Дом сказок

Иллюстрации Марины Мирры

© Марина Мирра, иллюстрации, 2024

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2024

Святая Троица, или Сошествие Святого Духа, – великий православный праздник, который казаки отмечают широко и пышно. Строгой даты у Троицы нет, в церковном календаре она празднуется на пятидесятый день после Пасхи и, как правило, выпадает на июнь. К этому дню обычно все полевые работы в станицах заканчиваются, и лето вступает в свои права.

Накануне Троицы казаки наводят порядок в куренях, украшают их букетами полевых цветов, связками трав и ветками берёзы. После торжественной церковной службы станичники целыми семьями садятся за праздничный стол, на котором обязательно есть блинцы на кислом молоке, густые щи и пирогов видимо-невидимо. На Троицу водят хороводы, поют старинные казачьи песни и пляшут «вкруговую» – без музыкальных инструментов, под пение. Троицу празднуют три дня, после чего жизнь огромной станицы снова возвращается в привычную колею.

Возвращался молодой казак Тишка домой, в родную станицу. Три года его дома не было – нёс царскую службу. Скачет красавец Тишка на своём лихом коне, всё ближе и ближе родимая сторонушка.

«Дома меня ждут не дождутся любимая матушка и невеста моя ненаглядная, Пелагеюшка», – думает Тишка и улыбается.

Вдруг смотрит – вдали его станица виднеется! «Ну, – думает Тишка, – все в станице знают, что я домой возвращаюсь! Пир закатим, хлебом-солью меня встретят!»

Но что такое? Подъехал Тишка к станице – никто ему навстречу не бежит, никто не привечает. Домишки казачьи покосились, крыши прохудились. Коровы громко ревут, не доены, не кормлены. Поля не вспаханы, не засеяны. Плач над куренями стелется, все люди друг с другом ругаются. А главное – никто Тишку не узнаёт!

Стани́ца

Казачье село, поселение.

«Совсем из ума выжил наш народец», – не верит глазам казак. Едет по станице – бабы плачут-причитают: «Лихо нам, лихо!» Послушаешь их, так и жить не хочется. Ребята малые – и те рогатки не стругают, в речке не купаются, а тоже горькие слёзы льют.

Подъехал он к своему куреню. На крылечке мать его сидит, и тоже слезами обливается.

– Вот и я, матушка! – кричит ей Тишка. – Я вернулся со службы царской! Живой и невредимый!

Куре́нь

Казачий жилой дом.

Мать плакать перестала, посмотрела на сына. Но не узнала!

– Не сын ты мне, – говорит, – лежат косточки моего сына на чужедальней стороне. – И слезами залилась пуще прежнего.

Как ни бился Тишка – не признаёт его матушка. И хоть ты тресни!

Совсем пригорюнился Тишка. «Если уж Пелагеюшка меня не узнает, – думает, – хоть в колодец иди бросайся».

Как в воду глядел казак!

– Иди, – кричит Пелагеюшка из-за своей околицы, – отсель, знать тебя не знаю! Тишка мой на другой девушке женился и погиб ни за грош на чужбине! А я так его любила…

– Что ты такое говоришь, душа моя? Вот же он я, живой, здоровый! – чуть не плачет казак.

– Иди, казачок, отсюда подобру-поздорову, а не то вилами по спине огрею! – вот и весь сказ. – За другого я замуж выхожу-то! – И ну Пелагеюшка реветь: – Ох, лихо мне, лихо!

Око́лица

Забор, ограда вокруг дома или целой деревни.

Ноет душа у Тишки. «Что же это делается на белом свете? Куда мне податься? В какую станицу бежать?»

Идёт Тишка по станице – хоть самому плачь! Вдруг видит – посреди улицы лужа большая, а в луже незнакомая старуха сидит, страшная, горбатая и кривая на один глаз. В лохмотьях и всклокоченная вся. А рядом с ней какой-то подозрительный мешок валяется.

«Так, – смекает Тишка, – надо ухо востро держать».

Только завидела его старуха – заголосила:

– Помоги, касатик! Помоги, Тиша! Шла-шла бабушка, да упала, а встать не может!

Обрадовался молодой казак, что хоть один человек его в станице признал. Забыл, что ухо востро держать надобно. Зашёл в лужу, подхватил старуху на руки, а та и кричит:

– Мешок, мешок-то не забудь!

Наклонился Тишка и поднял мешок. Что такое? Будто радостью его обдало! И такая это радость, что хоть в луже в пляс пускайся. «Бес, что ли, попутал? – думает Тишка. – Что со мной творится-то?» – И говорит:

– Штой-то я тебя, бабуся, в станице нашей досель видом не видывал!

И хочет бабку с рук спустить, на землю поставить. А та не даётся – прилипла, как тесто, не отлепишь!

– А-а-а! – хрипло и противно завизжала старуха. – Казачо-о-ок! Давненько я тебя здесь поджидаю. Сколько денёчков прошло, ужо со счёта сбилася! – И на спину ему – шмыг! – и повисла.

– Вот лихо-то, – прошептал Тишка.

– Ага, Лихо! Я – оно самое и есть! Говорили мне люди, что умней тебя казака во всей округе не найдёшь. Только я поумнее тебя оказалась!

– Выходит, так, – отвечает Тишка со вздохом. – Это ты народ взбулгачила?

– Я, я! – радостно закивала Лихо, – кто ж ещё-то? Вона, полон мешок радости людской набрала! В каждый дом заходила, у каждой бабы, казака и дитяти малого радость отняла! Твоей только не хватает…

– Уж и молодец ты, Лихо! – нахваливает её Тишка, а сам быстро соображает: как быть? что делать? – Больно маленький у тебя мешок-то, – говорит он. – Как же ты в него так много радости напихала?

– А это я, – говорит Лихо, – ногами вашу радость притаптывала, чтоб влезло побольше!

Говорят они, говорят, а Тишка тем временем от станицы всё дальше и дальше уходит с Лихом-то на закорках. Идёт и думает: «До яра дальнего дойду – и вниз головой брошусь. Сам погибну, так и Лихе этой распроклятой конец придёт».

Зако́рки

За плечами. Место на спине, где человек может что-то нести.

Только он это подумал, как Лихо ему говорит:

– Хватит, казачок, меня на своём горбу таскать, пора и о деле погутарить.

Гута́рить

Разговаривать, обсуждать.

Остановился Тишка. Слезла с него Лихо и грозится:

– Задумаешь сбежать от меня – хуже будет!

«Куда ж хуже-то», – думает Тишка. А вслух и говорит:

– Что ты, что ты! Куды-ж бежать-то? Я теперь твой слуга на веки вечные.

– Известное дело, – кивает Лихо. – Пока у тебя всю радость не заберу, не отстану.

– Да бери, – говорит Тишка. – Что её у меня, мало, что ли? Бери, да и дело с концом.

– А зачем мне её брать? Сам отдашь.

– Это как?

– А вот так. Сейчас, дай дух перевести, покажу.

Села бабка рядышком с казаком, да как закричит, как запричитает во весь голос:

– Ох, ох, ох, бедовая твоя головушка-а-а-а! Ай да казачок ты мой ненаглядный, жалко мне тебя, жалко-о-о-о, казачок, спасу нет!

У Тишки от удивленья глаза на лоб полезли.

– Жалко? Так отпусти на все четыре стороны! Зачем сердце рвёшь?

Хитро смотрит бабка:

– А давай поговорим о жизни нашей! Тогда и отпущу!

– Ну, давай, – согласился Тишка.

– Головушка твоя бедовая поседела вся, тело твоё могучее казацкое израненное всё! Воевал-то на службе у царя, себя не жалея! А много ль от царя-батюшки наград получил?

– Да ничего, – говорит Тишка, – не получил. Так не за царя же я кровушку свою проливал, а за Родину свою, за землю, на которой живу.

– Ладно, – отвечает Лихо. Видит: здесь казака не проймёшь! С другого бока подступает. Голос ещё жалчей сделала:

– Как был ты бедняком, Тишка, да так и остался! Коровёнку одну-одинёшеньку худую держал – и та сдохла!

– Это что, – говорит Тишка, – это ничего! Были б руки-ноги целы – не пропадём!

Задумалась Лихо. И говорит вдруг:

– Пелагеюшка-то твоя к другому казаку ушла!

– А вот это – беда, – сказал Тишка. И завздыхал, закручинился, да так ему стало горько, что свет белый не мил показался.

Вскочила Лихо на ноги, довольная, руки свои костлявые потирает. Довела-таки казака. Смотрит Тишка, а мешок-то с радостью вроде как поболе прежнего стал. Догадался Тишка, в чём тут дело.

«Значит, вот как ты, старая, над людьми честными издеваешься? Ну ничего, я отомщу тебе за радость украденную людскую».

И залился казак слезами, но уже понарошку. А Лихо развеселилась. В пляс пошла. Откуда только прыть в старухе взялась? Пляшет да кричит:

– Я кого хошь разжалобить-растревожить могу! Всю радость мне люди до капельки отдают! Водички попрошу напиться – кто ж откажет бабке-то? Глядишь, и разговор завязался. Как живёшь? – спрашиваю. Хорошо, говорит, живу. Кто ж тебе сразу скажет, что плохо живёт? Ничем, спрашиваю, не обижен в этой жизни? Как же, говорит, ещё как обижен! И начинает… А я подначиваю. И пошло-поехало. Человек в слёзы. А у меня ужо мешок наготове!

– Ох, и хитра ты, Лихо! – отвечает ей Тишка. – А давай в прятки сыграем. Я страсть до чего любил в детстве в прятки играть. Никто сыскать меня не мог.

– Ну что ж, – говорит Лихо, – давай сыграем, только от меня прятаться – бесполезное дело. Я тебя везде сыщу.

Стали они в прятки играть. Тишка в копну сена забрался. Лихо нашла.

В овраге в траве высокой схоронился – и там нашла.

– И правда, – говорит Тишка, – не спрячешься от тебя. Ну-ка, теперь ты попробуй схоронись!

Исчезла Лихо. Куда подевалась? Тишка туда, Тишка сюда – нет старухи. Глядь, мешок с человеческими радостями валяется. «Мешок бы развязать этот, выпустить радости – да и дело с концом», – думает Тишка. Потом опомнился: «Негоже так казаку поступать, надо сначала с Лихом разделаться».

Стал Тишка приглядываться да присматриваться. Видит: на дереве дупло махонькое, как для птички какой. А из дупла нос Лиха торчит. «Э-э-э, – думает казак, – смекай, Тишка, не просчитайся. Как же это она туда забралась? Ведь немаленькая бабка-то!» А вслух говорит:

– Выходи, Лихо! Не могу тебя сыскать. Где уж мне с тобой тягаться!

А Лихо тут как тут, довольная. Тишка виду не кажет, как будто бы удивляется:

– Где ж ты так схоронилась?

– А туточки я была. Ты мимо меня сто раз прошёл… В дупле я была, вот где!

– В такое маленькое дупло забралась! – хвалит её казак.

– Это ещё что, – хвастается Лихо, – я в нору мышиную залезть могу, никто меня там не найдёт!

– А вот в кисет мой сможешь забраться? Смотри, какой маленький! – И сам кисет вытащил, развязал.

– А то как же! Гляди, казак, гляди, глаза не вырони-то!

Шмыгнула Лихо в кисет, и Тишка его тройным узлом завязал.

– Понюхай, – смеётся, – Лихо, казачьего табачку!

Запричитала Лихо, стала просить казака, чтобы выпустил он её.

– Нет, – говорит Тишка, – ты меня жалобами не проймёшь.

Размахнулся Тишка, да ка-а-ак запустит кисет с Лихо подальше в репейник да крапиву. И бросился к мешку с человеческой радостью.

Развязал он мешок – и радость из него во все стороны разлетелась. В станице кочеты запели. Все разом, в один голос. На душе у Тишки так стало хорошо, что слов нет! «Ну всё, – подумал Тишка, – пора мне снова домой возвращаться». Не успел он шага шагнуть, а люд станичный ему навстречу валом валит, и впереди всех мать его идёт, а рядом с нею – Пелагеюшка. Плачут обе, только уже от радости.

Ко́чет

Петух.

– Дождались мы тебя, Тишу-казака нашего дорогого! Без тебя пропали бы наши головушки! – и давай обнимать-целовать его.

Тишка усы подкрутил, подбоченился, то-то, мол! И пошёл радостный.

Но на этом дело с Лихом не кончилось.

Ехал мимо той станицы богатый барин, в карете лаковой, весь в шелка и меха разодетый. Смотрит: впереди по дороге что-то маленькое лежит. Толкнул кучера – мол, придержи коней-то! Из кареты вылез. Смотрит – а это кисет. Схватил его – тяжёлый. «Золотые монеты!» – обрадовался жадный барин. Развязал кисет – выскочила из него Лихо, прилипла к барской спине. И ласково так говорит:

– Вот спасибо, друг ты мой милый, выручил! Теперь в услужении у меня будешь, пока я всё твоё добро по миру не пущу.

И кучеру рукой махнула – мол, поехали! Барин только ойкнуть успел.

И они поехали. А наша казачья сказка тут кончается.

Жила в одной станице семья казачья – отец, мать и сын их Ваня. Жили-поживали, время шло, вырос Ваня большим. Отец начал приучать его к рыбальству. Ходят на лодочке в море рыбу ловить. Раз поднялся большой шторм, лодочку их и разбило. Как самих вынесло на берег – одному богу известно. Только потом заболел отец Вани, а вскоре – помер.

Ваня остался вдвоём с матерью, трудно им стало жить, бедно. Вот раз мать даёт Ване три последних копейки и гутарит:

– Пойди, моё дитятко, на базар, купи нам хлебушка.

Отправился Ваня на базар, а по дороге видит: хлопцы тащат котика на верёвке. Он их и спрашивает:

– Куда животинку тащите?

– Утопить его в Доне хотим. Мышей он не ловит, а только шкодит с утра до вечера.

– Вот вам копеечка, купите себе леденцов, а кота мне отдайте.

Хло́пцы

Молодые люди, юноши.

Хлопцы согласились. Сунул Ваня котика себе за пазуху и пошёл дальше. Видит – ребята хотят побить собаку. Он и им дал копеечку, не дал собаку бить, себе забрал. Подходит к базару, смотрит – хлопцы ужика несут. Он спрашивает:

– Куда вы ужа тащите?

– На дерево подвесить хотим.

– Продайте мне его за копеечку!

Дон

Крупная река в Европейской части России.

Отдал им Ваня свою последнюю копейку и домой пошёл. Идёт, а за ним бегут котик с собакой, и ужик вслед ползёт. Приходит домой, мать его и спрашивает:

– Купил хлебушка, сынок?

– Нет, мама. Я из беды выручил котика, собаку и ужа. Вот они!

Мать глянула и как заголосит:

– Правду соседи говорят, что ты немного не в своём уме! Разве можно змею в дом нести? Убей её, или домой не возвращайся!

Пошёл Ваня в степь и отпустил ужа на волю. Как вдруг говорит ему ужик человеческим голосом:

– Ты спас меня от смерти, Ваня. Пойдём к моему отцу, змеиному царю, он тебя наградит. Только когда отец станет предлагать золото-серебро, ты не бери, а скажи: «Дай мне бусинку, что у тебя под языком». Та бусинка волшебная: как лизнёшь её, так и будет у тебя всё, что ни попросишь.

Пришли они в лес к змеиному царю. Тот спрашивает Ваню:

– Как наградить тебя за спасение сына моего?

– Дай мне бусинку, что у тебя под языком.

– А золото-серебро хочешь?

– Мне деньги не нужны.

Подумал-подумал змей, да и отдал бусинку. Положил её Ваня себе под язык и пошёл домой. Дома мать его спрашивает:

– Ну что, дитятко моё несмышлёное, убил змею?

– Нет, на волю отпустил. Только ты не плачь, матушка, и не ругайся, теперь у нас с тобой всего вдоволь будет!

Лизнул он бусинку, явились три добрых молодца и спрашивают:

– Чего тебе, казак?

Не успел Ваня слово вымолвить – в курени появился стол, на столе – скатерть цветная расшитая, а на скатерти – уха из донского окуня, каш не счесть сколько, осётр с тузлуком, хлеб горячий да мясные кулебяки.

Осётр

Крупная ценная рыбас вкусным мясоми икрой.

Тузлу́к

Солёная приправадля засолки рыбы.

Кулебя́ка

Закрытый пирогс рыбой, мясом или грибами.

– Эх, заживём теперь, матушка!

Вот раз отправился Ваня в город, увидал там дочь атамана. Понравилась она ему – не передать как. Приходит Ваня домой и гутарит:

– Матушка, а ну беги, сватай за меня атаманскую дочь!

– Что ты, сынок, совсем голову потерял?

– А я тебе гутарю: иди.

Атаман

Предводитель казачьего войска.

Повязала мать на голову красивый платок, пошла к атаману. Он её и спрашивает:

– Чего тебе, казачка?

– Хочу дочь твою за сына своего Ивана посватать.

Атаман как расхохотался:

– Ну что ж, сватай! Только до свадьбы пусть твой Иван за месяц построит такой курень, как у меня. Тогда и свадьбу в нём сыграем.

Вернулась домой мать, говорит:

– На смех меня поднял атаман. Сказал: «Построит Иван курень, как у меня, тогда и свадьба будет».

Дни идут, атаман ждёт, а курень не строится. На тридцатый день глядь – а супротив, на другой стороне речки, курень стоит лучше атаманского – низ кирпичный, верх деревянный, а через речку ещё и золотой мост построен. Увидала такое чудо жена атаманова и гутарит:

– Ну, муж мой, давай играть свадьбу!

Сыграли свадьбу. Живёт Иван с атаманской дочерью-красавицей, матерью, котом и собакой. Ходит молодая жена по куреню – не налюбуется: одна комната лучше другой. Любопытно ей стало, спрашивает у Ивана:

– Как ты, муженёк мой, такой красивый курень построил?

Иван молчит. Она в слёзы. День плачет, другой, третий.

У Ивана на душе кошки заскребли. Подумал-подумал и сказал:

– У меня есть волшебная бусинка. Если её лизнуть – появятся три добрых молодца и всё сделают.

– Дай мне поглядеть.

Иван дал. Она и говорит:

– А если я бусинку лизну, послушают меня молодцы?

– Попробуй, – гутарит Иван.

Лизнула бусинку царская дочь, явились три молодца и спрашивают:

– Чего тебе, казачка?

– Возьмите его, – показывает на Ивана, – а с ним кота и собаку, и отнесите их на остров посреди Дона!

– Будет сделано!

Очутились Ваня, котик и собака на острове. День там сидят, неделю, месяц. Котик с собакой думают: как спасти от беды хозяина? Переплыли они Дон, вышли на берег, отряхнулись и подбежали к куреню, в котором Ванина жена жить осталась. Кот гутарит:

– Ты стой тут, а я в курень заберусь.

Котик залез в курень, поймал там мышку и грозит ей:

– Принесите мне бусинку атаманской дочери, а то я всех вас съем!

Устроили мыши казачий круг, думают, как им быть. Мышиный атаман сам взялся за дело. Обсыпал молотым перцем свой хвостик, забрался в кровать к девице и помахал хвостиком у неё перед носом.

Казачий круг

Совет казаков, на котором решаются важные вопросы.

Ка-а-ак чихнёт девица! Бусинка выскочила у неё изо рта и покатилась по полу. Мышиный атаман подхватил её и – к котику:

– Вот бусинка!

Схватил котик бусинку и побежал к собаке. Поплыли они назад по широкому Дону, котик у собаки на спине сидит. Поднялись речные волны, зашумела, забеспокоилась великая река, и котик уронил бусинку в воду. Бултых – и нет её.

Доплыли котик и собака до берега. Сели, пригорюнились, думают – что же им делать?

Рыбаки ловили в Доне рыбу, и тут же, на берегу, потрошили её. Целый месяц собака и котик подле рыбаков тёрлись. Котик внутренности рыбьи осматривал. Поймали однажды рыбаки щуку, выпотрошили, внутренности бросили. Котик стал их проверять. Глядь, а там бусинка! Видно, щука её заглотила. Взял бусинку, положил под язык, залез собаке на спину – и поплыли они к острову. Увидал их Иван, обрадовался и гутарит:

– Родные вы мои! А я думал, вы меня бросили или утонули в Доне!

Котик протянул ему бусинку. Ваня обрадовался ещё больше. Лизнул её – явились трое молодцев и спрашивают:

– Чего тебе, казак?

– Возьмите-ка мою жену да перенесите обратно в курень её батьки-атамана, а меня, котика и собаку – в мой!

Как он сказал, так и получилось. А через месяц Ваня женился на дочери бедного рыбака. И до сих пор живут они у себя в курене счастливо.

Жила в степи рядом со станичным полем мышь. Год живёт, другой и третий – а урожая всё нет и нет, никак мышь не могла зёрнышек на зиму себе запасти. Засуха стояла в той станице – не передать какая. Ни дождинки с неба не упало. Сеют казаки хлеб – а он не родится, а если родится – то совсем мало.

Осенью, когда хлебу созревать пора, мышь с утра до ночи по полю бегала, маленькие колоски собирала, а как зима наступала – так и есть нечего, всё быстро кончалось.

Три зимы мышь впроголодь жила. Прошла третья зима, она думать стала: «Надо весной самой хлеб посеять!» Надумала и ждёт, когда снег совсем сойдёт и земля подсохнет.

Сошёл снег, тут-то мышь и призадумалась: «Вспашу я землю, а сеять нечем. Пока зёрна доставать буду, время сеять пройдёт. Где зёрна взять?»

Думала она, думала да и вспомнила о своём добром соседе: «Погутарю-ка я с воробьём. Наберём с ним зёрен и поле засеем. Живёт он один, хлеб ему тоже нужен…»

По соседству с мышью жил воробей. Гнездо у него было в дупле сосны. Он тоже, как мышь, три года мучился. Придёт весна – живёт воробей: мошек, жучков, червячков много. До конца осени он сыт, а зима наступает – так и есть нечего, урожая нет! Зимой он в станицу часто летал, но в станице своих воробьёв много, им тоже нечего есть. Прилетит он, а станичные воробьи прогоняют его, а однажды даже побили.

Прошла третья зима, воробей думает себе: «Живёт тут рядом полевая мышка, погутарю я с ней, может, пшеничку вдвоём-то посеем… Полечу-ка я к ней в гости».

Воробей полетел в степь. Летит он невысоко и видит: мышь на бугорочке сидит. Вышла из своего куреня и оглядывается. Завидела воробья, встала на задние лапки, а передние к небу подняла и кричит:

– Суседушка, сядь ко мне рядом, да погутарим с тобой.

Сел воробей на бугорок к мышке, поздоровкался:

– Здравствуй, мышь.

– Здравствуй, воробей.

Воробей её спрашивает:

– Как живёшь, суседушка?

– Плохо, сусед, живу. Урожаю нет, мышата есть просят, а хлеба взять негде, от станицы далеко живу, а казаки в поле сусеки не строят. Тебе-то хорошо, взял да и слетал в станицу, поклевал да и в гнездо!

Сусе́к

Место в амбаре, где хранится мука.

Воробей послушал мышь, покачал головой и гутарит ей:

– Ой, мышь, не тут-то было! В станице воробьёв тьма-тьмущая, им самим клевать нечего. Прилетел я однажды зимой, они прогнали меня да ещё и побили, перья повыдирали. Не знаю, суседушка, как зимовать буду.

Мышка ему гутарит:

– А давай вместе хлеб сеять.

– А давай, – согласился воробей.

– Я пахать землю стану, а ты сеять будешь.

Договорились они. Мышка сказала воробью:

– Завтра казаки будут сеять, и мы начнём. Я буду землю пахать, а ты – лети к казакам за зерном. Украдёшь зерно, прилетишь, посеешь – и обратно за зерном.

Наутро воробей и мышь пришли на своё маленькое поле. Мышка землю пашет, а воробей летает в станицу к казакам, и по зёрнышку у них крадёт, и всё на своё поле в клювике носит. Целую неделю сеяли, засеяли, наконец. Сидят-мечтают: вот уродится хлеб! Будут мышь и воробей зимовать с блинами, пирогами, в гости будут ходить друг к дружке.

Стали своё поле караулить. Мышка ночью караулила, а воробей днём летал над полем, всех жучков и мошек над колосками переловил.

Пшеничка взошла, потом колосья завязались, цвести начали, налились, созрели. Наступила осень, пришла пора убирать хлеб. Покосили мышь с воробьём колосья, помолотили, провеяли и ссыпали в одну большую кучу все зёрна.

– Давай, соседушка, делить хлеб, – говорит мышь.

– А то! Делить-то как будем? – спрашивает воробей.

– Да так и будем. У меня четыре лапы, воробей, а у тебя две. Мне четыре меры, а тебе две.

Воробей не согласился.

– Нет, мышь, это не поровну! Ты работала ночью, я работал днём, ты поле пахала, я зёрна приносил, с поля вместе уходили – значит, и делим поровну!

– Ты глухой, что ли, воробей? – злится мышь. – Сказано тебе – у меня четыре лапы работали, а у тебя – только две. Мне четыре меры, тебе – две.

Воробей разобиделся и стал кричать:

– Ног-то у меня две, а как же мои крылья? Они тоже работали! Два крыла, две ноги – будет четыре! Поровну делим хлеб!

Мышка ему отвечает:

– Крылья при работе не нужны. Они ничего не делают. А вот лапы – это другое дело. Не будь у меня четырёх лапок, я не вспахала бы землю. Лошади ведь тоже о четырёх ногах. Вот так и будем делить, мне четыре меры, тебе – две.

Долго они спорили, а потом поругались и даже подрались. Мышь у воробья перья повыдёргивала, воробей мышь в хвост клюнул.

Мышь пришла на поле и стала таскать зерно в свой курень. Воробей тоже стал носить зерно к себе в дупло. Мышь полные сусеки насыпала зерном, а воробью очень мало досталось. Рассердился пернатый и полетел к орлу, на мышь жаловаться:

– Посеяли мы вместе с мышью хлеб, убрали его с поля, помолотили, а мышь стала делить не по-дружески: себе – четыре меры, мне – две! Потому что у неё четыре ноги, а у меня две!

Орёл пообещал помочь.

А мышь в это время побежала к медведю жаловаться на воробья:

– Накажи воробья! Посеяли мы с ним хлеб. Я пахала, он сеял. Вырос хлеб – стали делить. Я ему две меры дала, а себе – четыре: у меня ведь четыре лапки работали, а у него две ноги! А он не захотел так делиться и клюнул меня в хвост!

Медведь обещал подсобить.

Прилетел орёл к медведю. Гутарили они, гутарили, спорили, спорили. Не смогли договориться, поругались и драться начали. На подмогу орлу птицы прилетели, на подмогу медведю звери прибежали. Дрались-дрались, из сил выбились и разошлись по своим куреням.

Остались только орёл и воробей. Постояли-постояли да и улетели каждый к себе домой. Видит медведь, что не осталось никого, собрал снова зверей и гутарит:

– Вот, звери, правда победила! Теперича мышь должна пир созвать на весь мир!

Мышь на радостях позвала гостей.

Прибегла к себе в курень, стала пшеничку молоть. Мелет, а сама думает: «Напеку пирогов, блинов, угощу медведя-батюшку да всех зверей».

Тут гром ударил. Тучи всю степь накрыли. Пошёл дождь. Три дня лил. Затопил всю степь и курень мышиный залил. Подхватила волна мышь и унесла её в широкий Дон. Та еле успела за листочек зацепиться. До сих пор плавает.

А воробей стал жить-поживать, хлеб сам сеять и добра наживать.

Жил на Кубани казак по имени Наум. Занимался своим хозяйством, а хозяйство у него было хорошим, добрым – кусок земли с пшеницей и кукурузой да скотина всякая.

Тогда время было мирное, не воевали ни с кем казаки, ни с татарами, ни с поляками. И каждый казак кубанский своё мирное дело себе нашёл, на коня садился только в поле и в станице и оружие в руки не брал.

Была у Наума тайная мечта: хотел он научиться вылепливать из глины всякую посуду. Никто вокруг не знал об этом – ни соседи его, ни родные. А он так хотел стать гончаром – аж душа болела.

Услышал Наум однажды, что в славном городе Екатеринодаре есть один казак, который умеет лепить из глины. Обрадовался Наум, оседлал коня и поскакал в Екатеринодар. Нашёл там мастера-гончара Ефима и начал у него глиняному делу учиться. Три месяца пробыл Наум в славном казачьем городе, все секреты гончарства узнал да и вернулся к себе.

В родной станице принялся Наум за дело. Привёз глины, соорудил станок для лепки и каждый день делал по три кувшина для зерна и для вина, по пять тарелок и по семь горшков для каши. Да ещё и расписывать их сам научился – зверями красивыми,

да цветами, да листьями, да узорами чудными. Стали приходить до гончара казаки со всей станицы и покупать всю его глиняную утварь.

А однажды пришёл до Наума сам батька-атаман Булат Мудрый. Показал ему наш казак свои глиняные чудеса, а затем пригласил атамана к столу.

Вот сидят они, пьют, едят, гутарят о жизни, о правде, о чести. Атаман и спрашивает Наума:

– Вот скажи мне, Наум, почему ты решил стать гончаром?

– Решил я работать с глиной, – ответил тот, – потому что и мы, люди, вылеплены из неё богом.

Атаман удивился такому ответу и продолжил:

– Тогда скажи мне, почему бог сделал одних людей хорошими, других плохими, а твои горшки все как один хороши?

– Да, они все хороши, но один горшок я вылепливаю для вина, а другой – для объедок. Но со временем и тот и другой могут измениться: тот, что был с вином, добрая хозяйка отдаст под объедки, а в том, который был с объедками, казаки смогут хранить крепкое вино. Так и у людей бывает.

Как приятно было беседовать атаману с мудрым гончаром! Не хотелось уходить домой! Он словно встретился с родным человеком. Но пора было расставаться, так как станицу уже накрыла тёмная ночь.

Через неделю атаман пригласил Наума и к себе в курень на обед.

Вот сидят они за накрытым столом, едят и снова гутарят о жизни, о правде, о чести. А дочь атамана, красавица-казачка Евдокия, ухаживает за ними и скромно улыбается Науму.

Стали атаман и гончар большими друзьями. А Евдокия полюбила Наума и ему стала любимой.

Подзывает Булат Мудрый однажды гончара и Евдокию к себе и спрашивает:

– Наум, люба ли тебе моя дочь?

– Очень люба, – отвечает тот.

– Евдокия, люб ли тебе Наум?

– Очень люб, батька.

– Тогда ответьте, долго ли ещё будете томить сердце старика? Когда, наконец, я увижу вас мужем и женой?

Сыграли вскоре богатую свадьбу, на которой гуляла вся станица и казаки из соседних поселений.

Наум и Евдокия любили друг друга и были очень счастливы. А более них счастлив был батька-атаман Булат Мудрый. После его смерти казаки выбрали атаманом Наума и нарекли его – батька Наум Гончар.

И приезжали к нему за добрым советом и помощью казаки и казачки со всей Кубани, и никому он никогда не отказывал.