен двинулась дальше. Ее путь лежал на стоянку для фургонов. Она знала, что и где там расположено. Это ни для кого не являлось секретом.

Она также знала маршрут часовых, обходивших встречным курсом по периметру загон и стоянку. Девушка помнила, когда и в каком месте их маршруты пересекаются. Там она оставила бутылку виски — словно ее по небрежности обронил кто-то из солдат. Затем Лозен затаилась в темноте и принялась ждать. За виски ей пришлось отдать мула, но дело того стоило. Часовые не обманули ее надежд. Она услышала, как один из них вполголоса принялся звать товарищей. Потом Лозен увидела, как патрульные, осмотревшись по сторонам, скрылись в темноте.

Рыжий отыскался рядом с фургоном Волосатой Ноги. Конь посмотрел на девушку настороженным взглядом, но не сдвинулся с места, не заржал и даже не фыркнул. Она уставилась на скакуна, соображая, что он собирается делать.

«Нет, меня не проведешь, — подумала она. — Как только я попытаюсь тебя отвязать, ты разбудишь Волосатую Ногу».

Рыжий мог оповестить хозяина прямо сейчас, но у девушки сложилось впечатление, что конь играет с ней, желая дать ей подобраться поближе и только после этого поднять тревогу. Лозен вытащила веревку из конского волоса и сплела на ней петлю, чтобы накинуть ее на морду коня и править им, когда она вскочит ему на спину.

Девушка нащупала привязь. Легкими, как усики мотылька, прикосновениями девушка проверила, куда она ведет. Привязь исчезала под одеялами Волосатой Ноги: он наверняка прикрутил ее себе к запястью.

Рядом с бледнолицым лежали седельные сумки. Лозен ощупала их, отыскала завернутую в ткань дальнозоркую трубку и, вытащив ее наружу, сунула себе за пояс под одеяло, которое носила на манер пончо.

Присев на корточки, девушка уставилась на спящего. В сиянии полной луны лицо Волосатой Ноги выглядело юным и безмятежным, хотя Лозен знала: этот бледнолицый успел хлебнуть лиха. Воины полагали его могущественным ди-йином, но Волосатая Нога совсем не походил на шамана. Как раз наоборот, сейчас он очаровывал своей беззащитностью, ничуть не напоминая всесильного чародея, способного с легкостью отмахиваться от пуль и стрел, как от обычных слепней.

Лозен подумала, что для бледнолицего он хорош собой. Цвета в ночи различать не получалось, но девушка знала, что у него светло-желтые волосы — совсем как священная пыльца. У него был прямой нос и четко очерченный рот волевого мужчины. Ресницы в лунном свете казались серебристыми. На них опустилась снежинка. Еще одна упала Волосатой Ноге на бровь, а йотом еще несколько — на волосы. Лозен охватил внезапный порыв протянуть руку и стряхнуть их, как если бы перед ней спал ребенок.

Вот глупость. Если бы ее увидели соплеменники, то сочли бы слабоумной. Впрочем, когда еще у нее появится возможность с такого близкого расстояния рассмотреть бледнолицего мужчину — по крайней мере, живого?

Она могла бы перерезать привязь, не разбудив хозяина жеребца, но ей хотелось проявить удаль и проверить свою ловкость. Девушка сделала глубокий вдох. Что бы ни случилось, духи непременно позаботятся о ней. Даже если все до последнего синемундирники форта кинутся за ней, стреляя на ходу, она все равно от них уйдет. Лозен знала это наверняка.

Она стала поднимать край одеяла — так медленно, что он, казалось, вообще не двигался. Плавно отвернув ткань, девушка увидела перехваченное поводом запястье. Кончиками пальцев Лозен аккуратно ощупала узел — он оказался простым. Девушка сосредоточила на нем все свое внимание.

Ей удалось ослабить узел, и вдруг она почувствовала в районе затылка какое-то странное ощущение вроде щекотки. Подняв глаза, Лозен встретилась взглядом с Волосатой Ногой. Выпустив из рук узел, она рванулась в царящий под фургоном сумрак. Вынырнув с другой стороны, девушка помчалась прочь, пробираясь под брюхами спящих мулов.

Некоторое время Рафи продолжал лежать неподвижно. Его парализовал не ужас, а изумление. Он отказывался верить своим глазам. Неужели девушка привиделась ему во сне? Но он вроде бы наяву видел овал ее лица, обрамленный темными волосами, подобными двум вороньим крыльям. Лунный свет выхватил ее нос с горбинкой, полные губы, широкие скулы. Рафи ощупал узел привязи: наполовину ослаблен. Все ясно. Значит, это был не сон.

Умная девчонка сообразила, что Рыжий не станет спокойно стоять и ждать, если она попробует отвязать повод со стороны его недоуздка. Рафи подумалось, что было бы интересно поглядеть, как она попытается объездить его коня. Ладно, не в этот раз.

Внезапно он вспомнил, как странно поступили апачи с подзорной трубой, дав ее посмотреть девушке, прежде чем на диковинку успели наглядеться все мужчины. Их загадочное поведение уже тогда привлекло внимание Рафи. Коллинз схватил седельную сумку: подзорная труба пропала.

Кто-то предпочитал бурлящий жизнью Санта-Фе, но Рафи уже давно пришлась по сердцу деревенька Сокорро, представлявшая собой горстку глинобитных домишек в оазисе на северной оконечности Хорнады-дель-Муэрто. Название деревушки означало «помощь». Еще его можно было перевести как «облегчение», что ясно отражало чувство, которое всякий раз испытывал Рафи, добравшись до деревушки живым после поездки по полному опасностей тракту. Обычно парень сразу же направлялся в бар под названием «Ла палома» — «Голубка».

Основную часть клиентуры «Голубки» составляли мексиканцы, и Рафи это вполне устраивало. Туда приходили промочить горло крестьяне, погонщики, лавочники, ремесленники. По мере того как посетители напивались, вспыхивали драки, а вливали в себя пьянчуги столько, что их мотало из стороны в сторону, когда они выходили из заведения отлить.

И все же посетители «Голубки» — как, собственно, и все жители Соккоро — были довольны жизнью. Народ здесь веселился и работая, искренне полагая, что «катается как сыр в масле» — именно такое выражение любил пускать в ход Авессалом. Возможно, это и привлекало Рафи, ведь сам он был перекати-полем, не ведавшим радости возвращения в родной дом за отсутствием такового.

Нынешним вечером в «Голубке» американцев собралось больше обычного. Рафи сидел за столиком в углу на одном из немногих стульев, которые могли похвастаться наличием спинки. Коллинз решил побаловать себя бутылкой местного пойла — текилы, которую гнали из ростков агавы, заполонившей пустыню на многие километры окрест. Потягивая содержимое бутылки, он поглядывал на девушек, снующих по узким проходам между столами, высоко подняв над головой подносы.

Девушки были ослепительно прекрасны. Все они очаровывали Рафи — даже нахалки, которые, с его точки зрения, могли запросто проломить ему голову табуретом, а потом обчистить карманы. Коллинза завораживало, насколько женщины и мужчины отличаются друг от друга, хотя живут бок о бок на протяжении тысяч и тысяч лет. Однако, невзирая на долгое сосуществование, женщины сочетались с мужчинами не лучше, чем синицы с борзыми псами.

Когда любимица Коллинза Милагро кинула взгляд в его сторону, Рафи отсалютовал ей пустым бокалом. Неспешно покачивая бедрами, девушка направилась к нему через окутанную табачным дымом залу. Красотка была столь обворожительна, что Рафи захотелось расправляться с выпивкой быстрее, чтобы подзывать девушку к столику чаще. Особенно ему нравилось наблюдать за ней, когда она уходила прочь. Милагро вполне соответствовала своему имени, которое означало «чудо».

Она улыбнулась ему полными красными губами, одарив чуть отстраненным взглядом печальных глаз.

— Хотите еще, сеньор Рафаэль?

— Да, пожалуйста, сеньорита Милагро.

Она двинулась прочь, и взгляды мужчин неотступно следовали за ней, словно стая голодных щенков. Рафи подпрыгнул от неожиданности, когда прямо у него над ухом кто-то громко прочистил горло. Коллинз повернулся и увидел мужчину со вздернутым носом, пухлыми красными щеками и рыжими бакенбардами. Незнакомец наклонился, чтобы его было слышно на фоне царящего шума, и оказался чуть ли не нос к носу с Рафи. Коллинз слегка отодвинул стул.

— Это вы Рафи Коллинз? — поинтересовался обладатель бакенбард.

— Будь у меня выбор, с радостью был бы кем-нибудь другим. — Рафи вдруг обнаружил, что ему уже трудно сфокусировать взгляд, хотя вечер едва успел начаться.

Незнакомец откинул голову и расхохотался, да так громко, что люди за соседними столиками стали на него оборачиваться.

— Понимаю. Вы бы желали быть не Рафи Коллинзом, а кем-то еще. Отличная шутка. — Толстяк протянул ладонь, формой и размером напоминающую небольшую лопату, и Рафи пожал ему руку. Ладонь оказалась грубой и мозолистой, а рукопожатие — крепким. — Меня зовут Иезекииль Смит. Люди кличут меня Зик. — Смит подтащил к себе табурет из-за соседнего столика. — Вы позволите присесть?

Рафи кивнул.

— Мне нужны перевозчики.

— Что за груз? — спросил Коллинз.

— Двуногий скот.

— Люди?

— Люди, почта, немного товаров. — Зик чуть пожал плечами.

— Мой фургон не предназначен для перевозки людей.

— А нам ваш фургон без надобности. — Зик махнул рукой, и Милагро двинулась в его сторону с бутылкой виски и стаканом. — Вам доводилось слышать о Джоне Баттерфилде[51]?

— Тот самый Джон Баттерфилд, который считает, будто ему под силу организовать постоянное пассажирское сообщение между Сент-Луисом и Сан-Франциско?

Глаза Зика полыхнули огнем, и он сделался похож на библейского проповедника.

— Только подумайте, это станет одним из величайших достижений нашей эпохи! — Смит взмахнул рукой и едва не опрокинул бутылку с текилой, которую Рафи удалось подхватить в самый последний момент. — Вы представьте! Маршрут через весь континент! Дилижансы ходят дважды в неделю! За двадцать пять дней мы преодолеем почти четыре тысячи километров. А станции расположатся на расстоянии тридцати пяти километров друг от друга! — Глаза Зика сияли. — Пока мы с вами разговариваем, мануфактуры выполняют заказ на двести пятьдесят дилижансов. Мы нанимаем возниц, сопровождающих, смотрителей станций, кузнецов, механиков, конюхов, пастухов, тележных и колесных мастеров. Нам нужны только лучшие. Этого требует Баттерфилд. Его девиз: «Доставим любой ценой». Когда вся подготовительная работа будет закончена, на маршруте начнут работать две тысячи человек и две сотни станций.

Рафи покачал головой, удивляясь, что его до сих пор способны поразить человеческая глупость и безрассудство.

— Вот интересно, а мистеру Баттерфилду кто-нибудь объяснил, как обрадуются апачи?

— Что вы этим хотите сказать?

— Всего лишь то, что у индейцев появится постоянный источник дохода: им всегда будет кого грабить.

— Ах, вы об этом… — Зик небрежно махнул рукой. — Сам вождь Кочис согласился поставлять древесину для строительства промежуточной станции на перевале Сомнений. А потом и дрова для отопления.

— Вот как? — Теперь новость не просто удивила Коллинза: она его, как сказал бы Авессалом, ошарашила.

— Я сам беседовал с вождем. По-моему, он хозяин своего слова.

Рафи откинулся на спинку стула. Он раздумывал не о деловом предложении, а о таких людях, как Джон Баттерфилд. О тех, кто способен мыслить по-настоящему масштабно. Тех, кому мало старого «паккарда» и упряжки мулов. На какой-то краткий миг Рафи даже пожалел, что его интересы ограничены лишь Нью-Мексико и Аризоной.

— Благодарю вас за интересное предложение, — склонил голову Коллинз.

— Так вы согласны?

— Нет.

— Но почему? — изумился Зик. — Я не забыл упомянуть, что мистер Баттерфилд не скупится и щедро платит?

— Забыли, но я все равно настроен отказаться.

— Должна же быть какая-то причина!

— Полагаю, она в том, что я предпочитаю работать на самого себя.

— Понимаю. — Иезекииль Смит со вздохом поднялся из-за стола. — Если вдруг передумаете, я остановился в пансионе у доньи Маргариты.

Зик быстрым шагом направился к двери. Рафи проводил его взглядом. Одно дело мечтать, и совсем другое — воплощать мечту в жизнь. Коллинз не был знаком с Баттерфилдом, но у него сложилось впечатление, что если кто-то и сможет построить станции дилижансов прямо посреди территории, где хозяйничают апачи, то это будет Иезекииль Смит.

Рафи вновь сосредоточил свое внимание на бутылке текилы. Голоса американцев, сидевших в другом конце залы, становились все громче. Сквозь клубы табачного дыма Рафи удалось разглядеть нескольких старателей и лейтенантов армии США. Судя по тягучему говору золотодобытчиков, большая их часть явилась сюда с юга: из Алабамы, Джорджии, Луизианы или обеих Каролин. Лейтенанты в беседе со старателями упорно пытались взывать к здравому смыслу, из чего Рафи заключил, что офицеры лишь недавно окончили военную академию Вест-Пойнт.

— Ну и с какой это стати я теперь обязан платить денежки, если мне взбредет в голову отправить письмо? — возмущался один из старателей.

— Так решили в правительстве. — Лейтенант откинулся на спинку стула и сложил руки на животе, по всей вероятности желая продемонстрировать латунные пуговицы, символизирующие статус законного представителя властей.

— Что еще за новомодное введение? — вступил в беседу второй старатель. — Кто письмо получает, тот и платит.

— Уже нет.

— И когда порядки поменялись?

— Три года назад.

— Произвол!

— Да поймите, — начал втолковывать лейтенант, — если письмо доставлено, а человек отказывается его получать, почтовая служба теряет деньги. Приходится возвращать письмо отправителю за государственный счет.

— Я вот ни в жисть не отказывался от писем, — подал голос третий старатель.

— Господи, Руфус, да тебе ни в жисть никто и не писал!

— А вот ежели бы кто написал, я бы ни за что от письма не отказался.

— Да на хрена тебе письмо? Ты же читать не умеешь!

— Ну пусть. Человек писал, старался, тратил время и силы. И что же, обижать его теперь? Вертать ему взад письмо?

Первого старателя вдруг осенило: он углядел самую суть перемен.

— Да просто политиканы нашли новый способ на нас поживиться. Дерут с честных людей три шкуры, только чтобы самим жить кучеряво.

Рафи едва сдержал смех. На поиски честных людей в Нью-Мехико пришлось бы убить много времени. Шансы обнаружить таковых в Аризоне были еще меньше, равно как и по другую сторону перевала Сомнений — где теперь, как ни удивительно, Кочис станет поставлять бледнолицым древесину. Жизнь не переставала поражать своими чудесами.

Оскорбленный в лучших чувствах любитель эпистолярного жанра продолжил развивать мысль об обидах, наносимых правительством:

— Это ж совсем как со сраными пошлинами. С какой стати мы должны платить пошлину на товары северян? Чтобы фабриканты-янки жировали, пока мы тут сидим в грязи и нищете? Знай себе назначают поборы, а много ли в правительстве наших, с Юга? Раз-два и обчелся! Хватит, мы сыты по горло!

«Ну вот, начинается», — подумал Рафи. Взяв бутылку, он отодвинулся подальше в угол, наклонив стул так, чтобы можно было прислониться к стене и со всеми удобствами наблюдать за дракой, которая должна была вспыхнуть с минуты на минуту.

Подобные споры ему доводилось слышать и раньше. Сквозь гам до него долетали отдельные фразы: «суверенитет штатов», «воля большинства», «несправедливость к меньшинству». То и дело раздавались вопли: «Пусть сраные янки только попробуют нам указывать, как поступать с нашими черномазыми!»

Рафи и дальше собирался оставаться в стороне от спора, но тут в бар зашел Седрах Роджерс. По всей видимости, дела у него в Сан-Франциско не задались, и он решил обосноваться здесь. Спор становился все жарче, в глазах у Рафи плыло. Коллинз встал и, сосредоточенно переставляя ноги, направился к Роджерсу. Описав дугу, кулак Рафи врезался подручному кузнеца в ухо. Удар не вырубил Роджерса, но однозначно привлек его внимание.

Обругав себя за неспособность с первой попытки отправить противника в нокаут, Рафи схватил Роджерса за горло и повалил на пол. Завизжали девушки. Мужчины кинулись с кулаками друг на друга. Полетели вверх тормашками столы. В воздухе перепуганными птицами проносились бутылки и стулья.

Рафи видел лишь глаза Роджерса, похожие на вареные луковицы, и слышал лишь булькающие хрипы, когда тот силился втянуть воздух, несмотря на пальцы Коллинза на горле. Но тут Рафи почувствовал удар по затылку, и все погрузилось во мрак.

Очнулся он если и не в раю, то в месте, очень на него похожем. Рафи ощутил тепло нагого девичьего тела, лежавшего на нем. Застонав, он обнял девушку и понял, что и сам полностью обнажен. Он изо всех сил попытался открыть глаза, не обращая внимания на пульсирующую боль в голове. В темноте он смог разглядеть лишь новенькую парусину стен собственного фургона. Издалека неслись звуки скрипки. По всей видимости, драка в «Голубке» подошла к концу и начались танцы.

— Как ты себя чувствуешь? — промурлыкала Милагро ему на ухо, и Рафи почувствовал, как по всему телу прокатилась жаркая волна.

— Будто меня пропустили через камнедробилку.

Девушка, хихикнув, стала неторопливо покрывать легкими поцелуями его шею, плечи и грудь. Мазнув губами по его губам, она прошептала:

— Могу попробовать это исправить.

Несмотря на боль, продолжавшую пульсировать в голове, Рафи стало легче, а местами и вовсе великолепно. Перекатившись и оказавшись сверху на Милагро, он со всей страстью ответил на те поцелуи, что она ему подарила.

Боль и страсть так поглотили его, что он практически не обратил внимания на ржание Рыжего, зато почувствовал запах керосина и привстал на локтях. Рафи услышал, как что-то плеснули на парусину фургона. Полыхнуло пламя, а за ним раздался свистящий звук, сопровождаемый хохотом. Огонь, охвативший парусину, осветил внутренности фургона.

— Ай, Диос! — вскрикнула Милагро и кинулась на четвереньках к выходу из фургона. Тем временем гудящее пламя, одолев парусину, охватило деревянное дно повозки.

Рафи схватил мешочек с книгой, одеяло и выцветшие армейские штаны. Жар от огня был очень сильным, и Коллинзу показалось, что еще чуть-чуть, и мозги у него спекутся в черепе. Девушка все никак не могла выбраться из фургона, поскольку запуталась ногой в веревке. Тем временем у нее занялись огнем волосы, куда попала искра. Рафи поспешно набросил на голову Милагро одеяло. Девушка завопила и попыталась стряхнуть ткань, поскольку она перекрыла обзор. Тут Коллинз наконец справился с веревкой, подхватил девушку и вышвырнул ее из фургона. Милагро приземлилась на ноги и, по инерции пролетев вперед, упала и покатилась по земле. Коллинз выпрыгнул вслед за ней.

Отвязав Рыжего, Рафи повел коня прочь от пламени. Жар сменился ночной прохладой. Коллинз накинул на плечи Милагро одеяло, и дрожащая девушка вцепилась в края руками. Коллинз натянул штаны. Застыв под усыпанным звездами небом, Рафи с Милагро стояли и завороженно смотрели, как беснующееся пламя пожирает все, за исключением металлических деталей.

— Кто это сделал? — выдохнула Милагро.

— Кажется, я знаю.

Ведя Рыжего в поводу, Рафи проводил девушку до двери ее комнатушки на заднем дворе «Ла паломы». Затем он вскочил на коня, направив его в сторону узкой улочки, бравшей начало на центральной площади. Где-то там располагался пансион доньи Маргариты. Может, Иезекииль Смит еще не спит, а его предложение по-прежнему в силе.

«А завтра я отправлюсь на поиски Седраха Роджерса», — подумал Рафи.

Слово «праздник», без всякого сомнения, обладает колдовской силой. Стоит ему прозвучать, как тут же, словно из-под земли, появляются люди. Скорее всего, их приманивают бесплатные еда и выпивка, но Рафи, сколько ни ломал голову, так и не смог понять, каким образом народ узнает о намечающемся торжестве. По одному, по двое люди стягивались к новенькой станции дилижансов в тридцати километрах от перевала Сомнений. Некоторые из них спускались с окутанных сизой дымкой близлежащих холмов, но большинство все же приходило из пустыни, и очертания их силуэтов дрожали в жарком мареве.

Многие вели с собой груженных поклажей мулов и ослов. Люди являли собой скорбное зрелище: заросшие, грязные, одетые в лохмотья, они выглядели так, словно всю зиму провели среди скал, где силились отыскать золото и разбогатеть. Народ собрался у новой станции, чтобы принять участие в празднестве в честь хозяина транспортной сети Джона Баттерфилда.

Когда экипаж с Джоном Баттерфилдом к назначенному времени так и не прибыл, старатели решили начать вечеринку, не дожидаясь виновника торжества. Многие из них привезли горячительные напитки с собой, причем самые разнообразные, от крепчайшей самогонки из коричневого мексиканского сахара до пойла из сока агавы и настойки на ее почках. Один из присутствующих уверял, что научился гнать из яда гремучих змей выпивку, от которой на подошвах ступней начинают расти волосы, но Рафи все же предпочитал самогон фермера по имени Джон Уорд. Ничем иным — ни внешностью, ни характером, ни повадками Уорд похвастать не мог, поэтому собирался заломить Баттерфилду непомерную цену за виски. К слову сказать, к десяти вечера большая часть собравшихся уже счастливо позабыла, кто такой Баттерфилд.

Рядом со станцией располагалось ранчо. Когда-то там жили несколько человек, которые десять лет назад погибли от руки Красных Рукавов и его воинов. Теперь Красные Рукава старался выполнять обещания, данные доктору Майклу Стеку, или хотя бы устраивать набеги к югу от границы. Увы, другие апачи, в особенности молодежь, продолжали бесчинствовать и воровать скот. Именно поэтому представитель Баттерфилда Иезекииль Смит попросил, чтобы эту часть маршрута, самую опасную, взял на себя Рафи. Область, прилегающая к перевалу Сомнений, идеально подходила для нападений на дилижансы.

Джон Уорд показал на ранчо рукой с зажатой в ней бутылкой виски:

— Знаю… как пить дать… что под этой доминой есть гнездо. Утиное. Факт!

Джон Уорд знал «как пить дать» много такого, что, по опыту Рафи, не соответствовало истине. Коллинз осушил оловянную кружку с виски Уорда и посмотрел на костер. Столб дыма покачивался, словно под музыку.

Показав кружкой на кактусы и чахлый кустарник, Рафи возразил:

— На пятьсот километров окрест тут нет ни одной утки.

— Окромя той, что живет под домом, — упрямо заявил Уорд, едва сдерживая гнев. Сейчас он напоминал преподавателя, в которого кто-то из студентов запустил кочаном гнилой капусты.

Уорд был из тех, кто редко терпит возражения даже в трезвом состоянии, а сейчас он был изрядно навеселе. Весь поджарый и угловатый, он обладал крючковатым носом, тонкими, как лезвия складного ножа, губами и острыми ключицами, выпирающими над кофтой, кое-как связанной из черной овечьей шерсти.

— Черт подери, да нет там никаких уток, — подал голос кто-то из толпы, сгрудившейся вокруг бочонков.

— Ставлю серебряный доллар, что есть! — крикнул еще кто-то.

Народ загалдел и начал делать ставки.

— Феликс, а ну дуй сюда. — Уорд поманил себе мальчонку лет десяти.

На самом деле мальчугана звали Фелис. Грязные рыжие волосы ниспадали ему на плечи, а одна прядь прикрывала левый глаз, постоянно косивший вверх. Его мать-мексиканка побывала в плену у апачей, и поговаривали, что, несмотря на рыжие волосы мальчика, отцом ему приходится индеец. Когда мать вместе с ребенком сбежала из плена, Уорд их приютил, но жизнь Фелиса от этого слаще не стала. На испанском его имя значило «счастливый». Вот уж счастливым Фелиса никак нельзя было назвать.

Мальчик был бос и одет в перехваченные сыромятным ремнем старые штаны своего приемного отца, подвернутые снизу. Он приблизился с таким видом, будто ожидал, что Уорд при первой возможности закатит ему оплеуху.

— Лезь под эту гасиенду и притащи мне утку, — велел фермер.

— Но там гремучие змеи и скорпионы! — Мальчик попятился, не сомневаясь, что теперь-то оплеухи точно не избежать.

Джон Уорд замахнулся — видимо, не желая разочаровывать мальчугана.

Рафи сделал шаг вперед, заслоняя Фелиса, и предложил:

— Давайте просто заглянем под дом.

Подняв повыше факелы, толпа пересекла двор ранчо, таща с собой один из бочонков виски, принадлежавших Уорду, и встала полукругом перед домом. Углы здания покоились на валунах, приподнимавших его примерно на полметра над каменистой почвой. Под домом царила кромешная мгла, наводившая на мысль о том, что скорпионы и гремучие змеи могут оказаться сущей ерундой по сравнению с другими ужасами, таящимися во тьме.

— Давайте отдерем пару досок и поглядим, есть ли там утка, — озвучил кто-то светлую мысль.

Все радостно загалдели. Пока большая часть собравшихся подкрепляла силы выпивкой, отдельные смельчаки отправились к станции за инструментами. В свете факелов закипела работа. Если кто-то уставал или горел желанием промочить горло, его быстро сменяли. К двум часам ночи груда деревянных обломков, совсем недавно являвшаяся домом, весело горела, освещая трудяг, доламывавших остатки ранчо. С коновязи свисали пять обезглавленных гремучих змей.

Большинство старателей, принимавших участие в уничтожении дома, уже уснули или лежали без чувств посреди двора. От здания остался последний угол. Сгрудившиеся там люди из тех, кто еще держался на ногах, с изумлением рассматривали притаившуюся во мраке собаку.

— Ну и ну, — протянул один из старателей. — Какая мохнатая утка.

Широко расставив лапы и чуть присев, собака защищала свое логово. Рафи подошел поближе и опустился на корточки, чтобы хорошенько ее разглядеть. Песочного цвета псина была тощей, со вздернутым носом и свирепыми глазами. Увидев Коллинза, она на него зарычала.

Между лап собаки толкались, попискивая, два щенка. Рафи стало интересно, каким образом матери удавалось уберегать отпрысков от гремучих змей. По всей вероятности, она заключила со змеями нечто вроде перемирия. Впрочем, возможно, эти двое щенков — жалкие остатки куда большего помета.

Рафи не заметил, как Уорд достал свой старый револьвер и прицелился в собаку, поэтому подпрыгнул от грохота выстрела у него под ухом. Псина упала. Лапы несколько раз дернулись, будто она гналась за кроликом во сне, а потом собака замерла. Щенки, повизгивая, силились выбраться из-под тела матери.

Прежде чем Рафи успел что-либо предпринять, Уорд схватил одного щенка за шею и, стиснув пальцы, принялся бешено его трясти. Не теряя времени, Рафи подхватил второго. Швырнув мертвого щенка в огонь, Уорд потянулся за мохнатым комочком у Коллинза на руках, но, увидев выражение лица парня, тут же передумал и, развернувшись, пошел прочь, что-то недовольно бубня себе под нос.

Рафи, совершенно протрезвевший, двинулся через двор, огибая мусор, обломки забора, покосившиеся надгробные камни, гниющую сбрую и спящих людей. Ему подумалось, что можно подремать пару часиков на кровати в подсобке станции: дилижанс ожидался только утром.

Разбудили Коллинза крики и грохот пистолетного выстрела. Апачи! Схватив новенький дробовик, он бросился наружу, но вместо индейцев его ждали громогласные проклятия и падающий откуда-то сверху багаж. Мимо, словно выпущенное из пушки ядро, просвистел саквояж, рухнув на землю, и в него тут же впилась летевшая следом кирка.

Как оказалось, прибыл дилижанс фирмы «Конкорд» — первый из следующих по маршруту, разработанному Трансконтинентальной почтовой компанией Баттерфилда. Вокруг повозки сгрудилось, отчаянно споря, не меньше трех сотен человек, покуда конюхи посреди общего хаоса и гвалта силились сменить лошадей. Кто-то закидывал саквояжи и сумки на крышу дилижанса, кто-то скидывал багаж обратно на землю. Все это сопровождалось такими забористыми ругательствами, что, услышав их, покраснел бы даже погонщик мулов.

Рафи подошел поближе, чтобы осмотреть дилижанс. Прочный и ладный, он оказался настоящим красавцем. Темно-красный фургон был сработан из лучшего орешника со стальными вставками и осями, а ходовую часть выкрасили в желто-коричневую полоску. На двери красовалась написанная маслом картина: пустыня с кактусами и лиловыми горами, залитыми лучами заходящего солнца. Внутри фургона виднелись занавески и красно-коричневая кожаная обивка.

Наклонившись, Рафи осмотрел широкие кожаные ремни подвесок, проходившие через стальные стойки ходовой части. Они удерживали кузов дилижанса над осями, обеспечивая его плавный ход. Дилижанс казался настоящим совершенством, но Рафи знал, что он никуда не годится. Корпус бесспорно был прочным, но при этом громоздким и очень тяжелым. Одна ошибка беспечного возницы — и дилижанс опрокинется на первой же переправе. Отказываться от подобного великолепия было мучительно больно, но Рафи твердо решил при встрече с мистером Баттерфилдом посоветовать использовать на линии фургоны полегче.

Наконец внимание Коллинза вернулось к скандалу. Плюгавый станционный смотритель совсем недавно прибыл из Коннектикута и, мягко говоря, авторитетом не пользовался. Старатели считались с ним не больше, чем с букашкой.

— О чем спор? — проорал Рафи на ухо смотрителю.

— Старатели прознали о том, что к северу от Хила-Сити нашли золото. Вот все и хотят туда добраться.

Рафи уже доводилось слышать россказни про слитки весом двести кило и запасах золота, превышающих сокровища всех властителей мира, вместе взятых. Коллинз зашел обратно в здание станции. Заглянув в кладовую, он взял оттуда упаковку старых крекеров и банку молока. Этого щенку должно хватить. Вздохнув, Рафи убрал крекеры и молоко в заплечный мешок, где уже лежали льняные кальсоны, носки и шерстяная рубаха, а на самом верху — пальто. Посадив щенка на пальто, Рафи сунул ему в пасть кусок вяленого мяса и закинул мешок на плечо.

Зарядив дробовик, Рафи вышел наружу. Подобрав одиннадцать камешков, он сунул их в карман и забрался на высокий облучок. Сопровождающий по имени Туми, сжимающий в руке почтовый рожок, сдвинул шляпу на затылок и устроился рядом, положив на колени дробовик.

Возвышаясь над царящим внизу хаосом, Рафи пальнул в воздух. Когда внимание присутствующих обратилось к нему, он стал по одному кидать камешки в тех, кого счел самыми приличными из толпы. В людях Рафи не ошибался и при этом никогда не промахивался.

Избранники осыпали его проклятиями, потирая ушибленные места. Не обращая на них внимания, Рафи произнес достаточно громко, чтобы услышали все:

— Те, в кого я попал, поедут. Остальным отойти. — Когда отверженные стали возражать, Рафи навел на них револьвер: — Почтовые отправления в Соединенных Штатах будут доставляться в срок. Ничто и никто на свете не сможет этому помешать. Так сказал мистер Баттерфилд. Я всажу пулю в любого, кто встанет у меня на пути. — Он сунул револьвер за пояс. — Чужой багаж скину с левой стороны. Те одиннадцать человек, кого я выбрал, подойдите к дилижансу справа. Передавайте свое барахло Туми, он будет складывать его на крышу. Если не успеете погрузиться к тому моменту, как я дочитаю монолог Гамлета, пеняйте на себя.

Принявшись декламировать «Быть или не быть…», Рафи начал скидывать с дилижанса поклажу. Народ, невзирая на падающие сверху ящики и саквояжи, кинулся разбирать свои вещи. Коллинз трудился размеренно, в унисон с монологом, благоговейно передвигая мешки с корреспонденцией. Он думал о письмах в этих мешках, о посланиях со всей необъятной страны, о бумаге, которой люди доверяли свои радости и горести, свои самые сокровенные тайны. Возить лес и гвозди, зерно и солонину — просто работа. Доставка почты казалась Коллинзу призванием.

Натянув вместе с Туми на груду поклажи непромокаемую, промасленную парусину, Рафи стал ее привязывать, произнося последние строчки монолога:

— Слабеет живой полет отважных предприятий, и робкий путь склоняет прочь от цели[52].

Он был поглощен погрузкой и, только затянув последний узел, обратил внимание на повисшую вокруг тишину. Опустив взгляд, Коллинз увидел, что собравшиеся взирают на него. Самое удивительное заключалось в том, что теперь к слушателям присоединились двое апачей: высокий красавец и внешне похожий на него парень, только ниже ростом и плотнее.

Рафи узнал высокого, поняв, что перед ним Кочис. Второй апач, Койюндадо, приходился братом вождю. На некотором удалении от них стояли три индианки с мулами, груженными хворостом. Кочис сдержал слово: как и обещал, он привез дрова).

При виде вождя Рафи почувствовал облегчение — как-никак ему предстояло ехать через владения Кочиса. Он по-военному откозырял апачам, и вождь с братом ответили ему тем же. Они выглядели очень торжественно. «Как петухи на насесте», — сказал бы Авессалом. Вдруг на лице Кочиса мелькнула улыбка, которая тут же пропала, и Рафи чуть не решил, что она ему померещилась.

«Ну что ж, вождь, вполне допускаю, что мы тебе кажемся немного странными», — подумал он.

Поставив заплечный мешок себе в ноги, Коллинз открыл его, давая щенку побольше воздуха. С высоты облучка лучшего в мире дилижанса Рафи смотрел, как разгорается новый день. От ощущения дикого, хлещущего через край восторга волоски на руках встали дыбом, а сердце застучало, словно копыта рысака, оставившего позади всех соперников на скачках.

Рафи частенько клялся, что будет работать только на себя, но Роджерс сжег его фургон и сбежал. Кто-то уверял, что мерзавец скрылся в Мексике, прознав о Коллинзе, идущем по его следу. Мексиканцам можно было только посочувствовать — у них и без Роджерса хватало забот, — ну а Рафи пришлось принять предложение и пойти на службу к Баттерфилду.

Честно говоря, новый начальник вызывал у Коллинза уважение, мешавшееся с восхищением. Только безумец мог обещать регулярно и в срок дважды в неделю доставлять почту из Мемфиса в Сан-Франциско. И все же меньше чем за год нанятые Баттерфилдом землемеры, геодезисты, инженеры и рабочие расчистили дороги, навели броды, построили мосты, вырыли колодцы и возвели базовые станции. Все это они проделали на палящей жаре, рискуя погибнуть от жажды или от рук индейцев. А раз уж Баттерфилд пообещал, что почтовые отправления будут доставляться в срок, Рафи собирался приложить к тому все свои силы.

Коллинз взял шесть поводьев, зажав каждый между пальцами — три в левой руке, три в правой. Он привычно ощутил, как через пальцы по рукам, плечам, груди и дальше по всему телу растекается сила, исходящая от лошадей.

— А ну, пошли! — Кисти рук возницы пришли в движение, поводья щелкнули, и дилижанс, качнувшись, понесся вперед.

Пассажиры радостно закричали, а Рафи погрузился в раздумья. Ему не давал покоя один вопрос: что на самом деле замышляет Кочис?

Колченогий вместе с Викторио, Тощим, Локо, Крадущим Любовь и несколькими другими соплеменниками расположился в тени на расстеленных одеялах. Только что Колченогий дал подручным задание: добежать до близлежащей вершины и вернуться обратно. Про себя шаман считал, что Говорливый скорее загонит себя до полусмерти, чем позволит Лозен его опередить. Локо тоже прекрасно это понимал и потому поставил на Говорливого пегого коня.

— Мы правильно сделали, что взяли с собой твою сестру. — Колченогий кинул взгляд на Викторио, вырвал страницу из Библии и стал сворачивать из нее самокрутку. И Библию, и скот они отобрали у мексиканского священника. — Теперь парни стараются гораздо больше обычного. — Он прошелся по самокрутке языком, чтобы ее заклеить.

— И ведут они себя лучше, — добавил Локо. Он приподнял рукой обезображенное медведицей правое веко, чтобы лучше видеть подручных, карабкавшихся вверх по скалистому склону.

Колченогий и Локо говорили сущую правду. Когда Говорливый, Мухи-в-Похлебке, Чато и остальные юноши не были заняты сбором хвороста и перетаскиванием сразу двух кувшинов воды на каждого, они только и ждали какого-нибудь поручения от старших. Они не ворчали, когда им велели поддерживать огонь, готовить и доедать за взрослыми объедки. Стоило прозвучать приказу, как они тут же отправлялись в забег по пустыне или крутому склону. Юноши внимательно следили за речью и гораздо реже пускали в ход особые слова, предназначенные для тропы войны. Сегодня они отправились в набег, чтобы похитить у синемундирников лошадей и мулов, но нельзя было исключить, что в какой-то момент придется принять бой.

Юноши внимательно слушали наставления Викторио:

— Не укрывайтесь в тени. Именно там первым делом вас станут искать враги. Нельзя резко оборачиваться — это принесет неудачу. Не ложитесь спать без разрешения.

Лозен вечно состязалась с парнями, но теперь за ними наблюдали мужчины, которые решали, кто взял верх. Девушку поразило, насколько ее изменило общество старших воинов. Теперь, когда с наступлением темноты Лозен смотрела в пламя костра, боль от расставания с Серым Призраком мучила ее все меньше: душевная рана постепенно заживала. Средством, ускорившим заживление, стало право слушать мужские разговоры и истории, не предназначенные для девичьих ушей. Лозен открыла для себя целый мир, о существовании которого никогда бы не узнала, останься она с женщинами в лагере.

Она участвовала в забегах на равных с юношами. По утрам Лозен вставала раньше всех, чтобы разжечь костер, раздув тлеющие угли. Ночами она укутывалась в одеяло, когда все уже спали. Она заговаривала, только когда к ней обращались. И самое досадное — она готовила гораздо лучше любого из юношей.

Все это нисколько не удивляло Колченогого. Его поражало другое: юношей не особенно возмущало присутствие девушки. Впрочем, на то имелись причины. Во-первых, они давно уже водили дружбу с Лозен и привыкли к ее обществу. У каждого парня были сделанные ею амулеты и обереги, повышающие остроту зрения и усмиряющие лошадей.

Вторжение Лозен в их мир не возмущало юношей. Они негодовали только по поводу того, что духи наделили колдовской силой именно ее, причем наделили очень щедро. Более того, Лозен пользовалась этой силой с таким спокойствием, достоинством и великодушием, словно была многоопытной ведуньей преклонных лет. Наверное, именно по этой причине духи ее и выбрали, но юношам не хотелось признавать» ту простую истину, которая, возможно, была для них совершенно неочевидной.

Колченогий встал с рассветом и принялся ждать. Наконец на небосклоне показался клин гусей, чей едва слышный крик, полный радости, знаменовал наступление весны. Вслушиваясь в гусиный клич, шаман подумал, что нет на свете звука прекрасней. Птицы словно обращались к нему, звали с собой на север. Колченогий развел руки в стороны, вскинул подбородок и представил, что летит.

Умей он летать, никто бы и не вспомнил о его искалеченной ноге. Умей он летать, воины, возможно, выбрали бы его вчера вождем племени Теплых Ключей, после того как Тощий объявил, что уходит на покой. Никто не оспаривал мужество, опыт и мудрость Колченогого. Все знали, что благодаря колдовской силе он силен и неутомим. К нему приходили за советом, за врачебной помощью, за оберегами и амулетами. И все же, несмотря на авторитет шамана, вождем выбрали воина, который был сильнее и красивее его. Воина, к которому тянулись люди. Они выбрали Викторио.

Колченогий любил Викторио как сына. Он восхищался им как воином и уважал как мужчину. Колченогий знал: Викторио достоин оказанной ему чести, и все равно полагал, что и у него есть шанс стать вождем, несмотря на искалеченную ногу. На юге выбрали предводителем Длинношеего, который так заикался, что на советах за него говорили помощники. Кривошеий ходит с головой набок, и все-таки на севере Мескалеро поставили его во главе племени. Но хромая нога, видать, дело совсем иное.

«Ну что ж, — подумал Колченогий, — меня обошли, но по веской причине. Однако воины не стали голосовать и за Локо, хотя единственный его физический недостаток заключается в обезображенном лице». Впрочем, истинная причина наверняка крылась во вздорном нраве молодого воина. По настоянию Колченогого Викторио объявил Локо своим первым советником и помощником, но Колченогий знал: для Локо это слабое утешение.

В головном уборе из гусиных перьев шаман напоминал гигантскую несуразную птицу. Для усиления сходства он разрисовал щеки, веки лоб и виски широкими черными полосами. Нижнюю половину лица и часть шеи Колченогий закрасил белым.

Ежегодный пролет гусей всегда вызывал у Колченогого трепет. Каждую весну птицы отправлялись в путь откуда-то с юга, из тех мест, куца никогда не ступала нога народа Колченогого. Гуси пролетали над его родным краем, устремляясь в земли, где, как говаривали, никогда не тает снег, даже в низинах. Осенью клин пролетал в обратном направлении — на этот раз с молодняком. Многие птицы осенью и весной покидали родной край, но, по мнению Колченогого, гусям в небе не было равных. Сейчас, когда они пролетали у него над головой, шаман запел, обращаясь с просьбой ниспослать ему свою силу.

Когда крики птиц стихли, он слез с валуна, что лежал у самой речки, и похромал в сейбовую рощу, где женщины уже разбирали жилища, складывали шкуры и гасили костры. Все собирались в дорогу: как и прежде, каждый год племя отправлялось на ярмарку в Аламосу.

Путь Колченого лежал через стойбище Текучей Воды. Там его ждала миска с супом, приготовленным Бабушкой: картошка, пара молодых луковиц, и все сдобрено последней пригоршней желудевой муки. Оставив угощение Колченогому, Бабушка снова принялась собирать вещи и грузить вьюки на лошадь. Лозен и Мария складывали шкуры, раньше покрывавшие жилище Бабушки. За шесть лет ветер, дождь и жаркое солнце давно уже превратили в лохмотья парусину, которую Викторио снял с фургона Волосатой Ноги в Хорнаде-дель-Муэрто.

Ветка Кукурузы и Текучая Вода навьючивали мешки с вяленым мясом и связки дубленых шкур на последнего мула, оставшегося у семьи. Зима, которую апачи именовали Временем Призрачного Лица, выдалась студеной и долго не желала уходить. Много лошадей и мулов, принадлежавших племени Теплых Ключей, закончили свой жизненный путь на вертелах или в булькающих котелках. Тех, что уцелели до весны, собирались потом продать. Лошадей и мулов осталось мало, и большей части племени предстояло идти до мексиканского города Аламоса пешком. Несмотря на это, всем не терпелось поскорей отправиться в путь.

Дочке Викторио уже исполнилось восемь. С каждым днем она все больше походила на отца. Увидев приближающегося Колченогого, который из-за хромоты двигался вперевалку, напоминая походкой гуся, девочка построила своих друзей клином — будто гусиную стаю. Расправив руки, словно крылья, и громко гогоча, девочка бросилась навстречу гостю, а потом принялась бегать туда-сюда по стойбищу. Друзья следовали за ней, подражая полету птичьей стаи.

Колченогий вытянул тощую шею, выставил вперед острый подбородок и принялся по-птичьи водить головой из стороны в сторону. Схватившись за края одеяла, он вскинул его над плечами и начал им трясти; будто хлопая серыми крыльями. Затем, вытянув руки как можно выше, Колченогий выпрямился и, продолжая хлопать одеялом, зашипел.

Дети уже забавлялись этой игрой и раньше. С визгом они бросились врассыпную. Колченогий кинулся за ними в погоню, лавируя между женщинами. Он шипел, тряс одеялом, норовя ущипнуть детей, а заодно и женщин. Те, хохоча, отбивались от него всем, что попадалось под руку.

Едва взошло солнце, женщины принялись закидывать себе за спины корзины с поклажей и люльки. Те из них, кто ехал верхом, крепили люльки ремнями к лукам седел, чтобы они висели сбоку. Когда племя тронется в путь, малыши будут таращиться на проплывающий мимо пейзаж, а потом мерное покачивание убаюкает их, и они уснут. Дети постарше рассаживались по двое, трое и даже четверо на лошадей, принадлежавших их семьям. Пастухи собирали скот в стадо — им предстояло следовать в самом хвосте процессии. Мужчины заняли места на флангах.

Колонна лошадей, мулов и людей устремилась к расщелине в утесе, через которую текла река. Обычно колонну возглавлял Тощий, но теперь впереди ехал Викторио со своей семьей. Рядом ехал Локо; смежив веки, он дремал в седле. Если Локо и злился, что на совете его не выбрали вождем, то не подавал и виду.

К Лозен присоединились Одинокая и Вызывающий Смех, и вскоре сестра Викторио повеселела. Вчерашний совет расстроил не только Колченогого с Локо: мужчины проголосовали за то, чтобы зачислить в ряды воинов Говорливого, Большеухого, Чато и Мух-в-Похлебке, но никто даже не подумал объявить воином Лозен, хотя она принимала участие в семи походах за лошадьми на правах подручной. Впрочем, она не рассчитывала на признание и потому не чувствовала себя разочарованной.

Люди обращались к ней за помощью со своими бедами, величая ее при этом ласковым прозвищем Тетушка. Мужчины, прежде чем отправляться в набег, просили ее подсказать, где притаились враги. Да и в Аламосе мексиканцы кинутся за подмогой к Лозен, ведь она знает, как обуздать диких мустангов, при этом не искалечив их.

Лозен нравилось, что теперь время от времени ее зовут в походы за лошадьми. Это уже само по себе являлось привилегией. В племени всегда исходили из того, что женщина должна уметь постоять за себя и свою семью, когда мужчины нет рядом. Девочек обучали верховой езде и меткой стрельбе, однако это не делало их воинами. Теперь Лозен понимала всю правоту слов Текучей Воды: женщина никогда не сравняется с мужчиной.

Порывистый ветер гнал дождь со снегом по узкому каньону, швыряя его мириадами ледяных игл в лицо Рафи. Стоял последний декабрьский день, и 1860 год явно не желал уходить без боя. Рафи поглубже надвинул шляпу, подтянул воротник старой, выцветшей армейской шинели, силясь прикрыть им уши, и съежился на облучке небольшого легкого экипажа. Теплее ему от этого не стало. Пятеро пассажиров задернули парусиновые занавески, прикрыв ими щели. Рафи оставалось только завидовать тем, кто ехал внутри дилижанса.

Судя по тому, что голоса из фургона становились все громче и в них отчетливо проступали гневные нотки, по всей вероятности, один из пассажиров взял с собой в дорогу виски. Рафи тяжело вздохнул. Еще во время погрузки седоки произвели на Коллинза впечатление не самых приятных людей.

Самым мерзким из них Рафи показался пижон с бочкообразной грудью, глазами навыкате, как у таксы, и кустистыми висячими бакенбардами, обрамляющими квадратные челюсти. Одет он был в цилиндр, лакированные полуботинки и новомодный костюм-тройку: шерстяной сюртук, брюки и жилетка. Рафи сразу подумал, что от такого добра не жди, и пижон Коллинза не разочаровал.

Сегодня, за исключением собаки Рафи, никто из пассажиров не согласился ехать наверху. Псина сидела, гордо вскинув морду, а с шерсти у нее свисало кружево ледышек. Рафи дал ей кличку Пачи — сокращение от слова «апач». Он искренне надеялся, что чутье у собаки окажется не хуже индейского, но при этом понимал: в такую стужу все равно ничего не унюхаешь. Скорее всего, Пачи не чувствовала даже запаха дешевого одеколона, которым обильно поливал себя сопровождающий Туми. Всякий раз, когда в ноздри Рафи бил аромат, исходящий от помощника, в голове возникал образ дохлого опоссума, гниющего под жасминовым кустом.

Туми до мелочей копировал образ Баттерфилда. Такая одежда теперь продавалась буквально в любом магазине от Мемфиса до Тусона. Хотя сам Джон Баттерфилд дальше Арканзаса в эти края не забирался, в Тусоне теперь, куда ни плюнь, можно было угодить в человека, одетого в стиле Баттерфилда.

Туми, в точности как Баттерфилд, натягивал рейтузы поверх высоких кожаных сапог. Безусловно, в результате пропадал смысл носить сапоги в краю, где полно колючих кустарников, но самолюбие и желание следовать моде, как всегда, брали верх над целесообразностью. Когда становилось теплее, Туми щеголял в доходившем до икр желтом холщовом плаще, шелковом шарфе и накрахмаленной белой льняной рубахе — совсем как мистер Баттерфилд. Сейчас Туми натянул на себя дубленку из бизоньей шкуры, которую носил мехом наружу. Временами Рафи казалось, что он сидит рядом с настоящим бизоном, хотя даже тот меньше вонял бы и был более приятным собеседником.

Шляпа с широкими полями и невысокой тульей — аккурат как у Баттерфилда — прикрывала лысину, с каждым месяцем отвоевывавшую новую территорию на голове Туми. Захоти Рафи такую же шляпу, достаточно было бы проехаться по маршруту следования дилижансов: их в каждой лавке было пруд пруди.

— Слышь, Коллинз! Ты хоть раз в жизни вдул бабе из апачей? — прокричал Туми сквозь свист ветра.

Рафи досадливо поморщился: лучше бы уж Туми развлекал себя привычной забавой. Сопровождающий любил палить из дробовика по мелким птахам и кактусам, превращая их в решето.

Покачав головой, Рафи уставился на крупы лошадей. Мысль о близости с женщиной из племени апачей отчего-то никогда не приходила ему в голову. Ему доводилось сталкиваться с девушками других индейских народов в заведениях, которые Коллинз время от времени посещал, но при этом он ни разу не слышал ни об одном мужчине, который мог похвастаться тем, что взял девушку из апачей — ну разве что силой. Девушки апачи, с которыми его сводила судьба, были на удивление скромны и застенчивы. Впрочем, как он мог забыть о той плутовке-конокрадке! Она вообще была ни на кого не похожа — не только на индианок, но и на всех остальных женщин, которых Рафи довелось знать. С другой стороны, ее нельзя было назвать и кокеткой. Пожалуй, проще уломать рассерженную барсучиху, чем такую девчонку.

— Знаю, они не шибко сговорчивые! — проорал Туми, — Но если их хорошенько подпоить, они твоему болванчику зададут жару, это я тебе точно говорю!

Болванчику? Несмотря на мрачное настроение, Рафи едва не расхохотался. Значит, в Сан-Франциско, откуда Туми родом, член называют болванчиком? Получается, и товарищи Туми в Комитете бдительности называют свои причиндалы болванчиками?

К облегчению Рафи, стены каньона расступились, и дилижанс выехал из ущелья навстречу солнечным лучам. Стало теплее, но ненамного. Студеный ветер дул с прежней силой, заставляя Рафи кутаться в шинель. Коллинз будто силился укрыться не только от резких порывов, но и от свары, разгорающейся между пассажирами, и от потока слов, льющихся из уст Туми. Рафи знал: если тот завел речь о женщинах, его трудно заткнуть или заставить перевести разговор на другую тему. Именно поэтому Коллинз почувствовал нечто сродни радости, когда увидел полдюжины апачей, гнавших около двух десятков голов скота. Что ж, хоть это отвлечет Туми. Дело за малым — позаботиться о том, чтобы сопровождающий со своей винтовкой системы Генри не развязал войну.

Апачи приближались к тракту под углом — их путь лежал на северо-восток. Туми зарядил дробовик, оба пистолета и поставил их на предохранители. Винтовку он держал заряженной всегда. Когда процессия оказалась в зоне поражения, Туми вскинул винтовку и взял на прицел индейца, ехавшего впереди.

— Опусти, — коротко приказал Рафи.

— Если хочешь знать, мы можем досыта накормить их свинцом, и еще на добавку останется.

— Опусти винтовку, но держи ее наготове.

Туми положил ружье на колени — рядом с дробовиком. Он обожал охоту, и больше всего ему нравилась двуногая дичь. Туми часто рассказывал, как в Калифорнии расправлялся с преступниками и убийцами. Порой он вместе с коллегами по Комитету бдительности отправлял на виселицу невиновных, но это никого не волновало.

Рафи наклонился вбок. Ему пришлось несколько раз крикнуть, прежде чем занавеска на окне дилижанса отодвинулась и наружу высунулся обладатель кустистых бакенбард и цилиндра. Изогнув шею, он поднял на Рафи взгляд, и тот заметил, что хлыщ успел как следует выпить и его хитрые выпученные глазенки начали разъезжаться.

— К нам приближается группа индейцев! — проорал Рафи. — Судя по виду, они не на тропе войны, но все равно держите оружие наготове. Огонь только по моей команде!

Хлыщ с готовностью выхватил пистолеты и принялся ими размахивать. Рафи взял все шесть поводьев одной рукой, а другой выхватил кнут, спрятанный в сапог. Раздался громкий щелчок, и кончик кнута чуть задел руку хлыща. Цилиндр тут же скрылся внутри экипажа, а Рафи прокричал ему вслед:

— Начнешь палить без моей команды, очень об этом пожалеешь! — Он сел прямо, посмотрел вперёд и добавил: — Если, конечно, апачи не перебьют нас первыми.

Апачи не предприняли ни малейших попыток остановить дилижанс или изменить направление своего движения. Рафи остановил лошадей и принялся смотреть, как процессия пересекает дорогу метрах в пятнадцати от него. Апачи, как обычно, были одеты в традиционные костюмы, за исключением одного мальчика в изорванной рубахе и домотканых штанах, который ехал вторым. Мальчик повернул голову к Рафи и Коллинз невольно вздрогнул. Сперва он подумал, что ему померещилось, но косящий кверху левый глаз и рыжие вихры, выбивающиеся из-под шляпы, говорили сами за себя.

Рафи терпеть не мог лезть не в свое дело, но кто знает: вдруг индейцы удерживают мальчика против его воли? Цивилизованное общество вряд ли многое потеряет, если Феликс Уорд останется у индейцев, а если к ним в лапы угодит еще и его приемный отец Джон Уорд, это будет даже благом. Однако если мальчик в плену, его надо спасти; это убережет всех от множества бед в дальнейшем. Рафи не собирался сражаться и рисковать жизнью ради мальчугана, но отчего бы не попытаться выкупить его.

— Эй! — окликнул Рафи. — Феликс Уорд! Хочешь поехать с нами?

Мальчик скользнул по нему взглядом. Он совершенно не переменился в лице, которое оставалось все таким же хмурым. Феликс отвернулся, будто даже не слышал вопроса Коллинза. Рафи и Туми уставились вслед процессии, удаляющейся в сторону гор.

— Если пацан сбежал от Джона Уорда, не могу его винить, — процедил Туми. — Я Уорда еще с Калифорнии знаю. Его исключили из Комитета за неподобающее поведение.

Услышав это, Рафи усмехнулся. Как же низко надо пасть, чтобы тебя изгнали из рядов Комитета бдительности Сан-Франциско! Впрочем, так или иначе, Феликс Уорд теперь у индейцев, и никто по нему скучать не станет, в особенности его приемный отец, от которого мальчуган столько натерпелся.

Рафи тронул дилижанс, продолжая размышлять о мальчике, но тут его отвлекли. Из-за мерзкого нрава хлыща в цилиндре накалившаяся обстановка внутри экипажа наконец привела к взрыву. Двери распахнулись, и наружу, изрыгая проклятия и размахивая кулаками, посыпались пассажиры. Поборов искушение пустить коней вскачь, оставив скандалистов глотать пыль, Коллинз натянул поводья и снова остановил фургон.

Подобное ему неоднократно доводилось видеть и раньше. Время от времени пассажиров охватывали приступы безудержной ярости. Причины были просты: многодневная бессонница в сочетании со страхом перед нападением команчей или апачей. Приступ начинался в тот момент, когда пассажиру все же удавалось задремать, но его что-то будило — шум либо случайный толчок. Бедолага, вообразив, что на экипаж напали, набрасывался на других пассажиров или, выпрыгнув из дилижанса, мчался со всех ног в пустыню.

Всякий раз Рафи клялся, что, как только ему удастся скопить на свой фургон, он тут же бросит работать на Баттерфилда и снова станет возить товары. Пусть в солонине и зерне порой заводились личинки и жучки, но они, по крайней мере, не устраивали шумных свар.

Участок маршрута, на котором работал Рафи, заканчивался здесь, на базовой станции в каньоне Сифон — одном из многих каньонов, которые вместе образовывали расселину протяженностью десять километров, отделявшую Дос-Кабезас от гор Чирикауа. Американцы прозвали эту длинную теснину перевалом Сомнений, а мексиканцы — Пасо-дель-Дадо, ущельем Игральной Кости. Название красноречиво намекало на то, что всякий, кто вершит здесь путь, играет с судьбой. На протяжении многих веков именно в этой теснине апачи нападали на странников.

Oглядев себя, Рафи обнаружил, что покрыт пылью с головы до ног. Взяв ведро, он отправился на речку, разделся, несмотря на холодный февраль, и окатил себя водой, приплясывая, чтобы согреться. Вытершись ветошью, он оделся, после чего отправился прикорнуть пару часиков на койке в подсобке. Когда он проснулся, у него все еще оставалось время до отправки: дилижанс в сторону Западного побережья ожидался не ранее чем через два часа.

Рафи вызывался помочь Джиму Уоллесу, начальнику станции на перевале Сомнений, таскать зерно и соль для солдат, вставших лагерем за гребнем на склоне. Лучшего извозчика, чем Джим, Рафи не встречал за всю свою жизнь. Говорил Уоллес тихим голосом и отличался редким здравомыслием; единственным поводом для гордости ему служил передний золотой зуб. У Джима были волнистые темные волосы, которые он зачесывал назад. Шрамы, покрывающие поджарое тело и руки, выдавали в нем человека, который успел за двадцать лет хлебнуть лиха в этом краю. Он немного говорил на языке апачей и всегда делился табаком с Кочисом. Именно Джим уговорил вождя снабжать станцию дровами.

Рафи решил пойти вместе с Уоллесом, поскольку тот упомянул, что в лагерь военных обещал заглянуть Кочис. Вождь приобрел большую известность среди индейцев, американцев и мексиканцев. Поговаривали, что одного его слова, а порой и взгляда оказывалось достаточно, чтобы усмирить самые буйные горячие головы среди апачей.

После того как Рафи с Уоллесом разгрузили все бочки у палатки, где располагалась полевая кухня, Коллинз отпустил Пачи поохотиться на кроликов, а сам присел у речки. Разбив тоненький лед, он зачерпнул студеную воду и мрачно оглядел выстроившиеся аккуратными рядами три десятка палаток. По идее, близкое соседство с солдатами должно было приносить облегчение, но Рафи его не чувствовал.

С точки зрения Коллинза, после прибытия младшего лейтенанта Джорджа Бэскома[53] обстановка стала только хуже. Рафи невзлюбил этого вояку с первого взгляда, когда лейтенант уверенным шагом вошел в здание станции, чтобы представиться Уоллесу. В близко посаженных голубых глазах Джорджа Рафи разглядел пламя честолюбия, но, увы, в них не наблюдалось ни капли интеллекта. «Недостатков у лейтенанта в избытке», — покачал головой Уоллес, ухватив самую суть.

Бэскома окружал черно-белый мир, в котором существовало лишь абсолютное добро и абсолютное зло — полутонов лейтенант не признавал. Людей он делил на тех, кто соглашался с его точкой зрения и был прав, и тех, кто ее не разделял, а значит, заблуждался. У Бэскома были лоснящиеся, по-детски пухлые щечки, а еще он носил клиновидную бородку, видимо призванную скрыть тот факт, что при создании подбородка лейтенанта у Всевышнего закончился материал. Бэском напоминал Рафи саламандру, рыскающую у речки в траве. Про себя Коллинз прозвал его Тритоном.

Погода Рафи тоже не радовала. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, сулившими снегопад. Солнечный свет едва пробивался сквозь облака, отчего казалось, что уже близится вечер, хотя на самом деле едва перевалило за полдень. Горы вокруг лагеря выглядели угрожающе.

Рафи окинул внимательным взглядом лошадей, привязанных рядом с палаткой Бэскома. Седла и упряжь были украшены перьями, звериными когтями и бисером, из чего Рафи заключил, что к лейтенанту наведались индейцы. Коллинз понимал, что судьба сейчас вряд ли сулит ему встречу с Лозен, но все равно поискал глазами ее кобылу. Интересно, где сейчас эта несносная девчонка и что она замышляет?

— Меня мучают дурные предчувствия. — Рафи вскарабкался на облучок фургона и устроился рядом с Уоллесом. — Этот званый вечер у Бэскома добром не кончится.

— Вождь взял с собой жену, нескольких детей, брата и двух племянников. — Джим протянул Рафи фляжку с виски, который приятно обжигал рот и горло. 

— Он не станет бузить, когда рядом жена и малыши. Кочис меня как раз не беспокоит. — У Рафи засосало под ложечкой. — Как думаешь, что затевает Бэском?

— Он сказал, что ему надо повидаться с вождем и потолковать. Скорее всего, они уже отобедали и сейчас пьют кофе. Я говорил Бэскому, что вождь неравнодушен к этому напитку.

— Бэском не производит впечатления гостеприимного человека, — нахмурился Рафи.

— Джон Уорд устроил дикий скандал. Всех на уши поднял. У него увели скот и похитили сына. Может, он хочет, чтобы солдаты вернули мальчишку, а Бэском думает, что Кочис способен помочь в этом деле.

— Уорду плевать на Феликса. — Легкое беспокойство Коллинза сменилось сильной тревогой.

— Зато похищение ребенка поднимет армию в два счета, — почесал голову Уоллес. — Скот воровали у каждого: спасибо и апачам, и бандитам-мексиканцам. А вот увести мальчишку — совсем другой разговор. Я так думаю, сейчас Уорд жалеет, что апачи не пришили Феликса. Если бы мальца убили, солдаты взялись бы за дело еще шустрее.

— Кочис не имеет к этому никакого отношения. Я видел Феликса с индейцами, которые, скорее всего, и похитили скот. Они ехали на север. Судя по фасону мокасин, апачи были из племени Белогорья. К тому же мне не показалось, что мальчика везли силой.

— Может, тебе стоить рассказать об этом Бэскому?

— Пожалуй, так и сделаю.

Но Рафи тут же понял, что опоздал. Пятьдесят четыре солдата, находившиеся под началом Бэскома, зарядили винтовки и окружили палатку. Услышав, что разговор внутри перешел на повышенные тона, солдаты нахмурились.

— Этот кретин лейтенант вот-вот сотворит какую-то глупость, — процедил Уоллес.

Тут стенку палатки проткнули изнутри ножом. Клинок рванулся вниз, разрезая ткань. Наружу высунулась большая смуглая рука с кружкой кофе. Вслед за кружкой показался Кочис. Промчавшись мимо обомлевших солдат, он стремглав кинулся в креозотовые кусты, росшие за палаткой. Вынырнув с другой стороны, он ринулся, петляя, вверх по склону с такой скоростью, словно бежал напрямую и по ровной поверхности. Солдаты открыли огонь, выпустив, по прикидкам Рафи, не меньше полусотни пуль. Кочис, разменявший шестой десяток, даже не сбавил темп. Прежде чем он скрылся из виду, Коллинз заметил, что вождь все еще сжимает в руках кружку.

— Черт вас всех раздери! Болваны! Тупицы! — Выпучив глаза, Бэском выбежал из палатки и, брызгая слюной, принялся рассыпать приказы и проклятия: — Дикарей под арест! Кочис дорого заплатит, если не вернет пацана! Видит бог, я покажу этим мерзким язычникам, кто здесь главный!

Уоллес едва слышно бормотал под нос ругательства, желая Бэскому той же участи, как и самому ленивому из своих мулов, с каковым лейтенант, с точки зрения Уоллеса, несомненно состоял в близкородственной связи.

Рафи раздраженно выдохнул. «Полоумный дурак только что развязал войну», — подумал он.

От станции тянулась высокая стена, охватывающая заодно и стойла, в которых держали лошадей. В каждом из них имелось по маленькому окошку наподобие бойницы. В данный момент Рафи, Джим Уоллес и конюх, работающий на станции, разглядывали через эти бойницы апачей, замерших на гребне холма под низкими свинцовыми тучами.

Джон Мотт, служивший у Бэскома сержантом, приблизился к Рафи и глянул в бойницу. Скорее всего, Мотт был ровесником Рафи и ему еще не перевалило за тридцать, но выглядел он на десять лет старше. За прожитые годы солнце выдубило кожу на лице и руках до такой степени, что она сгодилась бы на материал для седел. Поскольку сержанту постоянно приходилось щуриться, от уголков его светло-серых глаз расходились морщинки. На фоне необстрелянных сопляков из отряда Бэскома он производил впечатление бывалого человека, и потому Рафи, познакомившись с Моттом, испытал некоторое облегчение.

Бэском полагал, что Кочис может напасть в любую минуту, и решил перенести лагерь поближе к станции, расположив его у самых стен. Теперь Рафи при желании мог бы плюнуть прямиком в палатку лейтенанта с прорехой, которую наспех зашили большими неровными стежками. Она напоминала Коллинзу рану, которой предстояло еще очень долго заживать.

«Тритон поставил свой вигвам как можно ближе к станции. Что ж, пусть это останется на его совести», — подумал Рафи.

Кочис со своими воинами появился на холме около часа назад. Завидев индейцев, Бэском с солдатами и мулами тут же набились во двор станции.

— Мне показалось или наш храбрый Тритон белее выбеленной рубахи? — усмехнулся Уоллес.

Рафи и Джим прекрасно понимали, что в данный момент им ничего не угрожает. Ни один апач в здравом уме не пойдет в атаку на укрепленные позиции — даже имея численный перевес, в котором сейчас никто не сомневался. Увы, втолковать эту азбучную истину лейтенанту не удалось. Бэском, не желая ничего слушать, метался по двору станции, рассыпая противоречащие друг другу приказы.

— К нам идет вождь! — закричал Уоллес. — Он несет белый флаг, хочет начать переговоры!

Кочис и впрямь спускался по склону холма, держа в руках белую тряпицу. С ним шло еще трое мужчин. Вождь явно знал дальность огня винтовок. Чуть не дойдя до зоны поражения, он остановился и принялся ждать. Сержант Мотт достал из кармана большой белый платок и привязал его к кончику древка.

— Лейтенант, наверное, сейчас в штаны навалил. — Уоллес, усмехнувшись, посмотрел на Рафи.

На короткий миг Коллинзу показалось, что Бэском прикажет открыть по Кочису и его делегации огонь. Однако вместо этого лейтенант выбрал для переговоров капрала и двух рядовых. При этом Тритон даже не посмотрел в сторону Уоллеса, немного говорившего на языке апачей, и проигнорировал Рафи с сержантом, которые обладали хоть какими-то знаниями об индейцах. Коллинз знал причину такого странного поведения: Бэском терпеть не мог людей, которые разбирались в чем-нибудь лучше него, в силу чего фактически обрекал себя на вечное одиночество.

Сержант Мотт протянул Бэскому белый флаг и заговорил, но лейтенант оборвал его взмахом руки, развернулся и с гордым видом пошел прочь.

— Что ты скатал Бэсиому? — спросил Уоллес, когда Мотт вернулся к нему и Рафи.

— Я предложил отпустить заложников, иначе начнется война и прольются такие реки крови, которых он отродясь не видел. А еще я сказал, что слову Кочиса можно верить и вождь поможет вернуть скот и Феликса Уорда. Я ведь не ошибаюсь? Кочис держит слово?

Рафи и Джим Уоллес одновременно кивнули.

— А Бэском заявил, что освободит заложников, только когда вернут мальчика. — Сержант Мотт подтянул ремень и скрестил на груди руки. — Насколько я понял, он считает так: даже если пацана похитил не Кочис, вождь может заставить всех индейцев плясать под свою дудку и убедит вернуть Феликса.

— Проклятье, — тихо выругался Уоллес. — Всякий апач пляшет только под одну дудку: свою собственную.

Из кузни, в которой заперли пленных апачей, раздался громкий высокий голос: брат Кочиса, Бык, затянул песню. Солдаты тем временем столпились у бойниц; все взгляды были прикованы к парламентерам. Уоллес, конюх, Рафи и сержант Мотт расположились у амбразур, через которые можно было разглядеть лицо Кочиса. Выражение лица Бэскома никого не волновало. Рафи прекрасно понимал, что, несмотря на позерство и хвастовство, Бэском беспомощен и бессилен. Это было очевидно и остальным. Именно за Ко-чисом оставалось право выбора: жить им или умереть. Парадокс заключался в том, что выбор вождя, а значит, и жизнь всех людей, засевших в станции, зависел как раз от действий и слов Бэскома.

Судя по тому, что видели приятели, переговоры зашли в тупик. Джим Уоллес снова чуть слышно выругался.

— Из-за этого недоумка нас тут всех перебьют. Я ему не позволю провалить дело. — Уоллес расстегнул ремень, на котором висела кобура.

— Я с тобой, — поднялся Рафи.

— И я пойду. — Конюх тоже стянул с себя ремень с кобурой, повесив его на крючок рядом с ремнем Уоллеса.

С тяжелым сердцем Рафи положил рядом два своих кольта.

Затем он внимательно вгляделся в неглубокую лощину, камни и кустарник, примыкавшие почти вплотную к дороге, которая вела на холм. Из той точки, где находился Коллинз, дно лощины просматривалось практически полностью. Там все было тихо — ни малейшего движения. Рафи вспомнилось, как Уоллес объяснял ему тонкости работы возницей дилижанса:

«Если видишь апачей, будь осторожен. Если не видишь, будь осторожен вдвойне».

Заскрипели здоровенные железные петли — двое солдат налегли на ворота и принялись их открывать. Рафи потрепал Пачи по макушке, велев вести себя смирно и никуда не убегать. Собака сидела навострив уши и не сводила глаз с хозяина, покуда он не скрылся за створками ворот, закрывшихся за ним.

Рафи, Джим и конюх двинулись вперед. Они преодолели примерно половину расстояния, когда из-за края лощины на них выпрыгнуло девять полуобнаженных воинов. Несмотря на внезапность, появление индейцев не стало для Рафи сюрпризом. Он знал, как искусно апачи умеют маскироваться. Развернувшись, он кинулся обратно к высокой стене, удивившись, насколько далеко успел от нее отойти за такое короткое время.

Засвистели пули — стреляли по меньшей мере из трех разных точек. Рафи услышал, как закричал Джим Уоллес, умоляя о помощи, но скорости сбавлять не стал. Если Джим попался в лапы апачей, ему все равно ничем сейчас не поможешь, ведь Рафи тоже вышел со станции безоружным.

Когда в Коллинза угодила круглая свинцовая мушкетная пуля, он уже почти добежал до стены. Ему показалось, что кто-то с размаху хлопнул его ладонью по левой лопатке — с такой силой, что Рафи потерял равновесие. Споткнувшись о камень, Коллинз полетел головой вперед и упал ничком, ощутив щекой крупный холодный песок. Боли в спине не было, лишь онемение, которое стало быстро расползаться по всему телу. У него почти получилось подняться на ноги, когда мимо пронесся Бэском и, задев Рафи, сшиб перевозчика обратно на землю. Ни лейтенант, ни трое его солдат не предприняли ни малейшей попытки помочь.

В щеку Рафи впивались мелкие камешки. Он зажмурился и начал собираться с силами, чтобы еще раз попробовать встать. Когда его подхватила под мышки пара крепких рук, Коллинз попытался вырваться. Мелькнула мысль: «Интересно, успею я покончить с жизнью прежде, чем мне в этом помогут апачи — не торопясь и со смаком?» Но тут он ткнулся носом в кованые носки сапог сержанта Мотта и почувствовал, как Пачи лижет ему лицо. Сержант рывком поднял Коллинза и, закинув его руку себе на плечо, потащил к воротам.

Приподняв голову, Рафи увидел, как конюх бежит к дальней оконечности стены. Запрыгнув на нее, парень попытался ее перелезть. Из-за стены показалась макушка солдата, который пальнул прямо в лицо конюху и снова скрылся из виду. Конюх упал навзничь и замер. Рафи, Пачи и сержант Мотт проскочили в ворота, когда те уже начали закрываться. Еще мгновение, и солдаты задвинули массивный засов.

— А Джим Уоллес? — выдохнул Рафи.

— Он у индейцев, — бросил Мотт.

Коллинз покачнулся и прислонился к стене. Прикосновение к ней вызвало сильную боль в спине, но отстраниться уже не хватило сил, и Рафи просто съехал вниз, осев на землю. Прежде чем потерять сознание от потери крови, Рафи почувствовал приступ отчаянной досады: ну почему апачи не убили Джорджа Бэскома!

На ней была лишь набедренная повязка. Серебристый лунный свет подобно боевой раскраске освещал изгибы ее высоких скул и носа, очертания упругих грудей с торчащими сосками. Темные волосы развевались на фоне полуночного леса. Рафи отчаянно захотелось нырнуть вместе с ней в эту лесную чащу и больше никогда не возвращаться.

— Лозен.

Он произнес ее имя вслух или про себя? При всем желании Коллинз не смог бы ответить на этот вопрос. Он знал, что наг, безоружен и беззащитен, но его это не волновало.

— «Она идет, блистая красотою…» — Рафи удивился, что вспомнил этот стих, хоть и позабыл, какой поэт его сложил и от кого из офицеров он сам его услышал. — «Она идет, блистая красотою, цветущая земли роскошной дочь, одетая сиянием и тьмою, как дивная полуденная ночь»[54].

Девушка улыбнулась, и ее улыбка была светлой и чарующей, словно рассвет в пустыне, который, несмотря на всю свою красоту, сулит мучения и палящий зной, вынести который выше человеческих сил. Он пошел ей навстречу, будто околдованный, — тело двигалось само по себе. Она опустила руку себе на талию, и набедренная повязка соскользнула вниз.

«Боже всемогущий, — подумал он. — Ни одна из женщин не сравнится с ней в красоте».

Она окольцевала его руками, и он утонул в аромате дыма, полыни и лошадиного пота. Он принялся ласкать ее груди, осыпая их поцелуями. Она прижала его к себе, и он заключил ее в объятия. Его губы прикоснулись к шее Лозен, потом к плечу. Его охватила страсть такой силы, что он будто полностью растворился в девушке. Его кожа стала ее кожей. Когда Рафи целовал ее, его губы сливались с ее полными чувственными губами. Его кости стали ее костями, его желание — ее желанием.

Когда он вошел в нее, мышцы ее лона плотно, словно ладонь, обхватили его естество и принялись сжиматься в медленном, дразнящем, сводящим с ума ритме. Внутри у нее было обжигающе жарко. На секунду у Рафи мелькнула мысль, что сейчас он умрет от восторга, а потом все мысли куда-то пропали.

Он беспечно взглянул на кинжал в руке Лозен, сверкнувший в лунном свете, и тут же ощутил острие, ткнувшееся ему в кожу под ухом. Откинув голову назад, Коллинз покорно подставил горло.

В ушах эхом зазвучала старая песня индейцев навахо «Молитва ночи»:

Девушка расплылась в чарующей лукавой улыбке и нежным движением взрезала ему горло. Он достиг пика наслаждения в момент смерти, истекая горячей кровью и семенем. Но ради того счастья, что он пережил, можно было расстаться и с жизнью.

С громким стоном Коллинз проснулся. В груди заходилось сердце, а тело, несмотря на холод, заливал пот. Одеяла на койке были смяты и перекручены. В руке и плече пульсировала боль, отдающая в кости. Член тоже пульсировал, но быстро опадал. Рафи тяжело дышал, потрясенный ярким сном.

«Она идет, блистая красотою…» Лозен и раньше являлась к нему в грезах, но такой сон он видел впервые. Коллинз огляделся по сторонам. Он был в кладовой, примыкавшей к кабинету начальника станции. В этом кабинете Бэском устроил свой штаб и в данный момент спорил там с сержантом Моттом. Снаружи доносился рев мулов. По пронзительным крикам животных Рафи быстро понял, что их беспокоит. Он попытался сказать: «Дайте мулам воды», но во рту было сухо, как в пустыне, и Коллинз сумел лишь еле слышно выдавить: «Воды». Впрочем, его усилия пропали даром: из-за ругани за стеной его все равно никто не услышал бы.

— Этот болван Майкл Стек вконец избаловал дикарей! — Вопли Бэскома напоминали Рафи рев мулов. — Они грабили и убивали, он им потакал, а правительство закрывало на это глаза. Пора преподать этим нехристям урок.

Сержант говорил тихо, и Рафи не удалось полностью расслышать его ответ, но фразы «набитый дурак» и «осёл из Вест-Пойнта», донесшиеся из-за тонкой дощатой стены, он все-таки разобрал.

— Капрал! — взвизгнул Бэском. — Арестуйте сержанта за нарушение субординации!

Через несколько мгновений четверо рядовых втолкнули Мотта в кладовую, где находился Рафи. Сковав сержанта по рукам и ногам, солдаты закрепили длинные цепи кандалов на поперечной балке под потолком.

Когда рядовые ушли, сержант осмотрел Рафи с ног до головы.

— Да тебе, сынок, судя по твоему виду, приснился кошмар.

— Врать не буду, я чувствую себя как загнанная лошадь. — Рафи гадал, говорил ли он во сне, когда грезил о Лозен, но спросить все же постеснялся. Вместо этого он глянул на стену, за которой теперь располагался штаб Бэскома, и поинтересовался: — Что случилось?

— У Кочиса теперь твой приятель Уоллес. Вождь притащил его на веревке, словно мула, на вершину холма. Уоллес вроде цел и невредим. Кочис предложил обменять его на своих родных.

— И Бэском, естественно, отказался.

— Само собой. Должен сказать, что вождь был само терпение.

— Еще бы. Он хочет вернуть семью, — кивнул Рафи.

— Согласен. Этим утром он оставил послание на холме.

— Что в нем сказано?

— Не знаю, — пожал плечами Моп, — Бэском никого к нему не подпустил. — Сержанту удалось обеими скованными руками снять с пояса фляжку. Звеня цепями, он подтолкнул ее по полу к Рафи. Коллинз свесился с койки, чтобы подобрать флягу, и у него так сильно закружилась голова, что он едва не свалился. Схватив фляжку за ремень, он притянул ее к себе. Она оказалась почти пустой.

— Вода по счету, ее не хватает, — пояснил Мотт, прислонившись затылком к стене. — Пулю из тебя пришлось вынимать ножом. Свинцовый шарик расплющился. Одним словом, тебе все это не шибко понравилось.

— Я помню.

— Потом рана загноилась, у тебя начался жар. Тогда я положил в рану опарышей, и они ее вычистили. — Сержант покосился на Рафи и сухо усмехнулся: — Уж чего-чего, а опарышей у нас много.

— Спасибо. — Коллинз помолчал, а потом вспомнил крики мулов. — Ты сказал, вода по счету? И давно так?

— Последние три дня.

Рафи вспомнил, что речушка находится всего в полукилометре от них, в начале лощины, из которой на них вылетели апачи. Он приподнялся на локтях, сел и закинул флягу сержанта за здоровое плечо. Когда Рафи удалось свесить с койки ноги, он покачнулся: ему показалось, что он сидит на краю пропасти. Дождавшись, когда кладовая перестанет кружиться перед глазами, Коллинз встал, не обращая внимания на боль в плече, которое сержант перевязал красной лентой от парадной формы.

Опираясь на метровую рукоять кнута, как на трость, Рафи вышел наружу и принялся проталкиваться сквозь толпу. Пока он лежал без сознания, прибыл дилижанс, направлявшийся на запад, и к числу осажденных прибавился еще один извозчик, очередной сопровождающий и семеро рассерженных пассажиров, которые даже не представляли, насколько им повезло. В стойлах по-прежнему ревели мулы. Рядом с Рафи крутилась Пачи, будто желая уберечь хозяина от дальнейших несчастий.

Солдат в конюшне, где стоял Рыжий, отодвинулся в сторону, дав Рафи возможность посмотреть в бойницу. На вид мальчишка был не старше пятнадцати. «Когда я пошел в армию, то и сам бы таким», — подумалось Коллинзу. Казалось, с тех пор минула целая вечность.

Рукава измятого мундира, из которых торчали тощие руки паренька, были сантиметров на десять короче нужного. Прядь золотистых волос ниспадала солдатику на левый глаз. Руки у него были мозолистые, но загрубели явно до того, как паренек оказался в армии, — уж слишком недолго он тянул солдатскую лямку. Скорее всего, мозоли появились от работы в поле за плугом. Что ждет этого фермерского сына? Вернется ли он к своему плугу и тучным полям где-то в дельте Миссисипи или сложит голову здесь?

Конюх лежал там, где упал, таращась невидящими глазами в свинцовое небо. Лицо его, словно сахарная пудра, припорошил снег.

— Мы бы отправили за ним наряд, чтобы похоронить, — юноша кивнул на труп, — да лейтенант не позволяет. Я камнями в ворон кидался, чтобы они ему глаза не выклевали. А еще я вашу собаку с лошадью кормил, пока вы спали.

— Спасибо, сынок, — кивнул Рафи и посмотрел на вершину холма, в которую кто-то вогнал длинную жердь. Затем он окинул оценивающим взглядом тяжелые деревянные ворота, окованный железом засов и свою перевязанную руку.

— Открывай ворота.

— Не могу, сэр. Лейтенант Бэском запретил.

— Тогда давай свою флягу. И другие фляги тащи, сколько унесешь.

Вскоре рядовой вернулся, держа в руках связку из пятнадцати фляг, и Рафи закинул их за здоровое плечо. Упершись левой ладонью в засов, он налег на него всем своим весом. Сдвинув засов в сторону, Рафи толкнул левым плечом створку.

Из глаз посыпались искры, но ворота удалось чуть приоткрыть — достаточно для того, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Следом за Рафи юркнула Пачи.

Коллинз шел не оглядываясь. Где-то позади снова затянул песню брат Кочиса Койюндадо. Чувствуя на себе взгляды апачей, которые наверняка сидели за скалами, окружающими станцию, Рафи вскарабкался на вершину холма и развернул бумажку, обернутую вокруг жерди. Послание было написано на обратной стороне чека на шляпы-котелки, ботинки и микстуру от кашля. Коллинз узнал аккуратный почерк Уоллеса, хотя прекрасно понимал, что диктовал Джиму не кто иной, как Кочис.

«Теперь у меня еще трое белых, помимо именуемого Уоллесом, — гласило послание. — Обращайтесь с моими людьми хорошо, и я не обижу ваших. Кочис».

Еще трое белых? Но кто они? Случайные курьеры? Путники, которым не повезло? Возницы грузовых фургонов?

Спустившись с холма, Коллинз подошел к речушке и наполнил фляги. Ремень от фляжки сержанта Рафи сунул Пачи в зубы. Собака потрусила следом за хозяином, высоко задирая голову, чтобы фляжка не волочилась по земле.

К тому моменту, когда Рафи добрел до ворот, ему казалось, что каждая из фляжек весит не меньше двадцати кило. Но ему было плевать: теперь у него затеплилась робкая надежда. Ставки выросли, сейчас на кону стоят уже четыре жизни. Быть может, Бэском пойдет на попятную?

Сперва Коллинз отнес фляжку сержанту Мотту, а потом постучался к лейтенанту. Рафи репетировал речь заранее, однако стоило ему только открыть рот, как он понял: его ждет фиаско. По испуганным глазам лейтенанта, по его упрямо поджатым губам было ясно, что Бэском не отступит. Болезненная неуверенность в себе превращала любую уступку в чудовищный удар по самолюбию.

Пальцы у Рафи ходили ходуном от гнева, когда он протянул лейтенанту послание. Коллинзу страшно хотелось придушить упрямца голыми руками, он прямо-таки жаждал услышать предсмертные хрипы в глотке Бэскома.

А что, если отправиться на поиски Кочиса? Наверняка вождь притаился где-то там, среди смертельно опасного лабиринта скал и утесов. Может, ему, Рафи, удастся как-нибудь уговорить вождя сохранить жизнь Уоллесу и еще трем пленникам? Нет, пока семья Кочиса в руках у Бэскома, уговоры не имеют смысла. Воображение услужливо нарисовало жуткие пытки и мучительную смерть, которые ждали бедолаг, оказавшихся в руках индейцев. Рафи не знал, какими словами проклинать Бэскома и взывать ко Всевышнему, наделившему венец своего творения таким непроходимым упрямством.

Джеронимо ехал впереди — рядом с Викторио и Локо. За ними следовала Лозен с Колченогим и Красными Рукавами. Замыкали шествие Говорливый, Крадущий Любовь и прочие молодые воины с подручными. Все утро они взбирались вверх по склону, направляясь к охряным скалам, вздымающимся по бокам узкого ущелья, что вело к оплоту Чейса. Пронизывающий холодный ветер, который завывал среди круч и оставшихся от оползней груд щебня, пробирал до костей.

Джеронимо рассказывал о группе апачей, которых испанцы прозвали тонтос — слабоумными. Среди сородичей Лозен они были известны как бини-э-дине, что значит «безмозглый народ». Сам Джеронимо теперь по большей части жил в племени Неприятелей, вождем которого являлся муж его сестры Длинношеий. Джеронимо, казалось, совершенно не тревожило пренебрежительное отношение апачей-чирикауа к его новым соплеменникам. Народ Длинношеего обитал в Сьерра-Мадре — земле еще более негостеприимной, чем суровый край чирикауа. Несмотря на невысокое мнение апачей о Неприятелях, выходцы из этого племени, как и остальные апачи, смотрели на бини-э-дине свысока.

Джеронимо говорил громко, чтобы слышали даже подручные:

— Эти бини-э-дине вообще ничего не соображают. Они жрут койотов, змей и даже рыбу. Если, ребята, кто-нибудь из бини-э-дине пригласит вас разделить трапезу, вы, прежде чем есть, лучше сперва понюхайте, что там булькает в котелке.

Кто знает, чем вас накормят. Будете вонять рыбой, а по всему телу пойдут пятна.

Лозен никогда прежде не видела Джеронимо в столь приподнятом расположении духа. Однако остальные не разделяли его веселья. Несмотря на шутки и байки брата вождя, а также добычу, что ждала впереди, все ехали с мрачными лицами.

Джеронимо принес весть о том, что американские солдаты вероломно нарушили священный закон гостеприимства. Они пригласили на трапезу Чейса и взяли в плен не только его племянников и брата Быка, но еще и жену с детьми. Не будь Чейс таким проворным или обращайся он с ножом похуже, то и сам угодил бы в неволю к вождю синемундирников. Весть о случившемся облетела край чирикауа со скоростью степного пожара. Народ уже назвал этот инцидент «Историей о разрезанной палатке».

— Почему синемундирники не отпускают пленных? — спросил Викторио.

Джеронимо скорчил гримасу, которую, впрочем, было сложно отличить от обычного выражения его лица.

— Я был с Чейсом, когда он держал совет с вождем синемундирников, — промолвил он. — Синемундирник напуган. Он боится выставить себя дураком перед своими людьми и потому ведет себя как еще больший дурак. Я думаю, бледнолицые — тоже бини-э-дине.

— И все из-за дрянного мальчонки с рыжими волосами и косыми глазами, — фыркнул Локо. — Племени Белогорья только повезло, когда много лет назад его мать сбежала, прихватив сына с собой. А теперь они его опять похитили.

— Сколько мулов у синемундирников? — Говорливый вернул беседу в нужное русло, заговорив о самом важном.

— Пятьдесят шесть, если солдаты ни одного не съели и ни один не сдох от жажды, — ответил Джеронимо. — Вся вода у них в большом деревянном горшке. — Движением рук воин очертил силуэт бочки. — Даже если бледнолицые пьют не больше ящериц, горшок должен уже день стоять сухим.

Красные Рукава сидел в седле понурившись, на лицо легла печать усталости и беспокойства. Жена Чейса приходилась Красным Рукавам дочерью, ее дети были внуками старика Случившееся потрясло его.

— От бледнолицых одни неприятности, — печально произнес он.

Добравшись до гребня, процессия остановилась, и всадники посмотрели вниз. Там, на изрезанной колеями дороге, чернели остовы четырех фургонов, служивших ответом на вопрос, в чем причина приподнятого настроения Джеронимо. Среди остовов прохаживались стервятники. Несколько птиц присели на обугленные колеса. Прежде чем поджечь фургоны, воины из племени Чейса привязали к колесам девять мексиканцев. От пламени плоть обуглилась и отвалилась от костей, а сами кости почернели.

— Мы захватили троих бледнолицых, чтобы обменять их на семью Чейса, — сообщил Джеронимо. — На мексиканцев синемундирникам плевать, вот мы с ними и позабавились. — Воин осклабился. Ничто его так не веселило, как мертвые мексиканцы, и чем страшнее была их смерть, тем радостнее становилось у Джеронимо на душе.

Викторио запрещал своим бойцам пытать врагов, поэтому, как и Лозен, оставил другим возможность острить по поводу кулинарных талантов Джеронимо и того, как лучше готовить мексиканцев. Викторио с сестрой подошли к груде камней, оставленных апачами в благодарность духам за помощь в нелегком восхождении. Лозен положила в кучу кусок сланца, высыпала на самый верх горсть пыльцы, а ее остатки раскидала по четырем сторонам света.

Она молила духов ниспослать удачу, когда придет пора отправляться за мулами синемундирников. Внезапно в голове привычно зашумело, а в груди возникло сосущее ощущение, словно ветер, дующий в лицо, внезапно лишил ее возможности дышать.

Лозен стала поворачиваться вокруг своей оси. Когда ее взгляд оказался обращенным на юго-запад, девушка задрожала: волна ужаса пронеслась по ней, словно бурный водный поток по узкому каньону. Когда волна сошла, Лозен вся тряслась; казалось, из нее вытянули все силы. С каждым разом, когда духи обращались к ней, она все четче ощущала их присутствие. Открыв глаза, девушка обнаружила, что мужчины молча смотрят на нее. Их стало больше — к процессии присоединился Чейс и несколько его воинов, пришедшие, чтобы встретить подмогу.

— Бледнолицые вернули тебе родных? — спросила Лозен.

— Нет. — Чейс всегда держался спокойно и с достоинством, но сейчас он выглядел так, словно в любой момент был готов взорваться от ненависти и ярости.

— Откуда шли враги? — спросил Викторио у сестры.

Лозен молча кивнула на юго-запад.

— Духи поведали тебе, сколько их?

— Кажется, много, но они далеко.

— Двоюродный брат моей жены ездил на охоту, — сообщил Чейс, — и видел семьдесят синемундирников. У них трое пленных апачей. Он думает, они из племени койоте-ро. Синемундирники идут пешком. Должны прибыть завтра к середине дня. — Вождь кинул взгляд вниз на останки фургонов. — Вождь синемундирников захватил наших мужчин, отобрав их у семей. Я не стал мешать их женам, когда они захотели убить бледнолицых, ехавших в тех фургонах. А еще они убили бледнолицего из каменного дома. Тела они оставили там, где их найдут синемундирники по дороге сюда.

— Синемундирники развяжут против нас войну, — заметил Викторио.

— Так тому и быть.

В тусклом свете заходящей луны Лозен лежала ничком у речушки. Сквозь набедренную повязку и замшевую рубаху она чувствовала исходящий от земли холод, но дубы надежно скрывали ее и от чужих глаз, и от ледяного ветра. Викторио придерживал сестру за подбородок, покуда наносил ей на лицо широкую полоску краски из крови оленя, смешанной с толченой агавой. Горизонтальная полоса пересекала обе щеки и нос девушки. Точно такие же полосы украшали лица мужчин, сопровождающих Викторио. Красная линия исказила черты лица Лозен, но теперь девушку будет сложней разглядеть в пустыне.

Лозен гадала, слышит ли Викторио биение ее сердца. Поначалу они лишь собирались украсть у военных мулов, но теперь намечалась куда более значимая и опасная вылазка. Девушка тревожилась, что ее отправят домой, но мужчины проголосовали за то, чтобы позволить ей отправиться с ними.

Лозен втерла в волосы пыль, потом наломала дубовых веточек и закрепила их на ремне, перехватывающем голову. Завернувшись в выцветшее одеяло, она уперлась подбородком в скрещенные руки и слилась с окружающим пространством. Остальные мужчины из отряда Викторио последовали ее примеру, превратившись кто в валун, кто в куст. Все это произошло очень быстро — не дольше, чем паук оплетает паутиной бьющуюся в его тенетах муху.

Чейса мулы вообще не интересовали. Он жаждал выманить синемундирников, чтобы перебить их и спасти родных. Если ему не удастся проделать задуманное нынешним утром, все пропало. Когда приближающееся подкрепление доберется до станции, у Чейса просто не хватит воинов противостоять врагам.

Сквозь дубовые ветви Лозен могла разглядеть усыпанные камнями подступы к ручью. Издалека доносился отчаянный рев мулов. Если бледнолицые в самое ближайшее время их не напоят, животные начнут дохнуть. Впрочем, мотивы, толкающие бледнолицых на совершение тех или иных поступков, находились за пределами понимания здравомыслящих людей. Девушка застыла в ожидании.

Когда взошло солнце, раздался крик ястреба — условный сигнал, оповещавший о том, что бледнолицые открывают ворота. Лозен продолжала сохранять спокойствие и безмятежность. Прежде чем они с соплеменниками накинутся на мулов, животным надо дать утолить жажду. С другой стороны, мулам нельзя позволять упиться: от избытка воды животные не смогут быстро бежать, а путь им предстоял долгий, аж до самой Мексики.

Земля, к которой Лозен прижималась животом, едва заметно задрожала от топота копыт. Рев мулов теперь слышался отчетливее и звучал более исступленно. Ястреб прокричал дважды. С мулами отправились всего двое погонщиков, хотя речка находилась вне зоны досягаемости ружей солдат, затаившихся в каменном доме. Что ж, значит, увести мулов не составит никакого труда.

Как только прозвучал последний, полный скорби крик ястреба, который издал дозорный, Лозен вскочила и сунула одеяло сзади себе за пояс. Она тут же услышала крики товарищей Викторио и хлопки мушкетов: чтобы напугать мулов, апачи стреляли поверх их голов. Издав вопль, пронзительный и жуткий, Лозен кинулась к воинам, собравшимся у речушки.

Вопреки ожиданиям, мулы не обратились в паническое бегство. Большинство из них даже не подняли морд от воды. Лозен выхватила из-за пояса одеяло и замахала им на животных, но это не помогло. Колченогий правильно говорил: мул упрямее его жены Глазастой, когда та в самом дурном настроении.

С помощью криков, взмахов одеял и ударов дубинок индейцам время от времени удавалось отогнать от берега то одного, то другого мула. Увы, отбежав, животные через несколько мгновений снова возвращались к воде. Лозен со всех ног бежала к месиву острых копыт и крутых крупов, как вдруг увидела рослого чалого коня, галопом несшегося на нее: Волосатая Нога скакал обратно к стене вокруг станции, а за ним мчалась его собака.

Лозен поняла, что стоит на пути к его спасению. Не останавливаясь, девушка подобрала четыре камня, завернув их в углы своего одеяла и закрепив узлами. Затем она бросилась чалому наперерез.

Волосатая Нога увидел ее, но из-за боевой окраски не узнал — это Лозен поняла по выражению его глаз. Не заметила она в его глазах и страха, лишь решимость пробиться к своим. Когда конь приблизился, Лозен побежала рядом. Не обращая внимания на собаку, которая, щелкая зубами, пыталась впиться ей в ноги, девушка резким движением накинула чалому на голову одеяло. Камни по углам сыграли роль грузил и не дали одеялу упасть. Одеяло плюхнулось на голову коня, словно откормленная птица на ветку. Чалый резко остановился, и всадник вылетел из седла.

Практически не сбавляя скорости, Лозен запрыгнула в седло. Сорвав с головы жеребца одеяло, она заткнула его себе за пояс, схватила поводья и стукнула пятками чалого по бокам. С трудом поднявшись, Волосатая Нога пустился бегом к стене. Девушку кольнуло чувство вины — она ведь оставила его без коня посреди людей, прикладывающих все усилия, чтобы лишить бледнолицего жизни. Впрочем, ощущение вины быстро прошло. Жизнь суровая штука. Смерть подстерегает повсюду, и уж если кому и под силу ее обставить, то Волосатой Ноге.

Лозен галопом понеслась прочь. Она не стала продевать ноги в стремена: какой в этом смысл, они все равно слишком длинны для нее. Выхватив карабин Волосатой Ноги из седельного чехла, она с радостным криком вскинула оружие над головой. Потом девушка оглянулась через плечо, желая проверить, был ли брат свидетелем ее триумфа. Чалый вдруг свернул в сторону. Лозен стремительно обернулась. Она еще успела увидеть сук, но времени уклониться от него уже не осталось. Толстая ветка врезалась ей в грудь, и девушка вылетела из седла. Кубарем прокатившись по крупу коня, Лозен рухнула на землю.

Приземлившись на живот, она подпрыгнула, как мячик, и покатилась по земле, не выпуская из рук винтовку. Наконец затормозив, она вскочила и, тяжело дыша, уставилась на чалого, который, тряся пустыми стременами, с гордым видом мчался к Волосатой Ноге. Бледнолицый вскочил в седло и без приключений доскакал до ворот. Собака неотступно следовала за ним. Лозен услышала, как лязгнул обитый железом засов.

Все тело у нее ныло. Из ссадин на руках, коленях и щеке текла кровь. Лозен похромала к реке, где мужчины уже собирали мулов в стадо. Девушка искренне надеялась, что никто не увидел, как она упала. Если это заметила хоть одна живая душа, о ее неудаче в ближайшее время узнают все.

Впрочем, о какой неудаче идет речь? У нее ведь осталась винтовка! Что же до коня, то он и так принадлежит ей, просто она завладеет им чуть позже. Лозен не сомневалась, что судьба еще сведет ее с Волосатой Ногой и его чалым.

— Коллинз, давайте сюда! — позвал доктор Ирвин.

Бэском спешно отошел от Ирвина. Завтрак вышел из лейтенанта быстрее, чем тот его съел. Рафи слышал, как остатки холодных бобов и галет извергаются из глотки Бэскома на каменистый грунт пустыни.

Поморщившись от боли, Рафи спешился. Из-за падения с Рыжего открылась рана от пули в спине. Коллинз не горел желанием увидеть то, что хотел показать ему Ирвин, и потому решил не торопиться. Никто не станет упрекать его в нерасторопности, ведь он недавно был ранен.

Он медленно заковылял к Бэскому и доктору Бернарду Ирвину — военному хирургу из форта Бьюкенен. Шесть дней назад Ирвин прибыл в сопровождении семидесяти солдат, доставив с собой трех пленных скотокралов — аначей-койотеро. Отряд опоздал совсем немного, добравшись до станции вскоре после того, как индейцы угнали мулов. Скорее всею, это не было совпадением: Рафи слишком хорошо знал Кочиса, чтобы верить в подобные случайности.

Сам Коллинз был вне себя от радости при виде подкрепления. После стольких дней без воды язык распух от жажды, словно Рафи сосал луку седла. Помимо всего прочего, общество Бэскома оказалось сущим кошмаром. Рафи с сержантом Моттом тщетно пытались убедить лейтенанта, что апачи, в отличие от регулярной армии США, не могут послать за подкреплением, а потому не станут штурмовать каменные стены или атаковать превосходящего по численности противника. Бэском ничего не хотел слушать. Настроение у него менялось по несколько раз за день: он то лучился напускной храбростью, то трясся от ужаса.

От скуки и страха казалось, что время остановилось. Между солдатами начали вспыхивать ссоры. Северяне то и дело выясняли отношения с бредившими независимостью южанами. Политические споры, как правило, заканчивались драками. К тому моменту, как прибыла подмога из форта Бьюкенен, Рафи всерьез подумывал о том, чтобы подозвать собаку, оседлать Рыжего, зарядить пистолеты и новенький карабин Джима Уоллеса системы Шарпса, после чего, положившись на удачу, уехать прочь: авось судьба убережет его от встречи с Кочиеом и его воинами.

Выяснилось, что доктор Ирвин скроен из того же материала, что и Бэском, но он хотя бы позволил лейтенанту Муру взять солдат и сходить в разведку. Прошло три дня. Вчера разведчики наконец вернулись с известием о том, что обнаружили лишь старые следы и в спешке брошенные стойбища. Лейтенант Мур уверял, что апачи скрылись в неизвестном направлении, но Рафи отказывался в это верить. Многие считали, что для апачей кровное родство и дружба лишь пустой звук, однако Коллинз пребывал в уверенности, что Кочис никогда не бросит свою семью.

Теперь солдаты направлялись в форт Бьюкенен, от которого их отделяло сто десять километров. Добравшись до заброшенного стойбища, отряд остановился. Рафи вышел на тенистую прогалину, укрытую от солнечного света ветвями четырех дубов. Под деревьями распростерлись три трупа. Ирвин и Бэском застыли над четвертым, лежавшим возле прогоревших углей костра.

— Вы можете его опознать? — Лицо Бэскома сделалось серым, как пепел в кострище.

Рафи опустил взгляд на истерзанное тело. А ведь когда-то это месиво костей, плоти и внутренностей было человеком. Он ходил, разговаривал, его прижимала к сердцу мать. Не секунду Рафи показалось, что и у него желудок взбунтуется, как у Бэскома, но ему все же удалось сдержаться. Коллинз лишь сплюнул подступившую к горлу желчь.

Апачи распяли бедолагу голышом на земле, привязав его конечности к колышкам. Несчастному отрубили пальцы и кастрировали. Живот был вспорот, а грудь покрывали ожоги. Удары копий обезобразили лицо. Рафи набрал в грудь побольше воздуха и присел, чтобы рассмотреть тело поближе. Солнце поблескивало на золотом зубе, видневшемся в кровавой ране, некогда являвшейся ртом.

— Это Джим Уоллес.

— Кто же мог сотворить такое! — ужаснулся Ирвин.

— Это дело рук женщин, — отозвался Рафи. — Возможно, они родственницы тех, кого мы захватили.

— Ну что ж, давайте позаботимся о том, чтобы свершилось правосудие, и отправимся дальше. — Ирвин нагнулся, чтобы начистить носки сапог, после чего выпрямился, развернулся на каблуках и решительным шагом направился к шести мужчинам, мальчику и женщине с младенцем на перевязи. Все они были связаны друг с другом веревкой и находились под охраной десятка солдат с винтовками. — Лейтенант, назначьте наряд похоронить тех несчастных ублюдков. И еще один наряд — вздернуть пленников. По два на каждое дерево. Подвесим их так высоко, что ни один волк не достанет. Пусть болтаются подольше: они станут наглядным уроком для каждого вороватого кровожадного дикаря, который будет тут проезжать.

Рафи счел эту затею безумием. Казнью ничего не исправить, станет только хуже, хотя куда уж хуже. И все же при виде обезображенного тела Уоллеса у Рафи внутри все скрутило от ярости, отвращения и разочарования. Он-то считал Кочиса человеком чести, однако ошибся. Вождь отдал на растерзание человека, которого называл другом.

Надругательство над телом имело особый сакральный смысл, непонятный для Ирвина с Бэскома. Апачи верили, что человек отправляется в мир иной в том виде, в котором умер. Индейцы обрекли Уоллеса на то, что его дух навеки останется обезображен.

«Да будьте вы, апачи, прокляты за это», — думал Рафи.

Солдаты принялись распутывать веревки, которыми были перехвачены ящики и мешки в фургоне.

— Коллинз, вы вроде немного говорите на испанском? — прищурился Ирвин. — Объясните этим дикарям, что их казнят в отместку за убийство наших людей.

— Но они их не убивали, — сообщил Рафи очевидный факт.

— Просто переведите то, что я сказал.

— А как вы поступите с женщиной и двумя детьми?

Судя по выражению лица, Ирвин уже был готов устроить Рафи выволочку за препирательство и вопросы, но вовремя вспомнил, что Коллинз — не солдат и ему не подчиняется.

— Будь моя воля, я бы передавил их как гнид, — бросил доктор, — но лейтенант Бэском считает, что их следует отпустить. Мне кажется, ему хочется поскорее от них избавиться.

Он даже не желал вешать трех родичей Чейса, но я его переубедил.

Рафи так и подмывало сказать: если бы здравомыслие проснулось в Бэскоме десять дней назад и он отпустил заложников на волю, всех этих ужасов не было бы. Взяв себя в руки, Коллинз направился к шестерым апачам, бесстрастно наблюдающим за происходящим. У него сложилось впечатление, что игра в карты или новая лошадь заинтересовали бы их куда больше. Перекидываясь шутками и смеясь, солдаты стали делать петли на концах веревок. Один из них забрался на облучок фургона и закинул первую веревку на сук. Теперь пленники следили за приготовлениями с куца большим напряжением, чем раньше.

Еще один солдат взял в руку поводья и потянул мулов в упряжи, чтобы подвинуть фургон и позволить своему сослуживцу перекинуть через сук еще одну веревку, в полутора метрах от первой. Затем фургон отогнали к соседнему дереву.

— Вас собираются убить, — пояснил Рафи.

Койюндадо сделал шаг вперед. Он был столь же хорошо сложен, как и Кочис, хотя уступал брату в росте и гармоничности черт лица. Рафи чувствовал исходящую от него опасность. Она ощутимо выделяла Койюндадо даже среди апачей, которые сами по себе представляли опасность.

— Де гарроте? — спросил Койюндадо и приложил ладонь к шее чуть повыше ожерелья из серебряных кончос. — Нас удавят?

— Си[55].

— Тиранос[56], — промолвил индеец.

— Они хотят, чтобы их расстреляли, — заявил Рафи, повернувшись к Ирвину с Бэскомом.

— Какая им разница?

— Дело в самолюбии. Если они умрут в петле, то целую вечность будут ходить на том свете с растянутыми шеями.

— Растянутые шеи на том свете их будут волновать в самую последнюю очередь, — отрезал Ирвин. — Расстреливать мерзких воров и убийц? Больно много чести!

Рафи перевел, хотя приговоренные по тону уже сами догадались о смысле сказанного.

— Энтонсес, данос пульке.

— Они просят виски, — перевел Рафи.

— У нас тут не питейное заведение. — Ирвин замахал руками на солдат, чтобы те поторапливались.

— Но импорта[57]. — Койюндадо со связанными за спиной руками помотал головой, словно смерть для него была не страшнее назойливой мухи. — Недавно я убил двоих мексиканцев, — добавил он по-испански, — я и так доволен.

Солдаты подвели семь лошадей из разных упряжек. Руки у апачей были связаны, поэтому солдаты помогли индейцам забраться в седла. Каждую лошадь поставили под петлю. Один из солдат вскочил на седьмую лошадь и подъехал к приговоренным. Всякий раз он делал одно и то же: накидывал каждому петлю на шею, а другой конец веревки привязывал к луке седла. Рядовой поглядывал на пленников с опаской, будто страшась, что апачи, несмотря на связанные руки, как-нибудь изловчатся и убьют его.

Когда очередь дошла до Койюндадо, индеец запел — громко и протяжно. Это было так неожиданно, что солдатик, прилаживавший петлю на шею апача, подпрыгнул в седле. Рафи мог поклясться, что Койюндадо не просто хотел спеть себе отходную, но и желал напугать паренька. Апачи любили пошутить.

Мальчику постарше было лет десять — двенадцать. Он стоял молча, а лицо его сохраняло бесстрастное выражение, совсем как у его матери и малыша в перевязи у нее на груди. Они даже не дрогнули, когда солдаты принялись стегать лошадей ремнями. Скакуны сорвались с места, оборвав песню Койюндадо. Петли захлестнули шеи приговоренных, и апачи взмыли вверх, врезавшись макушками в ветви, на которые были накинуты веревки. Лошади резко остановились, а индейцы забились в конвульсиях. Они так сильно выгибались и дергались, что задевали друг друга. Когда последний из казненных затих, солдаты привязали концы веревок к стволам деревьев.

Сержант тем временем развязал женщину и толкнул ее в спину. Рафи проводил индианку и ее сына взглядом — они удалились, даже не оглянувшись. Коллинз задался вопросом, способна ли эта женщина пытать пленника, как пытали Уоллеса ее соплеменницы. Наверняка способна. Но как она отыщет мужа, если слухи не врут и Кочис скрылся в Мексике?

Впрочем, какой смысл ломать над этим голову? У Рафи задача простая: добраться живым до форта Бьюкенен с горсткой необстрелянных юнцов. Что ж, скучать явно не придется. А потом, когда он окажется в безопасности, вернется к прежним привычкам: будет жить одним днем, стараясь при этом не погибнуть.

Поскольку Чейс решил изгнать бледнолицых из родного края, ему требовалось вооружить воинов, добыть патроны и снаряжение. За этим, как обычно, отправились в Мексику. За компанию отправился со своими соплеменниками и Викторио, желая продать лошадей и скот, угнанный по дороге на юг.

Команчеро сунул пальцы под сомбреро, отчего шляпа съехала набекрень, обнажив глаз торговца — черный, как кромешная ночная мгла. Изрытое оспинами лицо мексиканца приобрело сосредоточенное выражение, и он принялся чесать свалявшиеся в колтуны волосы, покуда Лозен выбирала бусы. Наконец торговец поймал вошь и сунул ее себе в рот.

Лозен взяла нитку бус из красного стекла, водрузив ее поверх кучи выбранных ею товаров, что лежала на двух сложенных шерстяных одеялах: два мешочка — с порохом и свинцовыми пулями, три зеркальца, десять метров ситца, мешок кукурузы и нож. Протянув торговцу поводья мулов, она принялась укладывать товары в седельные сумки из сыромятной кожи. Ее кобыла терпеливо ждала.

Если команчеро и удивился, что апачи, отправившись в набег, взяли с собой юную девушку, он не подал виду. Все его внимание сосредоточилось на мулах. Как ни странно, животные будто успели привязаться к Лозен и не желали расставаться с ней. Торговцу с трудом удалось оттащить их за поводья к стаду мулов, которых апачам удалось угнать со станции дилижансов.

Приятели торговца не выделялись ни статью, ни принципиальностью, зато их хитрости и выдержке оставалось только завидовать: как-никак они вели дела с людьми, на протяжении вот уже трех веков убивающими мексиканцев. Торговцы по большей части происходили из индейцев тараумара. Пышные черные усы прикрывали нижнюю часть их лиц, а на верхнюю часть отбрасывали густую тень сомбреро, благодаря чему апачи не видели неуверенного выражения глаз команчеро. Штаны и короткие тужурки торговцев по цвету не отличались от пыли пустыни.

Чейс и Викторио отыскали команчеро без всякого труда — выследили по брошенным сломанным осям от вечно громыхающих двухколесных телег. Покуда несмазанная ось пребывала там, где ей полагалось, при движении она издавала скрипящий звук, похожий на стоны струн контрабаса под смычком. Колеса для повозок вырезали из дубовых стволов. При полной загрузке телегу тащила упряжка из шести волов.

С такими телегами взобраться по извилистой тропе, петлявшей по крутым склонам гор, где обитал со своим племенем Длинношеий, не представлялось возможным, и потому встречи с апачами проходили в условленном месте на равнине. Именно туда и прибыли команчеро с мулами, столь же неухоженными и необузданными, как и сами торговцы. Нагруженные животные со стороны напоминали ходячие горы товаров. Мулы едва переставляли ноги от тяжести поклажи, а копыта у них стерлись и растрепались, точно усы их хозяев.

Старший из команчеро, закончив торговаться с Лозен, повернулся к Викторио и обратился к нему на причудливой смеси испанского, наречия апачей и языка жестов:

— Хефе [58], у нас для тебя подарок.

Торговцы подтащили за веревку Седраха Роджерса. Конец веревки был свит в петлю, затянутую на шее подручного кузнеца, а руки ему связали за спиной. Он едва не падал — ему мешал идти путающийся в ногах мешок, из которого Седраха, по всей видимости, только что вытащили. Роджерс вырывался, всхлипывал и молил о пощаде, однако его слов никто не понимал.

Команчеро небрежно махнул рукой в сторону пленника:

— Этот койот — охотник за скальпами. Возможно, кто-то из твоих принял смерть от его руки. Он убил старика и старуху из нашего народа — после того как они его накормили и приютили. Мы собирались его подвесить вверх ногами и оставить подыхать, но… — Торговец пожал плечами и великодушно закончил: — Потом мы решили порадовать подарком нашего доброго друга Викторио.

— Десять лет назад он жил в деревне старателей, — прошептала Лозен на ухо брату. — Когда он был пьян, я забрала у него патронташ.

— Я его помню, — кивнул Викторио. — Он был подручным пэш-чидину — заклинателя железа.

— Он уже тогда был дурным человеком, — бросила Лозен. — И с тех пор не изменился.

Викторио взял веревку и протянул ее Говорливому и Чато. По штанам Роджерса, и без того грязным и вонючим, начало расползаться влажное пятно. Команчеро просиял. Судя по всему, ему ужасно хотелось задержаться и посмотреть, что пьяные апачи сотворят с собирателем скальпов. Конечно, оставаться не слишком благоразумно, но какое же увлекательное действо сейчас начнется!

Кое-кто из апачей уже успел откупорить купленные у торговцев бутылки с иульке и начал вовсю хлебать их содержимое, а команчеро прекрасно знали, что находиться рядом с пьяными апачами опасно. Щелкая кнутами и изрыгая самые жуткие из проклятий, они скрылись за поворотом дороги, оставив после себя облако пыли и отголоски рева мулов.

Викторио и Лозен пошли прочь, не желая видеть, как соплеменники поступят с собирателем скальпов. Увы, они по-прежнему слышали его вопли, и потому им пришлось оседлать коней и отъехать подальше, где крики звучали не громче хриплых голосов чачалак[59].

— Что ответил Длинношеий на предложение Чейса изгнать бледнолицых? — спросила Лозен.

— Он сказал, что находится в ссоре с мексиканцами, а не с бледнолицыми, но все же готов нас выслушать.

— Будете держать совет в деревне Длинношеего?

— Нет. Чейс считает, что на этот раз ему потребуется куда больше помощи духов. Он хочет отправиться в самое святое место и вести переговоры там.

— В Бесконечный каньон? — Лозен всю свою жизнь слушала рассказы об этом ущелье и гадала, суждено ли ей увидеть его своими глазами. Мексиканцы называли его Барранка-де-Кубре — Медным каньоном.

— Он такой огромный, что в него поместится весь мир, — улыбнулся Викторио.

Лозен кинула взгляд на белые облака, плывущие по лазоревому небу, и подошла к обрыву, встав так, что носки ее мокасин выступили за край. Девушка посмотрела на раскинувшуюся внизу широкую долину. Ей подумалось, что если она вдруг сорвется, то будет падать до самого заката.

Долину покрывали густые зеленые леса. Над серебристой лентой реки, змеей вьющейся по земле, клубился туман — белый, как плывущие в поднебесье облака. Племя Длинношеего называло Сьерра-Мадре Синегорьем — и теперь Лозен понимала почему. С расстояния сочная зелень лесов меняла цвет сперва на голубой, а потом и темно-синий, четко выделяясь на фоне неба. Девушку потрясли богатства, размах и красота края, в котором она оказалась. На фоне этого величия она чувствовала себя букашкой, что карабкалась вверх по ее мокасину.

Викторио уверял, что здешние земли не являются Счастливым Краем, в который уходят души умерших, но кто знает, вдруг он ошибается? Может, сейчас Лозен стоит на пороге того самого мира, где души усопших обретают свой приют? Все души, что отправились в свой последний путь с тех пор, как старина Койот выпустил Смерть из мешка, запросто могли уместиться и в этой долине, и во многих других, что примыкали к ней. Лозен представила, как призраки охотятся, играют, занимаются любовью, танцуют, смеются и травят байки. Она представила свою мать, отца, маленького братца в этом краю, где не знают холода, голода, страха, печали и боли.

Она пошла вдоль утеса, пока не набрела на ответвляющийся от него узкий каньон. Лозен двинулась по его восточному краю. Давно уже перевалило за полдень, время обеда в лагере, но девушку манили изгибы, повороты и скальные выступы, похожие на скульптуры, вытесанные ветром. Когда стали сгущаться сумерки, она почти добралась до того места, где ущелье сужалось до тесной расщелины. Расстелив на краю одеяло, девушка села на него, скрестив ноги. Если бы она бросила камень, то запросто попала бы им в пещеру чуть ниже противоположного края расщелины.

Лозен стала наблюдать за клонящимся за горы солнцем. Она взирала на небо, охваченное пламенем заката, и облака, обретающие окрас цветков, усыпавших пустыню по весне. Она любовалась склонами гор, постепенно меняющими оттенок. Красный цвет расползался все ниже и ниже, покуда река где-то там, глубоко внизу, не налилась пурпурным тоном.

Постепенно, пядь за пядью, ночь отвоевывала каньон у дня. Сумерки сгустились настолько, что Лозен уже не могла различить очертания скал. Всю ночь она просидела, вслушиваясь в шорохи, которые издавали животные, спешившие по своим делам, в крики кугуаров, вой волков и койотов, в песни ночных птиц.

Весь следующий день и всю следующую ночь она не сходила с одеяла, оставляя его только в тех случаях, когда ей надо было облегчиться. Девушка ощущала голод, жажду, усталость, холод от пронизывающего ветра, но все это казалось ей неважным. Она не думала ни о Викторио, ни о совете, который он держал с Чейсом, Красными Рукавами, Локо, Колченогим, Длинношеим и другими вождями. Впрочем, брат уже привык к тому, что она время от времени пропадает, отправляясь искать совета у духов.

На третью ночь Лозен стала слышать голоса. Краешком глаза она заметила движение. Явился Койот. Долго, очень долго он смотрел на нее, склонив голову набок и высунув язык. Затем Койот поведал ей, как однажды нагадил на камень и тот стал за ним гоняться, покуда Койот его не почистил со всеми причитающимися извинениями. Лозен посмеялась его рассказу, но бдительности не утратила, настороженно поглядывая на гостя. Койоты непредсказуемы, это все знают.

Поздней ночью ожили скалы, которым дождь и ветер придали причудливые формы. Когда каменистую поверхность посеребрил лунный свет, скалы шепотом обратились к Лозен. Посещали девушку и духи, что давно помогали ей. Последний просочился туманом меж стен каньона. В висках застучали его слова: «Дабы познать силу врагов, не спускай глаз с пещеры. Смотри на пещеру, если хочешь знать, откуда они придут». Дух еще трижды повторил совет.

На четвертое утро Лозен уставилась на пещеру, как только ее очертания проступили на фоне белесой стены расщелины. Не успело еще толком подняться над скалой солнце, как Лозен услышала рокот барабанов — такой ритм отбивали синемундирники.

Порыв ветра растрепал ей волосы и швырнул их в лицо. Рокот сделался громче, и вскоре Лозен услышала чеканный шаг — это грохотали уродливые сапоги синемундирников. В устье пещеры она разглядела самих солдат: они маршировали по шестеро в ряд с винтовками на плечах. За первым рядом последовал еще один, за ним третий, четвертый и пятый Видения были одеты в одинаковые синие мундиры. Под козырьками их кепи, напоминающих пеньки, Лозен не могла разглядеть лиц, вместо них белели лишь смутные овалы без рта, глаз и носа, из-за чего солдаты были неотличимы друг от друга. Достигнув выхода из пещеры, бойцы растворялись в воздухе, но на смену им ряд за рядом шли новые. Мимо пеших рядовых проносились группы всадников — тоже в военной форме.

Лозен наблюдала за марширующими колонами, а солнце медленно ползло по небосклону. Когда оно вновь стало клониться к закату, последний ряд солдат вышел из пещеры и растворился в воздухе, как и предыдущие. Стихли барабаны. Умолкли грохот сапог и перестук копыт. Тишина показалась девушке звеняще оглушающей.

Лозен постаралась встать как можно медленнее, но перед глазами все равно вспыхнули искры, а голова закружилась, отчего девушка покачнулась. Восстановив равновесие и обернув одеяло вокруг пояса, она пустилась бежать. До лагеря Лозен добралась быстрее опускавшихся сумерек. За время ее отсутствия успел прибыть Длинношеий со своим племенем. Мексиканские рабыни его жен убирали оставшиеся после пиршества объедки, раскиданные по одеялам и шкурам. Лозен услышала взрывы смеха, донесшиеся от большого костра в центре лагеря, где располагались жилища чирикауа.

Красные Рукава сидел по левую руку Длинношеего, а Чейс — по правую. Локо, Колченогий и Джеронимо расположились позади них, на чуть менее почетных местах. Остальные мужчины расселись сообразно своему статусу, а места у них за спиной заняли подручные. Позади всех сидели и стояли женщины с детьми.

Лозен расстелила одеяло рядом с женой Чейса — Дос-тэ-сэ, баюкавшей младшего сына, которому дали имя Озорник. Женщина протянула Лозен бутыль из тыквы-горлянки с водой и кусок темной хрустящей лепешки. Жены торговцев-мексиканцев пекли такие лепешки из кукурузной муки, которую перемалывали по четыре раза на разных жерновах. Лепешки, от которых тянуло дымком, отличал насыщенный вкус. Снаружи они были сухими, а внутри — чуть помягче. Лозен ела неторопливо, чтобы пустой желудок не взбунтовался после четырех дней воздержания от пищи.

Дос-тэ-сэ не составило труда отыскать Чейса после того, как синемундирники отпустили ее с сыновьями на все четыре стороны. Чейс со своими соплеменниками наблюдал за казнью пленных с высокой скалы. Он не мог рисковать жизнью людей, чтобы спасти брата и племянников, отчего переполнявшая его ярость делалась еще сильней.

Нынешний Чейс совсем не напоминал того приветливого человека, который любил шутить и смеяться с Лозен. Гнев испепелил его. Люди избегали обращаться к нему. Прежде вождь всегда находил время поиграть с детьми, но теперь они не смели к нему приближаться. Лозен украдкой взглянула на его лицо, очерченное отблесками костра, и заметила, что даже шутки и байки Колченогого не могут вызвать у Чейса улыбки. С тем же успехом можно было пытаться развеселить скалы в каньоне.

Колченогий встал, и новенькие золотые цепочки, которые он купил у торговцев, засверкали в отсветах пламени. Он привязал к ним бечевки, которые пропустил через отверстия в мочках ушей, и теперь цепочки опускались ниже плеч.

— Расскажу-ка я вам одну смешную историю, — промолвил он.

Тут же встал парень из самых молодых воинов и девушка, примерно его ровесница. Они удалились, а те, кто находился поближе, весело смеясь, тянули руки, чтобы подергать уходящих за одежду. Парень с девушкой любили друг друга и прекрасно поняли намек Колченогого: смешные истории, как правило, оказывались на редкость похабными, а слушать такое в присутствии человека, которому недавно отдал свое сердце, было ужасно неловко. Колченогий, прохаживаясь у костра, терпеливо дожидался, когда влюбленные, разошедшиеся в разных направлениях, окончательно скроются во тьме.

— Это история о старине Койоте. Байки о Змее и старине Медведе — Безобразной Заднице надо рассказывать зимой, когда настает пора Призрачного Лица. Змей и Безобразная Задница в такое время спят, поэтому не услышат разговоров о себе и не разозлятся. Всякий раз, когда история подходит к концу, не забывайте сказать, что речь в ней шла о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах. — Потрепав одного из заснувших детей по голове, чтобы разбудить его, Колченогий направился обратно на свое место. — Рассказывают, что однажды, давным-давно, в прерии Койот увидел, как девушки играют в игру. Девушки были все красавицы как на подбор, но Койот возжелал самую красивую. Койот вечно не давал прохода красавицам. Многие мужчины и нынче ведут себя совсем как Койот, потому что когда-то последовали его примеру.

Все рассмеялись. Ни для кого не было секретом, на кого намекал Колченогий.

— Койот подошел к Суслику и сказал: «Видишь, во-о-он там сидит красотка? Она меня к себе и близко не подпустит, так что я хочу попросить тебя об одной услуге. Прокопай-ка к ней туннель, а выход сделай аккурат в том месте, на котором она сидит». Суслик ему: «Прокопаю, отчего ж не прокопать», и тут же взялся за дело. Как только он закончил, Койот юркнул в туннель, добрался до самого его конца, глянул вверх и сквозь дыру в земле увидел еще одну маленькую дырочку. Член у Койота встал и сделался твердый, как палка. Просунул его Койот через дыру в земле и попытался пристроиться к красотке. Девушка почувствовала, как в нее что-то тычется, привстала и увидела снующий в дыре член Койота, похожий на зайца, пытающегося выпрыгнуть из глубокой ямы. Красотка взяла валун и швырнула его на дыру в земле со словами: «Лучше развратничай с этим камнем», а сама с подружками убежала, смеясь. — Колченогий, как обычно, предусмотрительно присовокупил в конце истории: — На самом деле в этой истории шла речь о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах.

Обычно Колченогий травил байки до рассвета, но около полуночи Лозен одолела усталость. Девушка завернулась в одеяло с головой: если Колченогий увидит, что она задремала, то непременно разбудит, потрепав по голове или пощекотав. Лозен быстро провалилась в крепкий сон без сновидений.

Когда она проснулась, ей показалось, что все кости и мышцы тела превратились в растертую в кашу мякоть агавы. Не раскрывая глаз, она высунула голову из-под одеяла и зевнула.

— Ты похожа на выглядывающую из панциря черепаху, — заметил Викторио.

Викторио, Колченогий, Говорливый и Локо сидели рядом, потягивая самокрутки. Казалось, мужчины ждали ее пробуждения. Все остальные уже разошлись. Предводители племени сидели против солнца, и Лозен пришлось сощуриться, чтобы разглядеть их.

— Очень похожа, — согласился Колченогий. — Особенно сейчас, когда щурится. Должно быть, она и над черепахами получила колдовскую власть.

Лозен завернулась в одеяло. Она чувствовала себя усталой и разбитой, будто общение с духами отняло у нее все силы. Девушке ужасно не хотелось рассказывать брату с Колченогим о том, что ей довелось увидеть. Когда она скажет, откуда шли синемундирники, ей никто не поверит.

— Скоро начнется совет, — сообщил Колченогий, — и тебя там ждут.

— Какой от меня прок на совете?

— Например, ты можешь рассказать, что видела за время своего отсутствия.

Продолжая кутаться в одеяло, Лозен подвинулась, чтобы сесть аккурат напротив брата и Колченогого.

— Я видела синемундирников, — призналась она.

— Сколько?

Их было так много, что я не смогла сосчитать. Они шли мимо меня весь день, ряд за рядом. Были и пешие, и конные.

Но они направлялись не сюда. Мне кажется, они держат путь в наш край.

— Тогда им придется миновать перевал неподалеку от каменного дома — там, где мы украли мулов, — промолвил Викторио.

— И где твоей сестре не удалось украсть большого чалого коня, — добавил Колченогий.

— Дождемся их на перевале и перебьем. — Викторио свернул еще одну самокрутку.

— Синемундирники шли с запада и маршировали на восток, навстречу восходящему солнцу.

— С запада, дитя? — Колченогий, рассеянно потиравший покалеченную лодыжку, с удивлением поднял на девушку взгляд.

Кто-то из мужчин хихикнул. Лозен услышала шепоток — над ней насмехались. Сперва она упала с чалого, а теперь рассказывает нелепицы. Девушка тяжело вздохнула. Порой дары духов ложились на ее плечи тяжкой ношей.

— Да, с запада, — твердо произнесла она.

Лозен видела, что Колченогий и даже Викторио настроены скептически. Но что ей оставалось делать? Она лишь поведала о том, что узрела, а уж верить ей или нет — их дело. В ее видении враги шли не с востока, как всегда бывало с бледнолицыми.

Они шли с запада.

Поместье Билла походило на замок, построенный рехнувшимися эльфами. Оно неизменно напоминало Рафи детскую сказку о волке и трех поросятах: во время строительства в ход пошли и солома, и прутья, и камень, и даже железо. Над безумной мешаниной скособоченных флигелей и парусиновых шатров с изорванными стенами, обрывки которых знаменами реяли на порывистом ветру, донжоном высился ржавый железный паровой котел.

Несколько лет назад охотники за серебром потратили огромную сумму и немало труда, чтобы довезти паровой котел до этой глуши, а потом энтузиазм иссяк, и бойлер оставили тут. Неподалеку валялась груда костей — останки двенадцати волов. Именно эти животные тащили злосчастный котел и пали здесь. Был он три метра в высоту и два с половиной метра в диаметре и являл собой впечатляющий плод тяжких трудов: в глаза бросались скрепленные заклепками стальные квадратные листы и стальная арматура в тех местах, где должны были находиться датчики давления, клапаны, трубы и патрубки. Теперь котел маячил посреди пустыни между Тубаком и Тусоном, словно неведомо как очутившийся здесь маяк.

Часть имущества Билла громоздилась под открытым небом — вещи будто подхватило невидимым потоком, выплеснув их за пределы поместья. Чего тут только не было! И жернова, и покосившееся пианино без передних ножек, которое будто преклоняло перед кем-то колени, и стайка печек Франклина[60], которые облюбовали ящерицы, змеи, мыши, хомяки и суслики. Имелись у Билла пароходные кофры, запчасти к фургонам, рамы для картин, шелушащиееся облезающей позолотой, старые колеса, сбруи, хомуты, вальки от упряжек Все это добро он выудил из мусора, оставленного старателями. Можно было с уверенностью утверждать: любая вещь, попавшая в руки Билла, оставалась у него навсегда.

Сейчас стояла середина мая, и побеги тыкв были на полпути к тому, чтобы полностью покрыть владения Билла бугорчатым зеленым ковром. Хозяина это совершенно не трогало; он защищал от поползновений тыкв лишь маленькую делянку, где выращивал перцы чили. Такого количества сортов перца Рафи не видел за всю свою жизнь.

По краям владений Билла возвышались трехметровые, усыпанные цветами кусты фукьерии [61], служившие, по всей видимости, подобием изгороди. Для каждого флигеля, хижины, палатки и глинобитной хибары у Билла имелось название, хотя Рафи не знал значения доброй половины этих слов. Однако Коллинз был в курсе, где у Билла располагаются портик, пьяцца, притвор, оранжерея, кабинет, библиотека (притом что хозяин поместья не умел читать), зал собраний, гостиная, ванная, кузница, буфетная, будуар и трапезная.

Трапезная представляла собой плетеную беседку в окружении кострищ, обложенных камнями, и железных вертелов с нанизанными на них свиными ребрышками, которые медленно томились над раскаленными жаровнями. Рафи давно догадался, что слово «трапезная» означает место приема пищи, поскольку именно туда всякий раз отправлялся Билл с полным еды котелком — черным от сажи и блестящим от жира. Билл водружал котелок на снятый задний борт фургона, положенный поверх двух бочек, и вместе с Коллинзом приступал к обеду. Ели друзья стоя.

Всякий раз, когда Рафи заглядывал к Биллу, содержимое посудины разнилось, и все же Коллинз подозревал, что Билл ни разу не опорожнял котелок до конца. Одним из неизменных составляющих блюда являлись перцы чили. Прочие ингредиенты отправлялись туда по мере того, как Билл находил их на земле, отлавливал, пристреливал, заманивал в ловушки или душил силками. Сегодняшним вечером Рафи успел опознать в похлебке останки змеи и зайца. Еще Коллинз мог поручиться, что лапка, плавающая в бульоне у него в ложке, принадлежала крысе, весьма вероятно некогда обитавшей в одной из пузатых печек на границе поместья.

Опустошив котелок примерно на две трети, Билл с Рафи отправились на «веранду» — еще одну беседку, расположенную рядом с дверью, которую кузнец по просьбе Билла, закрепив на петлях, врезал в стену парового котла. У владельца поместья имелось множество табуретов и стульев, но Рафи больше всего любил кресло-качалку. Именно туда Коллинз и опустился, а Пачи устроилась у него в ногах. Рыжий, дожевав ведро кукурузы, с интересом смотрел, как хозяин достает из седельной сумки книгу.

Билл расположился на сиденье, которое когда-то снял с кабриолета. Из сумки, закрепленной слева, до сих пор торчала рукоять кнута. Вытянув тощие ноги в мокасинах, Билл откинул голову назад. Его шишковатый нос окутали клубы дыма от самокрутки, совсем как облака окутывают вершину горы.

Всякий раз, когда Рафи гостил в поместье, он читал вслух «Ромео и Джульетту». Он мог бы запросто рассказать трагедию наизусть, но Билл просил, чтобы Коллинз именно читал. И Билл, и Рыжий внимательно вслушивались в голос Рафи, koi да тот дошел до скорбной сцены в склепе и гибели влюбленных. Билл полулежал, смежив веки, но его губы беззвучно двигались, проговаривая слова трагедии. Рафи навещал приятеля уже немало лет, и за это время владелец поместья успел выучить не только реплики героев, но и сценические ремарки.

— «Но нет печальней повести на свете, чем повесть о Ромео и Джульете»[62]. — Рафи аккуратно закрыл томик Шекспира. За эту книгу ему нередко предлагали столько же, сколько и за Рыжего.

Шмыгнув носом, Билл вытер рукавом повлажневшие уголки глаз. Рафи сунул книгу в мешочек из мягкой кожи, выдубленной дымом до медового цвета, чтобы сделать ее непромокаемой. Затем Коллинз перевязал мешочек сыромятным ремешком, тоже мягким благодаря стараниям неведомой женщины, долго жевавшей кожу. Ее же руки отделали мешочек бахромой и украсили ракушками каури и кусочками бирюзы. Рафи часто размышлял о том, что это была за женщина и какова ее судьба.

Минуло уже два года с тех пор, как он высыпал пыльцу из этого мешочка на свой старый «паккард», но ее остатки чудесным образом все еще оставались во внутренних складках. Пыльца попала и в книгу, и порой, когда Рафи ее раскрывал, его на миг окутывало небольшое золотистое облачко, будто бы наколдованное феей. Коллинзу казалась вполне естественной такая незримая связь Шекспира с языческой магией, пусть даже в «Ромео и Джульетте» не фигурировали ни Калибан, ни Титания, ни Пак.

Сунув мешочек с книжкой в задний карман штанов, Рафи принялся медленно покачиваться в кресле, размышляя о королеве фей Титании в тончайших одеждах, свитых из паутины. Титания… Воистину она как сон в летнюю ночь. Коллинза кольнула печаль оттого, что у него нет девушки, которую он мог бы любить и лелеять.

— Женщины, — процедил Билл.

Рафи, смежив веки, принялся ждать, когда собеседник разовьет мысль. Билл никогда не рассказывал о своем прошлом, и теперь Рафи гадал, под силу ли будет кувшину виски, который он привез, развязать приятелю язык.

— От них всегда одно сплошное расстройство, — изрек Билл.

Снова воцарилось молчание: хозяин поместья взял привезенный Рафи табак и принялся сворачивать самокрутку.

— Знавал я как-то одну честную женщину, — промолвил Билл. — Я познакомился с ней в Калифорнии, когда был богат.

Рафи попытался представить приятеля богатым и женатым. Воображение спасовало.

— И вот в один прекрасный день она заявляется ко мне и говорит, что ей нужен ра-а-азвод. Нашла себе в Филадельфии адвоката, и тот ей сказал, что она просто обязана получить половину всего, что у нас есть. Пожалуйста, не вопрос. — Билл усмехнулся. — Вытащил я из шкафа все ее платья и каждое разрезал пополам вот этим. — Он показал приятелю охотничий нож. Клинок был длинным, не короче узловатого предплечья Билла, а наточенное лезвие — тоньше листа бумаги. — А еще разрезал пополам свои панталоны, жилеты, рубахи и пиджаки.

Пока больше всего в рассказе Рафи потрясло, что когда-то у Билла имелась сменная одежда. И не просто одежда, а жилет. Рафи попытался представить приятеля в жилете.

— Тебе когда-нибудь приходилось резать ковры? — Билл подмигнул Коллинзу. — Так вот, я взялся за них, как только закончил с тряпьем. Затем я разломал печь и перебил все тарелки и горшки, а обломки с осколками сложил в две равные кучи. Дальше я схватил топор и принялся делить мебель, лампы и прочую дребедень, а баба носилась вокруг меня и орала, будто ее кололи шпильками. — Билл удовлетворенно вздохнул. — Я вышел наружу, а она за мной, продолжая верещать, как свинья. А пока я кумекал, как мне разделить на две части дом, примчалась полиция — положить конец дебошу.

Снова воцарилось молчание. Воспоминания явно доставляли Биллу удовольствие. Какой смысл было искать правды в суде? Он сам все решил по справедливости.

— И вот теперь я здесь, — закончил он. — Счастливее деревенского дурачка.

— Апачи тебя в последнее время не беспокоили?

— Не-а, — помотал головой Билл. — Кочис со своим развеселым племенем считает меня сумасшедшим, а сумасшедшие у них вроде святых. И вообще, после того как апачи увели отсюда лошадь и мула, они потеряли ко мне интерес. Взять-то с меня больше нечего. Раньше они порой заглядывали ко мне на огонек. Курили, выпивали чуток. Но сейчас стоит мне завидеть апачей, я прячусь и запираю дверь на засов. — Подавшись назад, хозяин поместья постучал костяшками пальцев по паровому котлу, отозвавшемуся низким металлическим гулом, который долго не хотел стихать. — Врать не буду, летом внутри чертовски жарко.

— Не зря ведь эти хреновины котлами называют, — кивнул Рафи.

Коллинз продолжал раскачиваться в кресле. Размеренное движение успокаивало его, и он чувствовал себя словно в колыбели. Рафи, Билл, Рыжий и Пачи молча смотрели, как заходит солнце. От царящей вокруг тишины веяло покоем и уютом, как от пары старых разношенных мокасин. Когда ночь окончательно вступит в свои права, Рафи оседлает Рыжего, подзовет свистом Пачи и отправится в путь. Он по большей части ездил по ночам: так было безопасней.

— Знаешь, во всем в этом мире есть свой смысл, даже в апачах, — нарушил молчание Билл. — Взять, к примеру, мужчин. Господь их сотворил, чтобы есть и пить, а еще чтобы по ночам иногда не спать. — Он опять надолго замолчал, наслаждаясь окутавшей их тишиной.

— А женщин? — наконец не выдержал Рафи.

— Женщин Всевышний сотворил, чтобы они нам готовили разную вкуснятину, делали выпивку и не давали спать по ночам. — Билли подмигнул Рафи.

Тут приятели увидели, как на севере появилось облако пыли. Билли зарядил свой мушкет, а Рафи взял карабин «Шарпе». Конники были еще далеко, но ощущение тяжести винтовки, лежащей теперь у Коллинза на коленях, придавало ему уверенности.

Шестеро солдат доскакали до владений Билла, когда окончательно сгустилась тьма. Командовал отрядом сержант Джон Мотт — тот самый, с которым Рафи когда-то свел знакомство в осажденной станции дилижансов. Пока солдаты поили лошадей у колодца Билла, сержант отведал из котелка ложку варева, после чего опустился на стул с решетчатой спинкой, положил затянутые в сапоги ноги на бочонок и, откинувшись, принялся задумчиво раскачиваться, балансируя на двух ножках стула.

— В прошлом месяце мятежники обстреляли форт Самтер и американских солдат, которые там находились, — сообщил сержант.

— Где этот форт Самтер? — поинтересовался Рафи.

— На острове неподалеку от Чарльстона. Война объявлена.

— Я как чувствовал, что дело идет к разводу, — кивнул Билл. — Даже не знаю, что тут добавить. Я так понимаю, они собираются разделить страну пополам?

— Армия за пару недель приведет сепаратистов в чувство, — безапелляционно заявил Мотт.

Рафи не разделял уверенности сержанта, но спорить не стал. Коллинз достаточно хорошо знал южан. Они не понимали слова «поражение», Хоть отруби им ноги по колено, они все равно будут сражаться, впиваясь зубами в лодыжки врага, точно барсуки.

Перекусив и наполнив фляги, солдаты снова оседлали коней.

Мятежники избрали своим президентом Джефферсона Дэвиса[63], — напоследок сказал Мотт, обернувшись через плечо.

Некоторое время Рафи прислушивался к перестуку копыт, медленно стихавшему в темноте.

— Джеф Дэвис, — проворчал Коллинз. — Жаль, что мятежники не назначили его генералом. Тогда война точно быстро закончилась бы.

— Ты его знаешь?

— Наслышан о нем. После того как его «Стрелки Миссисипи»[64] решили исход сражения при Буэна-Виста, он многое о себе возомнил. Стал считать себя гениальным стратегом, хотя на самом деле ему просто помогла удача.

— Получается, ты за янки, хоть сам из Техаса[65]?

Рафи задумался. Ответ удивил его самого:

— Пожалуй, что да.

Коллинз вдруг осознал, что его симпатии на стороне армии и северян, а не Техаса. Оно и понятно: армия дала ему несравнимо больше Техаса. Кроме того, южане раздражали Рафи. Казалось, главная цель всей их жизни заключалась в отстаивании права бичевать плетьми все, что движется и не движется. О чем только думал Дэвис со своими единомышленниками? Это ж каким надо быть надменным и самонадеянным, чтобы развязать войну с противником, который значительно сильнее, гораздо лучше подготовлен и оснащен и вдобавок обладает куда большими ресурсами?

— Лично мне плевать, чем кончится дело, — махнул рукой Билл.

Рафи хорошо понимал чувства приятеля. Грызня честолюбивых хлыщей в широких галстуках, полосатых брюках и лакированных кожаных туфлях обоим представлялась далекой и несущественной. Безжалостные бандиты-мексиканцы, кровожадные американцы, беспощадные апачи да и сама пустыня с завидной регулярностью отправляли на тот свет как правых, так и виноватых.

И тут Рафи внезапно осенило.

— Черт подери, — пробормотал он.

Билл поднял на него взгляд и выгнул кустистую бровь.

— Черт подери, — снова выдохнул Рафи.

Несмотря на проливной дождь с грозой и молнии, то и дело раскалывающие небосклон с раскатистым громом, подобным пальбе тяжелой артиллерии, в форте, как и ожидал Рафи, царил хаос. Коллинз привязал Рыжего у конюшни, стряхнул воду с полей шляпы и отправился на поиски капитана. Пачи неотступно следовала за хозяином.

Капитан оторвал взгляд от раскрытого журнала учета, лежавшего на столе в палатке интенданта.

— Новости слыхали? — спросил он.

Рафи кивнул, хотя капитан уже успел снова сосредоточить внимание на каракулях сержанта-интенданта.

— Некоторые из солдат южан уже дезертировали.

— И что теперь? — спросил Рафи.

— Мы уходим отсюда. Это приказ. Мы нужны на передовой.

— На передовой? — Во время мексиканской кампании плечом к плечу с Рафи сражались сотни южан, и сейчас он попытался представить, каково будет сойтись с ними в бою. А вдруг правительство объявит мобилизацию? Вдруг его тоже отправят на войну?

— Мы только что получили свежую депешу. — Капитан потряс в руке мятым листом бумаги. — К первой неделе июля велено все сжечь и выдвинуться на восток.

— А как же апачи? Они станут резать людей, как волки овец.

— Приказ есть приказ, — пожал плечами капитан. — Слушайте, Коллинз, а давайте с нами, а? Вас, в отличие от многих дураков, не свела с ума золотая лихорадка. Пусть пот проклятый Богом край достается дикарям. Если хотите знать мое мнение, апачи заслужили эту землю.

Уехать отсюда? Подобная мысль никогда прежде не приходила Рафи в голову. Он ненадолго задумался. Кто знает, может. Фанни Кембл все еще гастролирует в США с пьесами Шекспира? Рафи видел литографию с ее изображением в старом номере газеты Фрэнка Лесли[66]. Бумага истерлась от прикосновений множества пальцев, но Рафи сумел разглядеть, что Фанни Кембл удивительно красива. Он попытался представить, как сидит в театре: кругом лепнина, херувимы на потолочном плафоне, женщины с перьями на шляпах, и все зрители трепетно внимают мисс Кембл.

Коллинз покачал головой:

— Пожалуй, я останусь.

— Понимаю, — кивнул капитан. — Знакомый черт лучше незнакомого.

Рафи понимал: если он отправится на восток, его с известной долей вероятности призовут в армию. Кроме того, он скорее попадет на луну, чем переберется на другой берег Миссисипи. Он был наслышан о том, как живется на востоке: народу не протолкнуться, кругом вонь, шум. Не разгуляться — ни душой, ни телом.

Пусть капитан считает здешние земли бесполезными пустошами, его дело, а у него, Рафи, другая точка зрения. Коллинз внезапно понял, что влюбился в этот полный опасностей жаркий, пыльный край и теперь не может с ним расстаться. Развод был немыслим.

Синемундирники уходили. Колченогий не был удивлен. Он посмотрел на Викторио с Лозен, после чего снова устремил взгляд в сторону форта в долине, напоминавшего горстку крошек на дне широкого блюда.

— Молнии сослужили нам славную службу, — промолвил он.

— Но у синемундирников много железа. — Викторио не мог поверить своим глазам. — Железо ослабляет волшебную силу молний.

— Послушай меня, брат, мой заговор сработал. Молнии встали на нашу сторону и прогнали бледнолицых.

В отличие от Викторио, Красным Рукавам не составляло труда поверить, что духи то ли молний, то ли еще чего-то наконец ответили на всеобщие мольбы. Он расставил руки в стороны, обратив ладони к небу, и задрал квадратный подбородок, чтобы жаркие солнечные лучи падали ему на лицо. Смежив веки, великан пустился в пляс. Притоптывая ногами и размахивая руками, он принялся вращаться на месте. Со стороны вождь напоминал обожравшегося мертвечиной стервятника, тщетно пытающегося подняться в воздух.

Лозен лежала на животе рядом с Викторио и поглядывала на брата, рассматривавшего синемундирников в трубку-дальноглядку, которую девушка стащила у Волосатой Ноги. Неподалеку от них лежали Колченогий с Джеронимо, тогда как остальные члены отряда схоронились за гребнем хребта.

Синемундирники построили кучку деревянных домиюпг на перевале Сомнений и теперь контролировали доступ к единственной речушке на день пути окрест. Это очень мешало апачам-чирикауа, когда им нужно было попасть в оплот Чейса на западе или вернуться домой, в край Красных Красок на востоке.

Само собой, воины и Чейса, и Красных Красок воровали солдатских лошадей и мулов, и синемундирники ничего не могли с этим поделать. Апачи нападали на обозы и разъезды, однако и солдаты не сидели сложа руки. Отряды бледнолицых устраивали вылазки в горы, разоряя стойбища индейцев. О спокойном сне оставалось только мечтать.

И вот теперь синемундирники уходили. Собравшись на плацу, они, согласно своему ритуалу, выстроились в четкие аккуратные колонны. За ними расположились груженные скарбом фургоны. Процессию замыкали жалкие остатки стада — большую часть мулов чирикауа уже успели украсть.

От дома к дому ходили солдаты с факелами — они поджигали крытые деревянной кровельной дранкой крыши. Дранка была сухой, как трут, и пламя быстро распространялось. Лозен слышала доносящееся издалека потрескивание, похожее на стрекот насекомых в гнилушках.

— Похоже, они замерзли, — хмыкнул Викторио, передавая подзорную трубу Колченогому.

— Может, они напоследок решили устроить пир? — Шаман глянул в трубу. — Пусть бы зажарили на огне тех несчастных мулов, что у них еще остались.

— Мы убивали мексиканцев и без их помощи. — Тонкие губы Джеронимо скривились в хищной улыбке. — А теперь можем и дальше их убивать, и никто нам не помешает.

Позади них Красные Рукава, продолжая пританцовывать, затянул победную песнь. Теперь этот край снова принадлежит чирикауа. Они прогнали синемундирников. Раньше вождю всякий раз приходилось придумывать новые отговорки, чтобы не вступать с бледнолицыми в переговоры, ведь те хотели, чтобы он отдал им землю своего народа. Теперь Цэ’к больше не станет уговаривать Красные Рукава взять в руки пишущую палочку и нарисовать крестик на говорящих листках бледнолицых.

Красные Рукава страшился белых прямоугольных говорящих листков больше грома, молнии, Призрачного Филина и всех винтовок синемундирников, вместе взятых. Листки обладали колдовской силой, которую получали от Уа-син-тона — то ли волшебного места, то ли могущественного шамана ди-йина. Так или иначе, эта сила могла отобрать у Красных Рукавов его родной край, изгнав апачей из их жилищ.

Последний припозднившийся солдатик, на ходу поправляя вещмешок, спешно занял свое место в колонне. Трубач дал сигнал. Загремели барабаны, выбивая ритм, от которого даже Лозен, вопреки ее воле, захотелось маршировать. Конные си-немундирники пришли в движение первыми, за ними проследовали пешие солдаты. Заскрипели оси фургонов, засвистели и закричали погонщики, направляя мулов и скот навстречу поднимающемуся облаку пыли.

Лозен вдруг осознала, что происходящее отчасти напоминает ее видение, вот только двигалась колонна с востока на запад. Ей стало ясно: теперь насмешек не избежать. Джеронимо, в отличие от Викторио, Колченогого, Локо и Крадущего Любовь, оказался не в силах промолчать.

— Похоже, твоя сестра далеко не столь мудра, как сама считает, — произнес он, с улыбкой посмотрев на Викторио.

Тот обратил на него не больше внимания, чем матерый волк на щенка. Однако от Лозен не скрылось, как другие воины начали кивать на отступающее войско.

— Ну да, все в точности как напророчила сестра нагнана, — фыркали они. — Синемундирники идут с запада на восток.

Лозен знала, что это только начало. Ей вспомнилось, как Колченогий однажды сказал ей: «Заслужить славу провидца сложно, а не растерять ее еще сложнее».

— Не обращай на них внимания, — посоветовал сестре Викторио. — Ты все увидела правильно, мы лишь неверно истолковали твое видение.

Лозен уставилась на солдат, фургоны и скот, двигавшихся в клубах пыли. Дело не в ошибочном толковании. Просто она видела нечто другое — совсем не то, что происходило сейчас.

Летучие мыши — животные быстрые и цепкие, и потому считалось, что хорошие наездники обладают колдовской силой летучих мышей. Поговаривали, что ею наделена Лозен. Сама она считала, что такой силой может похвастаться и высокий бледнолицый по имени Волосатая Нога, однако девушка стала называть его Ч’банне — Нетопырь — по другой причине.

Девушка знала отпечатки копыт его рослого чалого не хуже, чем следы лошадей всех членов своей семьи. Во время вылазок с Викторио она часто обнаруживала поутру следы чалого на тракте, там, где накануне вечером их не было. Чтобы не наткнуться на один из отрядов Чейса, вставшего на тропу войны, Волосатая Нога теперь бодрствовал по ночам, совсем как филин, скунс или кошачий енот какамицли — или как нетопырь.

Викторио с соплеменниками и раньше навещал Чейса, но теперь им не будет нужды скрываться в дороге от солдат. Долгожданная свобода! Если в пути они наткнутся на стадо или им удастся раздобыть патроны — тем лучше. Впрочем, соплеменники Чейса дочиста разграбили край, так что скота в нем почти не осталось.

Сияние утреннего солнца освещало Волосатую Ногу, ехавшего по тракту чуть севернее старой мексиканской церкви под названием Тумакакори[67]. Лозен не знала, где Волосатая Нога обычно укрывается с наступлением дня, но ей было известно, что сейчас поблизости нет ни пещеры, ни ранчо. Говорливый, Большеухий, Чато и Крадущий Любовь были в восторге: каждый из них мечтал заполучить коня Волосатой Ноги.

Подгоняя пятками лошадей, группа ринулась вниз по склону. Посыпались мелкие камни. Добравшись до ложа долины, апачи галопом поскакали за бледнолицым, оглашая окрестности боевым кличем. За друзьями устремилась и Лозен. Викторио и Колченогий решили не тратить понапрасну времени. Они и раньше гонялись за этим огромным чалым и потому знали, насколько бессмысленное это занятие.

Лозен не испытывала никаких иллюзий, она понимала, что ей не нагнать Волосатую Ногу. Девушка желала лишь одного: оказаться между преследователями и жертвой, чтобы не дать друзьям убить бледнолицего. Сейчас она скакала на сером мерине, которого недавно увела с гасиенды. Скакун оказался проворным, с крепкими ногами, и Лозен почти поравнялась с Чато, когда тот поднял мушкет и выстрелил.

Волосатая Нога покачнулся в седле, но все же выпрямился, и его жеребец понесся вперед с удвоенной силой. Крадущий Любовь наложил на тетиву стрелу и вскинул лук. Лозен захотелось крикнуть ему, чтобы он не убивал золотоволосого. Погибнуть, как олень на охоте, — этот бледнолицый не заслуживал такой участи. Но воин не указывает другому воину, что делать. Может, мужчины и не считают Лозен воином, но она своим поведением не даст им оснований видеть в себе лезущую не в свое дело женщину.

Стрела Крадущего Любовь впилась Волосатой Ноге в спину, но всадник не упал. Расстояние между ним и преследователями неуклонно увеличивалось, а стрела в спине покачивалась, будто махала апачам рукой — в точности как делают бледнолицые в знак прощания. Ну и глупый же обычай!

Говорливый развернул дымчатую лошадь и пустил ее рядом с Лозен.

— Ты права, — вздохнул он, — его очень непросто убить.

Убедившись, что преследователи прекратили погоню. Рафи пустил Рыжего шагом. Потянувшись рукой та спину, он нащупал стрелу и выдернул ее. Ему удалось извлечь стрелу вместе с наконечником, потому что она, к счастью, толком так и не вошла в тело. Обычно бывало по-другому: апачи крепили наконечники к древкам туго натянутыми оленьими сухожилиями, которые размокали от крови, и при попытке вынуть стрелу наконечник, нередко смазанный ядом, оставался в теле.

Вытащив из штанов подол рубашки, Рафи извлек из-за пояса украшенный бусинами мешочек, прикрывавший ему поясницу. Теперь в нем появилось два отверстия: круглое и треугольное. Коллинз извлек из мешочка книгу.

Стоило ему открыть ее, как со страниц посыпалась пыльца, перемазав пальцы желтым. Коллинз принялся листать томик, разделяя страницы, слипшиеся, когда книгу пробила пуля. Расплющенный кусочек свинца обнаружился в пятом акте, под строками: «Место, время, мое решенье — грозны и зловещи; они ужаснее, чем тигр голодный, они грозней, чем бурный океан»[68]. Край пули надорвал заднюю сторону обложки.

Рафи вытащил кусочек свинца и подбросил его на ладони. Он уже собрался его выкинуть, но, передумав, сунул в карман куртки — пусть будет талисманом. Затем Коллинз чуть слышно пробормотал молитву, поблагодарив Всевышнего за то, что стрелявший из мушкета апач то ли поторопился, то ли решил сэкономить, когда отсыпал порох. Окажись пороха хотя бы чуточку больше, пуля прошила бы книгу навылет и перебила Рафи позвоночник.

Коллинз остановил Рыжего — пусть чуток отдохнет, пока их не догонит Пачи. Через некоторое время собака вылетела из кустов, на ходу обнюхивая все, что попадалось по пути. Наконец она остановилась возле жеребца и вскинула морду.

Рыжий наклонил к ней голову, и конь с собакой соприкоснулись носами — так они всегда здоровались.

Февральский ветер пробирал до костей. Рафи поплотнее закутался в куртку и тронул поводья. Теперь впереди бежала Пачи — рыская то влево, то вправо. Собака всегда предупреждала Рафи о приближении апачей и знала, где от них спрятаться.

Рафи свернул к ранчо, на котором часто гостил, но обнаружил, что крышу поместья пожрал огонь, а в одной из стен зияет пролом. Двор был усыпан обломками мебели, кусками изорванных матрасов и осколками посуды. Обнаженные тела двух мужчин, живших на ранчо, распростерлись за опрокинутым дубовым столом, испещренным пулевыми отверстиями.

— Боже всемогущий, — выдохнул Рафи.

Из трупов торчали копья. Помимо них, в грудь одного из мужчин по рукоять вогнали вилы. Коллинзу хотелось предать тела земле, но ему надо было добраться до Тубака, а индейцы могли вернуться в любой момент.

Рафи осмотрел обложенный камнем резервуар. Сочтя воду в нем достаточно чистой, он дал Рыжему напиться. Отыскав среди обломков медный горшок, Коллинз зачерпнул им воды и поставил перед Пачи. Затем он наполнил фляги, связки которых висели за седлом, точно деревянная виноградная гроздь.

Позади фляг располагались кожаные сумки с почтой. В последнее время писем стало меньше, но теперь Коллинз брал за доставку больше, так что заработок выходил прежний. Доставка корреспонденции и бандеролей щедро оплачивалась, и Рафи подумал, что вполне может разбогатеть, если, конечно, останется жив. Далеко не каждый рискнет выйти за надежные стены Тубака, располагавшегося к северу, не так далеко от ранчо. Кроме Тубака в этой части земель, полученных от Мексики в качестве территориальных уступок и теперь именовавшихся Аризоной, было лишь одно более-менее крупное поселение: Тусон. Южнее Тусона располагалась заброшенная христианская миссия Тумакакори. «Тусон, Тубак, Тумакакори и далее — в ад» — именно так описывали путники здешний тракт. Впрочем, теперь ад начинался куда севернее границы с Мексикой, и Рафи подумалось, что сатана, совсем как апачи, решил расширить рубежи своих владений.

Коллинз всегда брал плату вперед — уж слишком велика была вероятность того, что получатель по прибытии корреспонденции окажется мертв или же отправитель окажется на том свете раньше, чем Рафи вернется за деньгами. Да. Коллинз и сам мог расстаться с жизнью, но, как и его работодатели, был готов рискнуть.

Это ранчо некогда являлось последним обитаемым местечком между Тумакакори и Тубаком, и вот теперь его уничтожили воины Кочиса. Чувствуя, как накатывает отчаяние, Рафи снова пустился в путь. Он и раньше успел насмотреться на белеющие кости павшего скота, сожженные фургоны, заброшенные дома и ранчо. В последний год к этому пейзажу добавилась еще одна деталь: покосившиеся, выгоревшие на солнце доски, вертикально врытые в землю. Их ставили на могилах тех, кто погиб от рук мародеров. Рафи не покидало ощущение, что он едет по гигантскому кладбищу.

— Бэском, — произнес Рафи вслух. Порой он теперь разговаривал сам с собой — просто чтобы услышать посреди царящего вокруг запустения человеческий голос. Рыжий дернул ушами, внимая хозяину. — Какой же ты дурак, Бэском! Черт бы тебя побрал со всеми потрохами. Это лейтенант во всем виноват, Рыжий, это из-за него началась резня. А теперь, не ровен час, нам всем настанет конец.

Рафи вспомнилось, как во время погрузки багажа на крышу дилижанса он читал монолог Гамлета, а Кочис, задрав голову, смотрел на него. На лице вождя играла легкая, чуть удивленная улыбка. Увидев такого человека единожды, хочется посмотреть на него снова. Это было лицо мудреца, рассудительного вождя, но никак не безжалостного убийцы.

Око за око — апачи действовали согласно этому простому ветхозаветному принципу. Вот только счет очам они не вели, да индейцев и не особо беспокоило, кому именно они мстят. Более того, за каждое око апачи брали тысячу.

Рафи знал, что сворачивать на тропу, ведущую к серебряной шахте, бессмысленно. Он успел побывать там две недели назад, отправившись в те места с письмом от тусонского торговца по имени дон Эстебан Очоа. Торговец всегда платил Рафи больше, чем тот просил. «Пара суэрте, — с неизменной улыбкой всякий раз говорил Очоа, накидывая Рафи пару лишних монет, — на удачу».

Добравшись до шахты, Рафи обнаружил, что все мертвы. Из груди американца-управляющего торчало сверло. Тела двух его работников-немцев были изрешечены пулями. Один из немцев все еще лежал на койке, закутавшись в одеяла, словно пытался укрыться ими от пуль.

Увиденное показалось Коллинзу странным: апачи действовали иначе. Рафи не нашел ни копий, ни стрел, ни трупов мексиканцев. Апачи ни за что не дали бы рабочим-мексиканцам уйти. Рафи принялся кружить у тела американца, внимательно разглядывая истоптанную землю. Наконец он отыскал отпечаток сандалии. Обувь с таким рисунком подошвы носили в Агуа-Сарке, что в Соноре, неподалеку от миссии Тумакакори по ту сторону границы.

Рафи пришел к выводу, что резню на шахте устроили мексиканские бандиты — как будто в здешнем краю без них проливалось мало крови. Стоило американским войскам уйти, как головорезы хлынули через границу, словно покупатели, спешащие на распродажу. Возможно, бандиты подкупили своих соотечественников, работавших на шахте. Убив американца и двух немцев, они скрылись, прихватив с собой переплавленное в слитки серебро.

Рафи обратил внимание, что после ухода бандитов на шахте побывали и апачи: он узнал отпечатки копыт их неподкованных лошадей. Индейцы отковыряли твердые кусочки шлака от стенок плавильной печи, чтобы использовать их вместо пуль. Шлак, помимо меди и свинца, содержал в себе мышьяк и серу. Вслед за ранением такой пулей всегда наступало сражение. Рафи полагал, что апачам об этом прекрасно известно. Индейцы не имели промышленного производства, но быстро учились пользоваться всеми его благами.

До Тубака Коллинз добрался без приключений, но задержался там только до наступления темноты. Когда в июле правительство отдало приказ о выводе войск, уходящие части сожгли все оставшиеся запасы на складах. Прошел слух, что к Тубаку из Сан-Антонио направляется полковник Джон Бейлор[69] с ордой техасцев, и командование не хотело, чтобы в руки мятежников попало что-нибудь ценное. Если верить слухам, Бейлор собирался расположить к себе апачей дорогими подарками и обещаниями, а потом перебить всех мужчин, а женщин и детей продать в рабство[70]. Вырученная за рабов сумма должна была покрыть все расходы на военную кампанию. Рафи хотелось по возможности избежать встречи с таким человеком.

Никто не мог поручиться, что слухи о приближении Бейлора соответствуют истине, но это не имело значения. Мексиканские бандиты к югу от Тубака и апачи к востоку превратили жизнь обитателей поселения в сущий кошмар. Двадцать человек, укрывавшихся за глинобитными стенами деревеньки, приняли решение ночью тайком выбраться на дорогу и попытаться преодолеть полсотни километров до Тусона.

Рафи сослался на занятость, позволив жителям пуститься в путь первыми. Коллинз счел, что, если апачи ночью не станут ложиться спать, грохот восьмидесяти копыт наверняка привлечет их внимание. Сам Коллинз сел подремать, привалившись спиной к западной стене, которая худо-бедно успела прогреться на солнце. Когда жители Тубака давно уже скрылись из виду и взошла полная луна, Рафи оседлал Рыжего и подозвал свистом Пачи.

Коллинз ехал всю ночь. Когда до безумного поместья Билла было рукой подать, солнце еще не встало, но всю пустыню уже посеребрил бледный свет разгорающейся зари. Порыв ветра донес до Рафи аромат жареного мяса. При мысли о свиных ребрышках, которые они с Биллом сейчас умнут на завтрак, у Рафи заурчало в животе, а рот наполнился слюной. Соус из перцев чили, которым Билли обильно смазывает мясо, не даст Рафи уснуть до самого Тусона. Вдруг Коллинз увидел, как у Пачи встала дыбом шерсть. С тяжелым сердцем Рафи зарядил винчестер.

Подъехав поближе, он увидел, что большая часть хижин и домиков превратились в дымящиеся, обугленные руины. Апачи, по всей видимости, разобрали часть творений Билли, обложив полученной древесиной основание парового котла. Судя по размерам куч пепла, жар от пламени, несмотря на февральскую стужу, был похлеще, чем в преисподней.

Опершись на луку седла, Рафи уставился на дверцу, которую Билл врезал в стену парового котла. Из отверстий для труб и датчиков страшно воняло жженой плотью и тленом. Рафи захотелось умчаться прочь, но он спешился и попытался открыть дверцу. С некоторым облегчением он обнаружил, что Билл заперся изнутри. Рафи со всей силы ударил по котлу.

— Билл, старый ты дурень… Ну что же ты наделал! Я тебя теперь даже похоронить не смогу. — Рафи сделал шаг назад и окинул взглядом паровой котел. — Хотя с другой стороны, лучшего склепа и не придумаешь. Простоит до второго пришествия.

Он снял шляпу, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать жуткого запаха. При этом Рафи пытался прогнать мысли о том, как мучился Билл в свои последние минуты.

— Мне с тобой было весело, Билл. Лучшего и нельзя ожидать от друга. — Он склонил голову и произнес слова, которые так часто слышал за свою жизнь: — Мы предаем его тело земле. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в надежде на воскресение к жизни вечной…

«Пепел к пеплу…» В случае с Биллом эти слова были как нельзя к месту.

Порыв ветра подхватил золу и закружил у ног Рафи. Он вспомнил, как Лозен и Пандора возвращали ему тело Авессалома. Лица девушек тоже были перемазаны золой. Апачи верили, что она отпугивает призраков. Об этом много лет назад Рафи узнал от своей возлюбленной из племени навахо. На миг Коллинзу показалось, что у его ног кружится пепел Билла, хотя он знал, что останки друга покоятся внутри парового котла. Так, по крайней мере, полагал Рафи. Что еще могло там находиться, распространяя смрад на всю округу?

Новый порыв ветра подхватил очередную горсть пепла, швырнув его в Рафи, и он с непоколебимой уверенностью почувствовал: дух Билла где-то рядом. Призрак, желая удержать друга, цепляется за него, уговаривая остаться, а то и почитать ему «Ромео и Джульетту». Рафи водрузил шляпу на голову и затянул завязки под подбородком. Поправив томик Шекспира за поясом, он со всем почтением к покойному двинулся обратно к Рыжему.

Тусон никогда нельзя было назвать тихим и спокойным городишком, но после того как армия ушла на восток сражаться с мятежниками-южанами, на улицах и в домах воцарилась атмосфера отчаяния, наводящая на мысли о библейском Судном дне. Однако Рафи не удивился, когда, едва миновав в ворота в глинобитной стене вокруг города, обнаружил, что в Тусоне праздник.

Флаги конфедератов, сшитые на скорую руку из косынок, старых мундиров и мешков из-под муки, реяли на февральском ветру. Большая часть обитателей Тусона, крича и улюлюкая, собралась на главной улице. Некоторые из них, поднимая клубы пыли, отплясывали джигу под аккомпанемент банджо, игравшего нечто среднее между «Махну к моей Лу» и «Старой дубовой бадьей»[71].

— По всей видимости, народ с нетерпением ждет «южного уюта»[72], — сообщил Рафи Рыжему. Конь, будто в знак согласия, тряхнул ушами.

Однако вряд ли такой «уют» пришелся бы жителям Тусона по вкусу. У него имелись руки, ноги и гнилые зубы, а еще он славился отвратительным поведением: к городу направлялись части конфедератов, состоявшие, с точки зрения Рафи, из редких отбросов общества.

Люди в здравом уме давно уже бежали из Тусона. Остались в основном южане, причем те, кто был не в ладах с законом.

Жители Тусона всегда активно поддержи вали идеи сепаратистов. Впрочем, даже те, кто не особо симпатизировал идеалам южан, были готовы, невзирая на политические убеждения и взгляды, с распростертыми объятиями встретить солдат белой расы.

Рафи направился на центральную площадь — именно там располагалось новое заведение Сары Боумен, по-прежнему именовавшееся «Американским домом». У входа на ящике возвышался мужчина, вокруг него собралась небольшая толпа. Незнакомец выставил длинный узловатый палец, в котором, кажется, суставов было больше положенного, и показал им на Рафи.

— Бойся змия на барной стойке! — прогремел мужчина. — Отринь сатанинский ром!

Окружившая его кучка народу воздела руки с зажатыми в них бутылками и кружками, где плескался самогон, и с восторгом троекратно прокричала «ура». Рафи кинул на мужчину преисполненный надежды взгляд. Ром? Неужели Сара Боумен где-то раздобыла ром?

— Братья мои! Люди мира сего впали в тяжкий грех. Они нарушили вечный завет нашего Творца. — Пророк вскинул руку с зажатой в ней потрепанной Библией. — Именно об этом сказано в Книге пророка Исайи! Глава двадцать четвертая, стих шестой: «За то проклятие поедает землю, и несут наказание живущие на ней; за то сожжены обитатели земли, и немного осталось людей».

— Вот это ты, старина, верно подметил, — пробормотал Рафи, вспомнив кучи пепла вокруг парового котла Билла и бесчисленные покосившиеся деревянные надгробья, безмолвными стражами выстроившиеся вдоль тракта.

Сунув поводья конюху, служившему при «Американском доме», Рафи остановился у дверей, к которым была приколочена старая, изорванная и пожелтевшая вырезка из газеты семимесячной давности. Рафи пробежал знакомую статью глазами в вящей надежде, что ее содержание каким-то чудом успело измениться. Там рассказывалось о потерях северян в битве при Булл-Ран, состоявшейся в июле 1861 года. Необученные войска мятежников под командованием генерала Джексона, заработавшего кличку Каменная Стена, выдержав напор северян, перешли в контрнаступление и отбросили противника. Отступление федеральных войск в направлении Вашингтона быстро превратилось в бегство.

Покачав головой, Рафи переступил порог и вошел внутрь. Пачи неотступно, буквально по пятам, следовала за хозяином. При виде других псов, уже находившихся в зале, Пачи ощерилась, а шерсть у нее на загривке встала дыбом. Псы тут же посторонились, уступая гостям дорогу. В «Американском доме» было на редкость спокойно и тихо.

Всякий раз за последние семь месяцев, въезжая в Тусон, Рафи утешался лишь одной мыслью — о предстоящей встрече с Сарой, великаншей про прозвищу Великий Запад. Когда отступающая армия оставила форт Юма, с ней отправилась в путь и Боумен, но, добравшись на своем старом фургоне «студебеккер» до Тусона, решила тут и остаться. Ехать дальше на восток у нее «не лежала душа» — по крайней мере, именно так она сказала Рафи. Ее супруг Альберт не стал разлучаться с супругой, надеясь после победы над мятежниками прибрать к рукам серебряные прииски, заброшенные во время смуты.

Кроме того, если верить доходившим до Сары слухам, на востоке царил тот еще хаос. Брат восставал на брата, и творилось такое смертоубийство, что на этом фоне апачи казались безвредными щенками. Как-то раз Сара, подмигнув Коллинзу, возблагодарила Всевышнего за то, что у апачей пока нет пушек. «Боже, помоги нам, если у них появится артиллерия», — согласился Рафи.

Сара влетела в залу с кухни. Как обычно, пышную рыжую шевелюру венчало желтое кепи Третьего артиллерийского полка.

— Нет-нез-нет, Рафи! — весело закричала хозяйка «ведения. — Не слушай этого слабоумного снаружи! Нет у нас никакого рома! Народ требует ром с самого утра, стоило идиоту-проповеднику завести свою шарманку.

Она сдавила Рафи в объятиях, от которых у него затрещали ребра и сперло дыхание. В живот больно впились рукояти пистолетов, заткнутых за пояс Сары, но Коллинз не стал протестовать, поскольку, помимо пистолетов, Боумен прижалась к нему и своим внушительным бюстом. Положив Рафи ладони на плечи, Сара отстранилась от него на расстояние вытянутой руки, окинула взглядом с ног до головы и снова сграбастала в объятия. В ее темно-зеленых глазах стояли слезы. Она умолчала о том, как боялась, что Рафи погибнет и с его смертью у нее станет за пределами дома в два раза меньше друзей. Душой Сара была видавшей виды воительницей, а воины не поминают о смерти — это удел сопляков.

Рафи вздохнул и прикрыл глаза, наслаждаясь исходящим от рыжей великанши уютом, теплом и мягкой силой. Он лишь немного уступал ей ростом, но из-за габаритов Сары все равно ощущал себя в ее объятиях ребенком. Отпустив его, Боумен вскинула руку и помахала рукой дочери подруги-мексиканки миссис Мерфи — пятнадцатилетней красавице Пас, расположившейся за барной стойкой в окружении воздыхателей. Пас, наклонившись, достала бутылку, которую хранила подальше от пьяных глаз местного сброда. Саре не приходилось сомневаться в кредитоспособности Коллинза. По просьбе Рафи она хранила его деньги в сейфе, вкопанном в земляной пол под ее кроватью.

Забрав бутылку бурбона и два стакана, Рафи направился к угловому столику, за которым сидел сеньор Эстебан Очоа. При виде приближающегося Коллинза Эстебан встал и протянул ему тонкую руку. В огромных черных глазах вспыхнул огонь, отчего Эстебан сделался еще привлекательнее и благороднее — хотя, казалось, куда уж больше.

— Сеньор Рафаэль, слава Всевышнему, что вы вернулись живым и невредимым! — Эстебан владел английским лучше всех в Тусоне. Лишь едва заметный акцент, прямые черные волосы, темные глаза и смугловатая кожа выдавали в нем мексиканца.

Дон Эстебан своим видом напоминал Рафи о том, что на свете есть люди, которые могут выглядеть элегантно и грациозно, совершенно не прилагая к этому усилий. Рафи неизменно был благодарен за это Эстебану, поскольку о существовании подобных людей было легко забыть. Оно и понятно: достаточно вспомнить о том, какая публика обитала в Аризоне. Дон Эстебан, миссис Мерфи, Боумен и ее толпа приемных детей служили для Рафи доказательством того, что род людской еще не успел окончательно оскотинеть. Благодаря таким людям в нем не умирала надежда на лучшее будущее для человечества.

Дон Эстебан, поклонившись Саре и миссис Мерфи, притащил им стулья из-за соседних столиков. Теперь можно было с уверенностью заявить, что все сторонники северян города Тусона в сборе. Сара держала на коленях мальчика-мексиканца лет трех-четырех — одного из сирот, которых недавно усыновила. Еще один из ее приемных сыновей, чуть постарше, возился с Пачи на земляном полу.

— Кого они с таким нетерпением дожидаются? — Рафи плеснул в стакан бурбона и поставил его перед доном Эстебаном. — Мятежники на подходе?

— Они уже здесь. — Дон Эстебан взял стакан и благодарно кивнул. — Отядом командует капитан Шерод Хантер.

— Доводилось с ним сталкиваться, — кивнул Рафи и плеснул себе бурбона. — Не сказал бы, что мне это доставило удовольствие.

— Он прибыл вчера с сотней никчемных мерзавцев, именующих себя аризонскими добровольцами-конфедератами, — добавила Сара.

— И где они?

— По большей части валяются пьяными по салунам. Я сразу сказала, что в моем заведении южанам с их привычками будут не рады.

Когда заговорила мисс Мерфи, в ее низком с хрипотцой голосе помимо испанского акцента слышались нотки ирландского, техасского и теннессийского говора.

— Капитан Хантер поставил дона Эстебана перед выбором: либо клятва на верность мятежникам, либо вон из города.

— Капитан вел себя достаточно цивилизованно, — заметил Очоа. — Он чуть ли не извинялся передо мной.

— Шерод Хантер столько всего натворил… Ему есть за что просить прощения, — буркнул Рафи.

— Он сказал, что слышал о моих симпатиях к северянам, но при этом выразил надежду, что я осознаю очевидную победу Юга. Он попросил меня присягнуть Конфедерации, чтобы ему не пришлось конфисковывать мое имущество и выгонять меня из города.

— И что же вы ответили? — прищурился Рафи.

— Я сказал, что всем в своей жизни обязан правительству Соединенных Штатов и потому не собираюсь его предавать.

— Когда уезжаете?

— Сегодня вечером. Капитан Хантер позволил мне взять лошадь и все, что я смогу запихнуть в две седельные сумки. — Эстебан помолчал. — Ах да, еще он позволил взять с собой ружье и двадцать патронов.

— Двадцать патронов! — взорвалась Сара. — Нет, вы слышали! Да лучше просто расстрелял бы, и дело с концом!

— И куца вы собираетесь направиться? — спросил Рафи.

— В Месилью.

— В одиночку? — Брови Рафи поползли вверх. — Да это же почти полтысячи километров по землям апачей.

— Бог бережет детей и дураков, — пожал плечами Очоа.

— Не проще ли податься в Сонору? Граница с Мексикой всяко ближе. Кроме того, Месилья сейчас в руках Джона Бейлора и его подонков-сепаратистов.

Мысль о том, что южная часть Нью-Мексико оказалась в руках Бейлора, вызывала у Рафи омерзение, а осознание того, что регулярные части армии США выставили себя сборищем клоунов, приводило в ужас. Роль главного клоуна сыграл майор Исаак Линд, сдавшийся с пятью сотнями бойцов трем сотням техасских оборванцев под началом Бейлора. Секрет крылся в том, что многие из солдат-северян, отступая из Аризоны, в преддверии тяжелого перехода через горы наполнили свои фляги не водой, а виски. Когда они прибыли на место, ни о каком сражении не могло идти и речи.

— В Месилье у меня остались связи в деловых кругах. — Улыбка дона Эстебана стала грустной. — Вдобавок ко всему нынешние хозяева положения меня не знают.

Он не стал добавлять, что «нынешними хозяевами положения» оказались не просто американцы, а техасцы, для которых все мексиканцы были на одно лицо.

— Я еду с вами, — решительно произнес Рафи. — Мне известны те края.

Нью-Мексико. Где-то там безобразничает эта нахалка и сорвиголова Лозен. Рафи вспомнилось, как он однажды проснулся на стоянке фургонов в форте Бьюкенен и, открыв глаза, увидел над собой ее лицо. Над ним словно склонилась фея из сказки Шекспира. А это выражение досады, промелькнувшее у нее на лице, когда девчонка поняла, что ей снова не удалось украсть его коня! Только сейчас до него дошло, что Лозен могла запросто перерезать ему, спящему, горло и спокойно забрать Рыжего, но все же оставила Рафи в живых.

И вот теперь он вернется в поросшие лесом горы — край, который Лозен считала своим домом. Интересно, сведет ли его с ней судьба? Да и жива ли она? Сейчас ведь повсюду льется кровь. А что, может, и вправду лучше перебраться в Нью-Мексико? Теперь эта мысль представлялась Рафи уже не столь безумной. Да, там идет война, ну и что? Благодаря этому там много солдат, и южан и северян, а индейцы стараются не высовываться.

— Вы уподобитесь ангелу Рафаилу, которого послал Господь в проводники ослепшему Товиту, — улыбнулся дон Эстебан и, наклонившись, почесал Пачи за ухом. — У того Рафаила тоже был пес.

— Кто такой Товит?

— Герой одного из апокрифов[73]. Если угодно, расскажу по дороге.

— А ты как, Сара? Как все твои? Поедете с нами? — Рафи задал этот вопрос из вежливости. Он прекрасно знал, что Боумен и тут неплохо. Никто не осмеливался ее донимать, а те, кто все же шел на этот риск, очень быстро начинали сожалеть о своем решении.

— Спасибо, что спросил, но я откажусь. Я считаю, что армия США быстро покончит с этим отребьем. Мы с Альбертом даже глазом не успеем моргнуть, как пора будет собираться обратно в Юму.

— Отчего ты хочешь туда вернуться?

— В тамошних краях есть свое очарование.

Однажды Рафи доставлял в Юму груз муки и ветчины, но никакого очарования там не заметил. Он даже не стал задерживаться, чтобы опустошить карманы офицеров, перекинувшись с ними в вист.

— Служил как-то в Юме один солдат. Служил-служил и помер, — промолвила Сара.

Рафи терпеливо принялся ждать продолжения. Гибель солдата в Юме сама по себе вряд ли была бы достойна упоминания.

— Солдат попал в ад, а через неделю, дрожа от холода как осиновый лист, вернулся за одеялами.

Рафи откинул голову и расхохотался. «Боже всемогущий, как же хорошо просто посмеяться», — подумалось ему.

Корзины садились плести по утрам. Так было заведено издревле, и даже старухи не могли объяснить, откуда взялся такой обычай. Нынешнее утро выдалось на редкость погожим. Женщины пришли с детьми и ворохами ивовых прутьев в сейбовую рощу у реки. Расстелив одеяла, они делились друг с другом едой. Когда к ним, ковыляя, подходил какой-нибудь малыш, делавший свои первые шаги, угощали и его, не разбираясь, чей это ребенок.

Ветка Кукурузы повесила люльку на одну из веток, что располагались поближе к земле. Дитя с интересом наблюдало за тем, как качаются на ветру перья и птичьи позвонки, украшающие полог колыбели. Другие матери либо прислонили люльки к деревьям, либо по примеру Ветки Кукурузы повесили на сучья. Колыбельки покачивались на ветвях, словно непомерно разросшиеся плоды.

Некоторые младенцы спали, другие глазели на птиц, щебечущих на ветках. Девочки постарше, положив на землю крошечные игрушечные люльки и кукол из оленьей кожи, принялись строить у речки шалаш и готовить угощение для пира: лепешки из глины, украшенные веточками и желудями. Речушка тихо журчала, будто негромко посмеиваясь над мальчишками, гонявшимися вдоль берега за спущенными на воду лодочками из коры. Небо отливало синевой цветков дикого льна, а под ним в сиянии солнечного света раскинулась искрящаяся зелень деревьев, кустов и лугов.

Пока Лозен помогала Дочери связать вместе ивовые прутья, чтобы те образовали остов колыбели, Одинокая, Мария и Текучая Вода готовили опальные материалы. В неглубоких корзинах лежали кусочки красной коры, снятой с корней юкки, и черные семечки чертова когтя[74], предназначенные лля украшения будущей колыбели. Рядом кучками сложили тутовые прутья для вертикальной части каркаса. Некоторые из прутьев женщины отложили в сторону, а потом каждый разделили зубами и пальцами на три части — их вплетали горизонтально. Мякоть из сердцевины женщины выковыряли кончиками ножей.

Остальные индианки занималась изготовлением широких корзин для грядущего урожая. Собирать его будет очень непросто. Чейс со своими воинами оттеснил большую часть бледнолицых, заставив их уйти на восток. В результате чужаки заполонили здешний край. Они разделились на синемундир-ников и серомундирников и теперь кишели повсюду, сея войну.

Все только и судачили о том, почему бледнолицые начали сражаться друг с другом, но ответа на этот вопрос не знали ни Красные Рукава, ни Чейс, ни Викторио. Синемундирников и серомундирников слишком занимала вражда друг с другом, чтобы еще и охотиться на апачей, однако бледнолицые из обоих лагерей, завидев индейцев, тут же открывали огонь. Как женщинам собирать еду в таких условиях? Приходилось лезть выше в горы, хотя растений там было меньше. Запасов провизии стало так мало, что мужчины начали подумывать о набеге на Мексику. Говорливый уже совершил одну такую вылазку с несколькими друзьями — впервые без сопровождения старших.

Длинные ветви покачивались, будто перешептываясь друг с другом, а женщины продолжали трудиться. Поскольку Одинокая была на сносях, ей мешал живот, и приходилось работать вытянув руки. Вторая жена Колченогого из апачей мескалеро по имени Нтээле, что значит Широкая, кивнула на Одинокую:

— Похоже, она собирается родить коня. — Погладив себя по животу, она добавила: — Ну а я — бизона.

— Говорят, выпив тисвина, мескалеро бегают крутить шашни с бизонами, — улыбнулась Текучая Вода. — Мол, бизоны в ваших краях похожи на мескалеро.

Широкая, откинув голову, расхохоталась. Круглолицая и плотно сбитая, она напоминала плод кактуса. Смеялась она весело и заразительно, а в глазах сверкали искорки. Год назад Колченогий привез ее сюда вместе со своей первой женой. Хоть Широкая и не была чирикауа, она пришлась всем по душе. Однако народ посмеивался над ее говором и странными словами, которые она порой использовала. Поминали и странную форму ее мокасин. Некоторые из женщин прозвали женщину Киовой — так звучало название племени, с которым соседствовал ее народ. Широкая отнеслась к этому с юмором. Ее любили в племени, и она отвечала тем же.

— Киова, — лукаво прищурилась Текучая Вода, — твой муж немолод. Пусть намажет свой причиндал тертой агавой: так он станет тверже.

— Мой муж хоть и немолод, но заткнет за пояс двоих юнцов, — отозвалась Широкая. — Для чирикауа он очень неплох.

Киова не без труда встала и, подойдя к Лозен, опустилась рядом с ней на одеяло. Взяв два мешочка, один с бубенцами и другой с ракушками каури, Широкая кивнула на Дочь:

— Будет чем украсить наряд твоей племянницы, когда придет время ее обряда. А еще у меня есть две отличные шкуры. Очень ей пригодятся.

— Да, наряд выйдет просто загляденье, — согласилась Лозен. Но девушке хотелось знать, что Широкая желает получить взамен.

— Ты сделаешь мне люльку? — спросила та.

— У Бабушки они получаются лучше.

— А я хочу, чтобы колыбель изготовила именно ты. В моем племени знают о твоей силе.

Лозен изумленно посмотрела на Киову. Да, женщины и по сей день обращались к Лозен за лечебными травами, но с тех пор, как солдаты ушли на восток, а не на запад, как она предсказала, все считали, что ведунья лишилась большей части своих сил. Духи привередливы и своенравны, они без предупреждения отказывают былым любимцам в помощи и поддержке.

— В моем племени говорят, что ты можешь творить добро простым прикосновением, — добавила Широкая.

Лозен много раз помогала Бабушке мастерить люльки, но ей ни разу не доводилось самой делать колыбель от начала до конца. Она никогда не пела заговоров, дарующих малышу долгую жизнь.

— Бабушка научила меня своему заклинанию, — наконец произнесла Лозен.

— Так ты сделаешь мне люльку?

— Я спрошу у духов и завтра дам тебе ответ.

Малыш Уа-син-тон заплакал: ему в глаз попала мошка. Дочь взяла его на руки и отнесла к Лозен на одеяло.

— Тетя, — спросила девочка, — а мне ты сделаешь люльку, когда у меня будет ребенок?

— Сперва тебе придется четыре раза взбежать вон на ту гору. — Лозен знала, что Текучая Вода уже ломает голову над тем, где набрать добра для обряда Женщины, Окрашенной Белым, который предстояло пройти ее дочери.

— Кроме того, ты еще толком не умеешь готовить и шить, — добавила Текучая Вода. — Кому нужна жена, день-деньской греющаяся на солнце, словно ящерица?

«И когда это малышка успела так вырасти?» — подумала Лозен. Как же быстро пронеслось время! Годы пролетели, словно гуси Колченогого, — а вот куда? Кто знает? Лозен положила руку на свой плоский, как у юноши, живот. У нее не было ни мужа, ни детей, но ее больше печалило, что она о них и не мечтает. Лозен пришли на ум слова заговора, который Бабушка напевала, когда мастерила люльку.

«А ведь когда-то и я, совсем как Уа-син-тон, лежала в колыбели, а духи берегли и защищали меня», — подумала Лозен.

Никогда прежде она не пыталась представить себя малышкой в люльке на спине матери. Ставшая одеялом Белая Вода не давала ей замерзнуть, Белая Раковина укрывала от зноя, а вышитая зигзагом Молния защищала. Радуга скрепляла колыбель, не давая ей рассыпаться, а Солнце составляло малышке компанию, грохоча в покрывале из заячьей шерсти.

Рядом с Лозен остановилась ватага мальчишек лет десятиодиннадцати.

— Брат прислал за тобой. Хочет, чтобы ты поскорей пришла, — выпалил Обжегший Палец.

Лозен не стала спрашивать, зачем она понадобилась Викторио, — это и так скоро станет ясно.

— Племянница, отнеси мои вещи ко мне в жилище, — промолвила она.

Лозен не торопилась. Ей не хотелось показать свою растерянность, хотя она пребывала в смятении. Викторио обычно не присылал за ней посреди дня. Женщин, по всей видимости, это тоже удивило. Собрав детей, они поспешили вслед за девушкой.

Как оказалось, мужчины в лагере собрались держать совет. Большинство уже село в круг, а оставшиеся спешили занять свои места.

Викторио встал, завидев приближающуюся Лозен:

— Сестра, тебе тоже следует послушать.

Говорливый повернулся к Викторио и сообщил:

— Нантан, мы видели две тысячи солдат, триста пятьдесят коней и пять сотен мулов. Они на той стороне перевала в трех днях пути отсюда.

— Как же получилось, что они оказались за перевалом, а мы их не заметили? — спросил Викторио.

Говорливый перевел взгляд на Лозен:

— Они идут с запада, как и предсказала твоя сестра.

По толпе прошелся ропот. Что за нелепость?! Как это солдаты идут с запада? Лозен почувствовала смесь восторга и страха. Духи не обманули ее, ниспослав видение, а значит, ее племя в опасности.

— Это невозможно, — проворчал Джеронимо.

— Хочешь сказать, я лгу? — набросился на него Говорливый. — Или ты считаешь меня глупцом, неспособным отличить восток от запада?

— Солнце встает на востоке. Оттуда же приходят и сине-мундирники, — махнул рукой Джеронимо.

— А эти идут с запада. — Говорливый втянул носом воздух. Ему очень хотелось вспылить, но он не мог себе этого позволить. Взрослый мужчина, в отличие от юнца, обязан уметь себя сдерживать. — Мы говорили с Чейсом. Он знает о солдатах. Он видел их, когда был в разведке, и покурил с их вождем. Синемундирник поведал Чейсу о планах солдат.

Говорливый выдержал паузу. Он знал: его следующие слова взбудоражат всех без исключения.

— Когда луна снова станет полной, синемундирники пойдут пешком через перевал и вступят в земли Красных Красок. Они собираются перебить всех бледнолицых серомундирни-ков. Чейс хочет, чтобы воины Красных Красок вместе с его отрядом устроили засаду на перевале. Он отправил гонцов держать совет с Красными Рукавами и Длинношеим.

Викторио не стал тратить много времени на размышления.

— Славный план. Через месяц солнце начнет жарить так, что на камне можно будет запечь яйцо. Солдатам придется маршировать полтора дня через пустыню, где нет ни ручья, ни речки.

— Именно так и сказал Чейс! — От избытка чувств Говорливый даже перебил Викторио. Когда молодой человек осознал свой промах, на лице у него отразилась досада, но Викторио знаком предложил Говорливому продолжать. — Мы можем спрятаться над речкой прямо на перевале. Когда туда доберутся бледнолицые, они будут измотаны долгим переходом и жаждой. Мы их всех перебьем.

Викторио видел воодушевленные лица воинов. Такой отличный план просто не мог не сработать.

— Нам надо хорошенько подготовиться. Соберем свинец, который оставили на приисках бледнолицые, когда бежали на восток. Порох купим у команчерос. Вымочим коровьи шкуры в реке, чтобы обернуть ими копыта коней. Забьем мулов, а наши жены навялят нам в дорогу мяса. Наготовим снадобья для раненых.

— Нантан! — снова подал голос Говорливый. — Мы потолковали друг с другом. Все как один хотят, чтобы твоя сестра отправилась с нами, когда мы пойдем воевать с сине-мундирниками. Чейс просил о том же. Он сказал, что сестра нантана — могущественная ди-йин.

Прозвучавшие слова не особенно утешили Лозен. С незапамятных времен с юга нападали мексиканцы, а с севера — навахо. С запада совершали набеги явапаи, пима и папаго. Синемундирники же всегда приходили с востока. Теперь получалось, что бледнолицых солдат можно было ждать откуда угодно. Они уподобились разящим молниям.

Лозен подумала о заговоре, который пели при изготовлении колыбели. «Вокруг нее пляшут молнии…» Эти слова всегда успокаивали девушку, но теперь ей казалось, что в них кроется зловещий смысл.

Бежала как-то стая псов через лес. Увидел их Койот и говорит: «Отчего вы, псы, не переселитесь к нам в горы? Тут хорошо. Нам привольно живется в краю лесов и студеных чистых рек. Мы лакомимся олениной и прочей вкуснятиной». Один из псов ответил так: «Мы живем у людей. Они кормят нас мясом и дают приют. Мы спим в тепле и сухости, а люди вечно твердят, что любят нас». — «Но до нас порой доносится ваш вой и скулеж, когда вас бьют», — возразил Койот. «Когда мы не слушаемся хозяев, они бьют нас кнутами», — согласился Пес. «Сносить удары кнута тяжело и обидно», — заметил Койот. «Но здесь, в лесах, у вас много врагов, — ответил Пес. — Там, в долине, нам не приходится вечно прятаться от опасностей. Когда идет снег, вы мерзнете, а мы нежимся в тепле. Вас частенько мучает голод, а мы всегда сыты. К чему нам перебираться к вам в лес?» Псы побежали вниз по склону горы, а Койот проводил их взглядом. «И все же сносить удары кнута тяжело и обидно», — сказало он себе и пошел по своим делам.

На самом деле в этой истории шла речь о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах.

Шивойе пела утреннюю песню так тихо, что ее голос слышался лишь в стойбище Текучей Воды и Ветки Кукурузы. Лозен застала Бабушку сидящей скрестив ноги у входа в жилище, примостившегося между валуном песчаника и ореховым деревом. Когда Бабушка остановила свой выбор на этом месте для типи, она пояснила, что валун укроет ее жилище от ветра, а в ясные зимние дни, поглощая солнечное тепло, будет делиться им с ней. Дерево летом даст тень, а осенью — орехи. Главное, чтобы дары дерева не угодили по голове. Дары ведь такие: вечно норовят треснуть по макушке в тот самый момент, когда меньше всего этого ожидаешь.

Кое-кто из женщин собирал хворост, другие раздували тлеющие угли и разводили огонь. Лозен знала: если ее заметят, то сразу начнут жаловаться на хвори и беды и спрашивать совета в семейных делах, в которых девушка разбиралась плохо. Ее непременно попросят пропеть заговор, дать снадобье или сделать амулет. Обычно Лозен терпеливо выслушивала каждую из женщин, но на сегодня она запланировала кое-что важное.

Забравшись в семейную кладовую, она взяла седло, самый новый чепрак и лучшую упряжь. Сунув добро под мышку, она направилась к тому месту, где всегда встречала наступление нового дня и читала заговоры во время восхода солнца.

Лозен обогнула поле для чанки, где прибирались Говорливый и Чато. Да, скорее всего, в будущем их всех ждала битва с бледнолицыми, ну а пока большую часть дня мужчины и юноши проводили за игрой. Когда Лозен проходила по неглубокой лощине, она услышала в кустах мужской голос, а вслед за ним — девичий смех. Лозен могла поклясться, что это Мария и Большеухий. Девушка украдкой улыбнулась. Так вот почему Большеухий зачастил к ним — то на обед заглянет, то помощь в домашних делах предложит.

Приблизившись к лугу и лошадиному пастбищу, Лозен увидела трех детишек, двух мальчиков и девочку. Их матери, скорее всего, отправили ребят собирать хворост, но вместо этого они развлекались — в точности как и сама Лозен в возрасте пяти-шести лет. Они окружили старого боевого скакуна, принадлежавшего Тощему. Один мальчик обхватил коня ладошками за морду, второй поставил босую ногу на заднее колено животного. Когда он попытался взобраться на скакуна, девочка подставила другу плечо. С трудом вскарабкавшись на серого, мальчуган некоторое время лежал на нем ничком, свесив ноги. Затем он сел прямо, наклонился и помог девочке влезть к нему за спину. Потом уже вдвоем они затащили на коня третьего малыша. Весело загомонив, дети застучали пятками в бока скакуну. Тот лишь чуть подвинулся, лениво переступив ногами.

Лозен зашагала по лугу, поросшему травой, которая доходила ей до бедер. Завидев девушку, к ней побежали рысью ее новая кобыла и Койот. За ними последовали и другие лошади, видимо опасаясь, что упустят возможность полакомиться чем-нибудь вкусненьким или прозевают что-то интересное. Дети громко улюлюкали, подпрыгивая на спине серого жеребца, пустившегося в галоп, чтобы нагнать табун.

Лошади сгрудились вокруг Лозен, и она принялась их гладить. Скользнув ладонью по щеке вороного жеребца Викторио, она надела на скакуна уздечку. Этот конь был самый большой и быстрый из всех, что находились в собственности у ее семьи. Чтобы рассчитаться за услугу, о которой Лозен собиралась попросить, следовало поднести в дар только самое лучшее. Затянув на вороном подпругу седла, Лозен закрепила седельные сумки. Закинув чехол с карабином за спину, девушка вскочила на коня.

Стойбище жен Колченогого располагалось на скальном выступе у самой реки. Чуть в стороне стоял искривленный полузасохший кедр, который Колченогий называл Дядюшкой. Шаман любил нежиться на одеялах среди бугристых корней старого дерева, уверяя, что, пока он спит. Дядюшка нашептывает ему сказки.

В былые годы Лозен, бывало, обхватывала ствол дерева руками, прижималась к грубоватой коре ухом, и замирала. Иногда ей казалось, что она и в самом деле слышит шепот, хотя, возможно, это был лишь ветер, вздыхающий среди ветвей Дядюшки.

Лозен подъехала к жилищу, у входа в которое сидела Широкая в компании Глазастой. Женщины резали ломтями оленину и раскладывали ее на сушилках вялиться. После рождения дочери груди Широкой увеличились настолько, что перестали вмещаться в тунику из оленьей кожи. Пришлось шить новую, ну а пока Широкая ходила, завернувшись в одеяло. Колченогий любил поворчать за игрой в чанки, что придется приобрести целых две бизоньи шкуры, чтобы хватило материала на наряд Киове. «Впрочем, зато зимой она не даст мне замерзнуть», — добавлял он. «Однажды мы придем за тобой, снимем с тебя Широкую и обнаружим, что она тебя расплющила», — с серьезным видом отвечал Викторио.

Глазастая протянула Лозен теплую лепешку из агавы.

— Тебя уже ждут, Сестра.

Широкая кивнула на темноглазую малышку, таращившуюся из новенькой колыбели:

— Моя дочка научилась ловить синий камешек, который ты подвесила в люльку. Она хватается за него чаще, чем за другие обереги. Что скажешь? Это добрый знак?

— Шивойе считает, что это замечательный знак и твоя дочь вырастет настоящей красавицей.

Лозен повернула коня и поехала вверх по течению. Она не стала упоминать, что Бабушка еще добавила: «Из-за этой девочки ее семья хлебнет бед».

Значит, по словам Глазастой, Колченогий ждет ее? Это хорошо. Лозен хотелось правильно подобрать время для визита. Перед чтением утренних заговоров шаман спускался вниз по течению, чтобы облегчиться. Порой он очень долго искал местечко получше, где его никто не побеспокоит.

Лозен спешилась и повела вороного к Колченогому, который сидел, скрестив ноги, на своем любимом плоском камне, торчащем из воды. Длинные, покрытые морщинами руки и ноги шамана напоминали обломки сучьев, какие течение порой прибивало к берегу. Именно на этот камень Колченогий взбирался каждое утро, чтобы поприветствовать начало нового дня, выкурить самокрутку и полюбоваться встающим солнцем. Его лицо время от времени окутывали клубы табачного дыма, который шаман выдыхал через ноздри.

Колченогий повернул к Лозен узкое вытянутое лицо, напоминающее лошадиную морду. Верхняя губа у него была очень тонкой, отчего казалось, что он специально ее поджимает. Нижняя губа, наоборот, выдавалась вперед и была ярко-красной, словно плод кактуса. Когда Колченогий погружался в глубокие раздумья, он начинал ее жевать, словно губа и впрямь была съедобной.

Колченогий уставился на Лозен. Под его долгим взглядом девушка даже заволновалась.

— Мой брат надеется, что тебе придутся по сердцу этот конь, седло, одеяла и табак. Все это он преподносит тебе в дар. — Лозен привязала вороного в сейбовой роще пощипать травку, после чего вернулась к шаману и положила кисет с табаком и карабин на камень. Расставаться с ружьем не хотелось, но Лозен понимала: мелочиться сегодня нельзя.

Вы с братом отлично выездили этого коня.

Колченогий взял щепотку табаку, подцепил листочек из стопочки, лежавшей напротив него, и свернул самокрутку, после чего раскурил ее тлеющим кусочком можжевеловой коры. Некоторое время шаман завороженно, будто впервые, наблюдал за тем, как дымится кончик самокрутки.

Лозен терпеливо ждала, но Колченогий, казалось, позабыл о ней. Что ж, возможно, шаман начнет наставлять ее позже. А вдруг он передумал? Вдруг вообще расхотел ее учить? А то и она сама теперь, когда пришло время, не пожелает постигать премудрости ведовства?

Стать ди-йин непросто. Дело это долгое и очень трудное, причем как для наставника, так и для ученика. Ну и, вдобавок ко всему, безумно дорогое. Чтобы выучить заговоры и обряды, помогающие ладить с миром духов, требуются годы. Если Колченогий не захочет вести ее по этому длинному пути — тем лучше. Ей, Лозен, будет только проще жить. С чувством облегчения девушка повернулась, собираясь уйти.

— И куда это ты так торопишься? — скрипучим голосом осведомился Колченогий.

— Надо плести корзины для урожая и готовить оленьи шкуры для наряда Дочери — ей предстоит обряд.

— Сядь.

Лозен послушно забралась на камень и села, согнув под юбкой ноги. Обхватив их руками, она положила подбородок на колени и уставилась на воду, журчащую среди камней. Молчание затянулось. Вдруг девушке показалось, что в плеске волн она слышит голоса. Она попыталась разобрать слова, но тут заговорил Колченогий:

— Крадущий Любовь принес тебе шкуры?

Голос шамана вернул девушку к делам насущным.

— Он принес их для обряда Дочери.

— Он принес их тебе. Просто сказал, что они для Дочери.

— Он ничего не просил взамен, — тихо произнесла Лозен.

— Крадущий Любовь по-прежнему хочет взять тебя в жены. — Колченогий повернулся к девушке лицом: — Он славный воин, да и собой недурен. Ты ведь знаешь, что можешь вступать в брак, будучи ди-йин.

— Поздно мне уже замуж выходить.

— Ты родилась в год Смертельного Пира Собирателей Скальпов. Значит, видела двадцать пять урожаев. Не такая уж ты и старая.

— Куда летят гуси? — Лозен решила сменить тему разговора.

— Когда я был маленьким, один старик поведал мне, что гуси отправляются в путь с севера, далеко-далеко отсюда. Они летят на юг двенадцать дней, и каждый гусь несет с собой двенадцать кусочков хлеба. Когда они съедают хлеб до последней крошки, тогда и заканчивается их путешествие.

— А кто им печет хлеб?

— Мне отчего-то никогда не приходило в голову спросить об этом старика, — усмехнулся Колченогий. Он затянулся самокруткой, смежил веки и принялся медленно выдыхать дым, поочередно поворачиваясь на четыре стороны света. — В краю, где мы живем, есть места, которые могут общаться с нами, — сказал наконец шаман. — Они советуют вести себя благоразумно и не допускать ошибок. — Он показал рукой на реку, горы, землю, небо, деревья и круживших в вышине сарычей: — Мир пропитан силой. Она есть у всех: у кого-то больше, у кого-то меньше. Иногда духи делятся частью своей силы с нами. Но только иногда, — подчеркнул шаман и добавил: — Если их правильно попросить.

— А камни тоже живые?

Колченогий окинул взглядом высокие скалы, окружающие долину, валуны у их подножия и уступы из песчаника.

— Не все. Некоторые, — ответил он.

— Когда я была маленькой, горные пики казались мне стражами, — призналась Лозен. — Могучими воинами, охраняющими нас.

— Так и есть, — кивнул Колченогий. — Ты тоже станешь стражем и будешь защищать наш народ. Нам потребуются все защитники, которых мы только сможем обучить. Юнцы считают, что мы вечно будем бить синемундирников на перевале, но я в этом не уверен. Я думаю, впереди нас ждут тяжелые времена.

— Я не смогу всех защитить. У меня не хватит сил.

— Бабушки и дедушки наблюдают за детьми с самого их рождения. Старики видят и понимают, кто на что способен. Один станет могучим воином, другому будет больше по вкусу оставаться дома у очага, третий научится смешить людей, четвертый заставит печалиться всю свою родню; этот будет ухлестывать за женщинами, тот струсит и сбежит с поля боя. К тебе тоже приглядывались много лет. Стариков не удивило, что духи стали говорить с тобой.

— Иногда я об этом жалею, — пробормотала Лозен.

— Все мы иногда о чем-то жалеем, — усмехнулся Колченогий. — Откуда у меня сила? Я молился и постился, вымаливая ее. Твой дух-спутник просто выбрал тебя. Если ты готова взять на себя ответственность за силу, для начала следует усвоить, как надо общаться со своим духом-спутником да и другими духами, с которыми тебе предстоит столкнуться. Ты должна знать, как ублажать своего духа-спутника, как радовать его, иначе он обратится против тебя. Духи могут быть крайне мстительны и зловредны.

— Мне кажется, я не готова.

— Никто никогда ни к чему не бывает готов. — Колченогий одарил Лозен едва заметной грустной улыбкой. — Союз между ди-йин и его силой похож на брак. Само собой, в каждом случае есть свои особенности, но эта связь — на всю жизнь, если, конечно, не происходит чего-нибудь непредвиденного. Как и в браке, в союзе с духом не всегда царят мир и согласие. Порой отношения становятся натянутыми. То дух сердится на тебя, то ты на духа. Разумеется, от дара можно отказаться, но решать нужно прямо сейчас. После того как ты приступишь к учебе, пути назад уже не будет.

Колченогий молча курил, пока Лозен взвешивала все за и против. В душе девушки боролись друг с другом страх, восторг, ужас, гордость, трепет и неуверенность.

— Я хочу учиться, — наконец произнесла она.

— Энжу! Хорошо! — Колченогий вобрал в грудь побольше воздуха и заговорил: — Запомни, твой удел — не просто читать заговоры. Вся твоя жизнь — один сплошной заговор. Ты вкушаешь пищу — это заговор. Ты танцуешь — тоже заговор. Неважно, что именно ты делаешь — спишь, жуешь шкуры, чтобы размягчить их, испражняешься, — все это заговор. Но есть и заговоры, которыми ты можешь вызвать духов и убедить их помочь тебе.

Колченогий затянул молитву, которую возносил каждое утро, приветствуя наступление нового дня. Закончив первое предложение, он остановился. Слова отличались от тех, что звучали обычно. Лозен повторила их за Колченогим. Шаман снова пропел первое предложение, и Лозен опять повторила за ним. За этим последовали третий и четвертый разы. Когда Колченогий счел, что девушка правильно воспроизвела интонацию и темп, он пропел второе предложение.

Лозен вспомнилось, как она принимала участие в целительном обряде для своего отца, как вместе с родственниками хором пела вслед за дийином. Обряд длился всю ночь, и Лозен в итоге сморил сон, так что Бабушке пришлось расталкивать ее. Девушка вспомнила, как проходила обряд Женщины, Окрашенной Белым, как долгие часы она стояла, стараясь держаться прямо, покуда Колченогий пел заклинания. Теперь к страху, восторгу, ужасу, гордости, трепету и неуверенности прибавилось еще одно чувство.

Скука.

Домочадцы Сары Боумен назвали ее новую кровать Эль-Сьело — Небеса. Дело в том, что индеец навахо, смастеривший ложе, по просьбе Сары украсил изголовье, изножье и боковые стенки резьбой и картинами с изображениями херувимов, резвящихся среди облаков. На четырех толстых ножках, подпирающих Небеса, мастер-навахо воплотил индейские образы прародителей человека, первых обитателей земли: Водяное Чудище, Голубую Цаплю, Жабу и Дух Грома.

Четыре усатых мучачо [75], находившихся в услужении у Сары, поставили кровать на бок, чтобы протащить ее через дверной проем. Как только им это удалось, хозяйка проскользнула в комнату. Вертясь вокруг кровати, она размахивала руками и кричала: «Тенган куйдадо! Аккуратнее!» Когда лгучачо уронили кровать, Сара изрыгнула целый поток проклятий на испанском, причем столь забористых, что даже Рафи покраснел. Не обращая на великаншу никакого внимания, мучачо подняли кровать и снова принялись за работу. Складывалось впечатление, что они считали миссис Боумен главной помехой в деле.

Сара с домочадцами прибиралась после вчерашней головокружительной прощальной вечеринки. Судя по количеству битых бутылок, забытых сапог, изорванной одежды и все еще спящих среди окурков гуляк, вечеринка удалась на славу.

Между тем Сара собирала вещи: она переезжала обратно в форт Юма. Сборы проходили в такой суматохе, словно с лагеря снималась целая армия. Толстые глинобитные стены содрогались от криков на испанском и английском. Повсюду шныряли женщины и дети. Они то и дело роняли вещи, а иногда при случае даже швырялись ими.

Рафи чувствовал себя растерянным в этом гвалте. Теперь он ездил по ночам, отчего ему начало казаться, будто он единственная живая душа посреди равнодушного ко всему мироздания. В такие минуты тоска одиночества отдавалась похоронным звоном в его костях.

Как обычно, Рафи приехал еще до рассвета, в тот самый момент, когда гуляки, еще худо-бедно стоявшие на ногах, разбредались по домам, горланя песни. Добравшись до маленькой комнатушки на заднем дворе, Коллинз повалился на узкую кровать. Его выдернула из полузабытья Дульсе, его любимая девочка из борделя Сары, которая скользнула нагой к Рафи под одеяло и свернулась калачиком у него под боком. Дульсе не произнесла ни слова, но он узнал ее по аромату духов и округлости форм.

Ее легкие касания дурманили сильнее самой крепкой выпивки. Пара, никуда не торопясь, предавалась любовным утехам, и происходящее казалось скорее сладкими грезами, нежели реальностью. Достигнув пика наслаждения, Рафи провалился в сон — будто рухнул головой вниз в бездонный колодец.

Когда он проснулся, уже рассвело, а Дульсе ушла, причем настолько давно, что постель успела остыть. Рафи встал, умылся из поилки для лошадей и проведал Рыжего, после в компании Пачи, неотступно следовавшей за хозяином, отправился на кухню. Там черствыми маисовыми лепешками он вычерпал из котла остатки тушеных бобов, не забыв поделиться с собакой. Все это время вокруг сновали повара, рассовывавшие кухонный скарб по мешкам.

Прежде чем вернуться в Тусон, Рафи четыре месяца возил припасы войскам северян в Нью-Мексико. Пока он там работал, до него дошли известия о гибели Джорджа Бэскома в сражении при Вальверде, что оказалось единственной приятной новостью за все это время. Оставалось лишь сожалеть о том, что в стычках с мятежниками гибнут и другие северяне, согрешившие перед Всевышним куда меньше Бэскома.

Когда сержанты-вербовщики стали хищно поглядывать на Рафи, он понял, что из Нью-Мексико пора уезжать. Кроме того, он узнал, что федеральные части отбили форт Юма и двигаются на Тусон. Добравшись до города, он обнаружил, что за несколько дней до его прибытия южане снялись с лагеря, а в Тусон вступили северяне.

Сейчас Рафи старался не думать о том, как он будет тосковать по Саре и сопровождавшему ее пестрому табору, который она называла семьей. Рафи потягивал виски — стаканчик перед ним поставила пробегавшая мимо Дульсе, опалив жарким дыханием шею. Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Рафи прочитал от начала до конца, а потом от конца до начала свежий номер «Тусон таймс».

В своей колонке редактор обычно давал полезные советы: как подковать лошадь, как построить ветряную мельницу или изготовить кровельную дранку. В этот раз он наставлял читателей, как ловчее убивать апачей. Редактор предлагал добавить в пирожные смесь коричневого сахара и стрихнина, после чего положить их в тряпичные мешочки и привязать к седлу. «Если вы обнаружите, что вас преследуют краснокожие подонки, — говорилось в статье, — просто бросьте мешочки с угощением, а примерно через час возвращайтесь за скальпами». Постскриптум гласил, что «данный метод столь же эффективен против индейцев навахо, койотов и крыс».

К Рафи направилась Сара, на ходу отводя со лба мокрые от пота рыжие локоны.

Рафи, как того требовали приличия, встал и опустил ладонь на спинку стула.

— Что, и это тоже надо грузить? — спросил он.

— Нет. — Сара присела за стол. — Один джентльмен согласился взять мебель оптом. Он, между прочим, и девочек моих хотел перекупить. Я им сказала так: кто хочет, пусть едет со мной.

У Рафи мелькнула мысль предложить Дульсе остаться с ним. Он попытался представить, как будет жить с ней на маленьком ранчо. Он станет сажать кукурузу и пасти скот, Дульсе будет кормить его до отвала, стирать и штопать одежду. Но если он женится на Дульсе, ему придется остаться с ней и защищать от набегов апачей. Каждый день вставать с постели и видеть перед собой одно и то же? Рафи знал: такая жизнь не для него. Он только разобьет девушке сердце.

От невеселых мыслей его отвлекла Сара. Показав на мечущихся людей, она с усмешкой произнесла:

— Что там говорилось в «Альманахе бедного Ричарда»[76]? Два переезда равняются одному пожару?

— Так и оставалась бы, — усмехнулся Рафи.

Ему подумалось, что так всем было бы проще. Кроме того, всякий раз, возвращаясь сюда из своих странствий, он будет знать, что здесь его ждет Дульсе.

— Мой Альберт уверен, что старатели не зря копают рядом с фортом Юма. По его мнению, там полно золота и серебра.

У Коллинза не повернулся язык сказать Саре, что он видел ее Альберта в Месилле в обществе юной вдовы одного старателя. При этом вдова — по всей видимости, благодаря усилиям Альберта — не выглядела такой уж безутешной.

Рафи протянул Саре сложенный треугольником лист бумаги. Он был кремового цвета, плотный, как пергамент, и скреплен красной треугольной восковой печатью.

— Это вам от дона Эстебана.

Сара сунула письмо себе за пояс рядом с пистолетами:

— Большое спасибо, Рафи. Как поживает дон?

— Очень даже неплохо. — Коллинз знал, что при первой же возможности Сара попросит миссис Мерфи прочесть ей письмо, но ни за что бы не позволил себе поставить миссис Боумен в неловкое положение, предложив свои услуги и показав тем самым, что ему известно о ее неграмотности.

— За сейф мы возьмемся в самую последнюю очередь, вполголоса произнесла Сара, подавшись вперед. Как сядет солнце, придешь с седельными сумками и заберешь свои деньги. — Великанша скрестила руки, будто собираясь предложить Рафи самую выгодную сделку в его жизни. Само собой, я могу заплатить тебе за твоих «двойных орлов»[77] пятьдесят тысяч долларов ассигнациями. Их всяко легче возить с собой.

— Вы предлагаете мне доллары конфедератов? Я вас правильно понял?

— Ни один вор не покусится на ассигнации, — улыбнулась Сара, сверкнув изумрудными глазами.

— На этом их преимущества заканчиваются. Насколько мне известно, с тех пор как мятежники ушли из города, народ пользуется этими ассигнациями только в сортирах. — Рафи сделал глоток, с наслаждением почувствовав, как виски ожгло ему горло, после чего сменил тему: — Что вы знаете о генерале, командующем калифорнийскими частями? — Коллинз решил, что Сара наверняка в курсе: все новости первым делом узнавала именно она, равно как и содержание официальных военных депеш.

— Ты о Джеймсе Карлтоне [78]? Я столкнулась с ним на рынке вскоре после того, как в город вступили войска. — Улыбка на лице Сары сделалась кислой. — Худой как палка, бледный как смерть и такой мрачный, будто у него только что померла мамаша, не вернув ему взятые в долг два доллара. — Она покосилась на дверь: — Ну вот, легок на помине.

Высокий офицер снял шляпу и, прищурившись, вгляделся в царивший в зале полумрак, — Миссис Боумен? Добрый день. — Генерал явно чувствовал себя здесь не в своей тарелке и потому не стал тратить время на любезности. — Скажите, пожалуйста, где мне искать мистера Рафи Коллинза? — У Карлтона был отрывистый говор выходца из холодного малонаселенного северного штата вроде Мэна или Массачусетса.

— Можете поискать его здесь: он как раз сидит напротив меня, господин генерал. Не желаете присоединиться к нам? — Сара достала бутылку и водрузила ее на стол.

— Я не прикасаюсь к алкоголю, мисс Боумен. «Ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют»[79], — речитативом произнес он.

— Может, оно и так, — кивнула Боумен, — но сам Иисус на свадьбе обратил воду в вино. Как полагаете, он унаследовал Царство Божие или нет?

Карлтон притворился, что не расслышал обращенного к нему вопроса. Вытянувшись в струнку, как на параде, он обратил на Рафи взгляд своих серых глаз. Милосердия в них было даже меньше, чем в свинцовых пулях.

«Итак, Джордж Бэском оставил этот бренный мир только для того, чтобы уступить место Джеймсу Карлтону. Всевышний избрал прекрасного преемника покойному», — подумалось Рафи.

— Мистер Коллинз, мне вас порекомендовали как возницу и разведчика, знающего здешние тракты и дороги лучше кого-либо другого.

Рафи покосился на Сару. Та помотала головой:

— Да это не я, Рафи. Хотя чего греха таить, тебе здесь и вправду все тропы знакомы. — Великанша улыбнулась генералу; ее явно забавляло, до какой степени ему неловко в ее царстве порока. — Стрелы апачей отскакивают от Рафи Коллинза, как камешки от ванны из индейской резины.

При упоминании о ванне лицо Карлтона сделалось красным, точно кушак его чопорного мундира.

— Капитан Кремони заявил, что если вы, мистер Коллинз, еще живы, мне следует вас отыскать.

— Это, часом, не Джон Кремони, служивший в Пограничной комиссии в пятидесятом и пятьдесят первом годах? — прищурился Рафи.

— Он самый. Сейчас он под моим началом командует кавалеристами.

— Что ж, я готов на вас поработать. Сегодня я собирался прикупить фургон и упряжку мулов. — Положа руку на сердце, Рафи понятия не имел, где добудет мулов. Оставалось разве что выменять их у апачей, которые угнали почти всех животных до последнего.

— Что ж, тогда мы будем платить вам как независимому подрядчику. Капитан Кремони зачислит вас в штат.

За годы, проведенные в армии, Рафи успел досыта наглядеться на таких, как Карлтон: ревнителей строгой дисциплины, солдафонов, полагавших, что грозный вид и гаркающий голос придают им авторитета. Карлтон поднес два пальца к тому месту, где находились бы поля шляпы, будь она у него на голове, развернулся на каблуках начищенных сапог и двинулся прочь.

— Видел, как ощерился? Не нравится ему у меня, — покачала головой Сара. — Богобоязненный человек, ненавидящий апачей.

— Их многие ненавидят. Даже сами апачи ненавидят друг друга.

Сара проводила Карлтона взглядом. Генерал скрылся за дверью, оттолкнув по дороге пару лгучачо.

— Да, их многие ненавидят, — согласилась она, — но не так сильно, как он.

На стоянках фургонов Рафи чувствовал особый уют, ощущая себя там почти как дома, которого у него не было. Он искренне восхищался красотой, практичностью и прочностью фургонов, которые вызывали у него немой восторг. Ему нравилось водить по ним ладонью, ощущая кожей грубые деревянные остовы и прохладные железные детали.

Апачи и мексиканские бандиты положили конец грузоперевозкам. Фургоны томились на стоянке очень долго. За четыре месяца отсутствия Коллинза их состояние, мягко говоря, не улучшилось. Между спицами колес проросла трава и побеги кустарников, а парусина на ободах из ясеня местами прогнила.

Рафи приглядел фургон еще в прошлый раз. Тот никуда не делся и стоял на том же месте, что и раньше. Фургон был фирмы «Вильсон» — как раз такие правительство использовало во время недавней войны с мормонами[80]. Железные детали проржавели, их придется заменить, зато деревянный корпус чинить не надо: спасибо сухому климату. Остов мастера изготовили из дуба, ступицы — из каучука, колесные валы — из ореха гикори, а борта — из сейбы. Рафи еще раз внимательно осмотрел фургон, убедившись, что древесина нигде не подгнила.

— Если собираетесь прикупить этого красавца, масса Рафи, берите смело, не пожалеете.

Коллинз резко обернулся:

— Цезарь! — Он протянул руку, которая тут же утонула в огромной ладони негра. Его рукопожатие было уверенным и крепким — рабы так руки не пожимают. Светло-карие глаза гиганта смело смотрели на Коллинза.

— Как же я рад встрече с вами, масса Рафи! Я-то боялся, что вас прикончили апачи. А потом увидел Рыжего у конюшни и понял, что с вами все в порядке.

— Прикончить меня им не удалось, но пытались они изо всех сил, — ухмыльнулся Рафи.

Они с Цезарем обошли вокруг фургона, разглядывая его со всех сторон изучающими взглядами.

— Если купите эту повозку, я помогу ее починить. — предложил Цезарь. — Я теперь кое-что в этом деле понимаю.

Рафи приподнял покрытый плесенью парусиновый полог и заглянул внутрь, ломая голову над тем, как сообщить Цезарю печальную новость о его прежнем хозяине.

— Возишь грузы для военных? — спросил Коллинз.

— Так точно, сэр. Благодаря вам, сэр. — Цезарь криво улыбнулся. — Мне очень пригодилось все то, чему вы научили нас с массой Авессаломом.

— И как тебе работается у Карлтона?

— Стараюсь держаться от него подальше, — пожал плечами негр. — Апачей он, кстати, ненавидит люто.

Рафи удивило, что вот уже второй человек отдельно упоминает о вполне обычной для белых неприязни к апачам.

— Ненавидит сильнее других? — спросил он.

— Именно так, сэр.

Наконец Рафи решил, что не может дальше ходить вокруг да около.

— Мы встретились с Авессаломом, когда он ехал домой, — начал он.

— Да ладно? — просиял Цезарь. — Я, если честно, думал двинуть к нему на восток, когда янки покончат с мятежниками. Буду помогать на ферме ему и мисс Лиле. Я так думаю, к тому моменту рабам дадут вольную, так что я пригожусь Авессалому.

— Его убили.

— Апачи? — Цезарь присел на корточки и, уронив руки на колени, притворился, что разглядывает сломанное заднее колесо.

Рафи прислонился к фургону и, покосившись на Цезаря, заметил, как влажно поблескивают глаза негра.

— Вряд ли это были апачи, — тихо ответил Коллинз. — Помнишь Пандору?

— Помню. — Цезарь украдкой смахнул слезу, сделав вид, будто чешет бровь.

— Она привезла мне его тело. Она и маленькая конокрад-ка по имени Лозен. Это было лет десять назад, не меньше.

— «По принужденью милость не действует»[81], — произнес Цезарь.

Рафи не удивился, что негр цитирует Шекспира. Он ведь долгие часы, дни и недели слушал в дороге, как Авессалом и Рафи читают друг другу наизусть произведения великого барда.

— «А падает она, как тихий дождь, струящийся на землю из облаков», — подхватил Коллинз.

— «Благословление в ней особое: она благословляет тех, кто дает и кто берет ее».

— Он был хорошим человеком. — Рафи сглотнул ком в горле. — Справедливым и милосердным.

— Да, сэр, все так. Вы знаете, где он упокоился?

— Я похоронил его в горах недалеко от Пинос-Альтоса, под сейбой на красивом холме возле реки. Зимой там солнечно, а в летнюю жару есть тень, и круглый год щебечут птицы. Будь у меня выбор, мне бы хотелось вечность после смерти провести как раз в таком месте.

— Генерал Карлтон собирается пустить в ход пехоту, чтобы закрепиться у речки на перевале Сомнений. За пехотой пойдут фургоны в сопровождении кавалерии. Он намерен построить на перевале склад снабжения. Как только войска закрепятся на перевале, мне бы хотелось отыскать могилу массы Авессалома.

— Я тебя отведу к ней, но у апачей могут быть свои планы на перевал и реку. Лучше места для засады не сыскать.

Перевал Сомнений. Его еще называли Пасо-дель-Дало — перевалом Судьбы. Благодаря действиям Кочиса название подходило этому месту как никогда раньше.

Цезарь встал и поманил Коллинза за собой. Последовав за негром, тот вскоре увидел два смутно знакомых силуэта. Хотя предметы были накрыты парусиной, Рафи догадался, что скрывает материя. Да, Коллинз демобилизовался в 1848 году и с тех пор больше не видел таких агрегатов, но не сомневался: под парусиной именно то, о чем он подумал.

— Доброе утро, рядовой Тиль, — поздоровался Цезарь с часовым.

Паренек коснулся шляпы. Лицо у него было мальчишеское, неброское — пройдешь мимо и не запомнишь.

— Можно я покажу близняшек мистеру Коллинзу? — спросил Цезарь.

— Само собой, — расплылся в улыбке солдатик.

Негр отдернул одно из покрывал.

— Гаубицы, — выдохнул Рафи.

— Хорошенько угостим из них врагов, — с довольным видом кивнул рядовой Тиль.

Рафи оглянулся на площадь, где находилось длинное глинобитное здание, все еще украшенное вывеской с надписью «Американский дом».

— Ставлю в заклад свою печень, что у Сары найдется для нас бутылочка-другая, — сказал Рафи Цезарю. — Я угощаю.

— Не хочу, чтобы у вас из-за меня были неприятности, масса Рафи, — замялся негр. — В городе полно южан.

— Зато теперь их гораздо меньше, чем раньше, — подмигнул Рафи, и оба зашагали к «Американскому дому».

По пути Цезарь негромко произнес:

— Масса Рафи, Авессалом был мне как брат.

— Я знаю, — отозвался Коллинз.

Гроза шла через перевал как на параде — сверкая молниями и рокоча громом. Лозен, Викторио и воины Теплых Ключей спрятали оружие под скальным выступом и принялись ждать, когда закончится шторм. Струи дождя молотили о выступ, с которого каскадом лились потоки воды. Мужчины пытались хранить спокойствие, изо всех сил делая вид, что их не страшат напасти, которые могут одолеть любого из-за грома и молнии.

Вызывающий Смех сидел на корточках чуть в стороне от остальных. Уперев локти в колени, он наблюдал за потоком жидкой грязи, несшимся вниз по склону. Лозен опустилась рядом с ним и заорала ему, силясь перекричать шум дождя и грома:

— Что, братец, наконец решил стать воином?

— Нет. — Глаза у парня были печальные, и Лозен внезапно поняла, что никогда прежде его таким не видела. — Храбрость — это страх показаться трусом, — добавил он. — Но я не могу похвастать даже такой. Я слишком труслив, чтобы меня заботило чужое мнение.

Лозен знала, что двоюродный брат грешит против истины: отваги ему было не занимать. Девушка ничего не сказала в ответ, сочтя за лучшее промолчать. Если Вызывающий Смех захочет поделиться наболевшим, она даст ему такую возможность. Дождь прекратился, но с выступа продолжала капать вода. Раскаты грома напоминали рык горного льва, который, наевшись до отвала, отходит от обглоданной туши.

— Я здесь из-за ребенка, которого носит под сердцем моя жена. — Вызывающий Смех вытянул руку, словно желая прикоснуться к желтовато-бурым изгибам долины, раскинувшейся далеко под ними. Казалось, ей нет ни конца ни края, но они оба знали, что долину обрамляют покрытые лесами горы, со склонов которых стекают прозрачные, как слеза, реки и ручьи, а в прохладных тенистых лощинах поют птицы.

Лозен знала, о чем думает Вызывающий Смех. Синемундирники хотят лишить их дома. Бледнолицые заставили Красные Рукава и его племя покинуть отчий край, забившись в крохотный закуток, оставленный для них правительством. Стычки из-за лошадей, мулов и скота уступили место войне за родную территорию. За право жить.

Вызывающий Смех был прав. Отец не может позволить, чтобы у его будущего ребенка отобрали земли предков.

На гребне горы было не продохнуть от пыли, словно буквально день назад не грохотала тут гроза. Опаленная зноем земля быстро впитала ту малую часть дождевой воды, что не успела сбежать вниз по склону. Летнее солнце стремительно высушило крошечные лужицы и настолько прокалило камни, что к ним было больно прикоснуться.

Упираясь носками мокасин в каменистую землю, Лозен толкала валун вверх по склону. Спина ее синей рубахи промокла от пота. Да и не только спина — вся талия под патронташем тоже была мокрой. Из-под ремня, на котором висел через плечо колчан, по ткани тоже расползались влажные пятна.

Рубаху удалось добыть, когда разграбили обоз с припасами. Чато отдал вещицу Лозен, присовокупив еще и мексиканское седло в обмен на боевой амулет, который она сама изготовила и заговорила. Рубаха была роскошной, но все же Лозен завидовала мужчинам. Сейчас ©ни красовались в одних лишь мокасинах, набедренных повязках, амулетах и патронташах, за которые заткнули боевые шлемы из перьев.

Лозен завязала волосы в узел, но это помогло мало: он пропитался потом и давил на затылок. Отерев рукой лицо, она с удвоенной силой принялась толкать валун в сторону вершины.

— Вон туда кати. — Викторио показал пальцем на проем в низкой стене, которую его воины возводили вдоль гребня. Вождь сунул руку в одну из бойниц, желая удостовериться, что в нее пролезет ствол ружья. На противоположной стороне узкого каньона отряд Чейса тоже сооружал стену. Воины Красных Рукавов строили редуты на вершине соседнего холма.

Говорливый и Чато помогли Лозен поставить камень на место. Тела всех трудившихся над строительством покрывали ссадины и грязь, руки кровоточили. Говорливый плюнул на камень, и слюна, зашипев, испарилась. Парень с улыбкой посмотрел на Лозен:

— Да тут лепешки печь можно.

Подобное поведение было ему свойственно: ради красного словца он не жалел потратить драгоценную влагу, которую следовало бы поберечь. И все же мальчишки и юноши восхищались Говорливым из-за его бравады. Даже если бы на него бросился медведь, Говорливый наверняка первым делом плюнул бы ему в глаза.

— Хорошо, что мы, в отличие от бледнолицых, не живем в каменных домах, — тяжело дыша, произнес Чато. — Женщины бы намучились их строить.

— И зачем нам стена? — проворчал Говорливый. — Мы перебьем всех солдат еще раньше, чем они сюда залезут.

Лозен промолчала. Говорливый знал ответ и сам: мудрые воины не полагаются на случайности, у них всегда есть запасной план. Нельзя допустить, чтобы синемундирники добрались до речки, ниспадающей каскадом в зеленую расселину.

Лозен провела языком по пересохшим губам. Ей вспомнилось, как они с друзьями, проведя целый день в пути, подъезжали к речке и черпали пригоршнями прозрачную ледяную воду. Они останавливались на водопой на полпути между их родным краем и владениями Чейса и его племени Высоких Утесов. С завтрашнего дня Лозен сможез пить и< реки когда заблагорассудится. В небе закружат грифы, а воронье с койотами соберется на пир, полакомиться плот ью мертвых солдат, а потом этот край снова будет принадлежать чирикауа.

Когда мужчины закончили работу, Лозен направилась к самому высокому месту на перевале. Многие из воинов последовали за ней — вдруг духи откроют ведунье что-то важное. Девушка опустила взгляд. Внизу промеж двух сходящихся горных склонов, испещренных расселинами, петляла ниточкой тропа, огибая овраги и валуны. Именно здесь и предстояло пройти солдатам.

Лозен чувствовала под подошвами мокасин мелкие камешки — горячие, словно угольки. Как же мучаются солдаты бледнолицых! Им приходится идти пешком, да еще и во всей этой дурацкой одежде. А их сапоги? В таких, небось, сразу сбиваешь в кровь ноги.

Девушка стала медленно вращаться вокруг своей оси. Стоило ей повернуться на запад, в ушах послышался рокот, а пальцы стало привычно покалывать. Но было и кое-что новенькое. Во тьме за смеженными веками она увидела нисходящий с неба огонь и услышала, как в ужасе кричат мужчины. Но кому именно принадлежали эти голоса?

— Духи явили мне огненный дождь. — Видение потрясло ее до глубины души.

— Ты видела, как на синемундирников обрушивается град пуль из наших ружей, — отозвался Викторио. — У нас троекратное преимущество. Они обречены на поражение.

Ну конечно же, брат прав. Разведчики насчитали всего-навсего шестьдесят два пехотинца и шестерых конных. Вслед за ними на расстоянии половины дня пути семенили двести сорок коров, вместе с которыми в фургонах ехали сорок пять человек.

Викторио окинул взглядом раскинувшуюся перед ним землю.

— Синемундирников рожали женщины, как и нас. Это значит, что их можно убить. Когда солдаты завтра пойдут через перевал, мы их всех прикончим. — Он вскинул над головой мушкет и несколько раз тряхнул им. Лозен почувствовала, как воинов, словно вода сосуд, наполняет уверенность в завтрашней победе.

К ним с холма направился Красные Рукава, а за ним — полсотни его бойцов. Воины едва поспевали за вождем, широкими шагами спускавшимся вниз по склону. Время от времени он разворачивался и бежал обратно к своим бойцам, чтобы перекинуться с ними парой шуток. Только что он произнес перед ними вдохновляющую речь, а после выпил тисвина, который ему дала в дорогу третья жена. Красные Рукава знал, что скоро ему предстоит убивать бледнолицых. Он был счастлив.

— Брат мой! — закричал он Викторио. — Я со своими людьми поеду вперед и посмотрю, где там эти синемундир-ники.

Даже если Викторио и не понравилось, что Красные Рукава с отрядом решил оставить заранее оговоренную позицию, он не мог об этом сказать: Красные Рукава не спрашивал его мнения.

Около полуночи откуда-то из темноты донеслись тяжелые шаги и тихое металлическое позвякивание. Пачи зарычала, а шерсть у нее на загривке встала дыбом. Рафи успокаивающе положил руку на спину собаке и вместе с Цезарем, разинув рот, воззрился на призрака, вышедшего к костру. Призрак нес на плече свернутое одеяло, уздечку и украшенное золотистыми кольцами седло, придерживая все это левой рукой. В правой руке он сжимал кавалерийскую шашку в ножнах, держа ее примерно посередине длины. Шашка покачивалась при ходьбе, время от времени задевая кольца, отчего и получался звякающий звук.

— О боже, — выдохнул Цезарь.

Рафи был потрясен не меньше его. Все считали, что рядовой Джон Тиль мертв. Сержант уверял, что своими глазами видел, как под Тилем пал конь. Остальные подчиненные сержанта ехали на лошадях по двое и едва смогли добраться живыми до лагеря с фургонами. Апачи убили под всадниками троих скакунов.

— Я позову сержанта. — С этими словами Цезарь скрылся в темноте.

Джон Тиль кинул уздечку с седлом на землю. Рафи протянул ему флягу, и рядовой озадаченно на него посмотрел. Вода сейчас была на вес серебра или даже золота.

— Пей сколько хочешь, — предложил Рафи. — Завтра мы доберемся до реки.

— Может, оно и так. — Не выпуская из рук саблю, солдатик запрокинул флягу. — У меня целые сутки ни капли во рту не было, — признался он. — Как остальные? Все живы?

— Все, — кивнул Рафи.

— Вам рассказали, что случилось?

— Говорят, когда вы вошли в ущелье, апачи открыли огонь по арьергарду.

— Они несколько часов поливали нас свинцом и осыпали стрелами, а мы толком понять не могли, откуда ведется огонь. Капитан послал вперед стрелков — и мы пробились к старой станции дилижансов. Она сложена из камня — укрытие отличное, да только воды там нет. Сперва отмахать шестьдесят километров, а потом шесть часов сражаться — и всё на одной кружке кофе. Мы чуть не сдохли. Но надо было сражаться. Мы знали: не доберемся до речки — считай, мы трупы.

— А как же гаубицы?

— Пока мы их сняли с мулов и собрали, уже стало смеркаться. Потом одна из них перевернулась. А расчет другой гаубицы отступил в укрытие — апачи палили так, что хрен высунешься.

Прибежал сержант, на ходу заправляя рубаху в брюки.

— Боже всемогущий, — покачал он головой, принимаясь застегивать мундир. — Что случилось?

— Апачи убили подо мной коня. — Тиль без сил опустился на бревно.

— Мы решили, тебе крышка.

— У апачей однозарядные мушкеты, а у меня винтовка «генри». Она помогла мне держать их на расстоянии. К вечеру у меня подошли к концу патроны. Я решил, раз уж все равно погибать, последний оставлю для себя. Ну а предпоследним угощу кого-нибудь из краснозадых. Я выбрал самого здорового. Настоящий великан со взорванной курицей на голове;

— Со взорванной курицей? — не понял сержант Мейнард.

— Ну… там у него перья во все стороны торчали. Я как увидел, вспомнил про своего старшего брата. Он однажды взял большущую шутиху, привязал к одной из наших кур и подпалил запал. Ну и всыпала же ему мама за это…

— Ты попал? — Рафи догадался, о ком из апачей идет речь. Ему вспомнилось, как Красные Рукава всякий раз выпрашивал у него табак и спички. И еще он подумал о том, как жестоко обошлись с вождем старатели в Пинос-Альтосе. Однако, несмотря на это, Рафи не мог вызвать в себе сожаление при мысли о гибели вождя.

— Я попал ему в грудь, и дружки его куда-то утащили. Я слышал, как они скачут прочь. Я снял шпоры, собрал вещи и со всех ног кинулся сюда.

— Теперь мы знаем характер местности, врасплох нас уже не застанешь, — промолвил сержант. — Завтра мы покажем, на что способны гаубицы. Разрывные снаряды Генри Шрапнеля заставят Кочиса пожалеть о том, что он появился на свет.

Крадущий Любовь тихо похрапывал за каменной стеной. Говорливый и Мухи-в-Похлебке крадучись приблизились к свернувшейся на одеяле Лозен и присели на корточки.

В призрачном лунном свете девушка не моста разглядеть их лица и руки, но знала, что друзья, как и она сама, перемазаны пороховой сажей. Весь день Лозен стреляла из мушкета, и ее мучила жажда, которую не удалось бы утолить парой глотков воды, оставшихся в ее фляге. Язык стал как одеяло, а в горло будто насыпали репейника.

Во время боя она потратила много воды, пытаясь остудить замок и ствол мушкета, но стоило воде соприкоснуться с металлом, она, шипя, испарялась. Лозен заряжала и стреляла — в этом была некая упорядоченность, совсем как в работе по возведению каменных укреплений, вот только жара мучила куда сильнее. Даже сейчас, в ночной прохладе, Лозен не могла забыть мушкет, жгущий руки, словно раскаленные угли.

Она села, завернувшись в одеяло, а Говорливый и Мухи-в-Похлебке привалились спинами к стене.

— Синемундирник попал Старику в грудь, — тихо произнес Говорливый.

Лозен почувствовала, как по спине прошелся холодок. Красные Рукава встал во главе своего племени еще до ее рождения. Ее брат Викторио, Тощий, Чейс, Локо и даже Длинношеий в Мексике полагались на мудрость и советы могучего вождя.

— Где он? — спросила она.

— Его люди решили отвезти Красные Рукава к бледнолицему лекарю в Ханосе.

— Кто-нибудь из его отряда остался?

— Нет, все уехали. — Говорливый выдержал паузу. — Некоторое время назад фургоны синемундирников добрались до каменного жилища. Разведчики сказали, что путь повозок не составило труда отследить по павшим в дороге лошадям и мулам. Фургоны все же дотащились до цели.

Все апачи прекрасно понимали, что в фургонах, скорее всего, пули, порох и прочие припасы для синемундирников. Лозен знала, что у Говорливого не осталось ни стрел, ни пуль. Под конец он швырялся в синемундирников камнями, а когда это не остановило солдат, бросился на них с ножом. Воины стали называть его Кайтеннай — Сражающийся без Стрел.

Пули и порох подошли к концу почти у всех, и лишь у немногих еще оставалось несколько стрел. Никто не думал, что потребуется столько пуль, чтобы прикончить синемундирников.

Посовещавшись с Чейсом, вернулся Викторио. Он сел рядом с Лозен, обхватил руками подогнутые ноги и тихо затянул боевую песню. Под нее девушка и уснула, привалившись к стене. Она проснулась перед рассветом, разбуженная перекликающимися песнями металлических рожков и дудок синемундирников и рокотом барабанов.

Это была песня без слов, но именно ею синемундирники всякий раз встречали новый день, столь же неизменно, как сама Лозен, Викторио, Колченогий и Бабушка читали утренние молитвы. Песню врагов девушка хорошо запомнила после того, как всю ночь наблюдала за скотным двором при форте и часовыми. Ох уж эти синемундирники: то в рожки дудят, то на своей танцевальной площадке строятся в ряды и шагают в ногу… Лозен решила, что это часть их обрядов. Ну и чудная же у них религия.

Опершись на сложенную из камней стену, Лозен и Викторио смотрели на разгорающееся утро и проступающие в полумраке вершины гор. Начали материализовываться из тьмы кустарники и скалы. К брату и сестре, хромая, направился Колченогий. Кинув взгляд на безоблачное небо, он послюнил палец и выставил его вверх, проверяя направление ветра.

— Отличный день для битвы, — объявил шаман.

Снова запели рожки, и солдаты, выстроившись аккуратными рядами, двинулись из ворот станции. В центре колонны солдаты толкали пару небольших двухколесных тележек, на которых стояло по металлической трубе.

Чато, Большеухий, Мухи-в-Похлебке. Вызывающий Смех и Говорливый, которого теперь называли Кайтеннай, пригибаясь, проскользнули к тому месту, где за стеной стояла на одном колене Лозен.

— Ребята хотят быть поближе к твоему могуществу, — улыбнулся девушке Вызывающий Смех.

— Отсюда просто лучше видно, — с хмурым видом возразил Чато.

— Цельтесь получше, чтобы бить без промаха, — напутствовал Колченогий.

Сегодня они завершат начатое. Когда кончатся стрелы, воины будут биться ножами и копьями, камнями и руками.

Солдаты остановились, даже близко не подойдя к тому месту, где их можно было достать из мушкета. Синемундирники принялись сгружать с лошадей деревянные ящики. Они суетились вокруг двух маленьких повозок, словно муравьи, возящиеся с дохлой гусеницей. Из-за стены стали появляться головы воинов, желавших узнать, что затеяли бледнолицые.

— Они достают из тех коробок пули размером с буханки мексиканского хлеба. — Викторио передал подзорную трубу Колченогому. — Наверное, железные трубки на тележках представляют собой новый вид огненных палок.

— Два ружья с большими пулями, — презрительно фыркнул Кайтеннай. — Какой прок от двух ружей, пусть даже очень больших, когда нас так много?

Синемундирники отошли от левой тележки. Труба изрыгнула пламя. За этим последовал грохот — очень громкий, несмотря на внушительное расстояние. Воины вместе с Лозен проследили взглядом за снарядом, который со свистом прочертил дугу на фоне голубого неба, заставив апачей отшатнуться. Грохнула вторая труба.

— От таких пуль легко увернуться, — покачал головой Кайтеннай.

А потом снаряд с грохотом взорвался. Во все стороны брызнули раскаленные кусочки свинца и железа, расщепляя камень и пуская осколки в смертельный полет. То же самое произошло и со вторым снарядом. Синемундирники подвинули тележки вперед и дали еще один залп. Подобравшись еще ближе, они поочередно выстрелили влево, вправо и по центру. Снаряды один за другим разрывались над укреплениями, обрушивая вниз пламя и обломки камней. Грохот заглушал крики апачей.

Воины, петляя, кинулись в горы. Лозен взобралась на стену. Ее силуэт четко проступал на фоне неба. Девушку заворожило могущество колдовской силы бледнолицых. Духи в видении показали ей именно ту картину, которая сейчас разворачивалась перед ней.

Сильнее страха Лозен одолевало любопытство. Как бледнолицые смогли такое сотворить? Что за духи дали им громы и молнии, заключенные в металлические оболочки? Как духи научили бледнолицых с такой легкостью отнимать жизнь?

Девушка окинула взглядом скалистый склон и увидела бегущего к ней Викторио. Почему он решил вернуться? Он ведь неоднократно повторял сестре, что во время боя с ней никто возиться не будет. В случае отступления все разбегаются кто куда — это затрудняет врагу преследование.

Викторио что-то кричал ей, но его голос тонул в разрывах, хлопках выстрелов и перестуке сыплющихся вниз камней. Брат показал куда-то вверх, и девушка увидела снаряд, со свистом летящий прямо на нее.

Лозен бросилась прочь, лихорадочно раздвигая руками кустарник. Викторио прыгнул и обрушился на сестру с такой силой, что едва не вышиб из нее дух. Он накрыл ее своим телом, и девушка, придавленная весом брата к земле, почувствовала, как больно впились ей в тело камешки. А потом весь мир с оглушительным грохотом взорвался. Кусочки скальной породы, просвистев в воздухе, острыми жалами вонзились ей в руки и ноги; пыль душила, в ушах звенело.

Тут Лозен ощутила, как по руке медленно течет теплая кровь, и впервые с начала боя поддалась ужасу. Если синемундирники убили ее брата, она бросится прямо на них — станет убивать врагов ножом и даже голыми руками, покуда ее не прикончат.

Викторио все же поднялся на ноги, a за ним встала и Лозен. У брага от плеча до локтя тянулась длинная открытая рана. Она кровоточила, как и косой порез на бедре. Лелея обняла Викторио та талию, и они вдвоем принялись спускаться с дальнего края гребня. Орудия внезапно замолчали, и в наступившей тишине Лотен услышала крики приближающихся синемундирников.

Доктор Томас Оверленд, равно как и любой другой житель Ханоса, даже не рассчитывал, что апачи возьмут в привычку стучаться, прежде чем войти. Впрочем, прежде апачи никогда не проявляли интереса к его кожаному саквояжу, в котором лежали медицинские инструменты, и потому, когда полсотни индейцев ввалилось с улицы в маленькую приемную, это стало для доктора неожиданностью. Дверь с железными вставками была сделана из дубовых досок толщиной в тридцать пять сантиметров, но доктор Оверленд никогда ее не запирал.

На кухне за сводчатым дверным проемом, что вел в приемную, супруга Томаса донья Элена подавала мужу кофе с заварным кремом. Три их дочери спорили, чей черед качать воду и мыть посуду после ужина. Служанка в приемной протирала иконы с изображениями Иисуса, Богородицы и святого Фаддея, который, как считалось, приходит на помощь в самых безнадежных случаях. Когда дверь распахнулась и в приемную в сопровождении тучи мух хлынули покрытые пылью грозные воины в боевой раскраске, вооруженные луками, стрелами, дубинами и мушкетами, служанка с воплями бросилась прочь. По мере того как в дом входили все новые и новые апачи, те, что переступили порог первыми, начали перебираться в кухню и размещаться вдоль стен.

Дочери кинулись вслед за служанкой. Донья Элена встала за спинкой стула, на котором сидел ее муж. Томас бегло говорил на испанском и не нуждался в переводчике, но женщина осталась не поэтому. Она положила мужу руку на плечо, будто желая сказать: если им суждено сейчас умереть, пусть они погибнут вместе.

Доктору Оверленду подумалось, что, возможно, нынешний день и впрямь станет последним и для него самого, и для всей его семьи. Это случится, если он не сможет помочь бедолаге, лежавшему на носилках из одеял и стеблей агавы, которые несли четверо воинов. По всей вероятности, больной был важной птицей и его доставили сюда издалека.

Паренек лет восемнадцати, не больше, положил копье на стол, резким движением смахнул на земляной пол тарелки и миски, после чего жестом приказал носильщикам водрузить тело раненого на столешницу. Пациента водрузили перед доктором, словно главное блюдо праздничной трапезы.

Раненый приподнялся на локте и рявкнул что-то воинам. Половина из них тут же кинулась прочь — по всей вероятности, встать дозором на улице. От доктора Оверленда, которому наблюдательность не изменяла даже в самых неблагоприятных обстоятельствах, не укрылось досадливое выражение, промелькнувшее на лице юноши: похоже, он злился на себя за то, что сам не догадался выставить караул.

— Американские синемундирники ранили моего отца Красные Рукава, — проговорил молодой апач на испанском. — Вылечи его, а не то мы перебьем всех жителей Ханоса. — Он явно счел излишним уточнять, что первыми погибнут доктор и его семья. — А еще мы убьем всех кур и ваших мерзких маленьких безволосых собачек.

Так, значит, пациент — знаменитый вождь Красные Рукава? Доктор Оверленд приподнял одеяло на теле больного и отшатнулся, словно от пощечины: в ноздри ударила вонь от раны. В ней кишели личинки. Что ж, они, по крайней мере, съели хотя бы часть отмершей плоти.

— Ми амор [82], — обратился доктор к жене, — принеси-ка мой саквояж.

Донья Элена проскользнула за дверь, стараясь держаться как можно дальше от непрошеных гостей. Вскоре она вернулась с кожаной сумкой.

Красные Рукава начала бить дрожь, и доктор Оверленд аккуратно накрыл его одеялом. Донья Элена спешно поставила на огонь металлический чайник. Зайдя за большую кухонную глинобитную печь, она сняла с себя нижнюю юбку и принялась рвать ее на бинты.

Доктор Оверленд между тем мыл руки.

— Трайгаме дос ботельяс дела медисина эспесиаль! [83] — крикнул он дочерям, поглядывавшим на него снаружи. Секунду спустя он добавил по-английски, чтобы его не поняли апачи: — Смотрите, чтоб они не заметили, где мы их храним.

Старшая из дочерей вернулась с двумя бутылками бренди. Одну из них доктор Оверленд вручил Красным Рукавам. Сын вождя помог отцу принять полусидячее положение и поднес к его губам горлышко. Для тяжелораненого человека Красные Рукава опорожнил бутылку на удивление быстро. Вождь устремил преисполненный надежды взгляд на вторую бутылку, но доктор Оверленд покачал головой.

— Это для стерилизации раны, вождь. Чтобы убить злых духов, — пояснил он. — Пара матар а лос эспиритус малос.

— Эспиритус сантос пара матар эспиритус малое. Святые духи убивают злых духов. — Старик снова лег навзничь, одарив доктора блаженной улыбкой: — Ту эрес муй буэн амиго [84]. — Он смежил веки и захрапел, словно бизон, лежащий в луже грязи.

Одну за другой доктор принялся удалять из раны личинок пинцетом. Поняв, что так уйдет слишком много времени, Оверленд попросту зачерпнул рукой шевелящуюся массу и стряхнул ее в деревянную миску с объедками, предназначенными для свиней. Затем, неслышно шепча молитву, доктор принялся копаться в ране в поисках оставшихся личинок.

Стая стервятников сорвалась с земли и взлетела. Хлопки их крыльев напоминали ружейные выстрелы. Воронье встретило Рафи недовольными криками, словно театральная публика, возмущенная проделками злодея в мелодраме. Несмотря на декабрьскую прохладу, в воздухе стоял запах тлена — плотный, словно клубящийся пороховой дым после залпа артиллерийской батареи.

Цезарь подтянул вверх шейный платок, чтобы прикрыть им нос и рот. Негр остановился на небольшом возвышении с наветренной стороны и принялся внимательно изучать обнаженное тело, насаженное лицом вниз на куст юкки. Жесткие остроконечные листья пробили труп насквозь и вышли наружу со стороны спины.

— Не по-людски это — так поступать… — Из-за шейного платка, прикрывающего рот, низкий голос Цезаря звучал приглушенно.

Рафи не стал возражать, хотя был не согласен с Цезарем. Это как раз было очень даже по-людски. Разные зверства, в отличие от добрых поступков, давно уже перестали удивлять Коллинза. Да и какой зверь смог бы выдумать столь изощренные пытки?

Еще один труп, обугленный, свисал вверх ногами с почерневшего от сажи мыльного дерева. Рафи мог бы поклясться, что апачи, запалив сухостой, остались и наблюдали, как человек, начиная с головы, поджаривается заживо. Коллинз представил, как индейцы жестикулируют и зубоскалят, глядя на агонию жертвы. Остальным покойникам, можно сказать, повезло: на тот свет — в рай или в ад, кто знает? — их спровадили копья, пули и стрелы. Оценив состояние тел, Рафи пришел к выводу, что тут успели попировать и койоты.

— Они мертвы уже несколько недель, — заметил он.

— Ты был с ними знаком? — спросил Цезарь.

— Сложно сказать. Но я узнаю одежду на некоторых из них.

Люди, окружавшие Рафи, как правило, носили одинаковые парусиновые штаны, фланелевые рубахи и мешковатые шерстяные куртки, поэтому он навострился обращать внимание на мелочи, отличавшие одежду каждого, с кем сводила его судьба.

Рафи ходил среди мертвецов. Те из них, кто лежал навзничь, смотрели на него пустыми глазницами. Ему казалось, что мертвецы беззвучно умоляют отыскать их глаза и вставить на место. Роджерса среди трупов не оказалось.

— Я бы сказал, что тут лежат старатели из Санта-Риты, направлявшиеся в Тусон. Апачи, скорее всего, прятались в овраге, мимо которого мы только что проехали.

— И кто тут зверствовал? Снова Кочис?

— Эта сторона перевала — вотчина Красных Рукавов. Он к старателям из Санта-Риты и Пинос-Альтоса питает особенно теплые чувства.

— Может, пуля Джона Тиля все же отправила его на тот свет?

«Этот старый стервятник еще спляшет на наших похоронах», — хотел сказать Рафи, но смолчал: уж слишком мрачными были эти слова и чересчур походили на пророчество. Зачем зря кликать себе на голову беду?

— Может, хоть похоронить их по-человечески? — предложил Цезарь.

— С этим справятся и солдаты, когда доберутся сюда.

Судя по лицу Цезаря, он явно ощутил облегчение при мысли о том, что не придется хоронить в каменистой почве добрую тонну гниющей плоти. Сняв шляпу, он склонил голову. Рафи терпеливо ждал, когда его спутник закончит молиться. Когда приятели направились обратно к коням, щипавшим сухую траву, и Пачи, которая нежилась на солнышке, они увидел на дороге вереницу конников, показавшихся из-за поворота.

Пусть перед ними были и не апачи, Цезарь с Рафи все равно вытащили оружие. Процессия приблизилась, и друзья увидели, что за ней следует рота кавалеристов Карлтона.

— Здорово! — Мужчина, ехавший во главе колонны, скользнул взглядом по раскиданным повсюду трупам с безразличным видом, будто подобная картина ему уже давно была не в новинку.

Незнакомец взирал на Рафи с Цезарем внимательными ярко-голубыми глазами. Белоснежная борода доходила до середины куртки из бизоньего меха. Всадник и без куртки был бы внушительных габаритов, а сейчас Коллинз и вовсе почувствовал себя Давидом, обменивающимся любезностями с Голиафом.

— Здравствуйте, — произнес Рафи. — Как жизнь?

— Скальп пока на месте. — Незнакомец снял шляпу, высвободив из-под нее густую копну непокорных седых волос.

— У них тоже, — сухо заметил Цезарь, кивнув на трупы.

Мужчина лишь слегка удивился, что негр так дерзко разговаривает с белым. Рафи это пришлось по вкусу, и он поставил незнакомцу плюсик.

— Меня звать Уокер. Джозеф Редфорд Уокер[85]. — Он махнул куда-то за спину шляпой, после чего водрузил ее обратно себе на голову. — Мы с ребятами отправились на увеселительную прогулку в поисках богатств, превосходящих самые смелые фантазии, — улыбнулся он. Ему нельзя было отказать в обаянии.

Рафи доводилось слышать о Джозефе Уокере. Рассказывали, что из шестидесяти пяти прожитых лет тридцать он провел на фронтире. Еще ходили слухи, что Уокер заключил сделку с генералом Карлтоном: за долю от доходов Уокера генерал закрывает глаза на любые его выходки. Уокер со своим отрядом, состоявшим из сорока человек, напоминал Коллинзу Джона Глэнтона и его охотников за скальпами. Рафи мог поспорить на Рыжего, что в число спутников Уокера, помимо звероловов, старателей и дезертиров-конфедератов, входят воры и убийцы. При виде отряда головорезов перед внутренним взором Рафи предстал образ Али-Бабы и сорока разбойников, до сего момента безнадежно затерявшийся где-то в закоулках памяти.

— Мы проехали всю страну до Калифорнии, но богатые жилы там уже выработаны, вот мы и решили поискать счастья в этих местах. Что же до апачей, то есть у нас план, как уберечься от их проделок.

— И что же это за план? — не удержался от вопроса Рафи.

— Похитим у них какого-нибудь говнюка поважнее и будем держать в заложниках, покуда едем через эти края.

— Бог в помощь, — пожал плечами Рафи.

— Мы отмахали шесть тысяч километров по глуши, кишащей дикарями, которые только и мечтают заполучить наши скальпы. Все это время мы худо-бедно сами заботились о себе. Сам Бог видит, что мы в его помощи не нуждаемся.

Проводив процессию взглядами, Рафи с Цезарем оседлали коней.

— Что ж, если им не нужна Божья помощь, значит, у Всевышнего будет больше времени позаботиться о нас, — заметил негр. — Как думаешь, их план сработает?

— Вспомни лейтенанта Бэскома. У него он сработал?

У Рафи имелись и другие причины сомневаться в успешности затеи Уокера. Приказы генерала Карлтона относительно апачей звучали совершенно недвусмысленно. Рафи доводилось читать некоторые из них, где попадались и такие фразы: «Военную операцию против племени Красных Рукавов нужно провести как можно быстрее. Это сборище убийц следует наказать сурово и беспощадно». Если Уокеру и впрямь удастся взять плен вождя, долго ли апач проживет в заложниках, оказавшись в руках у военных?

Впрочем, сейчас у Коллинза были другие заботы.

— Я похоронил твоею бpaтa неподалеку отсюда, — мягко произнес Рафи.

— Может, подождем солдат? Они бы поехали с нами.

— Это ни к чему. Мы успеем вернутьса, прежде чем они закончат рыть могилы. — По глазам Цезаря Рафи увидел, что тот колеблется. Тогда Коллинз скупо улыбнулся и в шутку добавил: — Не придется тратить на себя последнюю пулю.

— «Надеюсь жить и умереть готов»[86], — ответил цитатой негр. На губах у него промелькнула тень улыбки. — «Мера за меру».

— Такой пьесы я еще не читал.

Сунув руку за пазуху выцветшей хлопковой рубашки, Цезарь вытащил промасленный тряпичный сверток. Под тряпицей оказалась красная бархатная ткань. Развернув и ее, негр показал спутнику книгу.

— Дамочки в доме, где я жил, перед моим отъездом устроили прощальную вечеринку. Они знали, что я без ума от Шекспира, вот и подарили мне эту книгу. Я собирался вручить ее Авессалому.

Рафи раскрыл томик и принялся его листать.

— Пятьдесят первая страница, — подсказал Цезарь.

— «Готовься к смерти, а тогда и смерть, и жизнь — что б ни было — приятней будет», — прочел Рафи с того места, где остановился Цезарь. Закрыв книгу, он протянул ее спутнику, но тот покачал головой:

— Оставь себе. — Охваченный внезапным смущением, негр опустил взгляд. — Может, настанет время, и мы будем цитировать ее друг другу… Как когда-то вы с Авессаломом.

— Да, конечно-конечно. — Вообще-то, Рафи очень хотелось узнать, как Цезарь жил все эти годы в борделе. — Кстати, тебе понравилась отвальная, которую устроили девочки?

— О да, сэр. — Цезарь расплылся в улыбке. — Думается мне, о ней до сих пор судачит весь Сан-Франциско. Последний день моих проводов я совсем не помню, но дамочки уверяли, что я погулял на славу.

Лозен и Одинокая лежали у края скального выступа и смотрели вниз. Девушки были вооружены луками и стрелами. Мушкеты они оставили в лагере — какой смысл таскать с собой эдакую тяжесть, когда нет ни пороха, ни пуль.

Они увидели, как двое мужчин ведут в поводу коней к маленькому холмику на возвышенности у реки. За ними бежала собака Волосатой Ноги. Собаки обычно приносят беду, но, похоже, это правило не распространялось на питомицу Волосатой Ноги. Возможно, псина служила ему духом-защитником.

Мужчины встали у холмика, сняли шляпы и склонили головы. Что они делают? Молятся? Лозен знала, что под холмиком находится тело — труп, который когда-то давным-давно они с Одинокой привезли Волосатой Ноге. Что привело сюда этих мужчин? Почему они стоят в краю своих врагов над зарытым в землю мертвецом, подвергая себя опасности со стороны как живых, так и нежити? Неужели они так просят помощи у духов?

— Черный бледнолицый вернулся. — Одинокая узнала Цезаря, стоило ему снять шляпу.

Лозен что-то невнятно пробурчала в ответ в знак согласия. Она по-прежнему силилась понять, зачем двое мужчин сюда явились. Между этой парочкой и покойником, должно быть, существовала какая-то сильная связь.

— Почему ты следуешь за Волосатой Ногой по пятам? — тихо спросила Одинокая.

— Хочу заполучить его чалого.

— У тебя и так есть лошади. Кроме того, чалый Волосатой Ноги уже старый.

— И все равно он быстрее всех скакунов, которые есть у меня. К тому же скоро нам придется забить на мясо оставшихся лошадей.

Лозен сама задавалась вопросом: почему всякий раз, повстречавшись с Волосатой Ногой, она начинает шпионить за ним? Почему, навострив уши, слушает рассказы разведчиков в надежде, что они упомянут о нем? Почему, когда тот или иной воин бахвалится, уверяя, что именно от его руки падет Волосатая Нога, ее охватывает беспокойство? Почему бледнолицый иногда является ей во сне? Может он пытается что-то ей сообщить?

— Хоть Волосатая Нога и бледнолицый, он обладает недюжинной колдовской силой, — промолвила Лозен.

— С чего это ты взяла?

— Все его пытаются убить, а он все еще жив.

Студеный ветер продувал дозорный пост на открытом скальном выступе. Лозен скинула с себя коровью шкуру и высвободилась из одеяла, подставляя тело под удары холодных порывов. Она попыталась следовать наставлениям брата и представить, что она сосулька, верная подруга и союзник холода, снега и льда. Ветер впивался в кожу тысячами обжигающих колючих стрел, и Лозен, подумав, пришла к выводу, что он ей вовсе не друг.

Девушка снова закуталась в одеяло. Долина где-то далеко внизу, равно как и окружающие ее горы, была укутана белым снежным покрывалом. Самые высокие пики поблескивали в свете поднимающегося солнца. Они выглядели куда прекраснее золотых камней, которые искали бледнолицые. Когда-то, даже во мраке самой студеной зимы, Лозен знала, что этот край всегда будет кормить, защищать и учить ее народ. Теперь уверенность пропала. Почему? Ответ на этот вопрос медленно полз по заваленной снегом долине.

Красные Рукава направлялся в Пинос-Альтос во главе отряда из двадцати трех человек. Путь вождя лежал на прииски, которые племя Лозен теперь называло Местом-Где-Его-Высекли. Красные Рукава вернулся из Ханоса в мексиканской шляпе, штанах и рубахе, которые ему подарил доктор-американец. Вождь был преисполнен решимости потолковать со старателями и синемундирниками, которые недавно вернулись в заброшенный лагерь на приисках.

Бледнолицые прислали мексиканца, велев тому передать, что им нужен мир. Они сказали, что гарантируют вождю безопасность, если он приедет к ним один и бет оружия Они дадут ему и его людям одеяла, мугу и говядину. Никто, кроме Красных Рукавов, не верил обещаниям бледнолицых, но вождь был непоколебим. «Может, мы прогневали Дарителя Жизни, — повторял он, — раз уж он научил наших противников столь искусно врачевать раны и убивать?»

Большие железные трубки, которые бледнолицые пустили в ход на перевале, вызвали всеобщую растерянность и упадок духа. Воины собирались перебить всех ос, однако потерпели поражение. Мало того, осы построили себе гнездо. Синемундирники теперь сновали повсюду. Апачей чирикауа, словно туча, накрыло черное отчаяние, которое не миновало ни племя Красных Красок, ни народ Высоких Утесов.

Даже Тощий, лучший друг Красных Рукавов, не смог уговорить вождя держаться от Пинос-Альтоса подальше. Красные Рукава заявил, что больше не может слушать, как плачут от голода дети. Его амиго — американский лекарь из Ханоса — сказал, что вождю нужно всеми силами добиваться мира, и Красные Рукава был склонен с ним согласиться.

Позади Лозен раздался шорох, и она, обернувшись, увидела, как на скальный выступ взбирается Крадущий Любовь. Лозен понимала, что он хочет побыть с ней наедине, и уже не опасалась досужих пересудов. Девушка знала, что люди перестали о ней сплетничать. Кому охота оскорбить ведунью? Мало ли, вдруг потом понадобится попросить ее пропеть заговор над заболевшим домочадцем, усмирить лошадь, сделать люльку или боевой амулет.

— Слушай, Лозен, перебирайся в мое жилище, — горячо заговорил Крадущий Любовь. — Подарками осыплю. Приведу тебе из Мексики лошадей и мулов, груженных добром.

— Дарующий Жизнь указал мне иной путь.

— Дарующий Жизнь не желает, чтобы ты всю жизнь провела одна, без мужа и детей.

Девушку очень раздражало, когда Крадущий Любовь начинал рассказывать ей о судьбе, которую уготовил ей Даритель Жизни, но вместо того, чтобы спорить, она переводила разговор на другое. Крадущий Любовь к этому уже привык. Смена темы означала, что беседе о браке подошел конец.

Лозен протянула ему зеркальце в рамке — такими пользовались часовые бледнолицых, чтобы сигналить друг другу.

— Приглядывай за Сердитым и Бегущим. — Она кивнула на другой выступ, чуть ниже по склону. На самом краю, свесив ноги в пропасть, сидели двое юношей. — Если они уснут, кинь в них камешком. — И Лозен пошла прочь.

— Как думаешь, Старик вернется? — крикнул Крадущий Любовь ей вслед.

Девушка кинула взгляд на извилистую вереницу людей, пробиравшихся через заваленную снегом долину:

— Он всегда возвращается.

Волосы и борода бледнолицего здоровяка казались такими же белыми, как и привязанная к палке тряпка, которую он держал в руке. Красные Рукава терпеливо ждал, пока Беловолосый беседовал на испанском с посланными на переговоры воинами-апачами. Наконец разговор подошел к концу. Вождь проводил взглядом удаляющихся соплеменников: они будут ждать его в Дрожащих Листьях, там, где когда-то находился их лагерь. Тем временем старого индейца окружили сорок бледнолицых конников. Вождь решил, что они призваны помешать ему, если он вдруг попытается скрыться.

Напрасные меры предосторожности: он не собирался бежать. Красные Рукава пустил коня шагом бок о бок с Беловолосым, который ростом почти не уступал вождю. Нантан бледнолицых казался живым воплощением самой зимы. Синие глаза-ледышки и белые волосы наводили на мысли о буране, жестоком и непредсказуемом.

Красные Рукава понимал, что сегодня у него куда больше шансов расстаться с жизнью, нежели встретить завтрашний рассвет. При мысли о том, что ему будет не суждено увидеть зарю нового дня, старику стало грустно. Яркие всполохи зорь напоминали ему бумажные флажки на празднествах в Ханосе. Вождю подумалось, что рассвет — это тоже праздник, который солнце устраивает в честь нового дня.

Возможно, были и другие способы договориться о мире, вот только они не приходили Красным Рукавам в голову. С него довольно войны. Молодежь, коли хочет, пусть воюет, а он уже слишком стар. А еще он очень устал.

Дни, когда о вожде-гиганте гремела слава, давно остались в прошлом. Их уже не вернуть — об этом позаботятся синемундирники со своими большими железными трубками, взрывающими камни. Скорее всего, Красным Рукавам больше уже не суждено вернуться с войны победителем. Женщины, певшие когда-то радостные песни, теперь воют от горя. Даже во сне он слышит их плач. Ему было жаль молодых: какой мир им достанется?

Он все хорошо продумал. Если бледнолицые удивят его и все-таки сдержат данное слово, значит, ему удастся спасти свое племя и он приехал сюда не зря. Он отвезет людям подарки, обещанные бледнолицыми. Женщины будут петь и плясать, вновь зазвучит смех. Если Красные Рукава погибнет, возможно, его сын Мангус станет великим вождем. Пусть даже американцы, при самом худшем раскладе, убьют его, старика. Ну и что? Его дух отправится в Счастливый Край.

Болтовня бледнолицых на незнакомом языке и мерное покачивание в седле действовали на вождя убаюкивающе. В полудреме ему вдруг стало интересно: а каково будет предаваться любовным утехам в Счастливом Крае? Слаще ли там быть с женщиной, чем в этом мире? После возвращения из Ханоса вождь уже не мог ни достичь удовлетворения, ни ублажить своих жен, так что в смерти и переходе в иной мир имелись несомненные преимущества.

В Счастливом Краю можно будет каждый день играть в чанки. Глядишь, ему даже удастся отыграть пегого жеребца, которого он когда-то уступил вождю Хуану Хосе, много лет назад убитому собирателями скальпов.

Впрочем, Хуан Хосе мог за это время проиграть пегого кому-нибудь еще. Стараясь даже в уме не называть имен, Красные Рукава стал вспоминать всех родных и друзей, которые уже отправились в Счастливый Край. Народу оказалось на удивление много, и Хуан Хосе мог проиграть коня любому из них. Вождь чуть заметно улыбнулся. Он сам не мог понять, чего ему сдался тот пегий. Возможно, все дело было в озорном взгляде скакуна.

Старик всем сердцем надеялся, что после гибели его никто не станет поминать по имени. Он будет только рад оставить этот мир печали и скорби. Если смерть — избавление от боли, бремени ответственности и позора, тем лучше. Вождю очень не хотелось, чтобы кому-нибудь взбрело в голову призывать его дух обратно.

Печальным и озадаченным, величественным и комичным — именно таким Красные Рукава показался Рафи. Лошадка, на которой ехал вождь, была столь низкорослой, что ноги старика едва не касались усыпанной снегом земли. Уже спустились сумерки, а пронизывающий ветер стал еще холоднее. Несмотря на это, Красные Рукава был одет лишь в красно-белую клетчатую рубаху и комбинезон из джинсовой ткани. Штанины комбинезона были обрезаны на уровне колен, и оттуда торчали узловатые, покрытые шрамами ноги, напоминающие ветви кедра. Большущую голову вождя венчала соломенная шляпа. Чтобы она не сваливалась, Красные Рукава приделал к ней тесемки, которые завязал под подбородком. Исполинский рост Красных Рукавов стал особенно очевиден после того, как Джозеф Уокер со своим отрядом поскакал прочь, а вождя окружили всадники полковника Уэста[87].

При виде Рафи старик просиял:

— Ми амиго. Комо эстас?

Полковник Уэст, заслонив вождя от Коллинза, кивнул двоим караульным. Солдаты, вооруженные мушкетами с при-мкнутыми штыками, знаками показали Красным Рукавам, чтобы он подошел к костру. Затем один из дозорных швырнул старику одеяло.

— Глаз с него не спускать, — отрывисто произнес Уэст, тщательно подбирая слова. — Побега нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Ясно?

— Так точно, сэр. — Караульные осклабились. — А можно подстрелить этого краснозадого, если он попытается сбежать?

— Разумеется.

Дождавшись, когда солдаты уведут вождя, Рафи подошел к Уэсту. Коллинза мало волновала судьба Красных Рукавов. Может, этот старый лицемер и не стоял за бесчисленными убийствами и разбойными нападениями, происходившими по эту сторону перевала Сомнений, но он точно не прикладывал особых усилий, чтобы их предотвратить. При этом Рафи понимал: если Уэст осуществит задуманное, их всех ждут куда как большие беды.

— Полковник, если вы убьете старика, чирикауа никогда не сложат оружие.

— Не вашего ума дело, Коллинз. У меня приказ генерала Карлтона.

Рафи направился к фургону, возле которого Цезарь приглядывал за лошадьми и мулами. По пути Коллинз миновал караульных. Красные Рукава лежал у костра, завернувшись в одеяло, из которого торчали его голые ноги. Вождь храпел.

«А у старика есть выдержка, этого у него не отнимешь», — подумал Рафи.

Он тоже улегся спать, размышляя о событиях, которые привели сюда Красные Рукава. Случившееся напоминало горящий бикфордов шнур, тянущийся к динамиту. Все началось, естественно, с Бэскома, но даже не будь его, ситуация рано или поздно все равно вышла бы из-под контроля. Красные Рукава не годился в святые. Впрочем, и святому было бы не под силу отучить своих молодых соплеменников угонять скот и лошадей — как и Карлтон ничего не мог поделать с воровством и подлостями, которые творили и солдаты, и гражданские на подведомственной ему территории.

Было около полуночи, когда Рафи встал по нужде. Он уже собирался залезть обратно в ворох теплых одеял, как вдруг услышал голос Красных Рукавов. «Я вам не ребенок, чтобы со мной в игры играть!» — крикнул вождь по-испански. Грохнуло шесть выстрелов. Цезарь резко сел и потянулся за револьвером под седлом.

— Старика убили, — промолвил Рафи.

— Вождя?

— Ага. — Рафи принялся закутываться в одеяла.

Дело было сделано. Теперь оставалось как-то пережить неминуемые последствия. Однако любопытство все-таки взяло верх. Ежась от холода, Рафи направился к костру. Двое караульных глазели на тело Красных Рукавов. В отблесках пламени Коллинз разглядел ожоги на ногах старика. Судя по форме, их оставили раскаленные штыки. Подошвы ног мертвеца были обуглены.

Один из караульных, жуя табак, сплюнул и едва не попал в тело покойника.

— Старая гадина пыталась сбежать.

— Он ведь закутан в одеяло.

— Хочешь сказать, что я вру?

— Воз именно.

Караульный снова сплюнул, на этот раз совсем рядом с сапогом Рафи. Подошел лейтенант и потыкал прикладом в труп.

— Пусть здесь полежит, — решил он. — До рассвета все равно гнить не начнет.

— Черт меня подери, — рассмеялся один из караульных, — сейчас такая холодрыга, что его можно тут оставить хоть до апреля.

Рафи отправился спать. Интересно, быстро ли апачи узнают, что бледнолицые снова обвели их вокруг пальца, а вождя убили? Впрочем, сами апачи за прошедшие годы тоже часто водили бледнолицых за нос. Рафи уснул, радуясь, что, скорее всего, индейцам пока ничего не известно о случившемся. Как только они об этом пронюхают, начнется настоящий кошмар.

Едва начало светать, Рафи с Цезарем направились погреть бока возле полевой кухни и заодно наполнить желудки едкими помоями, которые повар по недоразумению называл «кофе». Один из караульных, несших дозор минувшей ночью, с мрачным видом смотрел в курившуюся паром оловянную кружку. Он был из отряда Уокера. По всей видимости, до парня наконец дошло, что теперь, после того как они лишились заложника, за их жизни никто не даст и ломаного гроша. Зубы, которые караульный выбил у Красных Рукавов себе на память, служили слабым утешением.

Вокруг тела толпились солдаты. Один из них отделился от товарищей и быстрым шагом направился к полевой кухне. Молодой солдатик оказался тщедушным, тощим, и Коллинзу подумалось, что таким в армии делать нечего; видимо, война с конфедератами истощила запасы пушечного мяса северян.

— Слышь, дай-ка нож. — Солдатик выхватил из рук повара мясницкий тесак и побежал прочь.

Вскоре он вернулся, держа окровавленный кусок кожи, из которого торчали жесткие черные волосы.

— Вот, ребята, подарочек себе на память раздобыл. Снял с этого вождя-здоровяка скальп. — Он сунул окровавленный нож повару, но тот отшатнулся:

— Черт тебя побери! Кровь смыть не подумал?

Ополоснув скальп водой из фляжки, солдат уселся и принялся натягивать трофей на обруч. Когда остальные бойцы закончили обшаривать мертвого вождя в поисках безделушек, которые можно было оставить себе в качестве сувениров, они подняли труп, по-прежнему завернутый в одеяло, и бросили в неглубокую канаву.

Весь день Цезарь и Рафи чинили упряжь и подковывали мулов. Опустилась ночь. Рафи лежал, закутавшись в одеяло, и слушал, как койоты грызутся между собой, глодая плоть мертвеца в канаве. На следующее утро он проснулся с чувством облегчения, граничившего с бездумной надеждой на то, что Уэст и Карлтон все же правы. Может, со смертью Красных Рукавов в этом крае и впрямь станет спокойней.

Рафи нисколько не удивился, увидев строившихся солдат в нескольких сотнях метрах от него. Полковник Уэст явно не желал тратить понапрасну время. Давешний дозорный, со столь же мрачным выражением лица, как и накануне, подошел к Рафи и Цезарю, которые грузили в фургон инструменты и запасные детали, оставшиеся после ремонта.

— Угадайте, что теперь говорит полковник Уэст, — буркнул он.

— Что Красные Рукава бросился на караульных и солдатам пришлось его застрелить. Самооборона. — Рафи надел уздечку на голову Отелло.

— В яблочко. А еще он уверяет, что взял вождя в плен в результате кровопролитной битвы.

Рафи вспомнилось, что Джозеф Уокер собирался использовать вождя в качестве живого щита на пути через перевал Сомнений. Как там говорится? Человек предполагает, а Бог располагает? Рафи осклабился и посмотрел на дозорного:

— И что теперь будете делать? Заложник мертв, а труп вам нужен как собаке пятая нога.

— Твоя правда, Коллинз, — кивнул тот.

— Можете попробовать привязать его к седлу, — на полном серьезе предложил Рафи. — Вдруг удастся одурачить воинов вождя, пока едете через перевал?

— Да, — задумчиво покивал дозорный, — это могло бы сработать, будь у вождя голова на месте.

— Не понял, — нахмурился Рафи.

— Ее отрезал хирург Стерджен.

Доктора Стерджена Рафи с Цезарем застали у костра. Взгляд врача был устремлен на булькающий котел. Из бурлящей воды на Рафи смотрело лицо старого вождя. Происходящее казалось дикой шуткой, жуткой и нелепой. Повар явно был не в восторге от того, что в его котле варят человеческую голову, а вот доктор как раз наоборот — радовался добыче.

— Хочу отправить череп знаменитому френологу Фаулеру[88], — пояснил Стерджен. — Осмелюсь сказать, ни разу в жизни не встречал экземпляров столь титанических габаритов.

— Что еще за хренолог? — Цезарь тоже не мог отвести взгляда от булькающего котла, черного от сажи. Разве можно варить человеческую голову, словно кусок солонины? Цезарю почудилось, что еще чуть-чуть, и рядом с головой он разглядит в бурлящей воде луковицы и картошку.

Вопрос, по всей видимости, пришелся доктору по вкусу, и Стерджен с удовольствием начал отвечать:

— Френология — это наука, изучающая связь между поведением человека и строением его черепа. Исследовав бугорки и впадинки на черепе, опытный специалист сможет определить наличие в характере таких черт, как агрессивность, афродизия, филопрогенитивность[89] и тому подобное.

Несмотря на события последних нескольких суток, Рафи про себя улыбнулся. Он не знал значения слов «афродизия» и «филопрогенитивность», но был знаком с френологией. Во время войны он наслушался офицеров, спорящих о ней. Один капитан даже приводил слова Джона Квинси Адамса[90]: тот говорил, что не понимает, как два френолога могут без смеха смотреть друг другу в лицо.

Рафи подумалось, что скоро будет не до веселья: когда апачи узнают об убийстве вождя, начнется настоящий кошмар. Впрочем, если разобраться, нынешнее положение ничем не лучше.

Рафи, Цезарь и доктор Стерджен некоторое время наблюдали за построившимися солдатами, которые уже были готовы выступать. Один из бойцов держал в руках белый флаг.

— Что они задумали? — спросил Рафи, хотя уже обо всем догадался сам. Что ж, принимая во внимание обстоятельства, такое решение представлялось единственно здравым.

— Подберутся под белым флагом как можно ближе к воинам, ожидающим Красные Рукава, а потом перебьют индейцев, — подтвердил хирург опасения Рафи. — Генерал Карлтон придумал, как разом покончить с апачами и навахо. Отличный план, осечки быть не может. Он попытается соблазнить их подарками и переговорами. Те, кто сложит оружие, отправятся в резервацию, подальше от цивилизованного общества. Карлтон считает, что индейцы должны либо покориться, либо исчезнуть. Он обратился за помощью к Киту Карсону[91]. Кит займется теми, кто рискнет сопротивляться.

Рафи сталкивался с Карсоном лишь один в psi, ta карточным столом в Санта-Фе, но был наслышан о генерале Да, пожалуй, именно Карсон наилучшим обраюм подходил для выполнения подобной задачи. Услышав слова о прекрасном плане, который не может дать осечки, Коллинз испытал знакомое чувство тревоги. Ну почему никто не желал замечать, что план, предполагающий истребление апачей, согласившихся на мирные переговоры, вряд ли убедит других индейцев сложить оружие?

Впрочем, даже если индейцы согласятся перебраться в резервацию, апачи никогда не будут жить в мире бок о бок с навахо. Да и немудрено, ведь они воюют друг с другом уже многие сотни лет. Возможно, у Кита Карсона получится одолеть племена, но заставить их ладить друг с другом не под силу даже ему.

И зачем в армии всячески пестуют глупость среди офицеров? Или вояки попросту глупеют с каждым новым званием?

Двое старателей вошли в шатер, служивший офицерской столовой, и встали на пороге. Рафи уже видел их раньше, когда они приобретали в лавке маркитанта стрихнин. Воздев в руке покупку, один из них произнес: «Смешаем с кукурузной мукой. Славная приманка выйдет для краснопузых крыс, верно, ребята?» «Ребята» весело заулюлюкали в ответ.

В настоящий момент один из двух звероподобных старателей, смахивающий на медведя, сжимал в руке дешевый бульварный роман из тех, что продавались за двенадцать с половиной центов. На обложке златовласый великан в кожаной куртке, отделанной бахромой, сражался с оскалившимся индейцем. Голову индейца венчал боевой убор с бизоньими рогами, который носили команчи. В руке он сжимал томагавк — как раз такие были в ходу у сиу. На поясе индейца, словно рыбацкий улов, болталась связка светловолосых скальпов.

«Кит Карсон и злобные апачи» — гласило заглавие на обложке. Владелец книги уставился на человека, сидевшего за столом с Цезарем и Рафи. Затем он перевел взгляд обратно на обложку. Повернувшись к товарищу, отчаянно напоминавшему хорька, старатель что-то прошептал.

— Да он это, — с настойчивостью в голосе ответил ему Хорек.

— Да нет же, — мотнул головой Медведь.

— А ты спроси его.

— Хочешь, чтобы я себя остолопом выставил? Да ни в жизнь!

Наконец приятели неспешным шагом направились к бочке, служившей Рафи, Цезарю и полковнику Киту Карсону столом.

— Звиняйте, мистер. — Хорек сосредоточил свое внимание на Карсоне. — Мне кореш говорил, что вы, типа, были на Тёрки-Крик во время заварушки с апачами.

— Был.

Хорек кинул торжествующий взгляд на Медведя, всем своим видом показывая гордость от собственной правоты.

— И сколько краснопузых сволочей вы грохнули?

— Ни одного.

— А чё так?

— Я сделал ноги.

— Сделал ноги? — переспросил Медведь.

— Ну да, сделал ноги.

— Свалил он, — объяснил приятелю Хорек и, подумав, добавил: — Без шума и пыли.

— То есть сбежал? — Теперь настал черед Медведя торжествующе взирать на Хорька.

— Ну да, — кивнул Кит Карсон. — Видели бы вы этих краснокожих. Да за мою жизнь никто бы гроша ломаного не дал. Вот я и пустился наутек.

— А полковник Кит Карсон там был?

— Был. Врать не стану.

— Ну дела! — Медведь просиял. — А он и в самом деле такой храбрец, как о нем рассказывают?

— Другого такого не найдешь.

Старатели замерли в ожидании баек. Каждый, кого судьба сводила с Китом Карсоном, имел за душой несколько историй о нем, но полковник продолжал пилить ножом кусок говядины, всем своим видом показывая, что не склонен к разговорам.

Хорек глянул на Медведя и пробормотал:

— Ладно, мистер, не будем больше у вас почем зря время отнимать.

— Тогда всего вам хорошего, — кивнул Карсон, набив рот мясом.

Рафи проводил взглядом приятелей, подумав о том, как они были бы разочарованы, узнав, что Кит Карсон сидит перед ними. Полковник, поджарый мужчина невысокого роста, пару-тройку лет назад перевалил за пятьдесят. Его совсем не героический облик дополняли впалые щеки, вислые усы и редкие седеющие волосы, которые полковник зачесывал назад, обнажая высокий лоб. Кит больше походил на ученого, чем на военного, но при этом читать он не умел и потому не мог лично ознакомиться с тем вздором, который про него писали в бульварных романах.

— А ведь говорят, что вы в одиночку уложили десятерых апачей, масса Кит. Получается, это враки? — спросил Цезарь.

Карсон покачал головой:

— Я просто растолковал апачам, что к чему. Мол, шутки в сторону, игра окончена. Ну, они потолковали промеж собой и решили не лезть в бутылку.

Рафи доводилось слышать от очевидца иную версию произошедшего. Даже если принять во внимание, что рассказчик привирал, история захватывала дух. Киту и его семнадцати бойцам преградило путь по меньшей мере полсотни апачей. Кит в одиночку двинулся навстречу индейцам, которые потрясали оружием и завывали, словно неупокоенные духи. Очевидец уверял, будто Карсон прямо на глазах стал выше и шире в плечах. Глаза полковника полыхали огнем. Носком сапога он начертил на земле линию и заявил апачам: если они ее пересекут, их ждет смерть. Апачи сочли за лучшее отступить.

Вообще-то Карсон был общительным и разговорчивым человеком, но тут же менялся, когда речь заходила о его подвигах. Заслышав сплетни о своих приключениях, он принимался недовольно махать руками — такими изящными, словно они принадлежали женщине. Полковник Карсон пригласил Цезаря и Рафи присоединиться к нему за трапезой, и теперь все трое с аппетитом поглощали тушеную говядину с капустой и картошкой. Цезарь с Рафи только что прибыли с караваном и хотели укрыться подальше от сутолоки и гвалта, всякий раз неизбежно сопровождающих раздачу припасов в резервации Боске-Редондо.

Кит Карсон явно что-то задумал и, видимо, поэтому заказал еще два бокала виски. Возможно, его мучила совесть. Полковник оставался для Рафи загадкой. Карсон был честен, справедлив и добродушен. Он восхищался индейцами и сочувствовал им, но при этом все равно воевал с племенами, причем куда успешнее многих. Совесть — помеха любому солдату, и уж тем более человеку, который сражается с индейцами.

Рафи и сам почувствовал укол совести, когда подумал о том, сколь ничтожно мало муки и говядины он доставил сюда вместе с другими возницами. В том не было его вины, и все равно он стыдился, что работает на правительство, решившее морить голодом людей, которых оно обещало кормить. Коллинз понимал: еды едва хватит тем восьми тысячам индейцев навахо, которые недавно прибыли в резервацию с Китом Карсоном, присоединившись к пятистам уже проживавшим здесь апачам мескалеро.

Гомон снаружи становился все громче. Мескалеро и навахо собирались у здания, где раздавали провизию и одеяла. Оно же временно служило канцелярией доктору Майклу Стеку. Мерный гул голосов порой перекрывался выкриками на наречиях апачей и навахо, а также гарканьем на испанском и английском солдат, силившихся восстановить порядок.

— Опять краснопузые столпотворение устроили, — вздохнул Кит и допил виски.

Цезарь направился на стоянку фургонов, а Коллинз с Карсоном принялись пробираться через бурлящую от негодования толпу. Мескалеро, значительно уступающие числом своим противникам, стояли на склоне метрах в ста от здания, подступы к которому перегородили навахо. Обе группы индейцев осыпали друг друга проклятиями и обвинениями в воровстве, убийствах, похищениях, клевете, порочности и самом страшном, с их точки зрения, грехе — лживости.

По приказу генерала Джеймса Карлтона Карсон воевал с навахо все лето и осень 1864 года, однако проигнорировал приказ убивать без пощады всех индейцев, встречающихся ему на пути. Карлтон исходил из того, что от осин не родятся апельсины, но Карсон упорно не желал лишать жизни женщин и детей. Вместо этого он предавал огню сады и поля навахо и вырезал их скот. К зиме мерзнущие, голодающие, лишившиеся всего индейцы были готовы сложить оружие и отправиться в резервацию. Сколько их погибло зимой по дороге туда, никто не считал. Всякий раз, когда об этом заходила речь, глаза Кита становились печальными и полными сожаления.

Однако индейцы усвоили, что Карсон держит единожды данное слово. Редко кто из белых, за исключением доктора Стека, мог похвастаться этим качеством. Индейцы верили, что он сделает все возможное, чтобы им помочь. Так и случилось, но увы: полковник был не в состоянии облегчить нынешнее бедственное положение обитателей резерваций.

Отступающие войска конфедератов бросили по пути трех бойцов, больных оспой. Все трое умерли, но до этого успели заразить солдат северян, а от них, в свою очередь, оспу подхватили навахо.

Многие из индейцев приносили больных с собой на носилках. Они звали: «Ка-сон! Ка-сон!», умоляя полковника им помочь. Кит с преисполненными скорби глазами пробивался через толпу. Бремя мира оказалось не менее тяжким, чем ярмо войны.

Жуткие волдыри, покрывающие лица больных навахо, вызывали у Рафи смесь отвращения и страха, и потому он старался следовать по пятам за Карсоном. Наконец они оказались внутри жарко натопленного дома. В походной конусообразной печке потрескивали дрова. Доктор Стек и генерал Карлтон были так увлечены спором друг с другом, что не обратили никакого внимания на вошедших.

— Вам не следовало сюда приезжать! — гремел Карлтон.

Я хотел своими глазами увидеть ни нечеловеческие условия.

— Я забочусь о благосостоянии индейцев. Даже выписал из Санта-Фе учителя.

— Навахо нужны лекарства, а не буквари.

— Индейцы подцепили оспу от солдат, с которыми спутались их женщины.

— Какая теперь уже разница? Люди мрут сотнями, в том числе и невинные дети.

— Я уже обо всем позаботился.

Глаза доктора Стека загорелись надеждой. Может, по инициативе Карлтона прибывший караван привез вакцину?

— И каким же образом?

— Приказал бросать трупы умерших в реку.

— Но ниже по течению стоят лагерем апачи!

— Раньше надо было думать и скот не воровать!

— Мескалеро — самые тихие из всех апачей. Они находились на грани голода. Весь скот, что им удавалось добыть, они забивали и съедали. — Лицо Стека покраснело от гнева. Доктор явно был готов сорваться. — Даже будь на месте индейцев спартанцы, и они не выстояли бы против бесконечного потока золотоискателей. Из-за появления белого человека им пришлось отказаться от освященных веками традиционных способов добычи средств к существованию.

— Вам прекрасно известно, что у них лишь один освященный веками способ добывать средства к существованию: воровство. «Укравший должен заплатить; а если нечем, то пусть продадут его для уплаты за украденное им». Исход, глава двадцать вторая, стих третий.

Кит выгнул бровь и посмотрел на Рафи. Они оба знали о темных делишках, которые Карлтон обстряпывал с людьми вроде Джозефа Уокера. Может, их и нельзя было назвать воровством в прямом смысле слова, но и честного в них было мало. Генерала ни разу не поймали за руку, и все же он не пользовался особой любовью даже среди тех, кто поддерживал его политику.

Карлтон повернулся к Рафи и Киту.

— Быстрее разгружайте то, что привезли, — бросил он, направляясь к двери. — Доктор Стек поедет с вами обратно в Санта-Фе.

Отряду не требовалось искать широкую расселину, чтобы похоронить Тощего: ему хватило места и в узкой. Кайтеннай, Мухи-в-Похлебке, Большеухий, Чато и другие члены отряда завернули тело в одеяло, а потом опустили его вместе с оружием и вещами, принадлежавшими покойному, в щель, расколовшую базальтовую плиту.

Воины не ожидали, что хозяин ранчо и его пастухи станут столь отчаянно сражаться за своих лошадей. Пуля проделала аккуратную дырочку во лбу Тощего, войдя чуть повыше носа. Выходное отверстие на затылке было куда менее аккуратным.

Кайтеннай известил о случившемся жен Тощего. Дым от его горящего жилища и вещей накрыл лагерь пеленой. Скорбный плач не стихал еще много дней. Викторио нередко обращался к Тощему за советом, а теперь тот погиб. К тому же Викторио не мог поговорить и с Красными Рукавами о тех бедах, что терзали их племена: старый вождь с отрядом воинов отправился в Пинос-Альтос два с половиной года назад, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. В отсутствие отца племя возглавил его сын Мангас — лучшей кандидатуры просто не нашлось.

Мангас отличался добродушием и силой, но ему недоставало решительности и хитроумия Красных Рукавов. Мангас нередко приходил к костру Викторио и размышлял вслух о том, куда мог пропасть его отец. Много из членов его племени — голодные, замерзшие, впавшие в уныние — перебрались к родственникам в деревни Викторио и Локо.

Окружающий мир всегда таил опасности для апачей, но даже старики не могли припомнить столь тяжких времен. Отряд бледнолицых напал на деревню Локо, когда ее обитатели спали. Убили в основном женщин и детей, сняв с них скальпы. Налетчики также выбили у своих жертв зубы и отрезали части тел. Мексиканские торговцы из Аламосы говорили, что бледнолицые даже деньги за скальпы не получают и снимают их просто так, на память.

Да, племя Теплых Ключей, в отличие от других апачей, могло положиться на Лозен, которая чуяла приближение врагов, но люди все равно ощущали себя загнанными зверями. О больших кострах и увлекательных байках под открытым небом пришлось забыть. Лишь около двадцати индейцев сидело сейчас у небольшого костерка, разведенного в пещере. Лозен с трехлетним Уа-син-тоном на коленях расположилась между Бабушкой и Дочкой. Он слушала беседу мужчин, смежив веки и опершись подбородком на макушку малыша.

Их всех позвал Вызывающий Смех. Он знал, что веселье лучше всего прогоняет голод. Сегодня он надел свой любимый головной убор из шкуры скунса. Хвост ниспадал мужчине на плечи, а голова зверька чуть прикрывала лоб. На месте глаз Одинокая приделала к морде скунса два черных зернышка. Иногда Вызывающий Смех начинал говорить, едва шевеля губами, и ему удалось убедить детишек помладше, будто шкура скунса у него на голове умеет разговаривать.

— Бежал как-то своей дорогой Койот, — начал он рассказ со знакомых всем слов, и дети тут же навострили уши: байки о приключениях пройдохи Койота всегда вызывали у них смех. — И увидел вдруг высокую сухую сосну, вздымавшуюся под самое небо. На стволе сидела жирная Ящерица. Посмотрел Койот на Ящерицу и говорит: «Ух, какая ты аппетитная! А ну слезай живее, я тебя съем!» А Ящерица ему в ответ: «Погоди, дружище. Разве ты не видишь, что на нас вот-вот рухнет небо, а я держу эту сосну, которая его подпирает». — «Врешь ты все», — возмутился Койот, но, как ни прыгал, все равно не мог достать Ящерицу. «Да ты сам посмотри ввысь, и увидишь, что я говорю правду», — сказала ему Ящерица. Койот задрал голову и уставился на верхушку сосны, которая раскачивалась от ветра. В небе над деревом плыли облака, и у Койота закружилась голова. Ему показалось, что небо и впрямь вот-вот рухнет вниз. «Силы скоро оставят меня, и я более не смогу удерживать дерево, — посетовала Ящерица. — Подержи-ка его вместо меня, а я пока сбегаю за своими детьми, они нам помогут». Койот ухватился за сосну и сжал ее изо всех сил. Ящерица юркнула вниз и была такова. Койот простоял, вцепившись в дерево, всю ночь. За это время его припорошило снегом, а на носу выросли сосульки. К рассвету все тело у бедолаги так и ныло от усталости, и у него больше не было сил держать дерево. Койот отпустил сосну и стремглав кинулся к расселине в скалах, где и укрылся, ожидая, что небо вот-вот рухнет. Но этого, само собой, не случилось, и тогда Койот понял, что Ящерица его обманула. «Ах ты бестолочь! — принялся он костерить сам себя. — Когда же ты научишься уму-разуму?» Вздохнул он и побежал прочь, голодный, злой и замерзший. — Вызывающий Смех выдержал паузу и добавил: — На самом деле в этой истории шла речь о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах.

Вызывающий Смех начал рассказывать следующую байку о Койоте, следуя заведенной традиции, а Лозен погрузилась в тревожную полудрему. Она чувствовала себя Койотом, который, напрягая до боли все свои мышцы, удерживает небо. А у Викторио бремя еще тяжелее, ведь к нему каждый день приходят всё новые апачи с просьбами об убежище, еде и совете.

Мир настолько обезумел, что история о рушащемся на землю небе уже не казалась сказкой. Вот к примеру, как мог бесследно пропасть гигант Красные Рукава? А где его отряд, который два года назад отправился вместе с вождем держать совет в поселении старателей? Неужели все они погибли от рук бледнолицых? Может, Красные Рукава решил отправиться в Мексику навестить Длинношеего и по какой-то причине там задержался? Или вместе со своими людьми поехал воровать коней на юг, к широкой воде? Ведь в Северной Мексике уже почти не осталось лошадей: их угнали воины, силящиеся прокормить свои семьи.

Если же Красные Рукава и члены его отряда мертвы, значит, больше нельзя поминать их по именам. Их жены должны выйти замуж за других воинов, которые станут добывать семьям мясо. Но если пропавшие живы, о них пока можно говорить. Да, бывало, что в походах гибли воины, но кто-то всегда непременно возвращался.

На поиски пропавших то и дело снаряжались поисковые отряды. Однажды Викторио даже попытался выйти под белым флагом к синемундирникам, чтобы договориться о перемирии и спросить о Красных Рукавах, но солдаты, стоило Викторио показаться, открыли п© нему огонь.

Вопрос о том, куда подевался старый вождь со спутниками, мучил буквально всех. По поселениям ходили слухи о колдовстве. Подозрение стаей стервятников опустилось на стойбища и поля для игры в чанки. Люди стали сторониться друзей и родственников. Все приглядывались друг к другу, высматривая следы, оставленные черной магией. Многие обращались за помощью к Лозен, умоляя об оберегах от порчи.

Незадолго до восхода солнца Вызывающий Смех принялся рассказывать последнюю байку. Стоило ему закончить, как показались Чато и Кайтеннай. Люди придвинулись поближе, желая услышать, что за новости они принесли.

— К нам пришло много мескалеро, в основном родичи и друзья второй жены Колченогого, — сообщил Чато. — Они поведали нам о Красных Рукавах.

— Синемундирники заманили его к себе в лагерь обещаниями мира и подарков для его племени, — продолжил Кайтеннай. — И убили его. Потом они устроили засаду на тех, кто его дожидался, и прикончили всех до единого.

По толпе прокатился ропот.

— Это еще не все. — Кайтеннай дождался, когда воцарится тишина. — Синемундирники отрезали Старику голову и выварили ее, чтобы взять себе его череп.

Заголосили женщины. Мужчины, натянув на головы одеяла, стонали от ужаса и горя. Лозен застыла на месте, словно громом пораженная.

Да, смерть неизбежна, и Красные Рукава прожил долгую жизнь. Но обречь его на вечное посмертие без головы — это не просто убийство. Бледнолицые поступили хуже, чем народ пима, который ударами камней уродует лица убитых врагов, чтобы на том свете их не узнали родные и близкие.

Кайтеннай присел на корточки рядом с Лозен, открыл седельную сумку и показал рулон ситца, кисет и лучший чепрак Колченогого.

— Тетушка, — тихо произнес Кайтеннай, — Колченогий знает, что это лишь жалкие безделушки, но все же просит тебя прийти в стойбище его второй жены, захватив с собой снадобья, лечебные камни и посох.

— Кто-то захворал? — Лозен удивило, что просьба о помощи исходит от Колченогого, ее наставника, куда более опытного шамана, чем она.

— Он не знает.

— Не знает?

— Тебе надо посмотреть самой. — Кайтеннай встал. — Он просит тебя поторопиться. Мы с Чато пойдем в поселение Красных Рукавов и расскажем о гибели вождя.

Тихо, чтобы не потревожить Бабушку, Лозен собрала снадобья и поспешила сквозь рассветную полумглу в стойбище Широкой.

Родня Широкой шла из резервации Боске-Редондо два дня и три ночи. Вымотанные до предела люди спали, завернувшись в одеяла, шкуры и тряпье. Некоторые обложили себя нехитрым скарбом, чтобы хоть как-то защититься от холодного ветра.

Завидев Лозен, Колченогий похромал ей навстречу. Он с такой силой вцепился в свой лечебный посох, что у него побелели костяшки.

— Что случилось? — спросила Лозен.

— Не знаю. Думаю, синемундирники наложили заклятие на сына двоюродного брата моей второй жены. Ты же знаешь, синемундирники — могучие колдуны. Они прокляли навахо. Наслали хворь, от которой тело покрывается сочащимися гноем волдырями. Навахо бросали трупы в реку рядом с лагерем мескалеро. Многие из племени моей жены заболели, но с мальчиком, мне кажется, что-то другое. — Колченогий устало посмотрел на спящих родственников, за которых теперь был в ответе. — Я видел больных, мающихся от медвежьей хвори, койотовой хвори, видел покусанных змеями, видел порчу, хворь от грома и от молнии, но с болезнью, которая поразила этого ребенка, сталкиваюсь впервые.

Сквозь дверной проем жилища внутрь проникали бледные лучи утреннего солнца.

Когда они падали на мальчика, он кричал от боли. Ручки малыша выгибались, а негнущиеся пальцы свело судорогой, отчего они напоминали звериные когти. Ноги так дергались, что больной задевал коленками подбородок. Малыш прикусил язык, и потому из уголков рта стекали струйки крови. Ребенок с такой силой стиснул зубы, что даже Колченогий не сумел разжать ему челюсти. Мальчик издавал жуткие булькающие звуки: кровь попадала ему в горло и стекала из носа.

Лозен трясущимися руками развязала мешок со снадобьями. Посыпав мальчика пыльцой, она на мгновение застыла. Ее настолько потрясло увиденное, что она не смогла сразу вспомнить первый куплет заговора. Впрочем, заговоры и заклинания все равно не помогли: тело ребенка забилось в конвульсиях, он закатил глаза и вдруг обмяк.

Мать малыша завыла. Тетки и дядья подхватили ее скорбный плач. Вскоре причитания слышались по всему поселению. От воплей у Лозен разболелась голова, мысли путались. Она вышла наружу вместе с Колченогим.

— Что с нами происходит, дядя?

— Мы заплутали, свернув с истинного пути. Надо просить Дарующего Жизнь о знаке, который поможет нам отыскать этот путь.

Чуть в стороне стоял с пустым взглядом отец умершего мальчика. Лозен мягко положила руку ему на плечо:

— Скажи мне, брат, может, твой ребенок по дороге сюда съел что-то необычное?

— Возле тропы он нашел три мешочка с пиноле, но мать строго-настрого запретила есть оттуда.

— Где его вещи?

Отец кивнул подбородком на мешок возле жилища. Лозен присела рядом и стала изучать пожитки ребенка: Пиноле отыскалось под сложенной рубашкой и маленькими мокасинами. Один из мешочков оказался наполовину пуст. Лозен высыпала на ладонь кушанье, понюхала его, а потом поднесла к носу Колченогого.

— Что-то тут не так, — нахмурился он.

Лозен высыпала смесь на плетеный поднос и отнесла к своему жилищу. Там ее поджидала Бабушка.

— Что случилось?

— Умер сын двоюродного брата Широкой.

Бабушка кинула взгляд на поднос:

— Откуда у тебя пиноле!

— Кто-то оставил его у дороги. Наверное, бледнолицые. Скорее всего, там отрава. Она и убила мальчика.

На следующую ночь, когда все улеглись спать, Лозен оставила поднос с пиноле снаружи. И нисколько не удивилась, обнаружив наутро рядом с подносом трех дохлых крыс.

Конокрадство не только являлось крайне важным делом, от которого зависела жизнь племени, но и позволяло прекрасно провести время. Лозен ощутила знакомую смесь возбуждения, веселья, уверенности, ощущения переполняющей ее силы. Ко всему этому примешивалась щепотка страха. Сейчас ведунья лежала на животе и наблюдала за синемундирниками в трубу-дальноглядку. На перевале солдаты построили новый форт. Лозен поискала взглядом большие ружья на колесах, из-за которых погибло столько воинов, но ничего не обнаружила.

Вид мешанины деревянных домиков откровенно ее забавлял. Любой мексиканский крестьянин знал, что деревню следует окружить стеной, чтобы было удобнее держать оборону, но синемундирники то ли по глупости, то ли из лени не стали строить укреплений, ограничившись лишь коновязью.

Лозен ждала очень долго. Показалась луна, залив округу серебристым светом. Наконец шаманка услышала условный сигнал брата — крик куропатки. Сорвав пучок травы, она сунула себе его в рубаху. Туда же отправились источавшие резкий запах веточки с кустарника, который мексиканцы называли эдмондалья, что значит «вонючка». Такие же веточки она сунула под пояс, в отвороты мокасин и под повязку вокруг головы. Теперь сторожевые псы не почуют чужака.

Медленно, со всей осторожностью Лозен двинулась вниз по склону Притаившись с подветренной стороны за кустом юкки, она замерла, наблюдая, как приближаются два алых огонька самокруток, которые курили часовые. Негромко переговариваясь друг с другом, солдаты с ружьями в руках прошли мимо. Когда караульные скрылись из виду, Лозен скользнула к лошадям. Некоторые из животных обеспокоенно переступили ногами, но ни один из коней не заржал и не попятился. Именно поэтому Викторио отправил Лозен первой.

Выбрав статную кобылу с колокольчиком на груди, шаманка погладила ее и, успокаивающе зашептав на ухо, угостила припасенной травой. Затем Лозен крепко привязала шестерых коней, чтобы те не понеслись куда глаза глядят, когда Викторио с товарищами погонят табун. Мужчины сами перережут привязи, как только придет время ускакать прочь. Переведя дух, Лозен перетянула привязи лошадей, затянув их особыми узлами: теперь достаточно лишь хорошенько потянуть, и животные вырвутся на свободу.

До рассвета еще оставалось время, и потому Лозен прошмыгнула к фургонам, оставленным за фортом. Несколько часовых и погонщиков были поглощены карточной игрой в свете фонаря, отбрасывая длинные тени на глинобитную стену шорной мастерской. Лозен обожала ночами ходить по деревням синемундирников, покуда солдаты спали. Ей начинало казаться, что она невидима. Бесплотным призраком скользила девушка меж людей и фургонов.

Забравшись в один из фургонов, она принялась шарить вслепую, исследуя содержимое. От мешков и бочек пахло мукой и ветчиной. В фургоне хватило бы еды, чтобы помочь ее племени пережить голодную пору, наступающую вместе с ранней весной. Лозен стало досадно, что она не может угнать этот фургон. В третьей по счету повозке отыскались патронташ и пороховница.

Перекинув ремешок пороховницы через плечо, девушка застегнула на талии патронташ. Хотя она продела язычок пряжки в самое последнее из отверстий на поясе, патронташ все равно съехал ей на бедра. Ну и ладно. Колченогий не зря читал специальный заговор, чтобы удача послала им патронов и пороха.

Лозен собиралась было перерезать привязи мулов, как вдруг увидела статного чалого. Ее удивило, что Волосатая Нога оставил своего коня без присмотра. Она окинула внимательным взглядом жеребца, залитого светом звезд. Рыжий с важным видом посмотрел на нее.

«Играть со мной вздумал, — усмехнулась Лозен про себя. — Если я попытаюсь тебя увести, ты подымешь шум».

Чалый выглядел очень кротким, отчего у девушки мелькнула мысль, что сегодня ей удастся его украсть. Она погладила коня по мягкому носу. Сияющие в небе звезды искорками отражались в глазах Рыжего.

«А ты хитрец», — подумала Лозен.

Она провела рукой по конской морде. Затем пальцы скользнули по шее жеребца, но он не предпринял ни малейшей попытки отстраниться. Сердце у Лозен учащенно забилось. Нынче ночью этот красавец перейдет к ней во владение.

Вдруг она почувствовала, как зубы чалого сомкнулись у нее на плече. Он цапнул ее так сильно, что закололо в пальцах, но все же недостаточно сильно, чтобы прокусить кожу. При желании жеребец запросто мог пустить ей кровь.

«Я все поняла, — мысленно сказала ему Лозен. — Ты принадлежишь Волосатой Ноге. По силе духа я ему уступаю».

Нынче ночью этот красавец не перейдет к ней. Шаманка сияла с головы амулет, который помогал быстрее бегать. Она смастерила его, связав оленьими сухожилиями крылышки колибри, птичий череп и кусочек синего камня, после чего пропела над амулетом заговор.

Кто знает, может, однажды амулет поможет Волосатой Ноге и его коню уйти от смерти? Ведь все мужчины ее племени мечтали прославиться, убив Волосатую Ногу и забрав его скакуна. Лозен отделила от конской гривы прядку волос и прикрепила ею амулет к шее жеребца.

Перерезав привязи мулов, шаманка на животе змеей отползла обратно к коновязи, дожидаясь, когда ее снова минуют часовые. Стоило им снова скрыться из виду, Лозен закричала козодоем. Викторио с товарищами, крича и хлопая одеялами, кинулись к лошадям.

Взявшись за поводья, Лозен оседлала статную кобылу с колокольчиком, чувствуя бедрами, как сокращаются под кожей лошади упругие мышцы. Со скоростью ветра шаманка устремилась прочь, в сторону холмов. Надрывно звенел колокольчик на груди кобылы, позади кричали караульные и хлопали выстрелы. Табун привычно устремился за колокольчиком. За животными скакал Викторио с друзьями: они не давали лошадям отбиться от табуна.

Лозен, заслышав вокруг свист пуль, прижала язык к нёбу и пронзительно, торжествующе заулюлюкала. На востоке разгорался алым рассвет, кобыла под шаманкой проворно неслась вперед. Если их отряду с табуном удастся обойти все разъезды и добраться до дома в целости и сохранности, ее семья сможет смело обращаться к мексиканским торговцам в Аламосе. Долю табуна, причитавшуюся родичам Лозен, они обменяют на товары, необходимые для обряда Женщины, Окрашенной Белым, который предстоит пройти Дочери.

Без обряда сейчас никуда. Только после него Дочь будет считаться женщиной. Празднование столь важного в жизни события послужит напоминанием о том, как важны люди для Дарителя Жизни. Все поймут: покуда есть такие, как Дочь, за судьбу племени не стоит опасаться.

Теперь главное — избежать стычек со старателями и сине-мундирниками. Солдаты открывали огонь по тем, кто пытался приблизиться к ним с предложениями о мире. Старатели вообще палили во всех подряд, невзирая на возраст, пол и намерения человека. Лозен, слыша позади грохот копыт табуна, едва заметно улыбнулась. Ей в голову пришла одна прекрасная идея.

— Скачу я, значит, а индейцы за мной по пятам, Я отстреливаюсь на ходу. И тут патроны кончились. — Хорошенько перетасовав карты, капитан Джон Кремони начал сдавать их Рафи, Цезарю и юному лейтенантику. — Я шасть в каньон. Но, как на грех, оказалось, что из каньона нет выхода: он заканчивается тупиком. Я мечусь, как загнанная крыса: прижат к скале, на меня надвигается дюжина апачей, воющих громче неупокоенных душ висельников. А у меня из оружия — перочинный нож да зубочистка… — Капитан умолк, внимательно изучая свои карты.

Молчание затянулось. Наконец лейтенант не выдержал:

— И что же было дальше?

— Как что? — Кремони поднял на него невозмутимый взгляд. — Убили меня, сволочи эдакие, как есть убили!

Рафи мог бы бесконечно смотреть на то, как меняются выражения лиц слушателей Кремони. Капитан пребывал в на редкость прекрасном расположении духа для человека, сосланного в форт Боуи, располагающийся в полутораста километрах от того, что с натяжкой можно было назвать цивилизацией. Кремони доверительно сообщил Рафи, что назначение в форт стало для него спасением, поскольку гарантировало капитану разлуку с генералом Карлтоном. Кремони уверял, что в жизни не встречал такого беспринципного честолюбца и эгоиста, как генерал. Рафи полностью разделял точку зрения капитана.

— Я участвовал в битве при Шайло[92], — сообщил лейтенант, перекладывая карты. — Двадцать тысяч убитых и раненых с обеих сторон. После битвы мы с ребятами были измотаны до предела и порядком приуныли, хотя генерал Грант спас положение и мы оттеснили южан. Меня отправили в дозор. Ночь выдалась лунная, а метрах в ста от меня дозор несли южане. Мы стали палить друг в друга, а потом нам это надоело, и мы начали делиться друг с другом газетами, кофе и табачком. Выносили гостинцы на середину нейтральной полосы и оставляли. Потом к нам в расположение забрел капрал-южанин. Сел на бревнышко и спросил, кто из наших играет в покер. Ну, у нас нашлось несколько умельцев. Капрал достал колоду, и мы сели с ним играть. Вскоре подошел еще один южанин, потом другой. В итоге собралась целая толпа — кто в серой форме, кто в синей, и все смотрят, как мы играем. Так увлеклись, что даже не заметили, как к нам подъехал конник. «О боже! — вскричал я. — Да это же генерал Грант!» — Лейтенант выдержал паузу.

Рафи, Цезарь и Джон Кремони подались вперед:

— И что же сделал генерал?

— Мы все повскакали, как нашкодившие школяры, и откозыряли ему. Грант уставился на нас, суровый, словно сфинкс. Достал изо рта сигару и спрашивает капрала-южанина: «Кто пока выигрывает?» — «Пока мы, — отвечает капрал. — Ваши остолопы в покере совсем не смыслят. Зато сражаются они будьте-нате, господин генерал». — «Временами приходится», — ответил Грант и поскакал прочь.

Коллинзу подумалось о двадцати тысячах убитых и раненых в битве при Шайло. Одна-единственная битва — и такие потери. На этом фоне стычки на перевале Сомнений казались детской игрой.

— Говорят, генерал Грант уверяет, что знает только две песни, — изрек Цезарь, — «Янки-дудль» и еще одну.

Все усмехнулись, после чего Кремони снова принялся выпускать пар: капитану никак не давал покоя Карлтон.

— В Боске-Редондо навахо и апачи резали друг друга из-за бутылки виски, хромого мула или горсти зерна. Мерли как мухи. Вода грязная, от нее дизентерия, а тут еще им оспа в наследство от южан досталась. И что, как вы думаете, в этой обстановке делает Карлтон?

— Открывает школу, — отозвался Рафи.

— Открывает сраную школу. Сами можете представить, какой головокружительный успех ее ждал.

Что, правда? — с искренним любопытством поинтересовался лейтенант.

Кремони с жалостью посмотрел на нею, словно желая сказать: «Мои искренне соболезнования, дружите, что вы отлучились в сортир, когда раздавали мозги».

— Нет, — ответил капитан, — успехом она на самом деле не пользовалась. И вождь мескалеро объяснил мне причину.

— И что же он сказал? — Рафи, прищурившись, оторвал взгляд от карт.

Кремони откинулся на стуле и, запыхтев сигарой, уставился в потолок, прикидывая, как половчее перевести с испанского на английский слова индейца.

— А вот что: «Вы говорите, будто вам многое доступно, потому что вы учились по книгам. Теперь послушайте, что думаем мы. Вы с младых лет трудитесь до седьмого пота. Вы учитесь и учитесь, чтобы наконец научиться изготовлять все те удивительные вещи, которые у вас есть. Потом у вас заканчивается детство и начинается взрослая жизнь. Вы строите дома, корабли, города. Потом вы умираете, не в силах забрать с собой нажитые богатства. Мы зовем это рабством».

— Он прав, — кивнул Рафи. — Апачам работать без надобности.

— Именно так и сказал вождь. Мол, они свободны как ветер, и пусть остальные, вроде мексиканцев, работают ради них. То, что нельзя получить от мексиканцев…

— А также американских скотоводов, фермеров и старателей, — вставил лейтенант.

— То, что нельзя получить у других людей, апачи возьмут у рек, лесов, гор и равнин. Вождь сказан: «Мы не станем отправлять наших детей в ваши школы, чтобы они превратились в таких же рабов, как вы».

— Вождь собрал свое племя и со всем скарбом снялся с места; — закончил за капитана рассказ Рафи, сунув ноги в толстых носках под мохнатое брюхо лежавшей Пачи. Стоял студеный декабрь, а собака излучала тепло, проникающее до самых костей.

— Жаль, я не видел лица Карлтона в тот самый момент, когда он узнал, что ночью пять сотен мескалеро скрылись из резервации, — рассмеялся Кремони.

Рафи усмехнулся про себя. Перед ним лежала внушительных размеров кучка долговых расписок, а внутри него плескалась пара бокалов более чем посредственного бренди, которое все же придавало простенькой комнате, где они все находились, удивительный уют. И что самое главное — сейчас у него на руках имелись карты, сулившие победу. Рафи почувствовал себя везунчиком, настоящим баловнем судьбы.

Однако наслаждался он блаженной негой недолго.

Когда послышались крики и выстрелы, Кремони с лейтенантом стремглав бросились наружу, но Рафи с Цезарем их все же опередили. Они со всех ног понеслись к стоянке фургонов, лавируя между солдатами, которые выбегали из казарм, на ходу одеваясь и заряжая новенькие винтовки «Спрингфилд».

Впереди двух друзей бежала Пачи. Рафи чувствовал, как ему в ноги впиваются острые камни и колючки, и понимал, что его последней паре носков из бизоньей шерсти пришел конец. Коллинз мысленно костерил себя на чем свет стоит. Ну зачем он снял сапоги? Почему не привязал Рыжего прямо у дверей? Впрочем, какая разница? Апачи уведут его откуда угодно, если конь им позволит. А ведь Рафи почти поверил сержанту, уверявшему, что апачи никогда не нападут на форт, потому что считают это место проклятым. Цезарь добежал до стоянки фургонов первым.

— Отелло с Дездемоной на месте, а двух других нету! — крикнул он. — Я осмотрю фургон.

Рафи с облегчением выдохнул, увидев на фоне розовеющего рассветного неба силуэт Рыжего. Коллинз понимал, что пускаться с солдатами в погоню за индейцами бессмысленно, поэтому даже не стал седлать коня.

Ковыляя, он направился к Рыжему. Подойдя к коню, Рафи погладил его по носу и нежно сжал ему уши — чалый от этой ласки просто млел. Рыжий ткнулся мордой хозяину в грудь и легонько толкнул. Рафи провел рукой по шее коня Пальцы нащупали странный предмет, запутавшийся в гриве. При ближайшем рассмотрении оказалось, что предмет не просто запутался: его привязали к гриве. Рафи срезал вешицу и принялся разглядывать.

— Кто к тебе наведывался, старина?

Рыжий не ответил.

Рафи не сомневался, что у него в руках амулет, и явно работы апачей. Коллинз готов был поклясться, что амулет принадлежал Лозен. Вопрос в другом: к худу она его оставила тут или к добру?

Маленький амулет на широкой ладони Рафи был легче паутинки. Коллинз потрогал крошечный птичий череп, погладил перышки огрубевшими, покрытыми шрамами пальцами. Сам не зная почему, он вдруг уверился, что Лозен оставила им с Рыжим амулет с целью привлечь на их сторону удачу.

Высокая протянула сложенное одеяло, поверх которого лежали отделанная бахромой сумка и кисет с табаком. Женщина покачнулась и потеряла равновесие, но Лозен успела подхватить вещи, прежде чем они упали на землю.

— Помоги мне, Сестра, — запинаясь, произнесла Высокая. Глаза у нее были мутные — от таких Лозен всегда воротило. Хотя скудные припасы племени на зиму подходили к концу, Высокой каким-то чудом удалось собрать достаточно кукурузы, чтоб он забродила, превратившись в тисвин, густое питье серого цвета.

— Кто захворал?

Ничего не ответив, Высокая повернулась и, пошатываясь, побрела прочь. Лозен передала подарки Дочери и двинулась вслед за женщиной.

— Ты придешь танцевать? — крикнула ей вслед Дочь.

— Если получится.

Не успела Лозен добраться до жилища Высокой, как услышала плач ребенка. Наверное, та снова поила малыша тис-вином.

Высокая уснула, а Лозен весь день до глубокой ночи пела заклятия, тогда как ее бабушка и две бабушки малыша тянули: «Ю-ю-ю-йом». Лозен нанесла на лоб, губы, подбородок и грудь ребенка пыльцу, всякий раз выкрикивая взрывной гортанный клич: «Ха! Ха! Ха!» Нашептывая молитвы, она растерла тело ребенка вырезанным из дерева изображением змеи. Наконец, воскликнув: «Угаш! Изыди!» — она бросила деревяшку в огонь.

Затем, продолжая читать заговоры, Лозен стала растирать сведенные судорогой конечности и шею ребенка. Постепенно шаманка впала в транс. Она не слышала, как вдали стучат танцевальные барабаны, не замечала пения старух вокруг. Она забыла, что мужчины, с которыми она участвовала в налете на форт, сейчас рассказывают победной пляской о своем успехе. Она не слышала хохота, когда Вызывающий Смех, высмеивая горделивый боевой танец, принялся отплясывать над тощим грязным куренком, которого невесть где добыл.

С приближением рассвета к поющим старухам стали присоединяться другие члены племени, среди которых были Ветка Кукурузы, Мария и даже Одинокая. Под конец в едином ритме качались и пели два десятка человек. Когда взошло солнце, у ребенка почти кончились силы бороться. Лозен отчаялась. Ноги невыносимо ныли оттого, что она провела в сидячем положении всю ночь. Больше всего на свете ей сейчас хотелось спать, но вместо этого она решила еще раз вознести молитву Дарителю Жизни.

Дочитав ее до конца, она опустила взгляд и увидела, что мальчик успокоился. Дыхание выровнялось, а мышцы расслабились. Лозен возблагодарила Дарителя Жизни, а потом принялась трясти спящую Высокую.

— Никогда больше не давай своим детям тисвина, — строго произнесла Лозен, когда женщина проснулась.

Высокая испугалась, будто шаманка пригрозила навести на нее порчу в случае непослушания.

— Хорошо, Тетушка.

Лозен с Бабушкой отправились домой. По дороге они видели, как участники танцев, зевая и тихо переговариваясь между собой, расходятся по стойбищам.

— Тебе кажется, что ты побывала в ином краю? — спросила Бабушка.

— Да. — Лозен узнавала людей, попадавшихся ей навстречу, но при этом они почему-то казались ей незнакомыми. Она всегда ощущала себя подобным образом после долгого пения заговоров.

— Когда мы поем заклятия, Даритель Жизни помещает нас в обитель духов, — пояснила Бабушка.

Лозен очень хотелось закутаться в одеяло и хорошенько выспаться, но, вернувшись домой, она обнаружила, что ее ждет родня. Когда пришла мать Ветки Кукурузы и Текучей Воды, Викторио отошел в сторону и сел к женщинам спиной. Женской половине семьи предстояло обсудить обряд, который готовилась пройти Дочь.

— Глазастая согласилась стать ее покровительницей, — промолвила Текучая Вода. — Скажи, Сестра, ты сможешь встать с ней в пару, когда придет время танцев? — обратилась она к Лозен.

— Да.

Решив этот вопрос, женщины заговорили о том, кого попросить бить в барабаны, петь и вести ритуал. Они прикинули, какие вещи понадобятся для подарков и сколько за них придется отдать лошадей. Больше всего их беспокоил вопрос, как избежать стычки с синемундирниками в течение нескольких месяцев, нужных для подготовки церемонии, и как не подпустить солдат к племени в те несколько дней, пока будет длиться обряд.

— Можем согласиться перебраться в то место, которое приготовили нам синемундирники, — предложила Ветка Кукурузы. — Там на нас никто не нападет.

— Нет. — Текучая Вода была непоколебима. — Ты сама слышала, какие ужасы родня Широкой рассказывает об этом крае. Мы все заболеем и умрем обезображенными, совсем как мескалеро.

Мать Текучей Воды взяла мокасины, которые чинила, и направилась к своему костру. Викторио макнул кусок тыквы в котелок с тушеной зайчатиной и направился к женщинам. Большинство воинов брезговали женским обществом, но Викторио всегда был рад выслушать их мнение по тому или иному вопросу, поскольку знал: они воспринимают мир иначе, чем мужчины.

Помимо того, что Викторио ломал голову, как провести обряд Дочери, не опасаясь нападения синемундирников, его снедали и другие тревоги. Синемундирники требовали, чтобы все апачи переселились в специально отведенные для них места и жили там под наблюдением военных.

— Этот край наш. Мы вольны селиться, где пожелаем, — заявил Викторио. — Так было всегда. А теперь синемундирники хотят решать за нас, где нам жить и охотиться.

— А почему особое отведенное для нас место не может быть прямо тут? — спросила Лозен. — Давайте попросим Ц’эка, пусть дозволит нам остаться. До форта отсюда всего день пути. Синемундирники могут прямо там раздавать нам еду и подарки. Нашу долю провизии мы используем, когда придет пора готовить пир в честь ритуала.

Викторио улыбнулся про себя. Ни один из мужчин еще не предложил такого. Возможно, они считали подобное решение слишком здравым и потому сомневались, что бледнолицые в своем безумии на него согласятся. Что ж, может, так и есть.

— Бледнолицые не станут вести переговоры о мире, — покачал головой Викторио. — Они стреляют в любого, кто пытается к ним приблизиться.

— Это правда. Вспомните, что сказал нантан синемундирников, — добавила Текучая Вода.

Беженцы-мескалеро поведали о приказах, которые генерал Карлтон отдал солдатам: «Мужчин за пределами резервации убивать вне зависимости от того, чем они занимаются. Женщин и детей задерживать и направлять в резервацию». Казалось, он был единственным, кто не желал признавать безумие своих действий: сперва он требовал от апачей переселиться в резервации, а потом, когда индейцы отправлялись в путь, приказывал открывать по ним огонь. Лозен назвала Карлтона Бидаа-Дигиз, Косоглазым, поскольку он не видел дальше кончика своего носа.

— Этот бледнолицый, Ц’эк, стал нам как отец, — промолвила Лозен. — Он не врет. И хорошо с нами обращается.

Честно говоря, этот бледнолицый вел себя с апачами столь достойно, что его даже прозвали Ба'ч'офлии — Достойный Доверия.

— Но мы не знаем, где он.

— Можно попросить Волосатую Ногу передать ему весточку.

Викторио хмыкнул. А что, если сестра права? Вдруг Волосатая Нога сможет им помочь? Он слыл честным человеком, совсем как Ц’эк.

— Но как его отыскать?

— Я знаю, по какой дороге он ездит. Могу его дождаться, — предложила Лозен.

— Это слишком опасно. — От тревоги голос Текучей Воды сделался хриплым и резким.

Лозен стала для племени незаменимой, она не имела права идти на такой риск. Кроме того, Текучая Вода понимала, что Викторио не отпустит сестру одну и поедет вместе с ней. Вождь называл Лозен своей правой рукой. Они были неразлучны.

— Я с тобой, — промолвил Викторио.

— Послушай, Брат, тебе лучше остаться. — Лозен не стала произносить вслух того, о чем все думали.

А если Викторио попадет к синемундирникам в плен? Если ему отрубят голову и выварят ее, чтобы забрать его череп? После жуткой гибели Красных Рукавов многие из апачей уверовали, что синемундирники поедают своих пленников. А если сама Лозен попадет в ловушку?

— Пусть со мной поедет Мария, — предложила девушка. — Она владеет наречием мексиканцев и может общаться с Волосатой Ногой. Впрочем, он и сам немного понимает наш язык.

Викторио не думал, что план сработает, но если уж у кого и получится передать весточку Ц’эку, так это у Лозен.

В сгущавшихся сумерках возницы, среди которых были Рафи с Цезарем, поставили фургоны каравана в круг, перетянули веревками колеса и привязали к ним лошадей, а к дышлам — уставших мулов. Кто-то стал кухарить, кто-то сед поболтать и перекинуться в картишки. Пачи устроилась у колес и скалила зубы на любого пса, выказывавшего малейшее желание познакомиться с ней.

Дюжина членов караула поставила палатки и привязала коней среди кедров. Прислонив оружие к дереву, бойцы развесили на ветках патронташи, пороховницы и ранцы. В дозор заступали и военные, и гражданские, хотя некоторым возницам это не особо нравилось.

Нет-нет, они не имели ничего против того, чтобы подежурить, — им просто было не по вкусу общество солдат. Дело в том, что бойцы 125-го полка были чернокожими, а вид бывших рабов в военной форме США казался омерзительным тем возницам, кто происходил из южан. Цезарь по возможности старался почаще ехать бок о бок с солдатами, силясь отыскать среди них людей, обитавших неподалеку от плантации, где жил его отец, — ему хотелось узнать, что там произошло за время войны.

Перелив горячую воду из котелка в оловянный таз, водруженный на перевернутый ящик, Рафи принялся полоскать изношенную последнюю пару носков и одну из двух своих рубашек, одновременно поглядывая на Цезаря, готовившего ужин. Рафи был не единственным зрителем. Вскоре к ним подтянулись возницы, погонщики, а также лейтенант с сержантом. Лейтенант, подстреливший оленя, принес мясо, и Цезарь поставил на огонь еще один котел.

С самого Санта-Фе, когда караван становился на ночлег, лейтенант всякий раз приходил к Рафи с Цезарем. Коллинза удивляло, как униженно, чуть ли не на коленях белый лейтенант умоляет чернокожего Цезаря пойти служить к нему в полк, собранный из бывших рабов, некогда трудившихся на плантациях. Впрочем, Цезарь, мягко говоря, сильно выделялся на их фоне. Он умел читать, писать и считать, был в два раза сильнее обычного мужчины и прекрасно знал здешний край. Лейтенант сулил негру сержантские нашивки и более чем щедрый оклад в пятнадцать долларов в месяц: два доллара сверху лейтенант обещал накидывать из собственного жалованья.

Когда Цезарь вежливо отклонил предложение, Рафи выгнул бровь. Заметив это, Цезарь объяснил свой отказ. Вернее сказать, объяснением это сложно назвать. Он только спросил Рафи:

— Ты бы пошел снова служить в армию?

Рафи лишь рассмеялся в ответ. Ни за какие коврижки.

Цезарь немало времени провел бок о бок с военными. Он видел, как солдаты в поту на августовской жаре делают кирпичи из сырой глины для будущих казарм, которые все равно не укроют от дождя и ветра. Он наблюдал за тем, как колют и таскают бесчисленные кубометры дров. В итоге негр пришел к выводу, что солдатский удел не очень отличается от рабства, особенно если вспомнить жестокие наказания, к которым офицеры порой даже за малейшие провинности приговаривали подчиненных.

В городах, деревнях и фортах Цезарь, обращаясь к белому, всякий раз называл его масса, а к имени добавлял «сэр». Он редко открывал рот сам, как правило заговаривая только в том случае, когда к нему обращались. Но в дороге Цезарь преображался. Он рассказывал истории о своем житье-бытье в Сан-Франциско, травил байки о хитром братце Кролике. Когда Цезарю надоедало разговаривать, он принимался петь. Сегодня он остановил свой выбор на старой невольничьей песне, которую любили на плантациях Юга. «Коли палец надоел, ты им ткни в опоссума», — тянул Цезарь.

Днем по дороге он подбирал хворост и кидал его в «брюхо опоссума» — шкуру, натянутую под днищем фургона. К вечеру, когда они останавливались на ночлег, там скапливалось достаточно дров для того, чтобы развести костер Цезарь складывал платок в узкую полоску и повязывал ее на голову чтобы пот не затекал в глаза. Когда негр трудился над ужином, то время от времени вытирал руки о кусок мешковины, предусмотрительно заткнутый за пояс.

В помятом котелке булькали крыжовник и смородина. Медленно закипало варево с очищенными стеблями камыша, иван-чаем и четвертью тушки ягненка. Цезарь обернул ручку мешковиной, снял котелок с походной печки и поставил доходить до нужной кондиции, кинув в кушанье немного бурого сахара и плеснув уксуса, которым они с Рафи обычно чистили оружие.

Сегодня Коллинзу удалось подстрелить пекари, и Цезарь принялся накладывать на сковородку куски свинины с ребрышками. Время от времени он брался за новенькую кисть, изначально предназначенную для смазывания осей фургона. Сейчас он наносил ею на мясо соус под названием «Пылающий дом»: смертоносную смесь из молотого перца чили, тертого лука, чеснока, крепкого кофе и виски.

Сковородка с шипящими кусками мяса, каждый из которых был размером с кулак, занимала центральную конфорку. Вместе со свининой жарился зеленый лук с прошлогодней померзшей картошкой и морковью. Со стороны Цезарь напоминал искусного фехтовальщика. Отставив назад левую руку для сохранения равновесия, он приплясывал вокруг плиты, время от времени хватая сковородку и подбрасывая на ней содержимое, которое плевалось и стреляло каплями жира, словно искрами фейерверка.

Бросив в кушанье горсть нарезанных перцев чили, Цезарь добавил соли и перемешал содержимое. Долив соуса, высыпав снежной вьюгой муку и плеснув чуток воды, он принялся ворошить мясо на сковородке, пока соус не превратился в густую подливку.

— Ну и ну, — восхищенно покачал головой лейтенант. — И где же ты так навострился готовить?

Цезарь чуть запнулся.

— Ну… а что тут такого… сэр… — протянул он, будто бы разом позабыв все слова. Он принял почтительный вид, неуловимо напоминая хамелеона, меняющего окраску сообразно окружающему фону. — Мама научила, сэр.

Рафи знал, что это правда, но лишь отчасти. Цезарь был слишком осторожен и хитер. Он не желал признаваться, что узнал о существовании терминов «бланшировка» и «пюре», когда в Сан-Франциско устроился на работу в бордель. Цезарь клялся, что тамошний французский повар мог бы сварить потрясающий суп даже из пары старых сапог.

Если бы кто-нибудь узнал, что он, чернокожий, путался с белыми женщинами, пусть и легкого поведения, Цезаря ждала смертельная опасность. Впрочем, негр в любом случае предпочитал не распространяться о своей личной жизни. Лишь Рафи знал о тихой мексиканке по имени Мерседес, всякий раз привечавшей Цезаря в Сокорро, о жизнерадостной прачке Консепсьон из Тусона, которая не ограничивалась стиркой белья, и о Пилар из Тубака, научившейся у Цезаря готовить овощи и свиной шпик.

После ужина Рафи отправился на речку мыть котелки, а Цезарь стал кормить и поить лошадей с мулами. Они оба с нетерпением ждали, когда удастся почитать их последнее приобретение — «Двенадцатую ночь». Послушать друзей приходили погонщики, возницы и солдаты. Публикой они оказались на редкость смирной и тихой. Это было важно, особенно принимая во внимание, что все эти люди были вооружены до зубов, и стоило кому-нибудь почесаться или кашлянуть, что случалось нередко, как тут же появлялись на свет стволы и ножи.

Цезарь отказался принимать участие в публичном чтении, предоставив это право Рафи. Известие о том, что негр знает грамоту, могло многих уязвить, а это было ни к чему. Наконец все расселись на складных парусиновых стульях у костра, и Рафи прочел первые строчки пьесы — слова герцога Орсино:

— Коль музыка, ты — пища для любви, играйте громче, насыщайте душу!..[93]

Внезапно Рыжий вскинул голову и навострил уши. Пачи зарычала, потом залаяла. Ее гавканье подхватили другие псы. Хор койотов отозвался им воем где-то в горах. Все кинулись врассыпную в поисках укрытий. Металлическими цикадами защелкали застежки патронташей.

И люди, и собаки замерли в ожидании. Наконец псы заскучали и вместо ветра принялись нюхать друг друга. Как только поднялась тревога, Рафи затушил костер, так что о чтении не могло быть и речи. Закутавшись в одеяло, Коллинз улегся спать, сунув под голову седло. Он успел так глубоко погрузиться в убаюкивающие волны грез, что поначалу ему подумалось, будто женский голос ему снится. Да и откуда, если подумать, тут взяться женскому голосу?

— Ола, капитан. Капитан Пата Пелуда.

Рафи похолодел. Его охватил трепет. Снова залаяли собаки. К нему поспешил лейтенант с винтовкой в руках, направленной в ту сторону, откуда послышался голос. Лейтенант не мог похвастать семью пядями во лбу, но все же у него хватало мозгов советоваться с теми, кто был умнее его.

— Кто это, черт подери?

Рафи открыл рот, чтобы сказать: «Это мои друзья», но осекся. Его неправильно поймут. Его уже и так называют негролю-бом, а теперь начнут судачить, что он без ума от индейцев.

Без ума от индианки… «Так, стоп, это путь в никуда», — оборвал он сам себя.

— Я так думаю, кто-то желает вступить в переговоры, — изрек наконец Рафи.

— Прикажу своим седлать коней. Мы сами встретим гостей.

— Там может ждать ловушка, — возразил Рафи. — Вдруг они хотят увести вас подальше от каравана, чтобы на него было легче напасть? — Он решил воспользоваться доверчивостью и неопытностью лейтенанта и предложил: — Присмотрите лучше за Рыжим, а я со своим помощником схожу и выясню, чего им надо. Если услышите пальбу, отправьте нам на подмогу несколько человек с сержантом Моттом.

Рафи давно уже заметил, что решительные действия с его стороны часто помогали молодым, зеленым офицерам взять себя в руки. Надев шляпу, Коллинз на удачу прикоснулся к амулету Лозен, прикрепленному к ленте вокруг тульи. Сунув кинжал в сапог, он зарядил пистолеты и поставил их на предохранители. Цезарь последовал его примеру.

Рафи вытащил из костра горящую ветку. Он знал, что не может обратиться к Лозен по имени: это нанесло бы ей обиду.

— Ё вето! — крикнул он. — Я иду.

— Абахо эль аламо гранде аль ладо дель рио! — раздался ответ.

— Она хочет встретиться с нами у реки под высокой сей-бой, — по привычке перевел Рафи Цезарю, хотя негр за последнее время успел серьезно продвинуться в испанском благодаря Мерседес, Консепсьон, Пилар и невесть кому еще. Не исключено, что сейчас Цезарь воспринимал испанский на слух даже лучше Коллинза.

— Кто она? — спросил Цезарь.

— Бьюсь об заклад, это та самая чертовка, которая без конца пытается увести у меня Рыжего.

Пачи, не умолкая, глухо рычала. Рафи даже не глядел на собаку. Он и так знал, что у нее сейчас вздыбилась на загривке шерсть. Коллинз прекрасно понимал, каково сейчас псине: у него самого сейчас шевелились волосы на затылке.

От голоса Лозен у него по телу пошли мурашки — по большей части, конечно, от страха, но не только. Что ей от него нужно? А вдруг это и правда ловушка? Тогда он, совсем как в песне Цезаря, тычет пальцем в опоссума, рискуя и своей головой, и жизнью друга.

В висках стучала кровь. Рафи замер. Он был готов в любой момент услышать пронзительный боевой клич апачей и свист стрел. Затем в тишине раздался мирный хруст камешков под сапогами Цезаря. Спокойствие, исходящее от его размеренных шагов, придало Коллинзу уверенности и сил.

Цезарь был человеком отважным, хотя храбростью в этих краях мало кого удивишь. Однако бывший раб каждый день просыпался, зная, что его может оскорбить или ударить какой-нибудь мерзавец, куда менее образованный, сильный и благородный. Цезарь жил с осознанием этой простой истины, для чего требовалась сила духа особого рода.

Рафи потянулся рукой к шляпе и снова коснулся амулета. Пальцы прошлись по синему камешку, крылышкам колибри и крошечному, меньше его мизинца, птичьему черепу. Прикосновение к оберегу успокоило Рафи. Да, вокруг царит кромешная мгла, но он, Коллинз, идет к человеку, который подарил ему амулет. Страх окончательно оставил Рафи, и он похвалил себя за то, что в очередной раз сумел сохранить выдержку и не выставить себя дураком.

Факел быстро прогорел, и, чтобы осветить себе путь, друзьям пришлось поджигать пучки травы. Добравшись до рощи, Рафи увидел под высокой сейбой два силуэта. И как этой чертовке раз за разом удается обходить караулы, оставаясь незамеченной?

— Ке киэре? — спросил Рафи. — Что нужно?

Он принялся ждать, пока Лозен шепотом переговаривалась со своей спутницей — скорее всего, пленной мексиканкой. Наконец Лозен, запинаясь, заговорила на испанском. Вторая девушка шепотом подсказывала ей слова.

— Мой брат, именуемый Викторио, хочет поговорить с Ц’эком.

— Твой брат желает мира?

— Да, если нашим людям разрешат остаться в этом крае.

— Вы просите устроить резервацию в Теплых Ключах? В Уорм-Спрингс?

— Резервацию? — Лозен посовещалась со спутницей. — Си, — кивнула индианка. — Ресервасъон. Бина ’нэст 'тльоо.

— Бена несло?

Тихий смех Лозен напоминал рябь на поверхности пруда.

— Бина ’нэст ’тльоо, — медленно и отчетливо повторила она, будто обучая Рафи правильному произношению. — Это значит, — Лозен запнулась, подбирая слова на испанском, — огибающий их забор.

— Где твой брат хочет поговорить с доктором Стеком?

— Он будет ждать в ивовой роще в маленьком каньоне к востоку от Аламосы.

— Когда? — Рафи отчаянно хотелось спросить у Лозен, поедет ли она с братом.

— Через месяц. На новой луне.

— Я все передам доктору Стеку.

— Энжу, — кивнула Лозен.

Рафи помнил, что это слово означает «хорошо». Скорее всего, девушка полагала, что переговоры подошли к концу.

— Спроси ее про Пандору, — коснулся Цезарь локтя друга.

— Как поживает та девушка, которой мы помогли вернуться в племя? — послушно поинтересовался Рафи.

— Она все еще жива.

«Она все еще жива». Что ж, времена сейчас такие, что, пожалуй, ничего другого знать не нужно. До Рафи неожиданно дошло, что сейчас у него появился шанс, о котором он уже давно мечтал. Он наконец-то стоит лицом к лицу с женщиной-аиачем, которая спокойно с ним разговаривает, вместо того чтобы всеми силами пытаться его убить. Вроде бы беседуй на здоровье, а в голове вместо вопросов — звенящая пустота. Спросить, съели ли они лошадей, которых угнали из форта месяц назад? Или как поживает подзорная труба, которую она когда-то украла у него?

— Твой народ страдает? — Стоило Рафи задать вопрос, как он тут же показался нелепым. Само собой, страдает. Или нет? Обычно апачи сами несли страдания другим, а сами, казалось, были им не подвержены.

Лозен подняла руку ладонью к себе и сжала ее в кулак, оставив направленным к небу лишь мизинец.

— Мы носим наши жизни на кончиках ногтей, — сказала она спокойно, без горечи и злобы, хотя у нее были основания негодовать.

Пока Рафи переваривал ответ, Лозен со своей спутницей скрылись в темноте. Казалось, их силуэты, очерченные светом звезд, только что стояли перед ним, как вдруг в один миг пропали — словно призраки, которых так боялись сами апачи.

— «Мы носим наши жизни на кончиках ногтей», — недоуменно повторил Цезарь. — И что же это может означать?

— Не знаю.

На самом деле Рафи знал. Просто не мог объяснить. 

Когда Рафи, добравшись до Санта-Фе, заглянул к Стеку, доктор сидел, склонившись над столом, и с мрачным видом писал ответ на очередное распоряжение генерала Карлтона. Сдвинув очки на кончик тонкого носа, Стек глянул поверх них и просиял, увидев перед собой Коллинза. Стоило доктору узнать о том, что Викторио просит встречи с ним и готов договориться о мире, при условии что его племени разрешат остаться в родном краю, как настроение у Стека заметно улучшилось.

Отправившись на следующее утро в путь в обществе Рафи и Цезаря, он что-то с довольным видом напевал себе под нос, покуда приятели по очереди прямо в седлах, передавая друг другу книгу, читали вслух «Двенадцатую ночь».

— Мне эта пьеса нравится больше остальных, — признался Цезарь.

— И почему же? — поинтересовался доктор Стек.

— Потому что брат Виолы Себастьян на самом деле не утонул, оказался жив-живехонек.

— А у тебя есть брат?

— Был. Сейчас он на небесах.

— Число наших братьев и сестер определяет Господь, — заметил Стек, — но он не ограничивает нас в друзьях.

«Которых в здешнем краю отыскать сложнее, чем зубы в клюве у курицы», — добавил про себя Рафи, порадовавшись, что ему все же удалось найти друга в лице Цезаря. Большую часть дороги до Боске-Редондо протяженностью почти полтораста километров они читали «Двенадцатую ночь».

Генерал Карлтон приезду гостей не обрадовался.

— Запрещаю! Ни за что! — гремел он, грохоча кулаками по столу с такой силой, что на нем подпрыгивали перьевые ручки, чернильница и счетная книга. — Все решения по индейцам в Нью-Мексико принимаю я. Я здесь представляю власть!

Стек не терял надежды, что у генерала осталась хоть капля здравого смысла, к которому доктор и воззвал:

— Но предложение Викторио устроить резервацию в его родном краю вполне разумно. Я уверен, что нам с ним и прочими апачами чирикауа удастся прийти к соглашению, которое всех устроит.

— Вы и близко не подойдете к Викторио! — взревел генерал. — С ним будет вести переговоры один из моих офицеров. Он поставит его племя перед выбором: либо они подчинятся армии Соединенных Штатов Америки и мирно переедут в Боске-Редондо, либо я объявлю на них охоту и перебью всех до последнего.

— Но это же чудовищно!

— Извольте немедленно уйти! — Глаза Карлтона, казалось, вот-вот вылезут из орбит. — Если вы осмелитесь сюда вернуться, я прикажу солдатам вывести вас вон.

Майкл Стек оперся рукой о стол, подался вперед к разъяренному генералу. Палец доктора замер в сантиметре от носа вояки.

— Вы сумасшедший, — тихим, спокойным голосом произнес Стек. — Лицемерный, жадный, жестокий, безмозглый, ничего не желающий видеть психопат с манией величия.

Рафи никогда раньше не доводилось слышать о мании величия, но определение пришлось ему по вкусу. Равно как и слово «психопат», которое как нельзя лучше подходило Карлтону.

Рафи встретился с Цезарем на окраине Аламосы незадолго до рассвета, и друзья двинулись в юго-западном направлении. Негр ехал на сером в яблоках мерине — единственном коне, не уступавшем Рыжему в росте. Цезарь кинул на приятеля веселый взгляд:

— Ты уверен, что хочешь отправиться в логово львов именно на Рыжем?

Рафи язвительно улыбнулся в ответ:

— Если апачи захотят его заполучить, им сперва придется прикончить меня. Да и, думаю, Рыжего тоже.

Даже зная, что Пачи нет рядом, Рафи все равно поискал ее глазами. Кому-то из кобелей все же удалось отыскать ключик к сердцу псины, и прошлой ночью она родила четверых щенков. Когда сегодня утром Рафи выходил из маленького постоялого дворика в одном из переулков Аламосы, он заметил хозяйских детей, которые завороженно разглядывали коробку со щенками, которую сами же вчера выстилали соломой.

Рафи не спрашивал Цезаря, где тот провел ночь. В заведениях, где большинство клиентов говорило на английском, чернокожих не привечали. Если Рафи пытался настаивать, чтобы его другу дали ночлег там же, где и ему, начинались безобразные скандалы. Неоднократно друзьям приходилось покидать постоялый двор и спать под деревом, поэтому Цезарь, как правило, искал ночлег сам. У него был настоящий талант находить тех, кто готов был на ночь окружить его теплом и заботой.

Друзья вели в поводу двух мулов, груженных подарками, купленными по просьбе доктора Стека на рынке Аламосы. Майкл не стал вдаваться в подробности, но Рафи решил, что подарки призваны сгладить у Викторио и его товарищей неприятное впечатление, оставшееся после встречи с представителем Карлтона, генеральным инспектором Дэвисом. Дэвис огласил ультиматум генерала, и Викторио, не будь дураком, естественно, отказался перебираться с племенем в Боске-Редондо. Вместо этого вождь ускакал со своими воинами в горы, и с тех пор их никто не видел.

Рафи был знаком с офицером, отправленным Кар ионом на переговоры. Впоследствии Коллинз видел, как тот в офицерской столовой поднял стакан с бренди и произнес тост: «За смерть всех апачей и мир с процветанием этому краю!»

Коллинз не мог не признать: зерно здравого смысла в тосте все же присутствовало. Если бы остальные белые были похожи на доктора Стека, еще оставалась бы надежда на возможность мирного сосуществования. Увы, Стек являлся исключением, и до встречи с ним Рафи вообще не подозревал, что такие люди существуют в природе. Покуда апачи жили с американцами бок о бок, о мире и процветании можно было не мечтать. Стек рассуждал о необходимости сохранить «этот занятный народ» — именно так он называл апачей, — но, с другой стороны, ему не приходилось зарабатывать себе на жизнь в качестве возницы, старателя или скотовода.

Рафи и Цезарь двинулись вверх по течению маленькой речушки, медленно поднимаясь в гору. Журчание воды напоминало хихиканье — словно речушка смеялась оттого, что ее щекочут кончики ивовых ветвей, касающиеся прозрачных струй. Ночью прошел дождик, смывший пыль с деревьев, кустов и камней, которые теперь сушило солнце. Позабыв о былых ссорах, щебетали птицы. Что ни говори, отличный денек, чтобы поставить на карту свою жизнь!

— А откуда ты узнал, где стоит лагерем Викторио? — спросил Рафи Цезаря.

— От Хосефы. Она говорит, что жители Аламосы якшались с этим племенем апачей еще в те времена, когда ее бабка пешком под стол ходила.

— Хосефа? Так ты и в Аламосе себе женщину завел?

— Можно сказать и так. — Цезарь одарил приятеля улыбкой, способной свести с ума любую представительницу прекрасного пола вне зависимости от возраста.

— А Хосефа тебе не рассказала, почему апачи никогда не нападали на Аламосу?

— По ее словам, тамошние жители всегда относились к апачам по-людски. Не устраивали на них засад, не обманывали, не воровали их женщин, не продавали паленый виски.

— Что ж это получается, — усмехнулся Рафи, — в Аламосе живут сплошь святые?

— Да нет, конечно, — хмыкнул Цезарь. — Просто представь, что у тебя на заднем дворе поселилось семейство гремучих змей. Они умные до жути, так что перебить их не получится. Остается одно: научиться худо-бедно жить в мире.

— Пожалуй, ты прав.

— Как думаешь, апачи нас сперва пристрелят или сначала все же поздороваются? — Цезарь пристально посмотрел на друга.

— Думаю, поздновато ломать над этим голову.

Примерно к середине дня приятели добрались до места, где речушка исчезала в базальтовой скале, вздымавшейся к ясному синему небу метров на тридцать. Спешившись, они расположились под ореховым деревом: по словам Хосефы, там находилось традиционное место встречи. Раздался крик ястреба, пронзительный и протяжный, однако птицы в небе было не видать. В крике этого пернатого хищника Коллинзу всегда слышалась печаль, но сейчас от него по телу пошли мурашки. Рафи мог поклясться, что его издал не ястреб.

— Хосефа сказала, сколько нам здесь ждать?

— Столько, сколько нужно. — Цезарь внимательно разглядывал вершину утеса.

Прошло несколько часов. Когда стало ясно, что солнце вот-вот начнет заходить за скалу, Цезарь вздохнул:

— Может, мы местом ошиблись. Может, надо ждать под другим ореховым деревом.

— Не переживай. Они наводят на себя лоск, надевают парадные фартуки и шемизетки, чтобы явиться при полном параде. Кроме того, не исключено, что их лагерь находится на приличном расстоянии отсюда.

— А что такое шемизетка?

— Черт меня подери, если я знаю. Кажется, какая-то часть женского наряда.

Вдруг Рыжий навострил уши. Пальцы Цезаря легли на приклад старого кремневого ружья в седельном чехле. К ним ехало по меньшей мере полсотни апачей. Да, можно было сказать, что они нацепили парадные шемизетки, но при этом, что очень обнадеживало, не стали разрисовывать лица красными полосками. Члены отряда были хорошо вооружены. Помимо традиционных копий, луков и ножей, многие воины владели мексиканскими кремневыми ружьями. У некоторых даже имелись многозарядные винтовки системы Спенсера и карабины Смита, стоявшие на вооружении северян во время недавней Гражданской войны.

Впереди ехал Викторио. Он совсем не был похож на загнанного зверя или оборванца сродни тем, что, кутаясь в лохмотья у дверей склада, терпеливо ждали раздачи провизии. Вождь, как и все члены его отряда, выглядел более чем достойно и величественно. На нем была отделанная бахромой кожаная рубаха, украшенная серебряными дисками, оловянными коническими подвесками и бисером, который также густо покрывал высокие мокасины.

Рядом с Викторио Рафи не без удивления увидел Кочиса и невольно подумал о том, сколько народу мечтает поймать этого вождя на мушку. Бок о бок с Кочисом на коне цвета крепкого кофе ехал высокий индеец зверского вида, кожа которого оттенком почти не уступала масти коня. Рафи никогда прежде не встречал столь смуглых апачей, да еще вдобавок такого крепкого телосложения. Незнакомец, казалось, состоял из сплошных мускулов, а весу в нем было не меньше девяноста килограмм.

Внешность крепыша подходила под описание неуловимого Длинношеего — самого кровожадного убийцы среди апачей. Кит Карсон, поведавший о нем Рафи, называл индейца Волчарой, а точнее, «Во-во-волчарой», поскольку тот сильно заикался. «Старый Во-во-волчара — живое воплощение гнева о двух ногах», — любил повторять Карсон.

Слева от Викторио ехали двое: Лозен и старик в шлеме из пестрых перьев и с длинными золотыми цепочками, свисающими с мочек ушей.

«Ага, — подумал Рафи, — это Нана, которого кличут Колченогим».

Рафи потрясло, насколько Лозен похожа на брата и как они оба красивы. Лозен ехала на гнедой лошади с черными ногами. Рафи вспомнилась кобыла, которую чертовка увела у дона Ахеля лет тринадцать тому назад, и он едва сдержал улыбку. Какой же лихой и дерзкой она показалась ему в тот день в мальчишеском наряде — набедренной повязке и рубахе!

Девушка чем-то напоминала Рафи героиню «Двенадцатой ночи» Виолу. И Виола, и Лозен не желали мириться с бесконечной стеной ограничений, которую воздвигали мужчины вокруг женщин. Сейчас Лозен, должно быть, за двадцать пять, при этом супруга ее нигде не видно, а сама она едет в компании мужчин.

Рафи старался не пялиться на девушку, хоть это было и сложно. Уж очень она выделялась на фоне воинов в набедренных повязках, пончо и головных уборах из меха, перьев, костей и оленьих рогов, в причудливых нарядах, где смешивались предметы одежды апачей, мексиканцев и американцев. Некоторые из воинов красовались в военных мундирах, причем следы пулевых отверстий на них были аккуратно заштопаны.

С мочек ушей Лозен свисали нитки бусинок, на шее покачивались бусы и ожерелья из ракушек. Она была одета в роскошную рубашку и тунику из оленьей кожи, вышитую причудливым узором из бисера и покрытую золотистыми пятнами — скорее всего, пыльцой рогоза.

И все же, несмотря ни на что, Рафи видел перед собой все ту же бойкую девчонку-сорванца. Чтобы было удобнее сидеть в седле, она подоткнула юбку, обнажив мускулистые смуглые бедра. Длинная бахрома, украшающая тунику, мерно покачивалась в едином ритме с движениями лошади. Весело позвякивали сотни крошечных оловянных конусообразных подвесок вокруг квадратного выреза туники.

На плечи девушки, словно потоки воды на покатые скалы, ниспадали длинные черные волосы, кончики которых доходили до самых бедер. Волосы были чистыми и мягкими. Для Рафи это стало неожиданностью. Интересно, а что апачи используют вместо мыла? Как индианки вообще сейчас моют голову, когда на апачей охотятся солдаты и повсюду рыскают банды пьяных старателей, желающих заполучить скальпы краснокожих? От солнечных лучей на волосах Лозен будто бы вспыхивали искорки. Пряди обрамляли лицо, словно крылья черного лебедя.

«Ты здесь не для того, чтобы восхищаться сестрой Викторио», — напомнил себе Рафи, подумав, что индейцы могут его прикончить, если заметят, как он таращится на сестру вождя. По крайней мере, так было принято в Техасе, где вырос Коллинз. Лозен взглянула на него с таким равнодушием, словно никогда прежде не видела. Рафи отплатил ей той же монетой.

Викторио спешился. Когда они с Рафи приблизились друг к другу, к ним откуда-то из арьергарда отряда подъехала женщина. Выглядела она как мексиканка, но носила наряд апачей.

Прежде чем Рафи успел что-либо сказать, Викторио обхватил его руками и притянул к себе. Коллинз справился с естественным порывом отстраниться и вырваться. В его родном краю мужчины не обнимались друг с другом.

— Приветствую вас от имени доктора Стека, — произнес на испанском Рафи.

Мексиканка взялась переводить. Едва услышав ее голос, Рафи тут же понял, что именно она была той спутницей, что ночью стояла рядом с Лозен в сейбовой роще у реки несколько месяцев назад.

— Где Отец Ц’эк? — спросил Викторио. — При виде его наши сердца преисполнились бы радостью.

— Нан тан этих земель — генерал Карлтон. Он запрещает Отцу Стеку встречаться с вами.

— Каль'тон, — Лозен скосила карие глаза к носу, — Бидаа Дигиз.

Мужчины рассмеялись. Улыбнулся и Рафи. Ему не составило труда догадаться, почему Лозен обозвала Карлтона косоглазым: генерал и вправду в силу своей узколобости и ограниченности не замечал очевидных вещей.

— В знак своей дружбы и уважения Отец Стек попросил передать вам эти подарки. — Рафи кивнул на мулов. — Он также просил передать, что сожалеет о решении лантана Карлтона и попытается убедить его дозволить вам остаться в этом краю.

— Чтобы жить там, где мы жили всегда, нам разрешение Каль’тона не требуется, — отозвался Викторио. — Мы же не требуем, чтобы Каль’тон забирал своих детей и жен и съезжал из собственного дома.

Вдруг один из молодых воинов спешился и направился к ним. Был он невысоким и жилистым, но Рафи мог поклясться, что такому вполне по силам бежать без устали много дней кряду по пересеченной местности. Впрочем, то же самое можно было сказать про любого другого бойца в отряде. Выделял молодого воина из общего ряда головной убор из цельной шкуры скунса — с головой, лапами, хвостом и даже остатками запаха.

Уперев подбородок в грудь, апач задвигал головой скунса, словно разговаривала именно она.

— Скажи-ка, Волосатая Нога, — промолвил скунс, — а у Каль’тона есть жена и дети?

— Да, думаю, есть. — Рафи чувствовал себя идиотом оттого, что приходится беседовать с дохлым скунсом, но остальных членов отряда происходящее донельзя веселило. Впрочем, положа руку на сердце, надо было признать, что скунс, говорящий на языке апачей, выглядел забавно.

— И где же они живут?

— Месяц пути на восток отсюда.

— Что ж, тогда они, должно быть, очень довольны. Ведь им не приходится каждый день общаться с Косоглазым!

Под смех спутников молодой человек взял под уздцы обоих мулов и повел к своей лошади.

Насколько Рафи понял, встреча подошла к концу. Слова доктора Стека переданы, подарки вручены.

— Хотите через меня отправить весточку Отцу Стеку?

— Ты поедешь с нами, — отрезал Викторио.

Здоровяк на кофейного цвета лошади недовольно захрипел, словно решение Викторио отвезти двух бледнолицых в родную деревню обратилось застрявшей в горле костью. Лицо здоровяка исказилось, он силился что-то сказать. Викторио полыхнул взглядом в его сторону.

Ах да, Кит Карсон говорил, что Волчара заикается. А еще Карсон упоминал, что логово Волчары находится в Сьерра-Мадресе, то бишь почти в двухстах километрах к югу от границы с Мексикой. Что ж, коли так, это нисколько не мешало ему совершать набеги на юг Аризоны и Нью-Мексико. Интересно, что завело его так далеко на север? Судя по тому, какими взглядами они обмениваются с Викторио, явно не братская любовь.

Вождь нетерпеливо махнул рукой и что-то отрывисто произнес. Потом он дал знак Лозен, которая протянула Цезарю широкую длинную ленту из мешковины.

— Чтобы вы дороги не видели, — пояснила мексиканка.

Цезарь кинул на Рафи вопросительный взгляд, и Коллинз кивнул в ответ. Цезарь сложил ленту в несколько раз и крепко завязал себе глаза. Когда Лозен протянула ленту Рафи, она подняла взгляд, увидела у него на шляпе свой амулет и улыбнулась. Коллинз с трудом справился с порывом протянуть руку и погладить ее по волосам.

Когда Рафи уже собирался приладить на глаза повязку, он увидел, как Лозен взяла поводья Рыжего и поехала вперед. Чалый заартачился.

— Все в порядке, дружище. — Рафи шагнул вперед и потрепал Рыжему уши.

Убаюкиваемый беседами на непонятном языке, Рафи погрузился в полудрему. Он отметил про себя, что никогда прежде не обращал внимания, насколько тихо апачи переговариваются между собой. Он не слышал ни криков, ни резких интонаций, столь свойственных беседам белых. Коллинз навострил уши, надеясь услышать голос Лозен. Тщетно.

Он почти уснул, когда услышал рядом голос Головы Скунса. Мария принялась переводить. По всей вероятности, воин решил развлечь бледнолицых.

— Бежал как-то по своим делам братец Койот, — начал байку молодой апач, — и вдруг увидел, как бледнолицый гонит перед собой стадо тучных овец. «Какие у тебя славные овечки, — промолвил Койот. — Возьмешь меня к себе пастухом?» — «Э-э-э нет, я слышал, тебе нельзя доверять», — ответил бледнолицый. Койот, однако, не желал отступать и все упрашивал и упрашивал, покуда бледнолицый наконец не сдался. «Ладно, — сказал он. — Только вот мой тебе наказ. Видишь вон ту трясину? Смотри, чтоб овцы к ней не подходили, а то она больно глубокая». Бледнолицый отправился домой, а Койот взял да сожрал всех овец, а останки скинул в трясину, сделав так, что только головы и хвосты торчали из грязи. Бросился он к бледнолицему и кричит: «Эй, твои овцы в трясине застряли. Скорее на помощь!» Глянул бледнолицый — и впрямь хвосты с головами из грязи торчат. «Беги ко мне домой и скажи моим женам, чтобы дали тебе лопату», — велел он Койоту. Койот прибегает к бледнолицему в дом и говорит его женам: «Ваш муж велел вам переспать со мной».

Рафи услышал, как фыркнул Цезарь. Апачи загоготали.

— Жены возразили: «Врешь ты все, не мог он такого приказать». Койот подошел к порогу и крикнул: «Жены тебя не слушаются!» А тут бледнолицый как заорет: «Передай им, чтоб делали, как я сказал, да не мешкали!» — «Слышали? — повернулся к женщинам Койот. — А я что вам говорил?» Ну, жены и переспали с Койотом. А он, получив желаемое, убежал, весело хохоча.

Закончив рассказ, молодой воин, посмеиваясь, удалился. Возобновились разговоры. Через некоторое время Цезарь затянул церковный гимн, который любили распевать за работой рабы, трудясь на хлопковых плантациях.

Когда Цезарь дошел до конца куплета и сделал паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, Рафи вдруг заметил, что все разговоры стихли. Может, попросить Цезаря помолчать? Вдруг апачи решат, что чернокожий пытается навести на них порчу? Впрочем, воины, похоже, не имели ничего против того, чтобы послушать негра — по крайней мере, никто не пронзил его копьем. Цезарь запел дальше. Гимн и без того был длинный, а исполнитель еще и придумывал на ходу новые куплеты.

Теперь тишина меж куплетами, казалось, была преисполнена благоговения. Весьма вероятно, что благодаря повторяющимся словам апачи сочли песню каким-то лечебным заклятием. Рафи подумалось, что в каком-то смысле это правда. Ведь Цезарь просил Господа сохранить им жизнь — совсем как в тот раз, когда Бог спас от смерти пророка Даниила в логове львов.

Да и куплет про Давида и Голиафа оказался как нельзя кстати, если вспомнить о том, что апачи сейчас находятся на тропе войны. И поскольку в борьбе с ними армия США являлась Голиафом, Рафи надеялся, что исход поединка окажется отличным от библейского.

Когда спустилась ночь, повязку с глаз так и не сняли, и Рафи, убаюканный мерным покачиванием в седле, все же провалился в сон. Пробудился он резко, услышав пронзительный женский вопль, от которого кровь стыла в жилах. Коллинз чудом удержался от того, чтобы сорвать с глаз повязку и выхватить из-за пояса пистолеты.

— Теперь можно смотреть, — промолвила мексиканка.

Лозен сунула в руки Рафи поводья. Когда глаза привыкли к свету полной луны, Коллинзу показалось, что он все еще спит и видит сон. Встречать воинов выбежала целая толпа женщин и детей, выстроившихся вдоль дороги. Когда отряд вступил в деревню, Рафи огляделся по сторонам. Склоны холмов были усыпаны мириадами огней костров. Размеры поселения поражали, и Рафи подумалось, что, возможно, он ошибался, определив апачей на роль Давида.

На первый взгляд их вышло встречать не меньше нескольких тысяч человек. Понятно, что на всех подарков доктора Стека хватить не могло, но люди все равно пребывали в восторге от вида мулов и поклажи. Женщины танцевали: они двигались синхронно друг с другом и пели, причем не очень благозвучно — их хорал напоминал вопли кошек, которых тянут за хвост. Вокруг отряда мельтешили дети. Мальчишки куда-то увели лошадей апачей, попытавшись заодно прихватить коней Рафи и Цезаря, но друзья не позволили им это сделать. Рафи отчего-то не хотелось проверять на собственном опыте правдивость молвы, будто апачи не крадут у гостей.

Цезарь шел позади Коллинза.

— Что-то они не больно и прячутся. Неужели до них не доходит, что Косоглазый Карлтон всерьез собрался их извести, пока ни одного живого апача тут не останется?

— Доходит, — ответил Коллинз, хотя и сам был растерян и от количества индейцев, и от их явной беспечности.

Поющие и танцующие женщины вывели друзей на открытую площадку, устланную одеялами и шкурами. Викторио жестом пригласил Рафи и Цезаря сесть по правую руку от него. Коллинз счел, что им оказана огромная честь, поскольку другие вожди и важные гости расположились слева от Викторио. Непосредственно рядом с ним уселся Кочис, далее сын Красных Рукавов Мангас, потом Волчара, Колченогий и воин с обезображенным лицом, которого Рафи знал под именем Локо. Лозен устроилась за спиной брата. Чуть в стороне среди воинов кривил тонкогубый рот мрачный, насупленный субъект с квадратной челюстью. Рафи доводилось мельком видеть его в Санта-Рите. Приметил его и Цезарь.

— Это Джеронимо? — тихо спросил он.

— Думаю, да, — прошептал Рафи. — Видать, притомился резать мексиканцев и приехал сюда отдохнуть.

Вот так насмешка судьбы: встретить разом Волчару и Джеронимо. Рафи представил Кита Карсона, который глядел на него поверх пивных бутылок на столе и говорил с усмешкой: «Эта чудесная парочка доходчиво объяснит тебе, что такое настоящая низость и подлость».

— Кон пермисо. — Юная мексиканка опустилась на колени за Рафи и Цезарем. — Я буду переводить.

— Как тебя зовут?

— Мария. Мария Мендес.

До Рафи внезапно дошло, что им с Цезарем предстоит принять участие в совете. Началось собрание с состязаний в красноречии. Даже Волчара произнес речь — точнее, запинаясь, нашептал ее на ухо Джеронимо, который и говорил за него.

Наконец Викторио перешел к делу:

— Передайте Отцу Ц’эку, что его чада, апачи, жаждут вновь лицезреть его лик у наших костров. Передайте ему, иго наши женщины, как и прежде, собирают еду, но ее не хватает. Наши дети голодают. Матери оплакивают убитых сыновей. Жены оплакивают убитых мужей. Передайте Отцу Ц’эку, что мы хотим мира.

— Но при этом вы отказываетесь переселяться в Боске-Редондо, — склонил голову Рафи.

— Именно так. Мы не станем там жить бок о бок с навахо. Поднялся Нана по прозвищу Колченогий. Он широко раскинул руки, словно пытаясь заключить в объятия весь мир.

— Этой край разговаривает с нами, — промолвил он. — Он учит нас, как правильно себя вести. Не дает порокам и злу одолеть нас.

За ним встал и Кочис:

— Если мы уйдем отсюда, молодежь забудет названия здешних мест. Те, кто забывает названия, забывает их значение, забывает то, что там случилось. Утратив эти знания, мы забудем, кто мы.

Рафи принялся ломать голову над тем, как это все объяснить соотечественникам, а потом понял, что даже пытаться не нужно. Доктор Стек все поймет и так, но он бессилен. А всем остальным просто плевать.

— Я передам ваши слова, — пообещал Коллинз, — но считаю, что Карлтон не передумает.

— Даритель Жизни решает, кто будет есть досыта, а кто нет. Даритель Жизни решает, кому жить, а кому умирать. Даритель Жизни решает, кто уйдет, а кто останется.

После совета пришел черед пиру — еду подавали женщины. Затем Викторио стал раздавать соплеменникам подарки: одеяла, ножи, горшки и бусы. Рафи заметил, что поначалу он вручал вещи женщинам — скорее всего, вдовам. Также Коллинза удивило, что никто не посмел выказать неудовольствия своей долей даров. Возможно, дело было в том, что Викторио держал себя очень уверенно, и это тоже впечатлило Рафи.

Потом настало время танцев. Народ сгрудился возле огромного костра. Люди здоровались друг с другом, болтали и смеялись. Они были дома — в отличие от Рафи с Цезарем, ощущавших себя не в своей тарелке. Они оба стояли вместе с другими мужчинами, чувствуя на себе внимательные взгляды. Особенно пристально двоих гостей разглядывали женщины, Рафи глазами искал в толпе Лозен, зная при этом, что Цезарь сейчас высматривает Пандору. Через некоторое время к друзьям подошел молодой воин со шкурой скунса на голове и принялся о чем-то совещаться с Марией. Наконец мексиканка повернулась к Цезарю и Рафи:

— У Вызывающего Смех есть подарок для черного бледнолицего.

Молодой воин держал в руках пару высоких мокасин, украшенных узором из бусин. Он заговорил, причем так быстро, что Мария едва успевала переводить:

— Когда моя жена сделала эти мокасины четыре года назад, я спросил ее: «Отчего они такие большие? В каждом из них можно ребенка таскать». Она ответила, что они подойдут черному бледнолицему и когда-нибудь она вручит их ему. — Вызывающий Смех протянул подарок Цезарю.

— Только не благодари, — чуть слышно процедил Рафи сквозь зубы.

— Почему?

'— Это невежливо. Скажи, что будешь носить их долгодолго. Что-нибудь в таком духе.

Цезарь стянул с головы шляпу. Прижимая ее к груди одной рукой, другой он взял мокасины.

— Передай жене, что они очень красивые.

— Она велела передать тебе, что назвала нашего сына Ч’инаихи’дили, — произнес Вызывающий Смех. — Это значит Освобождающий.

— Я был бы рад повидаться с ним.

Вызывающий Смех снова принялся что-то обсуждать с Марией, после чего отправил куда-то мальчишку. Вскоре появилась Одинокая, следом за которой шел ее пятилетний сын.

— Не вздумай заговаривать с ней, — вполголоса предупредил негра Рафи. — Знаю, ты мог слышать самые разные сплетни о женщинах-апачах, но на самом деле они целомудренны, как Дездемона.

Цезарь присел на корточки и достал перочинный нож с рукояткой, выточенной из оленьего рога. Ребенок завороженно уставился на него, и негр принялся показывать, как вынимать лезвие. Затем он положил нож на ладонь и протянул Освобождающему.

— Пожалуйста, скажи ему, что это подарок от меня, — попросил он Марию, и та послушно перевела.

Ребенок подбежал к негру, в мгновение ока схватил нож с его ладони, после чего снова спрятался за юбку матери. Цезарь расхохотался так громко и так искренне, что все на него оглянулись.

— Скажи ему, что я буду называть его Чарли, — попросил он Марию.

Одинокая наклонилась и что-то прошептала сыну на ухо. Тот вышел у нее из-за спины и встал рядом.

— Шида ’а, — произнес он.

— Это значит «дядя», — пояснила Мария.

— Дядя! — просиял Цезарь, повернувшись к Рафи: — Вот у меня и родня появилась.

К Чарли-Освобождающему присоединился еще один мальчуган. Мария объяснила, что это Уа-син-тон, или Вашингтон, — сын Викторио и его второй жены. Вскоре оба мальца катались на плечах у чернокожего гиганта. Еще до окончания танцев дети уснули у Цезаря на коленях.

Когда Викторио объявил последний танец, Рафи уже и сам клевал носом. Вдруг кто-то похлопал его по плечу. Вскинув голову, он увидел удаляющуюся Лозен — она направлялась на танцевальную площадку, где уже собирались парочки. Рафи хотел было отказаться от приглашения, но не рискнул: он видел, что происходило с теми, кто поступал столь опрометчиво, — Колченогий и Локо силком вытаскивали упрямцев на площадку и ставили их перед девушками, которые их выбрали.

Рафи последовал за Лозен. Они встали на расстоянии шага друг от друга. Что ж, по крайней мере, ему не придется до нее дотрагиваться. Танец был простым, к тому же Рафи наблюдал за пляшущими всю ночь. Пары двигались туда-сюда по площадке: Лозен делала пять шагов ему навстречу, а он пять шагов назад. Затем все повторялось в обратном порядке.

Пение, грохот барабанов, треск сучьев в костре, пленительное лицо Лозен — то озаренное пламенем, то погруженное во тьму, — все это казалось сном, вот только Рафи обычно не посещали такие грезы. Пульсирующий бой барабанов, движение тел — все завораживало, преображая окружающую реальность, превращая ее в сказочный мир, превосходящий в своем фантастическом разнообразии самые невероятные фантазии.

Когда барабаны и пение смолкли, они двинулись с Лозен к толпе, стоявшей по периметру танцевальной площадки. Не поворачивая головы и едва шевеля губами, Лозен заговорила с ним на испанском — скорее всего, она не хотела, чтобы соплеменники видели, как она беседует с бледнолицым.

— Донде эста су перра? Где твоя собака?

— Тьене нинос. У нее родились малыши.

— Собаки полезны, — промолвила Лозен. — У них чуткий слух и нюх. Они могут предупредить о врагах.

— Я подарю тебе щенка.

— Энжу. Хорошо. — Она кинула на Рафи косой взгляд, а полные губы скривились в озорной усмешке. Зная, что Волосатая Нога ничего не знает об обычаях и традициях апачей, девушка произнесла: — Мужчина должен платить женщине за танец с ней.

В карманах у Рафи было пусто, если не считать завалявшегося блестящего медного цента. Он протянул его Лозен на ладони — так, чтобы она увидела выгравированную на монете голову индейца[94].

Лозен просияла и широко улыбнулась, хотя Рафи и понимал, что она не станет использовать монету по прямому назначению. Взяв цент, девушка сунула его в маленький мешочек на поясе. Затем она протянула руку и коснулась кожаного мешочка, найденного Рафи много лет назад в его старом фургоне. В этом мешочке он носил томик с пьесами Шекспира, которые в данный момент читал. Улыбка Лозен сделалась хитрой, и теперь у Рафи отпали последние сомнения в том, что мешочек сшила именно она.

Не произнеся больше ни слова, Лозен взяла под руку седую как лунь старуху с пристальным взором горящих глаз, и они обе удалились навстречу разгоравшемуся рассвету.

«Это, видать, ее бабушка. Старуха — бабушка Лозен», — подумал Рафи.

У Лозен есть семья. Жизнь девушки совершенно не похожа на его — и все же нечто общее у них есть. У Рафи тоже когда-то была бабушка, но однажды команчи, не желая понапрасну тратить стрел, забили ее дубинками.

Викторио отвел Рафи с Цезарем к шалашу, крытому соломой, в стойбище его жены. Внутри кто-то аккуратно сложил две кучи ароматного кедрового лапника. Лошадей друзья привязали у входа. В лагере постепенно наступила тишина, изредка прерываемая лишь кашлем, храпом или детским плачем. Если учесть, что Рафи находится в львином логове, спал он на удивление крепко, хотя сапоги все же предпочел не снимать.

Когда Коллинза разбудил женский смех, солнце уже встало.

У входа в шалаш он увидел Освобождающего и Уа-син-тона.

Стоило Цезарю заворочаться, как мальчишки с воплем: «Шида’а!» — кинулись внутрь жилища, оседлали негра и принялись прыгать у него на груди.

— Ра-ра-рафи… Ка… как… ска… сказать «племянник»?.. — с трудом проговорил Цезарь, силясь вобрать в грудь воздуха.

— Кажется, шик а 'а.

Оставив друга барахтаться с новообретенными родственниками в мешанине одеял, Рафи выбрался наружу. В первую очередь он обратил внимание, что кто-то водрузил перед их лошадьми стожки свежей травы, которую животные теперь с аппетитом жевали. Потом он чуть не решил, что в долине начался пожар: все было затянуто дымом, поднимавшимся от костров, раскиданных вдоль реки и по склонам холмов, насколько хватало глаз.

Только сейчас Рафи понял, что деревня занимает куда больше места, чем ему казалось. Все пребывало в движении. Женщины и девушки, хоть и танцевали большую часть ночи, сейчас без устали сновали меж жилищ и костров стойбища Викторио. Рафи увидел, как Лозен с бабушкой и Пандорой наравне с другими без устали рубят, чистят, снимают шкуры, потрошат. Одно из жилищ было набито корзинами и подносами с едой. Кожаные мешки бугрились от наполняющего их добра. А Викторио уверял, будто его племя бедствует!

Одни женщины таскали груженные снедью корзины и кувшины с водой, другие склонились над кучами хвороста. Дети собирали щепу для растопки, носили воду в небольших посудинах и гонялись друг за другом, поднимая еще больше шума, чем накануне. Орда мальчишек, приведя в порядок табун лошадей голов в сто, погнала его на пастбище. Кучка девочек пела и танцевала, встав так, чтобы мальчишки их наверняка увидели.

Викторио, Локо и еще пятнадцать — двадцать мужчин приводили в порядок танцевальную площадку. Убрав с нее камешки, они принялись подметать ее вениками. Затем апачи сложили огромную кучу хвороста для костра и зачем-то притащили четыре жерди, метров десять каждая. От большого шатра у реки поднимались клубы пара, а внутри него раздавалось протяжное пение мужских голосов.

Вышел Цезарь. Посадив мальчишек себе на плечи, он встал рядом с Рафи. Негр надел новые высокие мокасины, в которые заправил шерстяные штаны. Коллинз почувствовал укол зависти.

— Что они затеяли? — озадаченно спросил Цезарь, посмотрев на жерди. — Праздник какой-то готовят?

— Даже не знаю, что и думать, дружище.

Пришла Мария с люлькой за спиной.

— Ты только погляди, — покачал головой Цезарь и обошел девушку, чтобы полюбоваться на дитя.

Мария встала вполоборота, чтобы и Рафи увидел большеглазого черноволосого малыша, в изумлении уставившегося на белого.

— Мальчик или девочка? — спросил Рафи.

— Девочка.

Мария принесла гостям кашу и молодые побеги агавы вместо ложек, а пока друзья завтракали, охотно объяснила, что происходит. Дочери Викторио предстояло пройти обряд, после которого она будет считаться женщиной. Со всех краев съехались гости. Празднество продлится несколько дней. Это один из самых священных ритуалов апачей — поэтому бледнолицым придется уехать.

Когда друзья седлали лошадей, к ним подошел Викторио со своей первой женой. То, что перед ним именно первая жена, Рафи подумал потому, что она накануне вечером принимала участие в распределении подарков среди женщин. Она протянула Коллинзу седельную сумку из сыромятной кожи, отделанную длинной бахромой и украшенную причудливым узором. Когда Рафи взял подарок в руки, тихо звякнули оловянные конусообразные подвески, приделанные к кончикам бахромы.

— Вещь полезная, она мне очень пригодится, — похвалил Рафи, лихорадочно соображая, что подарить в ответ. У него ничего не осталось: вчера ночью он раздал даже последний табак. Сменную одежду он с собой не брал, а та, что была на нем, порядком износилась и в дар не годилась.

— Дай ей мой швейный набор, — тихо произнес Цезарь. Рафи расстегнул седельную сумку друга и заглянул в нее, отметив про себя, что за ночь оттуда ничего не пропало. Он достал кожаную торбочку, из которой извлек стеганый мешочек — там Цезарь хранил две стальные иголки, толстые черные хлопковые нитки, намотанные на ошкуренную палочку, пару деревянных пуговиц и упаковку булавок. На мешочке красовалась вытканная надпись «Элли».

— Ты чего, Цезарь? — выдохнул Рафи. — Я так не могу. Это же принадлежало твоей маме.

— Она была бы только рада.

Рафи колебался.

— Давай, шевелись, — поторопил его друг. — Они хотят, чтоб мы убрались отсюда поживее. Вишь, у них праздник вот-вот начнется, а мы им мешаем.

Рафи протянул швейный набор Викторио со словами:

— Это для твоей дочери. Сегодня у нее особый день.

Викторио предал набор жене, которая, едва заметно улыбнувшись, развернулась и отправилась работать дальше. Вождь пожал гостям руки — так, как обычно делают бледнолицые. Мария по-прежнему исправно переводила:

— Нантан говорит: «Да будем мы живы, братья, чтобы встретиться снова».

— Храни тебя Бог, — отозвался Цезарь.

Когда они оседлали коней, Викторио протянул Рафи боевую палицу. Круглое каменное навершие было обмотано коровьим хвостом и приделано к рукоятке с помощью оленьих сухожилий. Таким оружием, не прикладывая особых усилий, можно было запросто проломить голову противнику. На конце рукояти имелась петелька, позволяющая повесить палицу на запястье. Рафи снял с пояса ножны с ножом «грин-ривер»[95] и передал его Викторио, благодарно улыбнувшемуся в ответ.

Рафи и Цезарь снова надели повязки на глаза. Провожать их отправилось несколько молодых воинов. Стоило им отъехать от деревни, как Цезарь тут же затянул песню, вызвав у приятеля улыбку.

Рафи подумалось, что и до вчерашнего вечера, когда Освобождающий назвал Цезаря дядей, у негра имелась родня. Коллинз и сам не заметил, как стал относиться к нему как к брату. Он знал, что в случае необходимости отдаст за Цезаря жизнь — и это не были пустые слова. А еще Рафи понимал, что и Цезарь готов пожертвовать собой ради него.

— Они подлый народ. — Бабушка складывала одеяла с таким ожесточением, словно они пытались сопротивляться ей. — Как ты отыщешь дикарей Длинношеего? — бубнила старуха, набивая одеялами седельную сумку. — Они же как койоты: сегодня здесь живут, завтра — там.

Она уже в третий раз за утро задавала этот вопрос, но Викторио был готов отвечать на него снова и снова. Он знал, что его решение перебраться на юг, взяв с собой всех, кто готов последовать за ним, очень расстроило шивойе. Из-за переполняющего ее страха вечно благодушная Бабушка сделалась ворчливой и раздраженной.

— Джеронимо сказал, что Длинношеий оставит знак в Месте-Где-Навалены-Камни, — в очередной раз повторил Викторио.

— Кто такой Джеронимо?

— Зевающий.

— Зевающий?! Да он койот. Вечно уводит молодых охотиться на мексиканцев. Сколько воинов из-за него погибло! Они с Длинношеим дикари, и потому им плевать на наши страдания.

— Зевающий знает южные тропы лучше всех остальных, — возразил Викторио.

— Не лежит у тебя душа к Длинношеему, — гнула свое Бабушка. — Он никому не нравится.

— Я не собираюсь заселяться к нему в жилище со своими одеялами и вступать с ним в брак. — Викторио попытался вызвать у старухи улыбку, но усилия оказались тщетными.

— Племя Длинношеего ест диких свиней, — проворчала Бабушка. — А свиньи жрут змей. Ты то, что ты ешь. Вот почему его соплеменники ведут себя как змеи. Если поселишься с ними, твоя дочь выйдет замуж за одного из этих бешеных койотов.

— Я выйду за юношу по имени Короткий Канат. — Дочь оторвала взгляд от мокасина, который чинила.

Ее слова дали Бабушке еще один повод поворчать:

— Короткий Канат еще даже не воин.

— После недавнего похода мужчины проголосовали за то, чтобы провозгласить его воином.

— Твой обряд посвящения состоялся всего две луны назад.

Ты еще слишком юна, чтобы выходить замуж. Тебе многому предстоит выучиться, чтобы стать хорошей женой. — Бабушка попыталась затянуть узловатыми, скрюченными пальцами тесемки седельной сумки. Викторио хотел подсобить ей, но не стал: Бабушка терпеть не могла, когда ей напоминали, что теперь ей порой требуется помощь. — Твой сын научится дурному, — продолжала она увещевать вождя, — забудет, как правильно себя вести.

— Когда мы отыщем подходящее место для лагеря, то вернемся за тобой и остальными стариками. Вы переберетесь к нам и научите молодежь, как надо жить.

Все это Викторио ей уже говорил, но в последнее время Бабушка стала забывчивой. Порой, распевая лечебный заговор, она запиналась на середине, силясь вспомнить слова. Вроде бы чему удивляться, ведь она видела более восьмидесяти урожаев, но Викторио казалось, что время над Бабушкой не властно и она будет жить вечно.

Викторио глядел, как Бабушка тащит его вещи к мулу. Его внезапно потрясло, Как сильно она сдала, пока он был занят бедами, что чинили бледнолицые. В длинных пепельных волосах белели белоснежные пряди. Запястья Бабушки стали хрупкими, словно сухие веточки. Кожа сделалась будто прозрачной, и казалось, если шивойе встанет у костра, свет пламени будет проходить ее насквозь, очерчивая изгиб ребер.

Ветка Кукурузы взяла мула под уздцы, а Дочь двинула ему коленом в брюхо, чтоб он выдохнул, позволив потуже затянуть подпругу. Вьючное седло было мексиканским. Бабушка попробовала затянуть широкий ремень, обхватывавший круп мула, но крючковатые пальцы отказывались слушаться. Она уступила место Дочери. Та справилась прекрасно: теперь поклажа не будет елозить на крутых подъемах и спусках. Затем старуха разрешила девушке закрепить седло. Бабушка дозволяла помогать себе лишь ей да Лозен — может, потому, что они этим занимались с самого детства и шивойе считала их своими подручными-ученицами.

Возле пещеры, где предстояло жить старикам, женщины уже успели сложить жернова, корзины со снедью, одеяла и кувшины с водой. Ветка Кукурузы приготовила очаг для разведения огня. Проблема заключалась в том, что просто так оставить место, где некогда находилась деревня, не представлялось возможным. Все, что случится здесь, будет влиять на жизнь племени, где бы оно ни находилось. Если сюда придут враги, значит, на апачей нападут. Если тут нагадит медведь, их поразят болезни.

Викторио с облегчением увидел, как мать Текучей Воды и Ветки Кукурузы замерла на привычном месте у валуна, повернувшись к нему спиной. У вождя теперь был повод окончить спор и уйти, дав возможность Постаревшей попрощаться с Бабушкой.

Викторио направился к мужчинам, дожидавшимся его на площадке для танцев. Воинам предстояло многое обсудить. Маршрут на юг следовало тщательно продумать, ведь теперь в родном краю на них охотились, как на дичь. Нужно было решить, у каких ключей, речек и озер вставать лагерем на привал, из каких кладовых забирать оставленные там ранее припасы. Предстояло выбрать воинов для авангарда, арьергарда и защиты флангов. Пока они не доберутся до невидимой линии между землями бледнолицых и мексиканцев, придется ехать по ночам. Неподвижная Звезда укажет им путь. Нельзя было забывать и о риске подвергнуться ночью нападению Призрачного Филина, вечно жаждущего свежих душ.

Лозен вернулась с пастбища, ведя под уздцы свою кобылу и боевого коня Викторио. Завидев внучку, Бабушка снова принялась спорить:

— Послушай, отчего бы не попросить Волосатую Ногу отправить весточку Отцу Ц’эку? Пусть передаст ему, что мы хотим остаться здесь.

— С этим не согласен Косоглазый, нантан бледнолицых. — Лозен прекрасно понимала, отчего ее наставница пребывает в такой тревоге. Девушка и сама ужасно переживала, негодуя, что бледнолицые вынуждают их покинуть отчий дом. Нежели ты забыла, Локо месяц назад ездил к бледнолицым просить их поговорить с Косоглазым о мире. Пока он с воинами отсутствовал, бледнолицые напали на лагерь, когда все спали. Они убили двадцать три человека. Когда мы отыщем для женщин и детей место поспокойнее, то снова попытаемся договориться о мире.

Ворча на Дарителя Жизни за то, что он создал бледнолицых, Бабушка принялась помогать Лозен вырезать из шкур обмотки для копыт ее кобылы. Мужчины долго спорили о том, как правильнее поступить с лошадьми. Животные шумливы, их надо кормить, они оставляют следы, которые увидят даже бледнолицые. И все же на совете воины решили отправиться в путь с лошадьми. Если те вдруг станут обузой, их можно отпустить или забить.

После полудня, навьючив скарб на лошадей, народ стал собираться в центре деревни. Обычно во время сборов царило веселье — например, когда женщины отправлялись в низины собирать почки агавы, которые потом запекали и сушили, готовя запасы на следующий год. На этот раз никто из уезжающих не знал, когда они вернутся, да и вернутся ли вообще.

Сейчас люди покидали край, в котором жили с незапамятных времен, край, подаренный им Женщиной, Окрашенной Белым, где предки апачей сделали первые шаги, явившись в этот мир.

Родственники стариков помогли оттащить их вещи в пещеру на утесе. Туда же отправились Обжегший Палец и Ворчливый, которым шел пятнадцатый год, и Большерукий — ему было тринадцать. Викторио приказал юношам присматривать за стариками. Это была почетная обязанность, но мальчишки были от нее не в восторге. Чтобы подсластить пилюлю, Викторио вручил им карабины и патронташи, в каждом из которых имелось по десять драгоценных патронов. Вот уже несколько дней кряду мальчишки ходили с грозными видом, потрясая ружьями, при этом то и дело поправляя болтающиеся где-то в области бедер патронташи.

Бабушка и дедушка Вызывающего Смех отказались покидать свое жилище, заявив, что, если им суждено умереть, они предпочитают встретить конец в уюте родного дома. Подростки помогли трем больным женщинам вскарабкаться на старых лошадей, которые каким-то чудом не успели угодить в котелки. Лозен подвела коня Викторио к камню, чтобы Бабушке и ее старой приятельнице Черепахе было проще взобраться на скакуна.

Бабушка знала, отчего внук решил не брать с собой любимого коня. Тропа войны требовала слишком многого от постаревшего Койота. И все же он еще мог возить Бабушку и других стариков, ну а если нужда заставит, коня можно будет забить на мясо.

Они ехали вверх по склону, покуда позволяла дорога. Наконец подъем сделался настолько крут, что пришлось спешиться. Большерукий погнал лошадей на пастбище, а Лозен с двумя подростками принялись на себе таскать в пещеру стариков, которые не могли добраться туда сами. Затем они помогли идти Бабушке и Черепахе. Бабушке приходилось часто останавливаться, и всякий раз Лозен терпеливо ждала, держа старуху за талию. Когда они добрались до скального выступа, шивойе присела отдохнуть, а Лозен начала оттаскивать камни от входа в маленькую пещерку, служившую складом провизии и вещей. Все, кроме больных, собирали лапник для постелей. Старикам предстояло питаться вяленым мясом мулов и обжаренной мукой с ягодами.

Когда старики перебрались на новое место, они принялись обнимать детей и внуков, твердя: «Да будем мы живы, братья, чтобы встретиться снова» и «Я буду каждый день молить Дарителя Жизни, чтобы он сберег тебя». Затем они долго смотрели, как их родня гуськом спускается вниз по склону. Лозен покуда осталась со стариками — подсобить им обустроиться.

К вечеру не без помощи Лозен пещеру удалось превратить в уютное жилище. В дальнем ее углу девушка устроила еще один очаг — можно было не беспокоится, что разведенный в нем огонь увидят снаружи. Устало вздохнув, Бабушка улеглась в темноте рядом с Черепахой, поправив на подруге одеяло. Лозен уселась у выхода в пещеру, разглядывая скальные выступы и утесы, превращенные ветром, дождями и причудливой игрой лунного света и тени в сказочные призрачные фигуры. С самого раннего детства, с тех пор как Лозен едва научилась понимать человеческую речь, Бабушка с другими стариками учили ее именам этих утесов, объясняя, почему так назван каждый из них.

Старики негромко переговаривались друг с другом в пещере, покуда их не сморил сон. Постепенно, один за другим, голоса стихли. Рядом с утесом, почти на уровне глаз Лозен, промелькнула тень и раздалось знакомое совиное уханье. В страхе перед Призрачным Филином Лозен, попятившись, скрылась в пещере и залезла к Бабушке под одеяло.

— Ступай к остальным, — прошептала ей старуха. — Им нужен твой дар видения.

— Нагоню их завтра. Я заранее чувствую приближение врагов, так что могу отправиться в путь и днем, покуда остальные прячутся в Месте-Где-Вдовы-Перестали-Плакать.

— Ты знаешь, почему оно так зовется?

Лозен надолго задумалась над тем, какой ответ хочет получить Бабушка и на что пытается намекнуть.

— Из-за Дыр-в-Земле, — наконец произнесла девушка. Так называли прииски Санта-Риты. Именно туда бледнолицые с мексиканцами пригласили Красных Красок на пир, где убили и сняли скальп с мужа Бабушки и их дочери, матери Лозен. В Дырах-в-Земле Бабушка стала одной из тех вдов, которые перестали плакать по дороге обратно в Теплые Ключи.

Называя имена тех или иных мест, отождествляя их с событиями, которые там произошли, Бабушка будто бы перемещала Лозен во времени и пространстве. События, связанные с каждым из этих мест, напоминали о том, что в прошлом апачи уже знавали тяжелые времена. На Пире Смерти они пострадали от вероломства бледнолицых, которых считали своими друзьями. Да, ©ни потеряли близких и любимых, н© ведь выжили! Жизнь продолжалась.

— Люди снова станут собирать почки агавы, — произнесла Черепаха.

— Люди снова станут смотреть, как танцуют их дети, — подал кто-то голос во тьме пещеры.

— Кругом мир и покой, — раздался третий голос.

— Кругом одна лишь радость, — произнес четвертый.

Воцарилась тишина, но Лозен чувствовала, что настроение у людей в пещере изменилось, стало лучше. Благодаря Бабушке старики мысленно перенеслись в иные места, взглянули на них внутренним взором, и родной край напомнил им о необходимости быть стойкими, ведь время всегда лечит.

Лозен прижалась грудью к костистой спине Бабушки и, обхватив шивойе рукой, теснее придвинулась к ней. Ночью похолодало, а в пещере было влажно. Бабушка в последнее время так похудела, что мерзла сильнее обычного. Прижавшись щекой к ее волосам, Лозен закрыла глаза.

Перед отъездом Текучая Вода поделилась с Лозен тревожным предчувствием: супруга Викторио опасалась, что, когда они вернутся, Бабушки уже не будет в живых. Лозен озказы-валась в это верить. Когда она приедет за Бабушкой, та, как обычно, одарит внучку хитрой озорной улыбкой, прижмсз Лозен к груди и начнет рассказывать о том, что произошло в лагере во время ее отсутствия.

У сейбовой рощи Рафи с Цезарем спешились, чтобы размять ноги. Пока негр поил груженного поклажей мула, Рафи достал щенков из висевшей возле стремени корзины и пустил их поиграть в траве. К ним тут же подскочила Пачи, чтобы осмотреть, обнюхать и вылизать своих детей.

Рафи понимал: когда придет пора возвращаться, он будет очень скучать по щенкам, но что поделать, он ведь вез их в подарок названым племянникам Цезаря. Один предназначался Освобождающему, другой — Уа-син-тону, а третий — Лозен, если она, конечно, захочет завести собаку. Кроме того, Рафи связал крошечные носочки дочке Марии, но и этим не ограничился: Коллинз с Цезарем везли подарки и взрослым.

Из слов Лозен Рафи заключил, что ей хотелось бы иметь собаку, что несколько удивляло. Коллинз знал, что апачи испытывают перед псами суеверный страх, однако у мескалеро, живущих в Боске-Редондо, отношение к собакам постепенно менялось: некоторые стали держать их у себя, да и с солдатскими дворнягами, забредавшим в лагерь, держались спокойнее.

Окатив головы холодной водой, Рафи с Цезарем принялись плескаться, брызгаясь друг в друга. От тяжелых свинцовых грозовых туч, надвигавших с запада, июльская духота сделалась невыносимой — каждый вздох давался с огромным трудом. Накупавшись, друзья улеглись в траву и, заложив руки за голову, принялись ждать, когда дозорный закричит ястребом, оповещая об их прибытии. Лошади щипали траву, а трое щенков возились, покуда их не сморило от усталости. Рафи глубоко вздохнул. Как же ему сейчас было хорошо!

В последнее время они с Цезарем редко могли позволить себе поваляться в блаженной праздности. Департаменты по управлению Нью-Мексико и Аризоной перевели в Калифорнию, отчего на местах началась бюрократическая неразбериха и бесконечная чехарда. Открывались, расширялись, сокращались, переименовывались и закрывались ведомства, учреждались и отменялись новые должности. Рафи с Цезарем не успевали скучать. Они возили строительные материалы: известку из Месильи, пиломатериалы из Пинос-Альтоса, уголь из Санта-Риты. Рафи отчаянно не хотелось погибать, обороняя фургон с известкой, но что поделать: платили за извоз очень недурно.

Одним из новых пунктов назначения стал форт Бэском. Будто бы насмехаясь над здравым смыслом, вашингтонские чинуши решили назвать укрепление в честь лейтенанта Джорджа Бэскома, напавшего десять лет назад во время переговоров на Кочиса и заварившего таким образом кашу, которую до сих пор так и не удалось расхлебать.

«С другой стороны, — подумалось Рафи, — Бэскома увековечили не зря. Ведь именно благодаря ему тысячи солдат не скучают без дела, хотя многие из них найдут здесь свою смерть».

Бюрократические проволочки, разворовывание провианта, предназначенного индейцам в Боске-Редондо, и самодурство Джорджа Карлтона довели Стека до белого каления, и он подал в отставку. На самом деле доктору стоило поднабраться терпения и чуть-чуть подождать. Карлтона в итоге сняли с должности, но его отъезд мало что изменил. Генералы чередой сменяли друг друга на его посту. Они то грызлись из-за пустяков, то сидели в бездействии, не зная, что предпринять, тогда как апачи продолжали нападать и на солдат, и на мирных жителей.

— Забавно, — задумчиво произнес Рафи.

— Что именно? — поинтересовался Цезарь.

— Большая часть белых в этих краях зарабатывает себе на жизнь тем, что обслуживает армию, так?

— Так.

— Если апачей перебьют, а войска выведут, то добропорядочные граждане останутся с пустыми карманами.

— Хочешь сказать, что белые сами заинтересованы в том, чтобы индейцы бесчинствовали, а они могли и дальше заколачивать правительственный денежки?

— Именно. Но самое забавное заключается в другом. Думаешь, благодаря рейдам солдат в горы индейцев станет меньше?

— Конечно же нет, — расхохотался Цезарь. — Апачи кружат у фортов и трактов, словно стая стервятников. Только на прошлой неделе увели из форта Каммингс шесть мулов, семь лошадей и трех волов.

— Точно! — щелкнул пальцами Рафи. — Апачам теперь без армии тоже никуда.

— Получается, правительство кормит руку, которая ее кусает.

— Получается, что так, — засмеялся Рафи.

Некоторое время они по очереди читали вслух Шекспира, передавая друг другу книгу. Постепенно небо затянули тучи, листья сейбы затрепетали на ветру. Давно перевалило за полдень, но ничего похожего на условный сигнал апачей так и не прозвучало. Никто не пришел встретить друзей. С неба начали падать первые капли.

— Поехали. — Рафи поднялся и усадил щенков обратно в корзину.

Друзья надели покрытые гуттаперчей пончо, которые всегда брали с собой в дорогу в июле и августе, когда наступал сезон дождей. Пончо Рафи было столь внушительных размеров, что шатром укрывало седельные сумки и корзину со щенками. Хотя Цезарь мог похвастаться таким же пончо, его едва хватало, чтобы прикрыть исполинскую фигуру негра.

Возвращаемся в Аламосу?

— Не-а.

— У нас с собой последние подарки доктора Стека для Викторио и его племени, и мы их довезем во чтобы то ни стало.

— И как мы отыщем апачей? — Цезарь недоуменно глянул на друга. — Нам же в прошлый раз завязали глаза.

— Доверюсь ушам.

— Ушам?

— Помнишь, мы несколько раз пересекали речушки? — спросил Рафи.

— Ну да, и что?

— Речушка была одна и та же, и сейчас ты на нее смотришь.

Цезарь уставился на струящуюся воду, а потом поднял взгляд на скалы, находящиеся на расстоянии полутора километров от них:

— Хочешь сказать, нас возили кругами?

— Ничего другого мне просто не приходит в голову. Твой новоявленный зять Вызывающий Смех специально отвлекал нас байками, чтобы не дать нам прислушаться к происходящему. — Рафи сам не знал, удивляться ему или оскорбляться тем, что апачи сочли их набитыми дураками. — Помнишь, как на одном из участков пути слышалось эхо, словно мы ехали через узкий каньон?

— Думаешь, в скалах есть проход?

— Я, как и мексиканцы, отчасти верю, что апачи могут становиться невидимыми, но уж очень сомнительно, что им под силу просачиваться сквозь камень.

— Господь заставил Красное море расступиться перед Моисеем, — улыбнулся Цезарь. — Может, ради нас он проделает то же самое и со скалой?

А что, если на выходе из каньона их не встретят с распростертыми объятиями? Друзья даже не хотели обсуждать подобный вариант развития событий. Грянул гром, и на землю обрушился ливень, словно разверзлись хляби небесные.

Да, шум дождя заглушал все звуки, и сигнала дозорных могли просто не услышать, и все же, когда никто не вышел встречать отряд, вернувшийся за стариками, Лозен поняла: что-то не так. Это дошло и до Кайтенная, Чато, Крадущего Любовь, Мух-в-Похлебке, Большеухого и Вызывающего Смех. Они спешились, а их подручные взяли коней под уздцы. Все застыли в молчании, а Лозен смежила веки и обратилась к Дарителю Жизни с беззвучной мольбой дать ей знак, если враги рядом. Наконец она открыла глаза и жестом показала, что опасности нет.

Дождь стал тише. Ветер швырнул в лица членов отряда еще несколько влажных струй, после чего гроза, рокоча, двинулась за горы, оставляя за собой мокрые деревья, с листьев которых струилась вода. Кайтеннай приказал всем разойтись в разных направлениях.

Лозен с Вызывающим Смех ползком преодолели луг, где когда-то паслись лошади. Не успели они добраться до окраины деревни, как ветер принес запах мокрой золы, горелого дерева и собачий лай. Затем они увидели в полумраке обугленные жилища стойбища Одинокой. Посреди сгоревшей деревни под тусклым серым небом застыли две лошади, мул и двое мужчин в блестящих черных пончо. Собака яростно лаяла в сторону Кайтенная и Чато, которые подкрадывались с наветренной стороны. Мужчины повернулись в том же направлении и развели руки в стороны, показывая, что безоружны. Лозен и Вызывающий Смех не видели их лиц, но узнали лошадей.

— Волосатая Нога и Дядя, — прошептал Вызывающий Смех. — Чато их убьет.

Будто в подтверждении его слов раздался щелчок затвора. Лозен по звуку догадалась, что это новенькая блестящая винтовка Чато, которую он назвал Многострельной. Дядя с Волосатой Ногой тоже услышали щелчок затвора, но даже не попытались спрятаться в укрытии или броситься наутек.

Лозен встала и направилась к ним, демонстрируя тем самым Чато и остальным воинам, что бледнолицые не представляют угрозы. Вызывающий Смех двинулся за ней, шлепая по лужам, которые на глазах становились меньше по мере того, как вода впитывалась в землю.

Собака крутанулась на месте. Вздыбив шерсть и приг нув голову, она медленно двинулась навстречу Лозен. Обернулись и мужчины. Лозен увидела в их глазах скорбь и облегчение оттого, что перед ними предстала именно она, а не другой апач, скорее всего возжелавший бы их убить. При этом девушка не разглядела в их взглядах ни страха, ни чувства вины, ни намерения обмануть ее.

Волосатая Нога что-то гаркнул собаке, и та тут же села, прижав уши и оскалив пасть, полную острых зубов. Затем Волосатая Нога, медленно стянув через голову пончо, отбросил его в сторону. Распутав узел платка на шее, он вытер с лица пот. Лозен показалось, что на щеках бледнолицего были и слезы.

— Но ло исимос, — промолвил он. — Это сделали не мы.

— Йо сэ, — отозвалась Лозен. — Я знаю.

Кайтеннай, Чато и прочие воины, держа на изготовке ружья и наложив на луки стрелы, двинулись к бледнолицым через площадку для танцев.

— Это они привели сюда синемундирников. — Чато направил дуло винчестера в лицо Рафи. — Сожжем их на медленном огне: так они будут умирать подольше.

— Ты их и пальцем не тронешь. — Лозен встала у него на пути. — Они братья Одинокой.

Вызывающий Смех, не обращая ни на кого внимания, со всех ног кинулся в стойбище бабушки и дедушки. Вскоре оттуда раздался его скорбный вой, к которому, откинув голову, присоединилась и Пачи. Лозен бросилась в сторону тропы, что вела в пещеру. Дождь кончился, и в небе над утесом кружили стервятники.

Цепляясь за камни и кустарник, девушка со скоростью ветра взлетела по крутому склону. Перепрыгнув через валун, преграждавший ей путь, она едва не наступила на руку Ворчливого. Он был мертв. Кто-то успел снять с его головы скальп. Рядом лежал Койот, конь Викторио.

Все то время, пока Лозен карабкалась по склону, она то молилась Дарителю Жизни, то торговалась с ним. Девушка не обращала внимания на ссадины и царапины, которые оставляли у нее на руках и ногах острые камни и шипы кустарника. Стоило ей добраться до самого верха, как в ноздри ударил смрад. Солнце пробилось сквозь тучи, высветив тела, распростертые в пещере. У большинства на головах вместо волос зияли кровавые раны.

Зачерпнув из очага золу, Лозен принялась посыпать ею тела, медленно смещаясь в глубь пещеры. Бабушку она отыскала вместе с ее подругой Черепахой. Старухи лежали обнявшись, будто погрузились в крепкий сон. С них тоже сняли скальпы. Лозен уселась рядом с Бабушкой и принялась раскачиваться взад-вперед, силясь сдержать скорбь, но тщетно. Вскинув голову к небу, скрытому от нее потолком пещеры, она зажмурилась и завыла.

Рафи пытался не отставать от Лозен и остальных, но вскоре апачи пропали за очередным изгибом тропы, что вела в гору, предоставив бледнолицего самому себе — мол, карабкайся вверх сам, как знаешь. Прошло не так уж много времени, прежде чем он услышал, как заголосила Лозен. Девушка, должно быть, обнаружила нечто ужасное. Кого убили охотники за скальпами? Ее мать? Отца? Бабушку? Новоявленную родню Цезаря?

Вскоре к завываниям Лозен присоединились и мужские голоса, что озадачило Рафи. Он даже не думал, что мужчины-апачи способны подобным образом выражать свои чувства.

Коллинз почти добрался до самой вершины гребня, когда путь ему преградил Чато. Уперев руки в боки и поставив ногу на валуи, апач, полыхнув взглядом, посмотрел вниз, на Рафи, и произнес на испанском:

— Тетушка Лозен велела оставить тебя в живых. Она сказала так: «Уходи, Волосатая Нога. Уходи. Пронто[96]».

Развернувшись, Рафи начал спускаться. Чтобы удержать равновесие, ему приходилось откланяться назад, а пальцы ног из-за крутизны склона больно упирались в кончики сапог. Волосы на затылке стояли дыбом. Коллинз решил, что Чато не станет тратить на него пулю; скорее всего, воин бросится на него сверху и проломит голову грозной дубинкой, которую Рафи приметил у него на поясе.

Добравшись до подножия склона, Рафи с облегчением вздохнул. Вскоре он отыскал Цезаря и Вызывающего Смех. Они завернули тела в одеяла и закрепили их на спине мула. Для этого пришлось снять груз с подарками, который теперь лежал прямо посередине площадки для танцев, прикрытый непромокаемым пончо.

— Это дед и бабка моего зятя, — кивнул Цезарь на трупы. — Думаю, тут орудовали подонки, обосновавшиеся неподалеку от форта. Зять говорит, они перебили и стариков наверху в пещере. А еще он сказал, что там укрывалась бабушка Лозен.

— Нам надо ехать, — глухо промолвил Рафи.

— Я помогу с похоронами.

— Пойми, нас могут убить, когда остальные спустятся с утеса и увидят, что мы еще здесь.

Вызывающий Смех пристально вслушивался в их беседу, силясь понять, о чем говорят бледнолицые.

— Он мне родня, — кивнул Цезарь на апача. — Я не могу его вот так здесь бросить. — Негр взял под уздцы мула и свою серую лошадь.

Поняв, что Цезарь решил остаться, Вызывающий Смех вырвал у него из руки поводья.

— Вайя![97] — Он показал на тропу, что вела к утесу. — Вайя! — повторил апач и провел ребром ладони по горлу — жест, во все времена и во всех культурах означающий неминуемую смерть.

Рафи сунул руку в карман и, вытащив оттуда крошечные носочки, протянул их Вызывающему Смех со словами:

— Пара ла нинъя де Мария Мендес[98].

Щенков придется забрать с собой. Не время оставлять апачам в подарок животных, которые, по их поверью, приносят несчастье.

Вызывающий Смех взял носки, сунул их за отворот мокасина, а затем, резко повернувшись, повел мула прочь.

Рафи застыл перед дверью кабинета сержанта-интенданта. Коллинз был взбешен, но знал, что предстоящий разговор его изрядно повеселит. Порой ему начинало казаться, что Всевышний не лишен чувства юмора.

Рафи постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь и переступил порог. Как он и ожидал, владелец ранчо «Тучные луга» вместе со своим бригадиром обстряпывали грязные делишки с интендантом, искренне полагая, что им все сойдет с рук. Рафи намеревался их сильно разочаровать.

— Привет, Коллинз. — Сержант оторвал взгляд от трех экземпляров контракта на поставку говядины, что сейчас лежали перед ним на столе.

— Казенный скот из Месильи доставлен, — доложил Рафи. — Мои ребята сейчас ставят его в загон.

— Сколько голов?

— Сколько заказывали, — чуть пожал плечами Рафи.

— Тридцать?

— У меня хоть раз была недостача?

— Нет, но все когда-нибудь случается в первый раз. Апачи устроили налет на караван, направлявшийся в форт Каммингс. Угнали лошадей и мулов.

Когда до владельца ранчо и его бригадира дошло, что Рафи пригнал все стадо, они его не разочаровали. На гнусных харях обоих быстро сменилось сразу несколько выражений: сперва удивление, потом злоба и наконец досада. Сержант оказался орешком покрепче: он не изменился в лице и не выдал себя даже взглядом. «Может, он ни при чем? — подумалось Рафи. — Впрочем, вряд ли». Коллинз ни в чем не был уверен и потому старался не бросаться обвинениями зря. Когда заказчиком выступает армия, сам черт ногу сломит, пытаясь разобраться, кто с кем в сговоре и в какой момент ждать подвоха.

Рафи достал из кармана куртки накладную, положил ее на стол и наклонился, чтобы разгладить листок ладонями. Одновременно он кинул взгляд на контракт владельца ранчо «Тучные луга». Хотя документ лежал вверх ногами, Коллинзу удалось разглядеть прописанную в нем дату и количество голов скота.

К завтрашнему дню владелец ранчо обязался поставить одиннадцать бычков. Какое удивительное совпадение! Именно столько угнали у Рафи с Цезарем. Следы привели друзей к ранчо «Тучные луга». Они прибыли в тот самый момент, когда двое грабителей загоняли украденный скот в стойло.

Пара выстрелов обратила воришек в бегство, и они скрылись в дубовой роще. Пастухи-мексиканцы сказали друзьям, что хозяин ранчо с бригадиром отбыли в форт. Рафи с Цезарем отогнали бычков к остальному стаду и сами поспешили в форт.

Подобный фокус с Коллинзом пытались провернуть впервые, хотя ему доводилось слышать о том, как другие попадали впросак. Он кипел от бешенства. Больше всего выводило из себя то, что ворам удалось подкупить двух его погонщиков-мексиканцев, позволивших негодяям увести бычков.

И все же, когда Рафи вышел от интенданта, с лица у него не сходила улыбка. Вскоре он увидел Цезаря, который направлялся к нему, ведя в поводу Рыжего и свою серую лошадь. Помахав рукой другу, Рафи похлопал себя по груди в знак того, что плата за скот лежит у него в кошельке.

Цезарь улыбнулся ему в ответ. Друзья собирались потратить деньги в Централ-сити. До них дошли известия, что актеры тамошнего театра устраивают представление, в ходе которою читают монологи из разных пьес Шекспира. Цезарь никогда прежде не видел постановок Шекспира и потому говорил о представлении дни напролет — даже когда они с Рафи шли по следу угнанного скота и гнались за удирающими ворами, стреляя им вслед.

— Рыжему приглянулась кобыла капитана. Он ее огулять решил, — доложил Цезарь.

— Старый он, чтоб кобыл огуливать, ему давно на покой пора. Будем в Аризоне — отвезу его в Кэмп-Грант[99]. Тамошний кузнец согласился приглядеть за ним. Пусть старичок пасется вволю остаток жизни, он это заработал.

Рыжий служил Коллинзу верой и правдой два десятка лет. Он по-прежнему был ходким, но все же и вправду заработал покой. Правда, Рафи не мог представить, как станет ездить на ком-то другом, и потому всякий раз откладывал день прощания с верным скакуном.

— Жаль, что я не видел рожу хозяина ранчо, когда ты выложил накладную на скот, — покачал головой Цезарь.

— Да-а-а, — протянул Рафи, — зрелище было забавное.

— Думаешь, интендант состоял в доле?

— Скорее всего.

Километра полтора они ехали в приятной тишине. Цезарь первым нарушил молчание:

— Пока мы были в отъезде, между офицерами и черными солдатами произошла свара. Причем серьезная.

Всякий раз, когда Рафи отправлялся за платой, Цезарь, вместо того чтобы сидеть сложа руки, собирал последние известия — у него это получалось гораздо лучше, чем у Коллинза. В свою очередь, если за деньгами являлся именно Рафи, это сильно повышало шансы получить расчет полностью, до последнего гроша.

Не раз и не два Рафи, отправляясь к интенданту, брал с собой боевую палицу, подаренную ему Викторио. Он не грозил ею, не размахивал и даже не глядел на нее, а лишь многозначительно клал на стол. Однако и слабоумному хватило бы одного взгляда, чтобы понять: это оружие, которым проламывают черепа, а не какой-то там молоток для забивания гвоздей и колышков.

При этом тревогу вызывал не только вид палицы, но и мысли, откуда она взялась у Рафи. Что это — трофей, снятый с убитого апача, или подарок от апача живого и здравствующего? В любом случае было понятно, что шутки шутить с обладателем такой палицы себе дороже, и потому сержанты никогда не осмеливались мухлевать с оплатой.

— Цветные солдаты говорят, что, как приметят какую тварь в офицерских погонах, тут же ее и прикончат, — продолжил Цезарь.

— Кормят их всякой дрянью, чему удивляться, что они взбунтовались? — фыркнул Рафи.

— Да нет, дело не в еде. Лейтенант заявил, что его служанка — кстати, черная — сперла у его жены брошь. Полковник сказал, пусть воровка проваливает из форта. А солдаты говорят, что не брала она никакой броши, а даже если и брала, нельзя ее выгонять. С тем же успехом полковник мог бы приставить служанке к голове пистолет и вышибить ей мозги. Долго ли она протянет одна в краю, где кишмя кишат апачи?

— Ты с ней знаком?

— Не-а, — мотнул головой Цезарь. — Она тут появилась, пока мы ездили в Месилью. Солдаты говорят, что она принадлежала семье лейтенанта еще в Луизиане. Точнее, когда-то принадлежала, — поправил он сам себя. — Теперь ведь ни рабов, ни хозяев нету, спасибо мистеру Линкольну, упокой Господи его душу.

«Ну да, рабства больше нет, по крайней мере официально», — подумалось Рафи. Точку поставил больше четырех лет назад генерал Ли, когда приказал конфедератам сложить оружие, чем и положил конец мятежу южных штатов. Четыре года! Как же быстро летит время! Неужели минуло целых два года с тех пор, как Рафи в последний раз видел Лозен на руинах ее родной деревни, где безжалостно вырезали стариков?

Ему казалось, что все это случилось совсем недавно, возможно потому, что он до сих пор слышал во снах преисполненный боли крик девушки. В ее вопле было столько дикого, беспредельного отчаяния, что Рафи никак не мог забыть о том дне. Всякий раз он просыпался, тяжело дыша и чувствуя, как в груди заходится сердце, хоть и понимал, что, скорее всего, услышал во сне вой койота, который подсознание преобразило в крик индианки.

Часто Рафи гадал, где сейчас Лозен, куда она подалась со своими спутниками. Апачи словно сквозь землю провалились, будто их никогда не существовало.

У Рафи для Цезаря тоже имелись новости:

— Сержант сказал мне, что подразделения с черными солдатами распустят через несколько месяцев.

— Ну да, их срок службы подошел к концу.

— Их ведь на три года призывали?

— Ага.

Впереди в августовском мареве замаячила фигура. Женщина тащила на спине мешок, и сперва Рафи решил, что это мексиканка, идущая на рынок, раскинувшийся на отшибе Централ-сити, километрах в семи от того места, где они сейчас находились. Однако женщина казалась слишком высокой для мексиканки и шла прямо посередине дороги, что мексиканцам тоже было не свойственно. Для негров подобное поведение тоже считалось нетипичным, однако, подъехав поближе, Рафи разглядел, что в тех местах, где пот смыл дорожную пыль с икр путницы, кожа у нее была насыщенного темно-коричневого цвета патоки.

— Видать, это Мэтти Мартин и есть, — изрек Цезарь.

— Служанка?

— Она самая.

На голове девушки алела косынка, которую та завязала в узел на затылке, оставив обнаженным изящный изгиб шеи. Одета путница была в некогда синее ситцевое платье, которое за долгое время местами так выгорело на солнце, что сделалось серым. Поставив мешок на землю, негритянка воззрилась на приближающихся к ней всадников, глядя на них из-под руки, которой заслонилась от слепящих лучей.

Рафи сразу понял, отчего лейтенант не испугался хлопот и притащил девушку сюда аж из Луизианы. Ясно стало и то, почему черные солдаты решились на бунт из-за несправедливого обращения с ней. Более того, Коллинз заподозрил, что причиной гнева лейтенантской жены стала вовсе не украденная брошь.

Мэтти Мартин выглядела так, словно Всевышний, наделяя ее красотой, решил одним махом рассчитаться за все несправедливости, творившиеся с ее чернокожими соплеменниками. «Спелая» — именно это слово первым делом пришло на ум Рафи, когда он увидел девушку. Полные чувственные губы. Огромные, лучащиеся светом глаза. Широкий нос с раздувающимися ноздрями. А грудь! Как изумительно платье, облегающее ее точеную фигуру, подчеркивало грудь! Небольшая ямочка на подбородке придавала девушке одновременно настороженный, властный и бойкий вид.

Рафи сразу понял, что Цезарь вновь решил взять на себя роль благородного рыцаря. Его друг, казалось, притягивал к себе девушек, которым требовалась помощь, хотя друзья находились в краю, где девушек было мало, а те, что имелись, как правило, прекрасно могли самостоятельно позаботиться о себе. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы понять: на этот раз голозадый малыш по имени Эрос поразил Цезаря стрелой в самое сердце. Рафи и сам не мог не признать, что пленен мисс Мэтти Мартин.

Потянув серую кобылу за поводья, Цезарь остановил ее.

— Добрый день, мэм, — обратился он к девушке, прикоснувшись к шляпе. — Меня зовут Цезарь Джонс. А это мой товарищ, мистер Рафаэль Коллинз.

Безмерно рада знакомству с вами, джентльмены, — вежливо произнесла чернокожая красотка. — Меня зовут Мэгги Мартин.

— Мисс Мартин, позвольте предложить подкинуть вас до города, — промолвил Цезарь.

— Конечно-конечно, я буду очень вам признательна.

Пока Цезарь прилаживал мешок со скарбом девушки поверх своего свернутого в рулон одеяла, Рафи протянул ей флягу. Мэтти в ответ уставилась на Коллинза, словно отказывалась верить своим глазам. Чтобы белый проявил такую любезность к чернокожей? Немного помедлив, она все же потянулась к фляге, взяла ее и, с жадностью напившись, вернула владельцу.

Цезарь помог девушке усесться у него за спиной, и она робко обхватила черного гиганта за талию. Когда они поскакали к скопищу крытых соломой глинобитных мазанок, гордо именовавшемуся Централ-сити, Рафи внезапно почувствовал дикую, ослепляющую радость. Последний раз он ощущал себя таким счастливым в те стародавние времена, когда была еще жива его любимая — девушка из племени навахо, которую он называл Прядильщицей Грез. Рафи доподлинно знал, что больше никогда не будет так счастлив ни с одной из женщин, но его радовала мысль о том, что этот удел может ждать его друга.

Шекспиру было не под силу состязаться с Мэтти Мартин, но Рафи решил, что великий бард и не стал бы создавать ей конкуренцию. Уж кто-кто, а автор «Ромео и Джульетты» знал, как претят такому чувству, как любовь, любое ожидание и проволочки. Вместо того чтобы пойти на представление, Цезарь повел Мэтти на постоялый двор, где, как он знал, хозяин подыскивал служанку и кухарку. Цезарь уверял, что не станет надолго задерживаться, но Рафи сомневался, что друг сдержит слово.

Представление давали в салуне Бушрода Франклина по нескольким причинам. Во-первых, Бушрод был дельцом до мозга костей и не желал упустить возможность заработать, во-вторых, его салун являлся самым вместительным зданием в городе, ну а в-третьих, там имелся бильярдный стол, которому предстояло сыграть существенную роль в пьесе.

Создавалось впечатление, что в салун решило набиться все население города. Рафи кое-как протолкнулся сквозь шумную толпу, добрался до дальнего угла отделанного деревянными панелями зала, встал на ящик, ухватился за балку и, подтянувшись, вскарабкался на нее. Проделанный фокус стоил ему немалых сил, ведь Коллинз был уже немолод. Рафи не знал своей точной даты рождения, но считал, что ему скоро должно исполниться тридцать девять.

Вид, открывшийся с балки на бильярдный стол, стоил всех потраченных Рафи усилий. Актеры соорудили из стола платформу, застелив его дубовыми досками. Такая импровизированная сцена имела сразу несколько преимуществ: актеров было лучше видно, к тому же им не приходилось топтаться по полу, обильно заплеванному посетителями, жующими табак.

Рафи сразу узнал характерные следы спилов на досках. Они были с мануфактуры в Пинос-Альтосе — власти купили доски для строительства казарм, а Рафи с Цезарем доставили их в форт. Рафи с раздражением подумал: зачем они с другом надрывались и разгружали доски в форте, если интендант все равно собирался продать их дельцам в городе?

Коллинз своими глазами видел, как в прошлый раз прямо на этом столе разыгралась целая драма. В кабаке вспыхнула ссора из-за шлюхи, и в ходе перепалки кто-то подстрелил старателя. Городской цирюльник приказал положить раненого на бильярдный стол, надеясь спасти бедолаге жизнь. Стол тут же окружила толпа зевак, начали делать ставки: двадцать долларов на то, что пациент выживет, или на то, что отдаст Всевышнему душу. Зрители внимательно следили за действиями цирюльника. Всякий раз, когда старатель начинал выхаркивать кровь, те, кто поставил на его смерть, принимались радостно улюлюкать, а их соперники — громкими воплями поддерживать раненого. Кончилось тем, что цирюльник продул двадцать баксов, которые поставил на жизнь бедолаги, понадеявшись на свое мастерство.

Сегодня собравшихся ждало развлечение иного рода. Мужчины рассчитывали увидеть дамские ножки или хотя бы заглянуть под юбки двух актрис, состоявших в труппе. Если улыбнется удача, можно разглядеть даже панталоны, но, по большому счету, сойдет и нижняя часть икр. Впрочем, собравшиеся были готовы довольствоваться даже зрелищем щиколоток, затянутых в фильдеперсовые чулочки.

Большинство зрителей уже успело изрядно набраться виски и теперь стремительно теряло терпение. Рафи мог поклясться, что публика готова начать швыряться тухлыми яйцами, припасенными для актеров на тот случай, если те будут недостаточно хорошо играть. Наконец на импровизированную сцену взобрался Бушрод Франклин и принялся махать руками, призывая собравшихся к тишине. Она так и не наступила, однако гул голосов стих настолько, что Франклина стало слышно, когда он повысил голос до крика:

— Дамы и господа! Как вам всем прекрасно известно, мы собрались на это вечернее представление, чтобы собрать средства для отряда мужественных борцов с индейцами — рейнджеров Беар-Крика под предводительством всем нам известного и уважаемого Джеймса Халлорана. Отрадно знать, что эти бесстрашные ребята считают излишним брать краснокожих убийц в плен.

Раздались радостные возгласы и аплодисменты. На сцену взобрался сам Халлоран, сжимая в одной руке ружье, а в другой — скальп с длинными черными волосами. Рафи знавал Джеймса. У него были глаза цвета скисшего пива, воняло от него, как от козла, а храбростью он равнялся мелкой шавке, обожающей облаивать всех и вея. Если его отряд и добился каких-то успехов в охоте на апачей, то только потому, что рейнджеры не знали пределов в жестокости и низости.

— Есть только один способ избавить наш край от вероломных тварей! — проорал Халлоран. — Убивать их! Убивать при первой же возможности!

Толпа ответила столь оглушительными воплями восторга, что задрожало пламя свечей, а у Рафи зазвенело в ушах. Когда люди замолчали, осипнув от крика, Халлоран продолжил:

— Когда мы вернемся из похода, каждая дамочка из тех, кто сегодня пожертвует деньги, получит по скальпу — будет чем чепчик украсить!

Рафи покачал головой. Женщинам придется довольствоваться седовласыми скальпами, поскольку рейнджеры, судя по трофеям, которые они привозили, убивали одних лишь стариков.

Коллинз задался вопросом, не молодчики ли Халлорана прикончили два года назад бабушку Лозен вместе с остальными ее пожилыми соплеменниками? Вряд ли. Отряд сформировался лишь недавно, да и говорили рейнджеры куда больше, чем делали. Всякий раз, прослонявшись несколько дней по горным тропам, они возвращались в салуны Централ-сити хвастаться своими мнимыми подвигами и восполнять запасы виски во флягах.

Между тем на сцену под аккомпанемент одобрительных криков вскарабкался тощеногий директор труппы в красных вязаных рейтузах, местами заштопанных черной ниткой. Поверх рейтуз он надел короткие широкие бриджи, похожие на шляпки поганок. Воротник жилета из синего шелка, отделанного выцветшими блесками, украшала желтая вышивка. В руках актер держал череп — значит, ему предстояло играть Гамлета.

Ухватившись покрепче за балку, Рафи подался вперед. Сейчас прозвучит его любимый монолог. Ах, как жалко, что Цезаря нет рядом!

Апачи относились к письменному тексту со смесью трепета и недоверия. Это роднило их с Рафи, которому казалось, что в книгах заключена некая колдовская сила — совсем как в электромагнетизме, в паровом двигателе и в человеческих страстях.

Когда Гамлет закончил, пришел черед миссис Дуган, которая, рыдая и заламывая руки, принялась читать погонщикам и рейнджерам монолог леди Макбет. Вдруг на улице загрохотали выстрелы. Салун тут же опустел, хотя лодыжки миссис Дуган оказались куца изящнее, чем ожидала публика.

Спрыгнув с балки, Рафи вместе со всеми кинулся к дверям. По главной улице Централ-сити неслись по меньшей мере три десятка апачей, которые гнали перед собой лошадей, мулов и волов. Большинство лошадей у салуна были привязаны к ограде кое-как, на скорую руку, о чем апачи прекрасно знали. Напуганные индейцами животные стали пятиться и рваться с привязи, после чего, обретя долгожданную свободу, пустились наутек.

Рафи увидел, как молодой апач перепрыгнул со своего коня на спину Рыжего и одним движением сорвал поводья с ограды. Коллинз спокойно вышел на улицу, чтобы беспрепятственно насладиться грядущим зрелищем. Рыжий двинулся легким галопом, а его новый владелец устроился поудобнее в седле, торжествуя победу.

Стоило чалому почувствовать, что наездник расслабился и потерял бдительность, как он тут же дал ему возможность полюбоваться местностью с непривычной высоты и под небывалым углом. Конь принялся скакать то вверх, то вбок, в какой-то момент прямо в воздухе сделав полный оборот вокруг своей оси. Рыжий вертелся юлой, перебирая ногами со скоростью заправского артиста балета. Закончил он представление, так сильно взбрыкнув задними копытами, что на мгновение показалось, будто он стоит на одной лишь морде, упершейся в землю.

Апач, по дуге вылетев из седла, грохнулся ничком на землю. Расставив руки, он вывернулся из-под копыт следовавшей за Рыжим лошади, которая попятилась, отчего ее седок съехал назад. Выпрямившись в седле, апач наклонился и помог упавшему товарищу забраться на свою лошадь, после чего, хохоча и улюлюкая, они унеслись прочь.

Рыжий неспешно подошел к хозяину и ткнулся головой ему в грудь, слово спрашивая, пришелся ли Рафи по вкусу фокус, который он только что отколол. Коллинз обхватил коня за шею и прижался к нему щекой, чувствуя, как грива щекочет нос, а потом ласково потрепал Рыжего за уши и тихо засмеялся.

Мало кто любил агаву. И все же в местах, где острия колючей опунции впивались в ноздри голодных лошадей, кожу путников раздирали шипы чертова когтя, каждый из которых был размером с палец, а иголки дурнишника цеплялись за мокасины, волосы и одежду, агава представлялась не самым худшим из растений. К ней можно было относиться без особой опаски, в отличие от кактуса под названием цилиндропунция, плюющегося жалящими колючими шариками. У агавы имелась сочная сердцевина, хранящая в себе бесценную влагу на протяжении долгих дней — даже когда земля трескалась, как небрежно обожженный горшок, а весь мир будто съеживался и покрывался пылью.

Впрочем, агава умела постоять за себя и не сдавалась без боя. От сердцевины расходились листья — длинные, зеленые, похожие по форме на острия копий. По краям каждый листок щерился колючками, а на кончике имелся шип размером с палец. С такой надежной охраной до сердцевины добраться было непросто, а Лозен требовалась именно сердцевина.

В краю Длинношеего росли агавы куда крупнее, чем на родине девушки. Побег с красным цветком в самом центре был в четыре раза выше Лозен. Когда она потянулась палкой к сердцевине куста, с другой стороны зарослей показалась огромная гремучая змея, которая, извиваясь, поползла прочь.

— Меня здесь нет, я всего лишь тень, — быстро проговорила Лозен, чтобы обмануть злых духов, которыми, возможно, была одержима змея.

Затем шаманка легла на живот, надавила на лист и, сунув в рот трубочку, вобрала в себя воду, скопившуюся у его основания. Она была горячей и с глинистым привкусом. Лозен сплюнула муравьев и жучков, попавших в рот вместе с соком растения.

Прежде она считала, что хорошо переносит жару, но здесь, в северной части Мексики, солнце жгло, словно раскаленный на огне клинок. Влажные от пота волосы шаманка заплела в косу, доходившую до бедер, и заткнула за пояс. Лозен аккуратно поставила ногу на лист между двумя рядами шипов. Придавив таким образом несколько листьев к земле, она нанесла удар томагавком поближе к их основанию. Расчистив проход к белоснежному бутону на стебле-сердцевине, она сунула под бутон заостренный конец палки и постучала по ней с другой стороны обухом топорика. Одинокая и Мария поспешили к ней на помощь.

Младшим сыновьям Одинокой и Марии, Бросающему и Юркому, совсем скоро должно было исполниться пять лет. Мальчишки гонялись за клубами пыли, взвихреннымипорывами ветра, силясь догнать их, прежде чем они осядут на землю. Как правило, когда эта забава надоедала, ребята принимались охотиться на воробьев, мышей, сусликов и луговых собачек. Поймав жуков, дети позволяли им вцепиться жвалами в мочки ушей, после чего носили их как сережки.

— Берегитесь змей! — крикнула мальчикам Мария. — Они обладают могучей колдовской силой. Не вздумайте к ним прикасаться. Если вдруг увидите змею, скажите заговор: «Ты, старушка, уползай и мне путь не преграждай».

Приехала на лошади Дочь со своей малышкой, которую везла на себе в люльке, сделанной Лозен.

Глазастая велела передать тебе, что у нас достаточно агавы, — сказала Дочь.

Опершись на палку, Лозен окинула взором покрытый разнообразной растительностью склон. Стоял сезон, именовавшийся Временем Орлят — пора цветения. Одеяло желтых маков местами пестрело лиловым, оранжевым, синим, красным и белым. Цветущие заросли пало-верде золотистым водопадом низвергались в ущелье.

Совместными усилиями Лозен, Одинокая, Мария и Дочь наконец отделили от стебля агавы бутон. Он оказался таким большим, что Лозен едва смогла обхватить его руками. Уложив его вместе с остальной добычей в корзины, она навьючила их на лошадь и позвала мальчиков, которые, подбежав к кобыле, принялись карабкаться на нее.

Женщины двинулись верхом по пологому склону, переходящему в пустыню, которой, казалось не было ни конца ни края. Они ехали вдоль глубокого ущелья, в котором желтыми облачками реяли скопища ароматных цветов боярышника. Затем они миновали настоящую чащу кактусов-фукьерий, опунций и чахлых мескитовых деревьев.

Их соплеменницы разбили лагерь в можжевеловой роще. Они уже разложили плетеные подносы, чтобы сушить запеченную агаву, развесили кувшины и детские люльки на ветках, среди которых порой гулял ветерок, построили шалаши у стволов, выложили камнями очаги и расстелили в тени шкуры для младенцев-ползунков.

Женщинам нравилось жить самим по себе. Можно было поставить жилища поближе друг к другу, чтобы без помех переговариваться по вечерам и ночам. Можно было рассказывать какие угодно истории и смеяться так громко, как пожелаешь.

Девочки с интересом обследовали округу в поисках разноцветных семян для бус, строили маленькие шалашики, делали игрушечные жернова, изготовляли для кукол кухонную утварь из желудей.

Мальчики — дело иное. Женщинам требовались дозорные: не ровен час, пока кипит работа, появится враг. Пришлось соблазнить мальчишек обещаниями новых рубах и мокасин.

И даже несмотря на все посулы, с женщинами согласились остаться лишь девятилетние Освобождающий и Уа-син-тон, которых из-за юных лет еще не брали на правах подручных в походы.

Из дозорных самым старшим был Нагибающийся. Он согласился остаться с женщинами из-за своей зазнобы — Мышки, тринадцатилетней дочери Петли. Женщины знали, что подросток и дня прожить не может без своей ненаглядной и всячески хочет расположить ее к себе, чем беззастенчиво и пользовались. Нагибающийся брался за самую трудную работу и таскал любые тяжести, то и дело поглядывая, видит ли его пассия, как он старается. Женщины громко нахваливали красоту и силу юноши, тогда как Мышка, сгорая от смущения, делала вид, будто не замечает его.

Глазастая, окинув придирчивым взором бутоны, объявила, что потребуется по меньшей мере еще две ямы. Женщины, взявшись за штыки, сабли и заостренные палки, принялись ковырять верхний каменистый слой почвы. Затем пришел черед ржавых лопат и бычьих лопаток: с их помощью землю нагружали в корзины и сваливали в кучу поодаль. Девочки уносили камни помельче, а покрупнее оставляли, поскольку они должны были пригодиться: ими женщины выложат дно ямы.

Все работали не покладая рук, пока не вырыли две ямы в человеческий рост длиной и по грудь глубиной. Перед рассветом женщинам предстояло развести костер на выложенном камнями дне. Когда пламя прогорит, они, отворачивая лица от пышущих жаром углей, выложат поверх бутоны агавы, после чего прикроют ямы слоем травы.

Но прежде Лозен воткнет в самый центр стебель агавы, придерживая его раздвоенной палкой, в то время как женщины примутся обкладывать его камнями, чтобы он не завалился, а сверху посыплют землей, чтобы угли не остыли. На следующий день Глазастая вынет стебель: если его кончик хорошенько пропекся, значит, и бутоны готовы.

Пока агава запекалась, женщины собирали листья юкки и плели подносы для сушки и вяления. Лозен отправилась на прогулку, взяв с собой Дочь. Шаманка собиралась поискать травы и коренья для снадобий. Пока они пробирались через подлесок, Лозен повторяла наставления, которые твердила неисчислимое количество раз:

— Когда Даритель Жизни творил наш мир, он наделил предназначением каждое из растений. — Лозен выдернула из земли кустик с маленькими лиловыми цветами. Отломив корешок, она вытерла с него грязь, откусила кусочек, после чего поделилась добычей с Дочерью. На вкус корень оказался сладким. — Отвар стебля помогает при кашле и простуде. А еще он спасет от боли в мышцах и животе.

Дальше Лозен присела рядом с вьюном, усыпанным желтыми цветами. Листья растения напоминали формой раскрытую ладонь.

— Это кличут пятерней, — произнесла Дочь. — Листья облегчают боль в горле и ломоту в зубах. А еще они помогают при лихорадке и поносе.

Когда, набрав трав, они тронулись в обратный путь, Дочь спросила:

— Скажи, а мы вернемся когда-нибудь домой?

— Да. — Лозен кинула взгляд на север. — Мы всегда возвращаемся в родной край.

— Нках-лэ, — прошептала, кивнув, Дочь. — Да будет так.

— Дыры-в-Земле. — Лозен тщательно выговорила название шахт Санта-Риты, чтобы молодежь запомнила, как его правильно произносить. Более того, не дело поминать вслух землю с небрежением. После долгого молчания шаманка промолвила: — Место-Где-Вдовы-Перестали-Плакать. — Некоторое время она ехала в молчании, затем произнесла: — Куча-Плоских-Камней.

Они возвращались со сборов агавы назад в главный лагерь, располагавшийся рядом с деревней Длинношеего. Обратный путь занимал почти целый день. Чтобы убить время, Лозен перечисляла названия мест, раскинувшихся между родным краем на севере и высокогорным плато, где они прожили последние четыре года. Женщину не волновало, слушает ли ее кто-нибудь или нет. Сейчас она вершила свой путь. Остальные при желании могли составить ей компанию. Некоторые из женщин и детей прислушивались к звуку голоса шаманки. Другие ехали позади процессии и переговаривались друг с другом. Всякий раз, когда Лозен замолкала, произнеся название очередного места, те, кто ее слушал, вспоминали, как оно выглядело, когда они видели его в последний раз, и что там произошло. Мысленно люди вместе с Лозен проделывали обратный путь в родной край.

На закате они добрались до отвесных склонов плато. Когда процессия двинулась по единственной тропке, что вела вверх, к обители Длинношеего, Лозен принялась называть места, которые располагались совсем неподалеку от их прежнего дома. Теперь ее словам внимало большинство женщин и даже детей.

— Дзил-ндээз, — промолвила она, — Высокая гора.

Все представили бледно-лиловый пик на фоне озаренного рассветом неба. Именно в него первым делом упирался взгляд, когда человек поутру выбирался из своего жилища.

— Шинале. Мой-Дедушка. — Так называли священный источник близ их деревни. В истоке теплый ключ был небольшим, но его воды наполняли два пруда в скалах — один повыше и поменьше, а второй пониже и побольше, именовавшийся Глазом.

Когда Лозен произнесла:

— Бидаа. Глаз. — Раздался всеобщий грустный вздох, похожий на дуновение ветра. Женщинам вспомнилось, как они купались зимой в теплых водах Глаза. Кто-то шмыгнул носом. Кто-то высморкался.

Из Глаза брала начало речка, бежавшая по ущелью среди высоких скал, а само ущелье служило дорогой во внешней мир, путем, который было очень легко охранять.

— Т’исс бидааю my ли нэ. Сейбовая роща рядом со струящейся водой. — Люди теперь говорили нараспев, хором, будто произнося лечебный заговор, призванный унять тоску, терзающую сердца.

Лозен словно перенесла своих спутниц в долину, показав им речку, вода в которой не замерзала даже в самую суровую стужу. Вот перед их мысленными взорами предстали жилища, раскиданные в тени высоких деревьев, лошади, пасущиеся на тучном лугу.

Многие уже и так тихо плакали, но когда Лозен произнесла: «Пещера прародителей», женщины принялись всхлипывать, уже не стесняясь слез. В пещере с видом на деревню, где без жалости перебили стариков, каждый потерял по крайней мере одного родственника.

Когда процессия приблизилась к тропе, ведущей на вершину плато, к женщинам присоединились Уа-син-тон и Освобождающий, которые тащили связки перепелов и сусликов. Нагибающийся пропустил всех вперед, а сам, пристроившись в арьергарде, пустил коня рядом с лошадью Мышки.

Впереди всех ехала Текучая Вода. Развернувшись в седле, она крикнула:

— Глубоководье!

Женщины рассмеялись. Произнеся название места, Текучая Вода подтрунивала над опьяненным любовью Нагибающимся, при этом не порицая его и не называя по имени. Она принялась рассказывать младшим поучительную историю, связанную с упомянутым местом, — для малышни она станет хорошей наукой. История была о мальчишках, пострадавших оттого, что они забыли о бдительности.

— Как-то раз одним жарким летним днем на Глубоководье нежились в воде мальчишки. — Текучая Вода не уточнила, когда именно произошла история, хотя повествовала та о Лозен и приключилась во времена, когда ее еще никто не называл ни Тетушкой, ни даже Лозен.

«Неужели я такая старая, что обо мне уже истории складывают?» Эта мысль вызвала у Лозен улыбку.

— К берегу подкралась девочка, которую звали Сестрой, — продолжила Текучая Вода. — Характером она была совсем как братец Койот и обожала всякие шутки и розыгрыши. Увидела она мальчишек в воде, а заодно и одежду, что они сложили под сейбой. Одна из веток нависала над рекой, а на ветке прилепилось осиное гнездо. Девочка подкралась поближе. Когда мальчишки зашли дальше в воду, она швырнула из пращи камень, который угодил как раз в то место, где гнездо крепилось к ветке. Гнездо рухнуло вниз. Кто-то из мальчишек попытался укрыться от ос в воде. Кто-то кинулся за своей одеждой, но их облепили осы. Те из ребят, кто выбрался на берег, прыгали и кричали, словно танцевали особый Осиный танец. Сестра со смехом смотрела на них, а потом, совсем как Койот, побежала дальше по своим делам. Вот что однажды приключилось на Глубоководье.

Все со смехом поглядывали на Лозен. Когда она сбила гнездо на Кайтенная, Большеухого, Мух-в-Похлебке и их друзей, она была ровесницей Уа-син-тона. История была всем хорошо известна. Даже сейчас некоторые женщины за работой порой издавали жужжание, и мужчины прекрасно понимали, на что они намекают.

Текучая Вода доехала до поворота, где тропа резко забирала в гору. Это место у подножия плато в деревне Длинношеего именовали Кучей Мусора. Всякий раз, когда Лозен проезжала здесь, среди костей и обрывков тряпья, у нее на затылке вставали дыбом волосы. Это были останки мексиканских солдат, которые на протяжении долгих лет пытались взять плато штурмом.

Лозен чувствовала их души, бродившие среди выбеленных песком скелетов, ощущала ненависть и страх. Она слышала вопли мексиканцев, погибавших под валунами, которые скидывали на них сверху воины Длинношеего. Других женщин не беспокоил вид вражеских останков. Они по-прежнему смеялись, перекрикивались друг с другом. Цокали по камням копыта коней, ступающих по узкой крутой тропе; раскачивался из стороны в сторону навьюченный на них груз.

Глазастая пустила лошадь рядом с Лозен. Оглянувшись, она посмотрела на вьющуюся змеей тропу, уходящую далеко вниз.

— Совсем как в старые времена, — вздохнула Глазастая, — прежде чем мы стали бояться каждой тени и вздрагивать от любого хруста ветки.

Текучая Вода остановила коня и, дождавшись, когда с ней поравняется Лозен, тоже пустила скакуна рядом с ней. Протянув шаманке кусок запеченной агавы, женщина произнесла:

— Слушай, Сестра, давай скажем твоему брату, когда он приедет, что мы хотим вернуться домой.

Лозен оторвала кусок агавы зубами и заработала челюстями. На вкус мякоть напоминала пеньковую веревку, вымоченную в темной патоке.

— Может быть, ему все-таки удастся убедить синемундирников дозволить нам жить в Теплых Ключах, — возразила шаманка.

Именно за этим вождь с отрядом молодых воинов отправился на север. Они отсутствовали уже долго, и все волновались.

— Даже если мы не договоримся с бледнолицыми о мире, нам все равно лучше вернуться домой.

— Чем жить здесь, лучше уж прятаться по расщелинам и пещерам, словно ящерицы, лишь бы дома, — поддакнула Глазастая.

— Гунку. Верно, — кивнула Дочь.

— Длинношеий привозит из набегов много хороших вещей, — напомнила Ветка Кукурузы. — К тому же здесь мы можем спокойно спать по ночам.

Возразить на ее слова было нечем. Размеры плато впечатляли — два дня пути в поперечнике. Там были и леса, и ключи, и луга. Длинношеий мог устраивать налеты на Сонору, а потом продавать украденный скот в Чиуауа. Он запросто ходил в набеги на север, за границу, а потом отступал обратно на юг, оказываясь вне досягаемости американских солдат.

Текучая Вода заговорила чуть ли не шепотом. У нее имелось свое прозвище для Длинношеего.

— У Старой Уродливой Жопы нрав медведя. Мне тут не нравится. Сестра, поговори с братом. Он прислушивается к тебе.

Лозен вернулась к себе в шалаш вымотанная до предела: она четыре дня пела лечебные заговоры над захворавшей женой Длинношеего. Съев немного тушеного мяса и сделав пару глотков воды, она быстро провалилась в сон. Разбудило ее рыдание женщин.

— Сестра! — позвала ее Текучая Вода. — Длинношеий вернулся с тропы войны, но многие из его воинов остались там.

— Что случилось? — Лозен принялась натягивать мокасины.

— Отряд напал на караван бледнолицых. Воины нашли бутылки, подумали, что в них виски. Стали пить. Многим потом стало плохо. Может, бледнолицые пошли на хитрость и решили их отравить.

— Может, в бутылках был и виски, — оторвалась от жернова Ветка Кукурузы. — Воины попросту перепились и попадали на кактусы.

— Жены потом весь день доставали из них шипы, — добавила племянница Текучей Воды и Ветки Кукурузы. Ее муж погиб, отправившись в один из набегов Длинношеего. Родня Лозен построила ей жилище рядом со своим стойбищем, и вдова переехала туда. Все решили, что Викторио не будет возражать. Племянница отличалась славным характером и была работящей. Она приходилась ровесницей Дочери, а смех ее напоминал пение луговой птицы.

— Длинношеий хочет, чтобы ты присутствовала на совете, — сообщила шаманке Текучая Вода.

Когда Лозен пришла к месту собраний, Длинношеий поприветствовал ее коротким кивком. Воины ждали ее, что удивило Лозен. Возможно, именно так Длинношеий хотел выразить признательность за врачевание его жены, которая чувствовала себя значительно лучше, чем последние два месяца.

Лозен села позади — вместе с женщинами. Ей было непривычно присутствовать на совете без брата. Еще непривычнее было сидеть среди людей, не принадлежащих к чирикауа. Многие из воинов Длинношеего вели род от мескалеро, кой-отеро, племени Белогорья и даже Безумных. Кто-то нашел здесь приют, спасаясь от синемундирников, а кто-то был изгнан соплеменниками за различные преступления.

Речь на совете шла о новом лейтенанте синемундирников. Многие из присутствующих потеряли родных в результате нападений отряда лейтенанта на индейские деревни. Худой, быстрый и хитрый, золотоволосый лейтенант не ведал страха и жалости. Апачи прозвали его Хорьком.

Хорек, как известно, запросто нападает на жертву, превосходящую ее размерами в несколько раз, а если почует кровь, может сожрать даже собственное раненое потомство. Воины допускали, что Хорек-синемундирник вряд ли станет есть свою родню, но при этом сходились во мнении, что лейтенант пойдет на все, лишь бы добраться до своей добычи. И по пути он не щадил никого: ни женщин, ни стариков, ни детей.

Долго, очень долго воины обсуждали, как найти управу на Хорька. Наконец Длинношеий спросил сестру Викторио, есть ли ей что сказать.

— Можно украсть ящики с серебряными кружками, которые привозят в фургонах с востока, — предложила Лозен.

— Чжаали? Деньги? На что они нам? — Нелепая мысль вызвала у Длинношеего лишь раздражение.

— На эти кружки мы купим в Ханосе лошадей, ткани и зерно, — сообразил один из мескалеро.

— Каманчеро примут их в оплату патронов и ружей, — добавил койотеро.

Длинношеий фыркнул.

— Мы знаем, сколько стоит лошадь, — начал он, сильно заикаясь от раздражения. — Мы знаем, сколько стоит одеяло, связка шкур и корзина пиноле. А кто из присутствующих здесь знает, сколько стоит серебряный кружок?

Повисла тишина.

— Нас обманут. — Длинношеий, полыхнув взглядом, посмотрел на Лозен.

— Мы не станем пускать монеты в ход.

— Тогда зачем их красть?

— Синемундирники сражаются не за долю от награбленного, а за эти серебряные кружочки.

— Это верно. — Практически все из собравшихся на совете бывали в форте в день выплаты жалованья и своими глазами видели, какой эффект монеты оказывают на синемундирников.

— Если солдатам вовремя не дадут серебряных кружочков, они не станут сражаться.

Длинношеий принялся раздумывать над словами Лозен. Он покачивал ногой — это значило, что слова женщины привели его в смятение.

— Не нравится мне эта идея, — наконец изрек он. — Выследим лейтенанта и убьем его по старинке, как уже убивали других.

Лозен хотелось сказать, что лейтенант умен и его просто так не застанешь врасплох. Ей хотелось сказать, что слишком много воинов сложили головы, сражаясь по старинке. Ей хотелось сказать, что духи велели ей искать мира с бледнолицыми. Однако она промолчала. Длинношеий редко прислушивался к чужому мнению, и уж тем более к мнению женщины.

Вернувшись в свое стойбище, Лозен обнаружила, что у костра на привычном месте сидит Викторио. Рядом суетились Текучая Вода, Ветка Кукурузы, Третья Жена и Дочь.

Уа-син-тон сидел, опершись локтем на колено Викторио, будто желая удержать отца, если тот вдруг решит снова надолго уехать.

— Если мы станем лагерем поближе к форту в Теплых Ключах, — говорил Викторио, — представитель бледнолицых обещает нам безопасность. Нам дадут еду и одеяла. Он лишь ждет согласия Великого Отца из Уа-син-тона. Согласия отдать нам землю, которая и без того наша.

Текучая Вода положила руку на плечо мужа и повернулась к Лозен:

— Сестра, мы возвращаемся домой.

Порой Рафи начинал ломать голову, отчего в Аризоне жарче и больше пыли, чем в Нью-Мексико, буквально под боком. Подходил к концу апрель 1871 года. Было утро, и хотя солнце еще толком не успело подняться над горными вершинами, атмосфера уже начала напоминать адское пекло. Пачи, тяжело дыша, лежала в тени фургона Джозефа Фелмера, а Рыжий жевал сено в загоне. Гнедой мерин, которого Рафи собирался взять вместо Рыжего, уже был оседлан и спокойно пасся рядом.

Фелмер нажал на педаль точила, приведя тяжелое колесо в движение. Затем он поднес к нему клинок Рафи. Полетели искры, словно мошки кусая обнаженные предплечья кузнеца.

— Из-за этой жары мы все тут стали ранними пташками, верно я говорю? — Судя по говору с едва заметным немецким акцентом, Фелмер много времени провел среди старателей. Прикоснувшись подушечкой пальца к лезвию, он кивнул, после чего еще несколько раз легонько провел клинком по точилу.

Помимо основной профессии, Фелмер прекрасно разбирался в лошадях и умел с ними обращаться. Среди его угодий имелся луг у реки, поросший сочной травой высотой до пояса, и кузнец не имел ничего против того, чтобы там пасся старый боевой товарищ Рафи. Коллинз решил, что если уж кто и сможет уберечь Рыжего от конокрадов-апачей, то это Джозеф Фелмер.

Кузнец женился на индианке из небольшого племени апачей-аравайпа и бегло разговаривал на их наречии. Его супруга, которую Джозеф называл Мэри, владела английским плохо, и ее словарный запас в основном ограничивался терминами, так или иначе связанными с кулинарией, зато она прекрасно готовила тушеное мясо с картошкой и морковью. Более того, Рафи никогда прежде не видел, чтобы женщина-апач вела «белую» жизнь в самом широком смысле этого слова. Всякий раз Коллинз озадаченно замирал, когда видел индианку в корсаже, пышных юбках и с черепаховыми гребнями, скреплявшими ее густые шелковистые волосы цвета воронова крыла.

Мэри уехала вчера рано утром, оставив мужу и Рафи немного тушеного мяса. Она отправилась проведать своего дядю, старого вождя по имени Эскиминзин[100], а заодно и остальных родственников, стоявших лагерем километрах в пяти от военной заставы.

Когда судьба приводила Рафи в небольшое аризонское поселение, представлявшее собой горстку полуразвалившихся хижин и именовавшееся Кэмп-Грант, он обычно останавливался у Джо и Мэри Фелмер. Ему нравилось сидеть за кухонным столом и наслаждаться дивными ароматами разных вкусностей. Он обожал слушать, как Джо и Мэри негромко переговариваются друг с другом на мелодичном гортанном наречии ее племени. Коллинзу всегда казалось, что, общаясь на языке апачей или навахо, люди делятся друг с другом какими-то тайнами.

Мэри Фелмер напоминала Рафи о его возлюбленной навахо и времени, которое они прожили вместе. Порой, глядя на Мэри, он невольно гадал, удастся ли ему когда-нибудь встретить ту, что сравнится с женой Джо или той единственной, что давно уже была в могиле. И если в такие моменты ему в голову приходили мысли о Лозен, он гнал их прочь. Лозен принадлежала к чирикауа, которые очень сильно отличались нравом от кротких аравайпа. Впрочем, даже если допустить, что чирикауа могут быть миролюбивы, Рафи все равно понимал, что на Лозен не наденешь фартук и не заставишь ее носиться по кухне. Да если подумать, он и сам того не захочет.

И все же как было бы здорово, если бы все люди были такими славными, как Фелмеры. А что, если Лозен согласится возить с ним, с Рафи, грузы? Она прекрасно разбирается в лошадях, да и в мулах, скорее всего, тоже. Ну а если она чего-нибудь не знает или не умеет, она в один миг выучится и усвоит новое — в этом Рафи нисколько не сомневался. На несколько коротких мгновений он позволил себе погрузиться в сладкие грезы. Он едет в фургоне вместе с Лозен. С подругой. С помощницей. С любимой. Коллинз покачал головой. Каким же придурком надо быть, чтоб об эдаком мечтать?

Рафи помог Джо загрузить в фургон переносной кузнечный горн. Затем, забравшись туда сам, втянул внутрь небольшую наковальню и прочие инструменты, которые передал ему Фел-мер: Джо направлялся в Кэмп-Грант — он ездил туда каждую неделю подковывать коней. Лейтенант Говард Кашинг[101] и его солдаты из Третьего кавалерийского полка не давали Фелме-ру скучать без работы. Кашинг тоже не сидел сложа руки: он либо охотился на апачей, либо готовился к очередной операции против них.

Мэри называла Джо прозвищем, которые апачи давали всем кузнецам: Пэш-Чидин, что значило «дух железа» или «демон железа». В Фелмере и впрямь присутствовало что-то демоническое. Высокий, жилистый, черноволосый, со сросшимися бровями, грозовой тучей нависающими над крючковатым носом, Джо вдобавок ко всему являлся обладателем густых усов. В черных его глазах полыхало пламя, столь же жаркое, сколь и в горниле его печи.

Всякий раз, когда заходила речь о его прошлом, кузнец излагал новую версию. Рафи знал, что Фелмер немец, но сам кузнец называл себя то русским, то поляком, то турком и вдобавок ко всему представлялся теософом, уверяя при этом, что дружит с Еленой Петровной Блаватской[102]. Мадам Блаватская считала себя избранницей некоего «великого духовного начала» и носительницей учения восточных мудрецов, храни>елей сокровенных знаний. Фелмер пытался растолковать суть кого учения Рафи, но у него ничего не получилось. Теософию Коллинз счел штукой очень занятной, но бесполезной.

Джо, подтянув длинные ноги, устроился на облучке фургона. Рафи проверил подпругу на гнедом мерине и вскочил в седло. Рыжий, оставшийся в загоне, и до этого вел себя неспокойно, а тут и вовсе принялся метаться. Когда Джо и Рафи двинулись в путь, им в спины раздалось пронзительное ржание, от которого стыла в жилах кровь. Пачи, скуля, носилась между загоном и отъезжающей повозкой. Даже гнедой мерин сочувственно всхрапнул.

— Напоминает рыдания вдов и сирот, — заметил Фелмер.

— Я оставлял его и раньше.

— Да, но ведь не навсегда.

Рафи видел, что кузнец прав. Рыжий, как и Пачи, всегда чувствовал, что у хозяина на уме. Коллинз и сам не знал, как это у них получалось. Рыжий отбежал к дальнему краю загона, и Рафи понял, что его верный конь решил перепрыгнуть через ограду. Коллинз прерывисто вздохнул: он знал, что Рыжий уже слишком стар и не возьмет барьер.

— Эй! — заорал он и выставил руки. — Погоди, старина, не горячись!

Рафи вернулся и открыл ворота. Рыжий выбежал из загона, ткнулся носом в подставленный носик Пачи и затрусил рядом с гнедым мерином с таким видом, будто все случившееся — дурацкая шутка, за которую он милостиво прощает хозяина.

Рафи кивнул на несчастного мула, который с унылым видом стоял, понурившись, в загоне, а над ранами у него на спине кружили тучи мух.

— Это и есть тот бедолага, которого списала армия, а ты его выкупил?

— Ага. Успел до того, как его определили на живодерню. Назвал Лазарем.

Историю с мулом Рафи узнал в форте. Народ решил, что Фелмер свихнулся. Рафи не любил лезть с вопросами, но тут не удержался:

— На что он тебе?

— Приманка. Апачи сейчас живут впроголодь и слетаются на съестное. Думаю, они клюнут на мула и явятся за ним. А там уж я ими займусь.

— Я думал, апачи в здешних краях смирные, — покосился Рафи на кузнеца.

— По большей части да, но ты ведь их знаешь. Апачи любят залезть на чужую территорию. У нас тут рядом дорога до резервации.

— И как выглядит неофициальная резервация для аравайпа, которую тут организовал лейтенанта Уитман[103]?

— Не поверишь — гораздо лучше, чем многие ожидали. Эскиминзин заявился сюда с парой сотен соплеменников моей жены и попросил о мире и прочих благах. Сейчас они сажают кукурузу и тыкву у реки — как сажали и прежде, до смутных времен. Уитман платит им за сено, которое они заготавливают для армейских лошадей и мулов. Он даже уговорил здешних фермеров нанимать индейцев жать ячмень, когда придет пора урожая.

— А он получил разрешение выдавать индейцам провиант?

— Не-а. — Фелмер досадливо мотнул головой, сплюнув жевательный табак. — Он запрашивает его каждую неделю всякий раз, когда отправляет рапорт в Лос-Анджелес. Ответа все нет. Уитман — славный малый. Достойно обращается с апачами.

— В Тусоне и Прескотте я не слышал о нем ни одного доброго слова.

По части преуменьшений Рафи слыл настоящим мастером. Журналист на страницах местной газеты в Прескотте называл Уитмана мерзавцем, пьяницей и рабом пороков, указывая, что апачей возле Кэмп-Гранта лейтенант собрал исключительно по одной причине: противоестественной похотливой тяге к «смуглым девкам».

— Удалось выяснить, что за апачи убили Кеннеди и Израиля?

— Думаю, это работа либо Волчары и его ребят, либо Джеронимо.

Рафи уже знал о налете на караван фургонов, в ходе которого убили двух перевозчиков. Фелмер сухо описал разбросанные повсюду товары и труп Ньютона Израиля — истыканный копьями и стрелами, с размозженной головой. Апачи сняли с бедолаги скальп и вырезали ему сердце, после чего швырнули все это на труп.

По всей видимости, немногословный Фелмер некоторое время обдумывал случившееся, поскольку он, чуть пожевав губами, произнес:

— Мы их нашли достаточно быстро: стервятники не успели добраться до глаз старины Ньюта… Знаешь, у в них было такое спокойное, безмятежное выражение… Никогда такого не видел.

— А Кеннеди?

— Когда мы его обнаружили, он был еще жив. Думали, выкарабкается, но нет. Так и сказал: «Все, братцы, конец мне пришел. Не жилец я». Как в воду глядел.

Рафи так и подмывало задать давно мучивший его вопрос. К чему постоянно подвергать свою жизнь опасности? Ради чего? Неужели оно того стоит? Однако Коллинз знал, что спрашивать об этом глупо. Раз они с Джоном Фелмером здесь, а не где-то еще, — значит, ответ утвердительный. Оно того стоит.

— Говорят, апачи украли ящик лекарств.

— «Доктор Ворм гезундхайт биттерс», — Фелмер произнес название лечебной настойки с безупречным немецким выговором, словно стальным засовом лязгнул. — Перепились им и крепко захмелели. Когда лейтенант Кашинг пошел за ними в погоню, я вызвался вместе с ним — следопытом. Судя по всему, налетчики еле ноги переставляли. А еще они по дороге стреляли по кактусам, словно по куропаткам. Некоторые даже падали на кактусы. Занятное, надо полагать, было зрелище.

Около семи часов Фелмер с Рафи добрались до форта, названного в честь нынешнего президента Грантом. На сучковатом флагштоке тряпкой болтался флаг. Собаки грызлись из-за места в тени. Эмерсона Уитмана удалось обнаружить в офицерской столовой — лейтенант завтракал. С аппетитом поглощая яичницу с ветчиной и печенье, лейтенант сетовал на проволочки начальства в Лос-Анджелесе. Рафи же прекрасно понимал, отчего донесений и рапортов Уитмана словно не замечают. Жителям Аризоны очень не нравилась мысль о том, что у них поселится еще одна толпа апачей, которую вдобавок ко всему придется кормить. Если затея Уитмана сработает, слава достанется начальству. Если же нет — будет кого обвинить в провале.

В столовую влетел гонец. Он тяжело дышал.

— Сэр, — произнес он, — сюда движется толпа из Тусона.

У них винтовки Шарпа и Спенсера из арсенала губернатора Сэффорда.

— Сколько их? — Уитман вскочил так резко, что стул, на котором он сидел, с грохотом упал на пол.

— С сотню индейцев папаго, сорок восемь мексиканцев и шестеро белых.

— О господи, — ахнул Уитман, — господи боже!

Аккуратно ступая среди обломков перевернутых корзин, изорванных одеял, одежды и безжизненных тел, Рафи искал ноги ребенка. Ему казалось, что он просто обязан найти их — хоронить детский трупик без ног нельзя. Он отыскал их у горящего жилища, подобрал и аккуратно приложил обратно к тельцу, к тем местам, где их обрубили.

Все жилища полыхали, но дым от пожаров не скрывал кошмарную картину, а лишь делал ее еще ужаснее. Скорее всего, погромщики ворвались в лагерь с первыми пташками, когда обитатели резервации еще спали. Повсюду лежали распростертые тела женщин и детей. Мужчины, скорее всего, были на охоте.

Папаго своих жертв резали и забивали палицами, ударами обезображивая им лица, чтобы покойники попадали на тот свет изуродованными. Впрочем, они калечили несчастных и другими способами, насколько им позволяла фантазия. Налетчики умертвили даже собак — очень много собак.

Жена Фелмера лежала навзничь с раздвинутыми ногами и задранными до самой головы юбками. Онемевший, с посеревшим лицом, Фелмер аккуратно одернул на Мэри одежду. Лицо женщины было размозжено ударом дубинки, и кузнец прикрыл его сюртуком. Завернув тело в одеяло, он поднял его — осторожно, словно спящего ребенка, — и положил на лошадь. Взяв коня под уздцы, кузнец, не замечая никого вокруг, пошел прочь.

Лейтенант Уитман с красными от слез глазами протянул Рафи лопату. Затем офицер достал из кармана платок, высморкался и отправился отдать солдатам приказ приступить к похоронам. Он распорядился собрать трупы и сложить их в кучу на площадке для танцев в центре деревни. У лейтенанта явно имелся богатый опыт погребения большого количества тел, видимо полученный после боен при Геттисберге, Энтитеме и Атланте[104].

Рафи остановил его, сказав, что солдаты могут начинать рыть могилы, но тела лучше пока не трогать: если их оставить там, где индейцев настигла смерть, родственникам будет легче их опознать. Ну а если Эскиминзин и его воины не вернутся до завтрашнего дня, прежде чем запах тлена станет невыносимым, пусть уж солдаты хоронят павших. Из ста двадцати пяти трупов лишь восемь принадлежало мужчинам.

Через некоторое время с ротой солдат прибыл лейтенант Говард Кашинг. С ним приехал сержант Джон Мотт. Рафи был рад видеть сержанта, которого знал уже десять лет — со времен конфликта между лейтенантом Бэскомом и Кочисом.

Говард Кашинг всего лишь год назад прибыл в здешние края, но уже успел изъездить их вдоль и поперек, охотясь на апачей, которых безжалостно убивал. Вместе с братьями он успел прекрасно проявить себя в ходе Гражданской войны, о чем не упускал возможности упомянуть. Когда война подошла к концу, Кашинг собрал вещички и отправился на запад, чтобы и дальше заниматься тем, что у него лучше всего получалось, — убивать врагов. Ну а кто именно будет врагом, его волновало мало. Начальство отдало лейтенанту весьма обтекаемый приказ не давать апачам продыху, чем Кашинг не без удовольствия и занимался.

Его поведение напоминало Рафи бег-эстафету, одно из любимых развлечений солдат на отдыхе. Кто начал этот бег, кто первым рванул вперед с эстафетной палочкой — Бэском? Или же все началось еще раньше, несколько сотен лет назад, с какого-нибудь закованного в броню испанского солдата, ехавшего через здешнюю пустыню? Да, возможно, виноваты именно испанцы — ведь как-никак это они первыми попытались поработить апачей, запустив тем самым страшную эстафету. Позже палочка перешла к Бэскому, Карлтону, а теперь и к Кашингу. Когда дело касалось убийства апачей, эти люди прекрасно подходили для выполнения порученного им задания.

Кашинг был сантиметров на десять ниже Рафи, рост которого превышал метр восемьдесят. Поджарый, жилистый, немного сутулый и беспокойный, лейтенант и впрямь походил на хорька. Он разгуливал по лагерю с закатанными рукавами, и Рафи видел вены, проступающие у Говарда на руках.

Рафи услышал, как лейтенант Уитман спрашивает Кашинга, могут ли его солдаты помочь с похоронами.

— Я апачей убиваю, а не хороню, — отрезал Кашинг и показал рукой на фургон, груженный едой, водой, медикаментами, одеялами и патронами. — Мы едем на восток, охотиться на мескалеро.

Уитман пожал плечами и продолжил рыть могилу.

— Говорят, у вас тут кузнец есть? — спросил Кашинг. — Пусть посмотрит подковы у наших лошадей.

— У него погибла жена. Он поехал домой — хоронить ее.

— Нечего белому человеку путаться с краснокожей, — неодобрительно покачал головой Кашинг.

Уитман даже не оглянулся, когда лейтенант быстрым шагом вернулся к своему вороному жеребцу и отдал приказ солдатам седлать коней.

Рафи сразу понял, что на рытье могил уйдет целый день. Проработав все утро, он откланялся. До него дошли слухи, что племя Викторио вернулось из Мексики и встало лагерем неподалеку от форта Крейг в Нью-Мексико.

По творящемуся вокруг хаосу Рафи видел, что армия не готова защищать апачей, согласных вести мирную жизнь. Коллинз решил оставить пока фургон на ранчо у Джо Фелмера и двинуться на восток. Добравшись до Централ-сити, он заберет Цезаря, и они вдвоем отправятся к Викторио — предупредить вождя, чтобы тот был настороже.

С Рыжим Рафи решил пока не расставаться. Конь достаточно красноречиво дал понять, что не собирается уходить на покой. Кроме того, теперь Коллинз мог пересаживаться на гнедого мерина и давать Рыжему отдых. Надо было торопиться. Впрочем, Рафи знал этот край как свои пять пальцев, и ему были знакомы тропы, по которым тяжелый фургон Кашинга просто не смог бы проехать. Если он отправится в путь до рассвета, то доберется до перевала Сомнений быстрее лейтенанта. Кроме того, ночью ехать куда легче, чем днем, по раскаленному пеклу.

Будь то кровавая бойня, честный труд или отчаянная попытка прийти на помощь — за все это в Аризоне лучше было браться как можно раньше, до восхода палящего солнца, несущего с собой зной, который лишал возможности двигаться, думать и даже дышать.

Лозен склонилась над котелком и замерла, вслушиваясь в ржание, доносившееся с луга.

— Твой серый опять не дает покоя моей кобыле, Сестра.

— Может, хоть на этот раз он не оплошает, — отозвалась Одинокая и подкинула хвороста в огонь.

Впрочем, не только лошади не знали покоя. С реки доносились скорбные звуки дудочки, похожие на ломающийся голос подростка. Юноша, игравший на ней, видимо, научился этому у одного из западных племен во время пребывания в Мексике. Чирикауа относились к дудочкам настороженно, поскольку они были связаны с любовной магией, а она, как известно каждому, может вызвать болезнь и безумие. Впрочем, юноша играл на дудочке так плохо, что ее трели не представляли никакой опасности.

— Надеюсь, у него в колчане есть и другие стрелы, — заметила Третья Жена. — Дудочка явно не принесет ему успеха.

Женщина подалась вперед, чтобы увернуться от пронесшейся мимо ватаги мальчишек, которые размахивали игрушечными копьями и ружьями. Сорванцы подражали звукам выстрелов и щелчкам затворов столь же искусно, как и крикам ястребов и куропаток. Среди мальчишек вспыхнул спор: никто не желал быть синемундирником — оно и понятно, ведь синемундирники всегда проигрывали. Гибель американских солдат ребята изображали красочно и воодушевленно: они хрипели, дергались в судорогах, стонали, падали на землю, поднимались, падали снова, тогда как противники спешили к ним, чтобы поскорее добить копьями.

Шестилетний сын Одинокой Юркий и отпрыск Марии Бросающий отчаянно палили друг в друга, перебегая от укрытия к укрытию, которыми служили камни, кусты, сушильные рамы и спины женщин, которые не обращали на детей никакого внимания. Они были заняты: промазывали плетеные корзины варом из смолы кедрового ореха. Дело это было долгое и нудное, и потому женщины, пользуясь возможностью, хотели вдоволь наговориться друг с другом.

Одинокая налила вар в свою корзину и, взяв нагретый кусок камня, принялась размазывать клейкую массу по стенкам. Другие женщины обрабатывали внешние стенки сосуда с помощью палочек, обернутых оленьей кожей. Еще кто-то готовил красную охру для нанесения узоров.

Племя все еще ожидало вестей из Вашингтона: власти должны были подтвердить, что эта земля переходит в их вечное владение. Тем временем апачи были рады, что взрослые могут спокойно спать по ночам, а дети — носиться и кричать. Представитель властей из форта снабжал племя едой и одеялами. Мужчины порой совершали набеги на Мексику, но большую часть времени проводили за игрой в чанки. Конечно, кое-кто из женщин ворчал, что мужчины слишком подолгу торчат в лагере, но тем не менее тут все чувствовали себя гораздо безопаснее.

Одинокая крикнула Юркому, чтобы тот принес еще хвороста, но мальчишка притворился, что не расслышал просьбу матери. Может, он решил показать характер, поскольку другие ребята насмехались над ним из-за того, что его отец всякий раз отказывался вставать на тропу войны. Однажды Юркий украл мясо с сушилки, взял без спросу лошадь и попытался уехать на ней. Лошадь угодила копытом в нору суслика, споткнулась, и Юркий свалился на землю и сломал ногу. Так или иначе, мальчика надо было приструнить. Одинокая глянула в сторону поля для чанки и расплылась в улыбке.

К женщинам направлялся Локо. Вокруг рта и обезображенного глаза он нарисовал белые круги. На голове воина красовался соломенный парик, а в руках он нес мешок. Рыча по-медвежьи, он бросился за Юрким в погоню. Мальчик нырнул в жилище и зарылся под одеяла. Под хохот женщин Локо вытащил его оттуда за ноги.

Держа Юркого за лодыжку, Локо попытался засунуть его головой в мешок, но постреленок ухватился за его края. На помощь воину пришла Глазастая, разжавшая мальчику пальцы. С довольным видом Локо закинул мешок на спину, а сорванец внутри бился, кричал и чихал.

— Слушай меня внимательно, мальчик! — прорычал Локо. — Будешь плохо себя вести — я отнесу тебя духам гор.

Мальчик оставил попытки вырваться из мешка, но чихать не прекратил.

— Духи гор свяжут тебя по рукам и ногам, а потом сожрут, кусочек за кусочком. — Локо ущипнул Юркого. — Будешь себя вести как подобает члену племени Красных Красок?

— Буду, — раздался из мешка приглушенный ответ.

— Энжу. Хорошо.

Локо опустил мешок на землю, и оттуда выбрался Юркий — потрясенный, до смерти напуганный и с ног до головы покрытый пылью. Не обращая на него внимания, Локо повернулся к другим мальчишкам, робко выглядывающим из-за жилищ:

— Все то же самое я проделаю с каждым из вас, если посмеете ослушаться своих родителей. Не будете им подчиняться — можете погибнуть от рук врагов. Или накличете смерть на других.

Локо притопнул ногами и вперевалочку двинулся прочь.

Он прошел мимо Длинношеего, не поздоровавшись с ним. Локо вступил в переговоры о мире с бледнолицыми, и потому у них с Длинношеим возникли разногласия. Впрочем, вождь, памятуя о силе, полученной Локо от убитой медведицы, даже не пытался задирать его.

Длинношеий и Джеронимо прибыли в Теплые Ключи, чтобы позвать с собой воинов на охоту за лейтенантом-синемундирником по кличке Хорек. Мужчины Теплых Ключей собрались у костра Викторио, чтобы все обсудить.

— Я намерен ждать вестей из Уа-син-тона от Великого Отца, — промолвил Викторио. — Я дал слово, что буду хранить мир.

Длинношеий принялся покачивать ногой — это означало, что слова вождя порядком его разозлили. Привычно заикаясь и запинаясь, он принялся рассказывать историю:

— Говорят, давным-давно в одном месте, именующемся Трехгорьем, стояло лагерем племя апачей, а рядом жили солдаты. То племя считало солдат друзьями, но в один прекрасный день синемундирники стали убивать апачей. Но те апачи, вместо того чтобы скрыться в горах или дать отпор, стали держать совет. Они спрашивали друг друга: «Отчего солдаты в нас стреляют?» К тому моменту, когда они наконец все же решили уйти в горы, в живых осталась всего лишь горстка человек. Вот что однажды приключилось в Трехгорье.

Даже слабоумному было ясно, на что намекает Длинношеий. Эскиминзин выставил себя дураком, доверившись бледнолицым. Мало того, он утратил бдительность. Когда перед рассветом толпа папаго, мексиканцев и американцев напала на лагерь, часовые, оставленные старым вождем, крепко спали. Эскиминзин забыл об осторожности. Он не обходил лагерь с дозором. Он не объяснил молодым, что сон должен быть чутким, а спать нужно с оружием в руках.

— У меня есть план, — продолжил Длинношеий. — Я со своими войнами захвачу фургон синемундирников и заберу оттуда ящик с серебряными кругляшками, которые бледнолицые так ценят. Лишившись денег, они озвереют, как шершни. Потом одна из моих женщин заведет бледнолицых в каньон, именуемый Лошадиным Загоном. Там мы и будем их ждать.

Лозен прекрасно помнила, что именно она предложила Ддинношеему этот план, но предпочла смолчать. Она не видела смысла сердиться на Длинношеего. Он был таким, каким сотворил его Даритель Жизни. С тем же успехом можно гневаться на горный оползень или селевой поток.

Длинношеий с хмурым видом уставился в землю — ему явно не хотелось заводить речь о пожелании своих бойцов.

— Мои воины просят, чтобы шивойе, сестра нантана Теплых Ключей, отправилась с ними на войну с Хорьком. — Теперь соплеменники из уважения все чаще называли Лозен Бабушкой — шивойе.

Она сама ответила Длинношеему:

— Я часто и долго молилась, спрашивая у духов совета, как поступить. Духи велели мне хранить мир с бледнолицыми. Я не стану подвергать жизнь своих соплеменников опасности, отправившись вместе с тобой на войну.

Вождь невозмутимо кивнул. Он словно не слышал слов Лозен.

— Что ж, давайте выясним, где решающее слово за мужчинами, а где командуют женщины.

Викторио стиснул зубы с такой силой, что побелела кожа на скулах. Длинношеий был гостем, а с гостями надо быть ласковым и радушным.

— Солдаты нападают на тех, кто нападает на них, — заметил он. — Мы не станем на них нападать, и они не причинят нам вреда.

Все поняли: Викторио намекает на то, что набеги таких смутьянов, как Длинношеий и Джеронимо, влекут за собой неизбежное возмездие, причем страдают все апачи без разбору — все, кого армия не взяла под свою защиту.

— Тогда вы с Эскиминзином братья, — пренебрежительно бросил Длинношеий, словно Викторио тоже вдруг стал утратившим бдительность стариком, который позволит перебить свое племя тем, кому он по глупости решил довериться.

И тут снова заговорила Лозен:

— Давным-давно бежал как-то по своим делам Койот. Был он страшно голоден и вдруг наткнулся на жука. «Ух, как есть хочется, — промолвил Койот. — Готовься, я тебя сейчас съем». — «Погоди, старина, — ответил ему жук, прижав голову к земле. — Не мешай, я слушаю, что там говорят». — «Где говорят? Под землей? — удивился Койот. — Ну слушай. Потом мне расскажешь. А после я тебя съем». — «Голоса говорят, что скоро явятся сюда, — заявил жук, — поймают того, кто нагадил вон на тот камень, и разорвут на клочки». Испугался Койот: на камень-то нагадил именно он. «Ты никуда не уходи, — сказал он жуку. — Мне срочно надо сбегать в одно место, а потом я сразу вернусь». Но Койот, само собой, не вернулся.

Мужчины рассмеялись. Лозен не просто разрядила напряжение. Все поняли, на что она намекает. Не так уж важно, действительно ли жук слышал под землей голоса или просто наврал, чтобы напугать Койота. Лишь дураки не обращают внимания на советы духов и осмеливаются их ослушаться.

В сказке содержался еще один намек: не следует гадить там, где не надо. И набеги не следует устраивать где не надо. В противном случае можешь попасть в беду.

К синему майскому небу поднимался дым от горящей травы, но он не застил отпечатки ног во влажном песке у ручья. Никакой загадки эти следы собой не представляли. Вот уже многие километры кряду солдаты преследовали женщину, которая от них сбежала.

— Она направляется к каньону. — Лейтенант Говард Кашинг указал на тринадцать из шестнадцати рядовых отряда. — Мы с этими ребятами пойдем дальше по следу. Сержант Мотт, вы с Коллинзом возьмете Грина, Пирса и Фичера и будете прикрывать нам тыл.

— Следы слишком четкие, — покачал головой сержант.

— И что с того? — фыркнул лейтенант.

— Она будто специально наступала туда, где отпечатки ног будуз виднее, словно нарочно хотела, чтобы мы не упустили ее.

— Скорее всего, она просто не подозревает, что мы здесь, и утратила бдительность.

— Апачи никогда не теряют бдительности. — Рафи знал, что Кашинга невозможно переубедить, но попытка не пытка.

Кашинг свысока посмотрел на Коллинза ледяными сероголубыми глазами.

— Ну да, разумеется. Надо полагать, те мерзавцы, что ограбили фургон и перепились до такой степени, что едва ноги переставляли, тоже не теряли бдительности. — Он принялся заряжать револьверы Ремингтона и взводить на них курки. — Я вам так скажу, Коллинз: я не верю во все эти предрассудки, связанные с апачами. Нет у них никакой колдовской силы. Не умеют они становиться невидимыми. Они не всевидящие всезнайки. Они простые смертные, как и мы. И потому тоже допускают ошибки.

Кашинг махнул рукой в знак того, что пора выдвигаться, и с отрядом конников направился дальше вдоль ручья. Пока Мотт и трое рядовых терпеливо ждали, Рафи убедился, что вьючные мулы надежно привязаны, а поклажа крепко держится у них на спине. Коллинз прекрасно понимал, что нападения можно ожидать в любую минуту.

— Ты, я вижу, прихватил с собой своего старого боевого товарища. — Мотт кивнул на Рыжего.

— Ага. — Рафи знал, что Рыжего следовало оставить где-нибудь в безопасном месте, но гнедой мерин потерял подкову и захромал. Кроме того, Рафи прекрасно понимал, что чалый не позволит хозяину отправиться в разведку без него.

— А как твоя псина?

— В последнее время стала глухой как тетерев. Оставил ее у маркитанта.

Стоило Пачи увидеть, как Рафи снаряжает два своих патронташа, она принялась приплясывать, переступая с одной лапы на другую. А когда Коллинз принялся заворачивать в одеяло упаковки с кофе, хлебом и ветчиной, собака с лаем запрыгала на месте. Рафи отвел ее в лавку маркитанта и накидал обрезков говядины и кусочков печенья. Когда он, словно тать, выскользнул наружу, Пачи, на забаву ошивавшихся в лавке бездельников, как раз доедала последние крохи.

Рафи и Джон Мотт принялись разглядывать стены высоких скал, к которым направлялся лейтенант Кашинг вместе с тринадцатью солдатами.

— Знаешь, Джон, может, индейцы просто охотятся? Когда апачи встают на тропу войны, они обычно не берут с собой женщин.

Коллинза снедало дурное предчувствие. Кроме отпечатков ног ничто больше не свидетельствовало о недавнем пребывании апачей, а это наводило на мысль о том, что тем более нужно оставаться начеку.

Рафи, Мотт и трое солдат, не сводя глаз с крутых стен каньона, выстроились цепью и пустили лошадей шагом.

— Жаль, что мы не изловили ублюдков, укравших наше жалованье, — пробормотал Мотт. — Подлая, грязная шутка. Солдаты давно бы уже начали бунтовать, если б не Кашинг. — Он сплюнул. — Бесшабашный он, сам черт ему не брат, и в узде бойцов держать умеет. Никогда таких не встречал.

Рафи не стал высказывать своего мнения о лейтенанте. Вместо этого он принялся всматриваться в заросший кустарником пейзаж, пока у него не заслезились глаза.

— На месте апачей я бы устроил в каньоне засаду, — произнес Мотт. — Это ущелье похоже на мешок. Раз — и ты в ловушке.

Словно бы в ответ на его слова по каньону пронеслось раскатистое эхо от грохота ружейных выстрелов. Там, где только что не было ни единой живой души, откуда-то появились десятки апачей. Кашинг с солдатами отступили к Мотту и Рафи, выстроились в цепь и, отстреливаясь, попятились.

Апачи спускались по склону двумя рядами. На вершине Рафи заметил здоровяка на приземистой гнедой лошадке, который, размахивая копьем, руководил действиями воинов. Даже с такого расстояния Рафи узнал Волчару.

Огонь солдат вынудил апачей откатиться, и Кашинг скомандовал двигаться вперед. Рафи открыл было рот, чтобы возразить, но его опередил Мотт:

— Сэр, мы будем как на ладони, а противникам есть где укрыться. Кроме того, их больше, чем нас. Разве идти вперед разумно?

Кашинг, прищурившись, окинул взглядом холмы и отступающих апачей.

— Мы обратили их в бегство.

— Может, они нас просто дурачат, — не выдержал Рафи.

Кашинг смерил его ледяным Взглядом.

— Здесь я командую, Коллинз. Кроме того, мне хотелось бы вам напомнить, что вы вообще лицо гражданское.

Рафи чуть не сказал в ответ, что раз он лицо гражданское, то лучше вернется к своим мулам, у которых мозгов явно больше, чем у Кашинга. Однако он смолчал, прекрасно понимая: если он хочет выбраться из ущелья живым, то им надо держаться вместе. Все спешились и, оставив лошадей с двумя солдатами, двинулись вперед.

Они прошли не больше двадцати метров, как вдруг словно сами склоны изрыгнули из себя десятки апачей. Как оказалось, в укрытиях их пряталось гораздо больше, чем появилось в момент первой атаки. Едва ли не каждый камень и каждый куст таили за собой по воину. Индейцы, стреляя на ходу, устремились вниз, крича на вполне пристойном английском: «Что, взяли нас, белые сукины дети?!»

Рафи и Джон Мотт отходили вместе, стреляя и перезаряжая на ходу. Они почти добрались до устья каньона, когда услышали вопль Кашинга: «Сержант, меня ранили! Помогите!»

Рафи с Моттом кинулись обратно за лейтенантом. Подхватив раненого под руки, они потащили его к лошадям. Вдруг пуля чиркнула Рафи по рукаву и ударила Кашингу в голову.

Хотя лейтенант сразу умер, Мотт с Рафи все равно продолжали тащить его бездыханное тело.

Оба знали: окажись они на месте лейтенанта, им не захотелось бы, чтобы их тела остались на поругание индейцам. Для них была невыносима сама мысль о том, что солдаты с ужасом и отвращением станут взирать на их обезображенные трупы. Страх перед надругательством над телами после смерти был иррационален — ведь Рафи и Мотт, в отличие от апачей, верили, что после смерти их души просто отойдут в мир иной, покинув бренные тела, словно мусор, оставленный на месте бивуака.

Мотт оглянулся. Расстояние до ближайшего к ним воина теперь составляло не больше шестидесяти метров.

— Пора спасать свои шкуры, — выдохнул сержант.

Они выпустили из рук тело Кашинга, и Мотт забрал пистолеты и винтовку лейтенанта. Закинув свои карабины за спину, сержант с Рафи кинулись к лошадям. Мимо свистели пули, а индейцы бежали по покрытой рытвинами и камнями земле с такой легкостью, словно под ногами у них была идеально ровная поверхность.

Рафи доводилось видеть, как апачи состязаются друг с другом в беге, и он не испытывал никаких иллюзий: ему их не обойти. Но в нем теплилась надежда добраться до Рыжего прежде, чем индейцы настигнут его. Рафи поклялся, что, если Рыжий спасет ему жизнь и на этот раз, он непременно отыщет коню лужок с сочной травкой и юной кобылкой.

Коллинз слышал за спиной мерный топот мокасин, но оглядываться не смел. Стоит оступиться, и его поймают. В этом случае можно считать себя счастливчиком, если его прикончат на месте.

Рафи свистнул. Рыжий сорвался с привязи и галопом припустил к хозяину. Коллинз буквально кожей ощущал за своей спиной преследовавших его воинов-апачей. Он чувствовал мерзкий запах пота индейцев, мешавшийся с запахом его пота, который тоже не розами пахнул. Он слышал хриплое тяжелое дыхание, показывающее, что его противники тоже устали. Слабое утешение, но все же.

Вдруг Рафи почувствовал, что какая-то сила сорвала с его головы шляпу. Из-за легкого тычка Коллинз потерял равновесие, оступился и распростерся на земле, а преследовавший его индеец, будучи не в состоянии мгновенно остановиться, просто перепрыгнул через него. Рафи оторвал от земли голову и, чувствуя, как из ссадины на щеке течет кровь, увидел, что его противник остановился.

Рафи никогда прежде не видел окружающий мир с такой беспредельной ясностью. Время будто остановилось. Апач, залитый ярким солнечным светом, замер: в одной руке нож, в другой — шляпа Рафи. На воине были лишь мокасины и набедренная повязка из небеленого муслина, стянутая сыромятным ремнем. Рафи мог сосчитать стежки на мокасинах апача и разглядеть отдельные ниточки муслина.

Рыжий встал на дыбы и обрушился на индейца, и воин упал. Копыто рассекло ему лицо, оставив кровавую рану через лоб, глаз и щеку. Рыжий наступил на апача ногами, потом встал на дыбы и снова низвергнулся вниз. Рафи поднялся на ноги, подхватив винтовку апача. Стоило Коллинзу вставить ногу в стремя, как Рыжий тут же сорвался с места.

Едва Рафи надежно устроился в седле, грохнули два выстрела. Рыжий пошатнулся, но выровнялся и с удвоенной силой рванул вперед. Еще один выстрел! Рафи увидел, как пуля попала Рыжему в шею, перебив хребет. Чалый накренился и рухнул — Рафи едва успел соскочить с него. Коллинз распростерся за Рыжим, используя тело коня как укрытие. Внезапно повисла тишина — ни криков, ни выстрелов.

Рафи всегда таскал с собой в кармане кусочки бурого рафинада. Он вытащил последний и поднес к губам Рыжего. Конь прихватил кубик зубами, но проглотить не смог: мышцы горла уже не слушались. Вместо этого чалый принялся лизать руку хозяина.

Свободной рукой Рафи принялся гладить бархатистую морду коня. Он почесал ему нос, потер уши — эту ласку Рыжий особенно любил. Нашептывая ласковые слова, Рафи потянулся к ножнам, прикрепленным к сапогу, и вытащил оттуда нож.

Прежде чем прекратить мучения коня, Рафи оттер платком глаза. Ему не хотелось оплошать из-за слез. Что ж, хотя бы кузнец Фелмер наточил нож как бритву.

Продолжая ласково шептать, Рафи приставил нож к горлу коня. Тот вздохнул, будто в знак признательности за то, что Коллинз собирался сделать. Рафи вогнал длинный клинок по самую рукоять и потянул его на себя. Нож с трудом шел сквозь шкуру, мышцы и сухожилия, но Рафи все же удалось вскрыть трахею. Когда потоком хлынула кровь, Рафи прижался лицом к груди коня. Он так пристально вслушивался в бульканье крови, предсмертные хрипы и последние удары сердца благородного животного, что даже не обратил внимания на перестук копыт.

— Рафи, сматываемся! Живее! — Джон Мотт резко остановил мощного жеребца Кашинга, обдав Коллинза грязью. — Этого чертова мула с патронами просто с места не сдвинешь! На тебя вся надежда! — Мотт, державший под уздцы пегого мерина, у которого не хватало кончика уха, сунул удила Рафи. — Ты ранен?

Рафи опустил взгляд на пропитанную кровью рубаху.

— Нет… Нет, вроде нет… — Ничего не соображая, он взял удила и забрался в седло.

— Индейцы пока отступили, — бросил Мотт. — Может, нам удастся обойти их с фланга и забрать трупы. Я с Кил-мартином и Фичером буду прикрывать отход. А ты разберись с этими сраными мулами.

— Никуда апачи не отступили, — выдохнул Рафи. — Они собираются перехватить нас в том месте, где тропа идет у подножия холмов.

— Мы можем отойти за реку, тогда между нами и апачами окажется болото в устье. Этот путь дольше, но так нам удастся от них оторваться. — Мотт коснулся пальцем шляпы: — Жаль твоего коня.

Когда сержант уехал, Рафи отсалютовал Рыжему. От тоски горло свело с такой силой, что Коллинз едва нашел в себе силы сказать:

— Прощай, старина.

День для ноября выдался на удивление теплым. Рафи даже принялся насвистывать в седле. Гнедой мерин тоже пребывал в прекрасном настроении. Сегодня утром Рафи обнаружил, что конь, размахивая головой, намотал себе на шею веревку, которой был привязан к коновязи. Наверное, он так забавлялся — другого объяснения Рафи просто не приходило в голову. Коллинз дал себе обещание придумать скакуну кличку, если вдруг выяснится, что у гнедого есть чувство юмора.

Правнучка Пачи носилась среди зарослей кактуса и кустарников, готовая в любой момент броситься на зайца или перепелку. Перевал удалось преодолеть без потерь и даже без приключений. Что ж, это стоило отметить.

Американцы в последнее время стали именовать ущелье в горах между Южной Аризоной и Нью-Мексико перевалом Апачей, но Рафи по старинке называл его перевалом Сомнений. Впрочем, к этому месту прекрасно подходило и то, и другое название. Почему его назвали перевалом Сомнений? Сомнений в чем? Удастся ли преодолеть его и остаться в живых? А кто грозил смертью путникам? Кочис и его чирикауа, которым по мере сил помогал Джеронимо со своим развеселым племенем.

Сейчас Рафи ехал по землям, принадлежавшим Викторио, и потому можно было позволить себе чуть расслабиться. Викторио держал слово. Племя Теплых Ключей хранило мир. Рафи очень хотелось поскорей их навестить. Вдруг на этот ему удастся повидаться с Лозен.

Полгода назад, когда Рафи заглянул рассказать о печальной судьбе племени Эскиминзина и предупредить о Кашинге, Лозен отсутствовала. Цезарь принялся расспрашивать о ней у своей названной родни среди апачей, и Вызывающий Смех сказал, что она отправилась кое-кого проведать. Наконец индеец признался, что Лозен удалилась просить совета у духов. Еще он поведал, что в племени ее называют Бабушкой и считают ди-йином, шаманкой, святой.

Святая. Казалось, чем больше судьба предоставляет Рафи шансов свидеться с Лозен, тем недоступнее та становится.

Когда Рафи заглянул к Цезарю, обитающему на задворках Централ-сити, Мэтти Джонс стригла негру волосы во дворе их однокомнатного глинобитного домика. У ног Цезаря возились два правнука Пачи. В покрытой пылью кормушке копалась свинья. Повсюду расхаживали куры. В загоне из веток мескитового дерева жевали сено лошадь с мулом.

Рядом с загоном располагался огород. Хотя его уже почти полностью засеяли озимыми, на грядках еще виднелось несколько кочанов капусты. За загоном раскинулось поле, в котором покачивались сухие кукурузные стебли, а неподалеку от него — еще два, с торчащей тыквенной ботвой и хлопком. Рафи думал, что Мэтти больше никогда в жизни не пожелает смотреть на хлопок. Оказывается, он ошибся.

Цезарь сидел на табурете и читал газету, тогда как Мэтти щелкала ножницами, предназначенными, судя по их виду, скорее для стрижки овец, нежели людей. Из-за выдающегося вперед живота негритянке приходилось работать вытянув руки. Из кобуры у нее на бедре торчала рукоять армейского револьвера «Баттерфилд» калибра 10,2 мм. Кобура висела на ремне, некогда принадлежавшем Цезарю. Хотя Мэтти пришлось продеть язычок пряжки ремня в самую последнюю дырочку, он пришелся ей впору, и, если бы не беременность, оружие смотрелось бы на ней вполне естественно. Мэтти никогда не испытывала недостатка уверенности в себе, но теперь от нее вдобавок исходило ощущение спокойствия.

Цезарь заключил Рафи в объятия, и Коллинз, несмотря на смущение, обнял друга в ответ. Они никогда не обнимались друг с другом прежде, до того, как стали наведываться в лагерь апачей.

— Что, отправил Рыжего на покой? — Цезарь кивнул на гнедого мерина Рафи.

— Он погиб. В Медвежьем Ключе. — Воспоминания о Рыжем до сих пор причиняли боль. Рафи кашлянул, чтобы Цезарь не заметил, как дрогнул у него голос.

— Получается, ты своими глазами видел, как Волчара прикончил Кашинга?

— Видел.

Мэтти дернула Цезаря за куртку, чтобы тот сел обратно на табурет. На Рафи женщина смотрела с подозрением, чуть ли не враждебно. Рафи знал, о чем она думает: приехал забрать моего Цезаря с собой на верную смерть. Она была права, но лишь отчасти.

Рафи достал из седельной сумки сверток из чистой мешковины, перехваченный бечевкой. Женщина развязала бечевку и ахнула при виде красного шерстяного платка-шали с длинной бахромой — такие обычно носили мексиканки.

— Внутри еще кое-что есть, — улыбнулся Рафи.

Развернув шаль, Мэтти обнаружила пару крошечных носочков, шапочку и рукавички, связанные из старого шерстяного армейского мундира, который Рафи с таким трудом распустил. Коллинз не стал уточнять, что мундир принадлежал солдату, погибшему в Медвежьем Ключе. Некоторые усмотрели бы в этом дурное знамение, но Рафи считал, что своим трудом дал старой вещи новую жизнь, сняв с нее тем самым клеймо смерти.

Мэтти улыбнулась Рафи, сверкнув огромными черными глазами, и прижала к себе подарки. Руки у нее были загрубевшие и крупные, словно у мужчины, но при этом с длинными изящными пальцами. Женщина протянула гостинцы вперед, чтобы их смог увидеть Цезарь.

— Как мило с твоей стороны. Рафи Спасибо тебе огромное, — поблагодарил тот друга.

— Не за что.

— А меня научишь вязать, масса Коллинз? — спросила Мэтти.

Рафи удивился, что ее не научили вязать, когда она была служанкой, но потом понял: хозяйка, скорее всего, предпочитала нагружать ее только тяжелой грязной работой. Госпожа и на пушечный выстрел не подпустила бы чернокожую красавицу к мужу и сыну-лейтенанту, который и привез Мэтти сюда.

— Думаю, да, — кивнул Рафи. — Тут нет ничего сложного.

Рафи протянул Цезарю стопку «Старателя» — газеты, выходившей в Прескотте. Номер сверху пачки, увидевший свет в апреле 1871 года, был самым свежим. На первой полосе чернел ликующий заголовок: «Убито восемь индейцев», а чуть ниже шрифтом поменьше значилось: «Захвачено 117 женщин и детей». Цезарь принялся листать газеты и читать вслух, покуда Мэтти расчесывала его упрямые кудри, проверяя, где она подстригла их неровно. Подровняв прическу, она стряхнула с плеч мужа волосы краем передника. Когда Мэтти закончила, Цезарь встал и предложил Рафи табурет, но Коллинз предпочел остаться на ногах.

— Пойду поставлю воду для кофе. — С этими словами Мэтти, взяв шаль и детские вещи, удалилась в дом. Рафи решил воспользоваться ее отсутствием и поведать другу, ради чего он, собственно, приехал.

Прежде чем он успел раскрыть рот, гнедой мерин свесил голову за ворота, прихватил ртом задвижку, оттолкнул ее в сторону и, стуча копытами, направился к Рафи.

— Ты только погляди, каков хитрец! — всплеснул руками Цезарь.

— Он научился этому фокусу у Рыжего. — Рафи кинул взгляд на друга. — Тебе удалось найти постоянную работу?

— Ну, пока хватаюсь за то и за это. — Цезарь махнул рукой. — И на копях работаю, и грузы вожу для властей.

— Слушай, Цезарь, армейское начальство наконец прислало подходящего человека.

— Подходящего для чего? Чтобы половчей убивать индейцев?

— Чтобы договориться с ними о мире.

— Насколько я понимаю, ты говоришь о генерале Круке[105]? — выгнул Цезарь бровь.

— Чудо что за человек. — Рафи никогда не встречал таких офицеров, как Крук. — Похоже, кто-то заронил в головы вашингтонского начальства крупицы здравого смысла. В кои-то веки прислали сюда вменяемого, компетентного генерала. Он настоял на том, чтобы управление краем перевели из Лос-Анджелеса обратно в Тусон, где ему и место.

— Судя по твоим новеньким сапогам, ты решил пойти в разведчики.

— В погонщики мулов, — мотнул головой Рафи. — Крук слишком умен, чтобы по здешним краям возить грузы в фургонах. Ему позарез нужны мулы. Он буквально засыпал меня вопросами о них. И да, разведчиков он тоже нанимает: ему требуются люди, которые хорошо знают здешние места. Так что подумай: вдруг решишь присоединиться к нам? Платят щедро, а контракт всего на полгода.

Рафи решил умолчать о том, что ему до смерти хочется вновь поработать вместе с Цезарем. Он так и жил бобылем, а без Цезаря и Рыжего тоска от одиночества становилась гораздо сильнее.

— Не могу я Мэтти оставить — сам видишь, родит скоро. Я слово ей дал, что буду держаться поближе к дому.

Именно такого ответа и ожидал Рафи.

В твоем положении я бы решил так же.

Он хотел предложить Цезарю перебраться с Мэтти в штаб-квартиру, расположенную в Кэмп-Гранте, но не стал. Кэмп-Грант являл собой худший образчик из всех вонючих, грязных, кишащих блохами застав в этом крае. Солдаты, несшие там службу, называли Кэмп-Грант Старым Притоном. Кроме того, Мэтти уже решила поселиться здесь, да и ее нынешнее положение не располагало к путешествиям.

— О чем это вы тут секретничаете? — Мэтти вынесла из дома сине-белый фарфоровый поднос с толстыми ломтями кукурузного хлеба.

Она протянула поднос Рафи, и тот взял себе кусок. Пальцы женщины чуть поглаживали поднос, будто она не верила, что такая красота и вправду принадлежит ей.

— Рафи говорит, что генерал Крук объявил набор разведчиков.

Мэтти тут же недовольно прищурилась.

— Я ему сразу сказал, что никуда не поеду, — торопливо добавил Цезарь.

— Ну и слава богу! — Мэтти улыбнулась, торжествуя победу. — Рафи Коллинз, ты на свои волосы погляди! Ровно как пшеничное поле в шторм. — Она показала на табурет: — Садись давай.

Рафи смежил веки от наслаждения, когда Мэтти принялась расчесывать колтуны в его шевелюре, доходящей до плеч, затянутых в красную фланелевую рубаху. От прикосновений пальцев, распутывающих волосы и щелкающих ножницами, Коллинз испытал нечто сродни блаженной неге. Умение окружать мужчину заботой — величайший дар, которым Всевышний наградил женщину.

— Я собираюсь проведать Викторио. Пока я на этой стороне перевала, чего зря возможность упускать, — поделился планами Рафи.

— Они уехали отсюда, — отозвался Цезарь.

— И куда?

— Власти велели им перебраться в долину Тулероса.

— Но это полтораста километров на север отсюда!

— Местные решили, что нельзя отдавать Теплые Ключи дикарям — больно жирно будет, — пояснила Мэтти. — И что власти сделали с этой землей? Скажи, Цезарь!

— Объявили ее государственной собственностью.

— И Викторио вот так просто взял и ушел? — Рафи не мог поверить своим ушам. О помнил слова апачей: если они забудут названия здешних мест, то забудут и события, которые там произошли, забудут самих себя.

— Да, — кивнул Цезарь. — Викторио был единственным, кто пытался сохранить мир. Теперь его здесь больше нет, и, думается мне, на перевале очень скоро станет жарковато. — Цезарь положил ладонь на винтовку. — Вызывающий Смех говорит, что Викторио скорее пойдет на риск и доверится синемундирникам, чем согласится снова жить бок о бок с Вол-чарой. По его словам, Волчара — подлый койот.

— То есть, я так понимаю, ты успел повидаться с Пандорой и племянником? — хмыкнул Рафи.

— Ну да. Отвез им муки и одеял. Они паршиво выглядели, Рафи. Я все племя имею в виду. Одеты в рванье. Голодные. Я по глазам понял. Тулероса севернее, там холоднее. Они не успеют ничего посадить до заморозков.

— Армия о них позаботится.

Цезарь скептически посмотрел на Рафи:

— Власти обещали им тысячу одеял и вволю говядины и зерна. Ничего этого я так и не увидел, а ведь я вожу грузы.

— Ну… — Рафи замялся. — По крайней мере, в Тулеросе мало белых, так что Викторио и его племя никто особо не будет донимать.

— Да, белых там мало, — согласился Цезарь. — Пока что.

Шкуры, покрывающие своды жилища, давно изорвались и потому совсем не защищали от ледяного ветра. Лозен пыталась завалить дыры снегом, но руки от стужи совсем онемели, и она едва могла держать в пальцах деревянный щиток, который использовала вместо лопатки. Ее племя знавало тяжкие времена и раньше, но никогда прежде апачи не чувствовали себя столь беспомощными. Прежде с наступлением зимней поры они могли перебраться в долины, окруженные стеной гор, или вообще откочевать в Мексику.

Лозен вернулась в жилище дальше петь заклятия над Третьей Женой и готовить снадобья. Слева и справа от Третьей Жены, бок о бок с ней, лежали Текучая Вода и Ветка Кукурузы, силившиеся хотя бы чуть-чуть согреть женщину теплом своих тел. Третью Жену била такая сильная дрожь, что ее приходилось придерживать на месте, иначе она просто скатилась бы с лежака из елового лапника. Лозен подошла к маленькому костерку, горевшему посередине жилища, и подкинула в огонь последнюю горстку хвороста.

Быть может, Третьей Жене помогла бы еда, но припасы подошли к концу. Обещанной говядины никто так и не увидел. Вместо нее представитель бледнолицых выдал им свинину в маленьких металлических баночках. На каждой баночке имелось изображение красного демона. Члены племени Лозен в ужасе шарахнулись от ици-чидин — дьявольского мяса. Даже младенцу стало бы ясно: бледнолицые хотят либо отравить их, либо околдовать. Лозен с Колченогим пришлось четыре дня кряду петь заклятия, чтобы развеять чары бледнолицых.

Представитель белых выдал им и одеяла, но они оказались тонкими, словно бумага, и побитыми молью. Когда Колченогий увидел их, он хмыкнул и сказал, что хотя бы моль наелась досыта. Новорожденный сын Третьей Жены лежал с Дочерью и другими детьми под грудой таких одеял. За ними следили Одинокая и Мария, кутаясь под одним одеялом. В остальные одеяла завернули Третью Жену, но она все равно дрожала.

Роды выдались очень тяжелыми. Все прекрасно понимали, что виной тому переезд. На пятом месяце женщине нельзя ездить ни в седле, ни в повозке, но все же Третьей Жене пришлось вынести сложнейший переход по горам — пять долгих дней в трясущемся и подпрыгивающем армейском фургоне. Третья Жена мучилась полтора дня, прежде чем разродилась.

Вдруг женщина перестала дрожать. Она подняла взгляд запавших глаз на Лозен, и шаманка поняла, что душа оставляет больную — она это видела столь же ясно, как если бы сейчас Третья Жена оседлала свою гнедую лошадку и поехала прочь. Свет жизни медленно померк в некогда смешливых глазах.

Заголосили, завыли женщины. Лозен вышла наружу. Свежий снег похрустывал под тонкими подошвами мокасин. В ярости шаманка обратила свое лицо к завывающему ветру. Его свист напоминал ей смех духов.

— Раз не хотите мне помогать, так и не разговаривайте со мной больше! — прокричала она в лицо буре. — Если желаете творить только то, что вам вздумается, лучше вообще не приходите сюда!

Она понурила голову и скорчилась, обхватив колени руками. Ей впомнились все данные апачам обещания. Брат обещал заботиться о племени. Если он решит уйти отсюда, придется бросить здесь очень много народу — слишком много тех, кто заболел или просто ослаб и потому не в состоянии отправиться в путь. Именно поэтому племя все еще оставалось здесь. Брат надеялся, что бледнолицые сдержат слово.

Лозен знала, что бледнолицые не станут этого делать. Великий Отец в Вашингтоне обещал, что Теплые Ключи будут принадлежать ее племени, покуда текут реки и стоят горы, и что же вышло? У племени отобрали родной край! Бледнолицые обещали снабдить племя всем необходимым и снова солгали.

Бледнолицые были богатым и могущественным народом. Они ели говядину и мягкий хлеб. Они ездили на больших конях, а когда поднимался студеный ветер, надевали теплую одежду. И все же, несмотря на все свои богатства, они не желали поделиться едой и одеялами с теми, кого обездолили и лишили дома.

Ох уж эти обещания. Лозен подумала об обещании, которое сама дала своенравным, капризным духам. Ради блага своего племени она поклялась хранить мир с бледнолицыми. Как же ей поступить сейчас, когда поведение и бледнолицых, и духов буквально подталкивало ее нарушить обет?

С неба тихо сыпал мелкий снежок. Лозен застыла у пруда, в котором купались другие женщины. От поверхности воды поднимались клубы пара. Шаманка стянула с себя мокасины, положив в них ожерелья и мешочек с пыльцой. Затем, придерживая одной рукой одеяло, она стащила с себя запыленную тунику и рубаху.

Повесив одеяло на скальный выступ, она скользнула в пруд. Одинокая, Текучая Вода, Ветка Кукурузы, Мария, Глазастая и Дочь сидели, прислонив головы к базальтовой скале темно-серого цвета. Устроившись рядом с ними, Лозен вытянула ноги, наблюдая за тем, как пар изо рта сплетается с клубами пара, поднимающимися от воды. Она чувствовала во всем теле легкость, словно сама была одной из снежинок, что падали ей на волосы.

Всякий раз, погружаясь в горячий источник, Лозен напоминала себе, что минувший год не был кошмарным сном. Наконец-то они вернулись домой. После ужаса, пережитого племенем в Тулеросе, бледнолицые решили все же сдержать данное слово. Теплые Ключи вновь принадлежали ее народу. Кроме того, в представительстве, до которого было полдня пути, апачам регулярно выдавали одеяла, говядину и зерно. В народе затеплилась надежда, что у племени наконец появился шанс встать на ноги после чудовищных потерь, понесенных за десять лет войны.

Лозен смежила веки и почувствовала, как снежинки ложатся ей на ресницы. Первый снег выпал в этом году на удивление рано и, наверное, поэтому выдался не особенно густым. Женщины трудились все узро — собирали кукурузу. Они доверху наполнили корзины початками, а остатки, которые не влезли, сложили в кучи в жилищах.

Показалась вторая жена Колченогого — Широкая. Подойдя к пруду, она начала раздеваться. В отличие от подавляющего большинства женщин-апачей, она не стеснялась своей наготы. Избавившись от одежды, крупная женщина подобралась, собираясь прыгнуть в пруд.

— Сейчас будет сход лавины, — объявила Лозен.

— Сход лавины и наводнение, — добавила Текучая Вода.

— Сход лавины, наводнение и землетрясение, — подытожила Ветка Кукурузы.

Широкая разбежалась и прыгнула, в полете подтянув колени к подбородку и обхватив их снизу руками. Она плюхнулась в воду, подняв тучи брызг и вызвав волны, которые, перехлестывая через скальный гребень, обрушились вниз, туда, где текла река. Вынырнув на поверхность, Широкая замотала головой, стряхивая капли с густой гривы волос.

Женщины, судача о былом, принялись мыть друг другу головы. Для этого они использовали мыльный порошок из толченых корней юкки. Когда солнце начало клониться к закату, подруги вылезли на берег и оделись. Опустив ноги в теплую воду, они стали сушить волосы. Женщины уже были готовы пуститься обратно к дому, как к пруду на мамином коне вылетела Денжоннэ — Очень Красивая, одиннадцатилетняя дочка Широкой.

Широкая нахмурилась. Она строго-настрого запретила дочери ездить на этой лошади, покуда у животного не заживет спина, но Очень Красивая имела привычку поступать по-своему. Лозен пыталась вызвать в себе сочувствие к Широкой, но при этом прекрасно понимала, что и сама в детстве вела себя точно так же.

— Бабушка! — обратилась Очень Красивая к Лозен. — Приехали Волосатая Нога, Дядя и Дядина жена с сыном. Они привезли с собой мужчину с коробкой, которая ловит людей и делает их маленькими-маленькими.

Женщины поспешили в поле за корзинами с зерном. По идее, за собранным урожаем должны были следить мальчишки, отгоняя коров с помощью луков и пращей, но соблазн поглазеть на бледнолицых был слишком велик, и зерно, скорее всего, уже осталось без присмотра. Лозен никуда не торопилась. Ее успокаивало осознание того, что племени с избытком хватит еды пережить зиму. Красные Краски издревле сажали кукурузу, но в последние годы судьба не позволяла им возделывать поля и собирать урожаи.

Повернувшись, Лозен увидела Волосатую Ногу, сидевшего на статном гнедом коне под ореховым деревом. Расставив руки, она улыбнулась ему — погляди, мол, на наши поля, сколько у нас теперь кукурузы. Мгновение спустя Лозен припустила со всех ног догонять других женщин.

На борту небольшого фургончика красовалась надпись, гласившая: «Стереооптическая феерия Сьерры Сэма». Надпись, выполненная шрифтом поменьше, сообщала, что к владельцу фургончика можно обращаться за «фотокарточками, стереоскопическими изображениями и кабинетными портретами невероятной четкости и разнообразия». На белой парусине, прикрывающей задник фургона, Сэм собирался показывать слайды в надежде уговорить Викторио и его соплеменников попозировать для снимков. Фотограф уверял Рафи и Цезаря, что простофили на востоке с радостью выкладывают денежки за подобные картинки.

Благодаря черной бороде и бакенбардам казалось, что нижняя челюсть фотографа является естественным продолжением цилиндра, который он носил, залихватски заломив набекрень. Края шерстяного пальто доходили почти до колен, закрывая верхнюю часть парусиновых штанов грязно-желтого цвета. Если бы Сэм появился на свет до изобретения фотографии, он стал бы странствующим продавцом шарлатанских средств от всех болезней и тоже преуспел бы в этом.

В помощниках у него ходил Карлос — мальчик-апач лет четырнадцати. Когда фотограф познакомился с ним, юноша был рабом у пима. Сьерра выкупил Карлоса, став его ангелом-хранителем. Паренек был аккуратно подстрижен и одет в брюки, рубаху, куртку и ботинки со шнурками, а на голове у него чернела шерстяная шляпа. Индейцы завороженно следили, как Карлос устанавливает здоровенный проектор на треноге, — они словно ждали, что из загадочной коробки в любой момент полезет толпа крошечных человечков.

Пока все ждали начала представления, Вызывающий Смех, как обычно, принялся вгонять Рафи в краску своими расспросами. Сколько жен у Коллинза? Какого цвета у него дерьмо? А то вот он, Вызывающий Смех, слышал, будто у бледнолицых дерьмо красное в белую полоску. Напустив на себя важный, как у филина, вид, он сообщил, что женщины желают знать, какого размера у Рафи член.

Мэтти стояла с женщинами, при этом то и дело беспокойно поглядывая на своего сына, Авраама Линкольна Рафаэля Джонса. Весь день двухлетний бутуз бегал, хохоча, от одной женщины к другой, причем каждая из них спешила заверить Мэтти, что такого красивого и крепкого мальчугана отродясь не видывала. Народ осыпал малыша подарками и угощал сладким пюре из сушеных можжевеловых ягод, растертых с жиром.

В итоге, когда начали сгущаться сумерки, мальчик оказался на руках у Лозен. Женщина принялась его укачивать, продолжая при этом болтать с Одинокой. Рафи то и дело поглядывал на шаманку. Какой же беззаботной она показалась ему сегодня днем, когда стояла, раскинув руки, на краю кукурузного поля! Складывалось впечатление, что Лозен была готова обнять весь мир. Рафи всегда равнодушно относился к фотосъемке, но сейчас вдруг ему захотелось заполучить карточку с изображением улыбающейся Лозен.

Ее наряд ничем не отличался от одежды других женщин, а ребенка она держала умело, словно за свою жизнь ей пришлось убаюкать бесчисленное множество детей. При этом она не выглядела могущественной знахаркой. Также по ее виду никак нельзя было сказать, что эта женщина — сорвиголова, которая наравне с мужчинами крадет лошадей и подзорные трубы, не желая при этом выходить замуж и заводить дежей.

Тут шаманка совершила поступок, на который никогда бы не осмелилась обьгчная женщина-апач. Лозен встала и подошла к Рафи так близко, что он ощутил аромат свежескошенной травы, исходящий от ее волос. Продолжая покачивать на руках ребенка, она улыбнулась Рафи, как старому другу, которым он в каком-то смысле действительно ей приходился.

— Завтра я дам сыну Дяди имя, и мы проведем ему обряд пострижения волос, — произнесла Лозен на испанском.

— Дядя будет рад.

Вызывающий Смех наклонился к Аврааму, чтобы заглянуть ребенку прямо в глаза.

— Бабушка подстрижет тебя коротко-коротко, малыш. — Апач приставил запястье себе ко лбу и растопырил пальцы, изображая гребешок. — Только оставит тебе волосики посередке, чтоб ты стал похож на куропатку. — Он изобразил зов куропатки, начав с низкого, стонущего, протяжного «уи-и-и-и» и закончив пронзительными короткими вскриками «спик-спик-спик», чем совершенно заворожил Авраама.

Все это, конечно, очень мило и трогательно, думал Рафи, но его тревожил Джеронимо, которого он мельком увидел в толпе. Благодаря постоянным налетам Джеронимо успел прославиться и в Мексике, и в США. Кроме того, от внимания Рафи не ускользнули сотни мулов и лошадей, пасшихся на лугу. Судя по внешнему виду, многие из них некогда принадлежали армии. Рафи почти поверил Викторио, когда вождь сказал, что они больше не крадут лошадей у военных. Может, оно и так, но Джеронимо — дело иное.

Рафи и прежде случалось водить знакомство с людьми, которые не ведали страха, но бесстрашие Тома Джеффордса[106] было особого рода. Том пребывал в спокойной и непоколебимой уверенности в том, что, если правда на его стороне, ничего дурного с ним просто не может случиться. По вполне очевидным причинам апачи дали ему кличку Рыжебородый. Том уступал Рафи в росте пару сантиметров, но был крепче сбит, хотя были они примерно ровесниками: обоим давно перевалило за сорок. Том отличался крепкими руками и прищуром, выдававшим в нем ветерана многих войн.

Рафи познакомился с Томасом давно, когда оба занимались извозом. Теперь Джеффордса назначили инспектором почтового управления — он отвечал за всю корреспонденцию и грузы, курсировавшие между Тусоном и фортом Боуи, в том числе и через перевал Апачей. Несмотря на важную должность, Джеффордс нередко, как и прежде, возил грузы: по его словам, ему хотелось быть поближе к подчиненным.

Сейчас Джеффордс взял с собой в поездку переводчика — худощавого бледного апача с севера, из Сибекью-Крик. Апач время от времени замирал, уставясь в одну точку. Рафи до смерти хотелось узнать, о чем он думает. Переводчик называл себя Ноч-ай-дель-клиннэ — Грезящий.

Когда троица приблизилась к мешанине валунов, благодаря которым владения Кочиса были для чужаков недоступнее Луны, Рафи спросил у Джеффордса, как тому удалось завоевать расположение старого вождя и добиться его дружбы. Слухи об этом до Рафи доходили самые разные, но ни один из них не казался Коллинзу достаточно правдоподобным.

— Бойцы Кочиса отправляли на тот свет слишком много моих ребят, которые возили почту, — ответил Джеффордс. — Очень много. Я знал, мне ни за что не сыскать вождя в этих дебрях, но все равно пошел. Ну, ходил я здесь, бродил, пока меня его дозорные не заметили. Они меня и отвели к нему.

Это была самая краткая и сжатая версия случившегося из всех, что доводилось слышать Рафи. После того, как лейтенант Бэском казнил родню Кочиса, на протяжении пятнадцати лет ни один белый не мог близко подобраться к Ко-чису и потом уйти от него живым. Насколько Рафи слышал, дозорные Кочиса начали обсуждать, какой именно из лютых смертей предать Джеффордса, но Том хранил такую невозмутимость и спокойствие, что воины, вместо того чтобы убивать незваного гостя, отвели его к вождю. Том и Кочис быстро сдружились.

— Я тебе так скажу, Рафи: за всю свою жизнь я не встречал такого человека, как Кочис. Удивительная особа. Ну, разве что только генерал Крук на меня произвел большее впечатление, чем он.

— Да, жалко, что Крука перевели, — вздохнул Коллинз.

— Грант хотел, чтобы у комиссии по заключению мира появился хотя бы маленький шанс, — усмехнулся Том. — Глава комиссии попытался уговорить Кочиса поехать в Вашингтон повидаться с президентом Грантом. Старый вождь поблагодарил, но отказался. Сказал, что некоторые офицеры и чиновники иногда все же держат слово, а вот Великий Отец обманывает всегда.

После прибытия комиссии генералу Круку пришлось свернуть военные операции против апачей, отчего американцы в Аризоне, естественно, не пришли в восторг. Редактор «Аризонского старателя» обозвал главу комиссии «хладнокровным мерзавцем», «убийцей, у которого руки по локоть в крови» и «гнусным псом». Возможно, он даже не знал, что сейчас рядом с Рафи ехал тот самый «бессовестный подлец», на котором лежала ответственность за мир между белыми и краснокожими.

Джеффордс добился от Кочиса согласия прекратить набеги при условии, что правительство назначит Тома руководить резервацией, в которую вошли обширные владения старого вождя. Кочис также потребовал, чтобы в юго-восточной Аризоне слово Джеффордса было решающим и никто не смел бы его ослушаться — даже военные. Джеффордс вступил в должность в 1871 году, и минувшие четыре года прошли в мире, нарушаемом лишь редкими мелкими инцидентами. Да, имели место и кражи и убийства, но ответственность за них несли отщепенцы, которых по обеим сторонам границы хватало и среди белых, и среди апачей. Одним из самых известных таких отщепенцев был Джеронимо.

Рафи и Джеффордс ехали все утро. Наконец они добрались до высокогорного плато, покрытого сочной травой. Склоны гор поросли кедровыми, дубовыми и сосновыми лесами. По плато текла река, достаточно глубокая и широкая, чтобы плыть в ней на каноэ.

Кочис ждал гостей, сидя среди бугрящихся корней дуба. С того места, где он расположился, открывался изумительный вид на добрую сотню километров окрест — синева гор, зелень лесов, золото пустынь. От такой красоты у Рафи перехватило дыхание.

Насколько Коллинз мог судить, все имущество Кочиса ограничивалось парой оленьих шкур, одеялами и кувшином воды, висевшим на суку. Перед вождем стояло широкое плетеное блюдо с печеной агавой и вяленой говядиной. В маленькой оловянной посудине варился кофе. Рядом с Кочисом лежали лук со стрелами, ножи, винчестер, седло и уздечка.

— О господи, — выдохнул Джеффордс, — неважнецки он выглядит.

Лицо старого вождя заострилось, щеки впали. Рафи подумалось, что Кочису сейчас не меньше семидесяти лет. Он был явно тяжело болен, но при этом сидел прямо, словно палку проглотил. На щеках алели круги, нанесенные краской. Такой же краской были подведены и глаза, в которых по-прежнему светился острый ум. Даже редактор «Аризонского шахтера» писал, что Кочис «похож на мужчину искреннего и честного, подлинного хозяина своего слова».

С момента последней встречи с Коллинзом Кочис похудел, но был все так же мускулист. Когда вождь поправил одеяло, Рафи заметил шрамы у него на груди и узнал следы пулевых отверстий и рубцы, оставленные ударами кинжалов и остриями стрел. Увидел он и то место, где в тело вождя когда-то впилась картечь, которую тот решил не вытаскивать.

За Кочисом приглядывали двое его сыновей, Таза и Найче, две дочери и три жены, расположившиеся рядом со своими жилищами и очагами. Таза был самым старшим и вел себя так, словно в любой момент был готов прийти на смену отцу. Впрочем, Рафи сомневался, что ему это окажется под силу. Даже Наполеон не сравнился бы с Кочисом.

Подбросив пару веточек в костерок, Кочис поправил посудину, стоявшую на трех плоских камнях. Пока варился кофе, мужчины смолили самокрутки и любовались чудесным видом.

— Знаешь что, старина? — промолвил Джеффордс. — Армейский хирург мог бы попробовать тебе помочь.

— Эту беду послал мне Даритель Жизни. — Кочис положил ладонь на опухоль внизу живота. — Сам ведь говорил: «Из двух зол выбирай меньшее». — Он сухо улыбнулся: — Бледнолицые лекари порой отрезают больше необходимого.

Рафи с Томом прекрасно поняли, на что намекает вождь. Как-то к армейскому хирургу обратился молодой воин-чирикауа с жалобой на зараженную рану на ноге. Врач отрезал ему ногу по самое основание, а потом хвастался, что таким образом обезвредил еще одного апача.

Кочис повернулся к Рафи и заговорил. Грезящий принялся переводить:

— Он говорит, что много лет назад видел, как ты грузил багаж на дилижанс. Бледнолицые словно обезумели, но ты прочитал заклинание, и они успокоились. Вождь хочет знать, что это было за заклинание.

Рафи, прищурившись, принялся копаться в памяти. Он не мог припомнить, чтобы когда-то колдовал. Наконец его осенило: вождь имеет в виду монолог Гамлета. Кочис тогда стоял в толпе возле почтовой станции и с тех пор, видимо, ломал голову над смыслом слов, которые произнес тогда Рафи. Но как, во имя всего святого, передать смысл монолога апачу?

После долгих раздумий Рафи наконец заговорил:

— То, что ты услышал, написал один великий сказитель. Он жил давным-давно, примерно в те времена, когда испанцы пришли в эти края. Бледнолицые до сих пор помнят его слова.

Кочис подался вперед. В его преисполненных боли глазах пылало жаркое пламя!

— Кем он был? Святым? Шаманом? Ди-йином?

— Нет, просто обычным сказителем.

Рафи стал переводить монолог, призвав на помощь все свои знания языка апачей. Порой он переходил на испанский. Когда и это не помогало, он обращался к Грезящему и Джеффордсу за помощью.

Кочис выставил ладонь, прерывая Рафи:

— Сказитель был бледнолицым?

— Да.

— Его народ тоже пользовался пращами и стрелами? Как и мы?

— Да.

— Занятно. — Вождь позволил себе прислониться к дубу и жестом попросил Рафи продолжать.

— Твой сказитель рассуждает о грезах и смерти. Он рассказывает о душевных муках и страданиях. — Старый вождь улыбнулся: — Для бледнолицего он был весьма умен. — Кочис снова дал знак, чтобы Рафи продолжал.

Когда Коллинз опять заговорил, он понял, что индеец прав:

Шекспир с тем же успехом мог вложить слова Гамлета в уста Кочиса, хотя английский поэт ни во сне, ни наяву не мог и помыслить о череде испытаний, выпавших на долю апачей. Пожалуй, Кочис преуменьшил талант великого барда. Шекспир был гениален, а не просто умен.

До Рафи неожиданно дошло, что он, принимая во внимание обстоятельства, все же не чужд молитве. Обычно он не тревожил Всевышнего по пустякам, но сейчас обратился к Богу с просьбой не дать Кочису умереть до их с Томом отъезда. От Джеффордса Рафи узнал одну важную вещь: племя Кочиса считало, что вождя либо отравили, либо навели порчу. И в том, и в другом случае подозрение в совершенном злодеянии первым делом падало на всех бледнолицых. Рафи знал, как апачи снимают порчу: подвешивают колдуна на дереве вверх ногами, а под головой разводят костер.

Подумал Коллинз и о шатком мире, который Джеффордс и Кочис с таким трудом поддерживали в этой дикой глуши, находившейся во власти чирикауа. Договор о мире являл собой джентльменское соглашение, никто никаких бумаг не подписывал, хотя, если подумать, власти все равно не стали бы на эти бумаги смотреть. Что же будет, когда Кочис умрет?

После смерти Кочиса в июне 1874 года политика властей США, направленная на создание индейских резерваций, утратила последовательность и стала куца более невнятной. Вместо того чтобы собрать всех апачей в резервации Сан-Карлос, власти стянули туда всех мух — по крайней мере, именно в таком свете представлялась ситуация Джону Кламу[108], когда он вышел из хибары, в которой провел первую ночь в здешнем краю. Он глянул из-под широких полей мягкой войлочной шляпы на жуткие подношения в самом центре двора Бюро по делам индейцев.

Стоял август. В семь часов утра температура воздуха уже успела подскочить до сорока трех градусов, причем термометр упрямо отказывался изменить показания даже после того, как Клам постучал по нему пальцем. Впрочем, мух жара не беспокоила. Больше всего их сейчас привлекали не больные дизентерией и не бочонки с тухлой солониной, оставленные интендантом, а семь отрубленных голов, которые Клам увидел, как только вышел наружу.

Пораскинув мозгами, Клам решил, что головы принадлежат апачам-отщепенцам, перебившим пассажиров дилижанса, который следовал через резервацию чирикауа в нескольких сотнях километров к югу отсюда. Клам знал, что военные выследили и прикончили убийц аж две недели назад, что, собственно, и объясняло не самое лучшее состояние голов.

Прежде чем Клам заметил головы, его внимание было сосредоточено на жаре, многоножках, пауках, змеях и скорпионах, обитавших в мазанке, которую командир заставы майор Бэбкок выделил ему под жилье. Проснувшись, Джон первым делом увидел тарантула размером с кулак, который, взобравшись ему на грудь, свысока рассматривал его. Клам решил, что, сперва заселив его в халупу, кишащую всякой нечистью, а потом украсив двор тронутыми тленом отрубленными головами, майор Бэбкок желал дать ему понять, кто здесь главный.

У Клама имелись для майора новости.

Джону Филипу Кламу еще не исполнилось двадцати трех лет, ростом он недотягивал до метра семидесяти, а весом — до шестидесяти кило. При этом уверенности в нем было, как у пятидесятилетнего, а сил — не меньше чем у борца-тяжеловеса. Отличался он бесцеремонностью, настойчивостью, редким самомнением и сварливостью. Кроме того, он был честен, талантлив, умен и бесстрашен. Майора Бэбкока ожидала изнурительная схватка. Кламу не терпелось подпалить ему крылышки.

Обычно подобное приподнятое настроение царило в форте в день выплаты жалованья, но до него было еще далеко, и следов распития горячительных напитков тоже не наблюдалось. Рафи показалось это очень странным. Свет ламп, пробивавшийся через парусиновую ткань солдатских палаток, был в порядке вещей, но доносившийся из них смех казался громче и беззаботнее обычного. Из-за лагеря доносились грохот барабанов, пение и завораживающе ритмичные хлопки в ладоши.

Коллинз тронул поводья гнедого, и тот медленно двинулся через лагерь. Многие палатки стояли открытыми, и Рафи видел, как бойцы в расстегнутых мундирах с засученными рукавами играют в карты, сворачивают самокрутки, чистят ружья и сапоги. Они вели себя совсем как обычные солдаты, вот только не пили виски и не устраивали свар. Сбивало с толку и то, что все бойцы Девятого кавалерийского полка были чернокожими, причем оттенки варьировались от молочного шоколада до эбенового, но последний все же преобладал.

Рафи пошел на звуки веселья. Цезаря он обнаружил позади толпы, которая высыпала на площадь, огороженную с трех сторон зарослями кустарника. Девятый кавалерийский полк прибыл в Нью-Мексико всего несколько недель назад, и Рафи впервые увидел друга в форме. Небесно-голубые брюки были безупречно пригнаны и заправлены в начищенные до обсидианового блеска высокие сапоги.

И брюки, и темно-синий мундир были идеально выстираны, накрахмалены и выглажены. Желтая полоска на каждой из штанин и золотистые узоры на воротничке указывали, что их обладатель служит в кавалерии. Внушительных размеров золотой шеврон на рукаве соответствовал званию старшего сержанта. Рафи подумалось, что, если бы сейчас голову Цезаря венчала парадная фуражка с белым пером, его друг стал бы похож на своего древнеримского тезку.

Рафи придвинулся к Цезарю поближе, чтобы тот расслышал его среди царящего шума:

— А я-то думал, сержант Джонс, что вы брезгуете тяготами армейской жизни.

Цезарь повернулся к другу и расплылся в улыбке:

— Так это ж кавалерия, Рафи, а не пехота. Кавалерия — совсем другое дело! Да и с семьей моей тут обходятся достойно.

Рафи едва сам не начал притоптывать под бой барабанов.

— Что-то празднуете? — спросил он.

— Не-а, — помотал головой Цезарь. — У нас тут такое каждый вечер. Просто выпускаем пар.

Барабанщики стояли на краю площади. Они выбивали сложный ритм на бочонках, ящиках, оловянных горшках, фляжках и даже на выбеленной временем челюсти мула. Посередине площади топталось около полутора десятков мужчин. Кто-то танцевал, кто-то кружился, кто-то раскачивался, кто-то трясся, тогда как зрители криками подбадривали солдат.

К Рафи с Цезарем подошел еще один мужчина, и они втроем направились к длинному глинобитному зданию, где проживали с семьями сержанты.

— Рафи, я хочу познакомить тебя с сержантом Джорджем Карсоном. Сержант Карсон, это мой друг, мистер Рафи Коллинз. Мы с ним очень давно знакомы.

— Рад познакомится с вами, сэр, — отозвался Джордж Карсон. Он не уступал Цезарю ростом, а телосложением был даже крепче. При встрече с сержантом посторонний первым делом обратил бы внимание на пухлые, будто раздувшиеся губы, широкий плоский нос и речь простолюдина, выдававшую в Джордже человека, значительная часть жизни которого прошла на плантации. Впрочем, Рафи знал, что глаза важнее всего, они не солгут, и в глазах Карсона Коллинз увидел пытливый ум и жажду новых знаний: Толковый сержант мог принести роте даже больше пользы, чем толковый капитан, и потому в армии на эту должность старались отбирать лучших.

Тут из офицерской столовой появился полковник Хэтч с женой. За ними по пятам следовала их дочь Бесси. Миссис Хэтч, высокая тощая дама, была затянута в корсет. Под ее острым подбородком и мощной челюстью пенились каскады кружев. Волосы под шляпкой она стянула так сильно, что даже заострились скулы. Женщина что-то громко втолковывала супругу и с недовольным видом прервалась, чтобы тот откозырял сержантам. Запыленные края ее длинной юбки подрагивали оттого, что мисс Хэтч притоптывала в нетерпении ногами.

Полковник Хэтч был выше среднего роста — почти метр восемьдесят, но на фоне двух сержантов все равно казался коротышкой. Он являлся обладателем орлиного носа, тонких губ и густых черных усов. Солдаты, верные традиции, называли его Стариком, хотя полковник был на год младше Рафи. Коллинз заметил у Хэтча седину на висках и подумал: «Неужели у меня так же?» Он попытался вспомнить, когда последний раз видел себя в зеркале.

Хэтч бойко откозырял сержантам и поинтересовался:

— Обращением довольны?

— Так точно, сэр, — отозвался Карсон. — Но мы готовы взяться за дело. Чего без толку сидеть в лагере и почем зря пайки трескать?

Слова сержанта вызвали у Хэтча искренний смех.

— Пойдете в разведку примерно через неделю, как только прибудут новобранцы. Сейчас мы укомплектованы только наполовину.

— Так точно, сэр, но мы можем обойтись и без новобранцев.

— Как раз это я знаю, — улыбнулся полковник.

Хэтч двинулся прочь, а его супруга продолжила свой монолог с того места, на котором ее прервали. Она явно выговаривала полковнику, поскольку Рафи услышал, как Хэтч недовольно воскликнул: «Господи, Хэтти, дай мне спокойно командовать заставой!»

Карсон пошел к себе в квартиру, находившуюся по соседству с жильем Цезаря. Когда Цезарь открыл дверь, Рафи увидел комнату, залитую манящим, бесконечно уютным светом лампы. В котле над пламенем очага булькало что-то очень ароматное. Драный ковер скрывал от взглядов земляной пол. В комнате имелись сундук, сосновый столик для умывания, кровать со стеганым одеялом и стол в окружении четырех табуретов. Комната Цезаря располагалась в торце здания, и потому в ней было окошко, задернутое ситцевой занавеской. В дальнем углу комнаты на деревянной стойке лежало армейское седло Макклеллана[109]. Над ним на крючках висели шпоры, уздечка и прочая сбруя, а также сабля и запасной комплект формы.

Аврааму скоро должно было исполниться четыре. С криком «Дядя!» он кинулся в объятия Рафи. Затем, крепко схватив Коллинза за руку, мальчуган потащил его хвастаться своей коллекцией пауков, скорпионов и жуков, которую он хранил в горшках и консервных банках на полке. На ногах у мальчика были мокасины, а за спиной — лук и колчан со стрелами. Скорее всего, их изготовил названый дядя Авраама — Вызывающий Смех.

— Да уймись же ты, постреленок! — Мэтти кинула взгляд на Рафи и закатила глаза: — Я уже готова поклясться, что апачи околдовали моего сына и превратили его в дикаря-индейца. Он даже спать хочет с этим колчаном!

Раздался стук в дверь. В комнату вошел сержант Карсон с супругой. Ребекка Карсон оказалось опрятно одетой, пухлой и очень добрдушной женщиной. Она была одной из тех дам, которые могут угодить в ураган, но при этом чудесным образом сохранят прическу в прежнем виде. Она водрузила на стол блюдо с зеленью и рулькой, поставив его рядом с тарелкой кукурузного хлеба и котелком с цыпленком с клецками, морковкой, луком и картошкой.

За ужином разговор зашел о набегах Волчары, Джеронимо и прочих апачей-отступников, укрывшихся в резервации чирикауа. Цезарь принялся перечислять имена фермеров, лишившихся скота, лошадей и жизни. Джеронимо со своими ребятами явно не сидели без дела.

— Я слышал, Джон Клам хочет собрать всех апачей в Сан-Карлосе, — сказал Рафи.

— Это где вообще? — спросил сержант Карсон.

— Километрах в ста к северу от Тусона. Сперва он привел туда полторы тысячи апачей из резервации на реке Верде. Потом убедил перебраться туда койотеро, племя Белогорья и ара-вайпа Эскиминзина. Говорят, каждое воскресенье он их всех пересчитывает.

«Словно скряга монеты», — добавил Рафи про себя.

— Может, он надеется, что смирные индейцы станут примером для диких, — предположил Карсон.

— Если это действительно так, получается, он не знает апачей, — усмехнулся Цезарь.

— Как думаешь, сколько их сейчас скачет по горам Чирикауа? — прищурился Карсон.

— Это знает лишь Всевышний, — хмыкнул Рафи. — Да и то, скорее всего, приблизительно.

— А когда вы себе заведете ненаглядную, а, масса Рафи? — Мэтти, решив сменить тему, подмигнула Коллинзу.

— Так ведь, — Рафи обвел взглядом комнату, — всех достойных кандидаток уже разобрали.

— Я уверена, что где-то есть женщина, достойная такого славного человека, как вы. — Голос Ребекки Карсон был негромким, ласковым и полным любви. Как же повезло Карсону! Да и Цезарю тоже.

Чтобы отвлечь женщин от любимой темы для разговоров, Цезарь залез под кровать и вытащил оттуда коробку, из которой извлек букварь и грифельную доску. Обложка и страницы букваря были затерты почти до дыр. Цезарь, Мэтти, Джордж и Ребекка сгрудились у букваря и доски, на которые падал свет масляной лампы.

Джордж с довольным видом улыбнулся Рафи:

— Я уже научился составлять ежедневные утренние рапорты. Сколько солдат болеет и сколько отсутствует.

Когда горнист наконец заиграл сигнал к отбою, лампа уже почти полностью прогорела и огонек в ней начал дрожать и мигать.

Рафи никогда прежде не слышал, чтобы сигнал к отбою исполняли подобным образом. В кличе трубы звучали доселе незнакомые минорные ноты, преисполненные безмерной печали и надежды.

— Ох уж этот горнист, — покачала головой Мэтти. — Слов нет, какие чудеса он вытворяет. Помяните мое слово, будь его воля, он бы и стены Иерихона смог обрушить звуками своей трубы.

Лозен повернулась к здоровенному пегому быку и заворковала голубкой. Обмануть животное не получилось. Он прекрасно видел, что перед ним не голубка, да и запах от женщины исходил совсем не птичий. Бык был раздражен и рассержен из-за того, что Лозен подобралась к нему, когда он нежился, лежа в грязи на спине и вытянув длинные тощие ноги.

Поднявшись, бык заворчал, после чего громко фыркнул. Расстояние между его рогами было столь велико, что хоть гамак вешай. Животное повело мордой из стороны в сторону. Изо рта тягучими нитями сочилась слюна.

Бык копнул землю сперва левым рогом, потом правым. Издав глухой рев, он бросился на Лозен, явно намереваясь выпустить кишки ее лошади. Серая кобыла с невозмутимым видом чуть сдвинулась в сторону, явно не собираясь воспринимать нападение как личную обиду. Изначально Лозен собиралась оставить быка с теми коровами, которых ее соплеменникам не удалось отогнать, но, увы, невольно привлекла его внимание.

Лошадь юркнула в каньон. Лозен чувствовала спиной жаркое дыхание преследователя. Шаманка резко развернула лошадь, и та не хуже горной козы поскакала вверх по скалистому склону. Бык, по инерции проскочив мимо, влетел в заросли травы, вызвав переполох среди обитавших там кузнечиков и семейства индюков. Лозен направила лошадь в маленькое боковое ущелье в поисках скота, прячущегося среди креозотовых кустов и зарослей кактуса.

Она прибыла в края Чейса в обществе Викторио, Кайтен-ная, Колченогого, Чато, Мух-в-Похлебке, Крадущего Любовь и Вызывающего Смех. В число юношей-погонщиков, отправившихся с ними в путь, вошли пятнадцатилетний Уа-син-тон и Освобождающий. Животных, на которых шла охота, мексиканцы именовали ладинос, что значит «дикие и хитрые».

Племя Чейса пригнало сюда скот много лет назад. Народ Высоких Утесов дал животным возможность спокойно пастись и плодиться, чтобы потом охотиться на них, когда возникнет необходимость в мясе. После того, как на Чейса наслали порчу, которая его в итоге и убила, совет племени избрал нантаном его сына Тазу. Чейс заранее готовил сына к должности, но Таза во многом уступал отцу.

Затем ранним летом приехал Джон Клам, которого именовали Мягкой Висячей Шляпой, а с ним — пятьдесят шесть полицейских-апачей из Белогорья. Клам объявил, что земля, на которой живет племя Высоких Утесов, более им не принадлежит: уж слишком много дурных людей укрываются здесь. Он уговорил Тазу с тремя сотнями соплеменников перебраться в Сан-Карлос. Свыше четырехсот человек предпочли уехать в Мексику с Длинношеим и Джеронимо. Около двух сотен отправились на восток — кто-то из них решил жить обособленно, кто-то присоединился к племенам Викторио и Локо. Они-то и рассказали Викторио об одичавшем скоте.

Представитель бледнолицых в Теплых Ключах урезал пайки говядины, а ведь надвигалась зима. Соплеменники Викторио, конечно, могли забить несколько коров прямо тут, но решили этим не ограничиваться. Викторио с Колченогим сочли за лучшее отогнать скотину в лагерь — туда, где женщины собирали кедровые орехи. Если что, коров можно забить и там, а заодно и навялить мяса.

Лозен уже потеряла счет, сколько раз за жизнь ей доводилось угонять скот, поэтому она прекрасно знала, как обращаться с животными: в какой момент сбить их в стадо поплотнее, когда дать больше воли, как заставить повернуть. И все же, несмотря на свой богатый опыт, ближе к вечеру она вымогалась до предела. Ее лошадь устала не меньше хозяйки. Отряд решил вернуться в лагерь с теми коровами, что удалось изловить. По дороге они повстречали Длинношеего и Джеронимо, направлявшихся на юг со своими воинами и табуном кавалерийских лошадей.

Викторио поделился со старыми знакомыми табаком.

— Винтовки есть? — спросил он. — Пули? Порох?

— Порох нам теперь без надобности. — Длинношеий дал знак, и вперед выехал мексиканец, протянувший Викторио блестящий новенький карабин.

Вождь взвесил его в руке. Ружье было легче других. Викторио передернул затвор, вслушиваясь в щелчок, а потом передал оружие сестре. Лозен вскинула его и прицелилась.

— Я отдам за него четырех коров, — заявил Викторио.

— Шестерых.

— Хорошо, шестерых.

— Поехали с нами. Добудешь себе винтовки сам, — предложил Длинношеий.

— Не в этот раз.

Джеронимо растянул губы в улыбке:

— Американцы будут урезать вам паек говядины, покуда вы не согласитесь перебраться в загон в Сан-Карлосе — к Тазе и остальным, кто решил проявить смирение. Вам придется жить бок о бок с этими койотами из Белогорья.

Викторио привычно не обратил на Джеронимо внимания. Вождь дал знак мальчишкам-пастухам отсчитать от стада шесть коров, после чего отряд Викторио, не оглядываясь, двинулся дальше.

Цезарь ехал на лошади в обществе четырнадцати бойцов Девятого кавалерийского полка, лейтенанта и десяти апачей-разведчиков из Белогорья. С ними также был их капитан Джо Фелмер и хозяин ранчо, чей скот они пытались отыскать. Разведчикам не составило труда обнаружить отпечатки копыт украденных коров. Тропа, по которой прошли животные, была вся истоптана.

В глаза упрямо лезла пыль, оседая даже в ушах и горле. Она покрывала членов отряда, лошадей, вьючных мулов, снаряжение и двухнедельную щетину на щеках Цезаря. Во фляжках оставалась всего пара глотков воды, но за долгое лето солдаты научились выживать в краю, природа которого всеми силами старалась их погубить.

В поисках отступников-апачей отряд форсировал реки, взбирался на горы, съезжал вниз по крутым откосам, пересекал пустыни, пробирался по узким скальным выступам. Апачи следовали своей привычной тактике: после набега они раздробили отряд на мелкие группы, те в свою очередь через некоторое время разделились снова, а потом еще раз. Смысл в этом был простой: в результате преследователям никогда не удавалось изловить всех преступников.

Цезарь не испытывал ни малейших иллюзий. Кто-то из налетчиков действительно являлся злодеем, но другие просто хотели добыть еды, чтобы прокормить семью. Ему вспомнились поля кукурузы, которые солдаты предали огню. Гибель урожая неизбежно вынуждала апачей отправляться в новые набеги.

Лейтенант, ехавший впереди, поманил к себе Цезаря. Оказалось, что Фелмер с разведчиками обнаружили большой лагерь — с женщинами, детьми и угнанным скотом.

Хозяин ранчо передвинул языком веточку, которую жевал, из одного уголка рта в другой.

— Да, я слышал, что где-то в этих краях у апачей есть здоровенный лагерь, к которому они сгоняют украденный скот. Похоже, его мы и нашли.

— Рванем вперед на всех парах, — отдал команду лейтенант. — Огонь ведем по мужчинам, но если кто другой возьмет вас на мушку, стреляйте не задумываясь. Женщин и детей изловить. Их потом отправят в Сан-Карлос.

Когда отряд добрался до лагеря и лейтенант скомандовал: «В атаку!», уже почти опустилась ночь. Приблизившись на полном скаку к внешнему краю стойбища, солдаты громко заулюлюкали. Цезарь так и не понял, кто именно первым открыл огонь, но солдаты палили, не жалея патронов, пока до них наконец не дошло, что никто не стреляет в ответ. Лагерь был брошен. Когда лошади проносились через него, они опрокинули плетеные подносы с кедровыми орехами и стойки, на которых вялилось мясо. Стоек оказалось очень много. Цезарь поднес к носу один из кусочков мяса и принюхался. Говядина. Что ж, теперь он мог побиться об заклад, что украденный скот им не сыскать.

Лошади разметали угли, тлевшие в очагах. Некоторые жилища уже занялись пламенем. В свете горящего лагеря солдаты принялись собирать сувениры на память: луки, стрелы, кожаные мешки и оловянные горшки. Обыскав окрестности, они пригнали жеребенка и кобылу с раной на спине — других животных обнаружить не удалось.

На этот раз благодарить за спасение следовало не только Лозен, но и Вызывающего Смех. Именно он пригласил всех к своему костру послушать байки, когда Лозен вдруг почувствовала знакомый рокот в ушах и поняла, что нужно как можно скорее уводить женщин и детей в безопасное место.

К вечеру следующего дня, после того как Лозен заверила всех, что синемундирники уже далеко, апачи вернулись в лагерь узнать, можно ли что-нибудь еще спасти. Викторио кипел от ярости, когда ходил среди сожженных жилищ, силясь приободрить и утешить тех, кто предпочел следовать за ним по тропе мира с бледнолицыми. Когда соплеменники спрашивали вождя, почему синемундирники на них напали, Викторио уходил от прямого ответа, но Лозен знала, что он все понимает. Вина за случившееся в равной степени лежала и на синемундирниках, и на Джеронимо с Длинношеим.

Джон Клам снова рвал и метал. Его вопли разносились на весь лагерь, который разбили сто десять полицейских-апачей, находящихся под его командованием. Здесь, в форте Боуи, их должны были ожидать восемь рот Девятого кавалерийского полка.

— В каком смысле «их здесь нет»? Что это значит?! А где этих сукиных детей черти полосатые носят?

Смертельный Выстрел кинул взгляд на домик коменданта, после чего снова принялся пришивать новую подошву к мокасину.

— Все в укрытие! — с важным, почти торжественным видом скомандовал он. — Индюк снова решил надуться.

Рафи рассмеялся, живо представив, как это ничтожество Клам вдруг начинает разбухать, раздаваясь в стороны, чтобы казаться больше. Вдруг до Коллинза внезапно дошло, что он без перевода понял реплику Смертельного Выстрела. Осознал это и сам Смертельный Выстрел. Воин расплылся в улыбке. Просияли и его товарищи — Грезящий, Малыш, Расплющенный. Член, Неженка и Большеротый. Они глядели на Рафи с таким довольным видом, словно он был слабоумным ребенком, внезапно освоившим дельный навык.

Когда Клам собирался в поход, он попросил Рафи взять на себя вьючных мулов, и Коллинз едва не отказался. Его не пугали недели изнуряющей жары, полные тягот, жажды, скуки и опасностей; Рафи знал, что сможет все это выдержать, а вот общество Джона Клама — вряд ли. За последние три года, проведенные в этом краю, Джон Клам раз за разом опротестовывал буквально каждый приказ, директиву и меморандум, которые получал от министерства внутренних дел и армейского начальства. Несмотря на это, он все же приступил к выполнению распоряжения правительства, полученного по телеграфу 20 марта 1877 года. Кламу предстояло арестовать апачей-отступников, отыскать украденных лошадей и вернуть их законным собственникам. Задержанных индейцев следовало эскортировать в Сан-Карлос, где и содержать под стражей вплоть до суда за убийства и грабежи.

Вся эта затея представлялась Рафи если не безумной, то идиотской, но Клам с воодушевлением взялся за ее воплощение в жизнь. В кои-то веки Рафи был согласен с редактором «Аризонского старателя», писавшего о Кламе, что «дерзость и наглость этого напыщенного юнца вызывают лишь гомерический хохот». И все-таки Рафи принял предложение. Работы в данный момент у него не было, а отряд направлялся к Теплым Ключам, а значит, имелся шанс повидаться с Лозен.

Стоило познакомиться с Кламом поближе, как Коллинз начал понимать, почему полицейские-апачи мирятся с наглецом. Клам при желании мог являть собой воплощенное обаяние. Его отличали честность, мужество и способность работать не покладая рук. Агент по делам индейцев мог вызывать как восхищение, так и ненависть, но при этом никого не оставлял равнодушным.

Рафи вспомнилась улыбка Джеронимо. Наверное, именно с таким выражением лица Калигула наслаждался зрелищем львов, пожирающих христиан. Перед мысленным взором предстал и Волчара на своей приземистой лошадке — величественный, словно римский кесарь.

«Господь тому свидетель, — подумалось Рафи, — апачи за долгие годы просто привыкли, что ими руководят надменные и заносчивые бледнолицые».

Главный плюс от поездки заключался в том, что Рафи свел знакомство с апачами из племени Белогорья, входившими в состав полицейской дружины. Рафи нравилось сидеть у их костров, делиться с ними табаком и слушать байки, посредством которых индейцы частенько подтрунивали друг над другом. Нынешним вечером они чинили мокасины, чистили новенькие винтовки «Спрингфилд» и делали патроны, заворачивая свинцовые пули и порох в квадратные кусочки бумаги.

Грезящий снял с огня заостренную палку с нанизанными на ней кусками шипящей оленины и протянул ее Рафи. Тот принялся дуть на мясо, чтобы оно быстрее остыло, но индейцы при виде этого неодобрительно заворчали.

— Будешь дуть на мясо — спугнешь оленя, когда пойдешь на охоту, — пояснил Грезящий.

Дожидаясь, когда мясо остынет, Рафи решился задать вопрос, который мучил его всю дорогу:

— А почему одного из ваших зовут Расплющенным Членом?

Грезящий пожал плечами — жест, который он перенял у белых за годы странствий.

— Не знаю. Просто имя такое.

Разговор потек дальше — речь шла в основном о бедах, которые приносили всем Джеронимо, Волчара и чирикауа-отщепенцы. Малыш заявил, что вожди сманивают молодежь в набеги, из-за чего страдают дети и старики.

Итог подвел Большеротый, высказав общее мнение об отступниках:

— Мы с ними покончим. Переловим и посадим под замок.

— Мба цозе индээ цоконэн, — добавил Смертельный Выстрел. — Эти чирикауа просто койоты.

Рафи уже собирался идти спать, когда Смертельный Выстрел начал рассказывать историю:

— Говорят, что как-то раз, давным-давно, Койот в прерии увидел, как девушки сидят кружком и играют в одну игру.

Расплющенный Член тут же встал и зашагал прочь от костра, а Рафи навострил уши. Он уже давно понял, что байки апачей сродни басням или притчам и суть каждой из них — преподать слушателям важный урок. Рафи уже достаточно хорошо освоил наречие апачей, чтобы ухватить общий смысл байки, но при этом понимал, что большую часть подтекста он не уловит, равно как тайной останутся для него и верования, скрытые за каждым рассказом.

Расплющенный Член ушел на редкость поспешно, и это навело Рафи на мысль о том, что в байке содержится намек, объясняющий происхождение прозвища апача. Коллинз также догадался, что Смертельный Выстрел слышал вопрос, заданный Грезящему, и просто ждал возможности дать на него ответ. Конечно же, всякий мог рассчитывать, что апачи немедленно ответят на заданный вопрос, причем ответят внятно, однако, как правило, задав вопрос, стоило запастись терпением. Апачи чем-то напоминали юлыю что изобретенный телеграф, передающий сообщения, зашифрованные в серию точек и тире. Чтобы их прочесть, следовало знать шифр.

Смертельный Выстрел поведал, как Койоз уговорил Суслика вырыть туннель к тому месту, на котором сидела самая красивая девушка, чтобы подобраться к ней снизу и вставить в нее член. Почувствовав прикосновение члена, красотка взяла валун и ударила им по члену со словами: «Лучше развратничай с этим камнем». Апачи отчего-то считали эту историю уморительно смешной.

Рафи задумался, на что намекал рассказчик своей байкой. Может, Расплющенный Член попытался овладеть некой женщиной и в итоге пострадал? Что ж, если это правда, получается, бедолага мучается до сих пор.

Рафи усмехнулся, вспомнив апачское прозвище Клама — Мягкая Висячая Шляпа. Пожалуй, Джону повезло, что ему не дали кличку Мягкий Висячий Член.

Джеронимо сидел у костра и с аппетитом поглощал тушеную оленину с бобами, одновременно любуясь видом на стойбище своего сводного брата Веселого. Больше всего внимание Джеронимо привлекала четырнадцатилетняя дочь Колченого Очень Красивая, которая приехала навестить жену Веселого. Очень Красивая кидала на Джеронимо взгляды поверх пламени, ранившие сердце воина, подобно острым стрелам, которые, вонзившись в цель, еще некоторое время дрожат, трепеща оперением.

Гонец прибыл на закате. Он сообщил, что Мягкая Висячая Шляпа прибыл в Теплые Ключи. С ним лишь его ручные псы из Белогорья. Со слов гонца, Мягкая Висячая Шляпа повелевал Джеронимо и его отряду прибыть к завтрашнему дню к Бюро по делам индейцев, чтобы держать там совет.

Когда гонец уехал, Джеронимо с усмешкой произнес, что предпочитает войну пустым разговорам, но тут к нему обратился Веселый, которому в голову пришла занятная мысль.

Бюро по делам индейцев Теплых Ключей располагалось в покрытой пылью долине, со всех сторон окруженной холмами. Когда к зданию подъехали Джеронимо, Веселый, его младший брат Ресница, Старый Жирдяй и прочие воины, еще даже не начало светать.

Хотя зрителей вокруг не наблюдалось, все бойцы надели лучшие мокасины, украшенные бисером, боевые шлемы из перьев и амулеты, нанесли краску на лица. Они собирались грабить, а не вести беседы. Мягкая Висячая Шляпа надолго запомнит их.

Джеронимо и его тридцать воинов миновали залитый лунным светом плац. Легкий ветерок трепал перья шлемов. Стояла тишина, которую нарушали лишь едва слышный звук шагов и хрипловатое дыхание Старого Жирдяя.

Джеронимо с отрядом собрались у входа в склад. Ресница смазал маслом ржавые петли двухстворчатых дверей, чтобы они не скрипели. Веселый обернул одеялом металлическую задвижку, чтобы та не лязгала. Джеронимо едва заметно улыбнулся. Он возьмет на складе все, что захочет, и успеет скрыться, прежде чем бледнолицые заподозрят неладное.

Веселый и Ресница открыли двери, и отряд было собрался войти, но изнутри склада раздалось громкое щелканье затворов. Воины попятились обратно на плац, собираясь пуститься наутек, но не успели. Из черной утробы склада вылетело с сотню койотов Белогорья, прислужников Мягкой Висячей Шляпы, которые в мгновение ока окружили отряд.

— Не спускайте с них глаз, ребята, — распорядился Рафи, после чего принялся звать Клама. Бойцы Джеронимо являли собой забавное зрелище. Судя по выражению их лиц, одни апачи были готовы сражаться, другие — пуститься наутек, а третьи — и то и другое. Рафи вспомнилось, как он в детстве мальчишкой закрыл в кладовке под полом крысу. Он слышал, как она мечется где-то там внизу, но при этом понятия не имел, что ему теперь с ней делать.

Черт, как же все-таки повезло Кламу. Банда, бесчинствовавшая по обеим сторонам границы на территории площадью несколько сотен тысяч квадратных километров, в полном составе угодила в ловушку. Впрочем, изначально план был иной. Клам собирался заманить сюда Джеронимо с его отрядом, предложив переговоры, а когда они начнутся, дать знак воинам Белогорья, которые спрячутся на складе, расположенном напротив штаб-квартиры бюро.

На крыльцо выбежал Клам, заправляя на ходу рубаху и нахлобучивая шляпу, изгибы широких полей которой напоминали окружающие здание холмы. Возможно, Клам носил ее, чтобы казаться выше, но эффект получался обратным.

Агент по делам индейцев не стал тратить время понапрасну.

— Если вы прислушаетесь к моим словам, никто не причинит вам вреда! — прокричал он.

Джеронимо расхохотался, скривился и выгнул грудь колесом. Все это он проделал одновременно. Индеец надувался индюком ничуть не хуже Клама.

— Если скажешь что-нибудь толковое, то и тебе никто не причинит вреда! — прокричал апач в ответ.

Клам пропустил его выпад мимо ушей.

— Отправляйся со своим отрядом на кузню.

Джеронимо стиснул винчестер. Он знал, чего хочет Клам. Апач видел, как синемундирников-отступников заковывают в цепи, словно диких мулов, после чего надолго запирают в доме. Сперва индеец собирался пристрелить бледнолицего нахала, но потом осознал, насколько уступают его бойцы противнику числом и вооружением.

— Энжу. — Джеронимо принял расслабленную позу.

Ни один толковый воин не пойдет на смерть, когда есть шанс сохранить себе жизнь, чтобы в будущем отомстить врагу. А уж Джеронимо отомстит: это столь же верно, как и то, что солнце каждый день встает на востоке.

Апач спокойно стоял, пока полиция собирала оружие его отряда. Затем Джеронимо вместе с воинами отвели к кузне, где сковали по рукам и ногам, после чего подвели к загону со стенами, сплетенными из колючих ветвей мескитового дерева.

— Но самое мулос, — процедил сквозь зубы Джеронимо. — Но сомос ганадо. Мы не мулы. Мы не скот. — Позвякивая кандалами, он со своими бойцами вошел в загон.

Джон Клам, стоявший на крыльце Бюро по делам индейцев, скрестил руки и принял столь знакомую Рафи торжествующую позу. На этот раз у него имелись все основания задирать нос.

— Сегодня мы положим конец преступлениям этих мерзавцев. — С лица Клама не сходила довольная улыбка. — А еще я загляну к Викторио и Локо. Скажу, чтобы тоже перебирались вместе с соплеменниками в Сан-Карлос. Выступаем, как только подтянется кавалерия.

— Но они же не отступники. Они хранят мир, — возразил Рафи.

— Пришел новый приказ. Мне предстоит доставить в резервацию племя Теплых Ключей. А уж совершают они набеги или нет, теперь без разницы.

Может, он и не врал насчет приказа. Политика двуличия и обмана являлась визитной карточкой министерства внутренних дел. Впрочем, Джона Клама все устраивало. Вместо того чтобы раскидывать апачей по нескольким резервациям, которые власти называли «откормочными пунктами», он намеревался собрать всех в одном лагере, находящемся под его управлением.

— Но племя Теплых Ключей уже посеяло зерно. Кукуруза поднялась почти до пояса. — В памяти Рафи возник образ улыбающейся Лозен, которая, раскинув руки, стоит на фоне поля, будто предлагая ему полюбоваться урожаем.

Клам нетерпеливо отмахнулся:

— Кукурузу мы им сами выдадим. Один подрядчик в Централ-сити готов выкупить весь их урожай, когда он созреет. На вырученные средства я куплю племени Теплых Ключей все, что нужно индейцам.

Качая головой, Рафи двинулся прочь. Издавна, когда кукуруза вступала в пору созревания, настоящей бедой для индейцев становилось воронье. Теперь же зерно с полей апачей дочиста соберут стервятники в сюртуках.

— Патронов у американцев без счета, словно песчинок в пустыне. — Смертельный Выстрел зачерпнул горсть песка и разжал руку, дав ему высыпаться сквозь пальцы.

Песчинки в свете костра поблескивали, точно медная пыль. Лозен и вся ее родня завороженно смотрели, как они медленно падают на землю.

— Знаю, каково сейчас у вас на душе, — продолжил Смертельный Выстрел. — Но я не хочу больше смотреть, как гибнет наш народ. Нам надо научиться жить бок о бок с бледнолицыми. Мы должны смириться с ними, как миримся с зимними вьюгами, гремучими змеями и засухами.

— Я был в Уа-син-тоне, — раздался из сумрака голос Грезящего. Воин и вправду ездил далеко на восток с Мягкой Висячей Шляпой и до сих пор носил серебряный медальон, подаренный ему президентом Грантом.

Прежде чем заговорить, Грезащий сидел так тихо, что все почти забыли о его присутствии. Порой, когда он начинал рассказывать о своей поездке, его называли лжецом, но Грезящий не обращал на это внимания. Он должен был поведать соплеменникам правду, ведь смолчать — все равно что утаить весть о надвигающемся ужасном наводнении, которое уничтожит все живое.

— У бледнолицых есть жилища шириной и высотой с горы. В них обитает столько народу, сколько вы не увидите за всю свою жизнь. Я ездил в железном фургоне, который катится сам, без лошадей. Люди суют в его чрево черные камни, и фургон выдыхает пламя и дым. Шума от него как от камнепада, а несется он быстрее самого проворного коня.

— Мы о таком слышали, — отозвался Викторио. — Мы не слепые. Мы видим, что Даритель Жизни наделил бледнолицых великим могуществом. Нам надо научиться делить с ними наш край.

— Их не одолеть. — Локо заерзал в темноте, будто силясь закутаться в окружающий его сумрак. Отсветы пламени освещали в темноте шрамы у него на лице, перемежающиеся с глубокими морщинами. Локо постарел и, казалось, утратил былое честолюбие.

Некоторое время все сидели в молчании. Апачи устали и пребывали в унынии. Почти весь день они обсуждали ультиматум, выдвинутый Мягкой Висячей Шляпой. Споры не прекращались. В итоге Викторио положил им конец, сказав:

— Пусть каждый поступает так, как считает нужным. Мы с моей семьей поедем в Сан-Карлос. Если нам там не понравится, мы вернемся.

Мягкая Висячая Шляпа выразил желание узнать, сколько именно человек отправятся в путь. После подсчетов выяснилось, что к Викторио и Лозен желают присоединиться 324 члена племени. Почти столько же решило отправиться с Длинношеим в Мексику. Сто десять апачей из племени Джеронимо захотели присоединиться к Викторио. У Колченогого же имелись свои планы.

Когда Грезящий и Смертельный Выстрел увидели приближающегося Колченогого, они быстро встали и растворились во тьме. Оба знали, как шаман к ним относится. Он как-то сказал, что предавших свой народ следует без жалости уничтожить. Хотя старый шаман не собирался ехать в Мексику, он чуть ли не впервые был согласен с Длинношеим. Колченогий отказывался верить, что Викторио безропотно исполнит волю надутого бледнолицего индюка — Мягкой Висячей Шляпы.

Колченогий, Глазастая и Широкая подвели к костру своих лошадей, навьюченных всевозможным скарбом. Подъехал к огню и Кайтеннай. В полумраке, там, где свет пламени уже был не в силах рассеять тьму, сидели в седлах Уа-син-тон и Освобождающий, держа в руках поводья мулов, груженных оружием и патронами. Уа-син-тону предстояло спрятать боеприпасы в одной из близлежащих пещер. Они понадобятся в том случае, если Викторио решит уехать из Сан-Карлоса и вернуться в Теплые Ключи.

В стороне, молча и с угрюмым видом, стояла Очень Красивая. Ей хотелось остаться с Джеронимо, и девушка пришла в ярость, когда родители объявили, что она поедет с ними. Широкая сердилась не меньше. «Этот койот Джеронимо из племени бедонкое приворожил мою дочь», — твердила она себе под нос.

Месяц назад Колченогий попросил Лозен пропеть заговор и попытаться сделать так, чтобы к Широкой вернулось ее прежнее хорошее настроение, но заклятие особо не помогло. Широкая обрадовалась, узнав, что Джеронимо заковали в кандалы. Она надеялась, что известие об этом отрезвит Очень Красивую, но увы.

Колченогий, изображая Мягкую Висячую Шляпу, напустил на себя важный вид и притворился, что пересчитывает домочадцев по головам. Потом он якобы сбился и снова принялся за дело. Шаман пересчитывал людей снова и снова, и всякий раз у него получался новый результат. И хотя выходило очень похоже на Мягкую Висячую Шляпу, никто из индейцев не смеялся.

Колченогий и семьи, решившие отправиться с ним, направлялись в резервацию мескалеро на реке Тулероза. Там шаман собирался разбить стойбище вместе с семьей Широкой.

— Уже выступаете? — спросил Викторио.

— Да. Хотим быть отсюда подальше, когда до вас доберутся синемундирники. — Колченогий присел на поваленный ствол и придвинулся так близко к костру, что языки пламени почти лизали ему колени. Он уже видел семьдесят урожаев и теперь, с течением времени, казалось, начал уменьшаться в размерах. Увеличивались лишь суставы старика. Они вечно болели, но Колченогий старался не подавать виду. Жар костра немного ослаблял боль.

— Стариков отвезем к агентству, получим для них талоны на питание, — продолжил он. — Лошади и воины останутся в долине за горой: пусть приходят и уходят, когда захотят. Их жен зарегистрируем как супруг одиноких стариков. — Он подмигнул: — Бледнолицые подумают, что мы, старые пердуны, двужильные, раз у нас столько жен.

— Поехали с нами, братец, — позвала Викторио Глазастая.

— Многие из ваших воинов уходили в набеги с Длинношеим. — Голос вождя звучал устало. — Многие сложили головы. Некому больше добывать мясо и шкуры для вдов, детей и стариков. Они плачут от голода. Мягкая Висячая Шляпа говорит, что позаботится о женщинах и стариках.

— Так и в Тулеросе нас будут кормить.

— Мягкая Висячая Шляпа обещает, что всех тамошних мескалеро скоро переселят в Сан-Карлос. Путь отсюда до Тулеросы тяжелый и неблизкий; от Тулеросы до Сан-Карлоса тоже. К чему старикам зря мучиться в дороге?

Когда заговорила Текучая Вода, в ее голосе слышалась горечь, которую женщина и не думала скрывать:

— Мягкая Висячая Шляпа говорит, что собирается объединить наш народ. Чтоб все были вместе: обитатели Белогорья, жители Сан-Карлоса, тонто, аравайпа, койотеро, чирикауа и даже Длинношеий со своим племенем.

— Но это невозможно, — возразил Кайтеннай. — Они… они же ненавидят нас, а мы их.

— Бабушка, — обратилась к Лозен Широкая, — а ты что скажешь?

Лозен вскинула подбородок. Пламя озарило ее лицо.

— Будь я одна, — тихо ответила она, — я бы отправилась на юг, в Мексику. Но какой смысл жить там без родни? Соплеменники зависят от нас. Мы не можем их бросить. Брат мой — сердце мое и десница моя. Куда он, туда и я.

— Говорят, что в Сан-Карлосе летом мухи выедают глаза лошадям, — произнес Кайтеннай.

— Если там будет плохо, уедем, — в который раз повторил Викторио.

Колченогий встал, хромая подошел к лошади и затянул подпругу. Люди принялись прощаться, обнимать друг друга и тихо шептать: «Да будем мы живы, чтобы встретиться снова». Уа-син-тон спешился, чтобы заключить в объятия отца. Затем он развернулся, снова вскочил в седло и поскакал прочь с Освобождающим, Колченогим и остальными апачами.

Цезарь и другие бойцы Девятого кавалерийского полка ехали впереди длинной вереницы индейцев, которые либо сидели в седлах, либо шли пешком. Процессию замыкал Рафи с апачами-полицейскими. Цезарь предложил провести племя в обход Централ-сити, но Клам отказался. Причина отказа была понятна: у Клама в фургоне сидели в цепях всеми ненавидимый Джеронимо и пятеро его подельников. А теперь за фургоном еще и следовало четыре сотни апачей. Агенту хотелось устроить триумфальное шествие в свою честь.

Мысль о том, какие муки предстоит пережить несчастным, безмерно терзала Цезаря. Женщины и дети с плачем цеплялись за тех, кто отказывался отправляться в путь. Кто-то постоянно бегал к своим жилищам и обратно, чтобы забрать последние вещи. Больных усадили на лошадей или положили на сделанные впопыхах носилки. Старики еле плелись, таща на себе узлы и корзины. Чтобы никто не передумал и не решил вдруг вернуться, солдаты предали жилища огню.

Весьма вероятно, Клам не знал, как отреагируют жители Централ-сити на процессию индейцев. Или знал, но ему было все равно. Так или иначе, это не имело значения. Цезарь приказал солдатам не забывать об осанке, сидеть в седлах как можно прямее и смотреть строго перед собой. Все они понимали, что их ждет. В Централ-сити в основном жили южане, которые в равной степени ненавидели и апачей-полицейских, и пленных индейцев, и чернокожих солдат, и их белых командиров-северян.

— На выпады не реагировать, — строго-настрого наказал Цезарь солдатам. — Ехать молча. По сторонам не смотреть.

Едва отряд миновал первый дом по главной улице, началось улюлюканье. Женщины предпочитали стоять кучками на безопасном расстоянии, а мужчины высыпали из салунов, постоялых дворов и лавок.

— Полюбуйтесь, люди добрые! Власти нацепили форму на черномазых макак! — крикнул кто-то.

Белым офицерам тоже доставалось изрядно. «Сраные янки!» и «Негролюбы!» были самыми мягкими из оскорблений, раздававшихся в их адрес.

Когда показался фургон с Джеронимо и другими вождями апачей, улюлюканье сменилось проклятиями. Цезарь знал, что горожане не будут стесняться в выражениях. Более того, он заранее предвидел, что толпа начнет кидаться грязью, навозом, камнями, гнилыми овощами да и вообще всем, что попадется под руку.

Цезарю отчаянно хотелось обернуться на вереницу индейцев. Его так и подмывало пустить лошадь рядом с Одинокой, Вызывающим Смех и двумя их сыновьями, чтобы защитить их, уберечь от унижения. Увы, это было не в его власти.

«Жизнь тяжелая штука, — билась мысль у него в голове. — Чертовски тяжелая».

Дорога на Сан-Карлос вела через горы. По ночам температура падала ниже нуля, а днем наступала пора пекла, что лишь добавляло путникам мучений. Каждый вечер Джон Клам пересчитывал индейцев по головам и неизменно приходил к выводу, что народу становится все меньше и меньше. Ежедневно приходилось рыть новую могилу, и, как правило, не одну. С наступлением темноты некоторые апачи покидали отряд, с каменными лицами исчезая во мраке.

Рафи пытался помочь старику, тащившему на закорках корзину с обессилевшей женой. Индеец прорезал в корзине отверстия для ног супруги, которые более не слушались ее. Таща поклажу на спине, он переходил вброд реки и карабкался в горы. Когда впереди показался особенно крутой склон, Рафи уговорил старика согласиться на помощь, но дед все равно путался под ногами, стараясь поспеть за Рафи: он очень боялся, что бледнолицый уронит его жену. После этого старик больше никому не разрешал нести корзину с супругой.

Еще в самом начале пути родня Викторио раздала лошадей тем, кто нуждался в них больше всех. Себе семья оставила лишь одну — для Состарившейся, которая приходилась матерью Текучей Воде и Ветке Кукурузы. Увы, лошадь в скором времени пала, и старухе пришлось идти самой, а на трудных участках ей по очереди помогали дочери.

Лозен иногда несла люльку с новорожденным сыном Дочери, чтобы та могла хотя бы некоторое время идти налегке. Дочь пыталась отвлечь на себя внимание Красивых Губок, чьи бесконечные жалобы довели ее обычно добродушного мужа Мангаса почти до белого каления. Друзья Мангаса советовали ему устроить жене взбучку, но тот знал, что лучше и не пытаться. Красивые Губки непременно даст сдачи, и вождь еще больше опозорится.

Семилетняя племянница Лозен по имени Следующая Рядом всхлипывала от усталости: чтобы поспевать за всеми, ей приходилось едва ли не бежать. Шаманка опустилась на колени и положила руки на худенькие плечики девочки.

— Не плачь, — мягко сказала шаманка. — Не жалуйся. Не отставай. Покажи бледнолицым, какие мы сильные.

Лозен рассказывала байки и подбадривала ослабевших, покуда у нее не сел голос. По прикидкам Рафи, женщина за время перехода преодолела в два раза большее расстояние, поскольку по многу раз за день перемещалась от головы колонны к хвосту и обратно.

Рафи ехал в арьергарде, там, где процессию замыкали шедшие пешком полицейские-апачи. Он спешился и, подхватив на руки сперва Сестренку, а затем Следующую Рядом, усадил их вместо себя в седло. Затем, не спрашивая у Лозен разрешения, Коллинз снял с ее плеча люльку и повесил на луку седла.

— Я отыскал местечко для Состарившейся, — сообщил он. — В фургоне с припасами.

Лозен благодарно улыбнулась. Мать Текучей Воды слабела с каждым днем и постоянно кашляла. Коллинз сомневался, что старуха дотянет до Сан-Карлоса.

Когда рядом появился Рафи, Вызывающий Смех тут же воспользовался этой возможностью и продолжил рассказ, который начал еще вчера вечером. Воин развлекал детей тем, что травил им всякие небылицы о Коллинзе.

— Волосатая Нога ест камни, скорпионов и колючки кактуса, — уверял он. — У него двадцать три жены и сто детей. Член у него такой огромный, что он его использует вместо шеста. Накидывает на него ночью одеяло, и получается вроде палатки. Детишки шасть в нее и спят.

Понимая, что Лозен тоже слушает эти истории, Рафи был готов провалиться сквозь землю от смущения. Он уже совсем собрался вернуться в хвост колонны, как тут Вызывающий Смех удалился сам — донимать разговорами Мягкую Висячую Шляпу. Рафи догадался, что воин хочет отвлечь на себя агента, который не давал покоя Викторио.

Большую часть дороги Клам неотступно следовал за вождем. Он рассуждал о том, как хорошо будет племени Теплых Ключей, когда они воссоединятся со своими северными сородичами. Получится единый цивилизованный народ, наслаждающийся всеми благами прогресса. У Клама даже имелись планы организовать апачам собственный суд, причем на роль одного из судей он прочил именно Викторио. Лицо вождя оставалось бесстрастным, но Рафи не составляло труда представить, о чем думал Викторио. Апач прекрасно понимал, что Клам хочет сделать его надсмотрщиком в тюрьме.

— А где твой чалый? — спросила Лозен Коллинза.

— Убили.

Некоторое время они шли в молчании под перестук копыт гнедого и веселый щебет девчушек, ехавших в седле; Рафи думал о Смертельном Выстреле, следопыте из Белогорья, которому приглянулась одна из девушек племени Теплых Ключей. Апач предложил поделиться с ней пищей, и она не отказалась. Насколько понимал Рафи, это означало, что девушка приняла ухаживания воина.

Племена Смертельного Выстрела и его избранницы враждовали, но это не помешало влюбленным: Рафи видел, какими взглядами они обменивались. Интересно, может ли он сам надеяться, что когда-нибудь Лозен вот так же посмотрит на него, Рафи? Сейчас он уже мог поддерживать простую беседу на языке апачей, но разговаривать с женщиной, которая украла его сердце, ему было сложно на любом языке, даже на английском или на испанском.

Рафи знал, как сказать: «Я люблю тебя», — «Шилъ данах-шоо». Дословно эта фраза означала: «Со мной ты милая». Впрочем, Коллинз понимал, что, если попытается произнести эти слова, они застрянут у него в горле, но при этом все равно продолжал гадать, какой ответ дала бы ему Лозен. Как она отреагировала бы, если бы он сказал, что хочет жениться на ней, сделать ее спутницей жизни?

Лозен открыла мешочек со снадобьями и достала оттуда пенни с вычеканенной на нем головой индейца, который когда-то подарил ей Рафи. Задумчиво и печально она провела пальцем по монете — по линиям лица, по перьям головного убора. Положив пенни на ладонь, женщина протянула руку, чтобы монета была видна Рафи. На коже шаманки мерцали желтые песчинки пыльцы.

— Грезящий говорит, что эти значки умеют разговаривать, — сказала Лозен, показав на буквы, изображенные на ободке шлема из перьев.

— Да, так и есть. — Рафи посмотрел на слово, украшающее портрет индейца.

— И что же они означают?

— «Свобода», — ответил Рафи.

Стоял июнь 1877 года. Младший сын Чейса застыл у конторы Джона Клама. Найче шел восемнадцатый год; его еще не успели произвести в воины. Имя юноши означало Озорник, и оно идеально ему подходило.

Найче вырос очень привлекательным. Некоторые утверждали, что он даже красивее отца, но парня никто не воспринимал всерьез, и в первую очередь — сам отец. Каждое утро изо дня в день Найче приходил к дверям Бюро по делам индейцев и, не обращая внимания на царившую вокруг суматоху, стоял с полным достоинства видом под палящими лучами солнца.

Все прекрасно знали, что нужно юноше. Он ждал, когда Мягкая Висячая Шляпа сообщит, что случилось с Тазой, старшим братом Найче. Почти год назад Джон Клам уехал с Тазой и еще девятнадцатью молодыми воинами на восток. Апачам предстояло станцевать на Всемирной выставке в Филадельфии, приуроченной к столетнему юбилею подписания Декларации независимости. Оттуда они должны были отправиться в Вашингтон. Вернулись все за исключением Тазы. Никто не сомневался: бледнолицые отравили Тазу, как когда-то и его отца Чейса. Когда Клам в очередной раз отказался принять Найче и поговорить с ним, молодой человек принялся дежурить у бюро.

Викторио вместе с другими мужчинами из Теплых Ключей таскал глину, солому и воду для того, чтобы сделать из них кирпичи для новых домов, а Лозен с женщинами ждала выдачи пайков. Очередь, начинавшаяся от окошка, откуда раздавали еду, тянулась вдоль зданий бюро и склада, после чего, извиваясь змеей, исчезала за углом. Три тысячи человек из разных племен апачей стояли в очереди за сахаром, кофе, зерном и белой рассыпчатой мукой, которая липла к пальцам, стоило смешать ее с водой. И каждый раз в очереди неизбежно вспыхивали ссоры, подпитываемые старыми обидами.

От жары кровь стучала в висках, словно по голове мерно били палкой. В воздухе жужжали мухи, лезшие в глаза младенцам в люльках. К колыбелькам были приставлены детишки постарше с наказом отгонять насекомых, но мухи досаждали и им, садясь на расчесанные до крови комариные укусы. То там, то здесь в очереди раздавался надсадный кашель.

Всем хотелось поскорее получить паек и убраться отсюда до сумерек — поры, когда черной тучей прилетали комары. Чтобы избавиться от этой напасти, люди разводили костры и закидывали огонь зелеными ветками, чтобы получилось больше дыма. Лозен немало времени провела у постелей несчастных, которых свалила малярия. Иногда заклятия, что она пела, помогали и больные выздоравливали; иногда нет.

Край, который отвели племени Теплых Ключей под заселение, оказался голой равниной. Там не росли деревья; там не было гор с сулящими прохладную тень каньонами и реками. Каждый вечер, когда родня Лозен собиралась у костра, заходили разговоры об отъезде, но все прекрасно понимали: если оставить тут стариков, тем, скорее всего, придется очень долго дожидаться, прежде чем за ними вернутся.

Лозен никогда прежде не видела брата в таком смятении. Чем дольше они жили на равнине, тем сложнее становилось отсюда уйти. Количество крепких и здоровых неуклонно уменьшалось, а тех, кого пришлось бы оставить, наоборот — росло. Викторио признавался Лозен, что допустил ошибку, согласившись переселиться сюда. Следовало уйти с Колченогим. Викторио ждал возвращения отряда, отправившегося в набег. Воины должны были привезти припасы для женщин и детей, и тогда они все вместе сбегут отсюда. Ожидание с каждым днем становилось томительнее.

Викторио казалось, что он словно провалился в яму, которую сам же и вырыл. Чем больше усилий он предпринимал, чтобы выбраться, тем больше ухудшал свое положение. Лозен видела, что брата душат сомнения и тревоги. Она помнила, как выглядел Чейс после того, как бледнолицые предали его и повесили его родственников: кипел от ярости и осознания того, как сильно его унизили. Викторио сейчас очень походил на него.

Казалось, хуже быть уже не может, но потом жизнь становилась еще тяжелее. В конце июня, проклиная всех и вся, Джон Клам подал в отставку.

Может, он осерчал из-за того, что начальство не увеличило ему жалованье, хотя агенту удалось стянуть в одну резервацию аж четыре с половиной тысячи апачей. Может, его напугало известие о том, что сбежали пленники, задержанием которых он так гордился: Джеронимо со Старым Жирдяем растворились в ночи после того, как Клам, поддавшись уговорам Эскиминзина, грозившего мятежом, распорядился снять с заключенных кандалы. Может, до Клама дошло, какой груз ответственности он на себя взвалил. Или он устал терпеть плач и причитания женщин, поднявшийся, когда агент наконец признался Найче, что его старший брат умер от воспаления легких в Уа-син-тоне, где и был со всеми почестями предан земле.

Может, Клам злился, что его усилия не получили должного признания, или пришел в отчаяние от осознания того, что у него не получается превратить край в Эдем, о котором он мечтал: хотя все подопечные агента говорили на одном наречии, резервация все равно напоминала вавилонское смешение народов. Может, ему осточертели комары, жара, тарантулы, скорпионы и гремучие змеи, поселившиеся в его доме задолго до того, как в него въехал он сам. Так или иначе, Клам уехал.

Как только прибыл его сменщик, все стали тосковать по Мягкой Висячей Шляпе. При всех его минусах, Клама нельзя было упрекнуть в вороватости. Но когда его сменил Хэрри Харт, внезапно начались перебои в поставках инструментов, одеял и провизии. Количества муки, выдаваемого на неделю, хватало только на три дня. Пайки кофе и сахара урезали в два раза. Харт выдал женщинам сотни пропусков, разрешающих выходить за пределы резервации и заниматься собирательством, но это мало помогло.

На землях резервации стали появляться лесопилки и шахты: фермеры вырубали там лес и пасли скот. На сопредельных участках поселились мормоны, которые отвели воду из реки, загубив оросительную систему, которую с таким трудом, буквально голыми руками построили апачи. Некоторые из воинов стали наниматься на работу в шахтах. Многие покупали у бледнолицых виски, напивались и устраивали драки, в которых и гибли.

Одним удушливо жарким вечером в августе 1878 года у костра, от которого валили густые клубы дыма из-за наброшенных в огонь зеленых веток, появился Волосатая Нога. Щурясь от дыма, отпугивающего комаров, он зачерпнул оловянной кружкой похлебку, булькавшую в котле, и сел рядом с Викторио, Мангасом и Вызывающим Смех. Лозен стояла напротив, чтобы хорошо видеть гостя.

Да, она знала, что Волосатая Нога могущественный колдун, но все же никак не могла объяснить странное ощущение в груди, возникающее всякий раз при встрече с ним. Казалось, ее тянет к бледнолицему какая-то неведомая сила. Она понимала, что такого человека, как Волосатая Нога, еще поискать. Он относился к той редкой категории людей, которых совершенно не ограничивали рамки, накладываемые происхождением, верованиями и принадлежностью к той или иной расе. Кроме того, Лозен, как и другие женщины, интуитивно понимала, что Рафи любит представительниц прекрасного пола не за какие-то заслуги, а самих по себе.

Рафи раздал привезенный кофе, табак и одеяла. Каждая женщина получила по отрезу пестрого ситца, а дети — грошовые свистки. Малышня тут же начала со всей силы в них дуть, но мигом перестала, увидев, что Волосатая Нога снова сунул руку в карман. Достал он оттуда небольшой, слегка изогнутый металлический предмет с тонкой прорезью посередине.

Гость поднес загадочную штуку ко рту и принялся дуть в нее. Полились веселые, ласкающие слух трели, слово во рту у Волосатой Ноги поселилась целое стадо стрекочущих цикад. Лозен, взяв в руки палку, начала стучать ею по горшку из-под похлебки, отбивая ритм, а дети Дочери пустились в пляс. Двухлетний Чарли Мангас притоптывал ножками и так энергично крутился, что все покатывались со смеху, и Лозен подумалось, что Волосатая Нога понимал: лучшими подарками для измученных людей сейчас будут музыка, смех и хорошее настроение.

Рафи сыграл еще несколько мелодий, после чего убрал губную гармошку, и дети свернулись калачиками на новых одеялах там, где дым шел прямиком на них. Тихим голосом, то и дело запинаясь, Рафи заговорил — на языке племени. Он уже давно знал, что наречие апачей, как и наречие их ближайших родственников навахо, является одним из самых сложных языков на земле. Пусть бы его попробовал освоить любой из тех белых, кто считал апачей примитивным, глупым народом!

— Говорят, вы получаете меньше зерна, чем раньше. Говорят, что кофе, сахара и говядины тоже стали выдавать меньше.

— Гунку, — отозвался Викторио, — так и есть.

— А мука по большей части плохая, — продолжил Рафи.

— Гунку! — с чувством подтвердила Текучая Вода.

Апачи, подавшись вперед, стали слушать рассказ Рафи. Оказалось, что группа дельцов в Тусоне уговорила нового агеша по делам индейцев Хэрри Харта продавать предназначенную индейцам провизию торговцам и старателям. В общении с Хартом дельцы использовали какие-то загадочные «говорящие провода». Чтобы не вызвать подозрений, агент сам вносил коррективы в отчеты, которые направлял начальству.

— В английском языке Хэрри — одно из прозвищ чидина, дьявола, — подытожил Рафи.

— Имя вполне ему подходит, — отозвался Викторио.

— Грезящий сказал, что и твое имя в переводе на английский звучит как Хэри[110] Фут, — обратилась Лозен к Рафи.

— Думаешь, я тоже дьявол? — прищурился тот.

— Лаши, — улыбнулась женщина, — может быть.

Призвав на помощь все свои познания в наречии апачей, Коллинз продолжил:

— Хэрри Харт меняет хорошую муку на плохую, из зерна, которое выращивают тут. Его люди загружают плохую еду, чтобы потом раздать вам. Фургоны с хорошей едой и товарами гонят на юг, на ранчо. Там их встречают злые люди и забирают хорошую еду и товары.

Рафи довелось видеть накладную, и он объяснил, что в ней было. Дело не ограничивалось одной лишь провизией: речь шла об одеялах, ножах, топорах, обуви, ткани и даже спичках в маленьких коробках — по сотне в каждой. Коллинз рассказал, по какой дороге и когда поедут фургоны, в каком месте лучше всего устроить засаду. Упомянул он и о том, что возницы будут из племени Белогорья. Хэрри Харт был так жаден, что даже не стал привлекать к извозу посторонних.

Когда Рафи удалился, Викторио с Лозен переглянулись с ликующим выражением лиц. Они поняли невысказанный намек Волосатой Ноги с той же легкостью, с какой Хэрри Харт понимал загадочное, напоминающее отрывистый треск наречие «говорящих проводов».

Рафи достаточно рано прибыл в то место, которое отрекомендовал для засады. За собой он вел четверку позаимствованных армейских мулов. Капитан маленького гарнизона Сан-Карлоса продул Рафи в карты, и Коллинз в качестве уплаты долга предложил одолжить ему на время мулов. Капитан понимал, что дело нечисто, но его и самого тошнило от Хэрри Харта, и потому офицер не стал лезть с расспросами. Само собой, Рафи мог воспользоваться и своими мулами, но они у него были тягловые, а не вьючные. Животные привыкали к определенному типу нагрузки и переучивались плохо. Именно поэтому Рафи решил не рисковать.

Викторио, Мангас, Вызывающий Смех и пара хромых, измученных мулов с кровавыми мозолями на спинах застыли вокруг телеграфного столба. Мулы щипали траву, а мужчины стояли задрав головы и обратив взгляды вверх. Лозен в набедренной повязке, мокасинах и солдатской рубахе с поясом сидела на самой верхушке столба и, обхватив его ногами, резала ножом провод.

— Мое сердце наполняется радостью при виде тебя, Волосатая Нога! — крикнула она Рафи.

Закончив работу, женщина скользнула вниз. Метрах в трех от поверхности она оттолкнулась от столба и, спрыгнув, ловко приземлилась. Рафи заметил, что шею шаманки украшает ожерелье из медных гильз. Лозен подвела мула к тому месту, где свисал провод, и встала на спину животного, чтобы отрезать от провода кусок побольше.

Торжествующе подняв добычу в воздух, она заявила:

— Можно бус и браслетов наделать. У дочери Колченогого как раз скоро обряд.

Рафи удивился, ведь он знал, что Колченогий со своей очаровательной и при этом очень вздорной и своенравной дочкой перебрались в резервацию к мескалеро километрах аж в трехстах отсюда, но потом вспомнил, что расстояния для апачей мало что значат.

Коллинз окинул оценивающим взглядом винчестер Викторио едина венное оружие, находившееся в распоряжении их маленького отряда.

— Ты собираешься грабить караван с одной винтовкой?

— Мы застыдим возниц из Белогорья, — ответил Викторио. — Они знают, что поступают дурно, но, думаю, им просто не хватает мужества отказать Дай’гхачжа Чидину — Волосатому Дьяволу.

Рафи понял, что вождь имеет в виду Хэрри Харта, но у него не было времени объяснять, что имя агента и английское слово «волосатый» пишутся по-разному.

— Патроны у тебя есть? — спросил Коллинз.

— Нет. — Улыбка Викторио выглядела одновременно смиренной и бесшабашной.

Они привязали мулов так, чтобы их не было видно, после чего спрятались за камнями у дороги. Лозен припорошила Рафи пылью и показала ему, как сливаться с ландшафтом. Коллинз лежал рядом с ней, стараясь не обращать внимания на пылинки, от которых чесалось в носу, ушах, правом плече, левом боку и ногах. У него это почти получалось, но даже под угрозой неминуемой смерти он не смог бы стереть с лица улыбку: за всю свою долгую жизнь, наполненную бесконечными переездами от города к городу и от форта к форту, он и представить не мог, что будет сидеть в засаде вместе с апачами.

Когда показались фургоны, Рафи вышел на середину дороги. Сперва он собирался прикрыть нижнюю часть лица платком, но потом понял, что это глупо. Он не чувствовал себя грабителем с большой дороги, хоть и держал сейчас в руках винтовку. Первый фургон, дернувшись, остановился. Затем замерли и остальные. Из укрытий показались Викторио, Лозен, Мангас и Вызывающий Смех. Казалось, возницы знали заранее, что караван собираются грабить, но присутствие бледнолицего придавало происходящему оттенок законности.

Рафи узнал возницу первого фургона:

— Привет, Большеротый, как поживают твои родные?

— Мои родные поживают неплохо, Волосатая Нога, да вот мать жены захворала, — устало ответил апач. — Надеюсь, что к нам в лагерь как-нибудь наведается ди-йин попеть над нею заговоры. — Он кивнул на Лозен.

Шаманка всем видом показала, что непременно подумает над этим предложением.

— Фургоны оставьте здесь, — приказал Викторио. — Мы не собираемся причинять вам зла.

Возницы послушно слезли с облучков и, загребая ногами дорожную пыль, двинулись в обратном направлении. При Джоне Кламе Викторио успел побывать членом суда племен и поэтому немного разбирался в тонкостях правосудия бледнолицых.

— Если кто заикнется о Волосатой Ноге на совете бледнолицых, то очень об этом пожалеет! — крикнул он в спины возницам. О себе вождь не беспокоился. Викторио знал, что ничего хорошего за ограбление каравана его не ждет, но его это не волновало. Он окинул оценивающим взглядом фургоны со сложенными в них товарами и мулов, застывших посреди дороги. — Надо убрать это все отсюда, пока никого нет.

— Можем отогнать караван к тому арройо[111]. — Рафи оглянулся на дорогу. — Там нас никто не увидит. Осмотрим груз и отберем нужное. Советую взять только то, что принадлежит вам по праву, а караванных мулов оставить.

— Эндку, — согласился Викторио.

— Ты знаешь, как управлять упряжью мулов?

— Нет.

— Мы можем научиться, — подала голос Лозен.

— Не сомневаюсь.

Рафи поручил Вызывающему Смех увести спрятанных мулов. Викторио и Мангасу предстояло отогнать второй фургон, тогда как первый взял на себя сам Коллинз. Лозен при желании могла поехать с ним. Он показал Викторио, где располагаются тормоза, объяснил, как держать поводья, и преподал краткий урок по обращению с кнутом. Первый фургон он намеревался отогнать лично, но, взобравшись на облучок, обнаружил, что Лозен уже держит поводья в руках.

В отчаянии Рафи замотал головой: ему не хотелось тратить лишнее время, повторяя наставления заново. К его удивлению, Лозен все схватывала на лету. Она усвоила премудрости профессии в мгновение ока и дернула поводьями с уверенностью человека, занимавшегося извозом всю свою жизнь. Фургон качнулся и тронулся с места.

— Ну, Чидин Алъчизе, Маленький Чертенок, — она покосилась на Рафи, — теперь ты апач-отступник. Нравится?

Коллинз откинул голову и расхохотался. Они болтали и шутили всю дорогу до арройо, где им предстояло разобрать груз. Рафи уже и не помнил, когда в последний раз был так счастлив.

Когда через несколько дней Хэрри Харт пригласил Рафи к себе в контору, Коллинзу сразу стало ясно, о чем пойдет разговор. Харт закатил такой скандал, что на его фоне все разносы Джона Клама выглядели не страшнее бури в стакане воды. Брызгая слюной, агент орал, что Рафи больше не получит ни одного государственного контракта — уж он-то, Харт, об этом позаботится.

— А когда я докажу, что ты замешан в краже казенного имущества, отправишься в тюрьму, где и сгниешь!

Рафи с улыбкой положил на стол подарок Викторио — боевую палицу. Харт посмотрел на нее с выражением, которое Коллинз в схожих обстоятельствах уже неоднократно видел в глазах других представителей властей. Этого взгляда он ждал с предвкушением. Харт уставился на дубину, словно перед ним на столе разлеглась гремучая змея. Агент побелел как полотно.

— Если еще хоть один фургон снова собьется с дороги и случайно заедет в лапы твоим дружкам из Тусона… — Рафи по-волчьи оскалился. — Кое-кто об этом чертовски пожалеет.

Продолжая хищно улыбаться, Коллинз вышел. Угрозы Харта его не трогали. За тридцать лет работы он пережил неисчислимое множество военных и гражданских чиновников, губернаторов, комиссаров, порученцев, заведующих, агентов по связям с индейцами и прочих бюрократов самых разных калибров и мастей. Переживет и этого — Рафи в этом не сомневался. Ну а у Викторио с Лозен теперь имелись припасы, и их они могли рвануть отсюда закусив удила. Удерживало их тут лишь одно: отсутствие лошадей.

У племени Белогорья куча лошадей находилась на свободном выпасе. От Смертельного Выстрела Рафи узнал, что у Лозен есть прозвище Тли-инь-ихнэ, что означало Конокрадка. Увести коней у соседей будет для нее плевым делом.

Рафи решил не спускать глаз со своего гнедого и даже брать его с собой, когда приспичит отлучиться по нужде.

Когда Викторио и Лозен вернулись с совета, они обнаружили у костра Колченогого, который потягивал самокрутку и грел распухшие ноющие суставы. На голове шамана красовался блестящий оловянный горшок, из-за пояса торчала рукоять новенького топорика, а с лица не сходила блаженная улыбка. Колченогий встал, отчего колени и лодыжки у него захрустели — звук напоминал щелчки далеких оружейных выстрелов.

— Ла-анакох, вот вы и пришли.

Викторио и Лозен обняли старика.

— Где ваши воины? — спросил Викторио.

— Встали лагерем в сосновом бору на востоке, — ответил Колченогий и тут же сам себя поправил: — Одни ждут там, а другие уже прибыли сюда: хотят проведать своих зазноб, жен и детей. В данный момент, Брат, твой сын, скорее всего, перешептывается с дочерью Марии через стену ее жилища. Скоро он появится.

Понятное дело. Скоро здесь соберутся все. Народ пришел получить свою долю украденного добра, сложенного сейчас под жилищем Текучей Воды. Колченогий приподнял холст за край и заглянул под него.

— Совершил набег на Мексику? — спросил он.

— Не-а. На дорогу, что ведет до Тусона.

— Это правильно. Куда удобнее, чем тащиться до Мексики. — Колченогий прищурился от удовольствия. Он был рад узнать, что человек, которого он называл Братом, не превратился, в отличие от его старого друга Локо, в жалкую шавку, бегающую за бледнолицыми. Колченогий снова опустился на землю, придвинув колени к огню.

— Да ты, Дядя, похоже, и сам в набег ходил. — Лозен похлопала по оловянному горшку.

— Вовсе нет. — Колченогий поправил горшок, чтобы он лучше сидел на голове. — Мы это добыли с кучей всякого другого добра в фургоне, который агент перегонял к своим дружкам, вместо того чтобы отправить его к нам.

— Получается, дела в Тулеросе обстоят ничуть не лучше, чем тут.

— Не сказал бы, что нам живется сладко, но, думается, все же получше вашего. С мескалеро легче ладить, чем с народом Белогорья. — Колченогий свернул еще одну самокрутку. — Твой сын, — он повернулся к Викторио, — привез тебе из Мексики много подарков. Еще один набег — и совет проголосует за то, чтобы объявить его воином. Ты хороню его обучил. Он станет славным бойцом и вождем.

Лозен протянула моток проволоки:

— Это твоей дочери для обряда.

— Мы решили провести его в Теплых Ключах, даже если ради этого придется сразиться с бледнолицыми. — Колченогий приподнял на голове горшок, сунул под него проволоку, после чего водрузил головной убор на место. — Воины припрятали припасы и оружие в наших обычных схронах вдоль всей дороги на юг. Давай с нами, Брат.

— А лишних лошадей с собой вы привели? — спросил Викторио.

— Мы попробовали их угнать, но за нами пустились в погоню синемундирники и отбили табун обратно. У нас есть только те кони, что уже под седлами.

— Я была в лагере у Большеротого. Говорила с его женой и пела заговор для его матери, — подала голос Лозен. — У племени Белогорья самое малое две сотни лошадей. Их не составит труда увести. Ребята могут пойти со мной.

Внутри у нее все млело от предвкушения того, как она снова будет красть лошадей в компании старых друзей: Кайтенная, Чато и Мух-в-Похлебке.

Самых дряхлых и немощных пришлось оставить, но, несмотря на это, под покровом ночи из Сан-Карлоса вышло шестьдесят воинов и свыше трех сотен женщин и детей. Лозен скакала вдоль колонны, подбадривая ослабевших и высматривая отстающих.

С наступлением утра к ней обратились духи. Женщина спешно направила коня к Викторио и Колченогому, ехавшим впереди процессии.

— Ты можешь сказать, сколько на нас надвигается врагов? — спросил Викторио.

— Много.

Кайтеннай, Мухи-в-Похлебке и Чато, вернувшись из разведки, подтвердили ее слова.

— За нами следуют не меньше двух сотен человек, — доложил Кайтеннай. — Мы видели синемундирников. Мы видели разведчиков Белогорья, что в услужении у бледнолицых. Мы видели белых со всей округи. Видать, они вышли этим утром еще до рассвета.

— Жаль, что мы не можем вернуться и совершить набег, — вздохнул Чато. — Сейчас скот остался без охраны.

— Большая часть разведчиков Белогорья без коней, но бегут они прытко, не хуже койотов.

— Белогорцы злятся на нас из-за лошадей, что мы у них увели. — Колченогий улыбнулся, отчего морщины у него на лице сделались глубже. — Несладко им оставаться в дураках.

Лозен, ехавшая на пегом коне, наклонилась к брату и прошептала ему на ухо:

— Они думают, что мы попытаемся прорваться в Мексику. Если женщины и дети разобьются на маленькие группы и свернут на восток в горы, мы с Кайтеннаем, Чато и Мухами-в-Похлебке сможем прикрыть их отход и замести следы.

— А мы, мужчины, продолжим двигаться на юг, чтобы пустить синемундирников по нашему следу, — кивнул Викторио. — Доберемся до Пепельного утеса, разбредемся кто куда, запутаем следы, а потом развернемся назад. Встретимся с вами у Трех Плоских Скал.

Поначалу план сработал. На протяжении десяти дней племя скрывалось в высокогорье, избегая встречи с преследователями. Потери в поголовье скота и лошадей воины компенсировали за счет набегов на фермы и ранчо в близлежащих долинах.

Члены отряда местных рейнджеров после первых двух дней преследования махнули рукой на сбежавшее племя. Другие фермеры-добровольцы тоже стали по одному, по двое откалываться от отряда: надо было возвращаться на ранчо и охранять свой скот. Через неделю солдаты двинулись обратно в Сан-Карлос пополнять припасы. Остались лишь белогорцы под предводительством Смертельного Выстрела. Они умели читать следы и жаждали вернуть украденных лошадей.

Они нагнали племя Викторио и оттеснили его к отвесной скале. Вождь со своими воинами и Лозен пытались прикрыть людей огнем из ружей и луков, но женщинам и детям негде было укрыться. Белогорцы захватили нескольких из них в плен и отбили всех украденных лошадей.

Потом Лозен с воинами увидела, как Смертельный Выстрел воздел руку с винтовкой, подавая знак, чтобы его бойцы отходили вместе с лошадьми и пленными. Белогорцы получили то, ради чего пустились в погоню, и считали, что теперь они с Викторио в расчете, при условии что он не станет возвращаться со своим племенем в Сан-Карлос. В каком-то смысле Смертельный Выстрел давал понять, что ему ясны причины побега из резервации. Возможно, он даже желал выходцам из Теплых Ключей удачи.

Племени пришлось пройти по горным тропам сотни кило метров. Они брели по застывшим лавовым потокам, каньонам и перевалам, пока не оказались в родном краю. Впереди апачей ждали тяжкие времена. Им предстояло пережить снега и трескучие морозы зимы, но запасы провизии почти подошли к концу, а лошадей практически не осталось. Кроме того, на них вели охоту бледнолицые на сотни километров окрест.

На дворе стоял март 1878 года. Лейтенант Чарльз Меррит ошарашенно воззрился на Викторио и его отряд из двадцати двух воинов-апачей, въехавших во двор форта, где некогда находилось Бюро по делам индейцев Теплых Ключей. Воины выглядели изнуренными, они были одеты в лохмотья, а лошади, казалось, в любой момент могли замертво упасть на землю.

Позвав переводчика, лейтенант Меррит жестами пригласил Викторио к себе в кабинет. Он поставил для вождя стул поближе к печке, но Викторио остался стоять с гордым видом, завернувшись в одеяло.

— Мы хотим сдаться, — произнес апач, — при условии, что нам будет дозволено остаться здесь. Мы хотим привезти сюда стариков. И скорее умрем, чем вернемся обратно в Сан-Карлос.

Меррит задумался. И армейские соединения, и отряды добровольцев гоняли этих бедолаг по всему краю, как зайцев.

И вот теперь вождь мятежного племени стоит у него в кабинете с весьма дельным предложением.

— Я вам сочувствую. Я знаю, что это ваш родной край; — Лейтенант предложил Викторио сигару, но вождь от нее отмахнулся. — Можете пока ©статься, а я дождусь распоряжений о том, как с вами поступить. Если будете вести себя тихо и мирно, обещаю снабжать вас провизией.

— Мы будем вести себя мирно.

Меррит не сомневался в искренности слов Викторио. Пока непосредственный начальник Меррита полковник Хэтч ждал ответа из Вашингтона, лейтенант позаботился о том, чтобы стариков, оставшихся в Сан-Карлосе, перевезли в фургонах в Теплые Ключи. Он также добился, чтобы прислали агента, который занялся распределением провизии и одеял. Агент оказался заносчивым грубияном. Он не понравился ни Мерриту, ни Викторио, но все же делал свою работу на совесть и был достаточно честен.

Меррит знал о постоянных склоках между министерством внутренних дел и департаментом по делам индейцев и потому понимал, что вообще может не получить ответа на свой запрос. В кои-то веки можно было порадоваться неповорот-, ливости бюрократической системы. Племя Викторио спокойно пережило лето и осень. Они возделывали свои поля. Они не крали скот. Они прикладывали все усилия, чтобы не разозлить поселенцев, число которых неуклонно росло. С некоторыми апачи даже подружились. Но властям этого оказалось мало.

Лозен с родней оглядела кучи кедровых орехов, ягод и плодов кактуса. Урожай выдался на славу, в жилищах громоздились мешки с зерном. Теперь можно было не бояться холода зимой.

Под перестук копыт на площадку для танцев вылетел Викторио с отрядом в пятнадцать человек. Вождь издал крик сокола, служивший юношам командой собрать оставшихся лошадей. Мужчины из его отряда кинулись к родным. Викторио спрыгнул с коня, прежде чем тот успел остановиться. Лозен никогда не видела в глазах брата столь бешеного выражения.

Она схватила мешочек с патронами и карабин, подаренный ей Уа-син-тоном. Текучая Вода, Ветка Кукурузы, Одинокая и Мария стали готовиться к бою. Дочь принялась звать детей.

Викторио заговорил, одновременно быстро укладывая в седельные сумки провизию, патроны, палочки для добывания огня, моток сыромятной веревки и мокасины:

— В форт приехали судья с шерифом из Централ-сити. Смертельный Выстрел сказал, что они собираются меня арестовать. Агент говорит, что синемундирники отвезут нас обратно в Сан-Карлос.

— Они не посмеют заковать тебя в кандалы, как Джеронимо! — Лозен не задумываясь убила бы любого, кто попробовал бы это сделать.

— Мы не станем возвращаться в Сан-Карлос, — промолвила Текучая Вода.

— Я им так и сказал. — Викторио привязал за седлом свернутые в рулон одеяла. — Я сделал то, о чем уже давно мечтал. Дернул агента за бороду с такой силой, что едва не свернул ему шею. Лучше бы я его убил.

Дочь принесла люльку со своим младшим сыном. Остальные ее дети сгрудились вокруг матери. Кроме родных отпрысков, они с Веткой Кукурузы взяли под свою опеку еще и нескольких сирот.

— Что с детьми?

— Поедут с вами и с синемундирниками. Бледнолицые будут кормить вас, покуда мы не придем за вами. — Викторио проследовал за Текучей Водой в жилище: — Ты должна остаться здесь.

— Я с тобой.

— Смертельный Выстрел говорит, что у синемундирников приказ вести огонь по мужчинам и юношам. Они не дадут нам возможности сдаться. Пойдешь с нами — тебя тоже убьют.

Текучая Вода потянулась к мужу и погладила его по щеке: — Никуда ты без меня не пойдешь.

Она обнялась с Веткой Кукурузы, Дочерью и детишками. Все они прошептали друг другу: «Да будем мы живы, чтобы встретиться снова».

Солдаты и следопыты Девятого кавалерийского полка нагнали Викторио и его отряд в шестьдесят воинов в Черных Горах. Небо раскалывали молнии, напоминающие языки змей. Гремели раскаты грома. Пригибаясь к земле и слыша, как вокруг свистят пули, воины рассыпались по склону, укрылись за камнями и начали стрелять в ответ. У Викторио кончились патроны для винчестера, и Текучая Вода протянула ему старый мушкет, который только что зарядила для мужа.

Когда апачи добрались до череды скалистых выступов, молния под аккомпанемент завываний холодного ветра ударила в росшее неподалеку мескитовое дерево. От оглушительного раската грома зазвенело в ушах. Начали падать первые тяжелые капли дождя.

Апачи прекрасно знали здешние горы. За спиной у индейцев возвышалась груда валунов, в которой имелся узкий проход. Отряд мог пройти по нему, прежде чем синемундирники сообразят, что к чему. Взмахом руки Викторио показал воинам направление, а сам с Уа-син-тоном и Лозен принялся прикрывать их отход, стреляя в солдат, чтобы те и головы не смели поднять. Стараясь перекрыть грохот пальбы и грома, Викторио крикнул Текучей Воде, чтобы она уходила вместе с остальными, но вместо этого она отобрала у него мушкет и снова принялась его заряжать.

Внезапно одна из пуль ударила в валун, за которым укрывалась Текучая Вода. Брызнули осколки, один из которых влился ей в руку, сжимающую мешочек с пулями. Женщина инстинктивно разжала пальцы и выронила пули. Перегнувшись через валун, она потянула руку к мешочку, но тут еще одна пуля впилась ей в голову. Текучая Вода дернулась и начала сползать на землю. Ветер задувал ей волосы в лицо.

— Мама! — закричал что есть мочи Уа-син-тон.

Викторио бросился к жене. В отчаянной попытке не дать супруге перевалиться через валун, он протянул к ней руки, но едва успел коснуться ее пальцев. Тело Текучей Воды исчезло по ту сторону валуна.

Лозен подползла к брату и прокричала сквозь вой ветра:

— Уходим! Ты ничего уже не сможешь сделать!

В глазах Викторио Лозен увидела замешательство и неверие. Он перегнулся через валун — видно, желая убедиться, что жена действительно мертва, а не цепляется за куст или ветку где-то ниже по склону. Но Лозен знала, что Текучая Вода погибла мгновенно. Обеими руками она вцепилась в мокасин брата.

— Ее душа уже отошла! — прокричала Лозен. — Уходим! Скорее!

Стоя на четвереньках, Викторио завыл от боли и ярости. Не успело стихнуть эхо его дикого вопля, как Уа-син-тон схватил отца за руку и потащил прочь. Викторио, словно в трансе, проследовал за сыном к проходу в груде валунов.

На другом конце прохода, по ту сторону горы, уже вовсю лил ледяной дождь, градины били в лицо. С треском падали деревья под ударами молний. Гроза пугала Лозен, и все же шаманка была ей рада. В такую погоду их не выследят даже лучшие следопыты-апачи.

Ниже по склону они наткнулись на огромный камень, на который упал вырванный бурей могучий кедр. Согнувшись в три погибели, беглецы укрылись от стихии между камнем и корнями кедра. Лозен затянула заговор от грома:

Сидевший на корточках Уа-син-тон уставился на бушующую бурю. Ветер задувал в укрытие дождь, смывавший слезы с лица юноши. Лозен обхватила руками Викторио. Уткнувшись лбом ей в грудь, вождь зарыдал. Плакал он долго. Когда дождь поутих, Викторио выбрался наружу. Ветер раздувал его мокрые волосы, трепал набедренную повязку.

— Не бывать больше миру! — прокричал Викторио. — Покуда я жив, будет только война!

Давным-давно бежал как-то Койот по своим делам. И повстречал он других койотов, сидевших вокруг большого валуна. «Ты уж к этому валуну поуважительнее, — сказали койоты, — он живой»<— «Не говорите глупостей, — отозвался Койот. — Камни живыми не бывают». — «Он и катится быстро, так что ты поаккуратнее», — предупредили его другие койоты. «Да что вы несете, остолопы! — рассердился Койот. — Смотрите, что я сейчас сделаю!» С этими словами он вскочил на валун и нагадил на него. Спрыгнул Койот на землю и рассмеялся с довольным видом. «Видите, — говорит, — ничего страшного не случилось». Побежал Койот дальше, а валун взял да покатился за ним. Удивился Койот. «Я все равно быстрее тебя», — говорит. Побежал он бойчее, а валун все не отстает, нагоняет. Койот уже изо всех сил бежит, а камень все ближе и ближе, того и гляди задавит. Испугался Койот, шасть в яму! А валун подкатился и завалил ее — не выбраться теперь Койоту наружу! Принялся он по-всякому упрашивать валун отпустить его, а валун ни с места. Взмолился наконец Койот: «Прости, что нагадил на тебя. Отпусти меня, и я все за собой уберу». Откатился камень в сторону, и Койот убрал за собой. Когда валун сделался совершенно чистым, он покатился на свое привычное место, а Койот побежал своей дорогой.

На самом деле в этой истории шла речь о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах.

Рафи ухватил мула за поводья и что есть мочи уперся каблуками сапог в землю. Не обращая внимания на воющий ветер, который швырял в лицо снег, на помощь ему поспешил Цезарь с еще одним солдатом. Они тянули втроем, покуда не вздулись вены на шеях и руках. Тщетно: мул продолжал скользить вниз по покрытому наледью склону, утягивая за собой и людей.

Внезапно Рафи оступился и, потеряв равновесие, покатился по земле. Врезавшись в камень, Коллинз приподнялся и закричал товарищам, чтобы те отпустили поводья. Посыпались в снег тюки с провизией и снаряжением.

Лейтенант приподнял накинутый на шляпу капюшон непромокаемого плаща и заорал:

— Сержант! Собери все барахло, до которого сможешь дотянуться, и раскидай его по бойцам. — Он кинул взгляд вниз на ревущего и бьющегося мула. — Не трать на него пулю.

Следующие три дня они ковыляли до заставы в Теплых Ключах. За это время охромела большая часть мулов и лошадей из тех, Что не успели пасть. Все чернокожие солдаты без исключения родились и выросли на юге, и такая погода была им непривычна. Кутаясь в одеяла, они тряслись от порывов пронизывающего до костей ветра. С неба то попеременно, то одновременно лил дождь, валил снег и сыпал град. Даже Рафи не мог припомнить такой погодки, а ведь на календаре было всего-навсего первое декабря.

С широких полей шляп, которые солдаты купили себе взамен бесполезных фуражек, свисали сосульки. Сапоги у тех, кто шел пешком, просили каши; некоторые бойцы и вовсе лишились обуви. Те из бедолаг, кто шел босиком, оставляли на снегу кровавые следы, но при этом ни один не жаловался. Хотя Рафи провел в обществе этих солдат уже несколько недель, он не переставал восхищаться их мужеством, выносливостью и оптимизмом, о чем и сообщил Цезарю.

— В Библии сказано, что трудно идти против рожна, — ответил тот. — Деяния апостолов, глава девятая, стих пятый. Как я это понимаю? Если ты вол, нечего пенять на свое ярмо.

— На самом деле все не так уж и плохо, сэр, — подал голос рядовой Бен Симпсон. На тыльной стороне ладони у него до сих пор виднелось клеймо его бывшего владельца. — Еще до войны мой масса попал в крепкую переделку. Он убил белого и решил перегнать нас, своих рабов, в Техас. Ох и снег валил, доложу я вам. Я тогда совсем сопляк был, но помню. Снег сыплет, а мы идем босые. Обуви-то нам лшсса не дал, даже мешковиной обвязать ноги не дозволил. Мамка моя все ноги в кровь разбила, они у нее и распухли. Масса пристрелил ее, а когда она упала, еще и ногой пнул. Сказал: «Мне ниггеры-неженки на хрен не нужны». — Симпсон покачал головой. — Так что сейчас не так и плохо, правда-правда.

«Верно говорят: хочешь узнать, чего на самом деле стоит человек, сходи с ним в разведку», — подумал Рафи.

Разведывательная вылазка оказалась на редкость тяжелой. Целый месяц отряд шел по следу из вереницы трупов фермеров, путников, почтальонов, пастухов, скотоводов и скота. Они насмотрелись на сожженные дома и опустевшие загоны. Гудели провода, летели телеграммы: армейские соединения пытались настичь Викторио прежде, чем он доберется до мексиканской границы. Ни Рафи, ни Цезарь не были уверены, что эта затея увенчается успехом.

— Эх, знать бы заранее, что до такого дело дойдет, — пробурчал Цезарь. Он ехал рядом с Рафи, вжав голову в плечи, чтобы спастись от ветра. — Знать бы заранее, что придется гоняться за собственной родней.

— Викторио надо остановить, — процедил сквозь зубы Рафи.

— Думаешь, нам его придется убить?

— Я бы не сказал, что он готов выйти к нам навстречу с поднятыми руками, — буркнул Коллинз.

Цезарь умолк. На протяжении двух месяцев его преследовало одно и то же видение: тело женщины, катящееся по склону и срывающееся с обрыва, а затем — дикий скорбный вопль. Отыскав труп, Цезарь с Рафи пришли в ужас, обнаружив, что перед ними Текучая Вода. Не обращая внимания на понукания торопившего их лейтенанта, они спрятали тело в узкой расселине. Затем, невзирая на ливень, они сняли шляпы, и Цезарь прочитал короткую молитву.

Рафи не хотелось кричать, и потому он пустил коня поближе к лошади Цезаря.

— Откуда нам было знать, что это жена Викторио? — заметил он. — Да и вообще, мы думали, что в отряде одни мужчины.

— Меня не отпускает мысль, что, возможно, именно я убил ее, — признался Цезарь.

— Да нет. Это явно Смертельный Выстрел.

— Ты так думаешь?

— Уверен. Но вряд ли он знал, в кого стреляет.

— Когда мы свидимся с Викторио, непременно расскажем ему, где похоронили его супругу.

«Если мы вообще с ним свидимся», — подумал Рафи.

Покуда Викторио продолжал оставаться неуловимым. Скорее всего, Лозен сопровождала брата. Возможно, Вызывающий Смех говорил о ней правду: воин уверял, что духи дали ей силу врачевать людей, усмирять коней и чуять приближение врагов.

Рафи стало интересно, видит ли сейчас Лозен в его лице врага. Чем она сейчас занята? Что чувствует? Мерзнет, как и сам Коллинз? Но в конце пути ее, в отличие от него, не ждет отдых у огня в глинобитном домике, котел с горячей похлебкой и стопка сухих одеял.

— Приехали. — Цезарь показал на темневшие вдалеке приземистые строения.

— Слава богу, — пробормотал Рафи, и его слова унес ветер.

— Надеюсь, капитан Эмброуз Хукер сейчас в разведке, — вздохнул Цезарь.

— Не ты один на это надеешься.

Командир роты, расквартированной на заставе в Теплых Ключах, капитан Эмброуз Хукер, мог вывести из себя кого угодно. Он был опасен. И безумен.

Рафи надеялся, что однажды кто-нибудь пристрелит капитана. Порой он подумывал сделать это сам.

— Рафи, капитана Хукера надо остановить. Он всеми силами старается вогнать своих бойцов в могилу.

— Я знаю, он болван и псих… — начал было Коллинз.

— Я не об этом, — махнул рукой Цезарь.

— А о чем?

— Он ведет себя так, словно в этом краю нет никакого бесчинствующего Викторио. Ставит коней на выпас в нескольких километрах от форта, будто сам просит апачей, чтобы они увели у него весь табун. А когда солдаты уходят в караул или пасти лошадей, он запрещает заряжать пистолеты и седлать коней.

Рафи знал, что Цезарь не склонен ко лжи или преувеличениям, но все же ему было сложно поверить, что даже такой человек, как капитан Хукер, станет отправлять солдат за пределы форта безоружными, лишив их к тому же возможности нагнать лошадей, если некоторые вдруг решат сбежать.

— Когда буду играть с офицерами в карты, попрошу их подать рапорт на Хукера, — пообещал Рафи. — Господь свидетель, я уже много раз писал Хэтчу, но это не помогло.

Увы, когда они добрались до форта, капитан Эмброуз Хукер оказался на месте. Он ворвался в конюшню в тот самый момент, когда Рафи в угловом стойле приводил в порядок своего гнедого. Хукер от всей души хлестнул арапником по спине солдата, собиравшего лопатой навоз.

— Никогда не видел, чтоб ниггер хоть что-то по-человечески сделал. — Капитан занес руку для нового удара, но солдат попытался заслониться лопатой, что разъярило Хукера еще больше. — Да я тебе сейчас все зубы повыбиваю! — взревел он.

— Эй! — крикнул Рафи. Он отшвырнул мешковину, которой протирал бока гнедому, и вышел из стойла. — Ты что творишь?

— Вбиваю этой скотине в голову разницу между солдатом и макакой с плантации.

— Завязывай! — Рафи схватился за арапник.

— Уйди с дороги, щенок.

— Завязывай, — повторил Рафи. — А не то выдеру тебя твоей же плеткой. — Он дал знак солдату уносить ноги, что тот и сделал.

— Из ниггера такой же солдат, как из шлюхи святая! — Хукер кипел от ярости. Рафи как-то видел выражение глаз быка, объевшегося астрагала[112]. Глаза у капитана сейчас были точно такими же. — Я буду только рад, когда апачи перебьют всех этих сраных черномазых.

Оставив капитана чертыхаться и сыпать проклятиями в одиночестве, Рафи отправился к себе в комнату писать очередное письмо полковнику Хэтчу. Жизненный путь капитана Хукера пестрел выговорами, сварами и ссорами, понижениями в звании и трибуналами. Буквально только что капитан был заключен под стражу за избиение чернокожего сержанта, которого Хукер предварительно связал. Но когда Викторио вышел на тропу войны, полковник Хэтч столкнулся с острой нехваткой офицеров и приказал выпустить Хукера.

Рафи, будучи человеком миролюбивым, редко испытывал к людям неприязнь, но Эмброуза Хукера он ненавидел люто, как некогда Седраха Роджерса.

Женщины стояли под дождем и с бесстрастным выражением на лицах наблюдали, как солдаты помогают детям и старикам выбраться из фургона. Затем солдаты с Цезарем обступили борта и перемазанные грязью колеса. Возница щелкнул кнутом, натянулись ремни упряжи, а бойцы налегли на повозку с такой силой, что у них голова закружилась. Колеса провернулись вокруг оси, фургон проехал по топкой грязи полметра, после чего снова завяз.

Караван состоял из четырех подвод и двенадцати фургонов, выделенных для перевозки женщин, детей и стариков, оставленных Викторио, когда тот со своими воинами пустился бесчинствовать по краю. Позади осталась едва ли четверть пути общей протяженностью свыше шести сотен километров — пути, конечной точкой которого была резервация Сан-Карлос. Дорога шла в основном по горам, но сейчас она раскисла и представляла собой ледяную жижу и топкую грязь. По этой причине даже старикам большую часть пути предстояло преодолеть пешком. Помимо всех этих бед имелась еще одна: конвой возглавлял капитан Эмброуз Хукер.

По уму, следовало обождать с переселением племени до весны, но армейские чины вместе с кабинетным начальством в министерстве внутренних дел сочли за лучшее держать родственников воинов-апачей в качестве заложников именно в Сан-Карлосе. Кто-то решил, что с таким козырем на руках будет проще договориться с Викторио.

Цезарю оставалось только радоваться, что его родня из племени скрылась вместе с Викторио. Да, сейчас они находились в бегах, но, по крайней мере, были избавлены от тех страданий, что испытывали остальные. Цезарь ужасно тосковал по очаровательному дуракавалянию Вызывающего Смех, да и племянника, Освобождающего, давно не видел. Юноше сейчас, скорее всего, уже исполнилось семнадцать.

Цезарь проехал вдоль вереницы фургонов, остановившись у пятою с конца. В нем ехали взрослая дочь Викторио, ею вторая жена Ветка Кукурузы, ее мать и несколько маленьких детей. Все они ужасно отощали и были одеты в лохмотья Ветер с дождем изорвали парусину фургона, и потому, чтобы хоть как-то согреться, несчастные сидели, прижавшись друг к другу.

Изо дня в день Цезарь пытался заговорить с ними, пуская в ход все свои знания испанского и наречия апачей, но женщины лишь смотрели сквозь него. На этот раз Ветка Кукурузы подняла взгляд на негра. Она сидела вместе с матерью, обхватив руками самого младшего сына Викторио, шестилетнего Истээ. Мальчика била крупная дрожь. Он буквально трясся в конвульсиях.

— Хисдлии, — промолвила Ветка Кукурузы. — Ему холодно. Каа ситии. Он болен.

Бабушка мальчика стянула с плеч обрывок одеяла и обернула его вокруг ребенка.

— Нохвич ’одиих, Шида ’а, — попросила она. — Помоги нам, Дядя.

Цезарь достал закрепленное за седлом армейское одеяло, о котором совсем забыл, и протянул его апачам. Сам он сел как можно ближе к пламени костра, силясь согреться и мечтая об одеяле. Тут к костру подлетел капитан Хукер с красным, как помидор, лицом.

— Кто это, сукины дети, казенное имущество индейцам раздает? — Капитан, потрясая одеялом Цезаря, орал так, что во все стороны летела слюна.

Цезарь застыл от ужаса.

— Они совсем замерзли, сэр, — пробормотал он.

— Ты у меня за это под суд пойдешь, сволочь. Тебя разжалуют и выкинут со службы к чертовой матери! Уж я-то об этом позабочусь!

Молодой солдатик открыл тяжелую дубовую дверь, и в камеру проник свет весеннего солнца. Сама камера располагалась в подвале глинобитного домика, служившего караулкой. В караулке имелась чугунная печка Сибли[113], но когда ее топили, тепло все равно практически не проникало вниз. Рафи принес Цезарю одеяла, исподнее, пару шерстяных рубашек и шинель: чернокожему заключенному приходилось спать на полу.

Узенькое оконце под потолком было зарешечено. Из мебели в камере имелось лишь ведро для отправления естественных нужд. Цезарь и еще трое заключенных были закованы в ножные кандалы.

Когда в камеру вошли Рафи с Мэтти и ее двумя детьми, часовой встал в дверях, внимательно следя за происходящим. Трехлетняя Элли Либерти кинулась к отцу, который подхватил ее на руки и крепко обнял. Продолжая прижимать девочку к себе, Цезарь встал на колени и обнял семилетнего Авраама.

— Мы всё посадили, — промолвила Мэтти. — И кукурузу, и тыкву, и бобы. Рафи пахал землю, а мы с Авраамом сеяли. Теперь Авраам воронье отгоняет. — Она запустила пальцы в курчавые волосы мужа. — Вон как ты оброс. Подстричься тебе пора.

— Вот ты и подстрижешь. Скоро у тебя появится такая возможность. — Цезарь не стал уточнять, что к сегодняшнему вечеру надобность в короткой стрижке отпадет.

— Отчего бы и не подстричь. Рафи говорит, что тебя сегодня отпустят.

— Отпустят, — согласился Цезарь и поднял глаза на друга: — Знаешь, старина, я даже рад, что меня выгоняют. Не хочу я в родных стрелять.

— Если мне удастся отыскать Викторио, я попробую убедить его сдаться, — пообещал Рафи.

— Власти довели его до края, — скептически хмыкнул Цезарь. — Не думаю, что он сложит оружие и склонит голову.

Они говорили, пока горнист не протрубил сигнал к построению.

— Мэтти, — Рафи протянул женщине четвертак, — это для детей. Пусть сбегают в маркитантскую лавку. — Он внимательно посмотрел ей в глаза: — Ты их не торопи, дай им возможность поторчать там всласть.

— Что надо ответить? — строго спросила Мэтти детей и тут же сама подсказала: — Большое спасибо, дядя Рафи.

— Когда вы закончите все дела в лавке, возьми фургон и жди нас дальше по дороге, у реки. — Рафи выбрал именно это место, потому что туда можно было проехать из лавки маркитанта напрямую, минуя плац.

Мэтти положила ладони детям на головы и мягко повела их к двери. На пороге она обернулась и бросила на Рафи обеспокоенный взгляд.

— Все будет хорошо, Мэтти, — успокоил Коллинз женщину;

Когда она с детьми скрылась из виду, Цезарь произнес:

— Жена говорит, ты возил ей еду и вообще все необходимое. Говорит, без твоей помощи зимой им бы пришлось совсем солоно.

— Да перестань, — махнул рукой Рафи. — На что мне деньги? Только в карты продувать в Централ-сити.

— Слышал, что случилось с нарядом, который охранял табун?

— Викторио со своими воинами перестреляли всех пятерых солдат и еще трех пастухов, а сами скрылись с табуном. Сорок шесть коней.

Апачи раздели убитых, но не стали уродовать трупы, что еще сильнее укрепило Рафи в убеждении: с таким противником, как Викторио, армии сталкиваться еще не доводилось. Положа руку на сердце, Коллинз не мог винить вождя за то, что тот встал на тропу войны. Викторио лез на рожон, но что ему еще оставалось?

Рафи вспомнилась мудрость, на которую он наткнулся в одной из книг: «Месть есть своего рода стихийное и дикое правосудие»[114]. Правосудие Викторио было наидичайшим.

— Я же говорил, что Хукер сведет солдат в могилу.

— Говорил, — согласился Рафи. — Возможно, гибель солдат наконец убедит полковника Хэтча выдвинуть против капитана обвинения. Уже начали расследование.

Послышалась тяжелая поступь. Цезарь понял, что пришли за ним, и в глазах у него мелькнул страх.

— Рафи, что я мог сделать? Мальчик был болен, как я мог не дать ему одеяло?

— Так поступил бы на твоем месте любой приличный человек. — Рафи не стал говорить, что ни Ветка Кукурузы, ни ее мать, ни маленький Истээ не пережили жуткой студеной зимы в Сан-Карлосе. Цезарю и так предстояла сегодня не самая приятная процедура, так зачем еще больше расстраивать друга? Рафи положил руки ему на плечи и посмотрел в карие глаза: — А теперь слушай, шик ’иен, брат мой. Тебе сейчас будет очень тяжело, но надолго это не затянется. Плевать, что там будут делать и что говорить про тебя… Помни главное: когда все это закончится, ты отправишься со своей семьей домой к себе на ферму и совесть у тебя будет чиста. Ты ведь это и сам прекрасно понимаешь, так?

— Понимаю, — эхом отозвался Цезарь.

— Мэтти с детьми ничего не увидят, но я буду рядом. Помни, большая часть народа на твоей стороне. А когда следствие докажет, что солдаты погибли по вине Хукера, с ним сделают то же самое, что и с тобой. Пусть это станет для тебя утешением.

Прибыл караул из шести рядовых. Они окружили Цезаря, и он, звеня кандалами, вышел. Хукер согнал на плац всех солдат, которые в данный момент находились в форте, — в общей сложности человек восемьдесят. Не без облегчения Рафи увидел, что кузнеца среди них нет. Хукер грозился заклеймить Цезаря, но, видимо, передумал, догадавшись, что клеймение на глазах солдат, совсем недавно являвшихся рабами, грозит неминуемым бунтом.

Когда Цезаря поставили перед строем рядовых, капитан Хукер жестом приказал снять кандалы. Затем негр встал на колени, и цирюльник принялся брить ему голову. Стояла такая тишина, что Рафи слышал, как скрипит сухое лезвие бритвы о кожу. Сыпались на землю густые кудри.

Когда цирюльник закончил, Цезарь встал, чтобы Хукер мог сорвать у него с рукава желтые нашивки, а с мундира — латунные пуговицы. И то, и другое Мэтти пришила на совесть. Цезарь неподвижно стоял с каменным лицом, пока капитан все сильнее дергал за пуговицы. Тщетно. Наконец Хукер сдался и взялся за нож. Среди солдат послышались смешки, а лицо вояки налилось кровью.

— Скоро, капитан, и тебя под зад ногой вышибут из армии. Посмотрим, как тебе это понравится! — крикнул кто-то из дальних рядов.

— Сукин сын, — достаточно громко процедил сквозь зубы еще один.

Цезарь вскинул голову и бросил на солдат строгий взгляд.

Оркестр, состоящий из горниста, флейтиста и барабанщика, заиграл «Марш мерзавца»[115]. Конвой из шести человек повел Цезаря вдоль строя. В конце последнего ряда солдат, на краю плаца его ждал с конями Рафи. Цезарь запрыгнул в седло, и два друга поехали прочь.

Лозен, Викторио и Колченогий, опустив взгляды, наблюдали за людьми, находившимися внизу, в каньоне. Члены отряда украсили уздечки пестрой пряжей и заячьим мехом. За исключением кожаных гамашей и мокасин, одежда на них была мексиканского или американского покроя: рубахи, жилеты и пиджаки. Голову одного венчал цилиндр, другого — шляпа-котелок.

Мужчины с надменным видом сидели на изможденных низкорослых лошадках. В ожидании знака, что их заметили, один достал книгу и вырвал из нее пару страниц, после чего все принялись сворачивать из них самокрутки. Другой спешился, достал палочку для добывания огня, сухой мох и развел небольшой костерок. Мужчины склонились к пламени, чтобы раскурить самокрутки. Еще один открыл выцветший розовый зонтик, укрываясь от солнца.

— Это не апачи, — промолвил Колченогий.

— Это команчи. — Викторио махнул рукой Уа-син-тону и Освобождающему, чтобы те спустились в каньон и проводили гостей до лагеря.

Видать, не туда свернули у Рио-Браво, — заметил Колченогий.

— Уснешь с липанами, проснешься с команчами, — буркнула Лозен.

Колченогий расхохотался в голос. Даже Викторио усмехнулся. Группа апачей, называвших себя липанами[116], пришла к Викторио и попросила разрешения присоединиться к нему. Липаны проживали в крае, примыкавшем к землям команчей на востоке, и редко ладили с Красными Красками. С команчами они тоже враждовали, но теперь, видимо, поняли, что у всех индейцев появился куда более опасный враг.

Возможно, именно липаны поведали команчам о войне, которую Викторио вел с бледнолицыми. Не исключено, что команчи получили весть об этой войне от солдат в форте Силл, куда им пришлось переехать по требованию армейских чинов. Если незнакомцы были из тех, кто отказался переселяться в Оклахому, то они могли узнать о Викторио от команчеро. Так или иначе, прослышав о делах вождя, команчи совершили то, что доселе не удавалось американской армии и ее следопытам: им удалось отыскать Викторио.

Этот небольшой отряд команчей был не единственным, примкнувшим к воинам Викторио. Всю весну и лето пешком или на коне, в одиночку или маленькими группами, к вождю прибывали добровольцы, желавшие сражаться с ним рука об руку. Одни приезжали с семьями, другие — со своим скарбом, третьи — только с оружием и небольшим запасом провизии.

Мескалеро, чирикауа из народа Высоких Скал и племя Мангаса всегда были союзниками Викторио, но теперь в его отряд влились и воины Белогорья, и аравайпа, и койотеро, и тонто, и хикарилья. Подтянулись даже апачи из племени Длинношеего.

Все сходились в одном: такого вождя, как Викторио, у апачей не было с момента смерти Чейса. Некоторые уверяли, что полководческими талантами Викторио даже превосходит Чейса, а хитростью — Красные Рукава. Бойцы шептались и о воительнице Лозен, тенью следующей за Викторио: женщина чувствовала приближение врагов, и потому синемундирники никогда не могли застать отряд врасплох. Многие считали, что своими успехами Викторио обязан именно мудрым советам сестры.

Всякий раз, когда прибывали новые желающие влиться в отряд, Викторио говорил одно и то же:

— Я могу предложить вам лишь смерть. Я могу дать вам разлуку с родными. Я могу обещать вам скорбь, страдания, тяжкие испытания и войну. Но в обмен на все это вы удостоитесь чести погибнуть за свой народ, испытывая гордость за то, что не сложили оружие и пали как мужчины — в бою.

Рафи назвал молодого мула Малярией, потому что эта тварь с обрезанными ушами и хитрыми глазами мучила его не хуже лихорадки, то успокаиваясь, то начиная терзать с новой силой. Скотина могла сдохнуть от жажды, пули, укуса гремучей змеи или мора, уполовинившего стадо весной. В конце концов, мула могли украсть и сожрать апачи. Увы, всего этого не случилось, и Малярия с явным удовольствием продолжал трепать Рафи нервы. Чтобы солдаты и погонщики сразу отличали мерзавца от остальных мулов, Коллинз подрезал ему гриву и побрил хвост, оставив на кончике лишь маленькую кисточку.

Другие мулы каждое утро сами выстраивались в ряд возле поклажи и терпеливо ждали. Малярия — дело иное. Издавая громкие недовольные вопли, он бесцельно слонялся, расталкивая товарищей, пока кто-нибудь из погонщиков не отводил строптивца к его поклаже. Когда же вещи пытались навьючить на упрямую тварь, Малярия принимался крутиться и лягаться. После того, как поклажу с большим трудом удавалось навьючить и прикрыть соломенной накидкой, Малярия нередко укладывался на землю и принимался по ней кататься.

На этот раз, когда груз наконец удалось навьючить на Малярию, мексиканцы-погонщики, громко крича на мулов, как обычно, выстроили их позади отряда — полусотни бойцов Девятого кавалерийского полка. Хотя Цезаря выгнали из армии уже почти полгода назад, его голос, требующий от бойцов держать строй и выглядеть подобающе, чтобы ему, Цезарю, не было за них стыдно, до сих звучал в ушах Рафи. Бойцы тоже скучали по сержанту. Вечером на привалах они приходили к костру Коллинза, расспрашивали о своем командире и просили рассказать о нем какие-нибудь байки.

Где-то впереди колонны рядовой Бенджамин Симпсон заиграл на банджо. Льющаяся искристым каскадом музыка напоминала Рафи струящийся горный ручей. Подобно прохладной воде, она несла в себе облегчение от волн жара, исходивших от покрытых пылью и раскаленных августовским солнцем скал. Всякий раз, когда отряд отправлялся в поход, рядовой Симпсон брал с собой банджо. Вылазок приходилось делать много. Отряд под командованием майора Альберта Морроу гонял Викторио и его банду по всему Нью-Мексико, а Симпсон играл. Играл в жару и стужу, в бури и штиль, в ливни и сушь.

Армейские соединения из Аризоны и Нью-Мексико перекрыли Викторио все пути в Сан-Карлос и Мексику, и мятежный вождь затаился в Черных горах километрах в ста от Централ-сити. Полковник Хэтч любил говорить, что по сравнению с Черными горами даже поля застывшей лавы в Северной Калифорнии покажутся зеленой лужайкой. Но Хэтч даже преуменьшал. У Рафи складывалось впечатление, что на исходе шестого дня творения Господь собрал все самое омерзительное, ядовитое и колючее — одним словом, все то, чем не желал портить остальную землю, — и слепил из этого материала Черные горы. Викторио знал эти места как свои пять пальцев.

Стоило последнему мулу войти в каньон, как загремели выстрелы ружей.

«Опять ему удалось провернуть свой фокус!» — подумал Рафи.

Викторио удавалось водить за нос даже следопытов-апачей, находившихся на службе в американских войсках. Вождь снова заманил майора Морроу и бойцов Девятого кавалерийского полка в ловушку. Рафи, как ни старался, никого не мог разглядеть среди скальных выступов и зарослей кактусов. Казалось, огонь вели сами стены каньона.

— Черт бы подрал его со всеми потрохами, — выругался Морроу. Майор никогда не скупился на проклятия. Самые забористые из них были еще на подходе.

Морроу был щеголеватым пухлощеким мужчиной с кротким взглядом. На крутой лоб вечно падала прядка редеющих волос. Майор куца естественнее смотрелся бы за прилавком отдела галантерейных товаров: выбери он профессию продавца, ни один человек не ушел бы из его магазина без покупки. Морроу отличала редкая настойчивость.

Он уже девять месяцев гонялся за Викторио, терпел лишения и уворачивался от пуль, и потому поимка вождя стала для майора делом чести. Пока бойцы спрыгивали с лошадей и бежали искать укрытие, Морроу кинулся к Рафи, притаившемуся за креозотовым кустом. Эхо ружейной пальбы гуляло по каньону, отражаясь от стен, и очень скоро было уже не разобрать по звуку, откуда именно стреляют.

— Коллинз, приглядите за Гейтвудом[117]! — проорал майор.

— Слушаюсь, сэр.

Лейтенант Чарльз Гейтвуд ехал впереди колонны, чтобы вверенные ему следопыты-апачи могли сразу доложить обстановку после возвращения из разведки. Когда Рафи познакомился с Гейтвудом несколько лет назад, он был готов побиться об заклад, что молодой офицер двадцати шести лет от роду просто не успеет погибнуть от рук апачей, поскольку не дотянет до первой стычки с ними. И все же Гейтвуд до сих пор оставался жив.

Лейтенанта терзала какая-то хворь, от которой он страшно отощал и выглядел таким хлипким, что, казалось, его способен переломить надвое простой порыв ветра. Огромные лучистые глаза казались запавшими в обрамлении темных кругов, похожих на синяки. На изможденном лице особенно сильно выделялся нос, выступавший вперед, как топор, воткнутый в ствол поваленного дерева. Следопыты-апачи между собой называли лейтенанта Клювом и были ему по-собачьи преданы. Это обстоятельство поведало Рафи о Гейтвуде больше, чем любая официальная характеристика или рапорт. Апачи умели с первого взгляда разглядеть человеческое нутро.

Перемещаясь перебежками в поисках Гейтвуда, Рафи то и дело поглядывал на стены каньона, силясь определить по выстрелам, сколько у Викторио людей. Пока, по общим прикидкам, количество воинов в банде вождя за прошедшее с весны время выросло в два раза. По всей вероятности, в отряд вливались все отщепенцы окрестных земель, включая территорию Мексики.

Рафи обнаружил Чарльза Гейтвуда притаившимся возле камня. Лейтенант вроде пытался спрятаться, но только не разобрался, откуда ведется огонь, и потому присел на корточки не позади валуна, а перед ним. Нырнув за камень и пригнувшись, Рафи осторожно выглянул, так напугав Гейтвуда, что тот едва не повалился на спину.

— Лейтенант! — Рафи приложил ладони ко рту и закричал что есть мочи: — Вы не с той стороны камня!

Осознав свою ошибку, Гейтвуд досадливо поморщился. Пригибаясь к земле, он обогнул валун и присел рядом с Рафи. Прислонившись спиной к камню, Чарльз положил себе на колени винтовку «спрингфилд».

— Боже всемогущий, Коллинз, все палят в белый свет как в копеечку. Дурдом какой-то, честное слово. Мне кажется, вы тут единственный нормальный.

Тут Гейтвуд что-то заметил на склоне и весь подобрался. Вскинув винтовку, он прицелился в апача, который несся на всех парах по одному из низких гребней. За ним бежали еще двое. Рафи положил ладонь на ствол ружья и пригнул его к земле, заставляя Чарльза опустить оружие.

— Это Смертельный Выстрел, Грезящий и Феликс Уард. — Рафи тут же сам себя поправил: — То есть я хочу сказать, Микки Фри.

— Как вы можете их разглядеть с такого расстояния?

Рафи в ответ лишь пожал плечами. Он и сам не знал.

Выстрелы стали звучать реже — бойцы перезаряжали оружие. Рафи с Гейтвудом увидели, как сержант Смертельный Выстрел замахал рукой тем, кто следовал за ним, и прокричал зычным голосом:

— Проклятье! Мае бьен! Скорее!

Апачи были свирепее и сумасброднее пима и навахо, но при этом слыли куда более преданными и отважными. Имелась в стаде и единственная паршивая овца: Феликс Уард.

Рыжеволосый паренек, из-за которого двадцать лет назад пытались арестовать Кочиса, в результате чего в Аризоне вспыхнула война, вернулся, словно несчастливая монета. Все это время он жил с племенем Белогорья. В силу одному ему известных причин теперь он представлялся как Микки Фри. Прядь сальных волос, как и раньше, прикрывала его косой глаз, и Уард, как и раньше, оставался ленивым и угрюмым парнем.

Патроны требовалось экономить, и потому, пока вокруг свистели пули, Рафи погрузился в размышления. Он думал о молодой жене Смертельного Выстрела, которую тот взял себе из народа Теплых Ключей, когда они в первый раз эскортировали Викторио с его племенем в Сан-Карлос. Смертельный Выстрел зря времени не терял. Одного ребенка его супруга уже таскала в люльке, а месяцев через шесть ей должна была понадобиться еще одна колыбель. Рафи часто гадал, какие чувства испытывает эта женщина от работы мужа, который получает жалованье за то, что выслеживает, а в случае необходимости и убивает ее соплеменников.

«Любовь, — подумал Рафи, — чем-то похожа на мула Малярию: ей плевать на других».

Бойцы Викторио увидели следопытов, и пальба стала интенсивней. Когда время от времени наступало затишье, воины Викторио лаяли на следопытов по-собачьи и выли койотами. Намек был понятен: «Вы ручные шавки бледнолицых и подлые койоты».

Следопыты оскорбились. Они стали обмениваться с бойцами Викторио проклятиями на наречии апачей, испанском и вполне приличном английском. «Давайте, попробуйте нас взять, сукины дети!» — кричали в ответ бойцы Викторио. Вражеских воинов удавалось заметить только тогда, когда они, выпрыгнув из укрытий, поворачивались к бледнолицым спиной, наклонялись и, задрав набедренные повязки, демонстрировали задницы, куда солдаты изо всех сил старались попасть.

Перестрелка продолжалась весь день. Ближе к вечеру по вспышкам выстрелов Рафи понял, что бойцы Викторио медленно спускаются по склону и рассредоточиваются, намереваясь зайти в тыл отряду солдат Девятого кавалерийского полка.

Рафи отыскал майора Морроу, который склонился над убитым старшим сержантом, некогда занявшим место Цезаря. Майор закрыл ему глаза.

— Майор! — прокричал Рафи. — Викторио хочет обойти нас с флангов!

— Приведите мула с патронами! Мы их раздадим и отступим с обозом.

Рафи кинулся в боковой каньон — туда, где оставил мулов и кобылу. Но метрах в двадцати от них он резко остановился. Двое погонщиков распростерлись на земле. На кобыле сидела Лозен, которая наставила на Коллинза винтовку «спенсер» армейского образца. Рафи едва узнал женщину, верхнюю часть лица которой сейчас пересекала линия, нанесенная красной краской.

С беспредельной ясностью разглядел Коллинз и другие детали: высокие мокасины, длинную набедренную повязку из оленьей кожи и выцветшую армейскую рубаху, перехваченную на талии широким кожаным поясом, на котором висели свернутый плетеный сыромятный шнур, кинжал в ножнах и разнокалиберные мешочки. Лямка заплечного мешка пролегала аккурат между грудей Лозен, подчеркивая и выделяя их.

Голову воительницы украшал убор из ястребиных перьев. Волосы она заплела в толстую косу, доходящую до пояса и украшенную самыми разными амулетами из косточек, перышек, бирюзовых камушков и кусочков дерева, в которое некогда ударила молния.

При виде Лозен у Рафи перехватило дыхание — но не от страха. Он понял, что никогда раньше не встречал такой женщины и больше никогда не встретит. Она казалась воплощением первозданной мощи и силы, сравнимых с теми, которыми обладал Чейс.

Рафи испытал не только восхищение, но и растерянность. Он думал, что Лозен где-то прячется вместе с другими женщинами — в лучшем случае заряжает и подает мужчинам ружья. Он не ожидал увидеть ее в боевой раскраске.

Лозен стала медленно поднимать винтовку, покуда дуло не обратилось к небу. Затем женщина развернула кобылу, ударила пятками в бока и понеслась прочь. Зазвенел колокольчик на груди удаляющейся лошади. Мулы послушно потрусили вслед за ней — все, за исключением Малярии. Покрутившись на месте, Малярия направился к Рафи. Тот поспешно схватил мула под уздцы на тот случай, если Малярия вдруг передумает и решит последовать за товарищами. Мул оказался нагружен лишь палатками, лопатами и кирками. С этим добром Девятому кавалерийскому было не одолеть Викторио.

Страсть Лозена к конокрадству уже давно не была для Рафи секретом, но сейчас он узнал, что этим шманка не ограничивалась. Наверняка именно она убила двоих мексиканцев-погонщиков, а ведь они были славными людьми, и у обоих остались семьи. Она и Коллинза могла убить, но не стала. Но все равно он не хотел позволять ей улизнуть со всеми припасами и патронами.

Рафи вскинул винтовку и взял женщину на прицел. Она ехала не оглядываясь и даже не пытаясь пригнуться. Он понял, что она всем своим видом хочет показать: ты мой друг, и я знаю, что ты меня не убьешь.

Рафи положил палец на спусковой крючок, осязая кожей его прохладный металлический изгиб. Сделал глубокий вдох. Прочитал себе краткую, но при этом пылкую лекцию о святости долга. Нельзя играть за зайцев, если сам в команде гончих!

А потом, так и не выстрелив, Рафи опустил карабин.

Матери и бабки ехали верхом, повесив люльки на луки седел. Детишки постарше сидели позади и спали, свесив ручки и прижавшись щеками к спинам матерей. Чтобы они не свалились, женщины привязывали детей к себе. Позади Глазастой посапывал ее пятилетний внучатый племянник Торрес, а его малышка-сестра покачивалась рядом в колыбели. Глазастая и Лозен без конца ездили вдоль колонны уставших путников — они выискивали задремавших женщин и будили их, чтобы те случайно не вывалились из седла, утянув с собой детей.

На протяжении многих месяцев Викторио и Колченогому удавалось ускользать от солдат, но практически всякий раз апачи находились на волоске от гибели. Да, они выходили из стычек с синемундирниками победителями, но отряд нес потери. Прежняя, пусть и беспокойная жизнь теперь казалась Лозен идиллией. В былые времена они все были вместе, а сейчас людей мучила разлука с самыми юными и самыми пожилыми членами племени — они по-прежнему находились в Сан-Карлосе. Вызволить оттуда родичей так и не удалось, и ощущение утраты никогда не покидало тех, кто еще оставался на свободе.

Из поколения в поколение народ строил себе жилища под сенью сейб на берегу речки в Теплых Ключах. Теперь апачи никогда не вставали лагерем у воды, избегая лесов и согретых солнцем долин. Им приходилось разводить крошечные костерки в высокогорье, среди валунов. По ночам огонь вообще не зажигали, сколь бы ни была лютой стужа. Люди стелили себе изорванные одеяла либо под открытым небом, либо на каменных полах пещер. Лозен вспоминала, как когда-то зимними ночами все собирались у огромного костра и до восхода солнца слушали байки. Теперь истории о тех временах казались сказочной небывальщиной, столь же неправдоподобной, как и рассказы про Гигантское Чудище, Дитя Воды и Женщину, Окрашенную Белым.

Команчи из их отряда предлагали бежать на восток — в их край. Оттуда можно было свернуть на юг в Мексику, что гораздо проще, чем пробиваться через заставы синемундирников, перекрывших все дороги и тропы. Однако земли, лежащие на востоке, были еще безжизненнее, и отыскать там укрытие представлялось делом куда более сложным, чем тут. Кроме того, у племени в тех краях не было схронов с припасами. И все-таки Викторио согласился попробовать отступить именно туда.

Прежде чем отправиться в путь, женщины срезали со своих одежд оловянные украшения, чтобы их звяканье не привлекло внимания синемундирников. Людей мучили голод, жажда и усталость, но все же апачи были живы и на свободе. Никто не жаловался, хотя все понимали: надо скорее отыскать воду, иначе начнется падеж лошадей.

Молодые воины доложили, что заметили неподалеку следопытов синемундирников, хотя сами солдаты, скорее всего, отстали от колонны на много километров. Близлежащий ручей протекал по открытой местности, и отряд апачей не рискнул там оставаться, предпочтя зайти выше в горы и напоить лошадей у его истока.

Тропа, что вела наверх, сделалась такой узкой, что всем пришлось спешиться. Викторио прошелся вдоль колонны, лично убедившись, что каждый маленький ребенок крепко привязан к матери. Затем они с Лозен двинулись впереди процессии, а мужчины вели лошадей в хвосте. Лозен оглянулась и увидела детей и матерей с громоздкими люльками и кувшинами воды. Кое-где в тропе имелись провалы и расселины, которые предстояло перепрыгнуть. Если кто-то сорвется, спасти бедолагу не удастся.

Когда все добрались до вершины, Лозен легла на живот и подползла к краю. Перегнувшись через него, она, цепляясь за трещины и выступы, спустилась к тому месту, где из скалы брал начало ручей. Она всегда слыла сильной, но за год сражений и лишений стала еще крепче. На Скорость ей тоже не приходилось жаловаться: теперь бегом поднимаясь и© склону, ©на запросто могла нагнать оленя и при этом особ© не запыхаться.

Дожидаясь, когда женщины начнут передавать ей кувшины, Лозен устремила взгляд себе под ноги. Внезапно из неприметной щелки между камнями выскользнула крошечная ящерка. Благодаря чешуйчатой коже она практически полностью сливалась со скалой. Прошмыгнув между двух валунов, ящерка скрылась из виду. Колченогий любил повторять, что сейчас апачи стали совсем как ящерицы: снуют и прячутся среди камней. Лозен напомнила ему, что в легенде Ящерице хватило ума, чтобы спасти себе жизнь, убедив Койота, будто на них вот-вот рухнет небо. А еще в самом начале существования мира Ящерица помогла Дитяте Воды одолеть Гигантских Чудищ. Ящерицу не страшили ни ливни, ни засуха, ни холод, ни жара. В схожести с этими юркими созданиями не было ничего плохого.

Стоило Лозен наполнить последний кувшин, как Кайтеннай подал знак о приближении чужаков. Они с Викторио ухватили шаманку за руки и вытянули ее наверх. Затем Лозен улеглась рядом с братом, Чато и Колченогим на живот у самого края обрыва. Далеко внизу, на равнине, они увидели трех апачей, явно высматривающих следы. Разведчики приближались. — Псы синемундирников, — процедил сквозь зубы Кайтеннай, устроившись рядом с остальными.

Когда апачи десять лет назад впервые согласились пойти следопытами к синемундирникам, они также согласились воевать со своими старыми врагами — навахо и пима. Пока остальные прозябали в резервациях, следопыты наслаждались пребыванием на воле. Их свободе прочие индейцы и завидовали: металлические кружочки, которые ежемесячно выдавали своим разведчикам бледнолицые, для апачей значили мало. Поводом для зависти служили и новенькие блестящие винтовки, и патроны без счета. И вот теперь следопыты собирались сдать синемундирникам своих.

— Духи не предупредили меня о приближении врагов. — Лозен стало интересно, знает ли она троицу следопытов лично. Она с печалью подумала о давно разбившейся трубке-дальноглядке, которую когда-то стащила у Волосатой Ноги, — сейчас бы эта трубка ох как пригодилась.

— Наверное, духи сами запутались, — предположил Колченогий. — Как такое может быть, чтобы апачи стали врагами апачам?

— Эти койоты и есть самые злейшие из врагов. — Кайтеннай, полыхнув взглядом, уставился вниз на следопытов.

— Я знаю их. — Викторио не мог скрыть горечь в голосе. — Это чирикауа. Люди нантана Чиуауа.

Пока один из следопытов пил из ручья, двое других стояли на страже, поглядывая по сторонам. Вверх, к счастью, они не смотрели. К тому моменту, когда вся троица утолила жажду, Кайтеннай уже не мог сдержать гнева. Он вскочил и направил на следопытов винчестер.

— Вы предали братьев ради гадких железок бледнолицых! — проорал он что есть мочи. — Сейчас мы тоже наградим вас железками. Нашпигуем вас ими так, что не сможете угнаться за бледнолицыми хозяевами, псы!

Трое следопытов подняли головы, поспешно развернулись и бросились наутек. Кайтеннай взял их на мушку.

— Не стреляй, брат, — тихо попросила Лозен.

Воин смерил ее полыхающим взглядом: да как она смеет указывать ему?

— Пусть бегут, — поддержал сестру Викторио. — Их всего трое, и они не стреляли в нас.

Кайтеннай в поисках поддержки посмотрел на Колченогого — уж он-то точно согласится, что следопытов надо убить.

— Пусть уходят, — буркнул шаман.

— Это просто глупо! — Чато повернулся к Кайтеннаю: — Зачем было кричать? Теперь они знают, что мы здесь, и доложат синемундирникам.

— Если у человека в голове пусто, ему не следует называть другого глупцом, — парировал Кайтеннай.

Чато отшвырнул винтовку и кинулся на обидчика. Викторио, заступив ему дорогу, положил ладонь на грудь воина:

— У нас нет времени на детские свары.

Вождь развернулся и направился к остальным членам отряда. Да, им снова придется спасаться бегством, но Викторио не мог винить Кайтенная за несдержанность.

Еще один конь без сил рухнул на раскаленную солнцем землю. Солдат, который вел его в поводу, ослабил подпругу, после чего снял седло, уздечку и седельные сумки. Закинув поклажу себе на плечо, он, пошатываясь, двинулся дальше, поднимая клубы пыли.

Острые куски лавы изорвали сапоги, голенища которых доходили солдатам до колен. Бойцы пытались спасти положение, обматывая изношенные подошвы кусками кожи, мешковины и одеял. Сквозь прорехи в обуви проникал песок, который стирал кожу на ногах не хуже наждачной бумаги, оставляя кровавые мозоли.

Разговоры смолкли. Утихло даже банджо рядового Симпсона. Дорога давалась с огромным трудом. Каждый из бойцов поднимал ногу, прикидывал, куда ее поставить, чтобы ему это причинило поменьше страданий, опускал ногу на землю, после чего переносил на нее вес. Затем процесс повторялся.

Единственный плюс, который можно было углядеть в происходящем, заключался в том, что в этот поход в числе погонщиков-гражданских согласился отправиться Цезарь, решивший помочь Рафи. Негр признался, что не оставляет надежд вместе со Смертельным Выстрелом уговорить Викторио сложить оружие. Хотя оба сильно сомневались, что затея увенчается успехом.

Смертельный Выстрел высказался о ней емко и лаконично: — Викторио — умный сукин сын. — Смертельный Выстрел замедлил шаг, чтобы Рафи с Цезарем смогли его нагнать. — Водоем. Вода. Много. — Он кивнул на горный пик в окружении оскалившихся лавовых выступов и валунов.

— Там точно есть вода? — Во фляжке у Рафи плескалась мутная дрянь, отдающая щелочью.

— Ну да. Хорошая вода.

Смертельный Выстрел извлек из сумки плоский сверток. Развернув промасленную бумагу и ткань, он со смущенной улыбкой протянул крошечную фотографию на медной пластинке в кожаной рамке, с обложкой и замочком.

Солнце заиграло на старомодном дагеротипе, придав изображению удивительную четкость. На снимке был запечатлен Смертельный Выстрел со своими сыновьями и молодой женой из Теплых Ключей, на фоне кактусов, мексиканских одеял и глиняных горшков.

Младенец с взъерошенными, черными как смоль волосами, глазами-бусинками и носиком кнопкой был примотан к люльке, которая стояла прислоненной к коленям матери. Женщина в ситцевом платье сидела, сложив руки, и, чуть опустив голову, смотрела в камеру.

Смертельный Выстрел тоже сидел, положив руки на колени и вытянув натруженные ноги. Старший сын двух лет от роду стоял, опершись локтем на колено отца и опустив голову ему на ладонь.

Смертельный Выстрел на фотографии был облачен в свою лучшую клетчатую рубаху из льняной ткани. Лента из той же льняной ткани, завязанная узлом на лбу, перехватывала волосы воина. Парусиновые штаны, поверх которых следопыт надел набедренную повязку, он заправил в высокие мокасины.

Поперек колен лежала его винтовка «Спрингфилд». Воин смотрел прямо в камеру — честно и бесхитростно, совсем как в жизни.

Фотография обошлась Смертельному Выстрелу почти что в месячное жалованье. Ценнее нее у него не было ничего — ну, разумеется, кроме жены и детей. Следопыт явно ожидал от Рафи хоть какой-то реакции на увиденное.

— Ба ’ойдии, — кивнул Рафи. — Ба ’ойдии жо. Красиво. Очень красиво.

Смертельный Выстрел расплылся в улыбке. Завернув фотографию и снова спрятав ее в сумку, он осмотрелся по сторонам. То, что он увидел, а точнее, чего он не увидел, заставило его озадачиться.

— Конь. Он чертовски тихий, — заявил следопыт. — Мул. Он тоже чертовски тихий.

— Что ты хочешь сказать? — нахмурился Рафи.

Чтобы объясниться, Смертельный Выстрел перешел с английского языка на родное наречие:

— Лошади уже должны были почуять воду. Они как бы должны говорить сами себе: «Ох, да я же подыхаю от жажды. Чего же мы ждем? Скорее! Я хочу напиться!»

Рафи с Цезарем переглянулись. Никто не хотел первым произнести очевидное предположение, что водоем пересох. О таком не хотелось даже думать. Некоторые из солдат уже что-то бубнили себе под нос, разговаривая сами с собой, — первый признак подступающего безумия, вызванного жаждой.

Следопыты кинулись к водоему. Солдаты, еле переставляя ноги, последовали за ними. Коллинза, у которого хватало сил только на неспешную трусцу, нагнал лейтенант Гейтвуд. Вскоре они увидела майора Морроу, стоявшего на скалистом гребне, обрамляющем водоем. Он замахал пистолетами в знак того, чтобы солдаты не подходили к воде.

Сперва в ноздри Рафи ударила вонь, а потом он увидел труп койота, лежащей в озерце чистой воды. Рядом плавали гниющие внутренности животного, вывалившиеся из вспоротого живота. Вокруг покачивались куски человеческого кала. Смысл послания представлялся очевидным всякому кто был знаком со специфическим чувством юмора апачей.

Рехнувшиеся от жажды бойцы попытались обогнуть Морроу. Майор несколько раз выстрелил поверх голов, но некоторые солдаты все же припали к воде и принялись пить.

— Я думал, апачи считают, что убийство койота сулит несчастье. — Рафи едва ворочал языком.

— Это верно, — согласился Смертельный Выстрел. — Если убьешь койота, можешь заболеть. Но если койот уже сдох, такое можно сделать, — он кивнул на водоем, — только для этого нужно обладать особой колдовской властью над койотами. Подобная власть есть у Джеронимо, но и ему всякий раз приходится принимать снадобья, чтобы отвадить злых духов.

Рафи оперся рукой о шею гнедого, чтобы не упасть. В мозгу за глазами пульсировала боль. Язык во рту распух и теперь напоминал тюфяк, набитый конским волосом. Сглатывать и разговаривать с таким языком было занятием на редкость сложным и мучительным.

Громко крича, один из солдат, петляя, словно заяц, бросился куда глаза глядят в пустыню. Его нагнал и схватил сержант Карсон. Еще двое солдат помогли скрутить буйного — но им пришлось связать его по рукам и ногам и тащить обратно волоком. Рафи передал Карсону поводья гнедого, чтобы тот усадил на коня обезумевшего от жажды человека.

— Надо возвращаться, — глухо произнес Морроу.

Услышав эти слова, Рафи едва не разрыдался от облегчения. И чуть не вцепился в глотку Гейтвуду, когда лейтенант бросил в ответ:

— Нельзя. Смертельный Выстрел говорит, что мы их почти догнали.

— Люди измотаны до предела, — покачал головой Морроу. — Если мы не вернемся к последнему колодцу, то все здесь сгинем.

— Паркер отправил в разведку семьдесят своих следопытов, — стоял на своем Гейтвуд. — Можем встретиться с ними. Так мы останемся у Викторио на хвосте.

— Мы краснокожие, — подал голос Смертельный Выстрел. — Мы его поймаем.

— А вода? Где следующий источник? — Морроу в изумлении уставился на апача.

— Примерно день пути отсюда. — Смертельный Выстрел кивнул куда-то в южном направлении.

— И как вы дотянете?

— Найдем воду. — Смертельный Выстрел ткнул стволом винтовки в приземистый, похожий на бочку кактус. — Чуть-чуть тут, чуть-чуть там.

— Ну что ж, удачи, а пока мои бойцы пусть придут в себя, — кивнул майор.

— Вы с нами, Коллинз? — Гейтвуд кинул взгляд на Рафи.

Рафи хотел отказаться. Причем отказаться в самой грубой форме. Ему хотелось этого больше всего на свете, за исключением разве что желания оказаться сейчас в своем любимом баре Централ-сити и бросить хозяйке: «Мне двойной виски, мэм». Но отказ застрял в горле, а распухший язык не собирался повиноваться. Рафи сам не знал, почему молчит. Может, жаль было тратить силы на ответ. Или не хотелось позорить себя слабостью.

Черт тебя побери, Гейтвуд! Ну вот кого ты из себя строишь? Задохлик, соплей перешибешь, не пойми в чем душа держится. А ведь тебя в форте ждет очаровательная Эдриан Мэри. Она, между прочим, твоя невеста. Какое тебе дело до этих апачей, до этих сумасшедших дикарей?

Нет-нет, Рафи не мог отрицать, что Гейтвуд стоически переносил все тяготы похода. Как-то, во время одного особенно гяжелого перехода через пустыню, он повернул к Рафи носатое лицо и заявил: «Я считаю, если человек не готов мириться с жарой, жаждой и усталостью, ему лучше сидеть дома».

Апачи давно приспособились к жизни в этом краю. Их натаскивали и учили старшие, действуя предельно жестко. И все же Рафи не мог сдаться и признать, что он слабее их. Отступиться сейчас? Тогда апачи будут думать, что им ровня лишь один-единственный бледнолицый, и этот бледнолицый не Коллинз, а Гейтвуд. Нет уж, дудки!

Рафи устало кивнул.

— Я тоже пойду, — решил Цезарь.

— А как же твоя семья?

— Барышня Гейтвуда души не чает в моих детях. А Мэтти сейчас кухарит в офицерской столовой. Покуда я с вами, они не пропадут.

Рафи, Цезарь и Чарльз Гейтвуд закинули за спины рюкзаки и двинулись в путь вместе со следопытами. Все они шли пешком, впереди — Смертельный Выстрел и Гейтвуд.

Лейтенант кивнул на выжженную скалистую пустыню и колонну измочаленных солдат, двинувшихся с майором в обратном направлении.

— Черт подери, как же досадно думать о том, что всего этого можно было избежать.

Рафи хотел ответить Гейтвуду, что он первый, кто высказал подобное признание за последние тридцать лет, но решил не тратить понапрасну сил на разговоры.

— Мы перекидываем племена то туда, то сюда, заставляем переезжать с места на место, выгоняем с обжитых мест, — продолжил Гейтвуд. — Эх, если бы нашелся среди начальства хоть один человек, который держит слово и не меняет решений… — Он вздохнул. — Только подумайте, сколько жизней удалось бы спасти, каких страданий избежать!

Некоторое время они шли в молчании. Нарушил его Цезарь:

— Сержант Смертельный Выстрел, а где Грезящий?

Смертельный Выстрел осклабился и нарисовал в воздухе крест, будто священник, благословляющий паству.

— Ушел в дом чернецов в Санта-Фе. Видать, запамятовал, что такое быть краснокожим.

— Грезящий постигает христианское учение в монастыре Санта-Фе?

— Ну да.

Рафи подумалось, что с напастями и несчастьями людям мириться проще, чем с вопросами, затрагивающими веру. Впрочем, кому помешает, если Грезящий станет христианином?

Лозен всегда держала винтовку в пределах досягаемости. Она ела, положив оружие на колени, перед сном клала рядом с собой. Одинокая стала называть ее ружье ши-и, что значит «муж моей сестры». Другие подхватили прозвище, величая Лозен Ильти Би’аа — «жена карабина».

Прислонив ши-и к стволу можжевельника, Лозен обрабатывала ножом лист опунции. Выдернув из него колючки, она побросала их в крошечный костерок. В темноте виднелись силуэты людей, направлявшихся к месту сбора. Они ориентировались по аромату цветков акаций, что росли вдоль пересохшего русла речки. Люди искали пропавших детей и прочих родственников.

Духи не предупредили Лозен о приближении апачей-следопытов, служивших белым. Она была встревожена не меньше других, когда накануне на рассвете те открыли по лагерю огонь.

Теперь некоторые из тех, кому повезло выжить, направились к Рио-Браво, чтобы набрать воды. Те же, кто был слишком измотан, чтобы пускаться в столь далекое путешествие, рыли в высохшем русле ямки и ждали, когда те наполнятся водой. Затем они смачивали в лужицах тряпицы и давали их сосать детям. Многие ложились на песок, все еще хранящий тепло последних дней уходящего лета, и засыпали.

Лозен сняла с бедра Викторио пропитавшуюся кровью ситцевую повязку и убрала старый лист опунции, которым накрыла рану. Когда вчера в брата попала пуля, у Лозен все потемнело в глазах. В ярости она заорала следопытам, что им не видать тела вождя как своих ушей. Их бледнолицые хозяева ни за что не отрубят Викторио голову, как случилось с Красными Рукавами, и не станут себе на забаву отрезать от него куски плоти.

Лозен с Уа-син-тоном обвязали Викторио веревками и спустили с обрыва. Сейчас, поднеся поближе к ране горящую головню, Лозен осторожно ощупала вздувшиеся лиловые края.

— Та-а-ак, — удовлетворенно протянула женщина себе под нос. — Плоть сохранила упругость, а мухи не успели отложить личинки. — С этими словами она наложила на рану свежий лист опунции, привязав его ремнем, который некогда обхватывал ей лоб, удерживая волосы.

Лозен опустилась на песок рядом с братом. Вскоре к ней присоединились Колченогий, Кайтеннай, Чато, Вызывающий Смех и еще несколько мужчин. Неподалеку вертелся пятилетний внук Колченогого Торрес. Викторио поманил мальчугана к себе. Когда тот подошел, вождь положил ему руку на голову.

— Нарекаю этого мальчика новым именем. Отныне мы будем звать его Кайвайкла — Груды Мертвых Врагов. — Викторио улыбнулся мальчугану: — Пусть это имя, сын мой, принесет тебе много побед и громкую славу.

Викторио, сначала приподнявшийся на локтях, чтобы благословить мальчика, снова опустился на землю. Кайвайкла с упрямым видом протиснулся между дедом и вождем, вызвав у воинов смех.

Колченогий испустил по струйке табачного дыма на все четыре стороны света, после чего заговорил:

— Многие из племени моей второй жены отправятся в место, уготованное им бледнолицыми.

Викторио глухо заворчал. Мескалеро были не первыми, кто решил оставить отряд, после того как синемундирники и следопыты стали то и дело наносить ощутимые удары. Многие индейцы искренне полагали, что синемундирники глупы, поэтому их не составит труда одолеть. Напрасно. Солдаты оказались умнее и опаснее, чем кто-либо из воинов мог предположить.

Из раза в раз отряд Викторио, приблизившись к очередному водоему, обнаруживал там засаду синемундирников. Из раза в раз апачам приходилось проскальзывать мимо, так и не пополнив запасы воды. Отряд постоянно вынужден был спасаться от преследования, и это выматывало людей. Их мучила жажда, одежда превратилась в лохмотья, а патроны подходили к концу. И вот теперь, после того как ушли мескалеро, у Викторио осталось меньше сотни воинов.

— Будем ждать. Убедимся, что нас отыскали все, кто выжил. Потом переберемся через реку и уйдем в Мексику.

Вождь не подозревал, что мексиканское правительство объявило награду в три тысячи долларов за его голову. Впрочем, даже если бы Викторио знал об этом, это вряд ли изменило бы положение. За его голову назначали награду и раньше.

— По дороге на юг украдем лошадей. Потом обменяем их на патроны, — произнес вождь.

Племяннице второй жены Колченогого следовало уйти вместе с мескалеро, но она осталась. Впрочем, к длительным переходам по песчаным и лавовым пустыням Северной Мексики она тоже была не готова. Она вышла замуж на Освобождающего и скоро должна была родить ему ребенка.

— Я останусь и помогу племяннице Широкой с ребенком, — сказала Лозен. — Провожу ее к мескалеро, а потом отыщу тебя.

Лишь Лозен да, может, еще и Колченогий заметили тень сомнения, промелькнувшую на лице Викторио. Только они и знали, как важно для вождя присутствие сестры.

— Мы можем встретиться с тобой в деревне Длинношеего, — предложил Викторио.

— А как насчет наших соплеменников, которые до сих пор остаются в Сан-Карлосе? — нахмурился Уа-син-тон.

Викторио кивнул на измотанных людей, уснувших там, где их сморила усталость:

— Вчера следопыты бледнолицых убили больше двадцати человек. Они преследуют нас, как гончие псы. Псы они и есть. Такая жизнь не подходит для старых, больных, детей и только что разродившихся женщин. Им не вынести тягот похода.

— Я отправляюсь в Сан-Карлос, — полыхнул взглядом Уа-син-тон, гневаясь на отца за решение бросить собственное племя. — А по дороге попытаюсь украсть как можно больше лошадей и мулов, чтобы отдать их тем, кого мы оставили там.

Уа-син-тон собирался в край, кишащий врагами, — затея безумная, все равно что лезть в логово гремучих змей, однако его решимость была понятна Лозен. Уа-син-тон стосковался по возлюбленной — дочери Марии. Лозен также знала, что с Уа-син-тоном отправятся в дорогу и некоторые другие молодые воины — те, кто скучал по своим девушкам или женам, хотел снова прижать к сердцу собственных детей.

Вдоль берега быстрой, широкой реки выстроились почти три сотни людей. Обильные дожди, выпавшие в горах на севере, наполнили русло водой, и теперь река полностью соответствовала своему названию — Браво, Необузданная.

Пока Освобождающий отвел в сторону Племянницу попрощаться, другие собрались вокруг Лозен, чтобы пожелать ей счастливого пути. Отъезд шаманки пугал их. Как они теперь без нее? Кто предупредит их о приближении врагов? Викторио терпеливо ждал, когда все слова будут сказаны.

На протяжении последних полутора лет брат с сестрой разлучались самое большее на день-два. За все это время они никогда ничего не предпринимали, предварительно не посовещавшись друг с другом.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова. — Викторио приблизился к сестре последним.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова, брат, — ответила она.

Лозен почувствовала, как загудело в костях и голове. Она сделала шаг назад и прислушалась к своим чувствам, а потом принялась вращаться вокруг себя. Наконец, обратившись лицом на запад, женщина замерла. Гул в голове был едва ощутим.

— Солдаты? — нахмурился Викторио.

— Они еще далеко.

— Пусть женщины с детьми переберутся через реку. Пока мы не вернемся, Глазастая будет за главную. Колченогий уже дал мальчикам наказ слушаться ее.

Викторио направился к своей лошади, которую Бросающий держал под уздцы. Вскочив на нее, вождь повел воинов на перехват отряда синемундирников.

Подойдя вплотную к берегу, женщины помолились об удаче при переправе. Затем они бросили в воду кусочки бирюзы, чтобы усмирить бурное течение, но при этом никто не хотел заходить в реку первым. Глазастая, впереди которой в седле сидел ее внучатый племянник Кайвайкла, попробовала пустить своего приземистого мерина вниз по крутому склону берега к воде, но конь заартачился.

Держа над головой карабин, Лозен поскакала к реке на своем рослом черном жеребце. Колонна всадниц расступилась, чтобы пропустить ее. Вороной чуть помедлил, но потом все же уверенно шагнул в воду. Женщина развернула его против течения, и он поплыл.

За ней последовала Глазастая. Те, кто шел пешком, держались за хвосты лошадей, и животные тянули людей через реку. Вскоре лошади добрались до мелководья и стали, отряхиваясь, выбираться на противоположный берег. Пока люди выжимали одежду и одеяла, Лозен передала Глазастой приказ Викторио. Затем она развернула копя и переправилась обратно. На берегу ее ждала Племянница, обеими руками обхватившая живот: В глазах у нее застыл ужас — выражение, которое Лозен уже видела у женщин, готовящихся впервые ©тать матерью.

— Живот тянет?

— Да.

Лозен поскакала с Племянницей вверх по течению к зарослям кустарника, обступившего гранитный выступ. Гул в ушах становился все сильнее, но теперь Лозен чувствовала, что враги приближаются с востока. Скорее всего, это еще один отряд бледнолицых. Она помогла беременной спешиться и захлопала одеялом на коней, чтобы те ускакали прочь.

Племянница легла на землю и, извиваясь, поползла в заросли. Лозен замела следы, следуя за ней. Обе затаились в расселине в скале. Племянница зажала ладонями рот, чтобы сдержать тяжелое дыхание и глухие стоны, рвавшиеся из горла.

Копыта солдатских коней прогрохотали так близко, что на Лозен и Племянницу посыпались камешки и грязь. Когда шаманка поняла, что враги скрылись из виду, она помогла Племяннице перебраться под нависающую над берегом скалу в окружении кустарника и вьюнов.

Лозен расстелила одеяло, и беременная встала на него на колени, упершись руками в скалу. Шаманка принялась массировать Племяннице живот, а та начала тужиться. Наконец появилась головка ребенка. Лозен подхватила младенца и опустила на одеяло, после чего ножом перерезала пуповину и перевязала ее. Оторвав кусок от своего одеяла, она завернула в него новорожденную девочку и понесла к реке обмыть.

Лозен кинула пыльцу на четыре стороны света, а потом, прижав ребенка к себе, пропела заговоры на крепкое здоровье и долгую жизнь. Закончив, она отдала новорожденную Племяннице, чтобы та ее покормила, а сама прополоскала одеяло, на котором происходили роды, и повесила его сушиться на кусте. Завернув в тряпицу пуповину и плаценту, Лозен закопала их под мескитовым деревом: как месктитовое дерево каждый год обновляется и кормит людей плодами, так и дитя вырастет и станет кормить свою родню.

Присев на бережке, Лозен принялась размышлять над тем, как поступить дальше. Запасов муки и вяленой оленины им с Племянницей хватит на три дня. Да, по дороге они могут добывать еду, но сейчас Племяннице потребуется больше плодов кактуса и ягод, ведь ей нужно кормить ребенка.

Лозен двинулась на разведку вдоль реки. Она шла, пока не наткнулась на звериную тропу. Женщина улеглась на валун, выступавший над тропой, и принялась ждать. Когда показались лонгхорны[118], явившиеся на водопой, Лозен разглядывала стадо, пока наконец не выбрала самую толстую корову. Когда та проходила мимо камня, на котором притаилась Лозен, женщина прыгнула животному на спину, плотно обхватив бока ногами, а рукой — шею. Корова попятилась и закрутилась, силясь стряхнуть наездницу, но Лозен ловко всадила ей кинжал через ухо прямо в мозг.

Сперва Лозен вскрыла животному брюхо и вырезала желудок — будет в чем возить с собой воду. Затем шаманка сняла часть шкуры и настрогала туда мяса — столько, сколько они с Племянницей смогут увезти. Пока длинные полоски говядины, развешанные на ветках кустов, вялились на жарком солнце, Племянница с Лозен сняли остатки шкуры и, как смогли, выдубили ее. Когда она высохла, женщины нарезали из нее кусочки, чтобы починить мокасины. Напевая под нос заговоры и молитвы, Лозен изготовила колыбель, пустив в дело побеги ивы, одеяло и ремни из шкуры.

Скрестив ноги, Лозен села напротив Племянницы и принялась смотреть, как та кормит ребенка в тени пало-верде.

— Я видела, что ниже по течению встали лагерем мексиканские солдаты. Переплыву через реку и уведу у них коня.

Племянница всеми силами попыталась скрыть смятение: — И надолго ты меня оставишь?

— Должна вернуться к утру. Даже если мексиканцы пустятся в погоню, они не станут перебираться за мной на эту сторону реки.

Лозен положила ладонь на крошечное плечико девочки. Другой рукой она погладила Племянницу по голове. Затем положила карабин, патроны и свою порцию провизии к нехитрому скарбу Племянницы. Со своим «мужем», карабином ши-и, ей было особенно тягостно разлучаться.

— Если со мной что-то случится, возьмешь винтовку и пойдешь на северо-восток. Следи, чтоб восходящее солнце было справа от тебя.

На расстоянии дня пути верхом от высоких холмов Трес-Кастильос Кайтеннай повел отряд добывать патроны. Еще одну группу воинов возглавил Чато — они отправлялись на охоту, поскольку запасы мяса подходили к концу. Остальные пятьдесят три бойца Колченогий и Викторио разделили между собой.

Три сотни женщин и детей терпеливо ждали, когда проедет Викторио с воинами, занимающий позицию в авангарде. Отряд Колченогого последовал за ними. Глазастая направила свою серую, как холодное осеннее утро, лошадь в арьергард, пристраиваясь к самому концу колонны. Ее племянница Мудрая и двоюродный брат Кайвайклы, девятилетний Сики, пустили своих коней рядом с ней. За спиной Мудрой в люльке покачивалась сестренка Кайвайклы.

Колченогий повесил над колыбелью ожерелье из кусочков оленьих берцовых костей. Кайвайкла, сидевший за спиной у бабушки, слышал, как весело постукивают костяшки ожерелья. Мальчик зарылся лицом в одеяло, накинутое на плечи Глазастой, и быстро уснул, убаюканный мерным покачиванием в седле и знакомым ароматом дыма, исходящим от бабушки.

В свете закатного солнца процессия обогнула холм, и проснувшийся Кайвайкла понял, почему Викторио решил встать лагерем именно здесь. Со скалистой террасы открывался вид на поросшую травой равнину и озеро. Мужчины спешились, и юноши-пастухи повели лошадей к воде.

Люди по одному или по два стали отделяться от колонны: они шли выбирать место, где поставить шалаши. Глазастая пустила коня вверх по склону — там, в укрытии валунов, и можно будет обосноваться. Расседлав мерина, она принялась собирать хворост. Мудрая выкупала дочку, завернула в платок и уложила на одеяло. В тот самый момент, когда Сики снял с луки седла кувшины и направился к озеру, с прилегающих склонов загремели ружейные выстрелы. Истошно завопили женщины и дети.

Глазастая бросилась навстречу потоку людей, бежавших прочь из долины.

— Накайэ! — закричала она вслед Сики. — Мексиканцы!

Мудрая усадила Кайвайклу на мула, а потом и сама попробовала взобраться на него вместе с дочкой, но животное решило показать характер. Оно брыкалось и вырывалось, силясь скинуть Кайвайклу, изо всех сил вцепившегося в седло. Мудрая положила малышку на одеяло и попыталась успокоить мула:

К ней кинулся индеец-мескалеро.

— Скачите в горы! — крикнул он.

— Подай мне ребенка!

Она вытянула вперед руки, но мужчина, подхвативший девочку, вместо того чтобы развернуться, побежал дальше. Когда Мудрая поняла, что он не собирается отдавать ей малышку, она пустила мула вверх по склону холма. Добравшись до террасы, женщина с Кайвайклой оглянулись на озеро.

Там, в долине у подножия гор, уже сгущалась тьма. Вспышки выстрелов ружей отряда Викторио были редкими. Бойцы израсходовали почти все патроны. Кайвайкла услышал грохот копыт, донесшийся с дороги под террасой: мексиканская конница торопилась отрезать апачам путь к отступлению.

Мудрая спешилась и сияла со спины мула Кайвайклу. Хлопнув животное по крупу, она прогнала его, после чего стала карабкаться с мальчиком вверх. Женщина втиснулась в узкую расселину и позвала за собой сына, но тот вдруг заколебался: в таких расселинах обычно обитали гремучие змеи. Прикусив губу, Мудрая схватила его за руку и, притянув к себе, усадила рядом. Они едва поместились в укрытии вдвоем, а ноги почти торчали наружу. Кайвайкла прижался к матери, чувствуя, как у нее бешено колотится сердце.

Рядом спешился солдат. Он прислонил к скале винтовку и закурил. Кайвайкла ясно видел на фоне темнеющего неба его силуэт и красный огонек самокрутки. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем солдат отшвырнул окурок — чуть ли не под ноги мальчику — и, вскочив на коня, поехал прочь.

Мудрая и Кайвайкла выбрались из расселины и снова принялась карабкаться вверх. Позади них время от времени слышались выстрелы да стучали копыта коней, проносившихся то туда, то сюда: мексиканцы охотились за выжившими.

— Выступ, на котором мы находимся сейчас, пересекает высохшее русло, — прошептала Мудрая на ухо сыну. — В дальнем его конце растут кусты. Надо добраться до них. Оттуда мы влезем повыше. Если прежде, чем мы окажемся у кустов, взойдет луна, солдаты нас заметят.

По дороге они наткнулись на Высокую с внучкой.

— Слишком поздно, — еле слышно произнесла Высокая, — солдаты уже повсюду.

— Все равно надо попытаться, — прошептала в ответ Мудрая. — Кайвайкла пойдет первым. Главное, не высовывайся, — посоветовала она сыну. — Если вдруг что-нибудь услышишь, замри и прижмись к земле.

Проскользнув к пересохшему руслу Кайвайкла пополз по нему, не обращая внимания на острые камни, до крови царапавшие ему колени, и колючки кактусов, впивавшиеся в ладони. Вдруг он услышал голоса и фырканье лошади. Мальчик понял: животное почуяло его. Следуя совету матери, он прижался к земле. Ему почудилось, что сердце у него колотится с такой силой, что вот-вот задрожат горы.

Отыскав заросли кустарника, мальчик спрятался под ними. Устремив взгляд на горную террасу, по которой они только что шли, он увидел, что ее край уже посеребрила луна. Скоро свет доберется до русла, и тогда все, кто там прячется, будут как на ладони.

Кайвайкла повертел головой по сторонам в поисках матери, но ее нигде не было видно. Мальчика охватила паника. Что делать? Скоро до него доберется свет луны! Где же родичи? А вдруг всех тех, кого он знал и любил, уже нет в живых?

Ребята постарше в самых красочных подробностях рассказывали, что мексиканцы обожают пожирать маленьких детей, предварительно поджарив их на вертеле. Губы у Кайвайклы задрожали. Слезы резали глаза и жгли щеки.

Он едва удержался от вскрика, заметив неясный силуэт, но тут же понял, что это мать. Они тронулись вверх по склону. В какой-то момент женщина с сыном остановились и оглянулись. Долина и близлежащие к ней склоны холмов кишмя кишели солдатами. Их было не меньше тысячи. Возле озера развели огромный костер, отблески которого отражались в поверхности воды. На фоне пламени мелькали силуэты людей.

Из-за полной луны было светло почти как днем. Серебристое сияние заливало долину и пересекающее ее высохшее русло, в котором не было ни души.

— А где Высокая с внучкой? — шепотом спросил Кайвайкла.

— Они не захотели даже попытаться перебраться через русло. А теперь уже поздно. — Мудрая помолчала, а потом добавила: — Теперь это больше никому не под силу.

Викторио видел, как Освобождающий спрыгнул с валуна на спину первого из преследовавших их солдат. Он перерезал мексиканцу горло, но пал под ударами других.

Вызывающий Смех бежал аккурат позади Викторио. Крича от ярости и потрясая разряженным винчестером, он кинулся на толпу, окружившую его сына. Викторио не стал останавливаться, чтобы узнать, удалось ли другу забрать с собой кого-нибудь на тот свет, прежде чем его насадили на пики.

Кровь струилась из многочисленных ран вождя, оставленных пулями. Викторио потерял ее столько, что у него кружилась голова. Раз за разом он силился отыскать лазейку в кавалерийском отцеплении, но тщетно. Конники тронули поводья скакунов и перешли в наступление. Медленно, но верно они оттесняли вождя к скалистой стене. Фыркая и улюлюкая, мексиканцы выкрикивали его имя, называя его амиго и предлагая сдаться.

Викторио знал, что мексиканское правительство объявило награду тому, кто убьет его. При виде всадников, устремившихся к нему, вождь расплылся в улыбке. Награда тому, кто его убьет? Он лишит врагов возможности ее получить — только это ему и под силу. Награда не достанется никому!

Взявшись за кинжал обеими руками, он нацелил острие себе в сердце и запел заговор против врагов:

Изо всех остававшихся у него сил Викторио вонзил кинжал себе в грудь, а потом упал ничком, и под весом тела клинок вошел по самую рукоять. Вокруг все взорвалось ослепительно ярким светом. Вождь почувствовал, как, кружась в воздухе, словно орел, он поднимается ввысь над полем боя. Его охватили покой и умиротворение. Он вот-вот обнимет любимых жен, мать, бабушку и дедушку, принявших смерть от бледнолицых. Он прижмет к груди маленького сына и услышит его смех.

Его больше не будут мучить ни голод, ни холод, ни усталость. Ему больше никогда ни с кем не придется воевать.

Проведя почти два месяца в пути, Лозен наконец добралась с Племянницей и ее ребенком до резервации мескалеро. Шаманка сидела у костра, и ей казалось, что тело налилось свинцом. Она слушала, как родня Племянницы весело щебечет, тиская в объятиях юную мать, которую они уже не чаяли увидеть в живых. Бабушки, тетки и двоюродные сестры, ахая и охая, передавали ее младенца с рук на руки.

В резервации гостил Локо, приехавший из Сан-Карлоса. Он не мог упустить возможности поговорить с Лозен и, как только узнал о ее приезде, пришел повидаться с ней. На нем была набедренная повязка, а сверху — измятое пальто. Две пуговицы отсутствовали, и полы расходились в стороны, обнажая живот индейца. Рукава едва доходили до широких запястий. Голову Локо венчала шляпа-котелок. Чтобы она не сваливалась, апач проделал в ней две дырки по бокам и протянул сквозь них бечевку, концы которой завязал под подбородком. Прижав к груди Лозен, старый воин не смог сдержать слез.

Женщина шутливо ткнула его в живот.

— Старый ты конь, — прищурилась она, — совсем разжирел на пастбищах бледнолицых. Как же ты теперь собираешься вступать на тропу войны?

— Хватит с меня войн, доченька, — вздохнул Локо. — Это удел молодых. А мы с тобой и твоим братом уже не молоды. — Он тяжело опустился за землю рядом с ней. — Давай к нам, в Сан-Карлос, Поселишься с остальными апачами. Тамошние бледнолицые обращаются с нами неплохо. Агент каждую неделю выдает зерно и говядину. Приворовывает, конечно, но не сильно.

— Родичи Племянницы сказали, что синемундирники напали на твое племя.

Казалось, Локо не может погрусгнеть еще больше, но ему это удалось.

— Мы разбили лагерь неподалеку от агентства. Стали ждать раздачи пайков. Вдруг на нас налетели конные синемундирники. Стреляли, рубили саблями. Убили тридцать человек, в основном женщин и детей. Потом сказали, что напали по ошибке: мол, охотились на отступников.

— Солдат наказали?

— Нантан синемундирников лично явился на наш совет и принес извинения, но никого наказывать он не стал. — Локо вздохнул. — А еще солдаты убили твоего племянника в Черных горах. Сказали, что он отступник и собирался увести твое племя из Сан-Карлоса.

«Отважный горячий Уа-син-тон», — подумала Лозен. Он так хотел увидеть свою возлюбленную, привезти ей еду, ткани, одеяла и лошадей. Неужели синемундирники решили умертвить всех ее родных, перебить их одного за другим, словно мальчишки, сшибающие рогатками ворон?

Локо говорил о былых временах до самого рассвета. Наконец он велел сонному мальчишке привести лошадь, медленно, по-стариковски забрался в седло и, пустив кобылу шагом, поехал прочь. Когда он скрылся из виду, Лозен отыскала укромное местечко, где дала волю слезам, скорбя по Уа-син-тону.

Лозен прожила у мескалеро достаточно долго. Она провела обряд имянаречения дочери Племянницы и руководила ритуалом, в ходе которого с головы малышки срезали локон волос и прокололи ей мочки ушей. В дорогу родичи Племянницы дали шаманке муку из правительственных пайков и отделанные бахромой парфлеши, набитые вяленым мясом. Лозен навьючила скарб на статного серого жеребца — она забрала его у синемундирника-одиночки, устроив на него засаду в узком каньоне. Солдат был первым человеком, которого она убила с помощью ножа. Это оказалось даже проще, чем зарезать корову у Рио-Браво.

Она забрала также седло, уздечку и чепрак, пополнила свой арсенал новенькой винтовкой «Спрингфилд», полным патронташем и мешочком пуль. Еще Лозен достались толстое шерстяное одеяло, солдатская шерстяная рубаха, мундир, но что самое главное — фляга. Срезав с солдатских штанов желтый лампас, шаманка перевязала лентой волосы. Лозен была довольна: теперь она готова пуститься в обратный путь в сторону Мексики.

Без Племянницы и ее новорожденной дочки она поедет быстрее, да и рисковать можно будет серьезней. Ей не придется переживать о том, что ребенок может расплакаться и привлечь внимание врагов. И все же она скучала по своим спутницам. Она давно уже не оставалась так надолго одна.

День сменялся днем. Лозен ехала на юго-запад через горы. Она двигалась вдоль пересохших рек, слушая, как постукивают о камни копыта коня. Когда до границы было уже совсем близко, на глаза Лозен стали попадаться оставленные войсками следы. Теперь она ехала только по ночам, невзирая на страх перед Призрачным Филином. Однажды, когда она двигалась по тропе вдоль гребня скальной гряды, залитой серебристым лунным светом, шаманку внезапно сковал страх, а грудь пронзило острой болью. Подняв голову, она увидела Викторио, стоявшего на тропе.

Брат будто помолодел на несколько десятков лет. Он был в белой, отделанной бахромой замшевой рубахе и набедренной повязке, которые надел в тот день, когда она, Лозен, давным-давно проходила обряд Женщины, Окрашенной Белым. Конь зафыркал, замотал головой и попятился. Потянув поводья, Лозен остановила его. Она понимала, что тоже вроде бы должна испытывать сейчас страх, но с чего ей бояться родного брата?

— Береги остальных, — сказал Викторио.

— Хорошо.

Он исчез, и Лозен уже знала, что ей нет смысла произносить фразу: «Да будем мы живы, чтобы встретиться снова».

Совсем незадолго до заката Лозен увидала следы и услышала ружейную пальбу. Женщина направила спотыкающегося, прихрамывающего коня в сторону луга, на котором уже паслись тринадцать лошадей. За ними приглядывали пятеро юношей-подручных, игравших в карты. Женщина заговорила с пастухами, пыталась казаться веселой, шутила, но они лишь с почтением тихо отвечали ей: «Да, Бабушка» и «Нет, Бабушка», так и не признавшись, из какого они отряда.

Она поехала дальше, ориентируясь на звуки выстрелов. Наконец путница оказалась на скальном выступе. С него открывался вид на дорогу, по которой обычно ездили фургоны бледнолицых. Именно отсюда в годы юности она следила с друзьями за трактом. А сколько добычи им удалось тут взять в былые дни! Сегодня засаду устроил Чато. Внизу виднелись три обугленных остова фургонов. Огонь уже успел догореть. Должно быть, Чато напал на караван еще утром.

Чато и восемь воинов растянулись цепью по склону ниже выступа и укрылись за валунами. Лозен узнала Обожженного Пальца и сводных братьев Джеронимо — Весельчака, Ресницу и Попугайчика. Остальных она видела впервые. Воины палили в дохлую лошадь. Удивительно, но лошадь отстреливалась, причем била куда более метко, чем апачи, не позволяя им высунуться из-за камней.

Лозен, пригибаясь и перемещаясь перебежками, добралась до Чато и встала рядом с ним на одно колено. Казалось, его нисколько не удивило появление шаманки. Он ни слова не сказал о пепле и саже, покрывающих ее лицо. Сейчас каждый день кто-то погибал, и потому немало людей мазали лицо пеплом, чтобы отпугнуть неупокоенные души. Лозен любила брата, но ей не хотелось, чтобы его дух снова приходил к ней, вместо того чтобы отправиться в последний путь. Пепел не позволит Викторио приблизиться к сестре.

— Эй, Волосатая Нога! — закричал Весельчак на испанском. — Ты настоящий храбрец. Давай к нам! Мы тебя вождем сделаем!

— Ты, сукин сын, достанешься на ужин стервятникам! — проорал в ответ Рафи на том же языке.

— Значит, там Волосатая Нога? — изумилась Лозен.

— Ага. Которого никак не получается убить. — Чато осклабился, но в его улыбке, как обычно, не чувствовалось ни веселья, ни радости. — Он наверняка могущественный колдун, раз ему все эти годы удается ускользать от нас живым. Когда у желтоволосого кончатся все патроны, мы подвесим его вверх ногами, а прямо под носом разведем костер. Пламя отгонит злые чары.

— Прекратите в него стрелять.

Чато полыхнул взглядом:

— Может, Бабушка, ты и водишься с желтоволосым, но лично мне он не друг. — Он кивнул на своих товарищей: — Им он тоже не друг.

Воздев над головой винтовку, Лозен выбралась из укрытия и направилась вниз по склону к лошади. На полдороге женщина обернулась. Уперев приклад в землю и сплетя пальцы вокруг дула, она посмотрела на отряд.

Весельчак! — Назвав воина по имени, она подчеркнула всю серьезность своей просьбы. Теперь он не сможет ответить ей отказом. — Этот человек помогал моему племени. Я у него в долгу. Я прошу тебя оставить его в живых.

Ответа она не стала ждать. Снова подняв винтовку над головой, Лозен продолжила спускаться к мертвой лошади.

— Шилах! Брат! — позвала она на наречии апачей. — Зачем ты укрылся в этом вонючем форте? Скоро стервятники и муравьи сожрут его стены.

— Бабушка? — Из-за посеченного пулями лошадиного трупа, который уже начал раздуваться и вонять на жаре, показались глаза Рафи. Он высунулся из укрытия чуть больше, чтобы Лозен увидела его улыбку. — Воины, как обычно, не чистят винтовки. Вот поэтому они либо мажут, либо не могут достать до меня.

Лозен обошла труп лошади и присела рядом с Коллинзом. Кровь и грязь покрывали одну из его рук. Женщина видела, что он уперся локтем в землю, чтобы хоть немного остановить кровотечение Она протянула Рафи флягу. Коллинз не стал обращать внимания, что фляга армейского образца, и сделал несколько глотков.

— Пей, — строго сказала Лозен. — До дна. Но медленно, мелкими глотками.

— У меня осталось всего два патрона, — процедил Рафи сквозь зубы на английском языке. — Один собирался оставить для себя. — Он потряс новеньким винчестером: — Одна беда, винтовка слишком длинная. Все прикидывал, как ухитриться нажать ногой на спусковой крючок. Для такого старого пердуна, как я, не самая простая задача.

— Пошли со мной. — Лозен вдруг ощутила прилив нежности к этому бледнолицему. Ей захотелось обнять его — как старого боевого товарища, с которым она прошла не одно сражение.

Неожиданно Лозен поймала себя на том, что в обществе Волосатой Ноги ей гораздо проще и легче, чем с Чато. А еще она поняла, что он уже давно не тот парень, у которого она много лет назад пыталась увести чалого жеребца. Лозен и Волосатая Нога постарели. Вместе. Вместе, но при этом вдали друг от друга.

Бледнолицый с огромным трудом встал, опираясь на винчестер, и Лозен увидела, что его ранило не только в руку, но и в бедро. Волосатая Нога перевязал ногу платком, но тот съехал, и из раны снова сочилась кровь.

Чтобы кровотечение стало поменьше, шаманка туго затянула платок вокруг верхней части бедра Рафи. Закинув его руку себе на плечо, Лозен, приняв на себя большую часть веса его тела, повела Коллинза к лежащему в отдалении высохшему руслу, которое утопало в зарослях кактусов, мескитовых деревьев и пало-верде. Скорее всего, именно туда пытался добраться бледнолицый, когда Чато со своими воинами застрелил под ним лошадь.

Лозен подняла взгляд. Склон холма опустел. По всей вероятности, Чато с Весельчаком и остальными членами отряда уже ушли, однако по тракту часто ездили бледнолицые. Сейчас женщина чувствовала себя в куда большей опасности, чем Волосатая Нога. Заросли у русла послужат им идеальным укрытием. Потом Лозен сможет привести туда своего усталого коня — пусть пощиплет травку.

Когда они добрались до арройо, Рафи рухнул на землю. Лозен понимала, что некоторое время он пролежит без сознания. Женщина вспорола штанину рядом с раной, срезала лист кактуса, вскрыла его и примотала внутренней стороной к пулевому отверстию, закрепив с помощью желтого лампаса с брюк убитого ею солдата.

Губы Рафи приобрели синеватый оттенок, его била дрожь. Солнце почти село, и уже подступала ночная прохлада, но дрожал Коллинз не столько от холода, сколько от большой крово-нотери. Лозен сбегала за свернутым одеялом, притороченным за седлом убитой лошади. Сияла она и второе одеяло, которое носила повязанным вокруг талии. Расстелив одеяло Рафи на земле, она аккуратно переложила на него раненого, а своим одеялом накрыла его сверху и подоткнула края, чтобы под них гремучей змеей не забрался холод. Затем она отправилась за своей лошадью и мешком со снадобьями. Посредине поля, неподалеку от того места, где паслась лошадь, Лозен обнаружила нору лесного хомяка. Куча разрытой земли доходила ей почти до пояса. Если нору не успели разорить мальчишки-пастухи, в ней наверняка спрятана целая куча кедровых орехов. Надо будет их поискать.

Рафи лежал на боку, подтянув к животу ноги и скрестив руки на груди. Всякий раз, когда он выныривал из забытья, он слышал пение Лозен. Ее тихий голос завораживал. Песням не было конца, но Рафи мучился от лютого холода, которым веяло от окружающего мрака. Коллинзу казалось, что он погружается в ледяную воду. Ему хотелось вынырнуть на поверхность, но он был не в силах пошевелить окоченевшими руками и ногами. Дрожь била его с такой силой, что он проснулся.

Лозен скользнула к нему под одеяло и, подогнув ноги, как и Рафи, обняла его рукой и крепко прижалась к спине. С удивлением Коллинз почувствовал, что женщина тоже дрожит, а ведь он отчасти верил в байки о том, будто апачам не страшны ни холод, ни боль, ни жара, ни смерть, ни печали.

Постепенно его дрожь начала униматься — как и ее. Рафи отвел здоровую руку назад и обхватил пальцами предплечье Лозен — крепкое, мускулистое, будто мужское. А потом Коллинз уснул, чувствуя на шее теплое дыхание шаманки и исходящий от нее аромат дыма и лошадиного пота.

Когда Рафи пробудился, подступающее тепло нового дня уже гнало прочь ночную прохладу, но он все же поплотнее закутался в одеяло. Казалось, что боль пульсирует буквально в каждой клеточке тела. Заглянув под одеяло, Коллинз обнаружил, что Лозен сделала для его раненой руки шину из побегов юкки и перебинтовала ее ситцевой лентой, которой подвязывала волосы.

Сама Лозен, скрестив ноги, сидела неподалеку, склонившись над палочками для разведения огня. Пряди черных волос обрамляли ее лицо. Рафи вспомнилась старая ирландская солдатская песня: «На Рэглан-роуд в осенний день я увидел ее, и я знал: ее темные локоны станут сетями, и я пожалею, что в них я попал».

Разведя костер, Лозен насыпала кукурузную муку в походный котелок Рафи, добавила туда воды, замесила пальцами густое тесто, после чего слепила из него тонкие плоские лепешки, выложила их на широкий плоский камень и поставила на огонь запекаться.

Лозен была в наряде воина; на ногах у нее четко проступали мышцы. В отряде апачей она была бы неотличима от мужчин. Солдаты сочли бы ее за красивого юношу, не заметив несколько седых прядок в волосах.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Лозен на наречии апачей.

— Словно по мне пронесся табун мустангов, а потом развернулся и пронесся снова.

— Ты проспал всю ночь, весь день, а потом еще одну ночь.

— Не удивительно, что я сейчас готов выпить целую реку и сожрать мою убитую лошадь вместе с копытами и хвостом, — усмехнулся Рафи.

Она протянула ему флягу. Коллинз потряс ею и спросил:

— Откуда вода? — Собственный голос показался ему едва знакомым. Язык, казалось, превратился в ржавую задвижку, лязгавшую в столь же ржавом запоре.

Лозен кивнула на яму, вырытую в песчаном дне пересохшей реки. Достав из ямы тяжелый от влаги платок, женщина задрала подбородок, открыла рот и выжала влагу из платка себе в рот.

— Дай мне свое ружье, — попросил Рафи.

Она протянула ему винтовку, и он придирчиво осмотрел затвор. Как и ожидал Рафи, механизм оказался грязным. Коллинз ни разу не видел, чтобы индейцы ухаживали за своим огнесгрельиым оружием. Достав из сумки наждачную бумагу, промасленную ветошь и шило, Рафи принялся за работу.

Наконец он вернул Лозен вычищенное ружье, а она протянула ему лист юкки, на котором лежали кедровые орехи, виноград и тутовые ягоды.

Пока он ел, Лозен сняла повязку, осмотрела рану и поменяла лист кактуса на свежий. Рафи изо всех сил старался не морщиться и не дергаться от боли, когда ее пальцы прикасались к воспаленной коже.

Затем Лозен надломила колючку на конце листа агавы и аккуратно дернула так, что за колючкой, отрываясь от листа, потянулась длинная зеленая нить. Снова усевшись, скрестив ноги, шаманка принялась штопать дыру на одеяле Рафи, а тот, словно завороженный, смотрел на женщину. Действия Лозен казались ему удивительными и невероятными, а ведь для апачей это было естественной, неотъемлемой частью их жизни.

Коллинзу очень хотелось узнать, где Лозен пропадала, почему путешествует одна и куда направляется, но он знал, что лучше не лезть с расспросами. Вдруг шаманка подумает, что он хочет разведать, где скрывается ее отряд и сколько в нем человек? Рафи надеялся, что Лозен доверяет ему и знает, что он никогда не предаст ее, и потому не желал давать ей повода усомниться в нем.

— Мне пора, — сказала она. — Но я оставлю тебе свою лошадь.

— А как же ты?

— Украду себе новую. — Уголки ее полных губ дрогнули, а в глазах мелькнуло озорное выражение. — Думаю, я ворую лошадей ловчее тебя. Так что лучше забирай мою.

Рафи сел, не удержавшись при этом от стона. Стараясь не опираться на раненые руку и ногу, он придвинулся к женщине поближе.

— Останься. — Коллинз положил ладонь на ее руку. — Останься со мной. — Рафи и сам не верил, что эти слова сорвались у него с уст. Но это случилось, и их было не вернуть, словно вырвавшихся на свободу диких мустангов. Лозен не стала убирать руку. Несколько коротких мгновений Рафи казалось, что она согласится, и это сводило с ума, кружило голову и пугало.

— Мне нужно отыскать своих, — тихо промолвила Лозен.

— Я поеду с тобой.

— Тебе нельзя.

— Если они сложат оружие, армия о них позаботится. Тогда мы можем быть вместе.

— Они не сдадутся, — все так же тихо ответила женщина. — Вы же не можете одновременно сражаться с войсками и США, и Мексики!

— Можем.

— Вам не победить. Ты должна это понимать, — выдохнул Рафи.

— Мы уже проиграли. Мы индэх.

— Индэх? Мертвецы?

— Бледнолицые убили нас много лет назад. — Лозен смотрела на мужчину печально, но без всякой жалости к самой себе. — Люди моего народа давно уже стали призраками. Мы дышим. Мы разговариваем. Мы ходим по земле. Но мы мертвы. — Она встала: — По тракту часто ездят фургоны, очень скоро на тебя кто-нибудь да наткнется.

Она помогла Рафи подняться, но, оказавшись на ногах, он не спешил размыкать объятия. Лозен, в свою очередь, тоже не пыталась высвободиться.

— Если… если ты останешься со мной… я… я каждый день буду стараться делать тебя счастливой, — прошептал Коллинз.

Лозен стояла неподвижно, словно ретивая кобылица, зачарованная шаманом, имеющим колдовскую власть над лошадьми. Она путешествовала с мужчинами, становилась с ними лагерем, терпела лишения и шла плечом к плечу с воинами в бой. Она знала о мужчинах больше, чем любая из женщин. Она знала, какими сильными, верными, отважными, мужественными и веселыми они могут быть. Ей были ведомы и мужские слабости: тщеславие, заносчивость, жестокость.

Но ни разу за всю свою жизнь она не познала нежности со стороны мужчины, за исключением любви брата — любви, о которой тот ни разу так и не заикнулся.

Она позволила Рафи обхватить себя рукой и прижать к себе, а потом положила голову ему на грудь. Лозен почувствовала, как Коллинз гладит ее по спине и шее, запускает пальцы в густые волосы, и ей показалось, что через миг она растает, как снег. Прикрыв глаза, она позволила себе ненадолго утонуть в этой неге, позабыв обо всех испытаниях и невзгодах.

— Я никогда не смогу жить как бледнолицые. — Лозен подняла взгляд на Рафи. — Не смогу жить среди них.

— Я знаю.

Рафи наклонился, собираясь поцеловать ее, но женщина отвернулась. До него дошло, что поцелуи у апачей не приняты. Тогда он зарылся носом в гущу ее волос, а потом медленно, с неохотой разомкнул объятия и содрогнулся от охватившей его тоски, печали и одиночества, которые терзали сильнее боли от ран.

Лозен закрепила седло на серой лошади, а позади него уложила свернутое в рулон одеяло Рафи. Затем она помогла Коллинзу вставить ногу в стремя и подсадила, чтобы он смог забраться в седло. Рафи невольно дернулся, перекидывая через лошадь раненую ногу. Обойдя кобылу, женщина вставила ступню Коллинза во второе стремя, и он взглянул на ее поднятое к нему лицо. Наклонившись, Рафи коснулся кончиками пальцев полных губ Лозен, будто желая поделиться с нею толикой колдовской силы, которой он, по мнению апачей, обладал. Губы Лозен чуть дрогнули, расходясь в едва заметной улыбке. Она все поняла.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова, — промолвил Рафи.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова.

Рафи смотрел вслед Лозен, которая шла на юг. Патронташ съехал на ее изящные бедра. За спиной покачивались свернутое в рулон одеяло, начищенная винтовка «Спрингфилд», лук с колчаном стрел и заплечный мешок с припасами.

Она собиралась отыскать соплеменников. Ее путь лежал в Мексику — путь протяженностью почти пять сотен километров по землям, являвшим собой сущее подобие ада.

«Мы уже умерли. Мы стали призраками», — так она сказала.

— Да будем мы живы, чтобы встретиться снова, Бабушка, — прошептал Рафи.

Лозен знала, что наверняка кто-то выжил. Не могли все ее соплеменники погибнуть! Когда к ней на тропе явился призрак брата, он велел беречь «остальных». Викторио не стал бы просить ее позаботиться о призраках и костях. Однако по мере того, как Лозен посещала одно место сбора за другим, в ее сердце постепенно начал закрадываться страх, что она осталась совсем одна.

Ее терзали подозрения, что самые страшные опасения могут оказаться правдой. Душу сковал леденящий ужас. Лозен слезла с украденной мексиканской лошадки и повела ее в поводу по ивовой роще, где племя иногда вставало лагерем. Судя по всему, это место давно никто не посещал. Поводья задрожали у женщины в руках.

— Бабушка!

Она резко развернулась и вскинула карабин, прицелившись в силуэт, появившийся на вершине невысокого гребня. Лозен проследила взглядом за человеком, который заскользил вниз по крутому склону, увлекая за собой поток мелких камней, и узнала Кайтенная. Когда он оказался внизу, Лозен подбежала к нему и заключила в объятия.

— Энжу, — промолвил он, — хорошо.

«Да, — подумалось Лозен, — очень хорошо».

Кайтеннай сообщил, что пришел сюда искать выживших. Когда они с Лозен присели у реки, воин поведал ей о резне в Трес-Кастильос. Он не мог поминать в разговоре имена погибших, но женщина и без этого знала, о ком идет речь.

— Когда напали бледнолицые, меня не было в лагере: я отправился с воинами добывать патроны. Мы их украли немало, но когда вернулись, уже было поздно. Когда мы потом отыскали нантана Колченогого, он попросил меня взять с собой нескольких человек и позаботиться о погибших.

— Так Колченогий жив?

Кайтеннай улыбнулся по-мальчишески, совсем как в детстве, — словно на зеркальце упал солнечный лучик.

— Да кто сумеет убить старика?

— Многие выжили?

Кайтеннай принялся перечислять, и улыбка исчезла с его лица.

— Мы нашли почти семьдесят тел. Пропели над ними заговоры. Мексиканцы убили всех мальчиков старше девяти лет. С большинства сняли скальпы. Много трупов сожгли.

— А мой брат?

— Вокруг него лежали кучи врагов. Он вонзил себе нож в сердце. Рядом не было расселин для погребения, так что мы просто засыпали его тело грудой камней.

— И что собирается делать Колченогий?

— Мстить. — На лицо Кайтенная снова вернулась улыбка. — Он отправил вестников на север с просьбой присоединиться к нему. — Воин замолчал. Всю свою жизнь он обитал в стойбище Глазастой и слушал, как они с мужем добродушно подшучивают друг над другом. В их доме всегда царили радушие и веселье, словно ароматный дым от готовящейся снеди. Глазастая была ему как родная мать. — Первая жена Колченогого не вернулась, — промолвил он. — Думаем, они с племянницей попали в плен.

И Лозен, и Кайтеннай знали, что это означает. Мексиканцы считали старух бесполезными. Кому нужны такие рабыни? Поэтому их обычно убивали.

Возраст не знает пощады. Колченогого мучил артрит, и воин уже не мог без посторонней помощи взобраться на коня, но, оказавшись в седле, был способен скакать без остановки дни напролет. Никто из бледнолицых не смел вставать у него на пути.

Старый шаман больше никогда не поминал свою первую жену по имени. Колченогий демонстрировал скорбь иным образом. Они с Лозен провели обряд над ружьями, чтобы те не давали осечки. Они пропели заклятия, делающие воинов неуязвимыми для пуль. Они прочитали заговоры над патронами, которые добыл Кайтеннай.

Лозен присоединилась к отряду Колченогого, состоявшему из сорока воинов и сотни женщин, детей и стариков. Она сражалась с ними плечом к плечу, когда отряд принялся наводить ужас на южную часть Нью-Мексико. Но Колченогий не просто мстил: раз за разом он доказывал, что ни мексиканцам, ни американцам не смирить боевой дух апачей. «Если вы поверите, что вам всё под силу, — говорил он своим воинам, — так оно и будет на самом деле».

За полтора месяца спутники старого шамана преодолели больше полутора тысяч километров, а на хвосте у апачей было свыше тысячи солдат кавалерийских войск и две сотни добровольцев из народных дружин. Отряду приходилось больше десяти раз принимать бой, и почти всегда апачи выходили победителями. В отличие от бледнолицых, они не считали, сколько врагов убили, но все же они отправили на тот свет около пятидесяти солдат, старателей, погонщиков и пастухов, а ранили вдвое больше. Они жгли ранчо и резали скот, угнали свыше двухсот лошадей.

Всякий раз, когда апачей начинали нагонять измотанные подразделения Девятого кавалерийского полка, индейцы уходили от синемундирников по одному, по два в горы. Если солдаты оказывались слишком близко, отряд скрывался в Мексике, где американские войска уже не могли его достать.

Да, апачи несли потери, но не такие уж серьезные. Все понимали, что бледнолицым не удается разгромить отряд исключительно благодаря острому уму Колченогого и дару Лозен, чувствовавшей приближение врагов. «Если бы Бабушка была с нами в Трес-Кастильос, мексиканцы ни за что не убили бы ее брата и многих других», — говорили люди.

И вот теперь путь Колченогого, Лозен и их отряда снова лежал на север, в Аризону. Они свернули к западу, держась подальше от привычных троп, и направилась в местечко под названием Сибекью, в двух днях пути верхом от Сан-Карлоса. Мескалеро поведали о бывшем следопыте бледнолицых Грезящем, который собирался провести там особый ритуал.

Мескалеро уверяли, что Грезящему под силу изгнать из отчего края бледнолицых и вернуть земли апачам. Грезящий даже считал, что сможет вернуть индейцам трех великих вождей: Красные Рукава, Чейса и Викторио.

Затея Грезящего пугала. Доселе никто не пытался призвать дух после того, как он оставил тело. Впрочем, мескалеро говорили, что Грезящий обещает вернуть не призраков, а вождей во плоти.

Народ судачил об этом до середины ночи. А захотят ли покойные покидать Счастливый Край? Да, апачи отчаянно нуждаются в помощи павших вождей, но хватит ли этого, чтобы вернуть их к жизни? Колченогий вместе с остальными членами отряда пожелал увидеть обряд своими глазами.

Обрамленная деревьями речка Сибекью протекала через широкую зеленую долину, пестрящую кукурузными полями, персиковыми садами и зелеными лугами. Сейчас, когда на долину опустилась тьма, в ней мерцали мириады огней костров — тысячи людей встали здесь на ночлег, расположившись на склонах прилегающих к долине холмов. Неподалеку от стойбища Грезящего сотни ног танцующих апачей вытоптали землю. Люди выстроились в огромный круг. Внутри него по направлению к центру, словно в спице в колесе, протянулись вереницы апачей. В самом центре, воздев к небу руки, молился Грезящий. Танцующие под ритм барабанов двигались вперед-назад, тогда как Грезящий время от времени осыпал их пыльцой, которую черпал из корзины.

Лозен казалось, что еще чуть-чуть, и она взлетит, и дело было вовсе не в тисвине, кувшины с которым переходили из рук в руки. Просто Грезящий делился переполнявшей его силой с народом. Он с лихвой возвращал то, что люди давали ему. Кружась в танце, Лозен чувствовала знакомый жар и покалывание во всем теле — это бурлила в ней энергия, ниспосланная духами. Ей чудилось, что она поднялась в воздух и с высоты взирает на самое большое сборище апачей за всю историю существования ее народа.

Ласковый тихий голос Грезящего убедил представителей разных племен забыть былые обиды. Жители Белогорья и Сан-Карлоса, тонто, койотеро и липаны, добравшись до Сибекью, смешались с чирикауа и мескалеро, недни и бедонкое. Апачи, служившие в полиции Сан-Карлоса и отряде следопытов синемундирников, танцевали вместе с теми, на кого неоднократно вели охоту.

Изможденных, голодных, одуревших от горя грела надежда. Надежда на то, что шаман, обладающий невероятной колдовской силой, поможет изгнать бледнолицых из отчего края, после чего мир станет таким, каким его помнили и о каком рассказывали истории детям.

Лозен, словно в озере, купалась в собственных грезах и видениях. Волнами по ней прокатывали восторг и печаль. Слезы струились по щекам шаманки, но при этом она не могла удержаться от смеха. Когда небо над вершинами гор начало светлеть, Грезящий опустил руки, и барабаны умолкли. Тишина звоном отдалась в ушах Лозен. Сердце заходилось в груди, а волоски на шее встали дыбом.

Грезящий был очень невысокого роста — настолько, что, когда он двинулся через ряды танцоров, Лозен могла определить его местоположение только по расступавшимся людям, которые освобождали ему дорогу. В молчании апачи двинулись за шаманом, направившимся к холму с окутанными туманом склонами. Подозвав к себе Колченогого, Лозен, Локо, сына Кочиса Найче и сына Красных Рукавов Мангаса, шаман Грезящий велел остальным ждать, после чего проследовал к подножию холма.

Воздев руки, шаман затянул молитву, обращенную к Дарителю Жизни. У Лозен скрутило душу от страха и тоски по брату. А что, если у Грезящего получится вернуть ей Викторио? А что, если нет?

В тумане ближе к вершине холма постепенно начали проступать фигуры. Из земли стали подниматься призрачные силуэты Красных Рукавов и Чейса. Появились и кони — сперва головы, потом шеи, туловища и передние ноги. Наконец из тумана показались голова и широкие плечи Викторио. Лозен затрепетала от восторга и потянулась к брату.

Троица поднялась из земли уже до пояса. Показались и крупы лошадей. И вдруг фигуры стали погружаться обратно. Когда над их головами снова сомкнулись земля и туман, Лозен издала крик отчаяния.

— Вернитесь, — прошептала она, — вернитесь…

Когда приехал Рафи со следопытами, чтобы арестовать Грезящего, тот сидел у входа в шалаш своей жены и с невозмутим видом ел тушеное мясо, будто не ведая о грозящей ему опасности. Шаман поднял на прибывших столь спокойный взгляд, что в памяти Рафи всплыла Гефсимания[119].

Последователи Грезящего не отличались такой же кротостью. Стоило лейтенанту приказать следопытам взять шамана под стражу, по толпе из нескольких сотен апачей, которые наблюдали за происходящим со склона холма, прошел ропот ярости. Наконец отряд разведчиков двинулся в обратный путь. Впереди ехали лейтенант Том Круз и его следопыты-индейцы, взявшие в кольцо Грезящего. За ними следовали жена и сын шамана. В арьергарде скакали солдаты, по следу которых шли апачи.

По дороге по обеим сторонам каньона то тут, то там появлялись воины в боевой раскраске. По прикидкам Рафи, за отрядом разведчиков следовало от семи до восьми сотен апачей. Коллинз положил на колени винтовку и вознес молитву Всевышнему. Однако, к удивлению Рафи, им удалось добраться до лагеря, так и не сделав ни единого выстрела.

Солдаты, дожидавшиеся в лагере прибытия отряда, уже развели костры, чтобы приготовить еду, и поставили палатки. Они будто разбили самый обычный бивуак: напоили и накормили лошадей, сложили шалашиками винтовки. Следопыты бросили в круг вьючные седла и припасы, и караул сопроводил Грезящего в центр этого круга. Его жена примостила нехитрый скарб под сейбой неподалеку и стала собирать ветки и хворост, чтобы развести огонь и построить шалаш. Их сын повел лошадей попастись.

Рафи удалось отыскать капитана у его палатки. Офицер наблюдал за денщиком, который готовил ему ужин. Капитан пребывал в приподнятом настроении — сейчас ему и море было по колено.

— На вашем месте я приказал бы солдатам оставить винтовки себе, — заметил Рафи.

— Да перестаньте вы дергаться, Коллинз, — рассмеялся капитан. — Нам совершенно нечего опасаться. Все прошло без сучка без задоринки.

— Мы еще не вернулись в форт.

К ним быстрым шагом подошел полковник:

— Лейтенанту Крузу очень не понравилось то, что он видел на обратной дороге сюда.

— И что же ему не понравилось, сэр? — вздернул бровь капитан.

— К толпе недовольных присоединилось немало индейцев в боевой раскраске. — Полковник махнул рукой сторону группы апачей, которые, показавшись из густых зарослей кустарника, начали переходить речку вброд. — Капитан, извольте прогнать их оттуда. Что это они тут шляются?

— Слушаюсь, сэр.

— Полковник… — начал Рафи. Ему хотелось сказать, что с капитаном имеет смысл послать сопровождение из пятнадцати — двадцати солдат, но Коллинз счел за лучшее промолчать. Вместо того чтобы вступать с офицерами в дискуссию, он кинулся искать укрытие. Однако далеко он уйти не успел.

Капитан заорал на апачей, как на докучливых детей.

— Угаш! Уходите! — Для наглядности он даже замахал на воинов рукой.

Рафи не заметил, кто выстрелил первым, но капитан рухнул на землю. Пригибаясь среди свистящих тут и там пуль, солдаты кинулись к карабинам. Рафи нырнул за баррикаду из седел и припасов вокруг Грезящего. Коллинз понимал: даже если он убережет шамана от смерти, бой этим не остановишь, но гибель Грезящего будет иметь прямо-таки катастрофические последствия.

Солдаты уже убили его жену, когда она попробовала до него добраться. Убили они и сына шамана, когда тот пытался подогнать отцу коня. Грезящий пополз к телам родных. Рафи увидел, как двое солдат взяли апача на прицел.

— Нет! — Пригибаясь, Рафи кинулся вдоль баррикады.

Пули впивались во вьючные седла и ящики с консервированными персиками, выбивая из них фонтанчики ароматного сока. Двое солдат выстрелили, и Грезящий ткнулся лицом в землю, но потом все же приподнялся и снова пополз к телу жены. Сoлдат добил его топором.

Рафи услышал улюлюканье и грохот копыт. Похолодев Коллинз помчался к лугу, где должны были пастись мулы, навьюченные боеприпасами: отправив животных на выпас, никто так и не удосужился снять с них груз. Еще одна идиотская промашка полковника Карра. Теперь индейцы могли угнать животных.

Рафи почти достиг луга, когда апачи, притаившиеся в ветвях деревьев, открыли по нему огонь. Коллинз увидел Лозен, пригнувшуюся к шее пегой кобылы. Размахивая одеялом, она неслась прямиком через перекрестный огонь американцев и апачей. Солдаты попали в окружение. Индейцы значительно превосходили их числом. Рафи прекрасно понимал: если Лозен угонит мулов с боеприпасами, то он вместе со всем отрядом обречен.

Коллинз не мог заставить себя выстрелить в Лозен, так что прицелился в лошадь. Но шаманка, видимо, имела колдовскую власть и над пулями. Рафи считал себя хорошим стрелком, и все же промазал. Воительница галопом унеслась прочь, гоня перед собой мулов.

С мулами сгинуло три-четыре тысячи патронов — этого апачам хватит на несколько месяцев боев. Теперь индейцы могли перебить весь отряд следопытов, однако с наступлением темноты апачи прекратили огонь и скрылись. Рафи застыл и, наслаждаясь звенящей тишиной, вознес благодарственную молитву Богу.

Рафи стоял между гнедым мерином и вьючным мулом, которые шумно пили из реки. Уже привычно, механически, он повернул голову и посмотрел на юг, в сторону Мексики.

«Хватит о ней тревожиться, — велел он сам себе. — Ее не так уж просто убить».

Он потянул мула, но тот упрямо расставил ноги, красноречиво показывая, что не собирается сдаваться без боя: животное явно давало понять, что намеревается пить, покуда речка не застынет. Рафи назвал мула Адвокатом за сказочное упрямство — скотина никогда не упускала возможности показать свой норов и продемонстрировать протест. Вот и сейчас Рафи терял из-за него понапрасну время, когда до форта Апачи оставалось рукой подать. Нынче за пределами фортов и городских стен было по-прежнему опасно — и так уже полгода, с тех пор как апачи взбунтовались в Сибекью.

Банды индейцев устраивали налеты на ранчо, прииски и даже на небольшие города, но потом подтянулись войска из Нью-Мексико и Калифорнии. Тогда отступники начали массово сдаваться, но не все: чирикауа продолжали сражаться.

Они с боями отступали на юг, к Мексике, как обычно, сея хаос и разорение на своем пути. Рафи решил, что с ними в путь отправилась и Лозен.

Коллинз никак не мог избавиться от одолевающей его печали. Вчера солдат и следопытов выстроили на плацу форта Апачи, после чего у них на глазах вздернули Смертельного Выстрела, который был в чине сержанта, а заодно с ним и еще двух разведчиков-апачей. Приговоренные к смерти были признаны виновными в мятеже, дезертирстве и убийствах, совершенных во время событий при Сибекью. Рафи сомневался, что Смертельный Выстрел открывал огонь по американским солдатам. Во время боя царила жуткая неразбериха, и потому очевидцев, которые были готовы подтвердить, что от рук именно этих трех апачей, приговоренных к повешению, кто-то погиб, не имелось. Впрочем, Рафи легко мог представить себя на месте следопытов. Коллинз не мог винить Смертельного Выстрела, если тот вдруг уверовал в обещания Грезящего воскресить вождей и простить всех, кто пошел на службу бледнолицым.

Когда на шею Смертельного Выстрела накинули петлю, апач, прежде чем перевести взгляд на свою семью, посмотрел на Рафи. Коллинзу показалось, что в мужественных глазах индейца промелькнули печаль, сожаление о случившемся и вроде бы даже страх. Рафи отвел взгляд, когда палач хлестнул лошадь под апачем, которого он, Коллинз, называл другом, и та рванулась прочь.

Время, отделявшее момент, когда петля затянулась на шее приговоренного, от момента, когда его ноги перестали дергаться, в масштабах вселенной было лишь мигом, но Рафи оно показалось вечностью. Все это время Коллинз думал о судьбе, которая ждет двух сыновей Смертельного Выстрела. Они сше мальчики! Апачи постепенно становились народом сирот.

Наконец Рафи выманил мула из воды вкусным артишоком, после чего направился к лагерю следопытов — он собирался вручить провизию и одеяла родным казненных. По большому счету, он лишь отдавал то, что должно было им принадлежать по праву. Коллинзу всего лишь пришлось купить одеяла и зерно у одного тусонского вора — редкой сволочи и сукиного сына. Мерзавец даже не удосужился закрасить казенные печати на ящиках и мешках.

Агент по делам индейцев и его подельники наживались на апачах как хотели, и Рафи ничего не мог с этим поделать. Ворье настолько потеряло всякий стыд и страх, что даже вид боевой палицы, водруженной на стол агента, уже не производил былого впечатления.

Когда Рафи увидел тело, покачивающееся на ветви дуба, то сперва принял его за освежеванную оленью тушу, которую повесил охотник, чтобы дать стечь крови. Только подъехав поближе, Коллинз понял, что перед ним не олень. На конце веревки висела жена Смертельного Выстрела, слегка покачиваясь от легких дуновений ветерка. Бедняжка толком не знала, как сплести петлю, и потому обрекла себя на то, чтобы медленно задохнуться, вместо того чтобы быстро погибнуть от перелома шеи. Рафи едва мог поверить, что она решила свести счеты с жизнью. И все же индианка предпочла умереть так же, как и муж, чтобы они всю оставшуюся вечность прожили вместе с растянутыми, обезображенными шеями.

Подавляющее большинство людей считало генерала Крука безумцем. Рафи же, в свою очередь, полагал, что Крук — самый здравомыслящий человек во всей американской армии. С момента их знакомства прошло десять лет, что не могло не оставить следов на внешности генерала. Во всем остальном он ничуть не изменился. Сейчас, в возрасте пятидесяти трех лет, он оставался таким же высоким, широкоплечим и полным сил. Он не пил ни кофе, ни чая, не говоря уже об алкоголе. Он не курил, не употреблял крепких выражений и плевал на то, что о нем говорили другие. Длинные кустистые бакенбарды генерал предпочитал носить распушенными, словно их растрепал ураган.

Во время вылазок, невзирая на опасности, генерал всегда ехал впереди колонны верхом на старом муле по кличке Апач. Генерал вечно наряжался в коричневый парусиновый костюм, за который следопыты прозвали Крука Ба’чо Делит-согэ, что значило Загорелый Волк. Во время переходов индейцы любили ехать рядом с ним, а на привалах держались поближе к его палатке. По мнению Рафи, апачи в каком-то смысле избрали генерала своим вождем.

Именно из-за следопытов многие считали Крука безумцем. Когда Джеронимо помог Локо и шести сотням его соплеменников бежать из Сан-Карлоса, чтобы прорваться в Мексику, Крук пустился за ними в погоню, взяв с собой всего сорок два солдата и две сотни апачей. Он впервые за всю историю дозволил следопытам ехать на лошадях. Еще он выдал индейцам красные повязки на голову — чтобы отличать в бою своих от врагов. Практически все в один голос уверяли, что две сотни следопытов при первой же возможности перережут четыре десятка солдат.

Сейчас следопыты выстроились, чтобы выслушать обращенную к ним речь нантана Загорелого Волка. Один из апачей служил ему верой и правдой уже десять лет — его Крук окрестил Моисеем. Повернувшись к нему, генерал обратился к индейцу через переводчика, которым выступал Микки Фри.

— Сержант Моисей, как полагаешь, нам удастся нагнать чирикауа в Мексике?

— Нет, сэр.

— И почему?

— Они прячутся не хуже койотов и еще издалека чуют опасность.

— Сядем им на хвост и будем идти по следу, покуда всех не переловим. Мы носим казенную одежду и едим казенные харчи. Президент желает, чтобы мы изловили всех апачей-отступников, и мы это сделаем. — Генерал воздел руку, в которой сжимал листок пергамента: — Я подписал одну важную бумагу. Даже если меня убьют, президент узнает о том, на что ради него вы пошли. Нет никакой разницы, останусь я жив или погибну. Президент все равно наградит вас за верную службу.

Крук получил от мексиканских властей разрешение пересечь границу в ходе преследования Джеронимо и его приспешников. Никто не знал, что ждет отряд в Мексике. Да, Крук отправил разведчиков в глубь мексиканской территории, но толку было мало. Позднее генерал указал в своем рапорте:

«На той неделе у мексиканцев случилась очередная революция». На практике это означало, что по Мексике рыскают отряды солдат и мятежников, а разведчикам сказочно повезет, если они вернутся живыми и со скальпами на головах.

Каждый из членов отряда брал с собой одеяло, оружие и сорок патронов. Остальные боеприпасы и еду с расчетом на два месяца везли на мулах. Командиром обоза и начальником над погонщиками генерал назначил Рафи.

Всякий раз при мысли о пересечении границы Коллинз чувствовал себя не в своей тарелке. Он помнил войну с Мексикой столь ясно, словно она закончилась в прошлом месяце, а не тридцать лет назад.

Он представить не мог, каково это — ехать по Мексике, когда тебя не пытаются убить местные солдаты. Кроме того, он хорошо знал, через какой край лежит их путь и как тяжело там будет отыскать Джеронимо и его людей. Земли Сьерра-Мадрес могли вместить в себя все горы Аризоны, вместе взятые.

Солдаты и следопыты ехали по раскаленной, дышащей жаром долине Сан-Бернандино. Они миновали устье каньона Гваделупе и речушку, по которой проходила граница. Тут члены отряда натянули поводья и остановили коней.

— Слушайте меня, ребята! — Генерал Крук встал в стременах. — Теперь нам не на кого положиться, кроме нас самих. Если повезет и мы добьемся своего, то, скорее всего, нам удастся решить проблему апачей.

— А если не повезет, господин генерал? — спросил Рафи.

— В этом случае политиканы сожрут меня со всеми потрохами.

Крук тронул поводья и двинулся со своей маленькой армией в Мексику. Суровый край проглотил отряд, будто его никогда и не было.

— Американцы не пересекают границу, — заметил Кай-теннай.

— А эти пересекают, — возразила Лозен.

В обществе Колченогого, Джеронимо и сорока воинов они наблюдали с горного гребня за армией апачей-следопытов, которая входила в их лагерь. Женщины чирикауа вывесили белые флаги, чтобы в них не стреляли, и Кайтеннай с воинами ограничились тем, что осыпали следопытов проклятиями и оскорблениями. Те тоже не остались в долгу.

Сами солдаты встали ниже по течению у излучины реки Ба-виспе. Лозен с остальными воинами, сменяя друг друга, вели с высоких скал наблюдение за синемундирниками. Через несколько дней их терпение оказалось вознаграждено: за ними явился сам Загорелый Волк.

Когда Крук отправился на муле через заросли высокой травы, держа наготове винтовку, чтобы подстрелить куропатку, его ожидал сюрприз. Вместо куропатки из травы поднялся Джеронимо вместе со своими воинами. Охотник превратился в добычу. Однако Крук, даже если почувствовал страх, ничем его не выдал.

— Давайте убьем его, — предложил Весельчак.

— Нет. — Джеронимо забрал у генерала ружье и бечевку с нанизанными на нее куропатками, которых Крук уже успел добыть. — У нас патроны на исходе. Сейчас нельзя рисковать и вступать в бой. — Он повернулся к Лозен: — Бабушка, ступай в лагерь синемундирников и передай им: я хочу, чтобы рыжеволосый койот по прозванию Кривой растолковал смысл моих слов Загорелому Волку.

Лозен сняла повязку, обхватывавшую голову, и волосы рассыпались по плечам. Втерев в лицо грязь, шаманка обернула вокруг талии одеяло, чтобы синемундирники не увидели на ней набедренной повязки вместо юбки. Когда Лозен, шаркая ногами, вошла в лагерь, солдаты не обратили на нее внимания. Увидев Рафи, она даже не подала виду, что узнала его, и он последовал ее примеру. Коллинз не назвал ее по имени, ведь солдатам доводилось слышать о Лозен. А сейчас в их глазах она была всего лишь очередной чумазой индианкой, явившейся побираться.

Лозен рыскала по лагерю, пока не отыскала Микки Фри. Парень ни у кого не пользовался любовью и доверием, зато бегло говорил и на наречии апачей, и на испанском, хоть и путался в испанской грамматике. Что же касается английского языка, то из него он помнил немного: как ругаться и как выпрашивать курево и виски.

После долгих споров генерал Крук убедил Джеронимо и его людей явиться к нему в лагерь на переговоры. Когда индейцы-отступники въехали на бивуак вместе с генералом, Крук держался так, словно угодил в плен к апачам намеренно.

В бесконечных переговорах прошло еще несколько дней. Наконец Крук уговорил Джеронимо перебраться со всеми своими последователями в резервацию при форте Апачи, расположенную в семидесяти километрах от Сан-Карлоса. Две сотни следопытов Крука расхаживали с довольным видом. Во-первых, они хорошо показали себя перед Загорелым Волком, а во-вторых, выиграли в карты у чирикауа все, что у тех имелось с собой.

В форт вместе с Круком отправились пятьдесят два воина в сопровождении двухсот семидесяти трех женщин и детей. Все они по большей части шли пешком. Чтобы укрыться от палящего солнца, женщины прикрывались срезанными с сейбы ветками. Сам Джеронимо предпочел остаться.

Он заявил, что соплеменники в страхе перед солдатами разбежались и теперь ему требуется время, чтобы их собрать. Однако свой истинный план Джеронимо не раскрыл. Лозен ему кое-что предложила, и Джеронимо в кои-то веки прислушался к ней. Правда, на осуществление задуманного требовалось время.

Прошло восемь месяцев. За этот срок Джеронимо, Лозен и остаток воинов украли у мексиканцев триста пятьдесят голов скота. Лозен собиралась разводить животных — совсем как бледнолицые, с тем отличием, что стадо, по обычаям индейцев, будет принадлежать всем соплеменникам. Апачи больше не собирались зависеть от агента в Сан-Карлосе и поставок продовольствия. Агент, полагавший, что еды индейцам следует выдавать ровно столько, чтобы они не померли с голоду, компенсировал нехватку пищи плотской — духовной пищей в виде сборников проповедей и христианских гимнов. Лозен как-то раз на совете сухо заметила, что книги, как их ни готовь, все равно останутся несъедобными.

Всякий раз, когда на советы приходили бледнолицые, они до хрипоты твердили, что апачам нужно научиться обеспечивать себя самим. В ответ вожди указывали им, что до появления американцев так, собственно, и было. Что ж, теперь благодаря этому стаду чирикауа наконец смогут позаботиться о себе, не выполняя при этом унизительные условия, которые ставят им бледнолицые.

При приближении к границе Джеронимо явно занервничал. Лозен прекрасно понимала, в чем кроется причина его беспокойства. Семь лет назад Мягкая Висячая Шляпа забил воина в кандалы, унизил и посадил под замок в маленькую комнатенку. А вдруг бледнолицые, несмотря на все посулы Загорелого Волка, снова поступят с ним так же? А вдруг его вздернут со всеми его людьми, как это случилось со Смертельным Выстрелом? Вдруг женщин и детей продадут в рабство? Для себя Лозен решила: если ее попробуют заковать в кандалы, она последует примеру брата и вонзит себе в грудь кинжал.

Встречать Джеронимо на границе генерал Крук отправил лейтенанта Бриттона Дэвиса[120], дав ему в сопровождение разведчиков Эла Зибера[121] и роту «Б», состоявшую из апачей-следопытов. Дэвис родился и вырос в Браунсвилле, что в Техасе, и потому растягивал слова на техасский манер, будто желая всем показать, в каком именно краю находится его отчий дом. Лейтенанту приходилось напоминать об этом окружающим, поскольку он не походил на высоких худощавых отпрысков техасской земли. Он не подозревал, что апачи-следопыты уже окрестили его Пухлячком. Впрочем, его такое прозвище только повеселило бы.

Дэвису исполнился всего годик, когда разразилась Гражданская война. Отец, будучи южанином, все же пошел на службу к северянам и встал во главе полка. Войну он закончил уже бригадным генералом. В результате его сын Бриттон являл собой диковинку: он был техасцем, который окончил Вест-Пойнт и при этом не испытывал ненависти к «проклятым янки».

Тяготы армейской жизни казались Бритту Дэвису сущей ерундой. Он был крепким и находчивым, как и все техасцы, но при этом умнее и добродушнее подавляющего большинства земляков. Дэвис пришел в восторг, узнав, что под его командование передали роту апачей. О лучшем он не смел и мечтать и пребывал на седьмом небе от счастья, что именно ему доверили эскортировать Джеронимо со всей его бандой разбойников к форту Апачи.

Неделя сменялась неделей, и Дэвис начал задумываться: а не собирается ли старый плут Джеронимо обвести его, Дэвиса, вокруг пальца — в точности так, как уже не раз проделывал. Впрочем, пока оснований для жалоб не имелось. Дэвис ловил в реке форель и охотился на куропаток, антилоп и кабанов. Добычу он отдавал Хосе Марии Сото, которого называл «поваром из царства грез».

Лейтенант любил поговорить о литературе с одним янки в просторном пиджаке и широкополой войлочной шляпе, которой тот прикрывал блестящую, словно очищенная луковица, лысину. Янки уверял, что пишет об апачах роман, но Эл Зибер за глаза ворчал, что тот, как и все писатели, слишком ленив.

В декабре прибыл сын Кочиса Озорник, а с ним — чуть больше десятка воинов и тридцать женщин и детей. Дэвис сопроводил их в Сан-Карлос без всяких проволочек. Хотя по пути они предпочли избегать главных дорог, им все равно удавалось преодолевать по шестьдесят километров в день.

До Сан-Карлоса они добрались меньше чем за пять дней. Снова на север Дэвис отправился уже с Манг асом и Чато, которые прибыли с полусотней своих соплеменников. После этого лейтенант вернулся в пограничный лагерь и вновь принялся ждать.

Наконец в феврале 1886 года вернувшийся из разъезда патруль доложил о приближении отряда Джеронимо, состоявшего из пятнадцати воинов и шестидесяти женщин и детей.

К счастью, лошадей у них имелось в достатке. Джеронимо не пришел в восторг, узнав, что его будет сопровождать эскорт следопытов, треть которого составляли апачи-чирикауа. Микки Фри принялся переводить слова вождя. Стоило Джеронимо открыть рот, как сразу стало ясно, почему все считают, что с этим старым воином очень сложно иметь дело.

— Мы заключили с бледнолицыми мир, — напомнил он. — От кого вы нас тогда собираетесь охранять?

Дэвис тщательно подбирал слова. Ему отчаянно не хотелось допустить оплошность. Вдруг старому головорезу что-то не понравится и он снова отступит в Мексику?

— Есть плохие индейцы, а есть плохие бледнолицые, — наконец ответил лейтенант. — Они могут выпить много виски и начать бесчинствовать.

— Если на нас нападут, мы сможем постоять за себя, — возразил Джеронимо.

— Увидев меня рядом с вами, белые поймут, что у вас добрые намерения. Вам не придется рисковать жизнью женщин и детей.

Джеронимо неторопливо принялся обдумывать услышанное. Наконец недовольная гримаса исчезла, и апач приобрел чуть менее зверский вид.

— Теперь мы братья. — Джеронимо пожал руку Дэвису. — Отныне и навсегда.

— А это что? — Лейтенант кивнул на клубящуюся в хвосте процессии пыль.

— Ганадо. Мы пока встанем лагерем, а они пусть пасутся.

Ганадо. Скот. С таким стадом они в лучшем случае осилят в день километров двадцать пять. Коровам надо пастись. Им нужно много воды. Придется идти проторенными дорогами, и такой караван не останется незамеченным.

«Боже милостивый, — подумал в отчаянии Дэвис, — и что же мне теперь делать?»

Бритт Дэвис проводил взглядом двух мужчин с одутловатыми лицами, которые тяжело спустились с деревянного крыльца и вышли за ворота. Громко хлопнула тяжелая дубовая дверь.

Один из мужчин представился судебным приставом, а второй — сборщиком таможенных пошлин из Ногалеса, небольшого городка в Аризоне, совсем рядом с мексиканской границей. Поначалу Дэвис решил, что его погонщиков-мексиканцев собираются арестовать за контрабанду, но, как оказалось, все обстояло куда как хуже. Мужчины потребовали взять под стражу Джеронимо и его воинов, а затем доставить в Тусон, где их предадут суду по обвинению в многочисленных убийствах. Помимо этого, Бритту Дэвису полагалось изъять у апачей стадо краденого скота.

Дэвис выразил протест, сказав, что не вправе предпринимать действия подобного рода без прямого приказа генерала Крука. На это пристав заявил, что он официально вызывает лейтенанта Дэвиса, всех его погонщиков-мексиканцев, Эла Зиберта и пятерых ковбоев, обретающихся здесь, на ранчо Сульфур-Спрингс, для дачи показаний в суде в качестве свидетелей. В том случае, если Дэвис откажется ему помочь, пристав издаст posse comitatus [122] и поставит под ружье всех окрестных мужчин.

Некоторое время Дэвис обдумывал положение. Что делать? Попробовать бежать и где-нибудь спрятаться? Но на много миль вокруг раскинулась прерия, плоская, как блин. Холмики и кусты в ней были не выше крылечка.

Пятеро ковбоев с интересом наблюдали, как Джеронимо со своими людьми разбивает лагерь возле окружающей ранчо глинобитной стены высотой метра полтора. Со страшным шумом и гамом погонщики вместе с мулами расположились в полусотне метров от апачей. Далее, чуть в стороне, устроились следопыты. Юноши-пастухи Джеронимо отогнали стадо на луг метрах в семистах от ранчо — там трава была получше. Сам Бритт Дэвис едва успел поставить палатку и тешил себя мыслями о сытной трапезе. И вот теперь ему испортили аппетит эти два городских хлыща.

Форт Боуи располагался слишком далеко: в полусотне километров на восток. Даже если сегодня вечером отправить туда гонца за помощью, она все равно не поспеет в срок. К тому же в качестве жеста доброй воли Бритт разрешил Джеронимо и его воинам оставить себе оружие. Если старый шельмец пронюхает о случившемся, он может запросто напасть на конвой сопровождения или, что еще проще, сорвется со всей своей ватагой и скроется в Мексике, да еще и следопытов с собой уведет. Многие из разведчиков приходились родней членам отряда Джеронимо. Они согласились сопроводить отряд Джеронимо в резервацию, а не на виселицу.

Дэвис мог подчиниться приставу и погибнуть вместе с остальными бледнолицыми на ранчо от рук взбунтовавшихся апачей. Даже если ему удастся арестовать Джеронимо, передать его местным властям и остаться при этом в живых, он нарушит приказ генерала Крука. Что тогда? Разжалование и позорное увольнение из армии. А если отказать приставу? Тот все равно получит свое, собрав добровольцев. Если в этом случае самому Дэвису удастся избежать линчевания, ему светят суд и тюремный срок.

Брип едва сумел сдержать крик радости, когда увидел клубы ныли на дороге, что вела в форт Боуи. На помощь шла кавалерия, а точнее, один кавалерист. Впрочем, если по был именно тот, о ком сейчас думал Дэвис, то и ею хватит. Теперь у Бритта появился план. Когда лейтенант Бо Блейк[123] подъехал к Дэвису и спрыгнул с лошади, Бритт расплылся в довольной улыбке.

— Черт подери, Бо! Как же я рад тебя видеть. Слушай, на меня тут столько дел навалилось, я даже забыл вестового тебе послать, передать, что я тут. — Дэвис схватил Блейка за руку и решительно ее тряхнул.

Бо кивнул, снял с лошади седло, одеяло, седельные сумки и винтовку. Поводья он вручил юноше-апачу, который словно из-под земли появился перед офицерами. Бритт не удивился, что Блейк без всякой задней мысли расстался с лошадью: если Дэвис доверял пареньку, то и Блейку не о чем переживать. Завтра утром лошадь вернут хозяину — напоенную, накормленную, обласканную и вдобавок с каким-нибудь амулетом, вплетенным в гриву или хвост.

— Что за беда у тебя стряслась? — повернулся Бо к Бритту.

За ужином, на который повар подал тушеную оленину с подливкой и кукурузные лепешки, Дэвис изложил суть возникшей перед ним дилеммы и свой план.

— Ты ведь, Бо, закончил Вест-Пойнт на год раньше меня, так?

— Верно.

— Получается, ты меня главнее, — улыбнулся Дэвис.

— Получается, что так.

— Значит, ты можешь приказать мне остаться на ранчо — в точном соответствии с распоряжением пристава. Пока пристав, таможенник и ковбои спят, ты бери обоз, следопытов, Джеронимо со всем его табором, и бегите отсюда со всех ног.

Дэвис понимал, что в этом случае отлучка Блейка из форта Боуи затянется, но другого выхода из сложившегося положения у него не было. Из-за ирландской крови, текшей в его жилах, Бо Блейк питал любовь к подобным проделкам, но при этом дураком он не был.

— Господи боже! — Бо огляделся по сторонам. — Ты хочешь увести обоз с ревущими мулами из-под носа у ковбоев? Да не просто обоз, а еще и людей, коров и лошадей. Да у нас ни малейшего шанса уйти без драки!

Дэвис промолчал. Драки никогда раньше не останавливали Блейка, но у Бо имелся еще один вопрос:

— Ты и вправду думаешь, что сумеешь убедить Джеронимо смыться отсюда по-тихому? Ведь его хлебом не корми, дай только ввязаться в бой, да и за своих коров он волнуется.

— Пожалуй, сумею. Индейцы мне доверяют.

— В таком случае можешь на меня положиться, — улыбнулся Блейк.

— Легки на помине. — Дэвис кивнул на пристава и таможенника, направлявшихся в их сторону. Неужели пристав собирался вызвать в суд и Блейка?

К величайшему облегчению Дэвиса, пристав с таможенником просто хотели позлорадствовать. От них он узнал, что писатель-янки в лагере на границе регулярно докладывал им и о других группах апачей, приходивших сдаваться, но Бритт так быстро переправлял их на север, что приставу не удавалось их перехватить. На этот раз из-за стада, существенно замедлившего продвижение отряда, все сложилось как нельзя лучше для пристава.

Ребята, в этом краю чертовски сухо. — Бо достал внушительных размеров бутыль, вмещавшую два с половиной литра виски. Как насчет того, чтобы промочить горло?

Возражать не буду. — Откуда ни возьмись в руке пристава вдруг появилась кружка.

Бритт и Бо позаботились о том, чтобы большую часть виски выпили их недруги.

Пару часов спустя Блейк, широко улыбаясь, проводил взглядом две фигуры, которые, едва держась на ногах, удалялись в сторону дома:

— Сегодня ночью они не проснутся, даже если Джеронимо вдруг решит снять с них скальпы.

Бритт сверился с карманными часами. Всего десять вечера, а все уже спят. У ручья квакали лягушки. Время от времени позвякивал колокольчик на шее ведущего мула, когда тот тряс головой. В лагере апачей закашлял ребенок. Бритт вошел в ворота и посмотрел на две семьи, расположившиеся на ночлег слева и справа от них. Сердце у него екнуло, когда он заметил, что пристав завалился спать прямо на крыльце, всего в двух метрах от апачей. Его храп напоминал рев дерущихся из-за добычи медведей гризли.

Дэвис вернулся к своей палатке, позвал сержанта Моисея и рассказал ему о своем плане. Следопыт даже не требовал объяснений. Если лейтенант дал задание, значит, его надо выполнить, и Моисей об этом позаботится.

Затем Дэвис отправил за Джеронимо, а сам пока повторил про себя версию, которую собирался изложить вождю. Отсюда надо выбраться живыми и невредимыми, а потому всей правды говорить не стоит.

Лозен заряжала винтовку. Судя по звукам, доносившимся до нее из темноты, другие воины делали то же самое. Она заполнила патронами два патронташа, после чего вместе с остальными пошла за Джеронимо в палатку Пухлячка. Вслед за ними туда набилось около тридцати следопытов. Все ждали беды: в такое позднее время Пухлячок не стал бы звать Джеронимо ради пустой болтовни.

Следопыты и воины встали кольцом вокруг Джеронимо, Моисея, Мики Фри и лейтенанта-синемундирника, приехавшего несколько часов назад. Лозен чувствовала повисшее в палатке напряжение.

Пухлячок заявил, что двое бледнолицых — чиновники. Они пришли, чтобы получить пошлину в размере одной тысячи долларов за стадо, которое Джеронимо пригнал из Мексики. Если Джеронимо не заплатит, стадо заберут в Тусон. Пухлячок предложил Джеронимо забрать скот и уходить со всеми своими людьми. С ними отправится его, Пухлячка, брат-синемундирник, ну а сам он останется, чтобы поутру сбить чиновников со следа.

Лозен видела, что Джеронимо вне себя от бешенства. Она не осмелилась произнести ни слова, лишь вознесла молитву духам, чтобы те убедили воина прислушаться к синемундир-нику.

«Глаза у Пухлячка честные и веселые, — хотелось ей сказать. — Он предлагает наилучший для нас вариант».

— Нет! — произнес Джеронимо, будто сплюнул. — Ты обещал дать коровам отдых, позволить им попастись. Пусть бледнолицые только попробуют наутро забрать у нас скот! — Индеец распалялся все больше, нервно перекладывая винчестер из руки в руку. — Зачем ты разбудил меня и заставил подняться ради такой ерунды?

Он уже собрался уйти, но тут затараторил сержант Моисей, и слова его разили хлеще пуль:

— Ты сейчас говоришь глупо, словно ты из народа Безмозглых. — Моисей давно испытывал ненависть к Джеронимо и сейчас наслаждался возможностью его обличить. — Молодой нантан синемундирников отважен и честен. Ради тебя он рискует своей жизнью и своим положением, а ты ведешь себя как неблагодарное дитя. — Моисей раскинул руки, будто намереваясь заключить в объятия весь окружающий мир: — Выйди из палатки, погляди на этот край. Чему он нас учит? Он говорит нам: «Не допускай ошибок. Поступай благоразумно». Если ты не станешь слушать советов, то попадешь в беду.

Сержант был готов говорить и дальше, невзирая на попытки Джеронимо его перебить. Лозен заметила, что старый вождь от такого напора заколебался. Когда сержант сделал паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, а бой вступил Пухлячок:

— Быть может, Джеронимо опасается, что его отряд не сможет улизнуть, не разбудив при этом двух бледнолицых и пятерку ковбоев?

Сперва Лозен оскорбилась не меньше Джеронимо, но потом поняла задумку Пухлячка. Она вполне могла сработать. Несмотря на острый ум, предводитель апачей был на редкость тщеславен.

Джеронимо даже притопнул ногой от возмущения:

— Мои люди способны прошмыгнуть мимо твоего носа, а ты этого даже не заметишь.

Лицо Пухлячка расплылось в озорной улыбке, которой он сразу же очаровал Лозен.

— Занятная выйдет шутка, — заявил лейтенант. — Представьте: проснутся люди утром, глядь, а индейцев уже и след простыл. Ни мулов. Ни лошадей. Ни скота.

Джеронимо по-прежнему хмурился, но Лозен научилась читать выражение его лица с той же легкостью, как и следы, оставленные на мокром песке. Перспектива утереть бледнолицым нос пришлась ему по душе.

Лозен ощутила, как напряженная атмосфера в палатке медленно начала разряжаться. На смену ей пришли возбуждение и восторг, которые всегда посещали шаманку, когда она собиралась украсть лошадей из-под носа у синемундирников. Сейчас ей предстояло увести не скакунов, а соплеменников.

Пристав и таможенник проснулись приблизительно через час после восхода солнца. Мучимые последствиями вчерашних возлияний, оба вооружились полевыми биноклями и в одних кальсонах взобрались по лестнице на плоскую крышу дома, где и обозрели окрестности. Равнина, куда ни кинь взгляд, была пуста — лишь Дэвис сидел на ящике из-под галет, а рядом с ним грустил мул.

Изрыгая проклятия, пристав с таможенником спустились, натянули одежду и с важным видом направились к Бритту.

— Где индейцы?

— Смылись.

— Я что, слепой, по-вашему?! — взорвался пристав. — Сам вижу, что смылись. Куда они сбежали?

— Понятия не имею, — пожал плечами Дэвис. — Приехал мой начальник, лейтенант Блейк. Он и принял командование. Мне он приказал остаться здесь, во всем вам содействовать и дать нужные показания в суде, а сам куда-то уехал с индейцами — часов десять назад. Сейчас они уже километрах в шестидесяти отсюда. А направиться они могли куда угодно.

— Лжете, — процедил пристав.

— Может, и лгу, — охотно согласился Бритт. — Только вы все равно ничего не докажете.

Пристав и таможенник переглянулись.

— Похоже, нас обвели вокруг пальца, — наконец признал очевидное пристав. — Можно ехать домой.

— Если я вам больше не нужен, то я вернусь к месту несения службы, в Сан-Карлос, — сообщил лейтенант.

— Да катитесь вы хоть к черту, скатертью дорога, — фыркнул пристав, но все же крепко пожал Дэвису руку: — А вы ловкач, лейтенант, вам палец в рот не клади. Расскажи мне кто такое, не поверил бы.

Пристав с таможенником отправились обратно в дом, а из-за забора на них глядели скалящиеся ковбои.

Лейтенант-синемундирник по кличке Пухлячок взял у Косоглазки тюк с сеном, положил на весы и перерезал стягивавшую сено лозу. Тюк развалился, и на землю покатился тяжелый булыжник. Пухлячок наклонился, подобрал его и бросил в кучу таких же булыжников, обломков веток мескитовых деревьев и пучков мокрой травы, которые успел обнаружить в сене за нынешний день.

Морщинистое лицо Косоглазки скуксилось.

— Ихо де пута! — заорала старуха. — Сукин ты сын!

Косоглазке было шестьдесят лет, кожа у нее была смуглой и сухой, как прошлогодняя трава, зато возмущалась она с такой энергией, что позавидовали бы и молодые.

— Вайя алъ диабло, Гордито! [124] — Дальше старуха уже обрушилась на следопыта, заметившего, что она придавливает ногой чашу весов: — Черт тебя подери, сволочь поганая!

В наречии апачей ругательства, за исключением загадочной фразы «нож и филин», отсутствовали, поэтому Косоглаз-ка и остальные женщины обогащали свою коллекцию бранных слов благодаря погонщикам — как мексиканским, так и американским. Как только запас проклятий на испанском языке подошел к концу, Косоглазка тут же перешла на английский.

Пока Пухлячок взвешивал тюки, женщины постарше обменивались шутками со следопытами, а девушки вовсю флиртовали с ними. Следопыты считались завидными женихами: у них были новые винтовки, красивые синие рубахи, жалованье и паек.

Армейское начальство выразило согласие платить по два цента за килограмм сена, но женщины давно навострились выклянчивать у лейтенанта больше, чем им полагалось. Истертые монеты они не желали даже брать в руки, отдавая предпочтение блестящим серебряным гривенникам, четвертакам и полтинникам. Научились они также уговаривать округлять причитающуюся им сумму в большую сторону.

Лозен и Одинокая стояли рядом со своими тюками с сеном. Лозен чувствовала себя неловко в грязной, заляпанной кожаной юбке и тунике. Одежда Одинокой была ничем не лучше. Женщины-чирикауа, перебравшиеся в форт Апачи на несколько месяцев раньше них, щеголяли в пестрых ситцевых юбках до колен и блузках, украшенных лентами, кружевными манжетами и поясами из серебряных кончос. Носили они и разноцветные бусы, а на мокасинах у них позвякивали латунные бубенчики.

Когда наконец пришел через Лозен и Одинокой, солнце уже начало клониться к закату. Глухо заворчав, Чато поставил на весы тюк Лозен. На голове у апача алела повязка, а сам он красовался в синей рубахе следопыта. Пухлячок произвел его в сержанты, после чего Чато заважничал так, словно его сделали генералом.

Пухлячок развязал тюк Лозен и даже удивился, не обнаружив там никаких сюрпризов. Лейтенант протянул шаманке первые заработанные ею деньги: четвертак и гривенник. Некоторое время Лозен внимательно изучала монеты, поражаясь их безупечно круглой форме и четкому изображению орла. Пожалуй, если в каждой из монет проделать дырочку, получатся отличные серьги.

Между тем Чато оттолкнул женщину от весов. Она наградила его пристальным взглядом, от которого в глазах апача промелькнул страх. Возможно, он вспомнил о ее колдовских силах и вреде, который шаманка при желании способна ему причинить.

Испуг в глазах Чато заметила и Племянница, которая прошептала на ухо Лозен, когда они двинулись прочь:

— Берегись его, Бабушка. Он рассказывает о наших всякие небылицы. Если он на тебя осерчает, то может сказать, что ты ведьма.

— Пусть сам бережется. Вранье разъедает душу лжеца. Племянница, Лозен и Одинокая двинулись за веселой толпой женщин в торговую лавку форта Апачи. Ее владелец Джордж Раттен держал магазин открытым еще долго после захода солнца. Он слыл честным человеком и бегло говорил на наречии апачей. Его заведение стало местом, где любили собираться индейцы форта. Лозен всякий раз надеялась встретиться там с Волосатой Ногой, но потом узнала от следопытов, что он по большей части работает в районе Сан-Карлоса.

Вдыхая аромат кофе и табака, Лозен в изумлении бродила меж полок с товарами. Она дотрагивалась кончиками пальцев до гладкой поверхности банок с консервами, накидывала на руку отрезы ситца и коленкора, восхищаясь яркой расцветкой и легкостью ткани, пристально разглядывала бусы, ленты, ножи, топоры, бубенцы, оловянную посуду.

Взяв в руки зеркальце, она поймала в него свет лампы и направила зайчик на стену. Первым делом Лозен в голову пришла мысль, что с помощью зеркальца удобно давать сигналы разведчикам в ходе боевых вылазок, но потом женщина вспомнила, что время сражений для ее народа миновало.

Ну и что? Зеркальце все равно может пригодиться: сигналы нужно подавать и в мирные дни. Лозен поглядела на две монетки, лежащие у нее на ладони: один кружочек побольше, другой поменьше. Но что на них можно купить? Как судить о ценности столь бесполезной ерунды?

Локо хотел отправить телеграмму. Рафи как раз находился в здании телеграфной станции Бюро по делам индейцев Сан-Карлоса, когда старый воин переступил порог дома. Апач был одет в черный пиджак и мешковатые штаны, которые заправил в мокасины. На голове у него красовался котелок, и потому обезображенное шрамами лицо выглядело особенно дико. Белые обитатели форта считали индейца смешным — но только не Рафи. Он знал: смешных людей апачи вождями не выбирают.

Увидев Рафи, Локо несказанно обрадовался. Постоянно улыбаясь Коллинзу, он попросил помочь ему перевести послание, которое собирался передать через пэш-би-ялып, «говорящее железо». Обращение было адресовано вождю племени пима, который, по слухам, в присутствии свидетелей угрожал Локо. Послание было кратким: если нантан пима когда-нибудь объявиться рядом с Сан-Карлосом, то Локо со своими воинами заставит его сильно об этом пожалеть.

Когда Рафи уходил со станции, телеграфист силился втолковать Локо, что за отправку телеграммы нужно заплатить. Апач искусно делал вид, будто не понимает, о чем идет речь. В его упрямстве имелась своя логика. С какой стати ему платить за разговоры? А вдруг завтра бледнолицые начнут брать деньги и за то, что он, Локо, дышит?

Из конюшни показался Эл Зибер. Помахав Рафи рукой, он пошел рядом с ним.

— Говорят, Крук забрал у Джеронимо все стадо. Он собирается продать коров, а деньги вернуть мексиканским владельцам животных.

— Вроде справедливо, — кивнул Рафи.

— Но взамен никаких других коров он Джеронимо не даст.

— Почему?

Бюро по делам индейцев настаивает на том, чтобы апачи занялись земледелием, — пожал плечами Эл Зибер.

— С какой стати?

— А с такой, что местные скотоводы не желают конкуренции со стороны апачей. Вдруг индейцы начнут получать государственные контракты на поставку мяса. Вот фермеры и дали на лапу главе бюро.

— Но мужчины-чирикауа хотят разводить скот, — нахмурился Рафи. — И чем им теперь заняться?

— Не знаю, — буркнул Эл Зибер. — Копаться в земле они точно не будут. Это удел женщин.

Рафи подумал о ссадинах, синяках и кровоподтеках, которые видел у некоторых индианок. Женщины их получили явно не в поле. Мужчины лишились работы, охотиться было не на кого. Им оставалось немногое: пить горькую, драться, избивать жен и хандрить. Во всем этом апачи не знали себе равных.

Колченогий вдруг замолчал, дойдя примерно до середины рассказа о том, как старина Койот предложил другим койотам научить их лгать, попросив в награду белого мула, седло и отделанную серебром сбрую. Увидев в свете полной луны, как к ним, подпрыгивая на кочках, приближается фургон, старый шаман спешно закончил байку и произнес сакраментальное «на самом деле в этой истории шла речь о фруктах, цветах и прочих прекрасных вещах». Как раз в этот момент фургон остановился. Мулами правил сам Пухлячок.

Из фургона выбрались Чато и Микки Фри. Они направились к костру, словно старые друзья, хотя все присутствовавшие их недолюбливали, а племянница Колченогого Мудрая и вовсе ненавидела и презирала эту парочку.

— Вот уж кто мог бы поучить койотов врать, — прошептала она на ухо Лозен.

Все знали, что Чато и Микки Фри сказали лейтенанту Дэвису, будто Кайтеннай собирается поднять восстание. Пухлячок, естественно, приказал следопытам арестовать злоумышленника. Судили Кайтенная присяжные из племени Белогорья. Они отправили его в тюрьму на скале, расположенную посередине Великой Воды.

Но Чато с Микки Фри будто бы этого было мало. Они нашептали Джеронимо, что бледнолицые собираются повесить его вместе с остальными отступниками или же в лучшем случае сослать на каменистый остров, где он будет жить в цепях до скончания своих дней. При этом по ходу рассказа Чато проводил пальцем себе по горлу, а Микки Фри пучил глаза и хрипел, делая вид, что задыхается в петле. Чирикауа гневались на Пухлячка за арест Кайтенная, но никто не осуждал лейтенанта за то, что он поверил Чато и Микки Фри. Эта парочка одурачила бы даже братца Койота.

Пухлячок помог выбраться наружу четырем пассажиркам — босоногим, одетым в лохмотья. При виде их Лозен едва сдержала вопль радости. Глазастая вернулась! А с ней прибыла и Сики, четырнадцатилетняя племянница Кайвайклы.

Пухлячок заговорил, а Микки Фри начал переводить. Четыре женщины в поисках родни прошагали почти две тысячи километров. Сердце Пухлячка переполняла радость оттого, что они все же наконец воссоединились со своими семьями. Великий Отец в Вашингтоне тоже будет рад узнать, что его чада-чирикауа следуют тропой мира.

Еще Пухлячок сказал, что когда Кайтеннай через пять лет вернется из тюрьмы, то сам увидит, как далеко вперед шагнул его народ. Он убедится, что упорный тяжкий труд, умеренность и сдержанность привели апачей к процветанию. «Неужели ты, Пухлячок, считаешь, будто воровать лошадей проще простого? Что ты тогда вообще знаешь об упорном труде?» — подумала Лозен.

Когда Пухлячок, Чато и Микки Фри скрылись во мраке ночи, люди принялись обниматься, смеясь и плача от радости. Колченогий, тихо всхлипывая, заключил свою жену в объятия. Наконец Глазастая рассказала о своих злоключениях.

— Нас отвезли аж в Мехико, — пояснила она. — Продали человеку, который выращивал юкку и делал пульке. Поскольку я старая, меня приставили убирать в доме. А внучка с остальными двумя женщинами работала в полях. Монахи учили нас своей вере. Чтобы хозяева стали нам доверять, мы притворялись, будто приняли ее. Зимой я украла нож и несколько одеял. Однажды вечером нам разрешили самим пойти в дом их бога. Так мы и сбежали. По дороге на север мы питались плодами кактусов, они как раз в это время начинают созревать. Как-то ночью, когда мы спали, на нее напала пума, — Глазастая кивнула на фигуру, кутавшуюся в одеяло. — Зверь вцепился ей в плечо и попытался уволочь. Внучка с Молодой стали бить пуму камнями, а я колола ножом, пока тварь не издохла. Когда мы развели огонь, то увидели, что пума разодрала нашей подруге лицо.

Женщина, кутавшаяся в одеяло, опустила его, демонстрируя обезображенные черты, при виде которых раздался всеобщий стон.

— Я, как сумела, пришила кожу ей на место и смазала раны слюной пумы, чтобы они зажили. С наступлением утра я прикладывала к ним листья кактуса. Потом мы отыскали пещеру, в которой наш народ прятал припасы. Затем мы снова отправились в путь. Мы шли и шли, пока нас не нашли синемундирники. Они нас привезли сюда. Теперь мы с вами, и наши сердца преисполнены счастьем.

Лозен тоже переполняла радость, но женщина не могла не задаться вопросом, надолго ли воцарился мир. При мысли о том, к чему могут привести нагромождения лжи Чато и Микки Фри, ей стало не по себе. Она подумала о своем старом друге Кайтеннае, который сейчас находился где-то далеко-далеко, на скале посреди воды. Подумала и о страхе перед виселицей, который снедал Джеронимо. Вспомнила Лозен и всех тех мужчин, которые, напившись тисвина, ссорились друг с другом и обижали жен. Пухлячок арестовал некоторых апачей за пьянство и избиение женщин, но аресты только озлобили и напугали их.

Лозен понимала, что долго так продолжаться не может.

Боль, пульсировавшая в висках Эла Зибера, от стука в дверь усилилась стократно. Командир следопытов был готов убить на месте того, кто осмелился его потревожить, но на это требовалось потратить слишком много усилий. Стальная задвижка загрохотала: кто-то с силой принялся дергать дверь.

Черт подери, а сколько сейчас времени?

Зибер с трудом сел и свесил ноги с койки.

— Да перестань трясти дверь, сукин ты сын! — простонал он, отчего заныло в ушах. Последняя бутылка виски вчерашним вечером явно была лишней.

Чуть приоткрыв дверь, Зибер прикрыл рукой глаза от слепящего яркого солнца. К горлу подкатывала дурнота. Хотя в глазах все плыло, Зибер разглядел перед собой недавно прибывшего в расположение лейтенанта, который размахивал у него перед носом какой-то бумажкой.

— Что это, черт возьми?

— Телеграмма.

— Мне вестей ждать не от кого. — Зибер начал осторожно прикрывать дверь. В других обстоятельствах он бы ее захлопнул, но только не в нынешнем состоянии.

— Послание не вам.

— Так какого хрена ты тогда мне его притащил?

Может, захлопнуть-таки дверь и пропади оно все пропадом?

— Телеграмма от лейтенанта Бриттона Дэвиса из форта Апачи. Она адресована генералу Круку, но его нет.

— Само собой, его тут нет! Здесь живу я, а не генерал, жопа ты ослиная!

Я хотел сказать, что его нет на месте. Вот телеграфист и принес послание мне.

Зибер, едва совладав с разъезжающимися глазами, направил взгляд на телеграмму и попытался сложить прыгающие буквы в слова. Увидев, в каком состоянии находится командир отряда следопытов, лейтенант принялся читать телеграмму вслух.

— «Чирикауа, несмотря на запрет, продолжают употреблять спиртные напитки, точка. Продолжают бить своих жен, точка. Допускаю возможность мятежа, точка. Жду указаний, точка».

Зибер почесал в затылке, а потом махнул рукой.

— Ерунда. Ну перепили индейцы тисвина, тоже мне беда. Наплюй и забудь, — посоветовал он лейтенанту. — Дэвис сам справится.

Зибер снова повалился на койку и захрапел, стоило только голове опуститься на седельную сумку, которую он использовал вместо подушки. Лейтенант послушно вернулся к себе в кабинет, убрал телеграмму в папку и со спокойной душой позабыл о ней.

Ртуть в термометре перевалила за отметку пятьдесят градусов Цельсия, после чего градусник лопнул. Размахнувшись, Бритт Дэвис со всей силы отшвырнул его от себя. Термометр взвился на высоту полуметра, пролетел вперед с метр и низринулся в пропасть глубиной метров сто. Провожать его падение взглядом Бритт не стал. Ширина тропы в этом месте составляла не больше полутора метров, и при взгляде вниз у лейтенанта начинала кружиться голова, а в нынешних обстоятельствах следовало сохранять присутствие духа.

Заорали погонщики в хвосте колонны: видать, еще один мул сорвался с обрыва. Сорок следопытов вместе с Чато уже успели добраться до самой вершины и скрылись за гребнем. Дэвис проводил их взглядом, полным зависти и благоговения. Лейтенант не переставал поражаться силе, выносливости и бесшабашной храбрости индейцев. Генерал Крук был прав, назвав их тиграми в человеческом обличье.

Все лето напролет они гонялись по горам Сьерра-Мадрес за отрядом Джеронимо. Каждый день Дэвис безустанно благодарил Всевышнего за Чато и прочих апачей-следопытов, поскольку в здешних краях карты были совершенно бесполезны. Одежда бойцов превратилась в пропитанные потом лохмотья. Треть мулов и лошадей пала. Остальные плелись, так низко опустив головы, что порой начинали задевать губами острые камни.

Мало того: Дэвис терзался мыслью, что сам виноват в происходящем. Когда генерал четыре месяца назад оставил его телеграмму без ответа, надо было отправить еще одну, а лучше лично приехать и переговорить с Круком. Вместо этого Дэвис предпочел сидеть сложа руки и надеясь на то, что чирикауа Джеронимо успокоятся и станут заниматься земледелием, как Локо со своим племенем.

Поскольку от Загорелого Волка так и не было вестей, Джеронимо вбил себе в голову, что синемундирники собираются его арестовать и повесить. Именно поэтому он и сбежал, взяв с собой сорок два воина и сотню женщин с детьми. Апачи перерезали телеграфные провода, причем столь искусно, что места разрывов было практически невозможно отыскать, и скрылись в горах. Часть индейцев пошла с вождем Чиуауа на восток, часть — с Джеронимо на юг.

Бойцы отряда Джеронимо знали, что мексиканские патроны не подходят для имеющихся у них винтовок «Спрингфилд», и потому напали на приграничный лагерь, убили семерых солдат и скрылись, прихватив немало боеприпасов. Путь отряда Чиуауа был еще более кровавым. Бритт слышал о семье скотоводов, зарезанных на ранчо неподалеку от Централ-сити. Когда туда прибыли солдаты, трехлетняя дочка фермера все еще была жива: она висела, насаженная затылком на мясницкий крюк. Бедняжка умерла вскоре после того, как ее сняли.

Бремя вины за случившееся и было самым тяжким грузом, что тащил на себе Дэвис. Преодолев последние метров четыреста, он оказался на вершине. За минувшие два месяца он покорил сотни таких гребней, и потому открывшаяся с высоты картина оставила его совершенно равнодушным. Куда ни кинь взгляд, до горизонта тянулись склоны гор — крутые, голые, безжизненные, навевающие тоску.

Укрывшись от солнца за лошадьми, курили самокрутки следопыты. Эл Зибер сидел в седле, надвинув на глаза шляпу. Казалось, он спит, но когда Дэвис приблизился к нему, командир разведчиков все же заговорил:

— Мои ребята потеряли след. По всей видимости, наш добрый друг Джерри отправил вперед нескольких бойцов с запасными лошадьми, тогда как основные силы его отряда запутали след, вернулись назад и прошли по тому скалистому участку, который мы проехали километров пять назад.

Дэвису отчаянно захотелось сказать, что было бы здорово, если бы подопечные Зибера это поняли чуть раньше: тогда не пришлось бы переться до самой вершины. Впрочем, винить следопытов не стоило. В выслеживании врага Чато и его соратники не знали себе равных, но Джеронимо со своим отрядом был неуловим — с тем же успехом можно пытаться поймать в сети дым. Вокруг апача-отступника собрались самые свирепые, отважные и бесстрашные из тигров в человечьем обличье.

— Такое впечатление, что они всякий раз заранее узнают о нашем приближении, — заметил Дэвис.

— Следопыты уверяют, что в отряде у Джеронимо есть ди-йин — вроде знахарки. Она, мол, и рассказывает ему о том, где мы находимся.

— И ты в это веришь?

Зибер пожал плечами:

— Когда мы играли с ребятами в карты, я сам видел, как они пытались колдовать и читать заклятия… Только им это не помогло.

Он усмехнулся. — Все равно продули.

Закадычный друг Кайвайклы Генри был длиннее парня по меньшей мере на пол-ладони и старше самое малое на семьдесят лет, но они все равно практически никогда не разлучались. Именем Генри юноша нарек старый кремневый мушкет, доставшийся ему от Лозен. Кайвайкла натер латунного орла на боку Генри до такого состояния, что теперь, стоя на посту, мог посылать сигналы солнечными зайчиками.

Практически у каждого мальчика-апача старше девяти лет имелось ружье, а на бедрах болтался патронташ. Из ободов бочек для воды, брошенных синемундирниками, мальчишки понаделали сотни наконечников стрел. Голенища высоких мокасин они заворачивали книзу, а ноги мазали топленым жиром — чтобы быстрее бегать. По деревне они вышагивали гордо, скалясь, словно волчата.

Сантьяго Маккин приходился Кайвайкле лучшим другом, если, конечно, не считать Генри. Мать Маккина была мексиканкой, а отец — бледнолицым. Полгода назад Джеронимо убил старшего брата Маккина, а самого Сантьяго украл вместе с лошадьми, которых пасли мальчишки.

Светловолосому веснушчатому мальчугану общество чирикауа пришлось по вкусу, будто он жил среди них с самого момента рождения. Лозен казалось, что Сантьяго появился на свет в семье бледнолицего по нелепой ошибке. Всякий раз, когда она смотрела на золотоволосого кареглазого Маккина, кожу которого покрывал густой загар, ее посещала мысль, что именно так, наверное, выглядел бы ее сын, прими она предложение Волосатой Ноги.

Волосатая Нога в последнее время снился ей особенно часто. Иногда в этих снах он гнался за Лозен, пытаясь ее убить. Иногда он сжимал женщину в своих объятиях, в точности как когда-то наяву. Она ощущала, как его рука касается шеи, и чувствовала, как их сердца бьются в унисон. Часто Лозен просыпалась в слезах.

Страстное желание снова ощутить его прикосновение сходило на нет с пробуждением: уж слишком много было хлопот, ведь каждый день превращался в борьбу за выживание. Кроме того, Лозен не любила тосковать. Сколько у нее погибло родных и близких! Так с какой стати ей грустить по человеку, мало того что живому, так вдобавок еще и чужаку — нзаадже голиини?

Лозен хорошо подготовилась к набегу, припасла снадобий, а теперь укладывала все, что ей могло бы пригодиться. Ей с воинами предстояла дальняя дорога на север. Они отправятся добывать патроны и мстить. Стояло начало времени Призрачного Лица, а значит, похолодает прежде, чем они вернутся в Мексику. Кайвайкла и Сантьяго еще раз попытались убедить шаманку взять их подручными, чтобы они ухаживали за лошадьми, покуда воины вершат свой путь по тропе войны.

— Вы должны защищать женщин и детей, — ответила Лозен. — И постарайтесь остаться в живых. Нам, старикам, скоро помирать, а вам предстоит сражаться дальше.

Лозен привязала за седло свернутое в рулон одеяло. Мальчишки встали по бокам лошади, чтобы отвести ее к месту сбора.

— Помните, — напутствовала шаманка, — слаб тот, у кого жизнь сладка. Невзгоды и лишения — наши друзья. Они делают нас сильными.

Лозен, Колченогий, Джеронимо и еще восемь воинов добрались аж до форта Апачи. Напав под покровом ночи, они убили двенадцать человек из племени Белогорья, находившихся неподалеку от форта. В общей сложности отряд преодолел две тысячи километров, потерял одного бойца, убил тридцать восемь человек и похитил двести пятьдесят лошадей и мулов. Газеты негодовали, требуя голову генерала Джорджа Крука. Его непосредственный начальник, генерал Филип Шеридан, принял решение перевести Крука, а на его место назначить другого командующего — вдруг у него ловчее получится усмирять тигров в людском обличье.

Генерал Нельсон Майлз[125], высокий, подтянутый, в накрахмаленной и отутюженной форме, сразу по прибытии принялся отдавать приказы. Как и сам Крук, он первым делом посетил с визитом Сан-Карлос и форт Апачи. Однако, в отличие от своего предшественника, Майлз с вождями беседовать не стал, ограничившись чтением нотаций. Нищета и пьянство, царящие в резервациях, вызвали у генерала чувство омерзения.

Большую часть апачей-следопытов генерал уволил со службы, заявив, что разведывательные подразделения прекрасно справятся и без них, из чего Рафи заключил, что Майлз не просто человек неблагодарный, а вдобавок к этому еще и редкий болван. Эл Зибер знал Майлза лично и уверял, что Рафи генералу даже льстит.

— Стоит Майлзу почувствовать малейшую опасность, как он тут же пускается наутек. — Зибер достал из кармана джинсов серебряную монету, подбросил ее в воздух и ловко поймал. — Ставлю доллар, что дальше Тусона он к границе не приблизится.

Рафи не видел смысла проигрывать доллар. Индейцы, отлично разбирающиеся в людях, уже дали Майлзу прозвище Вечно-Опаздывающий-к-Бою.

Новый командующий сразу отправил начальству кучу донесений и рапортов, в которых подверг действия Крука жесткой критике. Он разработал план, суть которого сводилась к ликвидации следопытов, верных Круку, и окончательному решению проблемы апачей. План был достоин самого Макиавелли.

Чато откинулся на обитую красным плюшем спинку сиденья и смотрел на проплывавшие в окне поля золотой пшеницы. Поезд на всех парах несся через Канзас навстречу заходящему солнцу. Чато переполняло ощущение счастья. Вместе с Микки Фри и еще восемью апачами-следопытами они побывали в Вашингтоне. Сам президент жал им руку и благодарил за службу США. А потом была торжественная церемония, на которой глава государства повесил на шею воинам большущие серебряные медали на блестящих красных лентах.

Чато знал: когда он станет рассказывать апачам об увиденном, его назовут лжецом. Плевать! Бледнолицые возвысили его над соплеменниками, что ютятся в убогих хижинах по резервациям или бродят по Мексике подобно диким зверям.

Подъехав к станции Форт Ливенворт, поезд дернулся и остановился. В вагон зашли солдаты и, сославшись на приказ нового нантана синемундирников генерала Майлза, потребовали, чтобы следопыты сошли с поезда. Конвой отвел их в камеру и посадил под замок. В смятении Чато и его товарищи принялись ждать объяснений. Апачи получили их по дороге в тюрьму форта Сент-Огастин, что в штате Флорида. Там, за каменными стенами двухметровой толщины, бывшим следопытам предстояло двадцать семь лет размышлять о степени благодарности американских властей[126].

Колченогий снял с себя боевые амулеты и положил их на истершуюся от частого использования кожаную сумку.

Внутри лежал полинявший убор из гусиных перьев. Шаман приступил к длинному ритуалу над своими вещами, прося у них прощения за то, что расстается с ними. Колченогий молил священные предметы не гневаться на него и не чинить вреда его родным. В завершение заговора он пять раз пронзительно вскрикнул, после чего вместе с Глазастой зашипел по-змеиному.

Глазастая тихо заплакала, когда Колченогий, размахивая руками, принялся просить небо принять его к себе и поглотить. Старый шаман похлопал себя правой рукой сначала по одному плечу, потом по другому. Затем, приложив обе ладони к сердцу, он затянул заговор, в котором упрашивал духов благословить нового владельца амулетов и головного убора. Воздев над головой сумку, он резко выдохнул на четыре стороны света. Под конец шаман пять раз повторил «йалан», что значит «до свидания». Со слезами на глазах Колченогий вручил сумку Лозен:

— Дочь моя, я обучил тебя всем обрядам и заговорам. Да защитят они тебя.

Кайвайкла и Сантьяго Маккин помогли Колченогому забраться на лошадь. Устроившись в седле, старик улыбнулся Лозен, но улыбка получилась лишь тенью прежней, как и в нынешнем Колченогом едва можно было узнать прежнего могучего воина и колдуна.

— Боевые заговоры мне теперь без надобности, — пробормотал он и взялся узловатыми пальцами за поводья. Руки у Колченогого постоянно дрожали.

Глазастая, сидевшая на своей низенькой пестрой кобыле, смотрела, как забираются в седла остальные члены маленького отряда Колченогого. Кайвайкла и Сантьяго Маккин кинулись к Лозен и заключили ее в объятия.

— Да будем мы живы, чтобы свидеться снова, Бабушка. Сынки, хорошенько заботьтесь о родных. — Лозен переполняла грусть из-за отъезда обоих мальчиков. Даже до того, как Колченогий решил покинуть отряд, там почти не оставалось детей.

Колченогий пустил коня по петляющей тропке, что вела с высокого плато вниз, в пустыню. За ним последовали Глазастая с шестью другими женщинами и мальчики. Месяц назад вождь Чиуауа и его отряд из семидесяти шести человек направились на север к форту Боуи, чтобы сложить оружие и сдаться. Теперь остались только Лозен, Джеронимо, пятнадцать воинов, двенадцать женщин и шестро детей, двое из которых были младенцами.

Лозен могла лишь строить догадки о том, сколько солдат сидит сейчас у них на хвосте. Она иногда обсуждала это с другими воинами — без всякой особой цели, просто чтобы убить время. По их прикидкам, за отрядом охотились тысяч пять синемундирников, три тысячи мексиканских солдат и по меньшей мере тысяча американских скотоводов, старателей, фермеров и горожан. Сейчас апачи исходили из того, что каждый встречный — их враг.

Девять тысяч человек преследовали семнадцать воинов-апачей. Соотношение сил вызывало у Лозен гордость. Конечно, не могло быть и речи о том, что они смогут взять над бледнолицыми верх. Оставалось лишь протянуть подольше и забрать с собой побольше врагов, когда придет час расстаться с жизнью.

Лозен проводила взглядом отряд Колченогого, который, свернув, пропал из виду. Шаманка залезла на самую вершину кряжа и оглядела горы, тянущиеся ввысь, будто стараясь достать до неба. «Неужели мы последние свободные апачи? Последние из тех, кого бледнолицые не смогли обуздать и загнать в стойла?» — подумалось ей.

Солнце пекло немилосердно. От него исходил жар, словно от горнов бледнолицых пеш-чидинов — «духов железа». На руках Лозен виднелись ожоги, оставленные раскаленным стволом винтовки. От голода сводило живот. Мышцы ныли.

И все же ее переполнял дикий восторг. Она свободна — свободна, несмотря на голод, холод, жару, усталость или отчаяние. Она вольна странствовать, где хочет, идти, куда вздумается, и никто не мог указать ей, что делать и как поступать. Когда члены ее отряда хотели повидаться с родными, они тайком пробирались в резервацию. Может, им удастся убедить кого-нибудь сбежать и снова присоединиться к ним.

Лозен запустила пальцы в мешочек, зачерпнула пыльцы и раскидала ее по четырем сторонам света. Снова потянувшись за пыльцой, чтобы втереть ее себе в лоб, шаманка нащупала на донышке мешочка медный цент. Монета блестела, как новенькая. Сколько раз Лозен поглаживала ее, размышляя о том, где сейчас находится Волосатая Нога и чем он занят!

Женщина знала, что Волосатая Нога дал ей монету из лучших побуждений, но амулет из нее получился никудышный. Слово «свобода», выгравированное на изображении индейца, оказалось очередной ложью бледнолицых. Лозен швырнула монетку в прокаленный солнцем воздух. Сверкнув в жарких лучах, цент пролетел по дуге и пропал из виду в пропасти.

Восторг оставил Лозен столь же неожиданно, как и охватил. С тяжким сердцем она отправилась обратно в лагерь. Большая часть шалашей теперь пустовала. Сегодня вечером тут разведут совсем мало костров.

Шерсть на загривках мексиканских псов встала дыбом: в деревеньку Фронтерас, представляющую собой кучку полу-развалившихся глинобитных хижин с соломенными крышами, въехали Лозен и Одинокая. Замерли женщины, моловшие зерно и лепившие тортильи. Дети разбежались по домам. Мужчины, прищурившись, наблюдали за незваными гостьями.

Лозен чувствовала ненависть мексиканцев столь же ясно, как аромат булькающих в котлах бобов, кукурузы и перцев чили. В животе у Лозен заурчало. За последние три дня она съела лишь горсть ягод и орехов да пару клубней дикого картофеля.

Все лето отряд предавался любимому занятию Джеронимо — убивал и грабил мексиканцев. По ходу дела воины израсходовали все патроны и потому отправились восполнить запасы на север, в Аризону. До границы они не доехали: исхудавшие лица детей вынудили Лозен принять решение завернуть за провизией во Фронтерас. Одинокая вызвалась составить ей компанию.

Обе понимали, что уйти из деревни живыми у них шансов мало, но Лозен помнила слова брата: «Если не боишься смерти, то и быть отважным просто». Сейчас она могла бы добавить к этой мудрости еще одну: «Мексиканцы легковерны, их несложно обмануть».

Лозен и Одинокая не удивились, когда солдаты заперли их в кладовой, пыльной от сухой мякины. Стоило явиться деревенскому главе, как Лозен в два счета убедила его, что Джеронимо хочет вступить в переговоры о мире. От осознания того, что ему готов сдаться сам неуловимый Джеронимо, деревенский глава должен был ошалеть от радости. Лозен заявила, что в качестве жеста доброй воли старосте следует отправить Джеронимо подарки — кукурузу, бобы, вяленую говядину, одеяла, ткани и ножи.

И вот теперь Лозен с Одинокой вели в отряд трех низкорослых лошадок, груженных припасами, в том числе десятью бутылками мескаля — крепкого пойла из агавы. Большую их часть шаманка собиралась выкинуть, но ей предстояло решить, сколько бутылок оставить. Если вообще не привезти выпивки, воины станут еще мрачнее прежнего. Если оставить слишком много — апачи перепьются, а это сулит опасность, причем для всех.

Когда Лозен с Одинокой оставили деревню позади, обе вздохнули с облегчением. Теперь все будет хорошо. Дети наедятся досыта.

Лозен не могла знать, что командир крошечного гарнизона Фронтераса запросил в подкрепление две сотни солдат, уведомив о Джеронимо, желающем мира. Она не могла знать, что староста отправил в Аризону новому генералу гринго телеграмму с известием о том, что Джеронимо, оказывается, на триста километров южнее, чем все полагали. Лозен не знала, что мексиканцы в деревне собираются устроить пир в честь Джеронимо, на котором постараются перебить весь отряд апачей. Впрочем, расчеты мексиканцев не имели никакого значения. У Джеронимо были свои планы, и никакой мир он заключать не собирался.

Четырнадцатилетний племянник Джеронимо по имени Канси очень серьезно относился к обязанностям часового. Он не спал и не играл в карты с единственным оставшимся у него другом. Он внимательно наблюдал в армейский бинокль за двумя всадниками, ехавшими по равнине в сторону лагеря. В знак того, что приближаются чужаки, юноша закричал ястребом.

Подойдя в компании пары воинов к племяннику, Джеронимо взял у него бинокль и посмотрел на конников.

— Это псы бледнолицых, Мартин и Кайита. — Джеронимо передал бинокль воину по имени Яножа. — На них у меня патронов хватит.

— Кайита приходится двоюродным братом моей жене, — возразил Яножа. — Вскинешь винтовку — и я тебя убью. — Взобравшись на валун, он замахал руками и закричал: — Скачите сюда! Никто не причинит вам вреда!

Когда Мартин и Кайита подъехали, все члены отряда, включая Лозен, уже собрались вместе, чтобы выслушать посланников.

Вы все мои друзья, а некоторые даже родственники, — начал Кайита. Я не хочу, чтобы кого-нибудь из вас убили.

— Убиваем мы, — перебил его Джеронимо.

Кайита сдержался и промолчал. Никто и не думал, что Джеронимо станет вести себя вежливо.

— Синемундирник по прозванию Клюв будет ожидать вас в Тенистом каньоне неподалеку от реки Бависпе. Он предлагает вам мир.

— Мы уже досыта наговорились с синемундирниками.

— Он привезет вам подарки. — Кайита знал, что только обещанием гостинцев и можно заманить Джеронимо. Однако, помимо посулов, воин стал приводить и разумные доводы: — У твоего отряда нет шансов. Вы едите на бегу. По ночам не спите, вслушиваетесь в любой шорох. Вас может переполошить любой треск сучка или катящийся по склону камешек. Даже высокие утесы вам враги, а не друзья. В темноте вы можете оступиться, сорваться вниз и разбиться. — И затем он добавил последний аргумент, который все и так знали: — У вас не осталось друзей. Ни одного. Во всем белом свете.

Рафи сидел и ждал, когда заварится кофе, а каньон изрыгнет из себя отряд апачей. Чтобы скоротать время, он размышлял о безумии ситуации, в которой оказался. Ни один человек в здравом уме не стал бы браться за это задание. Лейтенант Чарльз Гейтвуд по кличке Клюв десять лет гонялся за апачами и при этом вроде бы сохранял здравый смысл. Однако, невзирая на это, лейтенант все равно решил пойти на сделку с одним из самых опасных убийц, которых знал человеческий род.

Присутствие Гейтвуда выглядело тем более странным, что высокого и тощего лейтенанта, казалось, может унести первым же порывом ветра. Кроме того, Чарльз, в отличие от Бритта Дэвиса, не доверял индейцам. У Коллинза мелькнула мысль: если бы Дэвис остался в армии, вместо того чтобы подать в отставку и переехать на ранчо, то сейчас здесь был бы именно он, а не Гейтвуд. Общество Дэвиса нравилось Рафи куда больше: Гейтвуд был необщительным и мрачным. Впрочем, честностью он не уступал Дэвису, а это качество являлось очень существенным, когда речь заходила о переговорах с апачами.

Генерал Майлз приказал лейтенанту взять с собой четверть сотни солдат. Узнав об этом, Рафи лишь покачал головой: еще одна идиотская затея Вечно-Опаздывающего-к-Бою. Джеронимо и близко не подойдет к парламентерам, если рядом будет ошиваться толпа солдат. Когда Рафи и Гейтвуд узнали, что пограничные заставы в общей сложности смогут выделить лишь десять человек, у обоих словно гора свалилась с плеч. Но сейчас Коллинз уже начал жалеть о том, что солдат так мало. Чем больше народу, тем меньше шансов, что одна из выпущенных индейцами пуль достанется самому Рафи.

Коллинз, Гейтвуд, переводчик Джордж Раттен и разведчик-апач Мартин завтракали кукурузными лепешками и кофе. Накануне Мартин вернулся с известиями о том, что сегодня Джеронимо явится на переговоры. Кайиту он оставил в заложниках.

Генерал Майлз, некогда считавший апачей-следопытов совершенно бесполезными, похоже, изменил свою точку зрения. Ходили слухи, что он пообещал Мартину и Кайите по семьдесят тысяч долларов каждому, если те убедят Джеронимо сдаться. Столь внушительная сумма впечатлила бы любого белого человека, но для индейцев деньги ничего не значили. Апачи предпочли бы получить во владение землю неподалеку от форта, где они могли бы жить со своими семьями. И на это Майлз ответил согласием. Черт подери, да генерал пообещал бы луну со звездами с неба, лишь бы заполучить Джеронимо.

Но пока следопыты, не связанные ничем, кроме обещаний, запросто могли вступить в сговор с Джеронимо и устроить засаду на солдат с лейтенантом и Рафи. Нельзя было забывать, что Кайита женат на родственнице одного из бойцов Джеронимо, а с остальными воинами его связывают узы давнишней дружбы. А что, если он остался у Джеронимо вовсе не заложником? Впрочем, с другой стороны, какой смысл плести заговоры против крошечного отряда белых солдат? Они как на ладони, и перебить их не составит никакого труда.

Шло время. Рафи, Гейтвуд, Раттен и Мартин устроились в тени орехового дерева играть в вист. Стоило лейтенанту высказать предположение, что Джеронимо решил всех надуть и старого разбойника можно уже не ждать, как в густой траве в паре сотен метров от них поднялась человеческая фигура. За ней еще одна, чуть западнее, и еще одна — восточнее.

Трое апачей двинулись к компании, сидящей под деревом. За ними показались и другие индейцы.

— Как думаете, давно они тут прятались? — спросил Гейтвуд.

— По меньшей мере с рассвета, — отозвался Рафи.

— Значит, если бы они хотели нас убить, то давно бы это сделали.

В ответ Рафи промычал что-то невнятное. Он считал индейцев по головам и потому не мог поддерживать беседу. Показался последний воин. Вместе получалось пятнадцать человек плюс Джеронимо. Руки Коллинза непроизвольно потянулись к карабину. Неужели это и есть вся знаменитая банда чирикауа, больше года водившая за нос армии двух государств?

Среди воинов Рафи не увидел Лозен. Разведчики говорили, что апачи прячут ее, полагая, будто бледнолицым не понять ту особую роль, которую она играет в отряде. Наверное, они опасались, и не без оснований, что американцы просто сочтут ее распутницей.

Апачи замерли вне зоны досягаемости ружейного огня, а Джеронимо с Озорником двинулись в сторону солдатского бивуака. Озорник оказался высоким и красивым — совсем как его отец Кочис. Создавалось впечатление, что именно его профиль красуется на пятицентовой монете[127]. Лицо Джеронимо куда более органично смотрелось бы на пиратском флаге, чем на монете. Несмотря на августовскую жару, он был одет в измятую и запыленную черную куртку и выцветшую хлопковую рубаху поверх набедренной повязки, а на талии у него виднелся патронташ. Голова была перевязана красной косынкой, еще одна косынка алела на шее.

Джеронимо положил винчестер на землю, но остальные его воины продолжали держать оружие в руках. Джордж Раттен подошел поближе, чтобы переводить. Джеронимо пожал Гейтвуду руку. Улыбка разбойника напомнила Рафи скалящийся череп из папье-маше вроде тех, что мексиканцы делают на День мертвых[128].

— Приветствую тебя, мой старый друг. — Джеронимо явно пребывал в приподнятом настроении: бледнолицые согласились на переговоры на его условиях и на его территории, а вдобавок собирались поднести ему дары. — Что с тобой случилось, Длинноносый? Ноги у тебя худые, как у койота. Совсем отощал, пока гонялся за нами?

— Я рад, что ты приехал поговорить, — отозвался лейтенант.

Гейтвуд и Джеронимо устроились на седлах, положенных на бревна. Пока Джордж Раттен потчевал вождя вяленой кониной и прочими деликатесами, Рафи пошел к воинам раздавать табак и бумагу для самокруток.

Вскоре атмосфера разрядилась. Воины курили и смеялись, перекидываясь шутками друг с другом. Рафи знал, что у апачей на уме. К осени они согласятся откочевать на север в резервацию. Зиму проведут в кругу родных и друзей, питаясь казенными пайками. Ну а с приходом весны, когда в резервации станет скучно, снова отправятся разбойничать.

«Ничего-ничего, веселитесь, — думал Рафи. — Посмотрим, будет ли вам весело, когда вы узнаете о планах генерала Майлза насчет вашего народа».

Прежде чем Рафи, Раттен и Гейтвуд отбыли из форта Апачи, генерал поделился с ними своей задумкой. Он разошлет известия по всем резервациям, что президент Соединенных Штатов лично желает встретиться с индейцами и пожать им руки. Затем Майлз погрузит всех в вагоны — даже следопытов, служивших властям верой и правдой, — и отправит во Флориду.

Отныне апачи больше не будут тревожить Аризону и Нью-Мексико. Рафи знал, что и совесть не будет тревожить Майлза. По части коварства генерал мог бы дать Джеронимо фору. План генерала не вызвал восторга Гейтвуда, но лейтенант знал, что ему нужно уговорить Джеронимо сдаться, иначе смертоубийству не будет конца.

Гейтвуд сразу перешел к делу:

— Мы предлагаем тебе сложить оружие. Тогда ты отправишься во Флориду, к своим.

— Неужели здесь никого ни осталось? — Джеронимо выглядел не просто ошарашенным: его словно ударили обухом топора.

— Все уехали — все до последнего: мужчины, женщины и дети.

Лозен шла меж двух рядов синемундирников. Ей ужасно хотелось заткнуть уши. Ее не трогали их насмешки, но от звуков горнов, труб, кларнетов, дудок, банджо, гармошек и барабанов военного оркестра, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Если бы разом заревела тысяча голодных мулов, и то шуму было бы меньше.

Шаманка не знала, что оркестр исполняет балладу «О старых добрых временах»[129], и потому не понимала, отчего смеются солдаты. Лозен тихонько запела лечебный заговор. Тревога чуть поутихла, но шаманка не верила, что заговор поможет. Колченогий говорил, что снадобья и заговоры работают только при правильном, положительном настрое, а об этом сейчас не могло быть и речи.

Лозен, все еще в воинском облачении, шла рука об руку с Одинокой в хвосте колонны из пятнадцати мужчин.

В какое-то короткое мгновение женщина ощутила легкое, словно паутинка, прикосновение пальцев Одинокой: та молила шаманку о поддержке. Вслед за ними с Лозен тащились, еле переставляя ноги, еще четырнадцать женщин и двое детей.

Нантан Вечно-Опаздывающий-к-Бою обещал дать Кайите и Мартину землю и, как всегда, обманул. Сейчас следопыты стояли на платформе и ждали, когда их посадят в поезд вместе с людьми, которых они предали. Осознание того, что члены ее отряда отомстят им за измену, заставив Кайиту и Мартина хорошенько помучиться, принесло Лозен хоть какое-то удовлетворение.

Она посмотрела на Попугайчика — двоюродного брата Джеронимо. Узнав, что нантан Вечно-Опаздывающий-к-Бою отправил его семью в загадочное место под названием Флорида, Попугайчик заявил, что больше не собирается воевать, раз ему не суждено свидеться с родными. Отказались сражаться и другие. И Джеронимо, и Лозен понимали: эта битва подошла к концу и теперь начинается новая.

В конце синей вереницы солдат пыхтело железное чудище, которому предстояло отвезти в своем брюхе пленников навстречу жизни, которая будет ничем не лучше смерти. Ни один из членов отряда раньше не был во Флориде. Апачи считали, что их ждет путешествие сродни тому, которое души совершают после смерти, вот только на их долю выпала участь отправиться в путь еще живыми.

Когда паровоз изрыгнул клубы искр и дыма, дети начали плакать, а женщины заголосили, закрывая руками лица. Лозен дернулась, но все же продолжила идти дальше, затянув заговор против врагов:

Все последние тридцать лет Лозен думала, что встретит смерть на поле боя. Что ж, возможно, так тому и быть. Когда нантан Вечно-Опаздывающий-к-Бою сказал, что члены отряда отступников увидят своих родных, большинство решило, что речь идет о загробном мире. Апачи думали, что бледнолицые отвезут их куда-нибудь недалеко в этом жутком, фыркающем железном чудище, а потом убьют.

Джордж Раттен ехал с апачами в качестве переводчика. Ему доверяла даже Лозен. Пожалуй, она считала Джорджа другом, но если весь народ бледнолицых вознамерился покончить с апачами, то что сможет сделать против них один Раттен?

Лозен знала, как поступить. Солдаты их тщательно обыскали, но синемундирникам не удалось найти узкий тонкий кинжал, который она спрятала в толстую косу, заткнутую за пояс. Если бледнолицые нападут на апачей, Лозен убьет столько врагов, сколько сможет, а потом покончит с собой.

Последний из воинов забрался в вагон. Лозен опустила руку на поручень, а ногу в мокасине поставила на нижнюю ступеньку.

— Шивойе! Бабушка!

Обернувшись, Лозен увидела Волосатую Ногу, который пробирался через орущую толпу солдат. Он бежал к ней.

Шаманка отвернулась, взобралась по лесенке и вошла в брюхо железного чудища.

За ней последовали и прочие женщины и дети. Солдаты закрыли двери. Лязгнули засовы. Засвистел паровоз. По поезду прошла судорога. Он дернулся и медленно пополз вперед.

Осыпаемый золой и сажей, Рафи бежал вдоль платформы вместе с плавно разгоняющимся составом, силясь хоть краешком глаза разглядеть Лозен в окно. Когда поезд набрал скорость, Коллинз остановился. Так он и стоял на платформе, покуда хвост состава не исчез вдали.

— Йалан, шивойе, — прошептал Рафи. — До свидания, Бабушка.

Нет-нет, далеко не все бледнолицые желали, чтобы люди Джеронимо маялись хворями. Нашлись и добрые души, протестовавшие против условий содержания в форте Пик-кенс, что посреди малярийных болот Пенсаколы на западе Флориды. Через полгода добряки взяли верх. Правительство перевело маленький отряд Джеронимо в казармы Маунт-Вернона, заставы полувековой давности в штате Алабама. Она располагалась на холме, но к нему тоже подступали болота. Вокруг росли такие густые леса, что апачам приходилось взбираться на деревья, чтобы хоть одним глазком увидеть небо.

Генерал Нельсон Майлз обещал индейцам, что они увидят родных через пять дней, но на самом деле апачи воссоединились с семьями только через восемь месяцев. Джордж Раттен так и остался при них переводчиком. Доктор Уолтер Рид оказывал апачам врачебную помощь — она была весьма кстати.

Индейцы прятали детей, но власти все равно их нашли и забрали у родителей, отправив в школу для краснокожих в Карлайле, что в штате Пенсильвания. Там из подростков собирались воспитать богобоязненных законопослушных граждан. Самым младшим из юных чирикауа был Кайвайкла, чье имя, данное ему отцом Викторио, означало Груды Мертвых Врагов.

Когда детей на каникулы привезли обратно, Лозен вместе с родителями отправилась встречать поезд. Апачи в ужасе обнаружили, что многие из ребят больны чахоткой — хворью, которой индейцы прежде не знали. Однако она означала смертный приговор, поскольку болезнь не могли вылечить ни шаманы, ни лекари бледнолицых. От нее у бледнолицых в ходу было только ядовитое снадобье — галлюциногенная настойка растения лахнантес, смешанная с алкоголем, стрихнином, хлороформом и морфием. Другие бледнолицые предлагали лекарство из растертых многоножек. От всех этих зелий апачи отказались.

Дети кашляли, теряли в весе и харкали кровью. Родители, не находя себе места от тревоги, умоляли Лозен избавить ребятишек от заразы, вызывавшей болезнь. Шаманка истолкла в ступке корень растения, именовавшийся нарроу, и залила водой, а чтобы ее подогреть, кинула в сосуд четыре раскаленных камня. Перед тем как дать снадобье больным, шаманка провела все традиционные обряды, прочитала заговоры и раскидала пыльцу на четыре стороны света. Ничего не помогло.

Лозен оставалось признать, что духи оставили ее и все усилия тщетны. Всякий раз, когда умирал очередной ребенок, шаманке казалось, что с ним уходит и часть ее души. Лозен отощала от горя, беспокойства и недостатка сна. Никто не удивился, когда она и сама подхватила чахотку.

Одинокая, Племянница и Глазастая сидели подле Лозен, а Колченогий всеми силами пытался помочь ей. Все племя собралось у ее жилища: люди хором пели лечебные заговоры. Лозен слышала все, что творилось вокруг нее, но при этом воспринимала происходящее как-то отстраненно, с некой растерянностью и даже облегчением. Она же знахарка! Это она должна врачевать, а не наоборот. Впрочем, в болезни имелись и свои преимущества. Теперь Лозен была избавлена от бремени вины за то, что снадобья и заговоры не помогли.

Когда за ней прилетел Призрачный Филин, Лозен смежила веки и улыбнулась ему, будто старому другу. Ее ждала дальняя дорога, и она сгорала от нетерпения поскорее отправиться в путь. Она не стала задерживаться и смотреть, как соплеменники отнесли ее тело в лес и похоронили там, где бледнолицые вовек не сыщут ее могилы. Она не слышала плача по ней, что не стихал неделю за неделей. Она наконец-то была по-настоящему свободна и могла скакать верхом вместе с братом по горам и долам края, который она так любила и берегла.

Те, кто чтит память Лозен, знают, что она до сих пор там скачет.