© А. Митяев, наследники, текст, 2024

© И. Пестова, составление, предисловие, 2024

© М. Ждан, иллюстрации, 2024

© Оформление. АО «Издательство «Детская литература», 2024

Сто лет назад в семье учительницы и крестьянина в селе Ястребки неподалёку от старинного рязанского городка с прекрасным названием Сапожок родился Анатолий Васильевич Митяев. С самого раннего детства – «утра жизни» – и навсегда полюбил он запахи цветущего луга, океанский гул ветра в верхушках соснового бора, таинственный блеск воды лесного озера. Вот как вспоминал о своём детстве писатель уже на склоне лет:

«Два леса, разделённые полями и лугами, речка – самое замечательное из того, что видел на долгом веку и чем владел. Помню яблоню-дикушку у края леса. От неё начинались пути к ягодам, грибам, орехам, к оврагу с барсучими норами. Помню первую настоящую рыбу, пойманную на удочку: то был не какой-то пескарик, а золотой линь… Небольшой, но крепкий конёк Кобчик научил меня ездить напры́гом – галопом. До него, на других лошадях, я трясся рысью – опасался, что на скаку не удержусь за гриву. А Кобчик, не желая отстать от табуна, презрел мой страх, пошёл галопом. И я узнал радость настоящей езды!»

С этого детского восхищения миром, с привязанности к родной природе и людям началась любовь писателя к своей земле, к своей малой и большой Родине. Неудивительно, что, волею судеб оказавшись в другом краю срединной России, в Подмосковье, и окончив 9-й класс, юноша подал заявление в лесной техникум города Петрозаводска. Он ведь мечтал стать лесником! Но на календаре уже был июнь 1941 года…

Война разрушила все планы: Анатолий воевал на разных фронтах и вернулся домой лишь в 1947 году. Мирную профессию он получить не успел. Надо было всё выбирать сызнова. Начав с детской журналистики и сказок, он вырос в большого писателя, основные книги которого посвящены военной истории, вековой борьбе наших предков против завоевателей. Вот уже полвека всё новые поколения ребят читают его «Книгу будущих командиров», постигая и военные хитрости полководцев, и красоту подвига рядового солдата…

Ну а как же мечта детства? Как же лес и луг, поле и река? Они, конечно, навсегда остались в душе писателя. И в его небольших рассказах, заметках и стихах, из которых составлена эта книга. Чтение её кажется путешествием по малознакомой местности, где на каждом шагу, из-за очередного поворота вдруг открываются всё новые дали и достопримечательности.

Каждый персонаж из мира флоры или фауны, представленный автором, хорошо знаком Анатолию Васильевичу не только из житейского опыта. Читателя непременно заворожит разговор о цветущей ниве – невероятно трогательное, буквально до замирания сердца, описание хлебного поля. Более того, писатель картину этого природного чуда смог полностью совместить с сельскохозяйственным календарём и знанием самых основ земледелия. При этом невозможно не заметить, что язык митяевской прозы в этом рассказе о природе, как и во многих других, максимально приближается к поэзии, буквально подходит к её границам.

Стихи Анатолий Васильевич писал с юности, но никогда прежде не издавал. На страницах этой книги поэзия и проза не просто соседствуют, но и гармонично дополняют друг друга: прозаические и стихотворные образы одних и тех же персонажей расположены по соседству. Рифмованные строчки делают объёмной обычную речь, словно обновляя звучание привычных слов.

В этот сборник вошли не только известные, но и никогда прежде не публиковавшиеся тексты Анатолия Васильевича, оставшиеся в черновиках. Написаны они в разные годы – и совсем молодым и уже опытным литератором. Но вне зависимости от времени создания все тексты показывают способность писателя не только зорко смотреть вокруг, но и видеть этот мир «по-художнически». Так чуткий, заслуживающий уважения читатель непременно сохранит в памяти мгновенную, как сделанное со вспышкой фото, картинку – двух лосей, плывущих сквозь радугу. И неважно, есть ли рядом с текстом подобная иллюстрация или нет!

Сказано было: хорошо видит землю и людей лишь тот, кто их любит. Уходя добровольцем на войну, Анатолий Митяев понимал, что идёт защищать свою любимую землю и всех живущих на ней. С юности познав истинную цену этой жизни, он сумел передать красоту и величие окружающего мира, призывая читателей беречь хрупкое равновесие между человеком и дикой природой.

Животные боятся человека не за то, что он ходит на двух ногах, не за то, что дымит, гремит. Боятся за умение отнимать у них жизнь. Если такого нет в мыслях и действиях человека, многие животные охотно селятся рядом с ним. Только не обижай…

В этих историях из моей деревенской жизни найдётся немало случаев, когда пересекались интересы современного человека и вольной живности.

Троицкое в полутораста километрах от Москвы. Его рассекает шоссе, по которому всегда движение: легковые машины, автобусы, лесовозы. По самой деревне, и зимой и летом, катаются гусеничные тракторы. Несколько таких дымных и громогласных машин постоянно ночуют у домов трактористов.

Конечно, это далеко не рай для диких животных. Но поблизости сохранились леса, болота, потому в округе живут звери и птицы. Молодёжи в деревне мало, почти нет и детей, кроме приезжающих к бабкам и дедкам на каникулы. Стрелять в зверьё тут некому, некому разорять их жилища. Здешние люди, птицы и звери мирно сосуществуют, взаимно признавая право каждого на долю земли и воздуха.

Мой дом обычный, деревенский, рубленый. Я благодарен ему за многое. В том числе за встречи с птицами и зверьём.

Окна дома смотрят на запад. Когда красный круг солнца начинает погружаться в синие у горизонта лесá, в верхнем углу окна появляется паук-крестовик, крупный, как жёлудь. Я гляжу на него сквозь стекло. Он меня не видит и спокойно сторожит добычу: его мохнатые лапы на нитях паутины. Стоит только мошке, вечернему мотыльку коснуться сети, как легчайшее колебание отзовётся в чувствительных точках паучьих ног…

Ночью ползают по укропным, свекольным грядкам жабы. Их видишь, когда косишь траву. Знаю, где примерно сидит жаба, косой веду в этом месте осторожно. Залезла жаба на день в зелёный сумрак сочной травы и вдруг оказалась открытой солнцу. Добрые, тёмного янтаря глазки раскрыты в недоумении…

Лунной ночью разлаялась собака. Лаяла незлобно, однообразно, чувствовалось, что конца лаю не будет. Пошёл посмотреть. У забора сидел ёж. Не ёж, а ёжище. Я вернулся в дом, взял зимнюю шапку, кое-как напялил её на колючего зверя. В такой таре вознёс его над забором и опустил на землю с другой стороны…

У стены дома, к которой примыкает огород, под нижним бревном, нагретым солнцем, на нагретой же сухой земле часто лежит уж. Прохожу в метре от него. Не шелохнётся. Или не боится, или не может: в середине он раздут, кто-то переваривается там…

Из мышеедов ещё живёт в сарае – под старой поленницей – хорёк. Зимой, когда в щели сарая задувает метель и на пол ложатся снеговые островки, на белых островках видны аккуратные, остренькие отпечатки его лапок. Никому из соседей не говорю о нём, иначе потребуют от меня решительных мер…

Зимними ночами бегают в деревне зайцы. Днём по ближнему полю неспешно ходят лисы – ищут полёвок.

Была декабрьская стужа. В конце короткого дня вышел я за сарай. Метрах в тридцати от сарая старая корявая яблоня-дикушка. Под яблоней стояло исчадие ада – чёрное, в свалявшейся шерсти, с тонким хвостиком, на кончике которого торчали редкие щетинины. Огромный кабан с длинным рылом и с клыками по пальцу рылся в снегу. Искал под снегом опавшие осенью яблоки. В сумерках он производил глубокое впечатление. Прикинув, как убегать в дом, если понадобится, смотрел я на кабана минут пять. Пока зверь не пошёл по огородам на край деревни…

Круглый год видишь лосей. Всяких: лосиху с телёнком, а то и с двумя. Рогатых быков, любопытных молоденьких лосей. Как-то встретил пару на дороге. Один тут же шагнул через канаву и ушёл в лес. Другой остался стоять. Тихо двигал жёсткими шерстяными ушами, смотрел на мои «жигули». Я остановился. Нагляделся достаточно. Посигналил гудком, засветил фары, помигал лампочками. А он не уходит, ждёт, что ещё будет…

Птиц множество. Деревенские, полевые, болотные, лесные… Под шифером крыши, влетая в его изгибы, как в ангары, живут воробьи. На церкви гнездятся галки и голуби. И сыч там есть. Голуби – не чета городским грязнулям. Их истинно сизое перо омыто воздухом. Они летают стремительно, уверенно, не хуже своего дикого сородича вя́хиря, который любит сидеть на старой берёзе у опушки леса. Или горлинок, жирующих на ячменном поле. Городские голуби, разжиревшие на объедках, здесь сразу были бы истреблены соколами…

Начало апреля. Проталин мало. Солнечные дни сменяются непогодой, дует ветер, идёт снег. А скворцы прилетели. Зачем так рано?.. По утрам и вечерам скворцы распевают: свистят, щёлкают, скрипят, оттопырив бородки под клювом. Но вот над крышей домика пролетел другой скворец. И певун затоптался на скворечнике, взъерошился, засвистел громче и энергичнее, даже с нотками истерики. В коротких перерывах пения птица выбрасывает старое гнездо. И снег внизу усеян пухом. Присмотрись к прилетевшим – они все чёрные. Это скворцы-отцы. Скворцов с пестринкой – самочек – нет. Они сейчас ещё в тёплых местах. Прилетят неделей-другой позже, когда и здесь будет весенняя благодать – с теплом, с обильным кормом. Занять дом, никого не пустить в занятый, почистить жилище – отцовское дело. Вот и прилетают мужья ещё в холод. А жёны уж потом.

Из леса прилетают во́роны. Чёрная, сильная пара. Верно, очень дружная. Как-то в зимнюю непогоду, вечером, один ворон задержался в деревне у скотного двора, второй, долетев до леса, ждал на вековой сосне… Весной в карканье воронов, отрывистом и хриплом обычно, звучат сочные музыкальные ноты – смесь баса и контральто.

На чистом снегу алее розы снегири. Белее снега, чернее угля сорочье перо…

Ранней весной, собирая сморчки, обязательно наткнёшься на тетёрку, сидящую на гнезде. Она не сидит, а лежит, согревая яйца. Распластанная, словно неживая. Только насторожённый коричневый глазок с кружочком зрачка живёт. Столько в глазке страха перед твоим сапогом, перед резиновой рифлёной подошвой. И мужество тоже. И решимость не двинуться с места до самого крайнего момента…

Летом эту тетёрку встретишь на границе сырой луговины и ячменного поля. Она услышит тебя, ещё далёкого, и будет в высоких стеблях уводить пешком своих уже больших цыплят. В какой-то момент не выдержит, взлетит, понесётся низом в непроходимые заросли ивняка. За ней с великим хлопаньем устремится весь выводок…

В деревенском пруду, в широких зарослях камыша гнездятся утки и чайки…

Чибисы всю весну жалобно вопят над полями. Летними ночами скрипят в траве дергачи. И удивительно, как по такому беспрерывному резкому звуку не обнаружат их голодные деревенские коты…

В сумерках прилетает на пруд цапля. Летит, вытянув в линию непомерные ноги, положив длинный клюв на изогнутую у зоба шею. Опустится. Стоит на одной ноге. Вторую не пускает в дело. Будто бережёт…

Километрах в десяти есть дремучее болото. Его ещё не коснулись мелиораторы. Весной к болоту летят журавли. Довольно высоко летят. А осенью, когда молодняк учится летать, видишь их довольно низко. Две птицы, пять, шесть кружатся над полями. Вскоре соединяются они в стаи, медленно парят под белыми округлыми облаками. И в какой-то прекрасный день – важно не проглядеть его – проплывёт над деревней клин. Семьдесят три птицы насчитал я в нём!..

Вообще-то пропустить такое трудно. В этот день воздух бывает так свеж и чист, что курлыканье доносится до земли сильно и звучно – пока в голубых небесах не превратятся птицы в едва заметную ниточку. Обычно в эту пору роют картошку. Все жители деревни в огородах, в полях. Заслышав курлыканье, отнимают руки от распаханной борозды, от груды жёлтых и розовых картофелин, выпрямляют занемевшие в работе спины и глядят молча вверх. Будто проводили в неведомую сторону своих родственников…

В свой деревенский дом я приехал в начале зимы.

Осенью дом пустовал и сильно остыл. Первым делом затопил печь. Русская печь нагреется и весь дом нагреет.

Дрова берёзовые, сухие – разгорелись дружно. Теперь можно на колодец за водой сходить, пыль стереть, пол подмести, вещи по местам расставить.

Еду́ отнёс в сени, сложил в большую кастрюлю. Крышку придавил камнем, чтобы вороватые коты не спихнули. Мешочек с грецкими орехами внёс в дом, рассыпал орехи на печи – пусть подсохнут. Сумку, набитую книгами, поставил на табуретку…

И новое дело – соседей навестить, погреться у них.

Лёг спать уже в своём тепле. Снилось спокойное, приятное. Сон отлетел, когда что-то звонкое стукнуло, закружилось на половицах и, стихая, остановилось. Минуту-другую лежал неподвижно, старался понять, что это. Никаких объяснений стуку и кружению не придумал. Встал, зажёг свет. На полу лежал грецкий орех. Кто же его сбросил с печки? Крыса? Вот загадка.

Слой глины на печи, отсыревший за осень, высох, вспучился. Орех сам скатился.

Спокойно уснул снова. Проснулся опять от стука. Плюхнулось на пол что-то тяжёлое, большое, будто живое, будто поросёнок. Даже страшновато стало.

Это пластмассовая сумка с книгами отогрелась, изменила форму и сползла с табуретки. Загадка простая.

Больше в доме ничего не падало. Но звуков было множество. Нетерпеливый частый стук – это не сосед в гости пришёл, а дятел прилетел из леса, добывает в щелях брёвен застывших мух. Печная труба временами то завывает, то стонет – будто кто-то застрял в ней и не может вылезти. Разыграется метелица – старая крыша на доме покряхтывает, охает: боится, что сорвёт её в сугробы. Синичка вцепится коготками в стену – дом и на это отзовётся: словно тонкую струну щипнули.

Ко всему этому я привык, почти не замечал. Но однажды тихо-тихо загудел моторчик. И не где-нибудь, а в подполье. Третья загадка! С фонариком полез в подвал. На балке сидела серая бабочка – туловище с мой мизинец – и вовсю работала крыльями…

Бражник! В подвал забрался, когда в фундаменте были ещё открыты отдушины. Бражники – бабочки ночные. Пьют нектар цветов, которые раскрывают венчики ночью. Тяжёлому бражнику, прежде чем полететь, надо на месте разогреть себя. Как автомобилю надо разогреть мотор, прежде чем ехать. «Куда спешишь? – подумал я. – Знал бы, какие снега на улице! Жди лета».

Бабочка, видно, и сама так подумала, сложила крылья, затихла.

Чтобы не съели бражника мыши, поставил я в подполье мышеловки, наживлённые колбаской. В доме на стене приколол лист бумаги с надписью: «Бражник». Теперь не забуду вовремя открыть отдушины и выпустить бабочку на волю.

Зима стояла долгая, суровая. Чтобы держать тепло в доме, приходится дважды и даже три раза топить печку. Смотрел я, как синичка обследует убывающую поленницу, и тревожился – хватит ли дров? Мне казалось, что и птичка тревожится: не мороженых пауков в дровах ищет, а поленья считает. «Ти-ти-тий, ти-ти-тю», – невесёлый был её голосок. Ночует она на чердаке у печной трубы, и ей тоже не безразлично – тёплые кирпичи или стылые.

Синица была доверчивая, брала семечки с ладони. На берёзе висел молочный пакет с кормом, но озорничали воробьи. Самые прыткие залезали в пакет и клевали каждого, кто совал туда голову. На ладонь воробьи садиться боялись.

В конце февраля стихли ветры, улеглись метели. Однако ночи оставались студёные, и поленница уменьшилась настолько, что сравнялась с сугробами.

Когда я уносил очередную охапку дров, синичка прилетала на поленницу: открывался новый ряд поленьев, а в них и мухи, и пауки, и куколки бабочек. «Ти-ти-тий, ти-ти-тю», – попискивала синица, выклёвывая замёрзшую живность.

– Тебе удовольствие, – ворчал я. – Твоё дело птичье, моё – человечье. Понимаешь ли, что придётся забор на топку разбирать?

Однажды, когда я вот так с досады разворчался, синичка вдруг сменила привычную песенку. Сидя на берёзе, она звонко и беспрестанно повторяла:

– Зиснá-зисна-зистрéй! Зисна-зисна-зис-трей!

«Весна, весна, – быстрей!» – перевёл я на свой язык. Всё-то синичка понимала, всё видела и торопила – всем на радость – весну с теплом.

Зимой в деревню летали из леса дятлы. Кормились на электрических столбах, на заборах, на стенах домов – выбирали из щелей в дереве окоченевшую мелочь.

Один дятел – большой, зелёный – проник через худое оконце на чердак моей соседки Анны Алексеевны. Дятлу там понравилось. Днём он шастал по деревне, в сумерках залетал на чердак ночевать. Домовитая кошка Анны Алексеевны пыталась выгнать залётного гостя. Почти неделю шли у неё стычки с дятлом.

В мороз деревенский дом становится звучным, как гитара. И эту неделю Анна Алексеевна прожила в страхе: кто-то возился на чердаке. Скорее всего, нечистая сила. Или жулик, бежавший из тюрьмы. Под подушкой она держала икону, под кроватью – топор. Было чем защититься от любого врага.

Однажды, преодолев страх, Анна Алексеевна поднялась на чердак и увидела свою кошку. А перед кошкой был дятел. Его железный клюв был набит кошачьей шерстью. Соседка слезла в сени, взяла фанерную лопату-совок, которую изготовил ей зять для чистки дорожки, и накрыла дятла лопатой…

Я шёл за водой и услышал хриплые, истошные вопли. Так мог орать воришка, схваченный крепкой рукой. Орал дятел в рукавицах Анны Алексеевны. Она вынесла его на улицу и не могла решить, что делать с птицей. Желание-то у неё было одно и определённое – избавиться от дятла. Не могла лишь придумать способ, как…

Я выпросил дятла на поруки: пустил его, несколько помятого на свой чердак, где у печной трубы тепло, а в чердачных щелях полно зимующих мух…

Земля поспела к Первомаю. Поэтому трактористам было не до праздника. Они с утра поехали пахать поле. Если вовремя не вспахать спелую землю, она пересохнет, зерно, посеянное в неё, не взойдёт.

В поле было хорошо. Дул тёплый ветер, с чистого неба светило солнце. Тракторы легко тащили плуги и бо́роны. Лемехá плугов переворачивали пласты земли, зубья борон разбивали их в мелкие комья. Сизый дымок шёл из тракторных труб.

Первыми работу в поле увидали галки. Всей стаей снялись они с тополей и полетели на пахоту.

Скворцы у скворечников посвистывали, пощёлкивали и вдруг замолчали разом – соображали: куда это галки направились? Сообразив, понеслись вдогонку.

Грачи на луговине тоже догадались, в чём дело. Один грач с крылом редким, как старая расчёска, поперхнулся от волнения:

– Батюшки, опоздали! Мы тут попусту в кочки носами тычем, а они там едят…

Широкими крыльями грачи загребают воздух – торопятся: а вдруг на самом деле не достанется еды на их долю?

Чайка с озера прилетела на птичий пир. Все гости чёрные, одна она белая.

Птицы, как склюют червяков, пускаются за трактором. Отчаянные, прямо под плуг лезут.

Грач, у которого крыло редкое, никак не мог выбрать себе трактор. То к одному подлетит, то к другому – где червяков больше, решить не может.

В полдень у трактористов был перерыв.

Трактор стоит – птицам около него делать нечего. Да и наелись они до отвала. Галки улетели на тополя. Скворцы – к скворечникам. Грачи – на луг. Чайка – на озеро.

Только одинокий грач ходил по пашне, прыгал с комка на комок. Это был тот, что выбирал, у какого трактора выгоднее кормиться. Выбирал, выбирал – и остался голодным.

С детства помню, как в нашей деревне взрослые внушали детям:

– Не трогайте ласточек. Разоришь гнездо, и ласточка накажет – принесёт в клюве огонь, подожжёт избу.

Крыши в деревне Ястребки были соломенные. Каждому ясно, какое бедствие может постичь деревню.

Весной, когда сходил снег с полей, в каждой избе пекли жаворонков-чувилей – лепёшки в виде птички: туловище с хвостиком, куцые крылышки, головка с клювом и глазками. У кого найдётся изюм, глазки делали изюмные.

Чувилей мы выносили в поле, с криками поднимали их над головами – ускоряли таким способом прилёт жаворонков и наступление тепла. В ту пору запасы муки к весне иссякали, многие пекли хлеб пополам с лебедой. А тут, покликав в поле жаворонков, ты получал вкусную лепёшку!

Век назад в тех местах Рязанщины птицы было великое множество. Большинство жителей глухой деревни грамоты не знали. Но эти обстоятельства не мешали им, между прочим, передать потомкам своим бережное отношение к живому.

В конце апреля начались лесные удовольствия. Для пчёл на голой опушке расцвели ивы. А для людей на вырубке около старых пеньков стали расти бабу́ры – грибы сморчки.

Бабура цветом как боровичок, коричневая. Вкусом – боровичка слаще. Прошлогодняя трава в лесу белёсая, промыта снеговой водой да дождями. Но и в такой белёсой траве коричневую бабуру не сразу найдёшь – мешают старые ореховые листья. Очень они с бабурой схожи. Думаешь, это гриб, а это лист. Надоест к листьям бегать, начинаешь грибы пропускать. Удачливее всех собирает весенние грибы бабушка Бабура.

– Бабуры к Бабуре сами в ведро лезут, – говорят соседи.

Как-то бабушка чистила грибы на крыльце – крупные, по кулаку.

– Бабушка, – спросил я, – почему вас Бабурой зовут?

– Фамилия моя Бабурина, вот и зовут, – ответила бабушка.

– А как вы столько грибов собираете? Может, секрет есть?

– Есть, – согласилась бабушка, – без секрета не наберёшь. Сказала бы тебе, да ты другим расскажешь… Ну и рассказывай, – вдруг повеселела бабушка. – Я беру крупный гриб, а маленький не беру. Накрываю листом. От тебя и от других душегубов прячу. Рву, когда вырастет. Вот тебе и секрет.

– Неужели помните, где листок положила?

– Листок не помню, пенёк помню. Пеньки-то, они приметные: какой еловый, какой берёзовый, какой горелый, какой с муравьём… А самый-то первый секрет я тебе не сказала. Сказать?

Лицо бабушки сделалось строгое, она положила гриб и ножик на ступеньку крыльца, оперлась руками на колени, будто хотела встать, и я понял: сейчас узнаю самое важное в грибном деле.

– Самый первый секрет такой: хочешь грибов набрать, вставай раньше солнышка.

Света беленькая, лёгонькая, как пушинка. Не сидится ей на месте, словно её ветер с места поднимает.

– Мам, пойдём за ягодами! – просит Света.

– Рано ещё, – отвечает мать. – Танёнка с Дуняшкой ходили, с пу́стом пришли.

– Может, они плохо искали, – не отстаёт Света и всё-таки уговаривает маму.

В большом лесу земляника только цветёт. Белые цветы, как любопытные глазки, смотрят на лесной мир: на тяжёлые ветви елей, на стволы в смоляных подтёках, на муравейники. И на своих маленьких соседей глядят – на кустики кислицы, у которой листочки тремя зелёными сердечками.

На краю большого леса цветов земляничных больше. Тут светлее, теплее, поэтому и ягоды уже завязались – жёсткие желтоватые комочки.

– Дальше, дальше пойдём, – торопит Света маму, – на вырубку, на самый бугор!

Бугор открыт солнцу со всех четырёх сторон. Посажены на нём сосенки, они ещё очень малы, никакой тени не дают, и земляника тут поспевает рано.

– Ну, что я говорила? – радуется Света, обирая красные ягоды. И всё в ведёрочко, ни одной в рот! В рот потом, когда посуда будет полна.

– Хороши! Крупны! – соглашается мать. – С молоком есть будем.

Полна стеклянная банка у матери, полно ведёрочко у Светы – даже с верхом. Теперь можно и самим полакомиться.

На выходе из леса Света спрашивает:

– А как мы пойдём к дому? Огородами или улицей?

– Огородами. Огородами ближе.

– Пойдём улицей, – просит Света, – ненамного дальше-то.

Мать и дочь идут по деревне. Из окон выглядывают женщины и ребятишки:

– Гляди-ко, удачливые какие!

– Гляди-ко, ягода поспела!

…А если бы они огородами пошли? Кто бы узнал, что Света и её мама удачливые? И все считали бы, что ягоды ещё зелёные.

Ещё зимой, когда кололи дрова, дед Сергей припрятал в сарае осиновый чурбак. Сердцевина в чурбаке сгнила и выкрошилась.

– Ты, Сергей, – сказал дед внуку, – запомни, где он лежит. Весной сделаем дуплянку скворцам.

Внук Сергей за три месяца, конечно, забыл о дуплянке, но напомнили сами скворцы. Они появились в деревне розовым тёплым утром, расселись у старых скворечен на липах и берёзах, свистели нежно, радостно.

– Давай дуплянку делать! – заторопил внук деда. – Нам скворцов не достанется.

– Достанется, – успокоил дед внука. – Неси долото, молоток и ножовку.

У деда руки ловкие. Молоток точно бьёт по долоту. Долото откалывает щепки внутри чурбака, дупло стало широкое – такое, что в нём поместится гнездо. Долотом же дед Сергей прорубил дыру сбоку. Это лето́к – дверь в птичий дом. Снизу и сверху прибил дощечки – пол и крышу. Дуплянка готова. Прикрепили её к жерди. Жердь проволокой прикрутили к столбу в заборе.

– Вот и все дела! – сказал дед Сергей. – В таком доме да не жить…

Дуплянка понравилась птицам. Чёрный скворушка и пёстренькая скворчиха свили в ней гнездо. Высидели птенцов. Начали их выкармливать.

С земли слышно, как в дуплянке копошатся и скребутся скворчата. Каждый хочет добраться до летка, высунуть голову на волю да пошире раскрыть клюв – тут же получишь червяка. Мать и отец без устали носят их с огорода.

Удачливый птенец по спинам, по головам братьев и сестёр добрался до летка. Уцепился за край коготками, место никому не уступает и глотает червяка за червяком.

Дед Сергей и внук Сергей сидят на крыльце, смотрят за скворцами.

– Ну разве хорошо так? – говорит дед внуку.

– Нехорошо, – соглашается Сергей. – Я его удочкой попугаю.

– Не надо. Птицы сами разберутся, – учит дед.

И верно: скворчиха приметила обжору. Тоже уцепилась коготками за край летка, червяка не отдаёт, старается заглянуть внутрь дуплянки, чтобы накормить другого. А обжора орёт во всё горло: «Дай! Дай!» – и норовит выхватить пищу. Надоело это скворчихе. Не выпуская червяка и, конечно, с великим сожалением, она стукнула сына по голове клювом. Птенец тут же исчез из летка – упал на дно дуплянки.

– Больно ему? – спросил внук Сергей.

– Больно, – подтвердил дед. – И обидно: родная мать клюнула. Но справедливо. Не жадничай. Другие тоже хотят есть.

Для пчелы цветок – кувшинчик, на дне которого сладость.

В жёлтые, красные, белые, синие кувшинчики опускает пчела свой хоботок, набирает сладость и несёт в улей.

Чтобы собрать чайную ложку мёда, пчеле надо облететь пятьдесят тысяч цветков. Первый мёд принесли пчёлы в улей ещё в апреле. Тогда в лесу ещё лежал снег, и только на солнечной опушке цвели ивы.

Теплело. Распускались мать-и-мачеха, медуница, одуванчики, кашка. Чем больше появлялось цветов, тем усерднее работали пчёлы. В июне ульи были уже полны мёда.

В одно прекрасное утро дед Сергей вынес на крыльцо дымарь, положил в него гнилушки и принялся разжигать их. Бабушка Дуня в это время мыла в сенях медогонку. Сделав такие дела, оба надели на головы сетки, пошли в огород.

Ульи в огороде как домики крохотной деревушки. Начали с домика номер один. Сняли с него крышку, бабушка Дуня подымила дымарём в раскрытый улей – пчёлы затихли. Дед Сергей вынул рамки с сотами, мягкой щёточкой смёл с них пчёл, поставил внутрь рамки пустые. После этого накрыли улей крышкой и понесли рамки в сени.

В сенях прохладно. Окошко занавешено: в полутёмное помещение пчёлы не так лезут, как в светлое. Дед Сергей ножом – острым, как бритва, длинным, как сабля, – срезал с сот тонкую восковую плёнку. Из ячеек начал сочиться коричневый мёд. Но так он не скоро вытечет и не весь. Гонят мёд в медогонке.

Медогонка – железный бак. В середине – механизм. В него вставляют рамки. Механизм надо крутить ручкой. Тогда и рамки крутятся. Сила вращения вытягивает мёд из сот.

Дед Сергей крутит ручку. На железных стенках медогонки появляются капли мёда. Они похожи на первые капли дождя, ударившего по оконному стеклу. Сильнее и сильнее крутит ручку дед Сергей – всё больше медовых капель на стенках бака. Вот они уже слились и потекли вниз, как текут по окнам струи ливня. Сени закрыты, но кажется, что в них влетел ветер и принёс запах луговых и лесных цветов – запахло молодым мёдом.

Бабушка Дуня поставила под медогонку эмалированное ведро. Мёд льётся из крана в белое ведро густо и мягко.

А пчёлы пробираются в сени. Ползают по ведру, по медогонке, по полу. Рыжий котёнок Барсик заигрывает с ними. Его выгоняли несколько раз во двор, но он добился своего: пчела ужалила лапу.

Внук Сергей налил мёду на кусок хлеба. Так было сладко, что не заметил пчелы, севшей на хлеб. Разнесло внуку губу, не губа – подушка.

Зашёл почтальон с газетой. Бабушка Дуня поставила мисочку с мёдом, хлеба нарезала – макай хлеб в мёд, угощайся. Угостился почтальон. Полез в карман за платком – наткнулся в кармане на пчелу.

– Всех кусают! Почему же вас, дед Сергей и бабушка Дуня, не трогают? – удивился почтальон.

– Мы за ними весь год ухаживали, – ответил дед Сергей. – Пчела, хоть и мала, понимает это. И мёду нам даст, и не ужалит.

– Сергей, мёд любишь? Ну, тогда собирайся, пойдём ловушку проверять.

Дед и внук идут полем. Входят в лес. Пробираются через болото, через густой чёрный осинник, через молодой колючий ельник. Внук уж и не рад, что пошёл с дедом. Ветки исхлестали его, искололи. Чешутся комариные укусы.

Но вот они выходят на светлую поляну. Со всех сторон её окружают высокие деревья. Солнце с чистого неба в эту зелёную чащу льёт лучи. Горячий воздух пахнет сладко. Аромат идёт от нагретых цветов, вся поляна покрыта ими. Касаясь друг друга стеблями, они высоко выросли и на высоте раскрыли свои венчики. Бабочки лениво поднимаются и опускаются. Звенят мошки и мухи. С гудом летают шмели.

Средь всех этих разнообразных звуков дед Сергей сразу различил жужжание пчёл.

– Прилетели! – говорит он внуку.

На краю поляны вековая ель. На эту ель неделю назад дед Сергей водрузил ловушку. Она похожа на очень длинный скворечник. Только лето́к не круглый, а в виде щели. Щель облеплена пчёлами. Пчёлы носят в ловушку мёд. Ловушка стала домом для них. Хороший дом, крепкий. От земли высоко. Прямо с крылечка открывается простор света и море цветов.

Какой-то пчеловод-ротозей не доглядел за пасекой. У него в одном из ульев стало много пчёл. Получилось, что две пчелиные семьи живут в одной квартире. Тесно это. Тогда молодая семья выбралась наружу и полетела искать свободное жильё.

– У тебя, дед, пчёлы тоже улетают? – спрашивает внук.

– У меня не улетают, – улыбается дед. – Я за пчёлами смотрю. Знаю, в каком улье семья прибавилась. Сам пересажу в пустой улей.

…Внук Сергей рано лёг спать, устал за день. А дед ночью снова пошёл в лес. Забрался на ель. Заткнул леток тряпочкой, прислонился ухом к доске, послушал тихое гудение пчёл, собравшихся на ночь. Обвязал ловушку верёвкой и осторожно опустил на землю.

Утром внук Сергей пошёл в огород – выдернуть морковку. Увидел: ловушка на двух столбиках стоит среди других ульев. У летка вьются пчёлы. Они, верно, удивились, что жильё переместилось из леса в огород. Но удивлялись недолго. Дружно принялись за работу. Дом есть. Надо в нём строить соты. Надо в соты носить мёд.

В полях всё посеяно, в огородах всё посажено – весенняя работа окончена. Следующая неотложная большая работа – сенокос – начнётся в середине лета.

Но промежуток между севом и сенокосом тоже не бездельный. В это время, как правило, заготавливают дрова.

Ещё солнышко не всходило, а дед Сергей и бабушка Дуня согнали корову в стадо и пошли в лес. У деда топор и двуручная пила. У бабушки сумка с едой, в ней же напильник и брусок. Раза три за день дед поточит инструмент.

– С хорошей пилой, с хорошим топором нас не двое работников, а четверо! – подбадривает он бабушку.

Зелёные деревья брать на дрова нельзя, можно только сухие. У деда Сергея была на примете засохшая ель, поваленная бурей. Дерево переломилось почти у самой земли и расщепилось надвое.

– Дров на целую неделю получится! – обрадовалась бабушка.

– Не меньше, – согласился дед. – С этой ёлки и начнём.

Дед и бабушка пилят ель на двухметровые куски. Пила звенит, сыплет опилки: раз – к ногам деда, раз – к ногам бабушки… Вот и отвалился первый кусок. Без отдыха принялись за новый.

Еловые дрова хороши. Горят без дыма, жарко. Один недостаток – стреляют искрами. В печке закипает в поленьях смола, с треском разрывает древесину. Бывает, так стрельнёт, что выбросит наружу красный уголь. Чтобы уголь не прожёг пол, не наделал пожара, у печки на полу прибивают лист железа.

После ёлки пилили берёзу. Она была тонкая, с ней разделались быстро. Берёзовые дрова ещё лучше еловых, ещё больше дают жару. Топят ими в большие морозы.

Поблизости лежали на земле три осины. Подгнили и упали. Очень слабое дерево. Плохие дрова – осиновые, тепла от них мало. Две охапки не заменят одной берёзовой. Зато осиновое полено хорошо щиплется на лучины, без лучины трудно растопить печку.

Устали дед Сергей и бабушка Дуня. Сделали перерыв. Поели яиц с хлебом. Попили молока. А солнышко уже высоко. Скоро пригонят коров на полдень. Надо корову встретить, впустить во двор, подоить. Пошла бабушка домой.

Дед Сергей один остаётся в лесу. Соберёт сучки, которые не годятся на дрова, отнесёт их на поляну, а в дождливый день сожжёт. Такой уговор с лесником. Человеку хорошо – он дрова берёт из леса. И лесу хорошо – он очищается от валежника. И ещё одно дело у деда на сегодня: все двухметровки – еловые, берёзовые, осиновые – надо вынести к просеке и сложить в поленницу.

Много дней будут работать дед Сергей и бабушка Дуня в лесу. Однажды бабушка скажет:

– Сергей! Народ собирается в луга – на сенокос. И нам надо.

Так новое дело потребует к себе человека. Но к тому времени поленница у просеки будет большая – дров в ней на целую зиму.

Лежать дровам в лесу ещё долго. За сенокосом последует новая неотложная работа – выкопать картошку и убрать огородные овощи до осенней слякоти. Только когда выпадет снег, гусеничный трактор на огромных санях привезёт дрова в деревню.

Всякому делу – своё время.

В огородах живут жабы – медлительные, неповоротливые, похожие на сырые комки глины. Летом у жаб вывелось потомство – тихое и незаметное. Жабята не скворчата: не пищат, не суетятся, пищи у родителей не просят, сами добывают в траве мошек.

Никто не увидел бы жабьего потомства, если бы не дождик. Он промочил траву, к вечеру в траве стало холодно, и жабята – маленькие, с двухкопеечную монетку, – двинулись на дорогу. Нижний слой дорожной пыли сухой, он ещё хранит тепло, подогревает сырой верхний слой, и над дорогой поднимается пар. Сыро, тепло – лучшего жабе не нужно!

Сотни жабят уселись посреди улицы, оцепенели в блаженстве.

Бабушка Дуня собралась в гости – на другой конец деревни. Только хотела шагнуть на дорогу – жабят увидела.

– Батюшки мои! Чуть не раздавила…

И пошла по мокрой траве. Это в новых-то башмаках! Башмаки от сырости портятся. «Ничего! – утешает себя бабушка. – Жабу пожалеешь – так в огороде всё уродится. Если бы не жабы, так слизни морковь попортили бы…»

Из проулка выскочили на велосипедах мальчишки.

– Стой! Тормози! – закричала бабушка. – Не видите, дорога занята. Что же вы по живым едете?

Мальчишки жабят увидели, изумились количеству, поехали по траве.

Вечерело, жабята оставались на дороге. А скоро пойдёт на ферму стадо. Коровы ходят тяжело, качают головами, машут хвостами, тычут в дорогу острыми копытами. Сто коров – четыреста ног. Погибнут жабята. Если бы кто и захотел согнать их с дороги, не согнал бы: беспонятные они. Только от горячего солнца сами полезут в траву. Но солнце на закате, взойдёт лишь утром.

К счастью, в поле за фермой скосили рожь. И стадо вечером шло на ферму полем. Не погибли жабята. Все остались живы.

У меня жалость ко всем земноводным возникла в далёком детстве и осталась на всю жизнь.

А было вот что. В Ястребках один подросток взял нас, маленьких, ловить рыбу. Таскали мы для него бредешок по речке. Рыба не попадалась. Каждый завод выволакивали на берег кучу скользкой зелёной тины и по несколько здоровенных, тоже скользких и тоже зелёных, лягушек. Парню стало скучно. Он начал кидаться лягушками. С криком и плачем, оставив на берегу штаны и рубашки, бежали мы на луг.

А вслед – кому в голую спину, кому в ягодицы, а кому прямо в стриженый затылок с шлепком стукались лягвы…

Было в деревне поверье: если лягушка коснётся человеческой кожи, вырастут на том месте бородавки. Долгое время оглядывали мы друг друга: нет ли на теле наростов. Конечно, бородавки не выросли. Эту неправду какой- то умный человек выдумал – чтобы оградить беззащитных существ от людей. И ещё он, или кто-нибудь другой, придумал неверное, но полезное: убьёшь жабу – будет дождик.

Остались ли живыми несчастные твари, летевшие в наши спины, мы тогда не думали. Но жажда справедливости к себе – как усердно таскали мы бредень! – сама собой распространилась на этих бессловесных потерпевших.

Так и возникла жалость к ним, не отменив брезгливости: ни разу по своей воле не взял я в руки лягву. Но видит Бог, и не обидел ни одной лягушки и жабы.

В зарослях возле нашего ручья обитают неказистые существа – ручейники, небольшие насекомые с длинными ножками, туловище и крылышки которых покрыты волосками. Бегают они лучше, чем летают. А яйца откладывают в воду, где потом уж растут их личинки и куколки.

Шитики – личинки ручейника – клеили себе дома. Один шитик нашёл себе крупный песок. Он склеивал песчинку с песчинкой собственной слюной, как склеивает кирпичи раствором каменщик. Получился песочный дом. Второму шитику на дне ручья попались еловые иголки. Он собрал свой дом из них. Третий шитик наткнулся на осиновый лист. Дом склеил из кусочков листа. В ямке на дне лежали гнилые кусочки дерева. Четвёртый шитик сделал себе деревянный дом. Пятый шитик не придумал ничего лучшего, как склеить дом из обрывков водяных травинок.

В летнюю жару ручей стал мелеть. Шитики потащили свои дома туда, где поглубже.

Все тащат, кроме того, у кого дом травяной. Он никак не сдвинет его с места. Одна травинка, оказывается, успела пустить корешки и приросла ко дну. Вылез шитик из своего неудачного жилища. Тут его плотвица и сцапала. Сам виноват.

Дело было на Печухне. Это река такая. Впадает в Волгу недалеко от знакомой деревни. Бежал ручеёк, то пропадал в болотцах, то снова возникал в сухих бережках. И ширины в нём было шаг-полтора: чепуха, а не ручей. Чепуха – печуха, чепухня – печухня… Когда же перегородили Волгу у города Углича плотиной, ручей стал рекой, которую не каждый пловец осилит. А название осталось прежнее.

По берегам Печухни вековой бор. Ближе к воде ольха и непролазный ивняк. А в самой воде пни сосен, спиленных перед затоплением. Уж сколько лет прошло, а они всё ещё держатся за речное дно. В сильный ветер катятся по Печухне волны; чёрные пни то вынырнут, то скроются под водяным валом. И тогда кажется – вдоль берега длинной полосой в реке полощутся фантастические существа…

Множество тут живых, привычных существ. Птицы всякие, всякая рыба – своя, печухнёвская, и та, что заходит из Волги. Однажды какой-то волжский властелин, проплывая около моей лодки, высунул из воды верхушку спинного плавника – аж в две ладони! Звери есть: белки, доверчивые ежи, громадные степенные лоси. Как-то после дождя перекинулась над рекой радуга, под ней переплывали реку два лося – зрелище незабываемое.

Ночью река становится таинственной, словно скрывает от человека кого-то. Ночью спокойнее на берегу. Там под соснами наша палатка. И костёр.

Нас четверо: подросток Вовка, его отец художник, его дядя и я. Утром мы удили окуней, днём собирали чернику, на вечерней заре тоже удили, а теперь сидим у костра. Уж поздно, надо бы спать. Но жалко тратить такую ночь на сон. Небо засыпано звёздами. И все они, до самой крошечной – с сахарную песчинку, отражаются в реке. А тихо- то как! Не плеснёт рыба, не пискнет птица, не прошуршит в осоке змея…

Кузнечик, ещё недавно скрипевший на пригорке, тоже смолк. Мал кузнечик, но знает: второй такой ночи в его жизни не будет. И надо запомнить её – огромную, от небесных звёзд до звёзд речных. И себя запомнить – как частицу серебряной ночи.

Так размышлял я. Нечто подобное ощущали и мои взрослые товарищи. Другое дело – Вовка. Жизнь казалась ему бесконечной, с сиюминутными радостями и доступными удовольствиями. Вот уж невидаль – звёздная ночь! Потихоньку он начал ёрзать на брёвнышке, без надобности шевелить угли в костре, раскатывать их.

Костёр спокойный, горит ровно, ничем не тревожит торжество окружающей ночи.

– Перестань! – строго говорит отец.

– Хоть рассказали бы что, – бурчит Вовка. – Скука сидеть с вами.

Вовкин дядя – первоклассный сварщик. Его приглашали на работу за рубежом. Племянник своим бурчанием пробудил его воспоминания:

– Да, мог побывать в Китае. Да не вышло.

– Если не вышло, чего же рассказывать, – снисходительно бросил Вовка и ушёл от костра в темноту.

– Перед самым отъездом подскочила температура. Весь в жару́. А потом замерзать начал. От озноба зубы стучат. Доктор пришёл. И сразу спрашивает: «Охотник? На Длинном болоте был? Если был, всё без анализов ясно». – «Был, – говорю, – охотился…»

Дядя не успел сказать, что стало ясно доктору. Подойдя неожиданно сзади и осыпав наши головы сором, Вовка накрыл костёр охапкой прелого сена. Сгрёб его в заброшенном шалаше.

Костёр, казалось, угас. Но через минуту-две кострище и мы, сидевшие рядом, окутались жёлтым, ядовитым дымом. Из-под краёв сенной кучи выбился живой огонь. Сено зачадило сильнее, всё дальше отгоняя нас от костра.

– Радуйся! – сказал Вовке отец. – На плечах у тебя не голова, а тыква!

– Не тыква, а дыня. Дыня дороже, – обиделся Вовка и снова ушёл.

Сено в конце концов сгорело. Мы вернулись на своё брёвнышко.

– Так что же за болезнь была?

– Ну, – продолжал дядя, – доктор говорит, ему без анализов ясно…

В это самое мгновение вновь появился Вовка и сунул в костёр сухую ёлку. Она моментально вспыхнула, стреляя во все стороны искрами. Запахло палёным. Мы принялись оглядывать, охлопывать себя, чтобы погасить затлевшую одежду.

На этот раз Вовкин отец от негодования не мог выговорить ни слова. Он только громко кашлял. А мы с дядей не удержались от смеха.

Вовка же, присмирев, стоял поодаль. Что было у него на душе – раскаяние? В темноте трудно было понять. Вдруг он тоже засмеялся – тихо и радостно. Может быть, принял наш смех как похвалу – ещё бы, такой фейерверк устроил!..

Мы привели в порядок костёр, сели на бревно – ещё на полчасика, окончательно угомониться перед сном.

– Кончились наши мучения, – проговорил Вовкин отец, – кажется, ушёл в палатку. И за это спасибо…

Отец опять ошибся. К костру торжественно шёл Вовка, обеими руками он держал длинную палку с большой железной банкой на конце. Никто не успел рта раскрыть, как банка оказалась в костре. Остатки масла для лодочного мотора, нагревшись, взорвались. Из банки, как из жерла мортиры, вылетел голубой огонь и взвихрил золу. Мы все, как по команде, опрокинулись на спины и на четвереньках бросились в кусты…

Позже, уже когда мы смогли принять вертикальное положение, художник показал пальцем на сына:

– Этого предлагаю в палатку не пускать. Пусть ночует и вообще живёт под кустом. В лодку с собой его не возьму. Пусть ловит с берега пиявок.

Угроза была нешуточная. Вовка уже шмыгнул носом, всхлипнул.

– Может быть, на первый раз простим, – вмешался я и, чтобы разрядить грозу, спросил дядю: – Так что же за болезнь определил доктор?

– Да ерунда! Малярия. На том болоте раньше меня охотились. Малярики раньше меня к врачу ходили. Ерунда! – продолжал он с напором. – А вот был у нас выезд заводских за грибами.

В лес приехали затемно, разожгли костёр. Всем ужасно есть захотелось. Мужик, который едой ведал, чтобы подогреть, вывалил в огонь все пятнадцать банок голубцов в томате… Взрыв за взрывом. К костру подходить страшно, не знаем, всё ли взорвалось. Мужик каялся, просил дать оплеуху. А мы посмеялись, да и только…

– Ясно, – сказал Вовкин отец, – вас двое, я один. Пусть будет по решению большинства, пусть идёт в палатку. Но за последствия я не отвечаю. Мы заснём, а что ещё зверское придёт ему в голову…

Худо, когда родители ссорятся с детьми, и какая радость, если ссора, не набрав ещё оборотов, глохнет. Вовкино место в палатке между отцом и мной. Мальчик лёг подальше от отца. Вскоре я с радостью почувствовал, как отец большой рукой подгрёб сына к себе. Пригревшись у него под боком, Вовка сразу заснул, засопев спокойно и ровно.

Ночь кончалась. Чирикнула птаха в ивняке. Над Печухнёй прошумела крыльями утка.

В небесах потускнело – близился рассвет. Наверное, и серебро на воде пропало.

«Не проспать бы зо́рю, – подумал я, засыпая. – Клёв в такую погоду будет ранний».

Лето выдалось на редкость жаркое. В поле и в огородах всё посохло. Пшеничные колоски были лёгкие, как пух. Свеколки на грядках – тоньше мышиного хвостика.

В лугах кончилась трава. Ту, что появилась весной, коровы съели, а новая не отрастала. Голодные коровы молока давали совсем мало.

Родниковый пруд на краю деревни обмелел. По утрам и вечерам на обмелевший пруд прилетали лесные птицы: в лесу пить было нечего, озёрца и болотца там совсем высохли.

Много недель стояла такая сушь.

В июле погода начала меняться. Поплыли в небе облака – белые, синие. Иногда вдалеке проплывали сине-чёрные, дождевые. Из них до самой земли свисали косматые бороды. Бороды медленно тащились по земле, накрывали поля, леса, деревни. Это были густые дождевые струи. Там шёл дождь.

А у нас дождя всё не было.

– Прямо наказание! – говорили люди. – Хоть плачь…

Но однажды приплыло сине-чёрное облако и к нам. Оно было небольшое, даже солнце не закрыло, а смотреть на него было страшно. Облако клубилось, будто кто-то ворочался в его середине. Над самой деревней в нём сверкнула молния, ударил гром. В ту же минуту пошёл дождь.

– Дождались! Дождались! – кричали маленькие и большие.

Крупные капли, похожие на спелые, прозрачные ягоды, стукались о землю, разбивались в мельчайшие брызги, и у самой земли возник белый туман.

Хорошо было в сыром тумане на огороде. Свеколки подняли навстречу дождику листья и пили вдоволь.

Струи между тем становились гуще, капли – тяжелее. И вдруг посыпал град. Из облака летели уже не прозрачные ягоды, а белые пули. Они звенели по стёклам, скакали по крышам и нещадно дырявили листья свеколок, вбивали их в размокшие грядки.

Так с градом и ушло облако.

– Сначала поило, потом колотило… – говорили люди про облако.

Ни лес, ни река, ни луг не трогают сердце так чувствительно, как трогает нива. Уже с весны удивляет она сочным, зелёным могуществом. Сила её нарастает на глазах.

Приди на ржаное поле, когда рожь поднимется во всю высоту. Колос на зелёной соломине зелен и мягок, словно шёлковый. Позже станет он тяжёлым, сухим, побуреет. И поле наполнится шелестом, шорохом. Сейчас, на пятой неделе роста, нива тиха. В тишине рожь зацветает: на каждом колосе раскрываются десятки цветков. Цветки малы, невзрачны, незаметны. Где он, цветок, определишь по ниточкам-тычинкам: на тычинках пыльники с жёлтой пыльцой. Зелёный колос как крошечная ёлочка в праздничных свечах-пыльниках.

Солнце тёплое. Облака высокие, редкие. То откроют солнце, то закроют. Нива отвечает на перемену небесного света сгущением зелёного почти до синего. Но вот облака пошли резвее. Стронулся воздух над нивой. Ветер качнул рожь. И уже всё поле заструилось зелёными струями, покатилось к горизонту мягкими волнами. На зелёном откуда-то трепетная позолота. Солнце, что ли, золотит ниву?

Нет. Не солнце. Под тёплыми тычками ветра срывается с тычинок пыльца. Её так много, что плывёт она среди колосьев золотыми облачками. И если войти в рожь, то вся одежда, лицо, руки тоже позолотятся.

Не вставай на пути крохотной живой пылинки, улетевшей с родного цветка. Зерно зародится лишь тогда, когда пылинка осядет на клейком пестике другого цветка. Может быть, рядом осядет, может быть, у края поля. А множество пропадёт, не исполнив великого предназначения. Одни лягут в землю на этой же ниве, другие с потоком воздуха достигнут далёких лесов и неродных полей.

Каждому, хотя бы раз в жизни, надо повидаться с цветущей нивой.

Хлеб наш насущный зарождается без суеты, в мудром спокойствии вечной жизни.

Летом мы с Витей Чижиковым прожили в соседних домах.

Как-то к осени под вечер собрались прогуляться. Вышли за деревню, прошли плотиной пруда, спустились на луг, по сторонам которого было ячменное поле. А потом, продираясь сквозь кусты, добрались до Нерли, до маленькой речки, заросшей кувшинками. Постояли на бережку Нерли, насмотрелись на неторопливую воду и пошли домой – солнышко уже садилось.

Верно, ничего особенного мы бы не увидели, если бы не был с нами Рой, охотничья собака, ирландский сеттер. Был он умник, добряк и невероятно рыжий. Но основное достоинство Роя заключалось не в рыжей шерсти, а в его носе и в страсти искать птицу.

Как только Рой понимал, что мы собрались в путь, он опускал нос к земле и приступал к делу, которым занимались все его предки – его мать Муза, отец Руслан и многочисленные прапрадеды и прапрабабки в далёкой стране Ирландии. Он ходил, как говорят охотники, челноком – перебегал то вправо, то влево от тропинки, исследуя всё пространство впереди. Иногда останавливался, с пылесосным шумом втягивал воздух – старался по крошечным остаткам запаха определить, кто здесь был и куда скрылся.

Признаться, приятно, когда кто-то на твоих глазах делает что-либо с азартом, с удовольствием! Рой легко бежал по лугу, лапы ставил на траву мягко, будто боялся смять её. Было видно, как продолговатые мускулы движутся под его блестящей шерстью.

Но главное зрелище представлял его хвост. Хвост был вытянут горизонтально, слегка вздрагивал, и в такт вздрагиваниям качался на нём подвес – длинные, длиной в вершок, золотые волосы.

Мы приблизились к ячменному полю. Тут хвост задвигался из стороны в сторону. Собака уже не бежала – кралась, приседая на лапах, прижимаясь к траве туловищем. Хвост же двигался всё быстрее и быстрее, пока не превратился в подобие пропеллера. Мы замерли. В тот же миг замерла и собака, – подогнув переднюю лапу, которая должна была сделать ещё шаг. От морды, устремлённой к меже, до кончика неподвижного теперь хвоста, Рой был весь как струна. Дело сделано. Птица найдена. Она в нескольких метрах затаилась в траве. Вскидывай, охотник, ружьё! Командуй – «вперёд»! Собака ринется к дичи, с треском захлопает крыльями тетерев, кормившийся зерном на поле. Собака – уже без приказа – ляжет, чтобы не попасть под выстрел. А потом пойдёт за подбитой добычей, принесёт в руки хозяина…

Рой не осудил нас за то, что четыре тяжёлых тетерева, поднятые им, улетели в чащу ивняка. Мы охотимся без ружей. Он нашёл ещё трёх птиц – по другую сторону луга. Ещё раз наградил нас зрелищем своего великолепного хвоста…

Смерклось. Позади нас река закрылась туманом. Мы поднялись на взгорочек и шли по тропке вдоль телеграфной линии. Справа и слева лежало почти сухое сено, оно пахло знакомыми травами. Рой шёл тихо – устал и, верно, представлял себе глиняную миску с кулешом и конуру, где на старой телогрейке можно всласть вздремнуть…

Мы понимали Роя, тоже устали, проголодались. Поэтому удивились, увидев, как Рой вдруг сделал огромный прыжок и со страшной быстротой понёсся по тропе. Он исчез в сумерках, но так же быстро возник перед нами, закрутился на месте, с рычанием, с визгом кинулся к телеграфному столбу, встал на задние лапы и заскрёб столб когтями.

На верхушке столба, на его заострённом конце виднелся кот. Он выгнул спину, выгнул хвост и шипел.

Кот пришёл на луг из деревни – за целых два километра – половить в сене мышей. И вот тебе на! – в самый разгар охоты налетает собака! Хорошо, в азарте погони она не заметила, как кот свернул к столбу, и по инерции промчалась лишнюю сотню метров…

Кот возмущённо шипел со своей недосягаемой высоты на собаку.

А ему уже грозила новая опасность. Из сумрака появилась сова. Распахивая бесшумные крылья, она пикировала на беднягу, взмывала и снова пикировала. Ничего не скажешь, половил мышей…

Мы замахали руками на сову, закричали на собаку. Да без толку – собака лаяла, сова пикировала, кот шипел.

Тогда мы пошли, надеясь, что всё уладится без нас. Так оно и вышло.

Рой скоро прибежал. Ему вовсе не хотелось загрызть кота. Просто-напросто он показал своё собачье отношение к кошачьей породе.

Сова тоже оставила кота в покое.

Мы уже подходили к пруду, когда птица спикировала на Роя. Несколько раз она повторила свои грозные движения, а потом исчезла. Верно, занялась ловлей мышей в сене.

Собака изгнана из совиных владений. Главный конкурент стоит на столбе. Столб высокий и гладкий. Со страха и на такой залезешь, да не скоро спустишься…

Вот какой был случай. Очень хороший. Никто в нём никого не обидел. Но все показали себя молодцами.

Посреди села на двух высоких столбах с перекладиной висит колокол. Он большой и тяжёлый. Когда поднимали его, связали четыре верёвки, тянули за них десять самых сильных мужчин. Колокол старинный. Ему триста лет. По его краю, как оборка на подоле юбки, идут узоры.

Рассказывают: когда заказали колокол на заводе, в деревне со всех жителей собрали по серебряной монете – с больших по большой, с детишек по маленькой. И специальный человек ездил на завод и собственноручно бросил серебро в расплавленную медь – чтобы голос колокола был звонкий и густой.

Голос у колокола – просто диво. Бо-о-амм! Бо-о-амм!.. – выговаривает он на всю округу. Слышат его в самых дальних деревнях – за полями и лесами.

Только не часто говорит колокол. И никогда не говорит он зря. Я его слышал дважды. Первый раз, когда подъезжала к деревне свадьба. Легковушки были в лентах, в цветах. На радиаторе машины, в которой сидели невеста с женихом, – большая кукла с голубым бантом. Колокол звонил радостно и торжественно – новая семья в деревне прибавилась!

Другой раз колокол ударил ночью. Бил тревожно, часто. Торопил вставать с постели, бежать на улицу.

Ночь была тёмная. В темноте было видно, как на далёком бугре растёт огненная ветла. С каждой минутой она делалась выше, гуще и сыпала красные листья по ветру. Горело в соседней деревне.

Местный шофёр завёл грузовик. В кузов попрыгали мужчины с топорами, лопатами, вёдрами – и понеслась помощь. Вовремя успели. Дом погасили, всю деревню спасли от пожара.

…Верёвка от колокола спускается до самой земли. Витой конец лежит в жёлтых одуванчиках. Мальчишкам ужас как хочется дёрнуть её, чтобы колокол сказал: «Бо-о-амм!» Но они скрепя сердце проходят мимо.

Мальчишки, сами того не замечая, учатся у колокола говорить, когда есть что сказать, и молчать, если сказать нечего.

Саша Клоков до военной службы был механизатором. Он умел управлять любой колхозной машиной. Весной на тракторе пахал поле. Летом убирал комбайном пшеницу. Осенью картофелекопалкой выкапывал картошку. Зимой бульдозером расчищал дороги от снега. В деревне все думали, что в армии Саша будет танкистом.

– Ему только научиться из пушки стрелять, – говорили о Саше, – а машины он знает.

Но Сашу взяли на флот: там тоже нужны люди, которые знают машины.

Однажды Саша приехал домой – в отпуск за отличную службу. Он ходил по деревне в бушлате, брюках клёш и в бескозырке с лентами. Саша гордился морской формой. Да и моряк он был особый – плавал на подводной лодке, на атомном ракетоносце.

Саша зашёл повидаться к деду Сергею. Дед Сергей, бабушка Дуня и внук Сергей обрадовались. Поставили самовар. Достали мёду. За чаем расспрашивали, большая ли она, атомная лодка? Глубоко ли опускается? Какой силы ракеты?

– Не полагается рассказывать о лодке, – отвечал Саша. – Это военная тайна. Скажу только: плавал глубоко. Месяцами не поднимался на поверхность океана. Лодка большая. Есть даже садик в ней: там цветы, фонтанчик бьёт, птицы летают. Товарищи просили привезти ещё парочку щеглов. Щеглы поют хорошо. Да не знаю, как поймать их.

– Ну и задача! – засмеялся дед Сергей. – Для флота мы с внуком поймаем хоть сотню.

Вечером дед Сергей и внук Сергей делали петлянку: из конского волоса вязали петли и закрепляли их на доске.

Утром дед и внук полезли через сугробы в огород. Около бурьяна петлянку положили на снег, насыпали конопли и стали ждать, стоя поодаль. Недолго ждали. На бурьян опустилась стайка: снегири, щеглы, чечётки. Самые бойкие кинулись на коноплю и запутались лапками в петлях.

– Беги, Серёга, зови моряка! – сказал дед. – Пусть сам выберет, какие нужны. Да чтобы валенки надел, иначе клёши в сугробах испортит.

У Саши была припасена клетка. Посадили в неё щегла и щеглиху. Других птиц отпустили.

Скоро Саша уехал. Бабушка Дуня, когда проводили моряка, сказала деду и внуку:

– Я думала, он посмеялся над нами. А он и вправду птиц повёз на море.

– На чужой сторонушке рад родной воро́нушке, – ответил дед Сергей. – Шутка ли, месяцами под водой да под водой, у машин да у ракет. А тут зашёл в садик – щеглы поют. Всё полегче станет. Правильно я говорю?

– Правильно! – подтвердил внук Сергей.

Про себя-то маленький Сергей думал, что совсем правильно было бы, если Саша взял бы и его с собой. На тракторе он с Сашей ездил, на комбайне и на бульдозере тоже. Почему бы не поплавать на подводной лодке? Лодка большая – всем хватит места.

Вот уже неделю стоят лютые морозы. Не вздумай голой рукой тронуть на улице дверную скобу или колодезную цепь – кожа прилипнет к железу.

Ночью мороз усиливается. Небо над деревней мглистое. Тихо кругом. И в этой тишине вдруг будто кто орех разгрызёт – крак! И ещё – крак! Потом щёлкнет – словно выстрел. Это трескаются доски и столбы в промёрзших заборах. Трескучие морозы пришли…

А в деревенских домах тепло.

– Тому, кто русскую печку изобрёл, – говорит дед Сергей, – я орден дал бы и государственную премию.

Русская печка в доме сама вроде домика – с побелёнными стенами, с плоской кирпичной крышей, со сводчатым потолком.

В прежние времена в таких печках мылись, как в жаркой бане. Положат на кирпичный пол – он называется по́дом – доски, втащат чугун с горячей водой, ведро с холодной, залезут внутрь и моются сидя. Распаренным берёзовым веником хлещутся – для здоровья и чистоты.

Хлеб в русских печках пекут. Как прогорят дрова, хозяйка сметёт золу и на раскалённые кирпичи положит шары из теста. Да ещё маленький шарик – колобок. Жар в печи идёт от кирпичей со всех сторон. И тесто станет оседать и превращаться в караваи. Когда же по всему дому запахнет свежим хлебом, хозяйка вынет на пробу колобок. Испёкся колобок – скоро и другие хлéбы будут готовы.

Просторна русская печь. Стоят в ней чугунки с кашей и щами, кринки с молоком. В больших чугунах варится корм корове и курам, греется вода на стирку.

Деревенская работа почти вся под открытым небом. Намёрзнется человек в поле или в лесу, бывает, промокнет до нитки. Печка и тут выручит – залезай на неё, отдыхай, спи в тепле. Пока спишь, высушатся у печных стен ватник, рукавицы, валенки.

Весь день, всю ночь отдаёт печка тепло дому. К утру остынет. Надо снова нагреть её.

Дело несложное. С вечера были положены в печь дрова. Они хорошо высохли, легко загораются от лучины или берёсты. Вот уж пламя снизу доверху охватило поленья, бьёт в кирпичи, раскаляя их.

Морозным утром выйдешь к колодцу за водой, посмотришь на деревню и увидишь – над белыми крышами прямые, как столб, дымы. В каждом доме топится печка.

Нынче зима снежная. Сугробов намело – заборы еле видно! Люди, как проснутся утром, берут лопаты и начинают чистить дорожки: к колодцам, к сараям, к большой дороге, что идёт вдоль деревни.

А эту дорогу чистит бульдозер. Он похож на огромный рубанок. Рубанком строгают доски, чтобы были ровные, а бульдозер делает ровной дорогу. У него мотор гудит, гусеницы тарахтят, дым вылетает из трубы. Трясётся бульдозер от напряжения: тяжело толкать перед собой гору снега. Всё равно толкает. Обратно едет быстро, весело – будто радуется, как гладко дорогу выстрогал.

А снег всё идёт и идёт.

Когда ветра нет, снежинки опускаются на землю неторопливо, без толкотни. Но чуть дунет ветер – закружатся, забегают, будто начинается у них игра в догонялки.

Ветер дует всё сильнее, гудит в проводах – и снежинки несутся над землёй, никак не могут опуститься. Из тучи снежинка выпала над дальним городом Переславлем, до нас долетела, а всё нет остановки. Остановка будет у леса. Ударится ветер об лес и затихнет. И снежинка упадёт. Поэтому-то на опушке сугробы самые глубокие. Выходила из леса лосиха, по самое брюхо провалилась.

С морозами кончил снег падать. На небе солнце жёлтым кружком. На солнце смотреть больно, а на снег ещё больнее: слёзы застилают глаза – так искрится белое поле. И тишина кругом… Такая тишина, что слышно, как шуршит что-то в студёном воздухе. Что же это шуршит? Даже будто звенит…

Встал против солнца, присмотрелся и увидел: опускается на поле из поднебесья легчайшая сеть, её хрустальные колечки шуршат и звенят.

Над полем летели синицы. Попали в сеть. А сеть не опасная: пронеслись птицы сквозь неё, даже не испугались.

Потом я узнал, что показались мне сетью крошечные снежинки. Они не в туче родятся, а просто в морозном воздухе. И сыплются оттуда.

Ещё узнал, что учёные разглядывали в микроскоп пять тысяч снежинок и не нашли одинаковых.

На лопате, когда человек дорожку чистит, и в горé перед бульдозером, и в том сугробе, по которому лосиха лезла, лежат миллиарды снежинок. А нет в этих миллиардах хотя бы двух одинаковых. Вот он какой, снег!