Число произведений, написанных Пушкиным для театра, невелико, но его драмы, как с художественной, так и с идейной стороны, принадлежат к самому значительному в его наследии. Все они, за исключением набросков трагедии о Вадиме Новгородском и комедии об игроке, созданы в период полной зрелости пушкинского творчества – с 1825 по 1835 г.

В законченном виде Пушкин оставил всего пять пьес: «Бориса Годунова» и четыре «маленькие трагедии». Почти до конца была доведена драма «Русалка» и до половины «Сцены из рыцарских времен». В рукописях остались планы и наброски еще около десятка пьес.

Возвращенный из ссылки в сентябре 1826 г., Пушкин застал столичное дворянское общество в состоянии глубокого морального и политического упадка, который был результатом разгрома декабрьского движения и свирепой расправы над его участниками. На несколько лет, приблизительно до начала 1830-х годов, из русской литературы исчезают темы, связанные с освободительным движением. В пушкинском творчестве, с одной стороны, появляется тема русской государственности с ее сложными противоречиями («Полтава», «Тазит», «Арап Петра Великого»), с другой стороны, углубляется психологическая проблематика («Евгений Онегин», прозаические наброски). Глубокий и тонкий анализ психологии человеческой личности составляет по преимуществу содержание нового этапа пушкинской драматургии.

Пушкин, видимо, считал в это время, что в «Борисе Годунове», где все внимание уделено политическим событиям, массовой общественной борьбе, – душевная жизнь отдельных персонажей раскрыта недостаточно глубоко. Еще в конце 1825 г., отвечая Вяземскому, передававшему ему совет Карамзина обратить внимание на противоречия в характере исторического Годунова («дикую смесь набожности и преступных страстей»), Пушкин признавался: «Я смотрел на него с политической точки, не замечая поэтической его стороны», – то есть изображал Годунова главным образом как политического деятеля, не углубляясь в его индивидуальную психологию.

После «Бориса Годунова» Пушкину захотелось выразить в драматической форме те важные наблюдения, открытия в области человеческой психологии, которые накопились в его творческом опыте. Однако писать большую психологическую или философскую трагедию вроде «Гамлета» он не стал. Он задумал создать серию коротких пьес, драматических этюдов[1], в которых в острой сюжетной ситуации с предельной глубиной и правдивостью раскрывалась человеческая душа, охваченная какой-либо страстью или проявляющая свои скрытые свойства в каких-нибудь особых, крайних, необычных обстоятельствах. Сохранился список заглавий задуманных Пушкиным пьес: «Скупой», «Ромул и Рем», «Моцарт и Сальери», «Дон-Жуан», «Иисус», «Беральд Савойский», «Павел I», «Влюбленный бес», «Дмитрий и Марина», «Курбский». Насколько можно судить по заглавиям и по тому, как Пушкин осуществил некоторые из этих замыслов, его занимали в них острота и противоречия человеческих чувств: скупость, зависть, честолюбие, доводящее до братоубийства[2], любовные страсти, ставшие главным содержанием всей жизни, и т. д. В пьесе «Павел I», вероятно, изображалась бы жалкая гибель этого предельно самовластного императора; в пьесе «Иисус» – трагедия учителя, проповедника, покинутого в минуту опасности своими учениками и даже преданного на смерть одним из них; пьеса «Курбский» (Пушкин имел в виду, конечно, исторического князя Курбского, врага Ивана Грозного), вероятно, показывала бы душевную драму эмигранта, принужденного воевать против своей родины вместе с ее врагами. О возможном содержании остальных пьес трудно сказать что-либо определенное.

Из этого списка драматических замыслов Пушкин осуществил только три: «Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери» и «Каменный гость» («Дон-Жуан»). Он работал над ними в 1826–1830 гг. и завершил их осенью 1830 г. в Болдине. Там же он написал еще одну «маленькую трагедию» (не входившую в список) – «Пир во время чумы».

Все эти произведения в ряде черт отличаются от «Бориса Годунова». Пушкин уже не стремится к снижению, прозаизированию положений, чувств и их выражения, что было характерно для начального периода в развитии его реализма и имело несколько полемический характер. Он не боится максимально заострять ситуации, создавать в драме (без нарушения жизненной правды) редко встречающиеся обстоятельства, при которых обнаруживаются иной раз неожиданные стороны человеческой души. Поэтому в «маленьких трагедиях» сюжет часто строится на резких контрастах. Скупец – не обычный ростовщик-буржуа, а рыцарь, феодал; пир происходит во время чумы; прославленный композитор, гордый Сальери убивает из зависти своего друга Моцарта…

Стремясь к максимальной краткости, сжатости, Пушкин в «маленьких трагедиях» охотно использует традиционные литературные и исторические образы и сюжеты: появление на сцене знакомых зрителям Дон-Жуана или Моцарта делает ненужной длинную экспозицию, разъясняющую характеры и взаимоотношения персонажей. Той же цели служит введение в пьесы фантастических образов (например, ожившей статуи Командора), чего Пушкин никак не позволил бы себе в «Борисе Годунове». Фантастика в «Каменном госте» носит заведомо условный, символический характер, давая в ярком поэтическом образе чисто реалистическое обобщение.

Наконец, в «маленьких трагедиях» гораздо чаще и с большей глубиной и мастерством Пушкин использует чисто театральные средства художественного воздействия: музыка в «Моцарте и Сальери», которая служит там средством характеристики и даже играет решающую роль в развитии сюжета (см. далее о «Моцарте и Сальери»), – телега, наполненная мертвецами, проезжающая мимо пирующих во время чумы, появление статуи Командора, одинокий «пир» скупого рыцаря при свете шести огарков и блеске золота в шести открытых сундуках – все это не внешние сценические эффекты, а подлинные элементы самого драматического действия, углубляющие его смысловое содержание.

Задуман в 1826 г., закончен в 1830 г. Впервые напечатан в I книге пушкинского журнала «Современник», в 1836 г. Подзаголовок Пушкина (Сцены из Ченстоновой трагикомедии: The covetous knight) представляет собой мистификацию: в творчестве английского писателя XVIII в. В. Шенстона (во времена Пушкина его имя нередко писалось у нас – Ченстон) нет ничего похожего на пушкинскую трагедию[3]. Основная тема «Скупого рыцаря», как и всех «маленьких трагедий», – психологическая: анализ человеческой души, человеческих «страстей», аффектов. Скупость – страсть к собиранию, накоплению денег и болезненное нежелание истратить из них хоть один грош – показана Пушкиным и в ее разрушительном действии на психику человека, скупца, и в ее влиянии на семейные отношения, трагически искажаемые, извращаемые ею, и, наконец, как результат, продукт определенной социально-исторической эпохи. Носителем этой страсти Пушкин, в отличие от всех своих предшественников и в первую очередь Шекспира (Шейлок) и Мольера (Гарпагон), сделал не представителя третьего сословия», купца, буржуа, а барона, феодала, принадлежащего к господствующему классу, человека, для которого рыцарская «честь», самоуважение и требование уважения к себе стоят на первом месте. Чтобы подчеркнуть это, а также и то, что скупость барона является именно страстью, болезненным аффектом, а не сухим расчетом, Пушкин вводит в свою пьесу рядом с бароном еще одного ростовщика – еврея Соломона, для которого, наоборот, накопление денег, бессовестное ростовщичество является просто профессией, дающей возможность ему, представителю угнетенной тогда нации, жить и действовать в феодальном обществе.

Скупость, любовь к деньгам в сознании рыцаря, барона – низкая, позорная страсть; ростовщичество как средство накопление богатства – позорное занятие. Вот почему наедине с собой барон убеждает себя, что все его действия и все его чувства основываются не на страсти к деньгам, недостойной рыцаря, не на скупости, а на другой страсти, тоже губительной для окружающих, тоже преступной, но не такой низменной и позорной, а овеянной некоторым ореолом мрачной возвышенности – на непомерном властолюбии. Он убежден, что отказывает себе во всем необходимом, держит в нищете своего единственного сына, отягощает свою совесть преступлениями[4] – все для того, чтобы сознавать свою громадную власть над миром:

На свои несметные богатства он может купить все: женскую любовь, добродетель, бессонный труд, может выстроить дворцы, поработить себе искусство – «вольный гений», может безнаказанно, чужими руками, совершать любые злодейства…

Эта власть скупого рыцаря, вернее, власть денег, которые он всю жизнь собирает и копит, – существует для него только в потенции, в мечтах. В реальной жизни он никак не осуществляет ее:

На самом деле это все – самообман старого барона. Не говоря уже о том, что властолюбие (как всякая страсть) никогда не могло бы успокоиться на одном сознании своей мощи, а непременно стремилось бы к осуществлению этой мощи, – барон вовсе не так всемогущ, как он думает («…отселе править миром я могу…», «лишь захочу – воздвигнутся чертоги…»). Он мог бы все это сделать с помощью своего богатства, но он никогда не сможет захотеть; он может открывать свои сундуки только для того, чтобы всыпать в них накопленное золото, но не для того, чтобы взять его оттуда. Он не царь, не владыка своих денег, а раб их. Прав его сын Альбер, который говорит об отношении его отца к деньгам:

Правильность этой характеристики подтверждается и мучениями барона при мысли о судьбе накопленных им сокровищ после его смерти (какое дело было бы властолюбцу до того, что будет с орудиями его власти, когда его самого уже не будет на свете?), и странными, болезненными ощущениями его, когда он отпирает свой сундук, напоминающими патологические чувства людей, «в убийстве находящих приятность»[5], и последним воплем умирающего маниака: «Ключи, ключи мои!»

Для барона его сын и наследник накопленных им богатств – его первый враг, так как он знает, что Альбер после его смерти разрушит дело всей его жизни, расточит, растратит все собранное им. Он ненавидит своего сына и желает ему смерти (см. его вызов на поединок в 3-й сцене).

Альбер изображен в пьесе храбрым, сильным и добродушным молодым человеком. Он может отдать последнюю бутылку подаренного ему испанского вина больному кузнецу. Но скупость барона совершенно искажает и его характер. Альбер ненавидит отца, потому что тот держит его в нищете, не дает сыну возможности блистать на турнирах и на праздниках, заставляет унижаться перед ростовщиком. Он, не скрывая, ждет смерти отца, и если предложение Соломона отравить барона вызывает в нем такую бурную реакцию, то именно потому, что Соломон высказал мысль, которую Альбер гнал от себя и которой боялся. Смертельная вражда отца с сыном обнаруживается при встрече их у герцога, когда Альбер с радостью поднимает брошенную ему отцом перчатку. «Так и впился в нее когтями, изверг», – с негодованием говорит герцог.

Написано в 1830 г., но замысел трагедии (а может быть, и частичное осуществление его) относится к 1826 г. Впервые напечатано в 1831 г.

Главной темой трагедии является зависть, как страсть, способная довести охваченного ею человека до страшного преступления.

В основу сюжета Пушкин положил широко распространенные в то время слухи, будто знаменитый венский композитор Сальери отравил из зависти гениального Моцарта. Моцарт умер в 1791 г., в тридцатипятилетнем возрасте, и был уверен, что его отравили. Сальери (он был старше Моцарта на шесть лет) дожил до глубокой старости (умер в 1825 г.), последние годы страдал душевным расстройством и не раз каялся, что отравил Моцарта. Несмотря на то что тогда же некоторые знакомые обоих композиторов, а позже историки музыки и биографы Моцарта решительно отрицали возможность этого преступления, вопрос до сих пор все же остается не решенным окончательно.

Пушкин считал факт отравления Моцарта его другом Сальери установленным и психологически вполне вероятным. В заметке о Сальери (1833) Пушкин пишет: «В первое представление «Дон-Жуана», в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта, раздался свист – все обратились с негодованием, и знаменитый Салиери вышел из залы – в бешенстве, снедаемый завистью… Некоторые немецкие журналы говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении – в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать «Дон-Жуана», мог отравить его творца».

Сальери, учитель Бетховена и Шуберта, был хорошо известен во времена Пушкина как выдающийся композитор. Он славился своей принципиальностью в вопросах искусства. Познакомившись с произведениями оперного реформатора Глюка, стремившегося превратить оперу из блестящего концерта в костюмах и декорациях в подлинную драму, а музыку ее из собрания виртуозных эффектов, дающих возможность певцам щегольнуть красотой и техникой голоса[6] – в художественное выражение глубоких и серьезных чувств и переживаний, молодой Сальери решительно изменил свою старую манеру и сделался последователем оперной реформы Глюка. Он дружил с Бомарше, автором либретто его оперы «Тарар». Бомарше в печати выражал восхищение серьезным, ответственным отношением Сальери к своей задаче оперного композитора. «…Он имел благородство, – писал Бомарше, – отказаться от множества музыкальных красот, которыми сверкала его опера, только потому, что они удлиняли пьесу и замедляли действие…»

Пушкин рисует зависть, как страсть, охватившую человека, который привык ко всеобщему уважению и сам считает себя благородным.

Сальери не хочет признаться себе в низменных мотивах своего чувства и так же, как барон в трагедии «Скупой рыцарь», старается замаскировать его другими, более высокими и благородными переживаниями. Он уверяет себя, что его ненависть к Моцарту вызвана тем, что этот гениальный композитор несерьезным, легкомысленным отношением к искусству оскорбляет это искусство. Сальери негодует на судьбу («Все говорят, нет правды на земле, но правды нет и выше») за то, что мелкий, ничтожный человек, «безумец, гуляка праздный», одарен священным творческим даром, бессмертной гениальностью. Верный жрец искусства, отрекшийся ради искусства от всех радостей жизни, умеющий самоотверженно трудиться для создания высоких художественных ценностей, Сальери негодует на Моцарта за его легкое, свободное отношение к своему творчеству, за его способность шутить над своими созданиями, за то, что он, будучи гениальным творцом, живет в то же время полной человеческой жизнью…[7] Сальери создает себе образ легкомысленного, ничтожного, не уважающего искусство человека, и это представление оправдывает в его глазах его ненависть и зависть к Моцарту. Свое желание убить Моцарта он рассматривает как долг перед искусством. Он, гений, жрец музыки, обязан вступиться за нее и уничтожить художника, оскорбляющего и профанирующего искусство.

Только в своем монологе в конце первой сцены Сальери нечаянно, сам того не замечая, высказывает подлинную причину своей ненависти к Моцарту – грубую, материальную, профессиональную зависть:

Несмотря на то что Моцарт во второй картине всем своим поведением и словами явно доказывает, насколько неверно представление о нем Сальери, тот все же отравляет его. Страсть, владевшая им, затуманивавшая его ум, удовлетворена, и он начинает прозревать истину. Моцарт прав, «гений и злодейство две вещи несовместные», следовательно, он, Сальери, не гений, призванный восстановить нарушенную небом «правоту», а просто низкий завистник, и убийство его друга – не совершение «тяжкого долга», а страшное преступление перед человечеством и искусством.

В образе Моцарта Пушкин открывает зрителю сложность и глубину другого рода. Пушкин показывает удивительный контраст между крайней доверчивостью, дружелюбием Моцарта по отношению к Сальери в обыденной жизни и гениальной проницательностью, чуткостью и верной оценкой ситуации – в его творчестве, Моцарт искренне считает Сальери своим другом; выпивая бокал, куда Сальери всыпал яд, он произносит тост: «За твое здоровье, Друг, за искренний союз, связующий Моцарта и Сальери». И в то же время в глубине души, не сознавая этого, он прекрасно чувствует, что Сальери его злейший враг, что ему грозит от него гибель и что гибель эта неминуема. Вот почему он уже три недели как пишет «Реквием» (для себя, как он думает), он считает «черного человека», заказавшего ему эту музыку, посланцем смерти, боится его и видит его даже здесь, рядом с собой и Сальери. Этим же чувством полно последнее созданное им произведение, которое он играл Сальери в первой сцене:

Наконец, вспоминая о веселом Бомарше, он думает о том, «что Бомарше кого-то отравил».

Вторая сцена «Моцарта и Сальери», в которой в каждой реплике Моцарта обнаруживается этот, не осознанный им самим, но вполне понятный его собеседнику, страх и предчувствие гибели, принадлежит к высочайшим образцам драматургического искусства.

Особую роль играет музыка, трижды звучащая в этой «маленькой трагедии». Кощунственное искажение музыки Моцарта слепым скрипачом и добродушно-веселое отношение к этому Моцарта должно укрепить в глазах Сальери его презрительное отношение к «безумцу, гуляке праздному». Второй раз музыка звучит в этой сцене, когда Моцарт играет только что написанную им вещь, показывающую его проницательность в оценке отношений его и Сальери. Замечательно, что и для Сальери эта музыка явилась как бы прояснением, точной формулировкой того, что происходит в нем самом. Тут только у него созревает окончательное решение отравить Моцарта: «Нет, не могу противиться я доле судьбе моей. Я избран, чтоб его остановить». Третий раз зритель «Моцарта и Сальери» слышит музыку во второй сцене, когда Моцарт, уже выпивший яд, отпевает самого себя звуками своего гениального «Реквиема» в присутствии потрясенного до слез его убийцы.

Такое глубокое, содержательное применение в драме музыки, являющейся элементом сюжетного и идейного содержания, едва ли не единственное в мировой драматургии.

«Каменный гость», как и другие «маленькие трагедии», был закончен в «болдинскую осень» 1830 г., хотя задуман и, вероятно, начат несколькими годами раньше. При жизни Пушкина напечатан не был.

В «Каменном госте» Пушкин обратился к традиционному сюжету, много раз обрабатывавшемуся в драматической литературе. Пушкину хотелось дать свою интерпретацию широко распространенной легенды, вложить свое идейное и художественное содержание в старый, общеизвестный сюжет и образы.

Подобно другим «маленьким трагедиям», «Каменный гость» посвящен анализу страсти; здесь это – любовная страсть, судьба человека, сделавшего удовлетворение любовной страсти главным содержанием своей жизни. Образ Дон Гуана[8] у Пушкина не похож на его предшественников в мировой литературе.

Дон Гуан в «Каменном госте» показан как искренний, беззаветно увлекающийся, решительный, смелый и к тому же поэтически одаренный человек (он автор слов песни, которую поет Лаура). Его отношение к женщинам – не отношение холодного развратника, профессионального обольстителя, а всегда искреннее, горячее увлечение. Он выступает «импровизатором любовной песни», хотя большой опыт выработал у него сознательные приемы обольщения женщин. Мы узнаем в пьесе об отношении его к трем женщинам – Инезе, Лауре и Доне Анне, и везде это отношение человечное, далекое от холодного цинизма мольеровского Дон-Жуана. «Бедную Инезу», рано погибшее нежное существо, у которой муж был «негодяй суровый», он любил горячо, несмотря на то что «мало было в ней истинно-прекрасного. Глаза, одни глаза. Да взгляд…» Он и теперь, через несколько лет, вспоминает ее с нежностью и сожалением. Лаура – полная противоположность Инезе; она молодая актриса, талантливая, способная «вольно предаваться вдохновенью», смелая, веселая, свободно отдающая предпочтение тому из своих поклонников, кто ей сейчас нравится. Ее Дон Гуан любит веселой, кипучей любовью, соединенной с каким-то шутливо-товарищеским отношением. Образ Доны Анны, несмотря на обычный у Пушкина лаконизм изложения, развернут с необыкновенной тонкостью, глубиной и богатством оттенков. В ней сочетаются благочестие с лукавым кокетством, скромность с горячей страстностью, наивность и неопытность с живой насмешливостью. Дона Анна – последняя и настоящая любовь Дон Гуана.

Увлекшись ею с первого взгляда, он в конце концов убеждается, что это глубокое чувство. Пушкин не дает нам повода сомневаться в искренности слов Дон Гуана, раскаивающегося в своем прошлом перед лицом этой подлинной и горячей любви:

Но соединение его с Доной Анной невозможно. Является приглашенная Дон Гуаном статуя убитого им Командора, – и он гибнет.

Образ ожившей статуи, перешедший в драму Пушкина из легенды, трактован им по-своему. В нем нет и следа религиозно-морального содержания. Это не посланец разгневанного неба, карающего безбожника и развратника. В словах статуи нет и намека на эту идею. У Пушкина статуя – это неумолимая, непреклонная «судьба», которая губит Дон Гуана в момент, когда он близок к счастью. Вспомнив всю традиционную биографию Дон Гуана, легко расшифровать смысл образа статуи Командора как символ всего прошлого Дон Гуана, всей его легкомысленной, безотчетной жизни, всего совершенного им зла, которое тяготеет на его «усталой совести»: горе покинутых женщин, обида обманутых мужей, кровь убитых на поединках противников… Как бы ни «переродился» Дон Гуан под влиянием любви к Доне Анне, прошлое невозможно уничтожить, оно несокрушимо, как каменная статуя, и в час, когда счастье кажется наконец достигнутым, это прошлое оживает и становится между Дон Гуаном и его счастьем. Эта мысль и вытекающий из нее призыв к серьезному, бережному отношению к своим поступкам, которые рано или поздно окажут то или иное влияние на судьбу человека, и является, можно думать, той идеей, которую вложил Пушкин в свою интерпретацию традиционного сюжета.

Написано осенью 1830 г. в Болдине. Впервые напечатано в альманахе «Альциона» в 1832 г.

Если в «Скупом рыцаре» Пушкин для создания собственного, глубоко оригинального произведения остановился на традиционном в мировой литературе образе скупца, повторил традиционную ситуацию вражды сына со скупым отцом, если в «Каменном госте» он для подобной же цели воспользовался традиционным литературным сюжетом, то в «Пире во время чумы» Пушкин пошел в этом отношении еще дальше. Из чужого большого произведения он перевел один отрывок, полностью изменил содержание двух вставных песен – и получилось новое, совершенно самостоятельное произведение, с новым идейным смыслом и значительно превосходящее в художественном отношении свой источник. Этим источником была драматическая поэма английского поэта Джона Вильсона (1785–1854) «Город чумы». В этой поэме изображается лондонская чума 1665 г. То же событие было известно Пушкину по имевшейся в его библиотеке книге знаменитого английского писателя Даниеля Дефо «История великой лондонской чумы 1665 г.». Действие поэмы происходит то на пристани, то на площади, переполненной обезумевшей от ужаса толпой, то на улице, где буйная молодежь пирует, стараясь отвлечься от мысли о неминуемой смерти, то в домах зачумленных, то в церкви, то на кладбище, где разыгрываются раздирающие сцены последнего расставания с телами умерших близких людей. Среди множества персонажей пьесы, в большей или меньшей степени побежденных страхом перед чумой, упавших духом или бессильно бунтующих против неминуемой судьбы, выделяются двое: священник и Магдалена, носители главной идеи Вильсона. Полные веры в бога и смирения, они религиозным чувством преодолели страх смерти и самоотверженно служат людям, а если умирают (как Магдалена), то смерть их спокойна и даже радостна.

Тема зачумленного города была особенно близка Пушкину осенью 1830 г., когда в нескольких губерниях свирепствовала холера, когда он, живя в деревне, в Болдине, не мог пробиться в зараженную холерой и оцепленную карантинами Москву, где в это время находилась его невеста. Религиозная идея драматической поэмы Вильсона была глубоко чужда Пушкину, но он сумел выбрать из этой пьесы небольшой фрагмент, который с очень небольшими изменениями оказался в состоянии выразить собственные мысли Пушкина.

Пушкин изображает в «Пире во время чумы», как и в остальных «маленьких трагедиях», человеческую душу в ее крайнем напряжении. Здесь причиной этого напряжения является неминуемая гибель от чумы, ожидающая человека, страх смерти. В пьесе показаны три пути преодоления этого страха. Первый – религиозный путь – воплощен в образе священника, явившегося на «безбожный» пир, чтобы уговорить пирующих разойтись по домам и вернуться к вере в Бога и смирению перед его неисповедимой волей. Второй путь избрали пирующие: они стараются забыться в вине, в любви, в веселых шутках, заглушить в себе страх, вовсе отвлечься от мыслей о смерти.

По третьему пути идет председатель пира – Вальсингам. Его чувства полностью выражены в пропетой им песне – сочиненной целиком самим Пушкиным. Он не хочет отворачиваться от опасности. Он смотрит ей прямо в глаза – и побеждает страх перед гибелью силою человеческого духа. Он создает гимн в честь чумы, потому что чума и связанное с ней сознание неотвратимости смерти дают возможность смелому человеку измерить глубину своего духа, показать свою несокрушимую человеческую силу. В такой борьбе со смертельной опасностью (в бою, на краю бездны, в разъяренном океане и т. д.) он испытывает упоение:

Противопоставляя угрозе гибели свою несокрушимую смелость, отсутствие страха и смущения, человек и испытывает эти «неизъяснимы наслажденья»,

Таков председатель пира в своем «гимне в честь чумы». В пьесе эта позиция его подвергается тяжелым испытаниям. Явившийся перед пирующими священник старается растравить его душевные раны напоминанием о матери и любимой жене, которые недавно умерли от чумы. Председатель на минуту падает духом, он говорит о «сознанье беззаконья своего», начинает каяться в своем безбожии… Однако когда священник, ободренный успехом, готов уже увести его с «безбожного пира», Вальсингам находит силы сбросить с себя петлю, влекущую его в лоно религиозного, церковного мировоззрения. Священник уходит; «председатель остается, погруженный в глубокую задумчивость». Этой ремарки у Вильсона нет, она принадлежит Пушкину, заключающему ею свою пьесу.

С. М. Бонди

В башне. Альбер и Иван.

Альбер

Иван подает ему шлем.

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Стучат в дверь.

Входит жид.

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид

Альбер

Жид уходит.

Иван

Альбер

Иван

Альбер

Подвал.

Барон

(Смотрит на свое золото.)

(Хочет отпереть сундук.)

(Отпирает сундук.)

(Всыпает деньги.)

(Зажигает свечи и отпирает сундуки один за другим.)

Во дворце. Альбер, герцог

Альбер

Герцог

(Смотрит в окно.)

Альбер

Герцог

Альбер уходит; входит барон.

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

Герцог

Барон

(Альбер бросается в комнату.)

Альбер

Герцог

(сыну)

Барон

Альбер

Барон

(Бросает перчатку, сын поспешно ее подымает.)

Альбер

Герцог

(Сыну.)

(отымает ее).

Альбер (a parte[12])

Герцог

Альбер выходит.

Барон

Герцог

1830

Комната.

Сальери

Входит Моцарт.

Моцарт

Сальери

Моцарт

Входит слепой старик со скрыпкой.

Старик играет арию из Дон-Жуана; Моцарт хохочет.

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Старик уходит.

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт (за фортепиано)

(Играет.)

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

(Уходит.)

Сальери

Особая комната в трактире; фортепиано. Моцарт и Сальери за столом.

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

Моцарт

Сальери

(Бросает яд в стакан Моцарта.)

Моцарт

(Пьет.)

Сальери

Моцарт

(бросает салфетку на стол)

(Идет к фортепиано.)

(Играет.)

Сальери

Моцарт

Сальери

(Один.)

Дон Гуан и Лепорелло.

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан (задумчиво)

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Входит монах.

Монах

Лепорелло

Дон Гуан

Монах

Дон Гуан

Монах

Лепорелло

Монах

Лепорелло

Монах

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Монах

Дон Гуан

Монах

Дон Гуан

Монах

Дон Гуан

Монах

Входит Дона Анна.

Дона Анна

Монах

Дона Анна идет за монахом.

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

(Уходит.)

Лепорелло

Комната. Ужин у Лауры.

Первый гость

Второй

Третий

Лаура

Первый

Лаура

(Поет.)

Все

Первый

Второй

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос (встает)

Первый

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Гость

Лаура

(Поет.)

Все

Лаура

Гости

Выходят. Лаура останавливает Дон Карлоса.

Лаура

Дон Карлос

Лаура делает утвердительно знак.

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос

Стучат.

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

Лаура

(Отпирает двери, входит Дон Гуан.)

Дон Гуан

Лаура

(Лаура кидается ему на шею.)

Дон Карлос

Дон Гуан

(Целует ее.)

Дон Карлос

Дон Гуан

Дон Карлос

Лаура

Дон Карлос

(ее не слушая)

Дон Гуан

Бьются.

Лаура

(Кидается на постелю.)

Дон Карлос падает.

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

Лаура (осматривает тело)

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

(Целует ее.)

Лаура

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

Лаура

Дон Гуан

Памятник командора.

Дон Гуан

Входит Дона Анна.

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

(Уходит.)

Дон Гуан

Лепорелло входит.

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Статуя кивает головой в знак согласия.

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло (кивая головой)

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Лепорелло

Дон Гуан

Статуя кивает опять.

Лепорелло

Дон Гуан

Комната Доны Анны. Дон Гуан и Дона Анна

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан (про себя)

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна (падая)

Дон Гуан

Дона Анна

(Слабо.)

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан (целуя ей руки)

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

Дона Анна

Дон Гуан

(Уходит и вбегает опять.)

Дона Анна

Входит статуя командора. Дона Анна падает.

Статуя

Дон Гуан

Статуя

Дон Гуан

Статуя

Дон Гуан

Проваливаются.

1830

Сцены из Ченстоновой трагикомедии: The covetous knight. – О подзаголовке подробнее во вступительной статье (с. 8). Жанровое определение – «трагикомедия» – намекает на драматургическую традицию в разработке темы скупости. В истории драматургии сложились две трактовки Скупого – комическая и трагическая.

В рукописи «Скупому рыцарю» предпослан эпиграф:

Державин

Эти строки взяты из стихотворения Г. Р. Державина «К Скопихину» (1803).

Герольды — в средневековой Западной Европе глашатаи, вестники на рыцарских турнирах, распорядители на празднествах и торжествах.

Свиная кожа — рыцарский герб; тиснение герба производилось на коже.

…как алжирский раб… – В средневековом Алжире существовало пиратское государство; взятые в плен служили разбойникам, что считалось особенно позорным.

В шестой сундук… – Сундук как символ богатства скупого фигурирует уже в стихотворении Пушкина «К другу стихотворцу» (1814):

Читал я где-то, Что царь однажды воинам своим Велел снести земли по горсти в кучу… – Имеется в виду рассказ древнегреческого историка Геродота о персидских царях Дарии и Ксерксе. Впоследствии Пушкин в «Записках бригадира Моро де Бразе» (1835) изложил следующую историю: «Первым поведением нового государя было каждому воину, каждому молдавскому жителю и каждому рабу принести по три фунта земли на сие место. Он после того воздвигнул эту земляную пирамиду…» (Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10 т. Т. VIII. С. 435).

Дублон — старинная золотая монета в Испании, Швейцарии и Италии.

Благодарю. Вот первый дар отца. – Реплику Альбера пушкинист Б. В. Томашевский связал со словами Клеанта Гарпагону в комедии Мольера «Скупой»: «Мне нечего делать с вашими дарами». По поводу конфликта отца и сына в «Скупом» Мольера возникла любопытная полемика, оставившая след и в трагедии Пушкина. В «Письме Д’Аламберу» (1758) Ж. Ж. Руссо коснулся «Скупого» Мольера: «Велик порок скупости и ростовщичества, но не менее велик порок сына, если он обкрадывает отца, оказывает ему непочтение, оскорбляет его тысячами грубых упреков, а когда возмущенный отец посылает ему проклятия, отвечает ему издевательским тоном, что ему нечего делать с его дарами. Если шутка и превосходна, она от этого не менее достойна наказания; а пьеса, в которой привлекается сочувствие зрителей к дерзкому сыну, произнесшему подобную шутку, разве не перестает быть школой дурных нравов». Д’Аламбер, Шамфор, Лагарп и другие литераторы возражали Руссо.

Сохранилось первоначальное название пьесы – «Зависть».

При жизни Пушкина трагедия была поставлена дважды: 27 января 1832 года и 1 февраля 1832 года.

Глюк Кристоф Виллибальд (1714–1787) – великий немецкий композитор, преобразователь немецкой оперы XVIII века.

…ниже́, когда Пиччини Пленить умел слух диких парижан… – Ниже – ни даже. Пиччини Никколо (1728–1800) – итальянский композитор; особенно популярна его опера «Ченита, или Добрая дочка» (1760) на текст К. Гольдони. С 1776 по 1789 год Пиччини жил в Париже, где его оперы шли с большим успехом; после постановки оперы «Роланд» возникла полемика между сторонниками музыки Глюка и поклонниками Пиччини. Сальери отдавал предпочтение итальянской опере перед французской, не выдвинувшей к тому времени крупных композиторов.

…Ифигении начальны звуки. – Имеется в виду опера Глюка «Ифигения в Авлиде» (поставлена в 1774 году).

…завистником презренным… – Мотив зависти, как выяснено, мог восходить к новелле Ваккенродера о «замечательной смерти» живописца Франческо Франчиа. Существует и другой источник мотива зависти: указывают на книгу Лагарпа «Лицей», в которой помещен биографический очерк о Бомарше; Лагарп упоминает о том, что Вольтер, восхищенный мемуарами Бомарше, одновременно завидовал литературной славе французского комедиографа.

Разыгрывал vol che sapete. – Речь идет об арии Керубино из третьего акта оперы Моцарта «Женитьба Фигаро» (1786), написанной на сюжет Бомарше.

…Мне пачкает Мадонну Рафаэля… – Вероятно, имеется в виду знаменитая картина великого итальянского живописца эпохи Возрождения Рафаэля Санти (1483–1520) «Сикстинская мадонна». Это место в трагедии сопоставлялось со стихотворением Пушкина «Возрождение» (1819):

…фигляр презренный Пародией бесчестит Алигьери. – Фигляр – балаганный шут, фокусник, акробат. В 1830 году Пушкин был задет тем, что роман Ф. В. Булгарина «Дмитрий Самозванец» был полон заимствованиями из опубликованных сцен «Бориса Годунова». Он презрительно именовал Булгарина «Фигляриным» и «фигляром». Алигьери. – Речь идет о Данте Алигьери (1265–1321), великом итальянском поэте Раннего Возрождения, авторе поэмы «Божественная комедия» (1307–1321).

Херувим — в христианской мифологии один из высших ангелов.

…моей Изоры. – Возлюбленная Сальери с именем Изора неизвестна.

…новый Гайден… – Имеется в виду великий немецкий композитор Иосиф Гайдн (1732–1809). В первом случае употреблено в значении «новый гений», а во втором – Моцарт.

…Мой Requiem… – Реквием – музыка для заупокойной церковной службы; крупное музыкальное произведение для хора и оркестра, носящее скорбноэлегический и торжественно-героической характер. Моцарт писал реквием летом и осенью 1791 года.

…мой черный человек… – Моцарт писал реквием по заказу некоего Лейтгаба, управляющего графа Вальзега; граф решил тайно заказать Моцарту реквием, чтобы выдать его за свое сочинение. «Черный человек» – олицетворение враждебного «моцартианским» натурам жизненного уклада.

Бомарше Пьер Огюстен Карон (1732–1799) – великий французский комедиограф, автор «Севильского цирюльника» (1775) и «Женитьбы Фигаро» (1784).

…Откупори шампанского бутылку… – перефразировка начала «Сдержанного письма о провале и о критике «Севильского цирюльника» – полемического предисловия Бомарше к изданию комедии.

«Тарар» — опера Сальери на текст Бомарше (1787).

…Что Бомарше кого-то отравил? – В Париже был широко распространен слух, что Бомарше отравил двух жен.

…он слишком был смешон Для ремесла такого. – Установлено, что Пушкин цитирует лагарповскую редакцию слов Вольтера: «Этот Бомарше не отравитель, он слишком смешон». Пушкин вслед за Лагарпом услышал в лестном отзыве Вольтера скрытое недоброжелательство.

Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой… – Отмечена внутренняя перекличка этого мотива со стихотворениями «Поэт», «Поэт и толпа» и др., в которых Пушкин утверждал особое место художника в обществе.

А Бонаротти? или это сказка Тупой, бессмысленной толпы – и не был Убийцею создатель Ватикана? – Имеется в виду Микеланджело Буонарроти (1475–1564) – гениальный итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт Высокого Возрождения. Французский поэт Лемьер в предисловии к поэме «Живопись» писал: «Часто повторяли, что для того, чтобы усилить правдоподобность изображенного распятия, Микеланджело заколол распятого на кресте натурщика. Никогда элемент энтузиазма не совпадает с преступлением; я даже не могу поверить в то, что преступление и гений могут быть совместимы». Н. М. Карамзин в «Письмах русского путешественника» (письмо XXIII, Дрезден, 12 июля) сообщал: «Показывая Микель-Анджелову картину Распятия Христова, рассказывают, будто бы он, желая естественнее представить умирающего Спасителя, умертвил человека, который служил ему моделью, но анекдот сей совсем невероятен». Относящиеся к Микеланджело слова «создатель Ватикана» означают, что в росписи Ватикана (местопребыванию главы Католической церкви Папы в Риме с 1377 года) принял деятельное участие Микеланджело («Сикстинская капелла», создание собора Св. Петра).

Пьеса Пушкина написана на известный сюжет средневековых легенд, родоначальником литературной обработки которого был испанский драматург Тирео де Молина («Севильский озорник, или Каменный гость»). Впоследствии к этому сюжету обращались Ж. Б. Мольер («Дон Жуан, или Каменный гость») и Д. Г. Байрон («Дон Жуан»). Моцарт написал оперу «Дон Жуан» на либретто Лоренцо Да Понте. До сих пор не выяснено, знал ли Пушкин пьесу Тирео де Молина, но поэту были хорошо знакомы как произведения Мольера и Байрона, так и опера Моцарта (эпиграфом к «Каменному гостю» послужили слова из либретто Да Понте; кроме того, имя слуги Лепорелло также есть в либретто). Пьеса Мольера (в переводе Валберхова) шла в Петербурге в 1816 году под названием «Каменный гость». В 1848 году под тем же названием был поставлен балет. Об опере Моцарта «Дон Жуан» см. с. 13.

Гитана — так в Испании называют цыганку.

Андалузия — область на юге Испании.

Антоньев монастырь. – О каком именно монастыре упоминается в пьесе, неизвестно. В Мадриде два Антоньевых монастыря: один расположен на западной окраине, а другой – в северном квартале города. В Испании вообще почитался св. Антоний Падуанский.

Командор — высшее звание в рыцарских орденах (союзах).

Гранд — так назывались в Испании представители высшей знати и духовенства.

Вента — постоялый двор, корчма в Испании.

Епанча — широкий и длинный плащ, без рукавов, надеваемый поверх одежды.

…что за Геркулес!.. – Геркулес (Геракл) – в древнегреческой мифологии народный герой, обладавший небывалой силой; здесь сравнение командора с Геркулесом иронично.

Эскурьял — монастырь в 50 км от Мадрида. Так же назывался королевский дворец на территории монастыря.