© А. Митяев, наследники, текст, 2024

© И. Пестова, составление, предисловие, 2024

© М. Ждан, иллюстрации, 2024

© Оформление. АО «Издательство «Детская литература», 2024

В шести разных странах жили шесть Иванов-капитанов.

Все они носили тельняшки. Лодку они называли не лодкой, а ялом, компас не компасом, а компáсом, скамейку не скамейкой, а банкой.

Каждый из них, слушая сводку погоды по радио, обязательно поправлял диктора. Если диктор говорил: «Ветер северо-восточный», капитаны поправляли: «Ветер норд-ост». Если диктор говорил: «Скорость ветра двадцать метров в секунду», они тут же уточняли: «Шторм девять баллов».

А ещё жила на свете девочка Лена, которая любила рисовать. Как-то захотелось ей нарисовать лужок. Пошла она на лужок, села на травку, раскрыла альбом, взялась за коробку с красками и тут вспомнила: краски-то кончились! Тарелочки из-под красок чистые-чистые…

– Ох, горе мне! – крикнула Лена. – Что ж я теперь делать буду? Кто же выручит меня из беды?

И только крикнула так Лена – появились перед ней шесть мальчишек в тельняшках.

– Мы слышали сигнал SOS, – сказали они. – Это ты, девочка, терпишь бедствие? Что случилось? Какая нужна помощь?

Удивилась Лена: откуда взялись мальчишки? То ли из травы вылезли, то ли с неба свалились…

«Может, я расстроилась сильно, – подумала девочка, – и в расстройстве проглядела, как подошли ребята?»

И показалось Лене – беда у неё такая, что хуже не бывает. Тогда жалобным голоском она ответила:

– Я терплю бедствие. Краски у меня кончились, а магазин закрыт на учёт. Может, там до ночи учитывать будут, может, и весь завтрашний день… а вы кто такие и откуда взялись?

– Мы из разных стран, – ответили мальчишки.

– Я – Иван!

– Я – Ян!

– Я – Хуан!

– Я – Жан!

– Я – Ганс!

– Я – Джон!

– Мы – Иваны-капитаны!

– Ох, Ванюшеньки миленькие, – обрадовалась Лена, – выручите меня из беды, достаньте краски! Очень мне хочется лужок нарисовать.

– Есть! – ответили Иваны-капитаны. – Сиди здесь, скоро тебе будут краски. Дай-ка нам пустую коробочку.

– Я знаю, где жёлтая краска, – сказал Иван.

– Я знаю, где голубая, – сказал Ян.

– Я знаю, где оранжевая, – сказал Хуан.

– Я знаю, где красная, – сказал Жан.

– Я знаю, где чёрная, – сказал Ганс.

– Я знаю, где белая, – сказал Джон.

Иваны-капитаны отдали честь девочке и пошли. Пошли они и по дороге нашли старые ворота. Приладили к ним мачту, капитанский мостик, штурвал – получился отличный корабль. Столкнули Иваны-капитаны корабль на воду, на мачте шесть флагов подняли и п оплыли.

С капитанского мостика увидел Иван злого кашалота. Ушёл Иван от кашалота. Привёл корабль в Жёлтое море. Зачерпнули капитаны жёлтой краски. Поплыли дальше.

Капитан Ян ловко среди рифов прошёл и привёл корабль в Голубую реку. Зачерпнули капитаны голубой краски. Поплыли дальше.

Капитан Хуан сквозь шторм корабль провёл, остановил его в Оранжевой реке. Зачерпнули капитаны оранжевой краски. Поплыли дальше.

Капитан Жан между айсбергами проплыл и привёл корабль в Красное море. Зачерпнули капитаны красной краски. Поплыли дальше.

Капитан Ганс вовремя увидел мель, обогнул её и привёл корабль в Чёрное море. Зачерпнули капитаны чёрной крас ки. Поплыли дальше.

Капитан Джон вёл корабль в тумане, но точно привёл его в Белое море. Зачерпнули капитаны белой краски. И поплыли к берегу.

Нашли они вскоре тихую бухту, бросили в ней якорь и пошли к девочке на лужок.

– Вот тебе, девочка, краски! – сказали шесть Иванов-капитанов. – Извини, что нет зелёной. Но раз ты любишь рисовать, то знаешь, как сделать её из жёлтой и голубой.

– Спасибо! – сказала Лена.

Она пожала на прощание руку Ивану,

пожала Яну,

пожала Хуану,

пожала Жану,

пожала Гансу,

пожала Джону…

и стала рисовать лужок.

А капитаны ушли в свои страны. Ходят они по своим странам в тельняшках, называют комнату не комнатой, а ку́бриком, лестницу не лестницей, а трáпом. Если нужно будет, если кому-то понадобится помощь, они мигом соберутся вместе и поплывут на своём корабле.

В морском музее на низеньком дощатом помосте лежал якорь. Почерневший, весь в ямках и буграх, с инвентарным номерком на тяжёлой лапе, он не интересовал посетителей. Экскурсоводы тоже не задерживались около него. «Вот якорь, – говорили они. – Ему двести лет». И шли дальше – к моделям фрегатов, к корабельным пушкам, к вымпелам и флагам.

Нет, якорь не равнял себя с флагом или пушкой! Он сам был из меди и знал лучше других, каково приходится медной пушке, когда у неё внутри взрывается порох. Его даже не огорчал инвентарный номерок. Номерок прикрутили проволочкой для порядка. А тот, кто долго плавал и знает корабельную службу, не может не любить порядок.

Плохо было другое: якорь не понимал, почему о нём говорят только то, что ему двести лет. Какая разница – сто тебе, или двести, или всего один год! Для якоря важно не это…

Как-то в музей пришли отец и сын. Отцу надо было отлучиться, и он оставил сына около якоря: тут стоять было спокойно.

Мальчик обошёл якорь, а потом, хотя это и запрещено в музеях, провёл рукой по его чёрным, корявым лапам. Якорь вздрогнул от прикосновения тёплой ладошки…

«Вот бы рассказать этому мальчугану о себе! – расчувствовался вдруг якорь. – Жалко, люди не понимают наш язык».

Но тут увидел он на куртке мальчика якорёк – с якорьком-то можно было говорить!

– Слушай, малышка! Хочешь, я тебе расскажу что-то? Ну-ка, навостри уши.

Шли мы у африканского берега. И там налетел на нас шторм. На мачтах не было ни одного паруса, а бриг летел к берегу: такой ветер дул! Скверная получалась штука. У берега корабль сел бы на мель и волны разломали б его в щепки. Думать было нечего – я кинулся в воду, дошёл до дна и вот этими лапами вцепился в грунт.

Там, наверху, ветер нажимал на корабль со страшной силой, и я пахал морское дно. Застрять бы в камнях… Я знал, что для якоря это плохо кончается. Но всё равно хотел, чтобы получилось так. И я застрял в камнях. И двое суток держал бриг.

Потом шторм кончился. Меня начали поднимать. А я уже знал, что из этого ничего не получится. Канат, который соединял меня с бригом, обрубили. Я остался в камнях. А бриг, подняв белые паруса, ушёл. Он ушёл, а я остался лежать в солёной глубине между камнями, обросшими водорослями.

Я утонул. Понимаешь, малыш? А я так привык к кораблю… Я никогда не думал, что разлучусь с ним. Но ты, может быть, думаешь, я жалел, что застрял в камнях? Нет! Я утонул, но бриг-то остался на воде, где чайки и солнце. И он, конечно, поплавал на славу…

Вернулся отец. Он взял сына за руку и увёл с собой.

«Плохо получилось, – стал думать якорь. – Получилось, будто я жалуюсь на свою судьбу. А судьба моя даже завидная – меня нашёл водолаз, я в музее рядом с пушками и флагами. А сколько якорей лежат на дне моря? И будут лежать там, и никто никогда ничего не узнает о них».

В матросском сундучке, обитом медными полосками, между пачкой крепкого табака и тельняшкой, скатанной в трубку, лежала бутылка. Бутылка из зелёного стекла.

Она попала туда после весёлого праздника в честь морского бога Нептуна. На каждом корабле бывает такой праздник, когда корабль переходит из морей северных в моря южные. В тот день матросы сидели на палубе и пели морские песни. На солёном ветру бутылка сама подпевала морякам. И чем меньше вина оставалось в ней, тем громче тянула она своё «угугу».

Матросы были ладные люди. Их кожа потемнела на солнце, их волосы на солнце побелели, выгорели. Руками они могли гнуть железо и этими же руками писали ласковые письма детям и жёнам. Стоит ли удивляться, что бутылке было приятно плавать на одном корабле с ними. Она тоже любила грохот и плеск волн, скрип балок в трюме и не боялась, когда матросский сундучок начинал метаться по каюте. Это шторм раскачивал корабль, что, в общем-то, на море случается часто.

Однажды волны гремели особенно яростно. Сундучок прыгал по каюте, бутылка каталась в нём, натыкаясь то на пачку табаку, то на тельняшку. Вдруг сундучок замер на месте. Бутылка испугалась. Ведь это означало, что корабль тоже внезапно остановился. Кто мог остановить его в бушующем море? Может быть, кит? Но киты уплывают от шторма в тихие воды…

Прошло какое-то время, сундучок опять начал качаться, а потом его крышка открылась. Бутылку взял в руки матрос.

«Угугу! Какой страшный ветер! – загудела бутылка. – Как низко идут тучи! Какие огромные волны! Как ломают они корабль, налетевший на камни!.. Угугу! Как мал остров, на который выбрались матросы – просто скала в открытом море! Что же станет теперь с вами, храбрые люди? Кто спасёт вас, кто приплывёт за вами к этой скале?»

– Только ты можешь нас выручить, – сказал матрос и поднял бутылку высоко вверх. – Ты из крепкого стекла, из зелёного стекла. Помоги нам, донеси людям весточку о нашем несчастье.

«Угу! – коротко ответила бутылка. – Да. Конечно! Не сомневайтесь! Я буду плыть бесстрашно, как плавали вы на своём корабле. Я доплыву до людей, расскажу о беде. Они придут на помощь».

Матрос вложил в бутылку записку, залепил смолой горлышко, чтобы не попала вода. После этого опустил бутылку в море. Волна подхватила её, подкинула, передала другой волне с белым пенным гребнем. Скоро ничего, кроме гремящих волн, не было вокруг зелёной бутылки. Но она плыла без страха. Страх ведь проходит, когда знаешь, что только ты – и никто другой – можешь спасти товарищей.

Как волны бегут друг за другом, так бежало время. И дни были похожи на белые верхушки волн, а тёмные ночи – на пропасти между водяными валами. Может, неделя прошла так, может, больше. Море понемногу успокаивалось. Заблестело солнце. Из далёких глубин поднялись к поверхности воды рыбы. Толпы медуз, выставив на ветер свои прозрачные парусочки, путешествовали по безбрежному царству.

Плыла и бутылка. Ей уже стало казаться, что море потопило все корабли, залило всю землю и есть только она, бутылка, да на голой скале моряки, потерпевшие кораблекрушение. Но где-то далеко земля по-прежнему возвышалась над водой, и где-то плыли корабли.

Однажды в тихую ночь бутылка увидела красную звёздочку и зелёную звёздочку. Две звёздочки, не такие, как все, приближались к ней. Это были сигнальные огни корабля. Как обрадовалась бутылка! Наконец-то она поведает людям о моряках, которым нужна помощь.

Корабль подошёл совсем близко. Бутылка видела его круглые окна, видела матросов, облокотившихся на поручни. А матросы не видели её. Они смотрели на небо, усыпанное созвездиями, как серебряным песком. Если бы крикнуть им: «Угу! Остановитесь!» Но ведь не могла крикнуть бутылка, её горлышко было залеплено смолой…

Тогда она подплыла вплотную к чёрному борту, обросшему ракушками. Стала стучать в него. Только не услышали её: в середине корабля в тысячу раз сильнее стучала машина.

Дни сменялись ночами. Ночи сменялись днями. Дни и ночи были похожи на волны бегущего времени. Бутылка продолжала плавание.

Как-то на рассвете перед ней открылся берег. К утру она была совсем близко от него. Сразу за полосой прибоя, за жёлтым песком росли пальмы, стояли дома. Из домов к морю шли люди: они были в разноцветных купальных костюмах, на них были лёгкие шляпы с широкими полями, они несли зонтики, пёстрые мячи.

Счастливые люди прыгали в воду, барахтались в ней, вверх летели брызги, в брызгах вспыхивала радуга. Людям было весело, и никто не догадывался посмотреть в морскую даль. Только мальчик, строивший башню из сырого песка, вдруг посмотрел в морскую даль.

– Мама! – сказал он. – Я вижу, там плывёт бутылка…

– Какой ты ещё маленький, – улыбнулась женщина и бросила мяч подруге. – Ты всё ещё веришь сказкам о бутылках…

Как хотелось зелёной бутылке крикнуть в эту минуту: «Поверьте мальчику!» Но она не могла крикнуть…

До самого вечера бутылка плыла вдоль берегов. А к ночи подул ветер. Море закачалось, загремело. И ещё на много дней бутылка исчезла в морской пустыне.

Снова приблизилась она к берегу только осенью. Берег был закрыт густым туманом. Над серой зыбью стояла тишина. В этой тишине слышалась песня:

Это девушка на берегу оплакивала отца-моряка и его товарищей.

«Они живы. Только им надо помочь!» – хотела крикнуть бутылка. Но не крикнула. Она ведь не могла крикнуть, её горлышко было залеплено смолой. «Ах, как плохо, что на море туман, – подумала бутылка, – а глаза девушки полны слёз – слёзы тоже мешают смотреть».

Но, может быть, девушка вытерла в эту минуту слёзы, и может быть, в эту же минуту чуть дунул ветер и чуть рассеялся туман. Только девушка вскрикнула:

– Я вижу бутылку! Так моряки посылают весть о себе…

Она побежала с высокого берега к лодкам, столкнула лодку на воду, поплыла. И подобрала бутылку из воды.

Самый быстрый корабль отправился на помощь матросам. Много людей провожали его. Они собрались на пристани, махали шляпами, платками. И каждый из них думал: как важно смотреть в морскую даль. Штормы и бури будут всегда, и всегда кому-то будет нужна помощь…

Дочь моряка стояла рядом с ними. Она прижимала к груди бутылку и тихо спрашивала:

– Они ведь живы? Они скоро вернутся? И отец обнимет меня?

Бутылка из зелёного стекла отвечала: «Угу. Да. Конечно. Непременно вернутся».

Это была лёгкая и быстрая шхуна. Когда глядели на неё издали, казалось, не корабль плывёт по волнам, а летит над волнами белая птица.

Все в море знали шхуну. Океанские лайнеры, возвращаясь из кругосветных рейсов, гудели для неё басом, лодки у берега, подскакивая на волнах, кланялись ей.

Шхуна была красива. Но на море одной красоты мало. И главным её достоинством было умение плавать. А как точно она вставала у причала! Как легко находила свою дорогу между кораблями, когда они толпились в порту!

Капитаном на шхуне был человек с суровым лицом. Но его глаза смотрели добро и ласково. А суровое лицо? Оно такое потому, что в море дуют ветры, хлещут волны. И ещё потому, что под кораблём нет земли, а есть бездонная глубина.

Шхуна верила в своего капитана. Капитан верил в шхуну. Оттого-то они так счастливо плавали. На море самое главное – верить друг другу.

Но однажды случилась беда: наскочила шхуна на мину. Мина осталась от войны. Она долго бродила по морю, выставив из воды позеленевшую макушку с тупыми рогами, и всё искала, кого бы утопить.

Шхуна вздрогнула от взрыва. Казалось, он ничего не сделал ей – только обжёг белый борт жёлтым огнём. Казалось, надо только миновать вспышку огня. И всё будет хорошо, как прежде. Но вода уже хлынула в пробоину. Шхуна отяжелела, начала уходить в глубину.

Матросы спустили шлюпки, сели в них. Радист передал сигнал бедствия, тоже сел в шлюпку. А капитан стоял на тонущем корабле. Ему кричали, его торопили, а он всё стоял. Потом и капитан оставил шхуну.

Матросы взмахнули вёслами – шлюпки ушли от страшного места. Шхуна опустилась на каменистое дно. Она не легла на бок, как бывает с затонувшими кораблями, а встала между камней прямо, будто плыла прежним курсом.

Её окружила тёмная вода. Никакого движения не чувствовалось здесь, и тишина была такая, какая ещё может быть в самой середине тяжёлой горы.

Борта шхуны, палубы, мачты облепили ракушки, оплели водоросли. Когда-то белая и лёгкая, шхуна теперь напоминала косматую скалу.

Над морем вставал день, опускалась ночь. Над морем сменялись времена года. А на морском дне ничего этого не было. Как туманные сновидения, к шхуне приходили воспоминания. Виделись знакомые корабли, слышались их гудки, мигали огни в порту. И неизменно виделся человек, который последним оставил её. «Где-то он теперь? Помнит ли шхуну? А может, забыл, став капитаном другого корабля?»

Время на дне моря шло незаметно, но так же быстро, как и над морем. Шхуну заносило песком. И она стала забывать всё, что с ней было раньше. Забыла маяки, причалы. Забыла, как блещут звёзды, как светит солнце, как приходит лето, как наступает осень с ураганами и штормами, – всё забыла. Но по-прежнему помнила человека, который последним сошёл с её борта. Занесённая песком, в тёмной глубине она желала только одного: «Пусть капитану счастливо плавается по морям!»

А капитан? Да, он плавает на другом корабле. Но в его каюте на синей морской карте нарисован кораблик, похожий на белую птицу.

Когда капитану доводится плыть в том месте, которое отмечено на карте белым корабликом, он выходит на мостик, снимает фуражку и долго-долго стоит молча. Солнце ли печёт, ветер ли несёт ледяные брызги, летят ли молнии из грозовых туч, он стоит с непокрытой головой, исполняя закон верности – самый главный закон моря.

В ту пору ещё не было пароходов и плавали под парусом да на вёслах. В большом поморском селе жили тогда два парня: Андрей и Прошка. Они много знали из морского дела. Сёмгу ловили ловушками-мерёжами, селёдку у норвежских берегов брали, ходили на лодках-карбасах промышлять во льдах тюленя.

Дружными были Андрей и Прошка. Поровну, без спора делили добытое в море. На гуляньях обоим бывало весело: сколько песен один споёт, столько споёт другой. А девушки никак не могли рассудить, какой рыбак нравится им больше.

Но однажды пришлось Андрею и Прошке делить меж собой беду. Застала их на море буря. Унесла она лодку далеко от берега. Как далеко, парни не знали. Знали только, что в эту даль никто не приплывёт за ними, никто не найдёт их в этой дали.

Они не собирались в море надолго. Припасов взяли с собой мало. Скоро начали голодать. Был у них жбан с водой. Стали рыбаки воду беречь и считать её глотки́. Глоток – Андрею. Глоток – Прошке. Человек может долго не есть, но не пить долго не может. Без воды скорая смерть человеку. А Прошке и Андрею ох как не хотелось умирать!..

Андрей лежал в лодке у кормы, Прошка – на носу. Между ними стоял жбан. Когда казалось поморам, что уже приходит смерть, они брали жбан и пили по глотку. Глоток – Андрею. Глоток – Прошке.

Пришёл день, когда осталось воды в жбане на два глотка ровно. Рыбаки посмотрели друг на друга, словно прощаясь, и стало им очень жалко друг друга. Они заплакали бы. Но нечем им было плакать: слёз не было у них. Слёзы ведь тоже вода.

– Ох, Андрей, Андрей! – заговорил Прошка. – Сколько воды кругом – целое море! А не напиться. Будь оно, море, проклято! Хоть всё выпить – не напиться! Была бы моя воля, превратил бы я его в кружку колодезной воды…

– Я много за кружку дал бы, – ответил Андрей, – мерёжи свои, и дом… И всю рыбу, какую ловил бы, и зверя, какого добыл бы. А моря не отдал бы! Не моё оно море. Нам с тобой смерть в нём – поморам смерть без него. Как они будут жить без моря, чем кормиться? Нет уж, пусть море будет вечно.

– Значит, не очень хочешь ты пить, если говоришь так… – прохрипел Прошка. – У тебя, верно, глотки́ больше, чем мои. И ты больше меня выпил.

Тут схватил Прошка жбан, прижал его к губам и выпил свой глоток. И чужой выпил. Он долго ещё сосал горловину жбана, пока не упал на дно лодки.

Андрей ничего не сказал товарищу. Может быть, он не знал, что сказать. Может быть, не хотел. А может быть, не было у него сил прошептать слово.

…Случилось, на лодку наткнулись зверобои. Андрей и Прошка ещё были живы. Зверобои вы́ходили их, доставили домой. Парни поправились. Стали собираться снова в море. А о том, что произошло меж ними, какой разговор тогда был, никому не сказали.

Провожать Андрея и Прошку пришло всё село. Все желали им удачи. Был час прилива. К берегу катилось море. Водяной вал выбегал на сушу и, разлившись, пропадал в песке, оставляя, как отметину своей силы, полосу пены. Тут же бежал новый вал. Он гремел ещё сильнее, ещё дальше на песок кидал пену.

Андрей выбрал время, толкнул свою лодку навстречу волне. Лодка подскочила на гребне. Андрей ударил вёслами, сорвал лодку с гребня, и она понеслась в море.

И Прошка толкнул свою лодку. А вода ударила её под днище и выбросила на песок. Прошка стянул лодку с песка, снова толкнул. Вода опять отшвырнула лодку. В третий раз, когда показалось всем, что Прошка удержится на гребне, с моря – из самой его глубины, что ли? – прикатился гремучий вал. Он ударил Прошкину лодку и выкинул далеко за чертой пены, за грядой камней, на сухой луг. Прошка поднялся на ноги, стёр мокрым рукавом песок с лица, поглядел на поморов.

Дети, испуганно озираясь, девушки, закрыв лица платками, побежали к домам. А старики стояли на месте и глядели в землю. Но вот и они пошли в село.

Знали поморы: если море не пускает к себе человека, значит, человек когда-то сильно обидел море. А тот, кто обидел море, может обидеть друга, даже может выпить его глоток воды, когда в этом глотке вся жизнь.

После этого ушёл Прошка в леса, и никто его больше не видел. Но говорили, будто бы каждый год, когда море очищается ото льда и начинается весенний промысел, на берегу появляется человек, похожий на Прошку. И как встанет этот человек у моря, море начинает гнать к берегу льдины. И на целую неделю снова наступают холода, от которых гибнут птицы, прилетевшие на взморье вить гнёзда.

Место, где произошла эта история, – на другом конце Земли, почти прямо под нами. Там лежит странный материк – Антарктида, покрытый льдом. Тяжёлый лёд с середины материка тихо-тихо ползёт к берегам и, обламываясь, падает в океаны. С грохотом, со страшным плеском падают ледяные горы в воду. Потом они плывут по всему свету – ведь вокруг Антарктиды сходятся три из четырёх земных океанов.

Когда у нас, на верхушке Земли, начинается зима, внизу Земли, в Антарктиде, начинается лето. Оно чуть потеплее нашей зимы, но всё же лето, и в эту пору с океанских островов к ледяным берегам начинают плыть стаи пингвинов. Их путь долгий и опасный. То шторм разыграется, то акулы нападут: пингвинам никуда от них не деться – крылья-вёсла не поднимут пингвинов в воздух. Зато хорошо бывает, когда доплывут пингвины до места. В белых рубашках и белых штанах, в чёрных пиджачках толпами гуляют они по сверкающему льду, по искристому снегу, а проголодавшись, ныряют в океан за рыбой. Пингвины становятся хозяевами ледяной пустыни.

Можно подумать, что и плывут-то они в Антарктиду, чтобы стать её хозяевами. Ведь бывают глупцы, для которых смысл жизни – стать хозяином чего-то. Но пингвины не такие! Они пускаются в путешествие по океану из-за любви к пингвинятам. На островах у пингвинят много врагов, неспокойно расти им на островах. А тут никто не тронет.

Среди тех, кто приплыл на ледяной берег, был пингвин, по имени Пин-Гвин. Как и другие птицы, Пин-Гвин вскоре снёс яйцо. Он знал, что пингвинёнок выведется из яйца, если яйцу будет тепло. Пин-Гвин прижал яйцо крыльями, как руками, к животу и стал усердно греть его. Ходить, прижимая яйцо к животу, трудно, и Пин-Гвин больше стоял. Ему не было скучно стоять: он стоял и думал, как появится на свет его пингвинёнок, как славно заживут они вместе.

Пин-Гвина мучил голод. Он не ел уже много дней. И Пин-Гвин решился однажды пойти за рыбой. Он не стал бы делать этого, если бы это было нужно только ему одному. Он делал это для будущего пингвинёнка, которого любил уже больше всего на свете: голодная птица – холодная, а яйцу нужно тепло.

Рядом с Пин-Гвином стоял Пын-Гвын, неуклюжий толстяк с очень большими лапами. Он тоже грел яйцо. Пин-Гвин попросил его присмотреть за яйцом. Тот согласился.

Яйцо лежало на льду около больших ног Пын-Гвына. И надо же случиться такому – толстяк, переступая с ноги на ногу, задел яйцо, и оно покатилось. Оно катилось сначала тихо, потом всё быстрее и быстрее. Пын-Гвын сначала шёл за ним, потом побежал. Но крылья у него были заняты, яйцо упало в глубокую трещину и пропало там.

Пын-Гвын чуть с ума не сошёл от горя и страха. «Что делать, что делать?» – думал он и топтался на месте. Тут попался ему на глаза камень. Он был такой же, как пропавшее яйцо: круглый, гладкий. И Пын-Гвын дал этот камень возвратившемуся Пин-Гвину.

«Как потяжелело яйцо, – думал Пин-Гвин, прижимая к тёплому животу камень. – Хороший пингвинёнок, большой и сильный, выведется у меня. Да, славно заживём мы вместе…»

Пришло время, сразу во многих яичках раздался стук. Это стучали клювами в скорлупку пингвинята, они словно спрашивали разрешения войти в большой мир. Им, конечно, разрешали. И они выбирались из тесной скорлупы на сверкающий лёд, на морской воздух, под яркое солнце. «Когда же постучит мой богатырь? – думал Пин-Гвин. – Ну, ничего, я терпеливый, подожду». И он плотнее прижимал к себе камень.

Пингвинята заметно выросли. Они уже не картавили, произносили все буквы, даже Р. Многие из них на учились плавать и нырять, а некоторые сами ловили рыбу. Взрослые птицы толпами ходили к Пин-Гвину и спрашивали, скоро ли ждать новорождённого. «Потерпите, – отвечал он, – мой пингвинёнок неторопливый. Пригрелся там, упрямец, и выходить на свет не хочет. Пусть ещё немного понежится». Он говорил это спокойно, а у самого́ сердце уже давно было полно тревоги.

Как-то одна из птиц высказала Пин-Гвину свои сомнения: не камень ли у него вместо яйца? Ах, как Пин-Гвин рассердился! Он прогнал нахала и долго кричал ему вслед обидные ругательства. А ночью, когда все пингвины рассказывали сказки прижавшимся к ним пингвинятам, Пин-Гвин тоже стал рассказывать сказку, он рассказывал громко, чтобы пингвинёнок услыхал её сквозь скорлупу:

Пин-Гвин рассказал такую сказку и сам поверил, что птенчик услышал её. Очень радостно стало от этого Пин-Гвину. И он первый раз за всё время уснул, уснул стоя, прижимая камень к себе крепко-крепко! Проснувшись, Пин-Гвин поковылял к берегу океана.

– Слышишь этот не перестающий шум? – спрашивал он. – Это шумит океан. Океан не твёрдый, – объяснял он. – Если встать на него, провалишься и попадёшь с белого света в зелёный, к рыбам. Рыбы будто узенькие льдинки, такие же блестящие. А есть киты. Они похожи на чёрные скалы. У них из головы бьёт фонтан. Тебе понятно, что такое фонтан? – спрашивал Пин-Гвин, наклоняясь к камню. – Это огромное перо из воды.

Однажды Пин-Гвин положил свой камень, а он покатился. Пин-Гвин остановил его и отшлёпал, как шлёпали другие пингвины своих непослушных пингвинят.

– Я знаю, тебе не больно, озорнику. Ты в скорлупе, – ворчал Пин-Гвин при этом. – Но запомни, выведешься – всыплю по первое число.

Неуклюжий Пын-Гвын всё это видел и слышал. Ему было страшно сказать правду Пин-Гвину, и он ушёл в другую стаю, которая жила за ледяной горой.

Между тем лето кончилось. Молодых пингвинов уже нельзя было отличить от старых. Все начали собираться в путешествие к своим островам. Здесь стало морозно, подули ветры со снегом. Да, надо было торопиться!

В один из дней, когда океан едва колыхался, толпы пингвинов сошли со льда в воду и поплыли. Ледяной берег стал снова белым-белым. Только одна чёрная точка была на нём – это чернел пиджачок Пин-Гвина. Пин-Гвин не знал, что ему делать. Он, как и всякая птица, чувствовал приближение страшной антарктической зимы: она не щадит ничего живого. Но и плыть было опасно: яйцо так тяжело! «Остаться на ледяном берегу, – размышлял Пин-Гвин, – значит наверняка заморозить пингвинёнка. Поплыву я. В этом единственное спасение для него. Да, очень жаль, что он до сих пор ещё не вывелся…»

Пин-Гвин нашёл место, где лёд полого спускался к воде. Он прошёл медленно по этому спуску, прижал крылышками покрепче камень и поплыл. Всё тело Пин-Гвина ушло в воду, на поверхности была только голова, только раскрытый клюв, глотающий воздух, только два чёрных встревоженных глаза. «Ничего, – подбадривал себя Пин-Гвин, – доплывём потихоньку».

Он уже был далеко в океане, когда понял, что сил у него не осталось совсем. Он повернул назад и, медленно погружаясь в зелёную воду, устремился к берегу.

Если бы Пин-Гвин выпустил камень! Но ведь Пин-Гвин был уверен, что у него не камень, а яйцо с крохотным пингвинёнком, ещё не родившимся, но любимым бесконечно. Вода, окружавшая Пин-Гвина, всё темнела и темнела, будто в воду добавляли черноты. Но черноты никто не добавлял – просто Пин-Гвин опускался всё глубже.

Стаи пингвинов, молодых и старых, были в это время на полпути к своим островам. Плыть им было легко и весело. С ними плыл и Пын-Гвын, неуклюжий, с большими лапами, тот самый, который побоялся сказать о пропавшем яйце и заменил его камнем.

В одном доме жила семья: мама, папа и дочка. Был выходной день. Они позавтракали поздно и собирались мыть посуду на кухне. В это время постучали соседи и позвали всех к себе смотреть породистого щенка. Это было интереснее мытья посуды, и все побежали к соседям. А кран над раковиной забыли завернуть. Стоит ли говорить, что кран обязательно надо завернуть, если уходишь, иначе будет беда.

Вода из крана бежала ровной струйкой. Вдруг струйка прервалась. Кран громко чихнул, и из него с брызгами выскочило что-то, потом ещё что-то и ещё что-то. Эти три что-то как раз и были три пирата: пират Синий Нос, пират Красный Нос и пират Нос Крючком. Их стукнуло о тарелки, которые лежали в кухонной раковине, на них лилась вода.

Поэтому они некоторое время валялись как попало, потом стали приходить в себя.

Первым пришёл в себя пират Синий Нос. Он втянул воздух в свой синий, как слива, нос и закричал:

– Тысяча чертей! Пусть сожрёт меня акула, если это не кáмбуз!

– Камбуз! Камбуз! – завопили Красный Нос и Нос Крючком. – Отличный камбуз, адмиральский камбуз. Ну и попируем мы здесь! На разведку, ребята!

Пираты выскочили из раковины и разбежались по кухне.

Синий Нос прикатил банку с перцем, Красный Нос притащил на спине вафлю, а Нос Крючком приволок ложку с остатками сметаны. Пираты намазали вафлю сметаной, посыпали перцем и начали есть её с трёх сторон, не разламывая. Ели они страшно быстро, через мгновение вафля исчезла в их животах, и они чуть было не откусили друг другу носы.

– А теперь, – сказал Нос Крючком, поглаживая круглый живот, – за мной! Я нашёл склад оружия.

В ящике кухонного шкафа лежали ножи. Они были острые и сверкали. У пирата Красный Нос от счастья закружилась голова, и он свалился в ящик с ножами. Однако ножи для пиратов были тяжелы и велики. Пираты приуныли. Но тут попался нож от мясорубки. Они его взяли, один на троих, и двинулись дальше.

Пока они идут с ножом от мясорубки, озираясь по сторонам, самое время сказать о них следующее.

Это были ужасные пираты. Когда-то, очень давно, их боялись на всех морях и океанах. Потом перестали бояться, и они от такого несчастья стали маленькими. В огромном море им нечего было делать. Они пробрались в речку. Там их всосала водопроводная труба. По ней-то они и попали на кухню…

Из кухни коридорчик вёл в прихожую. Пираты очень быстро достигли прихожей. Первое, что увидели они, – это вешалку, даже не саму вешалку, а одежду на ней.

– Осмотреть карманы! – отдал команду Синий Нос. – Возможно, там спрятаны клады золотых дукатов.

Красный Нос ухватился за полу мужского пальто и ловко, как обезьяна, стал подниматься к карману. Синий Нос забрался в карман женской шубки, а Нос Крючком – в карман детской курточки.

– В этих душистых мешках нет ни пылинки, – проворчал Синий Нос, скатываясь по скользкому меху на пол.

Из кармана мужского пальто слышалось сопение, пыхтение. Красный Нос вылетел оттуда, чихая. Зацепившись ногой, он вывернул карман, из него посыпалась жёлтая пыль.

– Тысяча чертей! Это же табак! – догадались Красный и Синий Носы.

Услыхав про табак, Нос Крючком, не куривший тридцать лет ровно, начал быстро спускаться по шерстяной нитке, торчавшей из кармана куртки. Нитка всё удлинялась. Когда Нос Крючком спустился почти до пола, нитка натянулась, и из кармана упала четырёхпалая перчатка – пятый палец весь распустился, пока пират спускался. Нос Крючком тоже стал чихать.

Начихавшись всласть, пираты занялись дальнейшим осмотром. И вдруг они увидели галоши.

– Пусть меня проглотит кашалот! – заорал Нос Крючком. – Это отличные корабли. Без единой трещины, просмолённые как надо. Возьмём один из больших кораблей. Пусть у него меньше скорость, зато он поднимет больше груза.

Пираты уцепились за большую галошу и потащили её.

– Клянусь потрохами каракатицы, – закричал Синий Нос, – мы делаем бесполезную работу! Куда мы тащим корабль? Ни шагу дальше. Мы его загрузим здесь. Всем искать клад!

Пираты кинулись в детскую комнату. Синий Нос подбежал к кожаному сундуку с большим никелированным замком. Открыть замок – сущий пустяк пирату. Скоро Синий Нос скрылся в кожаном сундуке.

Красный Нос и Нос Крючком напали на кукол, которые сидели в уголке. Они отбирали у них капроновые одежды и сваливали в вороха. Нос Крючком надел голубую юбку с кружавчиками. Красный Нос напялил на голову чепчик с бантиком. Пираты пригрозили голым куклам ножом от мясорубки и запихали их под тахту.

В это время вылез из кожаного сундука Синий Нос. За поясом у него было три кинжала – пёрышки, которые он нашёл в пенале. В руках он сжимал авторучку.

Синий Нос страшно рассердился, увидев друзей в кукольных нарядах: как они смели заняться дележом без него? Он отвинтил колпачок у ручки и, нажимая насосик, открыл стрельбу. Первую чернильную струю Синий Нос запустил в физиономию Красному Носу, и нос у того стал синим. Вторая струя ударила в физиономию Носа Крючком. У него нос тоже стал синим.

– Пусть меня задушит осьминог! – захохотал стрелок. – Мы все теперь Синие Носы – стало быть, братья! Давайте мириться.

Пираты обнялись, потом надели на настоящего Синего Носа кофточку. Синий Нос подарил им по кинжалу и отсалютовал в обои на стене несколькими очередями из авторучки.

– А теперь без промедления носить добро на корабль! – распорядился настоящий Синий Нос.

И только он распорядился, как за входной дверью на лестничной площадке послышались шаги.

– Клянусь омаром и кальмаром, – прошептал Нос Крючком, – это морская пехота врага! Надо удирать!..

Пираты бросили нож от мясорубки и, срывая на ходу награбленную одежду, кинулись на кухню. Мигом они забрались в раковину. Красный Нос попытался влезть в кран, но его тут же отбросило струёй на посуду. Он потёр спину и, сморщившись, проворчал:

– Очень сильный прилив. Надо ждать отлива. Иначе не попадёшь в трубу.

– Немедленно за мной, хромые кефали! – заорал Синий Нос. – Или мы погибли…

Он втянул в себя побольше воздуха и нырнул в отверстие раковины. За ним бросился Красный Нос – нос у него был уже красный, отмылся. Последним нырнул Нос Крючком. При этом он запутался в мочалке. Она потащилась за ним и заткнула отверстие раковины.

Дверь открылась. Мама, папа и дочка вошли в квартиру.

– Хороший щеночек! – сказала дочка.

Папа и мама хотели сказать, что им тоже понравилась собака, что, может быть, стоит завести такую, но они ничего не сказали. Папа споткнулся о галошу, а мама попала ногой в ручеёк, бежавший в прихожую с кухни. Они только вздохнули и принялись за уборку. Да, задали им работу эти ужасные пираты…

У Маши и её брата не было ни отца, ни матери. Они жили вдвоём в большом городе, в многоэтажном доме из оранжевых кирпичей. Каждый год, как только начиналось лето, брат и сестра расставались: Маша уезжала в лагерь, а брат отправлялся в тайгу искать руду. Осенью они встречались в своём доме. К тому времени пионерские лагеря закрывались. И геологам в тайге нельзя было работать: реки там промерзали до дна, земля затвердевала, как камень, а деревья чуть ли не до макушек заносило снегом.

В этот раз, как всегда, геолог проводил сестрёнку в лагерь, а сам поехал в аэропорт. Там он сел в самолёт и полетел в таёжный город. На аэродроме таёжного города геолог пересел с большого самолёта в маленький, который летел туда, где уже работали его товарищи. Но случилось так, что в тех местах прошли проливные дожди. Они размыли полянку, на которой можно было приземлиться. Пришлось лётчику сажать самолёт километрах в двухстах в стороне. Геолог оказался на берегу реки, по которой можно было доплыть до места.

Из сухих брёвен он связал плот, положил на него вещевой мешок, сам встал на плот с длинным шестом в руках. И поплыл.

Река была неширокой, неглубокой, очень быстрой. Она весело бежала в каменистых берегах, и можно было суток за трое добраться до места работы. Но чем дальше он плыл, тем тише текла река, тем глубже она становилась. Где-то впереди случился обвал, он перегородил реку как плотина.

Скоро длинный шест не стал доставать дна. Река разлилась широким озером. На ее поверхности кружились воронки, кое-где из-под воды торчали верхушки кустов. «Надо плыть ближе к берегу». – И только так подумал геолог, около плота обозначилась широкая струя. Она пересекала озеро. Геолог изо всех сил пытался работать шестом. Но плот не слушался и через мгновение, подхваченный течением, мчался к противоположному берегу. Это река, не осилив завала, нашла себе другой путь: размыла песчаные бугры и хлынула в узкую долину. Поток ревел в долине. Он захлёстывал плот, кружил его, ударял о деревья. Геолог привязал вещевой мешок к брёвнам, лёг на плот и вцепился в него руками: «Только бы не порвались верёвки». И ещё он думал о сестрёнке: «Как бы не остаться Маше совсем одной…»

День кончался. В темнеющем небе кружили испуганные птицы. А плот всё плыл и плыл неизвестно куда. Когда совсем стемнело, вода стала убывать: разлившись по долине, она сквозь мох просачивалась в землю. Наконец плот остановился, зацепившись за вывороченный корень ёлки.

Геолог поднялся на ноги, осмотрелся. Ему показалось, что впереди виден огонь. «Кажется, спасся», – вслух подумал геолог, вскинул за плечи вещевой мешок, засунул за пояс топор и пошёл по колено в воде туда, где мерцала оранжевая точка.

Так шёл он очень долго, может, половину ночи. И наконец подошёл к костру. Костёр был похож на лесной пожар. Жарко, с треском горели в нём целые стволы елей и пихт. На бревне, которое лежало в развилках берёз, росших по краям костра, висел котёл. Котёл был так велик, что в нём целиком поместилась бы туша большого зверя. Так было и на самом деле – в котле варился лось. Геолог никак не мог понять, почему всё такое большое. Но подойди он к костру с другой стороны, увидел бы там Последнего шамана…

Когда-то на земле было много шаманов. Они жили в тайге, в тундре, жили по всему берегу холодного океана. Люди должны были отдавать им лучшие меха. Самых красивых девушек шаманы брали себе в жёны. Каждый, в чьей упряжке появлялся резвый олень, обязан был отвести его шаману. Когда по холодному океану поплыли пароходы, а над тундрой полетели самолёты, когда в тайге начали строить заводы, люди перестали бояться шаманов. И тем пришлось самим ловить рыбу, охотиться, пасти оленей. И скоро шаманов не стало. Остался только один шаман, Последний. Был он злее и хитрее других. Был он громадного роста. Он ушёл в безлюдные места и жил там в одиночестве.

Геолог медленно шёл вокруг огня и чуть не наткнулся на огромные подошвы стоптанных меховых сапог. Геолог посмотрел вверх – за ним следили два косых глаза. В них, как в мутных зеркалах, металось отражение пламени костра. Над глазами, закрывая лоб, возвышался чум из облезлых шкур: он был шапкой Последнему шаману. Из подбородка росло корявое сучковатое дерево. У Последнего шамана не было своей бороды, ещё в молодости он рассёк подбородок и посадил на нём ивовый куст.

Из темноты на мягких лапах вышли три рыси. Не спуская жёлтых глаз с гостя, они легко прыгнули на шаманскую бороду и замерли там, прижавшись к сучьям. Шаман встал, ударом руки стряхнул лесных кошек на землю и стал доставать из котла мясо. Великан разодрал тушу на куски и, присев на корточки, протянул пудовый кусок геологу. Тот, поднатужившись, принял в обе руки угощение.

Шаман ел мясо. Кости кидал рысям.

– Я знаю все звёзды, стоящие на небе, – заговорил он вдруг. – Я знаю звёзды, которые по ночам падают в тайгу. А теперь я вижу летающие звёзды. Скажи, тебе приходилось видать такие?

– Да, приходилось. Это космические корабли, – ответил геолог.

– Всё может быть, – после молчания продолжал Последний шаман. – Человек с нарт пересел на летающую звезду. Он едет теперь не по тундре – по небу. Когда-нибудь вы, люди, научитесь ездить и по Солнцу… Но разве вы стали от этого лучше? По моей-то тропе вы тоже ходите! Я протоптал её по гарям, в болотах, она начинается около вашей прямой дороги, а кончается тут. Я слышу, и сейчас идёт по ней человек.

Шаман не сказал больше ни слова. Он даже ни разу не посмотрел в сторону геолога, будто того и не было у костра. Доев мясо, шаман тут же, где сидел, лёг и уснул. Не спали рыси, они снова забрались в шаманскую бороду. И геолог не спал. Ему надо было хорошенько подумать обо всём. Надо было что-то делать. Но что? К тому же сюда шёл человек. Кто он? Может быть, станет он его товарищем. Двоим легче выбираться из беды…

Человек пришёл под вечер другого дня. Это был охотник. Но ни ружья, ни даже ножа у него не было. Зато нёс он на плечах тяжёлый тюк соболиных шкурок. Охотник сбросил тюк у костра, примостился рядом и уснул: он был усталым и измученным.

– Этот человек не увидел даже меня! – захохотал Последний шаман. Он снял с костра котёл, выплеснул из него воду, взвалил на спину и, ломая кусты, пригибая молодые деревца, пошёл по тайге. Он шёл в ту сторону, где поднималась в небо гора, из вершины которой курился зеленоватый дым.

Геологу не терпелось поговорить с охотником. Но разбудить его было невозможно. Он проснулся сам только на заре. Увидев чужого человека, охотник бросился к тюку шкурок, но, убедившись, что никто не трогал их, рассказал о том, что с ним произошло.

Он шёл в тайгу на охоту. Как-то на свежей тропе (ему показалось, что протоптана она медведями) он увидел соболиную ловушку. В ней был зверёк. Охотник пошёл по тропе и нашёл ещё соболя в ловушке, чуть дальше – третьего. Охотник обрадовался. «Кто-то расставил ловушки и забыл про них, – думал он. – Хорошо! Мне не придётся гоняться за зверем и мёрзнуть в тайге». Так шёл он по этой странной тропе через сопки, гари, болота и всё находил соболей. Их уже было так много, что он бросил ружьё и патроны. Шкурки всё прибавлялись. Охотник валился с ног под их грузом.

– Последнего соболя я нашёл недалеко отсюда, – продолжал охотник. – Мне одному не донести всего. Чтобы стало легче, я бросил в болото нож и трубку свою тоже бросил. Давай пойдём вместе. Всё, что найдём ещё, мы разделим пополам. Но за то, что я покажу тебе эту счастливую тропу, ты поможешь мне нести добычу домой.

В это время из тайги на поляну вышел Последний шаман. В руке, обёрнутой шкурой, он держал котёл. Стенки котла были красными, от них шёл жар. Шаманская одежда пахла палёным. Листья берёзы, оказавшиеся рядом с котлом, вспыхнули жёлтыми огоньками и тут же осыпались чёрным пеплом.

– Поди ко мне, удачливый охотник, – сказал шаман. – Тебя привела сюда жадность. Эти соболи мои, это я расставил ловушки на тропе. Ты взял шкурки, не спросив цены. И я сам назначу цену. Цена такая – быть тебе с этого дня камнем. – Тут Последний шаман высоко поднял котёл, наполненный жидким камнем, добытым из глубины горы, и облил им охотника.

Какое-то время сквозь камень было видно охотника. Камень быстро остывал, темнел, сжимался. Скоро валялся во мху кусок гранита величиной с ладонь. И никто не сказал бы, что в нём спрятан человек.

– Тебя принесла ко мне вода! – крикнул геологу Последний шаман. – И сейчас ты не в моей власти. Но я дождусь, когда ты покажешь свою жадность или трусость, и тогда я оболью камнем и тебя.

Геолог ничего не ответил шаману. Ему было жалко охотника…

Между тем приближалась осень. В тайге осыпалась жёлтая хвоя с лиственниц, хвоя елей и кедров потемнела, стала жёсткой как проволока. Геолог построил землянку, натаскал сухого валежника. С собой у него были рыболовные лески. Он сделал из них петли и ловил птиц. И рыбу тоже ловил в ручье, который протекал неподалёку.

Однажды к нему подошёл Последний шаман.

– Эй, человек! Собирайся, пойдёшь со мной к горе, внутри которой кипят камни. Я начинаю мёрзнуть тут. Для тебя тоже найдётся место в тёплой, как печка, пещере.

– Никуда не пойду, – ответил геолог. – Мне и тут хорошо.

– Ладно, – угрюмо произнёс Последний шаман. – Оставайся. Но ты всё равно не вернёшься домой. Ты смелый, честный, и твоя совесть не даст тебе уйти отсюда до конца жизни. Знай же: чёрные камни на этой поляне – люди. И этих людей можно спасти, если очистить камни от лишайников и грязи, а потом отнести их с моей тропы на вашу прямую дорогу.

Шаман согнал рысей с ивовой бороды и ушёл в тайгу. Скоро он вернулся с огромным чёрным камнем, расколол камень на мелкие куски и разбросал их по поляне. Потом принёс котёл болотной жижи и облил ею все камни. После этого шаман ушёл к горе, над вершиной которой курился дымок. За хозяином ушли рыси.

«Вот я на свободе, – подумал геолог, когда за сопкой скрылась островерхая шапка-чум. – Только как же я уйду отсюда, если тут останутся эти люди? Кроме меня, никто не спасёт их. И как отличить камень, в котором есть человек, от простого камня? Остаётся одно – перенести все камни до последнего на прямую дорогу. Чтобы сделать это, не хватит жизни. Прав был шаман, когда посулил мне смерть здесь».

Что бы ни делал геолог, он не переставал думать о сестрёнке. Жалко её. Ведь ей придётся жить одной в доме из оранжевых кирпичей. Как только начнётся осень, она станет зорко смотреть на улицу, по которой бегут автобусы, будет ждать, не выйдет ли из автобуса на остановке под липой брат. В ожидании пройдёт зима, и тогда скажут ей соседи, что не надо ждать брата. Он больше не приедет домой – так случалось не однажды с геологами…

И всё же геолог решил остаться в тайге. Пока не выпал снег, он собрал камни в кучу. Стал отмывать их. Вода в ручье была уже такой холодной, что жгла кожу рук, как огонь. Геолог развёл костёр и грел у него руки. Но это не помогало – пальцы у него скоро скрючились, распухли, кожа потрескалась и стала красной, как на лапах гусей.

Со стороны холодного океана приплыли низкие тучи. Из них падали редкие снежинки. Снежинки были прозрачными ледяными звёздочками. Но когда они опускались на лицо геолога, ему казалось, что это частички белого огня, так обжигали они. Подули ветры. Берега ручья покрылись хрусткими льдинками. На валунах, лежавших в ручье, намёрзли ледяные шишки. Мыть камни стало ещё труднее.

Каждый раз, засыпая на постели из еловых веток в землянке, геолог вспоминал свою Машу. Часто она снилась ему. Однажды приснилось, будто говорит он с сестрой по телефону. Он рассказал, что случилось с ним, и просил не плакать, набраться терпения и ждать его. А сестра уговаривала оставить камни в тайге и идти, пока есть силы, домой: «Ты замёрзнешь в своей одежде, у тебя даже шапки нет! А какие башмаки на ногах? Когда выпадет много снега, ты уже не сможешь ловить птиц: они попрячутся от холода. И ручей твой промёрзнет до дна, и вся рыба уйдёт в далёкие омуты. Что же ты будешь есть тогда? Брось всё, иди домой. Я так соскучилась, – продолжала девочка. – А дома у нас тёплые батареи. А как ярко горят электрические лампочки! Иди домой, всё равно ты этих людей не спасёшь, а сам погибнешь. Да и стоит ли их спасать? Ведь они сделали что-то нехорошее…»

«Я знаю, что делать! – вдруг послышался ему радостный Машин голосок. – Ты сразу, как дойдёшь до первой деревни, расскажешь обо всём людям. Тогда пойдут в тайгу охотники на широких лыжах, в шубах, с ружьями, с собаками. Тогда полетят в тайгу вертолёты. С них по верёвочным лестницам спустятся спасатели и увезут все до одного камни…»

Такие были сны у геолога. И то, что будто бы говорила ему сестра, на самом деле он говорил себе сам. Во сне ей он ничего не возражал. А наяву он возражал себе так: да, одежда никуда не годится, да, есть скоро будет нечего. Но пока я буду ходить за помощью, Последний шаман соберёт все камни в свой огромный чёрный котёл и унесёт неизвестно куда. Тогда люди навеки останутся в камне. А ведь их вина не такова, чтоб искупить её ценой жизни. Они должны вернуться домой, где их тоже ждут дети.

Несколько дней геолог потратил на то, чтобы запастись едой и починить одежду. Из шкурок зайцев он сшил себе меховые чулки. Вещевой мешок распорол и сделал из него накидку с капюшоном, чтобы надевать на куртку и кепку. Накидка спасала от ветра. Рыбу и тушки птиц геолог выпотрошил и подвесил на берёзу, растущую у землянки. Их сразу хватило морозом, теперь они будут храниться долго как неприкосновенный запас.

Между тем ручей почти замёрз. На середине его в узкой трещинке ещё бежала вода. Геолог топором вырубал во льду углубление и в нём, как в тазу, отмывал камни. Наступил день, когда ручья не стало. На его месте сверкала извилистая полоска льда. Геолог стал оттирать грязь снегом. Грязь примёрзла к корявой поверхности камней. И тогда он решил отогревать камни под курткой на груди. От тепла человеческого тела промёрзшие камни теплели и болотная грязь легко сходила с них.

Однажды он задержал в руке тёплый камень. И вдруг сквозь чёрные бугорки проглянули очертания маленькой человеческой фигурки. «Ослаб я, видимо, – подумал геолог, – мне начинают мерещиться невозможные вещи». Но когда посмотрел ещё раз, убедился, что это ему не кажется. На самом деле – от тепла его сердца камень, в который Последний шаман заточил человека, стал прозрачным.

Ох, как обрадовался геолог! Теперь он знал, как отличить камни с людьми от обычных.

Закружили метели над тайгой. Гнулись под напором ветра деревья, скрипели, стонали, как живые. Все звери, все птицы попрятались. А геолог, коченея сам, в землянке, обросшей инеем, отогревал камни. Но греть промёрзшие камни было тяжелее, чем мыть их в ледяном ручье. От холода сердце у геолога стало болеть. Ничто не болит так горько, как сердце…

За метелями пришли крепкие морозы. Они так заморозили деревья, что стволы лопались с треском, похожим на выстрел. Однажды геолог даже решил, что где-то рядом охотники палят из ружей. Но это было не так. Тайга стояла кругом дикая. И жили в ней только геолог, только люди, замурованные в камни, да ещё Последний шаман.

Геолог нашёл ещё камни с людьми. Среди них был камень со знакомым охотником. «Потерпи, – сказал геолог и погрозил ему пальцем, – сам виноват. В другой раз не польстишься на лёгкую наживу, неделю побегаешь по тайге, чтобы честно поймать соболя».

Жить геологу стало веселее. Ни морозов, ни волков, которые серым кольцом окружали землянку, он теперь не боялся. Да и зима подходила к концу…

Когда вышло на синее небо тёплое солнышко и полетели к океану из южных стран белые лебеди, по сырой, не просохшей от талых вод тайге пришёл к геологу Последний шаман. Был он заспанный, угрюмый. Рыси, сидевшие на сучьях его бороды, казались злее, чем осенью. На их боках клочьями висела шерсть.

– Ты жив, человек? – насмешливо спросил шаман. – И всё надеешься освободить из камня тех, кого я загнал туда? Напрасно стараешься. Да они и не стоят того, чтобы такой, как ты, погибал в тайге. Уходи отсюда, не мешай мне жить.

– Потерпи немного. Мне надо собраться, – ответил геолог. – Я уйду и унесу с собой вот эти камни. А гору пустых оставлю тебе.

– Ты нашёл их?! – закричал шаман и швырнул на землю шапку из старого чума.

С храбрым и честным человеком ничего не мог поделать и Последний шаман, он не имел над ним силы.

Геолог уже отошёл от землянки на добрый десяток километров, а всё ещё слышал, как стонет и воет шаман. Но геолог не думал о нём, он спешил добраться до прямой дороги, с которой тот заманил людей на свою тропу.

Он дошёл до этого места. Тогда вынул чёрные, корявые камни из-за пазухи и положил их на дорогу. С лёгким треском лопнула каменная скорлупа. Из неё вышли человечки. «До чего же малы они», – огорчился геолог. Но как только человечки сделали первые шаги, как только вдохнули таёжный воздух – начали расти и скоро превратились в обычных людей. Они осторожно пожали руку геологу. Даже не пожали, чуть дотронулись до неё – рука была вся в трещинах, распухшая, почерневшая. Ничего не сказали люди геологу. Только поклонились ему и пошли прямой дорогой, каждый к своему делу, до которого не дошёл. И геолог не стал их спрашивать ни о чём. Он верил, что они хорошо проживут жизнь.

Геолог вернулся в свой город. Он пришёл в многоэтажный дом из оранжевых кирпичей и, не дожидаясь, пока опустится лифт, побежал вверх по лестнице. Ему так хотелось крикнуть сестре, что он жив, что они снова вместе! Дверь была заперта. Геолог постучал к соседям. Соседи очень обрадовались, рассказали ему, как ухаживали за его сестрёнкой всю осень и зиму, как проводили её в пионерский лагерь. Он тут же поехал к Маше.

Он сошёл с электропоезда на тихой станции. С платформы увидел голубые домики на далёком пригорке. Увидел белые палатки и красный флаг на высокой мачте. Под этим флагом и жила его сестра. Геолог быстро зашагал в лагерь…

Вечером в лагере был костёр. Маша сидела рядом с братом и не отводила от него глаз. Да и все ребята смотрели только на геолога. А он рассказывал им эту историю.

Щенок Тузик жил в конуре из сосновых досок. Крыша конуры была крепкая – ни одному дождю не промочить; на полу лежал старый ватник – теплее и мягче не бывает подстилки. Тузик был очень доволен своим домом.

Однажды забрёл тузик в курятник. Раньше он там не бывал. Чтобы куры грядки не портили, курятник отделялся от огорода проволочной сеткой. А тут проржавела сетка. Тузик нашёл в ней дыру и пролез.

Увидел щенок кур – замер от удивления. Ходят куры важно, всё время что-то говорят друг другу или сами с собой разговаривают. Умные куры! Вдруг кто-то прокричал: «Ко-ко-ко!» Все куры на крик бросились. Тузику даже страшно стало, но он тоже вслед за курами направился. Видит: стоит петух и что-то курам показывает. Оказалось, петух нашёл зерно. Подумал Тузик, что мало смысла к одному зерну всех кур созывать. Но петух был так красив, такие великолепные перья были в его хвосте, что Тузик встал перед петухом на задние лапки.

Петух и куры щенка увидели, стали расспрашивать, кто он, где живёт. И когда узнали, что живёт он в конуре, что нет там насеста, начали жалеть его.

– Иди жить к нам, – сказала Тузику курица.

И щенок согласился.

Тузик очень огорчился, что не может разгребать мусор лапой, как это делают обитатели курятника. Но огорчение прошло, когда нашёл он кривое петушиное перо.

– Не разрешите ли вы мне взять это перо? – спросил Тузик петуха.

– Возьми, – согласился петух, – мне оно не нужно. Оно износилось порядком.

Тузик поднял торчком хвост, и петух привязал к нему мочалкой своё изношенное перо. Что стало тут с курами! От восторга они раскричались, раскудахтались. Замолчали куры только вечером, потому что наступило время лететь на насест.

Первым на жёрдочку под крышей сарая взлетел петух. На ней устроились и куры. Щенок сидел внизу и жалобно скулил. «Кудах-ах-ах!» – заахали куры. Они слетели вниз, взяли Тузика клювами за хвост и за уши, подняли на насест. Куры тут же заснули, спрятав головы под крылья. А щенку было не до сна.

«Всю ночь я не просижу на этой палке», – тоскливо подумал Тузик и тут же упал вниз. Хорошо, внизу была солома. Щенок не ушибся, встал на все четыре лапы и помчался к себе в конуру.

Прежде чем забраться в конуру, Тузик перекусил мочалку в хвосте и гавкнул на старое петушиное перо. Маленький был щенок, но понял всё же, что нельзя вести себя так глупо.

Многие из вас, верно, замечали, что в самый разгар лета, когда об осени никто и не вспоминает, вдруг появится на зелёной берёзе жёлтый лист. Если бы вы умели разгадывать тайны, вы не смотрели бы на жёлтый лист в июле равнодушно: он крошечная дверца в тайну. Я расскажу об этой тайне. Только одно условие: не старайтесь воспользоваться ею так, как воспользовался Кузьма Полкапли Ума. О нём я вам тоже расскажу.

В последний день весны под тёплым дождиком, под весёлой радугой, под раскатами грома родился осе́нник. У каждого дерева, как бы велико оно ни было, у каждого куста, как бы ни был он мал, в конце весны рождаются по одному осеннику. Пока осенники растут и набираются сил, они никуда не отлучаются из зарослей травы. Это не потому, что они кого-то боятся: их не трогают ни лесные мыши, ни мохнатые гусеницы, ни птицы. Серенькие осенники так застенчивы и скромны, что даже майских жуков считают в тысячу раз важнее и интереснее себя.

Осенники сразу принимаются за работу. Начинают делать краски. Жёлтые краски делают из солнечных лучей, красные – из огненных отблесков молний, а из лунного сияния – краски бледные и нежные, как сама Луна. Только осенникам известен секрет приготовления этих красок. А возможно, нет у них никакого секрета, кроме секрета великого трудолюбия. Ни один осенник за всю свою жизнь ни разу не сомкнёт глаз, не возьмёт в рот ни пищи, ни воды, боясь, что труд останется незавершённым. А жизнь у осенников совсем короткая – от конца весны до конца осени. Вполне вероятно, если бы спали они, пили, ели вдоволь, то жили бы дольше.

Осенник, о котором эта сказка, родился под клёном. Чтобы не спутать его с другими, давайте звать его кленовым. Вообще-то у осенников нет имён и фамилий. Для них невозможно придумать имена: ведь их понадобилось бы столько, сколько деревьев и кустов на земле. Кленовый осенник работал, как все, круглые сутки и наполнял готовыми красками тюбики из полых стеблей осота. Чтобы убедиться, хороши ли краски, однажды он испробовал их, покрасив один зелёный лист в жёлтый цвет. Краска легла ровно на глянцевую поверхность, на тонкие ветвистые жилки. Это было в июле. Не зная тайны осенников, тогда, конечно, никто не обратил внимания на жёлтую звезду, вспыхнувшую вдруг среди тёмной и сочной зелени.

Недолго любовался своей работой осенник. Убедившись, что его краски – настоящие краски золотой осени, он без передышки стал наполнять тюбик за тюбиком. Громадное дерево, под которым он жил, в намеченное природой время должно было стать жёлтым, оранжевым, красным – похожим на кусок облака, плывущего ветреным вечером по небу. А стать оно могло таким, как вы уже догадались, только с помощью осенника.

Но пора познакомиться с человеком по имени Кузьма Полкапли Ума. Кузьме было десять лет от роду. За это огромное по сравнению с жизнью осенника время он ничего не успел смастерить, ничем не порадовал родителей и товарищей. А разве были у него товарищи? Нет, пожалуй, не было. Друзья в чём-то главном похожи. Второго же такого лентяя, как Кузьма Полкапли Ума, не найти во всём городе.

Как-то Кузьма Полкапли Ума набил карманы пиджака мелкими камнями и пошёл в парк стрелять из рогатки птиц. Птицы знали рогаточника по коричневой кепке с пуговицей и разлетелись, как только увидели его. Злой Кузьма постреливал в стволы деревьев, как вдруг заметил осенника. Первым желанием рогаточника было подстрелить его. Он резинку уже натянул, но в последнее мгновение передумал, спрятался за деревом и стал следить за странным существом. А кленовый осенник – это был он, – ничего не подозревая, таскал и таскал свои тюбики с краской. Около того места, где они лежали, рабочие вырыли канаву для укладки труб. Осенник нашёл для красок другое местечко.

«Вот так чудо!» – подумал Кузьма Полкапли Ума и, когда осенник, закончив работу, присел передохнуть, бросился к нему. Осенник вовремя заметил опасность. Он метнулся в густую траву газона. Кузьма Полкапли Ума стал бить по траве своим пиджаком, стараясь накрыть осенника. И погиб бы мастер, не раздайся свист и не схвати сторож парка озорника за руку.

– Да я тут ловил… – начал объяснять Кузьма, но, решив, что сторож всё равно не поверит, скорчил жалостную гримасу и, получив помилование, пошёл домой, захватив с собой все краски осенника. Кузьма Полкапли Ума не знал, что в засохших стеблях хранятся краски. Он обнаружил это случайно, расковыряв одну из трубок. Тут же ему захотелось что-нибудь нарисовать. Он подобрал голубиное перо и, орудуя им как кистью, стал разрисовывать афишу, наклеенную на забор. И странное дело – самый небрежный мазок превращался мгновенно в золотой кленовый лист. Скоро на месте скучной серой афиши была гора листьев – жёлтых, оранжевых, чуть зеленоватых посередине, огненно-красных по краям. Листья были так хороши, так похожи на настоящие, что хотелось брать их за длинные упругие черешки и собирать в большие радостные букеты.

– Это ты нарисовал, малыш? – услышал вдруг Кузьма Полкапли Ума. Он было хотел задать стрекача, но, увидев над собой доброе лицо человека и его ласковые глаза, смотревшие из-под полей мягкой шляпы, остался на месте.

– Да, я … – неуверенно протянул Кузьма.

– У тебя же настоящий талант, мой милый! Но почему ты рисуешь на афишах? У тебя нет бумаги? Или ты просто хотел порадовать прохожих этой солнечной картиной?

– Хотел порадовать… – буркнул Кузьма и, почувствовав себя увереннее, добавил: – Мне не жалко, пусть смотрят.

Человек в мягкой шляпе – а это был старый художник – написал на блокнотном листочке свой адрес и велел обязательно прийти к нему со всеми рисунками, которые есть у Кузьмы. Пока художник объяснял, как к нему лучше добраться, около осенней картины собралось много людей. Даже троллейбус, спешивший по графику от одной остановки к другой, пришлось остановить водителю: пассажиры, изумлённые красотой нарисованных листьев, попросили об этом. Все восхищались невиданным мастерством и жалели, что нельзя снять картину с забора и отнести в музей.

– Слышишь, что говорят люди? – улыбнулся старый художник. – Они не ошибаются: у тебя великое будущее.

Кузьма Полкапли Ума целый день рисовал на больших листах бумаги осенние картины. Он и в школу не пошёл из-за этого. А когда к нему пришли ребята и отчитали за прогул, встретил их с гордо поднятой головой. В другое время школьники дали бы лодырю крепкую нахлобучку, а теперь молча стояли как зачарованные. Потом на цыпочках вышли на лестницу. Один из ребят проговорил:

– Вот так Кузьма! Палата ума!

Слухи о художнике Кузьме разнеслись по всему городу. Даже из других мест стали приезжать люди, чтобы посмотреть на его картины. Было решено в самом большом зале города открыть выставку картин Кузьмы.

Последние дни лета, когда весь город жил разговорами о необыкновенном художнике, кленовый осенник провёл в страшном смятении. Большего горя у него не могло быть, большей беды у него не могло случиться. Узнав, что пропали краски, он сразу же принялся делать новые. Но ведь невозможно сделать за несколько суток то, на что ушло целых три месяца. К тому же дни стали короче и небо часто заволакивали мглистые тучи, лили дожди – всё кругом было серым и тусклым.

И ещё боялся осенник, что снова появится мальчишка и снова начнёт бить пиджаком по траве, охотясь за ним. Не знал кленовый осенник, что Кузьма Полкапли Ума пуще всего на свете остерегался, как бы не узнали люди происхождения чудесных красок. Он обходил парк стороной и отговаривал других ходить туда.

Пришла первая осенняя ночь. Все осенники – сколько их было на земле – взяли краски и взобрались на свои кусты и деревья. Устроившись в трещинах коры, балансируя на тоненьких веточках, они красили листья. Вспыхнули багровым огнём кусты жимолости, ряды лип словно окутались тончайшим жёлтым полотном, фиолетовыми стали шары подстриженного боярышника, вереницы берёз по косогорам превратились в золотые паруса, плывущие в синие дали. От этого праздника красок людей охватывали восторг и неясная тревога.

Кленовый осенник тоже начал красить листья своего клёна. Но как мало красок было у него! Их хватило только на то, чтобы покрасить листья около самого ствола. И клён стал похож на огромную лампу: под высоким абажуром из зелёных листьев горел узкий огонь из листьев жёлтых. Скоро жёлтые листья опали с клёна, как и со всех деревьев. А зелёные, удивляя людей, держались до самых холодов. Только морозный ветер оторвал их от веток и засыпал снегом.

Кузьма Полкапли Ума не ходил в парк и не видел странного клёна. Об осеннике, у которого украл чудесные краски, он и думать забыл, но с нетерпением ждал, когда откроется выставка. Все картины в дорогих рамах уже висели на стенах зала. Около касс, где продавались билеты, толпилось каждый день множество людей.

В день открытия Кузьму с почётом первого провели к выставочному залу. К тому времени он уже научился с достоинством кланяться и держать себя как подобает знаменитому мастеру. Распахнув двери, Кузьма Полкапли Ума поклонился всем и движением руки, медленным и значительным, пригласил входить в зал. Люди вошли. И возглас недоумения вырвался у всех… в дорогих рамах ничего не было. Под ними на полу валялись листы бумаги, потемневшие и скрученные. С ними случилось то, что неизбежно случается с осенними листьями. Такое уж свойство имеют краски, сделанные осенниками.

С виду будильник был как все будильники. Стоял он тоже, как все будильники, на этажерке. И, как у всех будильников, было у него только одно дело: в нужное время подымать с постели хозяина.

Студент Петя каждый день заводил будильник, сдувал с него пыль, иногда смазывал механизм машинным маслом. Петя относился к будильнику как к товарищу, дорожил дружбой с ним и рассчитывал, что будильник не станет его обманывать. Пете это было очень важно: ведь студенты никогда не высыпаются и, если улеглись в кровать, готовы спать целые сутки.

Но что получалось на деле? Пете надо было идти в парк сажать липы. Будильник позвонил так рано, что Петя в парке до прихода друзей один посадил все деревья. Потом будильник позвонил очень поздно, и Петя опоздал на свидание, которое сам назначил студентке Тоне.

В первый раз Петя ругал будильник, но не очень. Зато в другой раз ему досталось! Студент швырнул в будильник букетик незабудок, топал так, что тряслась этажерка, и ругался:

– Эх ты! Врун несчастный! Бессовестный лжец! Погоди, я тебя разделаю под орех.

– Ты знаешь, что это значит? – спросила этажерка, когда Петя ушёл в институт. – Тебя сначала будут строгать рубанком, потом скоблить ножом, потом тереть наждачной бумагой, потом пропитают олифой, потом намажут краской, потом резинкой сделают на тебе узоры, как на ореховой доске…

– Не продолжай! – испугался будильник.

Он поверил этажерке, ведь она знала всё точно, она сама была разделана именно под орех.

На этажерке этажом выше жил деревянный восточный мудрец. Пете подарил его товарищ по институту, который приехал с Востока. Мудрец день и ночь смотрел в одну точку и, верно, в подтверждение своих мыслей всё время кивал большой головой.

– Слушайте! – обратился к нему будильник. – Сделайте, пожалуйста, чтобы исполнилось моё желание. Не хочу я больше быть будильником.

– Ладно, – проговорил мудрец, – пусть желание твоё исполнится.

Как только были сказаны эти слова, будильник начал расти. Рос, рос, вырос и стал похож на человека. Будильник достал из шкафа Петину рубашку-ковбойку, спортивные брюки, натянул их на толстый живот, крикнул весело «прощайте» и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он думал: «Как хорошо, что я догадался бросить это будильное дело. Уж теперь-то я избавлюсь от упрёков!»

Будильник встал у подъезда, разглядывая, что делается на улице. На лавочке сидел пожилой мужчина. Он улыбался прохожим, прохожие улыбались ему и иногда обменивались несколькими словами. «Вот бы и мне так сидеть на солнышке!» – подумал будильник. И только он так подумал – человек поднялся и ушёл. Человек был пенсионером, он пошёл собираться на рыбную ловлю.

Будильник тут же занял лавочку, стал глядеть на прохожих и улыбаться им. Прохожие тоже отвечали улыбками. К лавочке подошёл мальчишка в красном галстуке. Он улыбнулся и спросил:

– Скажите, в этом доме есть ржавые кровати или разбитые радиаторы?

Будильник тоже улыбнулся:

– Конечно! И ржавые кровати, и разбитые радиаторы есть.

– Может, вы знаете, в какой квартире? – оживился мальчик.

– В пятьдесят седьмой, – не задумываясь, ответил будильник.

– За мной! – крикнул мальчишка приятелям и помчался во двор.

– Не проходила ли здесь собака? Рыжая. С большой серебряной медалью? – обратилась к будильнику старушка. Она не улыбалась. Ей было не до улыбок.

Но будильник всё равно улыбнулся и сказал:

– Проходила. Её хвост только что торчал из-за газетного киоска.

Старушка побежала к киоску. А около лавочки остановился мужчина в тюбетейке. Мужчина был приезжий. На его плече лежал свёрнутый в огромную трубу, тяжёлый, как бревно, ковёр.

– Где останавливается автобус? – с улыбкой спросил мужчина.

– Здесь, – улыбнулся будильник.

Мужчина сбросил ношу, вытер пот и стал глядеть вдоль улицы. Пока он стоял, много автобусов проехало мимо, и ни один не остановился.

– Что же вы меня обманули? – нахмурился приезжий.

– Что же вы меня обманули? – тут же послышался голос старушки. Её собака нашлась вовсе не за газетным киоском, а у телефонной будки за углом.

– Что же вы меня… – Мальчишка в красном галстуке был вежлив и не сказал слова «обманули», но все и так догадались, какого слова здесь не хватало.

Будильник вздрогнул. «Опять меня бранят». Он вспомнил ссоры с Петей и подумал, что человек в тюбетейке сейчас швырнёт в него пудовым ковром, а старушка натравит собаку. Тогда он встал с лавочки, обхватил живот руками и, переваливаясь, побежал с улицы.

Будильник не умел пользоваться лифтом. В Петину квартиру он подымался пешком и так устал, что упал около этажерки. Отдышавшись, он разделся и попросил мудреца превратить его снова в обычный будильник. «Что же мне теперь делать, – хныкал будильник, – может быть, вы, сосед, посоветуете?»

Мудрец долго не отвечал. За один день он сказал столько, сколько полагается сказать хорошему мудрецу за всю жизнь. Но то ли ему стало очень жалко будильник, то ли просто нельзя было мудрецу не ответить на вопрос, он произнёс ещё два слова:

– Перестань обманывать.

Это действительно был мудрый совет.

И будильник перестал врать. Теперь студент Петя не бросает в будильник цветы, не топает ногами, не грозит разделать его под орех.

Дед Иван и его внук Ваня жили на пасеке, ухаживали за пчёлами. Дед Иван был совсем старый. Но его глаза смотрели зорко. А руки, хотя и вспухли жилы на них и пальцы плохо гнулись, делали всё так ловко, что ни одной пчеле он ни разу крыла не помял. Пчёлы знали пасечника, не кусали его. Наверное, они считали деда самой большой, самой трудолюбивой и самой умной пчелой.

Ваня тоже знал пчелиные повадки. И его пчёлы не трогали. Возвращаясь из деревни на пчельник, мальчик приносил деду поесть и рассказывал разные новости.

Каждый раз Ваня рассказывал хорошие новости: жизнь кругом была хорошая. Но однажды пришёл он с тревожной вестью. В далёкой стране, где тёплое море с голубой водой, где горы зелёные от подножий до вершин, фашисты решили казнить человека, у которого очень доброе сердце. Мстили ему фашисты за то, что он сражался с ними во время войны. Тогда не удалось поймать его. Схватили они его теперь. Доброму человеку – а звали его Ко́стас – оставалось жить всего две недели.

Дед Иван и внук опечалились. Только пчёлы ничего не понимали: как светлые капли они исчезали в прозрачном воздухе над лугами и возвращались с тяжёлыми сладкими ношами.

– Эх, дед, дед! Достать бы шапку-невидимку… Дошёл бы я до той тюрьмы, посбивал бы все замки́. Выпустил бы Костаса на свободу. Да вот беда, нет теперь таких шапок…

Дед Иван долго молчал, а потом заговорил:

– Верно, шапок-невидимок теперь нет. Раньше были – все сносились. Только я тебе, внук, скажу, нынче время не такое, чтобы человек на хорошее дело шёл невидимым. Ни к чему это. Если сил у тебя хватит, дам я тебе шапку иную, шапку-храбрецовку. Будешь ты шагать в ней, и все тебя будут видеть. Пока шапку не снимешь, пуля тебя не достанет, сабля не зацепит… Я по себе знаю. Когда я в этой шапке перед врагами появлялся, бежали они от меня в страхе. Маршал мне, бойцу своему, эту шапку дал…

– Дойду, дед! – обрадовался Ваня. – Доставай шапку скорее.

Пошёл дед Иван в сторожку, вынул из окованного сундучка шапку-храбрецовку, надел на внука. Потом обнял Ванюшу и дал последний наказ:

– Смотри, шапку дорогой не оброни. Беда будет.

Не близок был путь до тюрьмы, где в узкой, холодной темнице сидел Костас. Пересёк Ваня свою страну. Потом ещё две страны – из конца в конец. По горам, по долинам, по берегу тёплого моря мальчик торопился к тюрьме. По дороге он заходил в любой дом, и там кормили его. В одном доме стал он садиться за стол, снял шапку-храбрецовку и хотел повесить её на вешалку.

– Стой! – закричал хозяин. – Откуда взялась тут вешалка? У меня её не было.

Замер Ваня с протянутой рукой. Смотрит, а вешалки уж нет. Она будто растаяла.

– Берегись! – сказал хозяин дома. – Это фашист Эсэсовец был тут. Он и камнем, и зверем, и даже человеком может прикинуться, как прикинулся сейчас вешалкой. Его послали за твоей шапкой.

После этого перестал Ваня снимать шапку. Чувствовал он, что Эсесовец идёт за ним по пятам.

Тюрьму, где Костас ждал казни, фашисты построили в таком месте, что на сто километров вокруг не было ни души. Деревни, какие близко к тюрьме стояли, они сожгли дотла. Пастухов, охотников и рыбаков прогнали. И у тропинок поставили на вышках пулемёты. Около этих пулемётов и началась самая трудная дорога.

Посмотрел мальчик издалека на вышки, дедову шапку поправил и зашагал без страха и сомнения вперёд. Увидели его фашисты. Пули, как градовой дождь, ударили. Пыль на дороге подняли. С кустов посыпались сбитые листья. Только надёжно хранила Ваню шапка, ни одна пуля его не коснулась. Испугались фашисты, никогда они такого не видали. Кинулись от пулемётов вниз, скрылись в лесу.

А Ваня торопился дальше – до казни Костаса оставалось три дня и две ночи. Устал Ваня, пить ему захотелось. Услышал он – в стороне ручей шумит. Пошёл к нему. Преж де, чем наклониться к воде, осмотрелся по сторонам – Эсесовца нигде не видно. Птицы поют в небе, над цветами жуки летают, холодные струи в ручье тихо свиваются друг с другом, траву колышут у берегов.

Встал Ваня перед водой на колени, только хотел глоток сделать, как плеснула вдруг мутная волна. Мальчик едва успел отскочить в сторону – это Эсесовец волной обратился, хотел с Ваниной головы шапку-храбрецовку смыть. «Нет, не буду пить из ручья, – подумал мальчик, – терпеть надо. Шапку потеряю, не спасу Костаса».

А Эсесовец понял, что мальчик устал, и начал ему под ноги бросаться – то вывороченным корнем, то острым камнем… Только Ваня различал, где корни и камни настоящие, а где нет – у таких и травка не растёт и букашки не бегают, боятся.

Пытался Эсесовец веткой обернуться и сбить с Вани шапку. Но и тут у него ничего не вышло. Разглядел мальчик эту ветку – листья на ней будто из железа были, жёсткие, неподвижные. А на других ветках легко качались на своих черешках листочки, и солнышко сквозь них просвечивало.

К вечеру, когда за вершиной горы скрылось солнце, потянуло из ущелий прохладой, и Ване стало шагать полегче. Далёкие и высокие горы – и камни на них и леса – видны были как днём. А низкие горы потемнели, там легли сиреневые тени, синий туман стал закрывать их от глаз. «До чего же хорошо тут! – подумал Ваня. – А люди мучаются. Самого лучшего человека казнь ждёт…»

Всё стихло кругом. Показалось Ване, что ветер навсегда улетел в эту ночь с земли: и деревья, обвитые плющом, и птицы в гнёздах, и бабочки под листьями, и ручьи, падавшие с уступов, – всё словно окаменело и стало таким же тяжёлым, как горы. Почувствовал мальчик, что очень устал. Стал он думать, как войдёт в темницу к Костасу, как обнимет его, расскажет про деда, про всех людей, которые помогали в трудной дороге. И мальчику почудилось, что навстречу идёт Костас, протягивает руки, закованные в кандалы. Прижался Ваня к его груди, и так стало мальчику хорошо и тепло, как никогда ещё не было.

На мгновение очнулся Ваня – не Костаса он обнимал, а край скалы, нагревшейся за день. Пронеслась тревога в голове – не имеет он права заснуть! Но сон не боится храбрецов. Храбрые тоже спят. И Ваня уснул. Успел только поправить на голове шапку-храбрецовку. А Эсесовец обернулся ураганным ветром. Пронёсся ветер, прошумел над Ваней и сдул шапку-храбрецовку. Проснулся мальчик, вскинул руки к голове, а шапки нет. Филином захохотал Эсесовец, и хохот его долго ещё отдавался по ущельям…

Фашисты надели на мальчика стальные наручники. К рассвету привели его в тюрьму. Бросили в темницу Костаса.

– Вот тебе твой освободитель, – сказали они, – и его казним вместе с тобой.

Заплакал Ваня. Слёзы бежали по запылённому лицу. Это были не слёзы страха. Это были слёзы горькой обиды и большой досады на самого себя. Не мог простить себе Ваня, что потерял шапку-храбрецовку.

Костас нежно гладил мальчика по голове, тихо позванивали кандалы на его руках. Ваня не знал языка, на котором говорил Костас. Но чувствовал, что тот зовёт его быть до конца мужественным.

А Эсесовец тем временем добежал до главного фашиста, и тот решил сразу шапку примерить. Но только он надел её, как скорчился весь: глаза у него выпучились, нос сплющился, скулы пошли вширь. Не знал фашист, что только честный и добрый человек, у которого в сердце есть любовь к людям, мог носить её.

Решили фашисты шапку-храбрецовку уничтожить. Положили на широкий пенёк, взяли топор и начали рубить. Но топор затупился, согнулся, а шапка была цела. Бросили её в огонь. Догорел костёр, потухли угли, а шапке ничего не сделалось. Тогда привязали к ней свинцовый шар и бросили в озеро на самом глубоком месте. После этого с облегчением раструбили на всю страну, что Ваня в тюрьме, а шапка его спрятана и найти её невозможно…

В тех горах, что окружали тюрьму, жил парнишка Ни́кос. Когда-то вся его семья там растила виноград. Фашисты сожгли их дом. Отца, мать, сестру и братьев убили. Остался Никос сиротой, но со своих родных мест не ушёл. Он отыскал в горах небольшую пещеру – она ему стала вместо дома. Ел грибы да орехи, из родников пил воду со сладкими ягодами. А дел у него было много: ветки деревьев спутаются – распрямит их; птенцы из гнезда выпадут – подберёт и в гнездо положит; рыбьи мальки после разлива дорогу к реке не могут найти – он им канавку прокопает.

Стал Никос шапку-храбрецовку искать. Много по берегам рек и озёр ходил парнишка. И вдруг увидел примятую траву: что-то тяжёлое тащили. «Уж не шар ли свинцовый?» – подумал он. Пошёл по следу Никос. Дошёл до воды. Курточку и старенькие штаны сбросил одним махом. И нырнул в самую глубину.

Открыл он глаза в воде. В жёлтом полумраке увидел водоросли, рыб и у корней кувшинки шапку-храбрецовку. Свинцовый шар в тину ушёл, а шапка лежит вся на виду. Старой зазубренной раковиной перепилил Никос верёвку и достал шапку. Никогда он таких шапок не видел. Сорвал Никос алую гвоздику, приколол её на шапку и тропинками, которые были известны ему одному, заспешил к тюрьме.

Вовремя оказался у тюрьмы Никос. Фашисты уже вывели из камеры Костаса и Ваню. Человек с добрым сердцем и мальчик, крепко взявшись за руки, шли к месту казни.

Опешили конвоиры, когда перед ними появился Никос в шапке-храбрецовке. Бросились наутёк. Со сторожевых вышек ударили по храбрецам из пулемётов. Но Никос обнял Костаса и Ваню, и пули только буравили дорогу у их ног и с визгом отскакивали от камней в стороны.

Шапка отважного бойца надёжно хранила жизнь трёх товарищей. Невредимыми уходили они в горы. Там, за горами, ждала их длинная дорога, полная борьбы и надежд. И шапка деда Ивана ещё не раз сослужит им добрую службу.

Жила девочка Туся, и был у неё дедушка Буся. Туся относилась к Бусе очень плохо: когда дедушка говорил ей «доброе утро», она показывала язык, когда он звал её обедать, она падала на пол, дрыгала ногами и кричала, будто надо было есть не манную кашу, а горчицу.

Но Буся любил Тусю. «Пусть внучка орёт, как резаный поросёнок, – думал Буся, – пусть показывает язык. Всё равно она самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле». Встречая соседей, знакомых и совершенно незнакомых людей, дедушка начинал перечислять достоинства внучки.

Но не только соседи, даже совершенно незнакомые люди не верили ему. Это сердило дедушку. С теми, кто не признавал достоинств Туси, он переставал здороваться. Скоро во всём городе не было человека, которому дедушка Буся согласился бы пожать руку.

«Как же доказать, что Туся самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле?» – думал дедушка. Этот вопрос не давал ему покоя до тех пор, пока детский журнал не объявил конкурс на лучший рисунок. Узнав о конкурсе, Буся купил Тусе карандаши «Радуга», двадцать ластиков и три самых дорогих альбома. Он принёс всё это Тусе и сказал: «Рисуй!»

Туся обрадовалась, но рисовать не стала. Из альбомов она сделала дом, из цветных карандашей – забор, из ластиков выложила дорожку к дому. Дедушка взял карандаши, чтобы очинить их, Туся упала на пол, стала дрыгать ногами и кричать. Когда внучка успокоилась, Буся сам нарисовал картинку, подписал внизу «Туся» и отправил в журнал. «Молодец, Туся! – сказал редактор журнала, получив картинку. – Непременно надо напечатать».

Когда почтальон принёс читателям номер журнала, в котором была напечатана картинка, Буся вывел Тусю во двор, стал гладить по голове и приговаривать: «Ты самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле». И показалось дедушке, что соседи, знакомые и совершенно незнакомые люди начали верить ему.

Когда радио объявило конкурс на лучшее стихотворение, Буся посадил Тусю на колени и стал просить её сочинить какой-нибудь стишок. Буся при этом кормил Тусю шоколадом. Внучка шоколад съела, но стишок сочинять не стала. Тогда Буся сочинил сам, переписал стишок кривыми буквами на бумажку и отправил на радио. «Молодец, Туся!» – сказал редактор радио, получив стишок, и велел диктору прочитать его на всю страну.

Дедушка Буся, когда стишок передавали по радио, открыл окно и включил приёмник на полную мощность. Стоя у окна, он гладил Тусю по голове, приговаривая: «Ты самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле!» Соседи, знакомые и совершенно незнакомые люди стали говорить: «Да, напрасно мы не верили этому раньше».

Объявило свой конкурс телевидение. Оно попросило ребят слепить фигурки из пластилина. Вы уже догадались, что и как было. Буся лепил жирафа, а Туся в это время замазывала пластилином щёлки в паркете. Буся пристраивал хвост фантастическому зайцу, а Туся пихала пластилин в носик чайника. Буся раскатывал в ладошах хобот слона, а Туся склеивала пластилиновыми горошинами страницы «Домашней энциклопедии».

Прошло некоторое время. И однажды диктор прямо с экрана телевизора сказал: «Молодец, Туся! За фигурку жирафа тебе присуждена первая премия – голубая лента, за фантастического зайца вторая – пластмассовая дудочка, за слона с хоботом третья – самокат. Приходи завтра в студию, мы вручим тебе награды».

Дедушка Буся обрадовался, что теперь все увидят Тусю. Туся обрадовалась, что пойдёт в телестудию, где работает живой диктор. Обрадовались соседи, знакомые и совершенно незнакомые люди: им было приятно, что на свете есть такой одарённый ребёнок.

На другой день дети и взрослые собрались у телевизоров. Они увидели на экранах стол, на столе коробку с призами, за столом Тусю, Бусю и диктора.

– Слово предоставляется Тусиному дедушке, – сказал диктор.

– Туся самая красивая, самая умная, самая нежная, самая гордая, самая-самая на земле! – сказал дедушка. – Давайте скорее премии.

– Сейчас-сейчас, – ответил диктор, открывая коробку. – Мы должны ещё обрадовать Тусю тем, что наши премии не простые, а волшебные: ленточка сама завязывается бантом на голове победителя, дудочка без помощи рук держится у его губ, а самокат едет, если даже победитель не отталкивается ногой.

Тут из коробки выпорхнула лента. Она покружилась над столом и опустилась не на Тусину голову, как ожидали все, а на голову дедушки. Лента сама стала завязываться бантом. Ей не за что было зацепиться на Бусиной лысине, тогда она завязалась на бороде.

Вылетела из коробки пластмассовая дудочка и повисла в воздухе у дедушкиных губ. Буся хотел отмахнуться от неё, дунул, и дудочка заиграла торжественный марш.

Туся, увидев это, легла на пол, стала дрыгать ногами и кричать: «Дед! Отдай игрушки сейчас же!» Диктор бросился развязывать бант на бороде. Но ему не удалось это. Под ноги дедушке подкатился самокат и очень быстро увёз Бусю из студии…

Что было дальше, никто не знает. И я не знаю. Я тоже сидел у телевизора в это время. А на экране после отъезда Буси появилась табличка: «Перерыв по техническим причинам».

Ни Юлька, ни Петька не знали, что это любовь. Просто им обоим было очень хорошо оттого, что оба они живут на земле. Говорили они друг с другом не чаще, чем с остальными ребятами двора. Но когда встречались по дороге в булочную или в школьном коридоре, на Юлькином лице появлялась улыбка, ямочки на щеках становились глубже. И Петька улыбался застенчиво, счастливо. Будто его только что похвалил известный писатель или космонавт.

Так бы и жили они целые годы, не зная, почему улыбаются при встречах. Но однажды кто-то написал на стене дома: ЮЛЬКА + ПЕТЬКА = ЛЮБОВЬ.

С того самого часу жить ребятам стало ох как тяжело! Каждый встречный – и большой и маленький – глядел на них с подозрением и старался сказать что-нибудь обидное. Казалось, что люди прочли эту надпись так: ЮЛЬКА + ПЕТЬКА = ВОРЫ.

Теперь при встречах Петька краснел и смотрел на Юльку озабоченными глазами. Его маленький нос в коричневых веснушках кривился. А Юлька каждый раз отворачивалась и старалась скорее пройти. Юльке было хуже, чем Петьке. Его родители только посмеялись, а Юлькина мать погрозила ремнём, которым связывали чемоданы.

Что делать, Петька не знал. Знал он только одно – поскорее замазать надпись на стене. И сделать это надо было ночью – если бы за этим занятием кто-нибудь увидел Петьку, то засмеяли бы мальчишку вовсе.

В угловом подъезде дома, в подвальном этаже, жил дед Семёныч. Раньше он работал дворником, а теперь был пенсионером. Петька набрался храбрости и пошёл к нему за краской: у запасливого деда должна была сохраниться краска, которой год назад красили дом. Дед Семёныч краску дал, но за это пришлось Петьке рассказать всё о своей и Юлькиной беде.

Тёмной ночью, когда Петька замазывал надпись, в своей комнатушке сердился дед Семёныч. Кто-нибудь скажет: «Велика важность – старик сердился! Стоит ли на это обращать внимание, да ещё писать об этом?» Стоит, конечно. Семёныч был не простым стариком, а волшебником. И уж если он рассердился, то что-то должно было произойти. А сердился он на глупых людей, которые смеялись над Юлькой и Петькой.

Это всё происходило весной.

В начале лета Семёныч отправился на завод, где работали Юлькины и Петькины родители. Он несколько раз прошёлся мимо проходной завода и вернулся домой. Этого было достаточно, чтобы заводской комитет выделил путёвки для Юльки и Петьки в одну смену и в один и тот же пионерский лагерь.

Лагерная жизнь – известная, хорошая жизнь. Семёныч всё знал об этой хорошей жизни, всё – от подъёма флага до спуска. Он знал даже день, когда Юлькин отряд пошёл в лес за грибами.

«Случай подходящий», – подумал Семёныч и сделал так, что Юлька не вернулась в лагерь. Заблудилась Юлька в лесу.

Вернулся отряд без Юльки. Поднялся в лагере переполох. Больше всех жалел Юльку Петька. Он побежал к начальнику лагеря и попросил, чтобы послали на поиски его, Петькин, отряд. Начальник ответил, что пионеры будут сидеть в палатках, а в лес пойдут взрослые.

Но разве Петька мог сидеть в палатке, когда Юлька, может быть, плакала где-нибудь в овраге или в болоте? Дурацкая надпись на стене и насмешки людей ничего не изменили: если хорошо было жить Петьке на земле, то только потому, что на этой же земле жила и Юлька. Петька прокрался в кладовую, взял там вещевой мешок, сунул в него котелок, флягу, спички, кусок хлеба и ушёл в лес.

Дед Семёныч из своей комнатушки видел всё, что творится в лагере, и был очень доволен поступком Петьки. Он выжидал время, когда надо подсказать мальчику, в каком направлении идти, чтобы встретить Юльку. «Найдёт Петька Юльку в лесу, приведёт её в лагерь, – рассуждал дед, – и тогда уж никто не будет смеяться над ним. И даже строгая Юлькина мама поймёт, что у дочки есть настоящий друг. А за то, что есть друг, не грозят ремнём. Радуются этому».

Но вдруг Семёныч перестал видеть лагерь и лес. Стар был дед и не заметил, как подошла к концу его волшебная сила. Растерялся старый дворник, стал ругать себя за всё, что натворил. Надо было идти к родителям Петьки и Юльки, сказать, что их дети по-настоящему в лесу заблудились. Но дед испугался и не пошёл: как школьник, сидел тихо дома и ждал, чем всё это кончится.

К ночи вернулись в лагерь те, кто ходили искать Юльку. Девочку не нашли. Ребята старшего отряда разожгли на бугре громадный костёр. Пламя бушевало до рассвета и всё звало Юльку… Только девочка была далеко и не видела огня.

Петька, как только вышел за ворота лагеря, сразу направился в берёзовую рощу. Грибы отряд собирал там. Петька скоро нашёл подтверждение этому – сбитые мухоморы и обрезанные корешки. Правой стороной роща выходила к полю. Тут Юлька не могла потеряться. Не могла потеряться она, если бы всё время шла прямо: девочка попала бы к реке и по берегу сама вышла бы к лагерю. А вот слева роща смыкалась с мокрым лесом, где росли осины и тощие ёлки. «Юлю надо искать там», – рассудил Петька.

Мальчик хотел сразу идти в чащу. Но уж очень неприятно было наступать на зелёные моховые кочки, которые как губка были пропитаны водой. Петька рассердился на себя за такие мысли, прыгнул на кочку, приготовился прыгнуть на другую.

«Нет, не здесь вошла Юля в лес, – возникла у него догадка. – Она в тапочках была и, конечно, не полезла бы в такую сырость!» Мальчик вернулся на сухое место. Он шёл по песчаному взгорку, заросшему жёсткой травой и брусничником с маленькими глянцевыми листочками. Слева во всю глубину рощи белели берёзы, они росли по две, по три, по четыре от одного корня. На них, как на тончайших колоннах, высоко лежала зелёная прозрачная крыша – просвеченная солнцем листва. Справа без ветра дрожали листья осин. В нижних сухих ветках ёлок чуть слышно попискивали крохотные серенькие синички.

Петька слушал синиц, шёл по брусничнику, по жёсткой траве и не заметил, как брусничник сменился кустиками черники, как сухая трава стала сочной, как кончился песчаный взгорок. Весёлых берёз уже не было видно, кругом стояли кривые деревья, обросшие сизым мохом. Будто бородавки, росли на них тёмные древесные грибы. На половину живых веток приходилась половина чёрных веток без единого листочка. Тут начиналось болото. «Вот Юля, так же как я сейчас, не заметила, что ушла из рощи в другой лес, – думал Петька. – Может быть, она рядом где-нибудь?» И Петька начал звать Юльку, аукать. Но никто не отозвался.

Выбирая, где посуше да поудобнее, Петька шёл дальше. Каждый свой шаг он делал так, как сделала бы его Юлька: куст крапивы она обошла бы, на трухлявый пенёк не наступила бы – вдруг под ним змея?

Летнее солнце долго стоит на небе. И когда наступили сумерки, Петька валился с ног от усталости. Ночью по болоту идти нельзя. Мальчик стал готовить ночлег. Нарезал ножом ивняка, настелил на него камыш, собрал сухие ветки, насшибал гнилушек. Сидя у маленького дымного костерка, Петька отпил из фляги несколько глотков воды, отщипнул маленький кусочек хлеба и начал думать.

Думал он о своей ребячьей жизни: о том, как здорово влетит ему, когда он вернётся в лагерь, о том, что Юля, может быть, уж нашлась, а если нет, то как страшно ей сейчас одной в болоте – без огня, без хлеба и воды. И ещё он думал, что Юля – самая лучшая девочка на свете. И пусть его прогонят из лагеря, пусть что хотят сделают с ним – он будет искать её, пока не найдёт. И ещё одно – он сам удивлялся своей смелости.

Туман на болоте был такой, что скрыл от глаз даже ближнюю гриву камыша. В небе светила полная луна. Но и её Петька не видел, видел он на её месте большое серое пятно, будто кто-то незаметно поставил перед Петькой запотевшее стекло. Шорохи, всплески, шумные вздохи и бульканье слышались со всех сторон. Петька было подумал, что это камыш шумит и плещут волны в болотных окнах. Но ветра не было. Это ужи и гадюки ловили мышей в осоке, и из глубины болота выходили на поверхность пузыри гнилого воздуха.

«Почему мне не страшно? – спрашивал сам себя мальчик. – Может быть, потому, что Юля где-то недалеко?»

– Ю-ля! Ю-ля! – крикнул Петька что было сил. – Ю-ля!

Ответа не было. Только стихли на минуту шорохи. Петькин голос заглушило туманом, запутался голос в чаще камыша, засосала его чёрная грязь в трясинах.

Всю ночь Петька не сомкнул глаз. Как только наступил ранний рассвет, он пошёл дальше. И снова старался мальчик идти так, как прошла бы по этим местам девочка в тапочках: выбирал путь поудобнее, посуше. Петька не был следопытом, но каждый следопыт на его месте поступил бы именно так.

Солнце, едва поднявшись над землёй, начало жарить вовсю. Над Петькой кружились роем слепни. Чёрными градинами падали они на его лицо, на шею, кусали через рубашку. Избавиться от них было невозможно. Скоро начала мучить Петьку жажда. Пить ему хотелось как никогда в жизни. Один раз он остановился, снял мешок, достал из него флягу с водой. Фляга была тяжёлая и холодная. Петька подержал её около воспалённой щеки, потуже забил пробку, сунул флягу в мешок, завязал его двойным узлом и пошёл дальше. Он берёг воду для Юльки.

Наступил полдень. Воздух над болотом звенел на разные лады. Миллионы букашек, мух, стрекоз, бабочек, жуков создавали этот звон своими крылышками. Поэтому Петька не сразу услышал новые звуки, приближавшиеся к нему со стороны далёкого леса. И только когда заглушили они всё, Петька поднял глаза вверх и увидел вертолёт. Он летел низко над болотом. Петька замер на мгновение, потом снял галстук и начал махать им над головой.

С вертолёта тоже увидели мальчика. Машина стала снижаться, пригибая к земле струёй воздуха камыш и осоку. С Петьки сдуло тюбетейку, но он не побежал за ней, а смотрел, как лётчик открыл дверцу и опустил к Петькиным ногам верёвочную лестницу. Лётчик махал рукой, приказывая Петьке подниматься.

Петька медлил. «Юлю нашли»? – кричал он лётчику. Гул мотора заглушал слова. Лётчик покрутил рукой, ткнул пальцем в свой лоб и показал Петьке большой, крепкий кулак. Петька, всё ещё раздумывая, взялся за нижнюю круглую ступеньку лестницы. «На вертолёте мы её сразу найдём!» – решил он.

На Петькины расспросы лётчик отвечать не стал. Когда вертолёт набрал высоту и полетел к лесу, он снова постучал пальцем по лбу, только по Петькиному. И показалось Петьке, что лётчик смотрит на него совсем не сердито. Сердце у Петьки сжалось в комочек от радостной догадки и тревожных предчувствий: конечно, Юлю нашли и, конечно, влетит Петьке по первое число, а может быть, и ещё больше.

Промелькнули под вертолётом болото, мокрый лес, берёзовая роща. Петька увидел сверху, как вожатые разгоняют ребят с футбольного поля. Больше Петька ничего не видел: ни того, как в центре поля приземлился вертолёт, ни любопытных лиц ребят, ни лагерного доктора, ни Юлькиной матери, которая помогала нести Петьку в изолятор.

К вечеру Петька пришёл в сознание. У его постели в белом халате сидела Юлькина мать. Петьку мучил один вопрос: «Нашлась ли Юля?» Но он побоялся задать его. Только мать сама догадалась, она приоткрыла дверь в коридор, и в этой узенькой щёлке показалось улыбающееся, с ямочками на щеках Юлькино лицо. Юлька руками прижимала к пёстрому сарафану флягу и зачерствевший кусок хлеба, те самые, что носил Петька с собой по болоту.

Жило-было мыло. Оно стирало бельё. Приходилось и другой работой заниматься – весной и осенью мыть рамы, например.

Однажды собралась большая стирка. Бельё лежало в двух больших узлах. Мыло старалось вовсю. Уже целый таз чистого белья был отправлен сушиться на чердак. И вот во время такой работы в углу корыта вдруг стал дуться мыльный пузырь. Дулся, дулся, надулся и полетел к открытому окошку.

Был ветерок. Мыльный пузырь, важно покачиваясь, поплыл по воздуху. Долго он так плавал, всем показывал свои прозрачные бока, на которых отражались зелёные деревья и солнце. Когда пузырю надоело летать, он направился к электрическому фонарю.

– Слушай-ка! – сказал мыльный пузырь лампочке. – Освободи место под абажуром. Со мной фонарь будет красивее.

– Ты же не умеешь светить, – ответила лампочка. – А потом, ты подумал об электрическом токе? Когда он побежит внутри тебя, ты сгоришь.

Мыльный пузырь ничего не понял из объяснения. Но решил, что лучше не связываться с таким опасным делом. В это время облака закрыли солнце. Потемнело, похолодало. Пузырь испугался и стал думать, куда бы ему спрятаться, пока солнышко за облаками. Он начал метаться: то опускался почти до травы, то взлетал до самых крыш.

– Вы что-то потеряли? – услышал он вдруг голос.

Пузырь увидел за стеклом окна куклу в капроновом платье. Это она спрашивала его.

Мыльный пузырь не мог признаться такой красавице в том, что ему страшно, и он ответил:

– Я ищу родственников. Вы не знаете, где они?

– Ах, это ужасно – потерять родственников! – прошептала кукла. Её глаза закрылись: у красавицы был обморок.

Пузырь повертелся у окна, потыкался головой в стекло и полетел дальше. «Да, конечно, мне надо найти родственников, – думал он. – С ними будет не так страшно. Но кто мои родственники?» Как пузырь ни старался, вспомнить этого он не мог. Удивляться тут нечему: голова у него была абсолютно пустая.

Во дворе на кончике лавки сидел пушистый котёнок. «Это, верно, мой брат», – подумал пузырь и подлетел к котёнку.

– Нет-нет! – промяукал котёнок. – Мы не родные. Я нашу семью знаю.

Пузырь направился к георгинам, которые росли на клумбе.

– Наша родня вся тут, – ответил самый большой цветок.

Мыльный пузырь от огорчения заплакал. По его тонким круглым щекам покатились две слезы. А может, это были не слёзы. Может быть, на пузырь упали две дождевые капли. Облака в это время сгустились в тучи, пока ещё тихо, но грозно заворчал гром.

– Что же мне делать? Где же мои родственники?! – закричал в отчаянии пузырь.

– Я знаю твоих родственников, – донёсся до мыльного пузыря скрипучий голос. Это говорила деревянная бельевая прищепка, которая висела на верёвке между столбами. – Видишь открытое окно? Пока его не захлопнул ветер, лети туда. А там уж кого-нибудь спросишь, где лежит кусок мыла.

Мыльный пузырь что было сил помчался к окну. Он так напрягся, что даже вытянулся в колбаску. В комнате было тихо, тепло. Страх у пузыря прошёл, и он громко крикнул:

– Где тут живёт мыло? Пусть поспешит встретить своего сына.

– Сыночек! – донёсся в ответ усталый голос. – Иди скорее, я обниму тебя.

Это говорило мыло. Оно лежало в мыльнице и отдыхало после стирки. Мыльный пузырь посмотрел на говорившего и замер от удивления.

– Ты мой отец?! – возмутился он. – Да ты понимаешь, что говоришь? Ты, коричневый сморщенный урод!

– Да, да! Это ваш отец! – смущённо зашуршали в тазу выстиранные рубашки. – Он постарел. И у него тяжёлая работа…

– Ну и дурак! – громыхнуло корыто, стоявшее в углу.

– Ага, теперь я твёрдо знаю, что ты мне не отец, – позеленел от злости мыльный пузырь, – родной отец не позволил бы посторонним оскорблять сына. Будьте здоровы! – насмешливо крикнул он и направился было к окну. Но остановился: за окном гремел гром, шёл дождь.

На улицу лететь было страшно. Жить рядом с некрасивым отцом он стыдился. Из зелёного пузырь стал серым. От досады его круглое лицо стало принимать форму груши. И вдруг… пузырь лопнул.

Всю зиму Кряква и Селезень прожили в тёплом доме.

А когда наступила весна, их вместе с другими утками посадили в большую клетку, погрузили в автомобиль и повезли на городские пруды. Крякву с Селезнем выпустили в небольшой, круглый, как карманное зеркальце, прудик. В самой середине его на крепких столбах был устроен дощатый помост, окрашенный зелёной краской. На помосте лежала охапка сухой травы и кучка тонких прутьев.

– Красота! – крякнула Кряква и взобралась на помост. – Счастливой называют такую жизнь, как наша. Ты посмотри, Селезень, нам даже не придётся хлопотать о строительном материале для гнезда – здесь всё есть.

– Благодать! Блаженство! – булькнул Селезень, полоскавший клюв в свежей воде.

Он ловко, как вёслами, заработал ногами и помчался прямо к кормушке, в которую сторож парка с берега сыпал пареные зёрна пшеницы.

Поздней ночью весь город уснул. Не спали только электрические фонари – они светили, не спали Кряква с Селезнем – они вслух мечтали.

– Вот так и будем жить, – говорила Кряква. – Никто нас не обидит здесь. Озорных мальчишек прогонит милиционер. Кошка к нам не подберётся. Ведь правда не подберётся?

– Не подберётся. Где ей подобраться, – соглашался Селезень. – Кошки не умеют плавать, и вообще они боятся воды.

Так говорили они до рассвета. На рассвете Селезень принялся строить гнездо. Прутья он перемешал с травой, и гнездо было готово. Тогда Кряква снесла в новом доме первое яйцо.

Она несла яйца всю неделю – в день по яйцу. И когда снесла семь штук, стала насиживать их.

Деревья были зелёными, на клумбах по краям пруда распустились большие яркие цветы, когда из яйца вылупился первый утёнок. Кряква была без ума от радости. Селезень тоже. В восторге он сунул голову в воду, выставил из воды хвост с завитым пером и очень долго так плавал.

За первым яичком треснуло второе, и ещё один утёнок запищал в гнезде. К вечеру вывелся последний, седьмой птенец. Кряква тут же решила устроить детям первое купание. Она важно прошла к краю мостка и стала глядеть, как утята, словно коричневые комочки ваты, легко опускаются на воду.

И тут чуть не случилось несчастье. Седьмой утёнок сбросил с себя только часть скорлупы, другая часть прилипла к его хвостику. И когда он, не желая отставать от братьев и сестёр, тоже оказался в пруду, в скорлупу набралась вода. Утёнок стал тонуть. Но Селезень был начеку, он нырнул, расколов клювом скорлупу, и вытолкнул утёнка из воды. У Кряквы от пережитого страха, от радости, что всё обошлось благополучно, выкатились слезинки из глаз.

Кряква и Селезень начали учить своих детей. Первым уроком должно было быть плавание. Но утята и без того хорошо плавали. Тогда Селезень с согласия Кряквы первым уроком сделал знакомство с кормушкой. Утята быстро набили зобики, и родители, радуясь такому успеху, поставили всем семерым по пятёрке. Конечно, не в дневники, у уток дневников нет. Они поставили им пятёрки мысленно.

Дни проходили за днями. Утята росли. Вместо пуха их теперь покрывали гладкие коричневые пёрышки. У утят-мальчиков на зависть утятам-девочкам перья в хвостах завились колечком.

Когда утята стайкой уплывали подальше от мостков, Селезень шёпотом спрашивал Крякву:

– Будем ли мы учить их летать? Посмотри, какие крепкие перья выросли у них на крыльях.

– Ты с ума сошёл! – шипела Кряква. – Зачем им летать? Куда это нужно лететь от такого благополучия? Будь это в моих силах, я бы сейчас же выщипала у каждого своего ребёнка маховые перья…

Лето подходило к концу. Листья на деревьях стали жёсткими. С цветов опали лепестки. И даже здесь, в городе, где солнце за день успевало нагреть камень домов, зори стали холодными. Приближалась осень.

Однажды ранним свежим утром Крякву разбудил тонкий свист. Она открыла глаза и вздрогнула: над круглым, как карманное зеркальце, прудиком летал её утёнок. Это в его крыльях свистел воздух. Шестеро утят с воды, вытянув шеи, следили за полётом. Утёнок скоро устал и начал снижаться. Раскинув крылья, выставив вперёд жёлтые лапки, он шлёпнулся в воду. Весь окутанный холодными брызгами, утёнок радостно прокричал своё «ура». И тогда остальные шестеро сорвались с места, замахали крыльями и лапками, побежали по воде и тоже один за другим поднялись в воздух.

– Мама! Почему же ты не сказала нам, что мы можем летать? – спросил Крякву утёнок. – Это так хорошо! А как далеко, как много всего видно сверху!

– Что ещё придумал, – закрякала Кряква. – Пусть летают другие, тебе незачем летать. Сколько уток в полёте разбилось о провода, сколько попало в когти соколу? Сколько окоченело в осенних буранах? Тебе что, хочется пропасть, как они?

– Нет, не хочется, – ответил утёнок. – Я боюсь сокола, а когда ты говоришь об осеннем буране, мне становится холодно.

– То-то, – довольная, прокрякала Кряква, – вам лететь некуда: все мы, утки с городских прудов, зимуем в тёплом доме.

Поздней осенью облетела листва с деревьев. Цветы завяли, их стебли почернели и согнулись до земли. Вода в пруду стала тёмной и холодной, как лёд. Солнышко светило ярко, но совсем не грело. В один из таких дней к пруду снова подъехал автомобиль. Двое рабочих вытащили из кузова лёгкую лодку и большой сачок на длинной палке. Они спустили лодку на воду, сели в неё и поплыли на середину пруда, к мостику.

– Слушайте, – сказала Кряква, обращаясь к утятам. – Я объясню, что надо сейчас делать. Как только люди протянут к вам эту сетку на длинной палке, забирайтесь в неё и сидите там смирно, не бойтесь. Это не очень приятно, но необходимо, чтобы попасть в тёплый дом.

Лодка подплывала ближе и ближе. Утята посмотрели на мать Крякву, на отца Селезня и вдруг ринулись в воздух.

– Куда вы? Куда? – кричала Кряква. – Смотрите, что надо делать.

С этими словами она важно вошла в подставленный сачок, к ней туда же забрался Селезень. Сквозь сетку они смотрели на своих детей, круживших в прозрачном небе, и жалели, жалели их.

Рабочие посадили Крякву и Селезня в клетку, поставили её в автомобиль. Они не спешили отъезжать, всё смотрели на семерых утят. А те продолжали кружиться над прудом. Круги становились шире, выше. Наконец стайка исчезла в синем, солнечном просторе.

Ба́кен плавал на самой середине реки. Был он сделан из жести, покрашен суриком и издали походил на огромный поплавок. Чтобы не уплыл он никуда, к его днищу была привязана цепь с якорем. Якорь увяз в глинистом дне и надёжно держал бакен на месте. На самой верхушке бакена жила лампочка. Обычная электрическая лампочка, родные сёстры которой есть в каждом доме.

Лампочка родилась на заводе. После того, как она научилась гореть, ей выдали футлярчик из мягкого картона, поместили в ящик вместе с другими лампочками и повезли. Лампочка радовалась этому: она знала, что в любом месте, куда бы её ни привезли, она будет светить. А это было самым главным, это было смыслом жизни.

Однажды ящик открылся, и лампочка оказалась в руках бакенщика. Бакенщик положил её в карман брезентового плаща. Вскоре послышался тихий, мерный скрип. Скрипели тихо и мерно, в лад взмахам, вёсла лодки, плывущей к бакену.

– Ну, вот и хорошо! – сказал бакенщик, когда установил лампочку на место.

«Да, кажется, неплохо!» – согласилась про себя лампочка. Бакенщик уплыл, и лампочка принялась с любопытством рассматривать всё вокруг. Далеко во все стороны, насколько можно было видеть, бежали низкие синие волны. Они легонько вскидывали бакен, бакен плавно переваливался с боку на бок. От этого постоянного качания у лампочки закружилась голова. Но то ли потому, что скоро привыкла, то ли потому, что воздух на реке был таким свежим, лампочка стала чувствовать себя прекрасно.

Скоро на бакен прилетела белая чайка. Она часто отдыхала здесь и, чтобы наладить дружеские отношения, рассказала лампочке о том, что живёт у дальнего берега в камышах, что у неё птенцы и что они очень любят уклеек. Отдохнув, чайка ещё раз поздравила лампочку с назначением на бакен.

– Очень удачно вы устроились! – крикнула она с высоты. – Вы совсем не будете терять времени, чтобы добираться к месту работы.

В воде под бакеном мелькали стаи рыб. На них было интересно смотреть. Но тут из-за поворота реки, из далёкой дали, где зелень лесов сливается с голубым небом, выплыл пароход. Он был похож на белую гору. Лампочка во все глаза глядела на него, слушала музыку, которую доносил с палубы ветер. Над капитанской рубкой взлетело белым шариком облачко пара, и над рекой пронёсся гудок. Пароход гудел басом.

Его голос понравился лампочке. Она даже подумала, что это приветствие ей. И когда бакен подскочил на волнах, катившихся от парохода, лампочка не рассердилась, а закивала в такт ударам волн.

Ей очень хотелось, чтоб скорее наступила ночь – тогда бы она показала, как ярко может светить, показывая путь красавцам пароходам. Ночь была тихая, лунная. Свет луны лежал на реке ровной полоской, словно с берега до берега перекинулась светлая тропинка. И от лампочки тоже уходила тропочка. Она то пропадала, то возникала снова – это потому, что лампочка то вспыхивала, то гасла.

Так вспыхивали и гасли все лампочки на бакенах, что стояли по обеим берегам реки от самого её истока до самого моря. А мимо этих мигающих огоньков спокойно плыли пароходы, полные людей, и баржи, полные товаров, и плоты – длинные, сырые, пахнущие сосновым бором.

Под утро реку, и берега её, и низины на берегах затянуло туманом. Лампочка ничего не видела вокруг себя. Позади, спереди, справа, слева, закрывая воду и небо, неподвижно лежала сырая мгла. Лампочке, хотя она всю ночь светила и нагрелась в работе, стало зябко. Но вот вверху начало розоветь: это пробивались лучи солнца.

Солнце поднялось высоко и грело воздух. Потянул ветерок. Туман зашевелился, словно живой, и стал таять. Откуда-то издали донеслись до лампочки крики чайки. Птица вынырнула из тумана, села на бакен.

– Ну, как дела? – спросила белая чайка лампочку.

– Хорошо! – ответила лампочка и смутилась. – Туман напугал немножко. Было так одиноко… Я ведь первый раз вижу туман.

– Совсем не подумала об этом, – сказала чайка, – я-то знала, что будет туман. Мы, речные жители, чувствуем, как изменится погода. Мне следовало предупредить тебя. Сегодня ты можешь спокойно отдыхать: день наступил тихий, жаркий.

Так стала жить и работать на бакене лампочка. Однажды под вечер увидела она чайку. Чайка быстро взмахивала крыльями, летела над самой водой. Она не села на бакен, как это делала раньше, крикнула на лету: «Будет буря! Берегись!» – и понеслась к далёкому берегу.

«Чудно́, – подумала лампочка. – Так тепло на реке! Может, чайка спутала что-нибудь?» Но тепло и тихо было не долго.

Из-за края земли, из-за леса вышла туча. Сначала её чёрный клин был чуть виден на светлом небе. С каждой минутой клин увеличивался, скоро врезался он в небо и выщербил край его. Ветер пронёсся над рекой, взъерошил волны, подхватил брызги, разбил их в мелкую водяную пыль и понёс.

Бакен под ударом ветра вздрогнул, провалился на мгновение в пустоту. Налетевшая волна не дала ему падать ниже, ударила в днище, подбросила вверх. «Началось!» – в тревоге подумала лампочка.

Загремел гром. Вначале он гремел далеко, глухо. Потом загрохотал над самой лампочкой. Белые раскалённые молнии рассекали чёрную тучу и исчезали в бурлящей воде.

Пошёл дождь. Стало темно и страшно. В это время из-за завесы дождя неожиданно, как-то сразу, появился теплоход. Огромный, с чуть наклонённой назад трубой, белый, как цвет вишни, он спокойно плыл по пенным волнам.

Но не его разглядывала лампочка. Она увидела яркий свет, который шёл из круглых окон теплохода. Там, в тёплых сухих каютах, горели лампочки. Они горели под цветными колпаками, широкими и плоскими, как китайские шляпы, под тонкими, округлыми, словно громадные цветы ландыша, а ещё в узких прозрачных трубочках, напоминающих длинные рога.

Лампочка загляделась на эту картину. Она уже не помнила, что ей самой надо сейчас светить. Ей захотелось на теплоход, захотелось бежать с грозной и страшной реки в большой город, где можно попасть в праздничную гирлянду лампочек или даже в хрустальную люстру театра.

Лампочка решилась. Она приготовилась броситься в воду, как только теплоход поравняется с бакеном. Кто-то ведь протянул бы ей руку с его борта!.. Но тут заметила она, что теплоход движется прямо на неё, на красный бакен, на мель, которой бугрилось здесь речное дно.

Лампочка вздрогнула и вспыхнула ярко-ярко… Теплоход круто повернул. Его высокий белый бок оказался совсем рядом с бакеном.

Мимо лампочки проплыли круглые светлые окна, шлюпки, закрытые брезентом, мокрый флаг на корме – он трепетал и бился в порывах ветра.

Вскоре всё это исчезло в потоках дождя. Лишь вспышки молний на мгновение вырывали из темноты уходивший теплоход. А лампочка с верхушки бакена, как с крохотного островка, затерянного в бушующей воде, светила и светила.

Пусть испугалась лампочка. Но она не бросила своего поста в страшную ночь, когда светить очень трудно. И за это слава лампочке с красного бакена!

В самой серёдке Ледовитого океана жил на льдине Сосу́ля. Льдина была чистая, скользкая, как настоящий каток. Праздничным салютом отражались в ней огни полярного сияния. Окажись на этой льдине мальчишки, они с утра до вечера катались бы на коньках да гоняли бы клюшками шайбу. Но Сосуля был ледяным. Поэтому он не играл в хоккей. Поэтому, сидя на льдине, он только и делал, что плёл сети из снеговых ниток.

В конце ноября Сосуля остановил над океаном тучу, вскочил на неё и втащил туда снежную сеть. Под грузом сети туча опустилась низко и поплыла с океана на землю.

Полыньи и разводья во льдах замёрзли. Скоро весь океан стал одной льдиной без конца и края. Так уже в который раз началась зима. И в который раз Сосуля решил остудить всё живое, чтобы ни в чём не осталось ни капельки тепла. Сосуля должен был бы знать, что ничего из этой затеи у него не получится. Но, видно, его ледяная голова была беспамятной. А может быть, на этот раз показалось ему, что солнышко, удалившись от земли, не вернётся больше к ней.

Первыми, на кого он напал, были полярники. Стены домиков у полярников изнутри покрылись инеем, в термосах застыл чай, а гороховый суп, налитый в тарелки, окаменел, и стали тарелки похожи на диски, которые бросают спортсмены на стадионах. Но, к удивлению Сосули, полярники обрадовались. Они обрадовались, конечно, не каменному супу, а тому, что льдина, на которой стоял их домик, стала вдвое толще и крепче. Теперь на неё могли садиться самолёты.

Когда в небе показался самолёт, летевший к полярникам, посиневший от злости Сосуля прямо перед ним начал сбрасывать снеговую сеть. Хотел поймать его, как ловят рыб. Но лётчики подняли самолёт на такую высоту, куда самое лёгкое облачко не поднимается. При этом они зацепили крылом сеть и оторвали от неё кусок, который потом тихо опустился на землю и лёг на неё мягкими сугробами.

В это самое время маленькая девочка Катеришка приехала домой из деревни, где гостила у бабушки. Родители целовали дочку, а она показывала им круглые подсолнухи в камышовой корзине – бабушкин подарок. Когда на радостях все уселись пить чай с пирогом, заговорило радио. Оно передавало важные сообщения. Одно было от полярников: «Ночью ожидается мороз, ветер северный». Так полярники известили людей о том, что Сосуля приближается к ним.

В домах тогда затопили печи, шофёры в автобусах включили обогреватели, продавцы мороженого обулись в валенки, а мальчишки и девчонки стали доставать из чуланов санки, лыжи и коньки.

Сосуля неслышно летел на туче и сбрасывал на землю белую сеть. В темноте ночи, освещаемая далёкими звёздами, сеть мерцала и покрывала поля, повисала на ветках деревьев. Сосуля глядел ледяными глазами, где ложится сеть, и ждал, когда попадётся в неё кто-нибудь живой и начнёт замерзать.

В тишине услышал Сосуля храп. Это храпел медведь в берлоге: под куском снежной сети ему стало ещё теплее. И уж вовсе не испугались рыбы. Они поднялись из омутов к самому льду и смотрели сквозь него, как сквозь стекло, на низкую тучу. Но тут раздался испуганный писк. Это пищала синичка у ствола ёлки. Синичка озябла и боялась попасть в белую сеть. Она пискнула ещё раз и ринулась из-под еловой ветки в ночную темноту. Сосуля погнался за ней и под утро накрыл её сетью.

Сосуля обрадовался. Он сунул в ледяной рот два ледяных пальца и свистнул. Его свист отозвался в печных трубах, и люди поспешили затопить печки, остывшие за ночь. А синичка, распластав крылья по снегу, от страха закрыла глаза. Но Сосуля не хотел, чтобы птица замёрзла сразу, и сам поднял сеть.

Синичка полетела. Она летела уже по улицам города, и ей казалось, что беда миновала. А беда была кругом – Сосуля со всех сторон окружил её сетью.

В это время Катеришка вышла погулять. На бульваре было много ребят. Они отрывали от снежной сети куски и, комкая их в руках, делали снежки. Это было весёлое занятие. Сосуля видел, как ребята расправляются с его добром, но ничего не мог поделать с ними.

Наигравшись вдоволь, Катеришка собралась идти домой. И вдруг она увидела синичку. Птица замерзала. «Эх, если бы на часок вернулось летнее солнышко! – подумала девочка. – Птичка ожила бы!» И тут вспомнила Катеришка о подсолнухах, которые лежали в камышовой корзине. Они были круглые, как солнце, у них сохранились жёлтые лепестки, похожие на солнечные лучики.

Катеришка сбегала домой за подсолнухом и повесила его на ветку берёзы. Синичка устроилась на его круглом краю, выщипала несколько зёрен и съела их. Верно, в серых скорлупках, как в сундучках, хранилось тепло настоящего солнца! Синичка повеселела. Она стала летать, и снежная сеть рвалась, будто не птица её касалась, а зелёный камешек.

Каждую неделю вешала Катеришка на берёзу новое синичкино солнышко. Она боялась, что их не хватит до той поры, когда снова станет тёплым солнце настоящее, и очень ждала весны.

Камышовая корзинка была пустой, когда Катеришку рано утром разбудило большое солнце. Катеришка боялась поверить, что пришла всё-таки весна.

Но ошибки не было! Весна пришла!

Сосуля тоже увидел большое солнце и поплёлся с земли на свою льдину. Он так и не поймал никого бесконечной белой сетью. Даже маленькую синичку не поймал.

Новогодний праздник длится недолго. Поздравив ребят и раздав подарки, Дед Мороз и Снегурочка уезжают в свой лесной терем. Там они сразу же принимаются за дела.

Хорошо бы сделать новые сани: старые от долгой езды сильно скрипят. Лошади за праздники устали и отощали, надо лошадей откормить. Надо бы и одежду обновить к будущему празднику.

Дед Мороз – то столяр, то кузнец. Спилит в лесу ровные дубочки, отешет их топором, рубанком острогает, потом пáрит в кипятке. А распарив, согнёт и держит в зажимах, чтобы, высохнув, полозья не разогнулись.

В кузнице дедушка раздувает в горне угли. На жарком огне разогревает серебро. Из серебра куёт коньки Снегурочке, колокольчики под дугу и бубенцы на конскую сбрую.

А внучка шьёт дедушке шапку, рукавицы, кафтан. И себе всё шьёт. Но прежде надо ниток напрясть, холст соткать…

Коней дедушка и внучка кормят овсом и луговой травой. Поят озёрной водой. Белого коня поят, когда белый туман лежит над озером. Красного – на закате солнца, когда вода в озере красная. А вороного – только непроглядной ночью, чтобы шерсть его была черна, как крыло во́рона.

День за днём проходят в работе. За весной лето придёт, за летом – осень. А там и зима настанет. Только-только к самому Новому году дед и внучка успеют все дела сделать.

Минутку-другую посидят в тереме на лавке, как полагается по обычаю перед дорогой, – и понесётся тройка! По сыпучим снегам под хрустальными звёздами, под золотым месяцем Дед Мороз и Снегурочка поедут к тебе на новогодний праздник.

А праздник-то весел потому, что до праздника и после него – дружная работа.

Анатолий Васильевич Митяев родился сто лет назад в селе Ястребки в двадцати верстах от старинного рязанского города Сапожок. Со временем деревенский мальчик стал замечательным историческим писателем, его книги переиздаются уже более полвека. А вот сказки Митяева, сегодня, пожалуй, менее известны, а ведь с них, собственно, и началось его писательство…

Ещё до школы Толя с удовольствием пересказывал младшим сёстрам прочитанные книги. По воспоминаниям, обращался с их содержанием легко и свободно: начиная рассказ, увлекался и, бывало, искусно менял сюжет, нисколько не смущаясь, если в итоге получалась сказка. Взрослея, Толя начал писать стихи. Одарённому подростку жизнь готовила свой особый путь. Но пришла война. На передовую Великой Отечественной Анатолий Васильевич ушёл добровольцем и служил в дивизионе тяжёлых гвардейских миномётов на разных фронтах. После демобилизации судьба привела Митяева в детскую журналистику, в мир школьных интересов, им самим ещё не полностью забытых. Но первая его изданная книжечка, вышедшая в 1960 году, называлась «Где пряталась сказка». В ней – полтора десятка сюжетов. Позже были и другие сборники, общее число сказок в которых превысило полсотни.

Придуманные Митяевым истории нравятся читателям с самыми разными интересами. Его сказки, в том числе и собранные в этой книге, не похожи друг на друга: то весёлые, то грустные, то длинные, то краткие. Но все – неповторимо митяевские: обязательно добрые, ясные, простые… да не очень. Как будто Анатолий Васильевич выполнял завет великих русских сказочников: сказка – искусство тонкое и нельзя ни в коем случае её упрощать. И вообще, как известно, сказка ложь, да в ней намёк…

Вот что подметил его товарищ и соратник, писатель Владислав Бахревский: «Анатолий Васильевич рассказывал свои сказки ребятам в пионерских лагерях или друзьям на рыбалке. Подчас их сюжеты устремлены к самой сути события, и некоторые точные детали здесь не обязательны. Так, в сказке „Пингвины“ действуют не семейные пары, а пингвины вообще. В жизни Пин Гвин оставил бы яйцо самке. А у Анатолия Васильевича он поручает своего будущего пингвинёнка Пын Гвыну. Яйцо покатилось, разбилось, и, не имея сил признаться в ужасной правде, грешник Пын Гвын одарил Пин Гвина камнем. Так и не дождавшись пингвинёнка, Пин Гвин поплыл через океан с камнем. Силы быстро иссякли… История горчайшая, мудрая. Горячая любовь к родному существу здесь на одной чаше весов, а на другой – нелепая ложь: стыдно признаться в непоправимой беде, в которой ты и не виноват… Все книги Анатолия Васильевича – учителя´. Но такие, что читатели этого не замечают. Ведь жизнь тоже учитель. А мы вот живём и не думаем об этом».

Говорят иногда, что митяевская сказка о пингвинах, к ужасу горе-педагогов, может выжать слезинки у читателей. Но разве это плохо? В сказке о мыльном пузыре тоже печальный конец. Печалиться (или смеяться?) можно даже по поводу девочки Туси и её дедушки Буси. Одна из самых любимых детьми историй о Последнем шамане – тоже не так весела. Дело в том, что автор прекрасно чувствует возможности восприятия ребёнка и нагружает его душу со знанием дела и с родительской любовью. Ни горе, ни беда не страшны маленькому читателю при искреннем, заинтересованном подходе взрослого. Не испугался же Митяев говорить с совсем юными о чуде истинной любви – светлом чувстве, которое поднимает человека выше всех невзгод и страхов, спасает от беды. Вообще, писатель-фронтовик, прошедший школу журналистики в «Пионерской правде», не боялся никаких тем в разговорах с ребятами. Обратите внимание на «Новогоднюю сказочку», в которой автор неожиданно насыщает банальную форму эстрадного шоу исконными, народными представлениями о добре. Небольшой, но невероятно поэтический текст вместил в себя панораму целого года размеренной крестьянской жизни, легко текущей на лоне природы по обычаям, заложенным предками, и обязательно, по мнению автора, даже для сказочных героев наполненной созидающим трудом.

Возможно, самые выразительные и задушевные сказки у Митяева – морские. Углубляясь в изучение военной истории, особо выделял он героев моряков с их удивительно стойкими и впечатляющими традициями. И в этой книге, как и в других сборниках, все морские сюжеты объединяет главная мысль: основной закон жизни – это закон верности. Верности слову, морю, родной земле. А ещё автор точно знает, почему надо зорко смотреть в морскую даль…

Но и среди морских сказок есть в сборнике совершенно особенная – та, что дала название книге. В своё время «Шесть Иванов – шесть капитанов» были невероятно популярны, по сказке выпустили мультфильм, её читали и рисовали ребята в детских садах и летних лагерях. Однажды даже был объявлен международный конкурс на лучшую иллюстрацию к этой истории о дружбе юных капитанов разных стран. На конкурс прислали несколько тысяч работ! Лучшие из них в 1977 году украсили открытие самой первой Московской книжной выставки-ярмарки. А главный приз конкурса – поездку в Москву – получил болгарский тёзка капитанов, шестилетний Иван из города Плевена. Сказка эта очень проста и понятна, и так и тянет сравнить её с детской считалкой. Но лучше сравним её с колыбельной, с матросской, папиной колыбельной песенкой. Она ритмична, коротка и оптимистична. Думаю, во многом именно особенности стиля – «мужского» в противовес широко распространённому ныне «дамскому» – и вызвали мощный отклик у ребят всех стран.

Простая и добрая папина песенка о верной мальчишеской дружбе, что сильнее всех бурь и невзгод, очень нужна людям и сегодня, спустя полвека. За эти годы юные участники конкурса, конечно, возмужали и имели шанс превратиться в настоящих «морских волков». А в большом мире – увы! – штормовая погода… Ну так семь футов под килем и попутного ветра им и всем читателям этой книги!