Родители заставили меня вести дневник. «Записывай вечером все события дня, это поможет тебе определить, какой день ты прожил с пользой, какой – бесполезно, – говорил папа. – Размышляй о сделанном, увиденном и услышанном». А мама добавляла: «Все великие люди с детства вели дневники. Бери с них пример, и ты тоже станешь великим».

Мама дала толстую тетрадь, папа – свою авторучку. Оба сказали: «Когда тетрадь заполнится записями, мы обменяем ее на байдарку. Читать твой дневник не будем. Ты сам запрешь его в ящик стола и ключ оставишь себе».

Начал вести дневник. Других событий не было. Размышляю об услышанном. Будет байдарка – лодка в двух рюкзаках. Позову Петьку Шнуркова: он сильный. Пойдем на речку, соберем лодку. Поплывем. Куда? Куда речка течет, туда и поплывем. Доплывем до Оки. По Оке – до Волги. На Волге гидростанции. Как бы не затянуло в турбину! Живым в турбине не остаться… За километр до плотины вытащим байдарку на берег и понесем. Перенесли – поплывем дальше… Ух ты, сколько воды, бескрайний водный простор! Здравствуй, Каспийское море!.. А дальше куда? В Каспийском море и решим.

Продолжаю вести дневник. Событий других нет. Размышляю о том, что уже написал. Не верю в неприкосновенность дневника. Ключ от стола у меня. Но есть еще два таких! Если папа, особенно мама, прочтут о нашем путешествии с Петькой Шнурковым, они попросятся в байдарку. Мама тяжелая. Петька останется на берегу. А он уже готовится к путешествию: привязал к удочкам большие крючки – на сомов, положил спички в непромокаемый пакет. Обидится. Скажет: врун и обманщик.

Придумал. С папой и мамой будет пробный проплыв. Проплыв выходного дня. Как же им плыть до Оки, если на другой день на работу?

Сижу и думаю: что еще написать в дневнике? Пишу крупными буквами – так быстрее заполнится тетрадь. Мама предупредила: «Если вырвешь из дневника хоть страницу, получишь байдарку без вёсел». До чего же тетрадь толстая! Девяносто шесть листов. Почти сто!

Событие было незначительное. После него бабушка сказала: «От тебя всё, как от стенки горох, отскакивает».

Размышлял об услышанном. Стенка, выходит, это я. Горох – бабушкины советы. Какая я стенка? Из чего? Из кирпича? Или железобетонная плита? Или из фанеры?

Ударить горохом по фанере – вот грохот будет! На кухне стена из досок, тоже годится. Взял в шкафу пакет с горохом. Сыпанул на стенку. Треск был!

Пока дома никого, начал собирать горох. В пакете было его миллион. Полмиллиона на полу. Руками не собрать. Взял веник и совок. Горох с мусором. Что, если с такой дрянью сварят суп? Я-то знаю – я есть не буду. Папа, мама, бабушка не знают – и съедят… Нечестно так поступать с родными людьми. Высыпал горох в кастрюлю. Помыл. Хотел высыпать на стол сушить. Тут вернулась бабушка. Похвалила, что подмел кухню. Спросила: с чего я захотел горохового супа и как догадался, что горох надо замочить?

Событие было незначительное. Бабушка в конце сказала: «С тобой говорить – что в ступе воду толочь».

Что такое ступа? И разве можно толочь жидкость? Ступа это, верно, какой-нибудь новейший синхрофазотрон. Жидкость в нем превращается в твердое вещество. Его-то и толкут в порошок, в мезоны и пимезоны… Откуда у бабушки такие познания? Радио не слушает, телевизор не смотрит, говорит – противно и слушать, и смотреть.

Решил узнать все про ступу. Выписал объяснение из «Словаря русского языка»: «Ступа – металлический или тяжелый деревянный сосуд, в котором толкут что-либо пестом». Узнал из той же книги, что такое пест. Оказывается, это «короткий толстый стержень с округлым концом для толчения чего-нибудь в ступе».

Спросил про ступу Петьку Шнуркова. Он мне показал картинку – ступа летит по небу над лесом, а в ней Баба-яга. Вот про такую вещь говорила моя бабушка!

Я представил себе, как мы с бабушкой по очереди ударяем пестом в ступу, а из нее летят брызги воды. Ступу мы на полчаса арендовали у Бабы-яги. Баба-яга лохматая, платье на ней рваное. Нос крючком. В руках метла. Сколько мы должны за ступу? Бабушка дает тысячу. «Еще столько! – говорит Баба-яга. – За то, что мне садиться в мокрую ступу. В небесах холодно, могу простудиться».

Засунула две тысячи в карман. Завертела метлой, как пропеллером, и улетела.

Событие было незначительное. Бабушка в конце события сказала: «Тебе хоть кол на голове теши!»

Я видел, как сосед тесал кол. Толстую палку поставил на чурбак и бил по ней топором.

Ходил в казарму к солдатам. Часовой спросил, к кому и зачем иду.

«К кому-нибудь. Иду за каской». – «Каска гражданским не положена. Каска – военное снаряжение. Никто тебе ее не даст». – «Тогда я пропал», – сказал я. «Почему пропал? – спросил часовой. – Ты что, мальчик, на войну собрался?» – «Нет, не на войну. Мне на голове будут тесать кол. Топором». – «Это кто же такое зверство придумал?» – удивился часовой. «Бабушка», – ответил я. «Родная? Не может быть! Странное дело… Подожди, я сообщу о тебе командиру».

На столбе у ворот был телефон. Часовой сказал в трубку: «Вызываю дежурного. Сложные обстоятельства».

Пришел лейтенант. Часовой все рассказал ему.

Лейтенант провел меня к генералу. Генералу все рассказал я.

«Не допущу, чтобы страдала такая светлая голова, – строго сказал генерал. – Лейтенант! Дать мальчику каску. И танкистский шлем. Если сначала надеть шлем, а на него – каску, в ушах при ударе топором будет меньше звона».

Генерал потрогал мою голову, пожал руку и просил передать привет бабушке.

Бабушка, мама, папа не верят, что каску и шлем дали даром. Спрашивают: «На что выменял?» Мама уверяет, что у меня с каким-нибудь солдатом была бартерная сделка и с минуты на минуту приедет военный патруль – за вещами и мной.

С Петькой Шнурковым договорились: в путешествии на байдарке меняемся военным снаряжением. День я плыву в каске, он – в шлеме танкиста. День я – в шлеме, а он – в каске. Никому не обидно.

У неспокойных берегов будем маскировать байдарку и себя связками камыша. Из камыша будут торчать каска и шлем. Пусть думают, что стрелок и танкист выполняют спецзадание.

Приходил Петька Шнурков. Я надел каску. Петька – шлем. Мы встали перед зеркалом. Я сделал мужественное лицо и посмотрел грозным взглядом.

Взгляд случайно попал на Петьку. «Ты что так зверски смотришь на меня?» – спросил Петька и поднес к моему носу кулак. Пришлось объяснять, что грозный взгляд я устремлял вдаль. На Петьку он попал случайно. Мы помирились. Пили на кухне чай.

Пришла бабушка. Удивилась, что сидим за столом один в каске, другой в шлеме. Сказала: «Головам тяжело и жарко. Снимете – дам варенья». Петька снял и получил варенье. Я не снял – пусть голова привыкает к тяжести. Подрасту – призовут в армию. Полководец Суворов говорил: «Тяжело в ученье – легко в бою». Пусть Петьке будет тяжело. А мне будет легко. Он еще вспомнит это варенье!

Утром было событие. Мама одевалась на работу. Доставала с полки берет. Тут упал оттуда шлем, а за ним – каска. «Ой! – закричала мама. – Еще бы немного – и по ноге попало! Найди для своих вещей подобающее место. Иначе выброшу!»

Квартира – это не казарма. Подобающего места военным вещам в квартире нет. Целый день думал, куда положить шлем и каску. Ничего не придумал. Везде лежат вещи родителей.

Советовался с Петькой Шнурковым. Он сказал, что у его дяди двуствольное ружье, патронташ и ягдташ висят на ковре над кроватью. Никому не мешают. И очень красиво. Спросил: какое оружие – ягдташ? Оказалось, это сумка для дичи, похожая на авоську. Только носят ее не в руках, а через плечо на ремне.

Завтра забью над своей кроватью гвоздь. Думаю, всем понравится.

День начался плохо. Кончился хорошо. Утром папа кричал на всю квартиру: «Что за сын у меня?! Ничего-то не умеет. Гвоздь согнул. Стенку изуродовал. Пальцы себе молотком отбил. Что с ним будет, когда вырастет!..» Мама тоже кричала: «Удумал этот зеленый горшок над головой повесить. А если с гвоздя сорвется?! Не для того я тебя родила, чтобы завтра заказывать тебе гроб». Тут заговорила бабушка: «Что вы оба кричите? Криком делу не поможешь. Надо действовать… Купите ему велосипед».

Папа и мама испугались. Мама опомнилась первая и опять крикнула: «Ремень куплю!» А папа тихо сказал: «Мы же обещали байдарку».

«Когда купите байдарку? – спросила бабушка. – Когда рак на горе свистнет? Надо купить велосипед без промедления».

Папа и мама слушаются бабушку. Она участник войны. Была радисткой. Прыгала с парашютом к партизанам. Участники войны смотрели в глаза смерти. С ними лучше не спорить.

Приятно и радостно знать, что будет велосипед. А байдарка? Ее купят, когда рак свистнет… К тому же свистеть он должен на горе. Какому раку захочется из воды лезть на гору? Ну найдется такой. Сколько времени он будет лезть задом наперед? Хвост впереди, голова сзади; глаза тоже сзади. Куда ползти, где гора – этого раку не видно… А опасности? Ворона рака не упустит – расклюет. Еще пьяницы. Схватят рака, сварят и съедят с пивом.

Не откажутся ли родители покупать байдарку? Скажут – купили велосипед. Тогда зачем надрываю силы над дневником? Зачем трачу на него драгоценное время?

Не зря говорят: понедельник – день тяжелый. Велосипед еще не купили.

Спросил Петьку Шнуркова про свистящих раков. Ничего о таких не слыхал. Рассказал о поющих лягушках. Живут на юге. Ночью залезают на деревья. Сидят на ветках и поют. Приезжие люди тихо стоят под деревьями и слушают – думают, это трели соловья.

Может быть, в жарких странах есть раки, которые живут прямо на горах? Им далеко ходить не нужно – сидят себе дома и свистят…

А как папа с мамой узнают, что южный рак уже свистнул, что пора покупать байдарку?

Весь день гонял на велике. Хорошую машину купили! Петька Шнурков просил покататься. «Дам завтра, – сказал я. – Мне надо опробовать механизмы – тормоза, руль, звонок». – «Ты и байдарку один будешь опробовать?!» – обиделся Петька. «Байдарка – другое дело, – сказал я. – Она двухместная, а велосипед одноместный».

Петька вынул из кармана пятачок, поплевал на него, пошептал и бросил мне под колесо. «Велосипед заколдован. Будет ломаться», – сказал он и ушел домой.

Вывел велосипед на улицу. Сел. Разогнался. Вдруг руль вывернулся – ручками вперед. Упал вместе с велосипедом. В лопухи. Хорошо, не в крапиву.

«Почему пешком?» – спросила бабушка. Объяснил. Она сказала, что ослабла гайка на руле, надо подтянуть. Искал ослабшую гайку. Она оказалась круглой. Не предполагал, что гайки бывают круглые. Ключ для странной гайки помогла подобрать бабушка. Не ключ, а крючок.

Весь день гонял на велике. Петька Шнурков почему-то на улицу не выходил. Если бы вышел, я свое слово сдержал бы – дал бы покататься. А может, не дал бы: пусть не колдует!

Вывел велосипед из сарая. Обнаружил – колесо спустило. Бабушка у дома на лавочке вязала носок. «Ищи прокол в камере», – сказала она.

Снял колесо. Вытащил камеру. Невооруженным глазом дырку не нашел. Принес лупу. Тоже не нашел. Бабушка объяснила, как искать дырку с помощью таза. Принес таз. Налил воды. Накачал камеру. В воде сжимал. Откуда пошли пузырьки, там оказалась дырка. Заклеил камеру. Бабушка похвалила: «Терпение и труд все перетрут». Кататься не поехал. Был уже вечер.

Весь день шел дождь. Сидел дома. Размышлял о колдовстве. Колдуны есть. Показывали одного по телевизору. «Трудно ли колдовать?» – спросил комментатор. «Кто умеет, тому просто», – ответил колдун. «Много ли на колдовство уходит жизненной энергии?» – «Когда как, – ответил колдун, – после большого колдовства неделю не выхожу из дома, сплю и ночью и днем». – «В каком возрасте обнаруживаются колдовские способности?» – «В разном. Кто-то умирает, не зная, что он колдун. Кто-то ощущает колдовскую силу с детства».

Может быть, Петька Шнурков ощутил эту силу? Гайка на руле могла ослабнуть из-за того, что я делал крутые повороты. А почему прокололась шина? Велосипед стоял ночью в сарае – и вдруг в камере дырка. Почему Петька Шнурков не выходит на улицу? Подозрительно. Может быть, отсыпается после колдовства?

Чтобы не думать о колдунах, размышлял о труде и терпении. «Терпение и труд все перетрут», – сказала бабушка. Я терпеливо трудился и заклеил камеру. Бабушка в это время тоже терпеливо трудилась и связала два носка. Надо бы говорить: «Терпение и труд все заклеят, все свяжут». Зачем же труду и терпению все перетирать?..

Они как два напильника – терпение и труд. Каждый из них длиной в километр. Шириной в сто метров. Кто между ними попал – тому конец.

Напильники на гусеничном ходу. Подъехали к нашей улице. Перетерли липу. Какое красивое было дерево! Вон Бальдик – эрдельтерьер. С медалями, а глупый. Стоит, виляя хвостом… Как он мог вилять хвостом, если ему еще в детстве его отрезали?.. Ладно, хвост я вообразил. Беги, дурак! Сейчас перетрут… Перетерли. Взвизгнуть не успел.

Теперь на очереди наш дом. Надо крикнуть родителям, бабушке и соседям, чтобы спасались. Подожду минуту-другую.

Какое счастье! Они, терпение и труд, начали перетирать друг друга. Только искры летят! Хорошо,

что не закричал. Была бы паника. В дверях люди пробку образовали. Из окон прыгают. С узлами. Выскочили бы на улицу. А опасности нет. Терпение и труд уже перетерли друг друга. Меня повели бы в суд. А из суда – в колонию усиленного режима. Ровно на десять лет. Прощайте, дневник, байдарка и велосипед…

Все же продолжаю думать о колдовстве. Какой Петька Шнурков колдун?! Хулиган. Ночью, верно, залез в наш сарай и проткнул шину. А до этого гайку ослабил. Повешу на сарай замок. Пусть колдует у запертой двери.

Весь день лил дождь. Сидел дома. Замок повесил. Ключ к нему один. Храню под подушкой.

Понедельник – день тяжелый. Ночь с воскресенья на понедельник тоже тяжелая. Приснился сон. К моей кровати подкрался бандит. Одет в кожаную куртку. Лицо с одним глазом, нос ноздрями вверх. Зубы как у лошади. Пригляделся получше – узнал Петьку Шнуркова. Петька распахнул куртку, за поясом десять пистолетов. Вытащил пистолет с самым толстым стволом, прицелился в меня и сказал: «Спи, спи, мой мальчик!»

Левая рука Петьки вытянулась и залезла под подушку. За ключом! Петька положил ключ в карман, погрозил пистолетом и исчез.

Я хотел закричать. Голос не слушался. Я застонал и проснулся. У кровати стояла бабушка, поправляла одеяло и приговаривала: «Спи, спи спокойно». – «Петька Шнурков утащил ключ! – сказал я. – Сейчас велосипед ломает». – «Успокойся, чего выдумал? Или приснилось? На месте твой ключ. Где лежал, там и лежит». Я пошарил под подушкой. Ключ был на месте.

Утром побежал в сарай. Открыл ключом замок. Вывел велосипед. Поехал. Заднее колесо трется о вилку. Ремонт несложный. Открутил две маленькие гайки, две большие. Поставил колесо ровно. Гайки закрутил. И всё…

Кататься расхотелось. Когда едешь, думать некогда. А надо думать. Я попал в дьявольскую западню. С Петькой Шнурковым шутки плохи. Велосипед ломает, не выходя из дома. И не дает спать спокойно. Может быть, помириться с ним?

Велосипед в порядке. Немного покатался. Поставил машину в сарай под замок. Протер каску сырой тряпочкой.

Шлем почистил щеткой. Храню их в коробке из-под макарон… Вот встретит генерал, спросит: «Где хранишь головные уборы нашей славной Российской армии?» Что отвечу? Позор!

Опять несчастье: переднее колесо искривилось. Бабушка сказала – «восьмерка». Налетал ли я на столб? Нет, не налетал. И на камень не налетал. На пенек тоже не налетал. Чего еще ждать мне? Педали отвалятся? Рама лопнет?.. «Не отчаивайся, – сказала бабушка, – выправим колесо вместе». Колесо выправили: одни спицы подтягивали, другие отпускали. «Всё! – сказал я твердо. – Сегодня устрою Петьке Шнуркову разборку. Плевать мне, что он колдун. А друзья найдутся».

«Остынь, – тоже твердо сказала бабушка. – Петя никакого отношения к поломкам не имеет!» – «Откуда ты знаешь, что не имеет?» – спросил я. Бабушка ответила: «Я все знаю». – «И почему велосипед ломается, тоже знаешь?» – «Конечно, – согласилась бабушка и пошла в другую комнату. Закрывая дверь, она пристально посмотрела на меня и добавила: – Петя – твой друг. Только по подозрению друзей не меняют. Запомни: старый друг лучше новых двух».

После этого разговора состояние у меня, как сказала бы мама, кошмарное, с ума сойти можно, лучше умереть!

Еще раз спросил бабушку, почему ломается новый велосипед. Она сказала: «Перевоплотись в Шерлока Холмса и, пользуясь дедуктивным методом, догадайся сам».

Легко сказать – перевоплотись! Но, чтобы открыть истину, надо перевоплощаться. У Шерлока Холмса была трубка. Где взять трубку? Закурить папину сигарету? Конечно, замена неравноценная. Но все же. Еще у знаменитого сыщика был друг – доктор Ватсон. Есть ли у меня друг? Бабушка говорит – есть, Петька Шнурков.

Как хорошо мы дружили! Конечно, случались разногласия. Один раз я сказал, что башмаки главнее шнурков. Петька не согласился: «Шнурки главнее!» Чтобы решить спор, пошли играть в футбол. Я вытащил из башмаков шнурки. Петька снял башмаки и привязал шнурки к босым ногам. Я вышел один на один с вратарем, ударил, но в ворота вместо мяча влетел башмак. Гол не засчитали. Петька на ударной позиции обрабатывал ногой мяч и упал – наступил левой ногой на шнурок правой ноги.

Ребята выгнали нас из игры: «Приходите, когда обуетесь по-человечески».

Мы были довольны: спор кончился. Сочинили поговорку. Она каждый раз нас мирит: «Башмаки без шнурков что шнурки без башмаков».

Завтра утром пойду к Петьке. Может быть, он знает что-нибудь про дедуктивный метод.

Петька, оказывается, у дяди в деревне. Скоро приедет. Мне стыдно: так плохо думал о верном товарище!

Старый друг, он лучше новых двух. У нас обувные фамилии. Где бы я нашел друзей с обувными фамилиями? Подметкин – что за фамилия! Стелькин – еще хуже, «пьян в стельку». Ну, Каблуков. А больше нету. Голенищев. Полководец Кутузов был еще и Голенищевым. Конечно, это подошло бы. Но голенище у сапога. Сапог не башмак.

Стараюсь думать о Петьке, а думается о бабушке. Знает, а не говорит. Почему?

Прочел в словаре про дедукцию. Это «цепь рассуждений». Шерлок Холмс рассуждал вместе с другом Ватсоном. Цепь удлинялась, удлинялась, и сыщик вдруг называл убийцу или грабителя. Одному не рассуждается. Скорее бы приезжал Петя.

Все же от дневника есть польза. Когда сижу с дневником, родители ничего от меня не требуют и не мешают рассуждать. Только бабушка мимоходом сказала мне: «Думай, голова, картуз куплю». Я ответил: «Нужен мне твой картуз, у меня есть шлем танкиста и каска». Все больше и больше злюсь на бабушку.

Коварная мучительница – вот кто она. Если бы у нее ломалась швейная машина, а я знал почему, я сразу сказал бы.

Сам себе не верю – я Шерлок Холмс. Один, без Ватсона, без курения трубки сделал цепь рассуждений.

Первое звено. Бабушка насильно заставила родителей купить велосипед.

Второе звено. Родителям надо еще на байдарку тратиться, поэтому папа купил велосипед уцененный, дешевый. Машина ломается сама.

Папа на ночном дежурстве. Завтра, чтобы подтвердить мой вывод, поговорю с ним, как мужчина с мужчиной.

«Отец, – сказал я строгим голосом, – ты купил велосипед в отделе уцененных товаров». – «Нет, – ответил папа, – покупал, где все покупали». – «Видишь ли, цепь рассуждений по дедуктивному методу приводит к выводу, что велосипед уцененный. Он ломается на каждом шагу».

Папа засмеялся: «Ты что же – Шерлок Холмс? А я – вычисленный тобой преступник? Да тебе дай сейчас „КАМАЗ“, ты ему на всех колесах не „восьмерки“, а „девятки“ сделаешь. Научишься ездить – велосипед перестанет ломаться».

Настроение испортилось. Тут еще бабушка прочла мораль. «Ты, – говорит, – говорил с отцом грубо. Если дело так пойдет дальше, хорошим помощничком отцу под старость будешь». – «Отличным!» – сказал я вызывающе. – «Да, да, – вроде бы согласилась бабушка, – отличным. Отца на печку будешь шилом подсаживать. Какой у тебя самого-то сын вырастет!»

Жду Петьку Шнуркова. Пока я один, рассуждаю не о велосипеде, а о своем будущем сыне. Я состарился. Голова лысая. Длинная борода и усы. Чтобы не мешали, бороду и усы запихиваю под ремень. В парикмахерскую не хожу: пенсии хватает только на хлеб, парикмахеру платить нечем. Вот и оброс. Хорошо, хоть на голове волосы не растут. Сын грубый. Он-то стрижется и бреется, здоровье у него как у штангиста. Это прекрасно – были бы дети здоровые…

А у меня коленки ноют. Ноги плохо сгибаются. Сын говорит: «Лежи на печке, в тепле ноги поправятся». Печка у нас в квартире деревенская, из кирпичей. Лежать на горячих кирпичах полезно. А как залезть на печку? Высоко. «Сын, – говорю, – подсади!» – «Сейчас, сейчас, папа! Вот только шило возьму».

Идет ко мне с длинным шилом. Откуда у меня силы взялись – я уже на печке. «Ах, папаша, папаша, – говорит сын, – ты, оказывается, симулянт. Зря докторам деньги за тебя платил. Тебя, оказывается, шилом лечить нужно».

Лежу на печке и думаю: «Я ему велосипед покупал, байдарку покупал, а надо было купить ремень хороший».

Приходил Петька Шнурков. Вернулся из деревни. Принес в подарок бабушке щуку. Сам поймал на жерлицу.

Оказывается, его дядя, узнав о том, что мы поплывем на байдарке, учил племянника ловить рыбу.

Петька скоро ушел. Я успел шепнуть, чтобы приходил завтра делать цепь рассуждений по дедуктивному методу.

Утром, как обещал, пришел Петька Шнурков. Он признался, что вчера не понял, какую цепь, из чего и для чего будем делать. Рассказал ему про Шерлока Холмса, доктора Ватсона и дедукцию. Предложил быть Ватсоном.

«Может, соглашусь, – сказал Петька. – Надо узнать, в чем дело».

«Жил-был мальчик, – начал я, – у него очень часто ломался новый велосипед. Мальчик чинил его вместе с бабушкой. Бабушка знала, почему велосипед ломается, но не говорила. Мальчику самому надо узнать это с помощью дедукции».

«Какой мальчик? Какая бабушка? „Жил-был у бабушки серенький козлик…“ – перебил Петька. – Ты, что ли, мальчик?»

Делать было нечего, я рассказал другу всё: и как подозревал его в колдовстве, и как он явился ко мне во сне за ключом от сарая.

Петька не обиделся. Только сказал, что носы ноздрями вверх не бывают. «Сколько всего в такие ноздри нападало бы, – сказал Петька, – а в дождик налилось. А если насморк? Чихнул – глаза себе забрызгал».

Я молчал. Петька попросил вспомнить подробности той страшной ночи.

«У тебя что, бабушка – экстрасенс? – сказал Петька, еще раз выслушав рассказ. – Почувствовала, что внуку будет сниться бандит Шнурков и пришла из своей комнаты к твоей кровати? И ключ под подушкой нащупать успела до того, как ты проснулся? А наутро на колесе „восьмерка“…»

Когда Петька сказал это, я понял, что он, Шнурков, и есть Шерлок Холмс. А я даже не доктор Ватсон. Я просто потерпевший. И от кого? От своей бабушки! Она, когда я спал, ключ из-под подушки доставала и велосипед ломала. Потом ключ под подушку засовывала. Разве мог я подумать такое! Она же у партизан радисткой была, с фашистами воевала… Отомщу бабке, она у меня помучается со своей швейной машиной!

Я спросил Петьку, знает ли он, что ломается в швейной машине. Петька на мой вопрос не ответил. «Кое о чем я догадываюсь, – сказал. – Одно непонятно: с чего это бабушка вдруг велела купить велосипед?»

«Не вдруг, – признался я. – Был шум на всю квартиру. Хотел вбить гвоздь с одного удара молотком и стукнул по пальцу». – «Теперь все ясно и без дедукции, – обрадовался Петька. – У тебя классная бабушка! Она же учила тебя руками работать. Ты же теперь велосипедный мастер. Тебе теперь гвоздь забить – раз плюнуть».

Петька ушел помогать матери убирать квартиру. Я размышлял о себе. Хотел подраться с другом. Хотел ломать швейную машину бабушки, и это вместо благодарности…

Истребил в бабушкиной комнате комаров. Включил пылесос и подкрадывался к ним со шлангом. Очень хороший способ: стены не пачкаются. Отверстие пылесоса заткнул бумажной пробкой. Иначе вылезут. Не взять ли патент на новый способ борьбы с вредными насекомыми?

Бабушка за завтраком рассказывала, как ездила в Москву. В метро все с тележками. Везут большие сумки. У бабушки тележка с маленькой сумкой, но все равно тяжело. «Была телега у меня, – вздохнула бабушка, – да только не было коня…» У этого стишка есть продолжение: «Но вдруг она заржала, заржала – побежала». Вот бы сделать самоходную тележку! Сделаю, подарю бабушке и тогда скажу, что знаю, почему велосипед ломался. А сейчас сказать не могу: трудно. Вообще мириться как-то трудно. Ссориться легко. Ссоры сами собой получаются.

…Все завидуют бабушке. Она идет, а тележка впереди едет. У бабушки в руках вожжи. За правую вожжу потянет – тележка вправо, за левую – влево. Если кто близко дорогу перебегает, тележка ржет по-лошадиному.

Женщина с детьми – детей ведет и тележку везет. «Давайте-ка, – говорит бабушка, – цепляйте за мою. У моей мощности хватит». Прицепили тележку хромого старика. Старик сзади костылем подталкивает.

Лица кавказской наружности хотели прицепить свои тележищи. «Как не совестно!» – закричал хромой старик и отогнал их костылем. «Правильно, – говорит бабушка, – цепляйте только слабосильных».

Поезда приходят и уходят, а в вагоны никто не садится. Смотрят, как бабушкина тележка другие везет. Кому из-за голов не видно, а только слышно ржание, спрашивают: «Что, конная милиция в метро?» – «Нет, – отвечают им, – это тележка ржет, у нее гудок такой».

«Где купили прекрасную тележку? За сколько миллионов? Чье производство? Японское?» – «Шиш вам японское! – говорит бабушка. – Внук сделал».

Почему бабушка не спрашивает о дедукции? Было бы честно, если бы она первая начала о ней разговор. Конечно, бабушка меня учила, но и нервы мне дергала.

Я – эгоист. Жалею свои нервы, о бабушкиных не подумал. Она на войне была. Фашисты вон как издергали ей нервы.

Я – мужчина. Бабушка – женщина. Трудное дело должен начинать мужчина. Придумал, как завтра начну разговор: «Бабушка, велосипед ломала ты…»

«Правильно, – согласилась бабушка. – Думала, быстро догадаешься, но нет, и моя затея затянулась. Сердишься?»

«До этого сердился», – признался я. «Ладно, – сказала бабушка, – у меня на душе тоже легко стало».

Настроение хорошее. Размышляю о сердитых. На них, оказывается, воду возят. Откуда возят и куда? Это ясно. Оттуда, где она есть, туда, где ее нет. К примеру, если лопнул водопровод, из реки – в дома.

Лопнул водопровод. Чая нет, супа нет, все неумытые… Мэр собрал городскую думу – думать, что делать. «Автомашины без бензина. Зарплату рабочим не платим три месяца, – говорит мэр. – Как бы привезти воду даром?»

«Давайте возить на жуликах, – сказал один депутат. – Они в тюрьме сидят без дела». – «Невозможно, – ответил мэр, – жулики воду украдут и в камеры не вернутся».

«Возить надо на спекулянтах, – сказал другой депутат. – Они целыми днями толкутся на перекрестках». «Невозможно, – сказал мэр, – спекулянты начнут торговать водой по бешеным ценам. Думайте, господа, хорошенько. „Думай, голова, картуз куплю“».

«Мы и так в картузах, – отвечают депутаты. – Мы уже много чего придумали».

«Кто отличится, тот в придачу к русскому картузу получит американский, – пообещал мэр. – С сеточкой на затылке, с буквами USA».

«Несите американский, – говорит третий депутат. – Придумал. Возить воду надо на сердитых. Я знаю одного такого мальчишку».

«Замечательно! – обрадовался мэр. – Объявите сердитым по радио, чтобы собрались у мэрии. Оттуда на реку – за водой. В другой раз будут знать, как сердиться».

Мне-то к мэрии идти не нужно. Уже сутки, как я перестал сердиться. Схожу из любопытства.

Депутаты вышли на улицу, ждут сердитых. Мимо идут прохожие, улыбаются. Депутат в американском картузе отловил одного, спрашивает: чему улыбается? «Чая нет, супа нет, не умываюсь – хорошо!» – «Чего же хорошего!» – рассердился депутат. «Ага! – закричал мэр. – Вы, господин депутат, сердитесь. Марш на реку за водой». – «У меня депутатская неприкосновенность», – еще сердитее ответил американский картуз. «Ладно, – говорит мэр, – тогда ведите сердитого мальчишку. Будем возить воду на нем».

Если меня схватят и начнут говорить, что я сердитый, я на самом деле рассержусь. Кошмар какой-то! Как говорит мама, ужас! С ума сойти можно!

Когда хорошее настроение, в голову приходят полезные мысли. Пришла мысль открыть мастерскую по ремонту велосипедов. Заработаю много денег, облегчу бремя родителей – сам куплю байдарку.

Повесил у дома вывеску: «Во дворе срочный ремонт велосипедов. Мастер Вовик Башмаков». Папа сказал: «Ну-ну…» Бабушка ничего не сказала. Мама похвалила: «Молодец! Все знаменитые миллионеры начинали свой бизнес мальчиками – с продажи газет. Пусть будет миллионер, начавший свое дело с ремонта велосипедов».

Стоял под своим объявлением с гаечным ключом. Пусть клиенты видят, с кем будут иметь дело. Пока за технической помощью никто не обратился.

Долго стоял под объявлением. Когда мимо проезжали велосипедисты, ударял гаечным ключом по молотку. Никто не остановился.

Приходил Клёцка, хулиган с соседней улицы, на три года старше меня. «Привет, господин Башмаков, – сказал он. – Что, завел собственное дело? Как доходы?» – «Доходов пока нет. Только начинаю, – ответил я. – Привози, Клёцка, велик любой марки – отремонтирую».

«Делаю замечание, – сказал Клёцка, – обращайся с посетителями вежливо. Меня надо называть господин Клёц. У меня тоже фирма. Пока я один в ней, как и ты в своей. Моя фирма охранная. Буду охранять тебя – за половину выручки. Иначе придут другие и возьмут всю».

Как это я сообразил, что ответить? Сам удивляюсь своей сообразительности. «Вы, господин Клёц, опоздали.

Мою фирму охраняет господин Петька Шнурков. Он каратист, его все боятся».

«Так уж и все? – засомневался Клёцка и спросил: – Какой у него пояс?»

Я точно не знал, какие пояса у каратистов. Чтобы не ошибиться, сказал, что ему дали специальный семицветный – за изобретение нового вида борьбы. Чтобы Клёцка поверил, я добавил, что прием называется «Хакамада»[1], такое японское слово я слышал по телевизору.

Клёцка пристал с вопросом – что за прием?

«Видал по телевизору, как балерина кружится на одной ноге? – начал я объяснение. – Так вот, на моих глазах на господина Петьку Шнуркова напали сразу шестеро с шести сторон. Господин Шнурков раскрутился балериной, вытянул руки в стороны и за один оборот положил всех на землю».

«Надо попробовать этот приемчик», – сказал Клёцка и ушел.

Не придумал ли я на самом деле сногсшибательный прием? Надо самому поучиться. И Петьку Шнуркова научить. А у Клёцки ничего не получится. Он жирный, ноги во взрослые штаны еле влезают. Тоже рэкетир нашелся!..

Петька опять уезжает в деревню. Сказал, что с ремонтом у меня едва ли получится – нет рекламы.

Размышлял о рекламе. Реклама по телевизору, говорят, стоит миллион. Выкладываю из портфеля учебники, набиваю портфель миллионом, еду в Москву на телевидение. Прихожу к красивой тете.

«Вот миллион. Расскажите всем, что Вовик Башмаков чинит велосипеды».

«Мальчик! – говорит тетя. – Ты не похож на обманщика. А рекламу заказывают обманщики. Разве ты не слышал об этом? Купи на миллион жевательных резинок. Стой у своего объявления, раздавай по штучке прохожим, и о твоей мастерской узнает весь город».

Размышляю о деньгах на жвачку. Попрошу маму купить штук десять. Прибыль бывает не сразу. Сначала надо потратиться.

Ждал маму с жевательной резинкой. Принесла, как обещала.

Дежурил около объявления. Остановил девочку на зеленом велосипеде. «У тебя звонок хриплый, – сказал я. – Давай починю». Отрегулировал звонок. Дал жвачку. Попросил рассказывать всем о моей мастерской.

Девочка вернулась, а с ней приехал мальчик на скрипучем велосипеде. Прочистил и смазал цепь. Предупредил, чтобы больше не гонял по лужам. Дал жвачку.

Снова приехала девочка. За ней бежали – без велосипедов – четыре девчонки. Они сказали: «Очень хочется жвачки. Дай нам, мальчик!» Дал по штуке. Пусть наслаждаются и рассказывают обо мне.

Приходила целая толпа мелюзги. Просили жвачку. Какие из них рекламные агенты? Начал прогонять. Не уходили, а один заплакал.

Разламывал каждую жвачку на три части и таким образом оделил всех.

Приходил Клёцка с подозрительной банкой пива. Подозреваю, что она была пустая, а он подносил ее ко рту и делал вид, будто пьет.

«Все дни, господин Башмаков, я думал о твоей фирме, – сказал Клёцка. – Есть возможность получать запчасти для велосипедов из цивилизованных стран. Конкретно – из Сингапура. „Маде ин Сингапур“. Напиши об этом в объявлении. Каждому захочется переменить простую вилку на сингапурскую. Это же удовольствие – крутить сингапурский руль. На сингапурском колесе можно ездить по гвоздям – не лопается. Сингапурские втулки – прочные, не скрипят, не ломаются».

Предложение Клёцки меня заинтересовало, хотя в непротыкаемую шину не верил.

«Как со взаиморасчетами?» – спросил я.

«Мне, – сказал Клёцка, – стоимость запчасти. Тебе – стоимость работы по ее установке».

«Ладно, – сказал я. – Приноси».

Заметных событий не было. Мама предположила, что рекламную резинку съели я и Петька Шнурков. Подробным рассказом рассеял ее сомнения.

Заказов на ремонт нет. Начинаю думать о том, что каждый чинит свой велосипед сам. Если я научился, почему же другие не научатся? Сингапурские детали – это другое дело. Надежда на них.

Вечером Клёцка принес тяжелый мешок. Я запер мешок в сарае. Завтра днем посмотрю, что в нем.

Клёцка сказал, чтобы цену, уплаченную за деталь, клиент удостоверял документально – уплатил столько-то и роспись. «Это чтобы господин Башмаков не присвоил часть денег господина Клёца, – сказал Клёцка. – Такой порядок у предпринимателей. Совесть, честность – это всё выдумки. Человек человеку волк».

Я обиделся, но ничего не возразил. Размышляю: как это – волк? А два человека – два волка?

Вот они увидели друг друга. Встали на четвереньки. Сближаются. Тихо перебирают лапами. Чем ближе, тем быстрее. Прыгнули друг на друга. Летит шерсть. Нет, это не шерсть – куски пиджаков и брюк. Один изловчился и откусил у другого кошелек вместе с карманом и брючиной. Ускакал с добычей. Несчастный сидит на пригорке и воет: досадно и кошелька жалко.

Нет уж, пускай человек человеку – заяц. Эти не грызутся. Но тоже плохо: один увидел другого – и оба в разные стороны. Каждый залез в свой куст. Сколько так сидеть будут?

А если человек человеку – крот? Тебя никто не видит. Ты никого не видишь. Сверху земля. По бокам тоже земля. Кошмар какой-то, как сказала бы мама, легче умереть!..

Человек должен быть человеку человеком. Как я – Петьке Шнуркову. Как Петька Шнурков мне.

А Клёцка – дурак какой-то! Зачем я связался с ним? Кому нужны сингапурские втулки? Тоже дуракам каким-нибудь. Как придет, пусть забирает свой мешок. Я развязывать его не буду.

Ходил в сарай. Не удержался, посмотрел, что в мешке. Деталей на целый велосипед. Нет только рамы. Детали были в употреблении: смазка старая, кое-где грязь. Обратил внимание на звонок. Узнал в нем тот, который регулировал девочке в прошлую среду.

Меня озарила страшная догадка: Клёцка украл велосипед и разобрал его. Клёцка – вор!

Размышляю: кто теперь я? Сообщник вора: храню краденое.

Если бы не мое объявление, Клёцка не украл бы велосипед и не разобрал бы на запасные части. Значит, вернуть девочке велосипед должен я. Как это сделать? Как же заставить Клёцку принести раму? А вдруг я ошибся со звонком? Может, это Клёцкин велосипед? Остался от его детства…

Итак, я должен удостовериться, что разобранный велосипед принадлежал девочке. Это – раз. Два – надо, чтобы Клёцка принес раму. Три – я собираю велосипед и возвращаю владелице. Хочется вернуть скорее. Но спешить нельзя. Если Клёцка догадается о моей догадке, он раму не даст, выбросит куда-нибудь.

С этими мыслями бродил по улицам, высматривал девочку. Родители, верно, расшумелись. Может, шлепков надавали…

Высматривал. Сидит дома.

Приехал из деревни Петька Шнурков. Как хорошо, когда верный друг рядом! Рассказал ему про свою беду. Петька посочувствовал. Он слышал по радио о короткой жизни предпринимателей: они круглые сутки в стрессе. Стресс – это очень плохое настроение. Днем думают, как бы кто не обманул. К примеру, не подсунул краденое. Ночью думают, как бы не ограбили, не подожгли, не убили… У меня стресс другой – стал сообщником вора. Другой-то другой, но все равно плохо…

Вот у Петьки жизнь нормального человека. Ходил с дядей на реку. Дядя учил вываживать большую рыбу. Если просто тащить, она оборвет леску. Надо подводить под рыбу сачок. Щука из сачка не вырвется. Будем ее, миленькую, жарить. Или в ухе варить…

Что я пишу? Жарить! Варить! Если родители узнают, в какую историю я попал, байдарки не видать.

Сегодня увидел девочку. Она шла с подружками. Спросил, как старую знакомую, как бы от нечего делать: «Почему пешком, а не на велосипеде?» – «Потому, – ответила девочка, – что вышла погулять. Разве можно гулять на велосипеде?» Такого ответа я не ждал. Нельзя понять, цел ли у нее велосипед. Спросить прямо? Скажет: «Тебе какое дело!» Тогда я ничего не узнаю. Почувствовал, как у меня начинается нервный стресс. Но тут подружка, которой давал жвачку, сказала, что велосипед украли.

Сильно удивленным голосом спросил, когда украли и кто. «В прошлое воскресенье, – сказала девочка и заплакала. – Оставила у подъезда. Прихожу – нет. Папа сказал: если найдет вора, оторвет голову». – «Оторвет, – подтвердила разговорчивая подружка. – Олин отец сильный, на большом, как вагон, грузовике шофер. Он гайки на колесах пальцами откручивает, без гаечного ключа».

В моей голове запрыгали мысли. Все, кроме одной, быстро выскочили. Осталась мысль о том, что Олин отец, не разобравшись, оторвет мою голову, а не голову Клёцки. А то и две сразу. И я, чтобы не молчать, сказал: «Не плачь, Оля. У меня есть друг Петька Шнурков, он наш русский Шерлок Холмс, то есть сыщик первого класса, не хуже английского. Он найдет вора, а я помогу. Твой велосипед я приметил по звонку и сразу узнаю».

Ходил к Петьке Шнуркову. Объяснил другу, как собираюсь получить раму. Петька план одобрил. Но и свой предложил: вместе с отцом Оли пойти к Клёцке и забрать раму. Петька почти согласился, что его план, хотя и быстро исполним, может рухнуть, если Клёцка хранит раму не у себя, а неизвестно где.

День прошел без событий. С нетерпением и волнением жду Клёцку.

Пришел Клёцка. Спросил о выручке за установку сингапурских деталей. «Дела плохи, господин Клёц, – сказал я. – Заказов нет, работы нет. Не сплю ночами, все думаю, как вести дело дальше. Не начать ли вместе с ремонтом отечественных велосипедов вести сборку целиком сингапурских и торговать ими?»

Клёцка насторожился. Я предполагал, что в этом месте могу спугнуть его, и тогда он благоразумно умотает от меня. Поэтому придумал заранее, чем продолжить разговор. Я сказал, что сингапурские детали были в употреблении, на их чистку уйдет время, бензин, керосин, паста, краски. Стоимость собранной машины будет ниже, и пусть он, господин Клёц, имеет это в виду. А то, что детали несколько изношенные, никого не смутит. Покупают же старые японские автомобили… «Мне бы, господин Клёц, – закончил я, – получить раму. Остальное все есть. Соберу, заново покрашу и продам. Это будет проба нашего совместного дела».

Клёцка задумался, потребовал в залог диск и кассету с записью группы «Препинаки». Дома у нас этого нет. Предложил новую каску мотострелка и новый шлем танкиста. Клёцка без разговоров взял коробку с ними и ушел.

Вернутся ли когда-нибудь каска и шлем к нам с Петькой? Что сказал бы генерал, узнав, в какие руки я отдал головные уборы славной российской армии!

Клёцка принес раму, завернутую в старую занавеску. Я показал упаковку белой эмали, которая разбрызгивается, подобно средству против насекомых. «Велосипеды нашей фирмы будут белоснежные», – сказал я и почувствовал, что перекраска окончательно успокоила Клёцку. Он пошел, пообещав заказать в Сингапуре подержанные детали еще на пяток велосипедов.

Собрал Олин велосипед – лучше нового. Вот вопрос: как отдать, не рассказывая всей истории?

Петька Шнурков предложил позвать Олю с подругами, сказать, что он русский Шерлок Холмс, свое дело знает круто. Доказательство тому – найденный велосипед. Как нашел? Секрет фирмы. Кто вор? В интересах дальнейшего расследования говорить преждевременно.

Как договорились, так и сделали. Оля держала велосипед, смотрела на него и все переспрашивала: «Вовик, скажите правду. Это ведь новый велосипед? Вы, верно, хорошо зарабатываете, вот и купили мне новый». – «Оля, – сказал я, тоже обращаясь к ней на „вы“, – я вытащу шайбочку из звонка, которую когда-то поставил. Теперь позвоните, услышите хриплый звон». Оля позвонила. После этого я вернул шайбочку на место. Подружки по очереди звонили и хвалили звук.

«Мальчики! – сказала Оля. – Я познакомлю вас с моим папой. Он прокатит вас далеко-далеко. В его грузовике есть спальное место. Вам будет удобно ехать».

Подруги, чтобы тоже сделать нам приятное, назвали свои имена: Инна, Ира, Нинель, Татьяна.

За приятным разговором никто не заметил, как подошел Клёцка. Он узнал и велосипед, и его владелицу, все понял и начал пятиться. Пятился, пятился, поднял камень. Мы с Петькой тоже подняли по камню. Оля, Инна, Ира, Нинель и Татьяна начали дико визжать. Такого визга я никогда не слышал. Они визжали с удовольствием – кто отрывисто, кто протяжно, при этом корчили рожи, подпрыгивали, крутили руками.

Клёцка уронил камень к своим ногам и, часто оглядываясь, ушел.

Оказалось, девочки всегда так орут, если пристает хулиган. Хулиганские нервы не выдерживают этого. Мы с Петькой Шнурковым не хулиганы, но тоже испугались.

Утром прибежал Петька Шнурков, сказал, что надо бежать на базар. Клёцка понес туда коробку с каской и шлемом. Будет, ясное дело, продавать. Петька молодец! Велел девчонкам следить за домом Клёцки и доложить, если тот выйдет с коробкой из-под макарон. «Догоним, – сказал Петька на бегу, – и отнимем. Вдвоем с одним справимся».

Догнать не удалось. Из-за ларька мы увидели Клёцку. С каской и шлемом он стоял у ящика с помидорами, которыми торговали двое кавказцев.

«Каска и шлем новенькие, – хвалил свой товар Клёцка, – продаю каждую вещь за сто штук».

«Зачем нам каска, зачем нам шлем? – говорил усатый мужчина. – Ты думаешь, на Кавказе все бандиты? Такие, как ты сам? На Кавказе люди работают. Ты, дорогой, знаешь, сколько надо работать, чтобы помидор стал красный? Копать, сажать, поливать, сорняки вырывать. Знаешь, как сорняк

вырывать? – Тут усатый схватил Клёцку за ухо. – Гни спину, дорогой. Сорняк любит, чтобы над ним спину гнули».

Клёцка послушно нагнулся. А кавказец громко закричал: «Милиция! Скорее сюда. Говорит, миномет может продать!»

Прибежали милиционеры с автоматами и дубинками. Надели Клёцке наручники и повели. Каску и шлем положили в коробку, понесли с собой.

«Ведите, ведите, дорогие! – кричал торговец помидорами. – Опасный преступник! Не упустите. Дадут орден за личное мужество».

Вчера не успел записать все впечатления воскресного дня. Продолжу запись теперь. Когда Клёцка предложил кавказцам каску и шлем, мы с Петькой Шнурковым поняли, как дороги нам подарки генерала. Я чуть не заплакал.

Второй раз слезы готовы были политься из моих глаз, когда каску и шлем милиционеры понесли в отделение. Невероятным усилием воли я сдержался. Не предполагал, что у меня такая крепкая воля. У Петьки Шнуркова тоже крепкая воля, он тоже не заплакал.

Кавказцы покупателям помидоров рассказывали, как русский бандит хотел продать им военное снаряжение, а они, мирные люди, помогли ОМОНу схватить опасного преступника. «Бандит обезврежен, – говорили торговцы, – город может спать спокойно. По этому случаю участникам Отечественной войны на каждый купленный килограмм помидоров добавляем по одной штуке бесплатно».

По дороге домой размышлял о происшествии и о том, что будет дальше. Клёцка скажет, у кого взял каску и шлем.

Милиция нагрянет ко мне. Не забыл ли генерал, что сам приказал выдать мне шлем и каску?

Забыл или не забыл, шум дома все равно будет. Мама скажет, что я ее в могилу вгоняю. Папа скажет: зачем оболтусу велосипед купили?

Но Клёцка может и не сказать, что каску и шлем взял у меня. Побоится обо мне говорить. Он понял: Вовик Башмаков и Петька Шнурков люди с совестью, вора жалеть не станут. Расскажут, как велосипеды у детей крадет… Что-нибудь насчет каски и шлема Клёцка придумает. Будет, к примеру, твердить, что нашел. В конце концов его отпустят. По радио слышал: тюрьмы переполнены, в камерах даже стоять тесно, а Клёцка толстый. В милиции

люди умные, они сообразят, что вместо одного толстого выгоднее посадить двух тощих. И конечно, милиция шлем и каску оставит себе. В шлеме будут гонять на мотоцикле, а в каске брать террористов.

В таких размышлениях в ночь с воскресенья на понедельник и лег спать.

Теперь понедельник. Из милиции не приходили и в милицию не вызывали. Уж лучше бы пришли или вызвали. А то все думаю, что и как будет.

Снял с калитки дурацкое объявление Клёцки о сингапурских деталях.

Бабушка позвала есть пенки с варенья. Пошел к ней на кухню, хотя настроение – не до пенок. «Чего сидишь, как бедный родственник? – спросила бабушка. – Пенки любишь, а еле притронулся. Или зуб болит?» Пришлось пенки съесть. Если бы согласился, что зуб болит, стали бы гнать к зубному врачу.

Для успокоения нервов размышлял о бедных родственниках. Бедный родственник скромный. Пенки с варенья любит, а только слизнул с чайной ложечки и уверяет, что наелся. Богатый и пенки все поел, и еще варенье потребовал. Варенье не остыло, а он уж столовой ложкой черпает.

Бедный родственник сидит в уголке. Богатый у серёдки стола сидит. Локти на стол поставил. Вот-вот ноги задерет на стол. Видел в американском фильме. Американец в одной руке держит рюмку, в другой – сигарету, а ноги в ботинках на столе. Курит. Виски пьет. Как закусывает, не показали. Было бы интересно посмотреть. Если сидишь в кресле, а ноги на столе, то до тарелки с едой разве дотянешься?

Возможно, у американцев специальные вилки. Ручка удлиняется и укорачивается, как штатив фотоаппарата. Раздвинул ручку, наколол курицу, сдвинул ручку – и в рот. А может быть, ручки у тех вилок подобны складному метру?

Американцы не знают поговорки «Посади свинью за стол, она и ноги на стол». Не послать ли в американский конгресс эту поговорку?

Богатые нахальные, и богатым не понравится сравнение со свиньей.

Целый день ждал милицию. Не пришли.

Опять ждал. Опять не пришли. Советовался с Петькой Шнурковым – снять ли вывеску о ремонте велосипедов? Кто пойдет ко мне после случая с Клёцкой? Петька сказал, что теперь-то как раз и пойдут, теперь у меня реклама, репутация честного мастера.

Я за то, чтобы снять, – не то настроение. Но если сниму, мама пристанет с расспросами – почему снял? Скажет, я лентяй, не хочу честным трудом зарабатывать тысячи.

Размышлял: как быть? Придумал такое, что лучше не придумаешь. Приписал на вывеске: «Мастерская временно закрыта. Мастер в отпуске».

Родители увидели приписку. Папа сказал: «Рановато в отпуск-то. Ну-ну…» Мама сказала, что хороший предприниматель работает без отпусков и выходных. Если дело дальше так пойдет, миллионера из меня не получится.

Бабушка, когда мы были одни, посадила меня на диван и сказала: «Рассказывай, что у тебя? Я слышала на улице, что ты изобличил вора».

Пришлось все рассказать. «Каску и шлем жалко. И байдарку не купят», – закончил я свой рассказ.

«Ладно, – сказала бабушка. – Поживем – увидим». Она приколола на кофту медаль «Партизану Отечественной войны» и ушла из дома.

Вернулась сердитая. «Ходила в милицию, – сказала бабушка. – Эти умники передали каску и шлем военному прокурору – как улики хищения имущества в воинской части. Не было печали, да черти накачали. Теперь каких-нибудь солдатиков допросами мучают». Бабушка прибавила к партизанской медали еще множество медалей да три ордена и снова ушла.

«Объяснялась с твоим генералом, – сказала бабушка, вернувшись. – Просил передать тебе привет. Ждет тебя и Петьку в десантные войска».

«А шлем с каской?» – спросил я.

«Попадете к генералу – он вам с Петькой по рюкзаку в сорок килограммов выдаст. Сдалась тебе эта каска! – рассердилась бабушка. – Век бы ее не видеть».

Что за жизнь у меня! Кошмар какой-то! Ужас! Легче помереть! Каждый день приходится думать о невеселом. Думаю нынче: пропали шлем и каска или вернутся? О байдарке – тоже. Байдарку всё же должны купить.

Обещали купить, если буду вести дневник. А я что делаю? Веду. Вон сколько листов исписал.

Подумаю лучше о чертях. Иначе голова лопнет… Жил человек хорошо. Но вот черти начали качать печаль. Чем? Эти – велосипедными насосами, эти – автомобильными, а эти – помпой. Стараются. Копытами стучат, хвостами машут. Для чёрта большое удовольствие накачать печаль на человека.

Чего это они выбрали меня, Петьку Шнуркова и бабушку? На каком расстоянии черти воздействуют печалью? Наверное, на большом. Если бы на маленьком, мы бы их увидели. Хотя как их узнаешь? Кепки надели – рогов не видно. Кроссовки надели – копыт не видно. Хвосты в брючину прячут…

По цвету лица можно узнать. Кожа у чертей черная.

У негров тоже черная, но они люди. Стоит поблизости негр, а ты, как дурак, думаешь: это чёрт на тебя печаль качает. Напрасным подозрением легко обидеть хорошего человека.

В Африке все наоборот. Африканские черти белокожие. Негры тоже, не подумав, могут немца, француза или русского принять за нечистую силу. К примеру, стою я под баобабом с велосипедным насосом, а негры боком, боком от меня – и бежать! Мне, конечно, обидно. «Остановитесь!» – дружелюбно кричу, а они еще шибче подрезали.

Бабушка, когда родители включают телевизор, говорит, что в телевизоре вся чертовщина из Америки. Теперь-то мне понятно, почему оттуда. Там живут белые люди и черные. И черти там двух сортов. И разобраться, где человек, где чёрт, что сделал человек, а что – чёрт, невозможно.

Бабушка рассказала родителям всю историю с Клёцкой. Папа сказал: «Ну-ну! Доремонтировался». Мама сказала: «Кошмар, кошмар! Ужас! Легче умереть!» После этих слов она перестала разговаривать со мной. Молчит, когда меня видит. Ни о чем не спрашивает. Не знаю, как другим, а мне неприятно, если со мной не разговаривают.

Бабушка очень жалеет меня. «Не переживай, – сказала бабушка. – У тебя теперь есть жизненный опыт. За битого двух небитых дают».

Размышляю: кто и где дает за битого небитых? Верно, есть такие обменные пункты. Вроде тех, где меняют рубли на доллары. Кому-то нужны американские деньги, кому-то – русские, кому-то – битые, кому-то – небитые.

Меня поведет менять, конечно, мама. Приведет, скажет: «Обменяйте поскорее…»

«Вам, госпожа Башмакова, придется доплатить, – говорит обменщик. – Сами видите, в каком состоянии Вовик».

Состояние неважное. Может, не станут меняться? Голова вся забинтована. Только нос торчит и левый глаз смотрит. Одна рука перевязана. Другой держу костыль. Нога тяжелая, не гнется – в гипсе.

«За что же доплачивать? – возмутилась мама. – Вы посмотрите, как хорошо бит! К тому же у меня нет с собой денег». – «Позже доплатите, – говорит обменщик. – Лечение нынче дорого. Денежные средства нужны, чтобы придать ему товарный вид. Для последующего обмена. А такого кто возьмет?»

«Хорошо, – соглашается мама. – Где можно посмотреть небитых?»

Обменщик показал двух ребят.

Сразу видно, что у них жизненного опыта нет. Стоят, довольные жизнью, улыбаются. Один повыше меня, а другой пониже.

«Этих не возьму, – говорит мама. – На этих у меня нет одежды. Все ведь покупалось для Вовика. – Тут она посмотрела на меня и добавила: – Да, все для него. Еще байдарку собиралась купить, а разве он сознаёт это?»

«Ничего другого пока предложить не могу, – говорит обменщик. – Зайдите через пару деньков».

«Зайду, – обещает мама и спрашивает обменщика: – Скажите, а вот такие небитые могут связаться с ворами?» – «Могут, – сказал обменщик. – Воры сами в помощники себе ищут небитых».

«Что же получается? – удивилась мама. – Меня один чуть не вогнал в могилу, а уж двое вгонят непременно. Может быть, не менять мне Вовика на чужих мальчишек? Он ведь мой сын родной… А еще он теперь не такой наивный, чтоб поверить какому-нибудь Клёцке. И велосипеды чинить умеет… Марш домой!» – говорит мне мама.

Легко сказать – марш!

Но я рад, что меня не обменяли, и с костылем, с ногой в гипсе марширую к дому.

Утром во дворе ко мне подошел незнакомый взрослый человек и спросил: где живет велосипедный мастер Вовик Башмаков? Я подумал: не Клёцка ли подослал разобраться со мной? «В этом доме, – ответил я. – А зачем он вам?» – «Велосипед сломался. Хочу отдать в починку». После такого ответа я обрадовался, но и насторожился еще больше. На всякий случай ответил, что мастер в отпуске, ремонтом займется через неделю. Человек помолчал и, только я собрался уйти, весело сказал: «Ты же и есть Башмаков! А я Олин папа, дядя Витя. Пришел спросить, не грозится ли Клёцка. Если что – скажи. И вообще говори, какие есть проблемы».

«Клёцка не грозится, – сказал я. – Вдвоем с Петькой Шнурковым мы его не боимся. Проблема есть: мама с папой сердятся, байдарку едва ли купят. Путешествия до моря не будет».

«Сочувствую, – сказал дядя Витя. – В детстве я тоже мечтал о путешествии. Да тоже ничего не вышло. Ладно. Будем друзьями».

Мы пожали друг другу руки. Я вспомнил, что Олин папа гайки на своем грузовике отворачивает руками, без гаечного ключа. Вот бы нам с Петькой Шнурковым хотя бы одну такую руку на двоих…

Ходил к Петьке Шнуркову. Он показал рыболовные крючки, готовые к рыбной ловле. Оказывается, половина сходов рыбы с крючка происходит оттого, что крючок тупой. Остроту крючка проверяют так: проводят им по ногтю большого пальца. Если остался след, крючок острый.

Точить надо перед каждой рыбалкой даже прежде отточенные. Чтобы не тупились, втыкать в пробку. И все крючки должны быть точно сосчитаны. Потерянный крючок может попасть в хлеб, в уху. Или сядешь на него. Но тут сразу станет ясно, что крючок был потерян.

После просмотра сосчитали крючки – все целы. Еще Петька показал брусочек, который он возьмет в путешествие.

«С байдаркой проблема, – сказал я. – Зря крючки точил. Родители сильно сердиты…»

«Не будут же они сердиться вечно, – сказал Шнурков, – когда-нибудь перестанут. А крючки у нас готовы».

Плохой день был. Завод, где работают папа и мама, временно закрывается. Производство, как папа объяснил бабушке, задушили налогами. Рабочие и служащие отправлены на три месяца в отпуск без оплаты. Родители сидят дома. Папа печальный. Мама поплакала, спрашивает: «На какие шиши жить будем? Остается только бабушкина пенсия». Поцеловала меня, сказала, что любит, а сердится, потому что невыносимая жизнь.

Я жалею маму. И папу тоже. О байдарке больше не буду спрашивать. Какая байдарка у безработных?

Начинаю сердиться сам на себя. Что это я вбил себе в голову путешествие до Каспийского моря? В горячих точках ребята сидят в подвалах. Думают, как бы снаряд не попал в убежище, как бы стены не рухнули и не завалили. А беженцы? Был дом у людей или квартира. Всё пришлось оставить: столы, кровати, шкафы, посуду… Взяли с собой, что можно нести в руках. Ушли из опасного места. Пришли туда, где не убивают. Живут в скверах в палатках, еду готовят на кострах.

Жить в палатке, варить уху на костре хорошо, когда есть дом, когда есть куда вернуться до зимы. У беженцев нет работы. Если нет работы, то и денег нет. Если денег нет, то и еду не купишь.

Я спрашивал бабушку: кто так испортил жизнь в нашей стране? Она ответила: «Посиди час-другой у телевизора – всех их увидишь». – «Зачем же они показывают себя?» – спросил я. Бабушка ответила: «Хотят, чтобы их долго помнили».

Кто бы мог подумать, что такое случается? Пришли два «голубых берета» из воинской части. Принесли десантный рюкзак, а в нем каска и шлем. Сказали, что генерал вторично дарит их. Чтобы не возникало никаких случайностей, на этот раз с документом. Мама вслух прочитала документ.

Десантники пригласили бабушку выступить с рассказом о своих партизанских подвигах.

«Какие там подвиги! – вроде бы рассердилась бабушка. – Но кое-что было. Назначайте день и час – приду».

Мама угощала десантников чаем. В подарок генералу отправила клубничное варенье.

С Петькой Шнурковым немного посидели в каске и шлеме.

С Петькой Шнурковым были во дворе. В это время Оля с подружкой Инной подкатили к нам надутую камеру от колеса огромного трактора. Нинель с Татьяной катили камеру поменьше. За ними шел Олин папа, дядя Витя. Он нес что-то похожее на букву «А», сделанное из реек.

«Путешествие состоится! – закричал на весь двор дядя Витя и опустил «А» на землю. Между рейками он втиснул камеры. – Вот вам плавсредство».

Ира вытащила из-за спины фанерку. На ней голубой краской было написано: «Ураган».

«Ну что, подходящее название? – спросил Олин папа и засмеялся. – Скорость в ваших руках – как будете грести. Весла сделаете сами. И шестик подлиннее, попрочнее – оттолкнуться от берега или поставить для паруса».

Мы с Петькой Шнурковым молчали. Я, как пишут в книгах, не в силах был осмыслить происходящее. Петька потом признался, что тоже был не в силах. От неизвестности того, что будет дальше, мне даже стало страшно.

Мама с папой через окно услышали крик «Путешествие состоится!» и вышли во двор. Познакомились с Олиным папой и девочками.

«Мечта детства – проплыть по рекам до Каспийского моря, – сказал Олин папа. – У меня не получилось. Пусть у этих ребят получится».

Мама с папой тоже не могли сразу осмыслить происходящее. Дядю Витю поблагодарили и ушли домой осмысливать.

Ходил к Петьке Шнуркову. Говорили об «Урагане». Петька пришел к выводу, что название не совсем подходящее. «На таком плавсредстве не разовьешь ураганную

скорость. Люди на берегах и встречных судах будут показывать на нас пальцем».

Я предположил случай, который вполне может быть. На реке жуткие волны. Гром. Молнии. Ливень. Обычные лодки переворачиваются. Одному нашему «Урагану» ураган нипочем. Перекатываемся с волны на волну. Трудно, но подбираем из воды терпящих бедствие. Обе камеры облеплены несчастными, как бублик маком.

Петька согласился, что такое могло бы произойти, но никогда не произойдет.

«Почему?» – спросил я.

«Потому, – ответил Петька, – что твоя мама на „Урагане“ нас на реку не отпустит. Надо плавсредство назвать каким-нибудь спокойным словом. Пусть будет „Поплавок“».

«Проголосуем, – сказал я. – Кто против „Урагана“?» Петька поднял руку. «Кто против „Поплавка“?» – РУ^КУ поднял я. «Ничья, – сказал Петька. – Давай, если мое название не нравится, говори свое новое».

Мне очень не хотелось менять название: я его сразу полюбил.

«Как это – ничья? – возразил я. – За „Ураган“ семь голосов. Только ты один против. Оля, Ира, Нинель, Татьяна, Инна, дядя Витя – они его придумали, значит, они тоже „за“».

Петька поднял вверх обе руки. «Сдаюсь, – сказал он, – пусть останется „Ураган“».

Ходил с бабушкой на рынок за картошкой. Пришли домой, а мама с папой сидят какие-то странные. Глядят на меня, но ничего не говорят. Потом сказали.

Приходила Оля, дочка дяди Вити. Дядя Витя готовится в дальний рейс и берется отвезти меня, Петьку Шнуркова и «Ураган» на реку. Река малолюдная, чистая. Она дважды пересекает шоссе. Уходит от него на запад, поворачивая на восток, делает дугу километров в сто. В первом пересечении дядя Витя нас высадит. У второго пересечения, на обратном пути, возьмет и доставит домой. Дядя Витя нарисовал карту путешествия. Оля передала ее папе.

«Знаете что, – сказала бабушка папе и маме, – надоело мне смотреть на ваши кислые физиономии. Так три месяца и просидите совой и филином? Поезжайте с ребятами. Я от вас отдохну и в квартире приберусь. Или меня с ними отпустите. Давно у костра я не сидела, под звездами не спала, под дождиком не мокла».

«Куда тебе на восьмом десятке под звезды! – рассердилась мама. – Мы с отцом тоже найдем для себя дело в квартире. К тому же этот „Тайфун“ или – как его там? – „Смерч“, „Шторм“ не поднимет четверых. Как влезем на него, так сразу и потонем».

«Сразу не потонем, – сказал папа, – влезать будем у берега, а там мелко. Давай сегодня о путешествии не говорить. Будем думать, что и как. Поговорим завтра».

Утром после завтрака папа сказал: «Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец!»

«Ты что задумал?» – спросила мама испуганным голосом.

«Задумать задумал, а получится ли – не знаю, – ответил папа. – Пока ничего не скажу. Надо кое-кого повидать».

Мама опять на меня сердится. Назвала возмутителем семейного спокойствия.

Весь день я размышлял над папиными словами о пьянке и огурце. Что папа хотел сказать этим?

Папа непьющий. У нас пьянки быть не может. Но сказал же, что «пьянка пошла»? Где пошла, у кого в доме? Пьянка идет не простая, а «такая». Какая – такая? С утра до вечера, что ли, пьют?

Всю закуску, верно, съели утром и днем. На вечер остался один огурец. Было много, а этот последний. Каждому пьющему по колесику.

«Последний огурец» – тоже загадка. Почему его не порезали вместе с другими? Зачем берегли?

Если бы пьянка была не «такая», а другая, последний огурец, выходит, резать не стали бы. Почему? Догадался. Этот огурец был оставлен на семена. Когда же все напились, то обо всем нужном забыли и семенной огурец съели.

Пьяный человек, как я слышал, проходит три превращения. Сначала превращается в обезьяну мартышку. Строит всем рожи, кривляется, смеется неизвестно чему.

После стадии мартышки наступает стадия льва. Пьяный кажется самому себе ужасно сильным, грозным. Он злится на что попало: на тарелку, на соседа, на фонарный столб. И всё старается сокрушить.

Третье превращение – в свинью. Находит самую грязную лужу и ложится в нее – в новых джинсах, в майке с надписью «I love you»…

Уже довольно поздно. Папа ушел куда-то засветло. Пока не вернулся. Вдруг он с кем-то запил? «Работы нет, байдарку купить не на что, – верно, думал папа. – А бабушка с Вовиком и Петькой Шнурковым уплывают на „Урагане“. Разве это жизнь?» Вот и сказал в мрачной решимости: «Режь последний огурец».

В дверях звонят. Папа так звонит…

«Путешествие состоится, – шепнул мне папа, – осталось уговорить маму. Завтра подниму рано. Пойдем к Чикеренде за снаряжением».

Кто такая Чикеренда? Верно, женщина богатая и добрая…

Среда. Четверг. Пятница

С общего согласия время моего дежурства у палатки – рассвет. Мама, папа, Петька Шнурков спят в палатке. Им тепло в спальных мешках. А мне холодновато. Река в тумане. Туман ползет, колыхаясь, на берег. Ничего. Небо розовеет, скоро взойдет солнышко.

Байдарку и «Ураган» мы спустили на воду в полдень в пятницу. До этого два дня был аврал. Чикеренда не женщина, а папин однокашник: вместе учились в институте. Не виделись с тех пор. Но Чикеренда был верен прежней дружбе и дал все необходимое для путешествия: байдарку, палатку, спальные мешки, котелок на треноге. Даже спиннинг – узнав, что Петька Шнурков владеет этой снастью. Чикеренда каждое лето всей семьей плавает по рекам. «Мне близки ваши желания, – сказал он. – Берите, но берегите. Раскладывайте костер так, чтобы ветер не сносил дым на палатку, иначе искра может прилететь и прожечь полотно».

Невозможно рассказать, как собирались. Еще труднее рассказать, как уговорилась мама. Она и папа плывут на «Урагане». Папа усовершенствовал его: сделал настил, две банки, то есть скамейки, каркас беседки, который в дождик можно обтянуть пленкой. Мама взяла с нас слово, что мы с Петькой Шнурковым каску мотострелка и шлем танкиста будем носить только на берегу – чтобы не утонуть, если байдарка перевернется. «Это главное условие для моего согласия на безумную затею отца», – сказала мама.

«Ураган» плывет со скоростью течения реки. Мы на байдарке то уплываем от него, то возвращаемся. А куда спешить? Надо наслаждаться сбывшейся мечтой.

Размышляю о том, как мечта сбылась. Она не сбылась бы, если бы на моем жизненном пути не повстречалась девочка Оля. Жалко, что нет ее с нами. Вспоминаю, как она с подружками провожала нас. Подружки кричали нам в кузов грузовика: «Без труда не вынешь и рыбку из пруда!», «Рыбак рыбака видит издалека!», «Ни чешуи, ни хвостика!». А Оля сказала: «Мальчики, возвращайтесь скорее!»

Написал это и вдруг подумал: «Что, если она под словом „мальчики“ имела в виду одного Петьку Шнуркова? Конечно, звонок чинил я, но что такое звонок?»

Позади второй день плавания. Можно сказать, мы уже познакомились с рекой. Ширина ее до тридцати метров. Вода прозрачная, быстрая. На мелких местах видно, как на дне извиваются длинные подводные травы. Проплывали глубокое место. Петька Шнурков опустил глубомер. Пять метров! Вода кружилась широким крутом и завивалась воронками. Можно было подумать, что водяной или русалка будоражат ее снизу. Мама потом сказала, что боялась этого места.

У обоих берегов среди зеленых листьев белые цветы водяных лилий. На цветах синие стрекозы – сидят и не улетают.

Сами берега высокие, обрывистые. Иногда берег снижается к ручью, впадающему в реку, или к заводи, заросшей желтыми кувшинками. В одной заводи спугнули цаплю. Первый раз видел такую большую птицу. На берегах заросли ивы, ольхи. Кое-где стоят одинокие осины – высокие, прямые, толстые. У самой большой осины остановили байдарку, дождались «Урагана», и все сошли на берег. Дерево оказалось в два обхвата. На коре была вырезана надпись: «Мы здесь». Под надписью вырезан череп и кости крест-накрест. Порезы еще не заплыли. На поляне валялись пивные банки и пластмассовый мусор. Чикиренда снабдил нас топором-лопаткой. Этим инструментом выкопали яму и всё зарыли. Мама замазала порезы сырой глиной – так быстрее затянутся. Она в моем возрасте, оказывается, занималась в кружке юных натуралистов, поэтому знает, как называются травы, птицы, насекомые.

Дни стоят жаркие, безоблачные. Перед полуднем выбрали место, удобное для палатки и купания. Тут и ночь провели.

Сейчас утро воскресенья. Мне скоро будить Петьку. Пойдем проверять жерлицу. Может быть, щука уже попалась?

Пишу о щуке, а думаю об Оле. В городе совсем не думал, а тут думаю. Бабушка любит передачу «Радио-ретро». В одной песне о старом поколении пелось: «Любовь нечаянно нагрянет…» Выходит, и на младшее поколение любовь может нагрянуть…

На меня-то нагрянула. А как сделать, чтобы и на Олю тоже? По примеру генерала прибавлю к своей фамилии ее фамилию. Буду Башмаков-Ермаков. Наши дети будут с двойной фамилией. И уже никто не подразнит их, как меня, «башмаками».

Вообще-то я своей фамилией доволен. Лучше, что ли, фамилия Лаптев? Не лучше и не хуже. Качество фамилии зависит от качества ее владельца. Если двуличный, подлый, ни за какой фамилией не спрячешься. Коршунов или Ястребов может быть добрым, отзывчивым человеком, а Воробьев или Зябликов, наоборот, – бандит из бандитов… Надо расспросить папу и маму о моих предках – какие они были, где жили… Пора будить Петьку. Пойдем снимать щуку.

После купания и завтрака отчалили. План был такой: плыть до жары, потом ставить палатку и оставаться на месте до нового утра.

Часам к одиннадцати вид реки изменился. Густой лес подошел вплотную к обоим берегам. Тень деревьев покрывала воду. Вода потемнела, и все стало таинственным, даже тревожным. Мама просила не уплывать далеко от них.

Плыли еще с полчаса, как увидели, что дальше плыть невозможно. С обоих берегов в реку были повалены большие деревья. Развернули байдарку и поспешили предупредить, чтобы «Ураган» пристал к берегу. Течение могло затащить его в сучья преграды.

Все сразу вспомнили череп и кости, вырезанные на осине, и слова «Мы здесь». Негодяи не поленились пилить толстые стволы, лишь бы устроить пакость.

О возвращении никто не думал. Вчетвером перетащили «Ураган» по другую сторону завала. Перенесли байдарку и вынутые из нее вещи. Прежде чем плыть дальше, отдыхали, объедаясь черникой. Набрали подосиновиков и моховиков. Но настроение испортилось. Какие могут быть еще неожиданности?

Стоянку устроили, когда на левом берегу лес отошел за широкий луг. Вечером мы с Петькой ловили уклеек. Мама для наживки ловила мух на крыше палатки. Уклейки хватали крючок с мухой в драку. Мы наловили штук сто.

Папа в стороне от нас ловил раков тремя удочками (без поплавков, с большими грузилами). На крючок цеплял мертвую уклейку. Медленно подтаскивал наживку к берегу, и почти каждый раз за рыбку держался клешней рак. Его, еще в воде, надо было успеть схватить рукой. На ужин была вкусная уха, были очень вкусные раки.

Утро у нас начинается купанием. Воздух холодный, а вода теплая. «Вода как парное молоко», – говорит мама. Парного молока я никогда не пил, а мама, папа, Петька пили.

Первым на новом месте в воду входит папа. Пробует дно – нет ли коряг и ям. Измеряет глубину. Вот уж по грудь ему, по шею. Голова скрылась, поднятые руки скрылись. Папа выныривает, плывет и снова опускается с поднятыми руками. Так он добирается до противоположного берега. После этого и мы лезем в воду.

Родители и Петька Шнурков плавают хорошо. Я похуже – устаю. Учусь отдыхать на воде. Дело-то простое: лечь на спину, вытянуть руки в стороны, развести ноги, погрузиться так, чтобы нос и рот были выше поверхности воды; не делать глубоких выдохов, чтобы в легких все время был воздух.

Петька в этот день пробовал ловить щуку спиннингом. Щука на блесну не клюнула.

Мы всё делаем вместе: палатку ставим, хворост для костра носим, грибы и ягоды собираем. По очереди только дежурим ночью. Еще по очереди чистим кастрюлю от копоти. Пучками травы с мокрым песком и глиной удается кое-что сделать. А после никак от черноты не отмоешь руки. За маму кастрюлю чистит папа, говорит, что жалеет руки жены. Если бы с нами была Оля, я тоже чистил бы за нее.

Поплыли дальше. Лес и с другого берега отодвинулся. Плыть стало веселее. Доплыли до ручья, впадавшего в реку. Тут увидели первого за все путешествие человека. На пригорке сидел старик и плел из лозы вершу. Я обратил внимание на его ноги: они были вытянуты неестественно прямо. (Оказалось, у него ниже колен протезы – с войны.)

Дед Викентий (так он назвал себя) встретил нас приветливо. Сказал, что выше по ручью его дом, в доме бабушка Светлана. «Хороших городских людей давно не видели. Прошу на денек в гости». – «Откуда известно, что мы хорошие?» – спросила мама. Дед Викентий ответил: «Плохие на „Ураганах“ не плавают».

Он рассказал, что третий раз за лето появляется на реке катер, на нем черный флаг с белым черепом. Несколько балбесов носятся так, что реку выплескивают на берега и берега обваливаются. «Верши крадут, – пожаловался дед Викентий, – брали бы только рыбу. Да и вершу не жалко: за день сплету новую. А вот реку жалко. Потому объявил пиратам войну – свалил в реку деревья. Туристам, как вы, завал не помеха. А катер к шоссе, где у них грузовик с краном, теперь не пройдет. Пойдут вниз по реке к другому мосту и там упрутся в завал».

Мы слушали молча, вспоминая череп на осине и хвастливую надпись «Мы здесь». Дед Викентий, верно, подумал, что не одобряем его, и сказал: «Не жалейте их. Что им катер! Им пароход купить – раз плюнуть. А вот пешими выбираться из этих мест не просто. За лесами болота на десятки километров. Потому тут, у реки, и деревень нет».

Мы вытащили «Ураган» на берег и спрятали в кустах. Дед Викентий, мама, папа пошли берегом. Мы с Петькой Шнурковым в байдарке поплыли по ручью.

На хуторе было три дома: крепкий – наших хозяев и два ветхих, покинутых. У деда Викентия и бабушки Светланы сын и дочь, три внука, две внучки. Они живут в деревне за болотом. С луга прибежала собака, там она пасет корову и овец. Собака огромная, морда как у медведя. Зовут ее, будто она какая малявка, Тузиком. Прошлой зимой Тузик загрыз волка. Дед Викентий что-то шепнул собаке, она обнюхала нас и побежала сторожить корову.

Бабушка Светлана обрадовалась нам, как родственникам. Начала готовить на всех обед. А мы занялись сеном. Сухое – носили в сарай на сеновал, сырое – ворошили. Очень приятная работа.

Остались ночевать, чтобы испытать сон на свежем сене. Мама с хозяйкой ночуют в доме. Я тоже пока в доме. При керосиновой лампе пишу дневник. Женщины за перегородкой еще не спят, разговаривают, и я все слышу.

Бабушка Светлана в молодости была первая красавица. Многие хотели жениться на ней. Она же выбрала Викентия. Он вернулся с войны инвалидом и не верил, что Светлана может полюбить безногого.

Пришлось Светлане долго уговаривать и Викентия, и его родителей. Родители боялись, что красавица побудет с ним годок и уйдет к другому, неискалеченному.

«Полвека живем без обидного слова, – сказала бабушка. – Из них лет двадцать на этом хуторе. Поначалу-то Викентий не мог ходить без костылей. А сейчас, с хорошими протезами, ходит без подпорок».

Мама рассказала бабушке про кинофильм, который когда-то видела. Англичанин попал на необитаемый остров. Туда случайно приплыла туземная девица. Они влюбились друг в друга, решили пожениться. Но у девицы был еще туземный жених. По закону племени соперники должны были соревноваться. Кто победит, тот и станет мужем.

Туземный жених мигом залез на пальму, нарвал кокосов. Англичанин вскарабкался на метр от земли. Туземец пробежал по канату. Англичанин упал на первом шагу. Туземец взял из костра раскаленный камень и донес до старейшин. Англичанин дотронулся до камня и замахал обожженными руками. Девица опечалилась и заплакала. Но тут вождь племени сказал: «Она станет женой проигравшего состязание. Потому что без хорошей жены он пропадет».

«Да, – согласилась бабушка Светлана, – есть кое-что схожее. А главное, Викентий стал меньше думать о потерянных ногах, потому что надо было думать о семье».

За ужином пили парное молоко. У всех, у мамы тоже, были белые усы. Посмотреть бы на Олю с усами из парного молока!

Папа сказал: «Дед Викентий достоин звания доктора путешественных наук и профессорской мантии. Его подарок, старое ведро без дна, великое изобретение в печном и кухонном деле».

Ведро (вверх дном) ставим на камни так, чтобы снизу был доступ воздуха. Загружаем сухими сучочками, поджигаем. Положив сверху две железки, ставим на них кастрюлю. Кулеш быстро варится, пепел на еду не попадает, кастрюля не коптится.

С благодарностью пользуемся другой наукой деда Викентия. Оказывается, в жаркую погоду окуни собираются у коряг, у затопленных деревьев и стоят там. Ловятся в таких местах поздним утром на червя. Правда, крючок, бывает, цепляется за сучок, за ветку, но тут уж ничего не поделаешь. Если полезешь в воду отцеплять, распугаешь рыбу. В первую же ловлю оторвали три крючка, а поймали окуней и на уху, и на живцов.

Червяками запаслись на хуторе. В пути червей надо искать в остожьях – на месте, где стояли стога.

Но самое удивительное – спиннинг, переделанный на удочку. Дед Викентий продел леску в большой, с яблоко, поплавок из пенопласта, к концу лески привязал балалаечную струну, а к ней тройник. Эту снасть он вручил маме, так как ей удобнее ловить с «Урагана». Надо сказать, что, по совету деда Викентия, мы модернизировали «Ураган» – привязали к обоим бортам связки камыша – для лучшей устойчивости. Если бы не модернизация, «Ураган» – был момент – перевернулся бы.

Мы с Петькой Шнурковым уплыли выбирать место для стоянки. А «Ураган» тихо несло течением. Папа шестом удерживал плавсредство на середине реки. Мама сидела на скамейке, держала в руках спиннинг. Поплавок, а под ним окунек на крючке, тоже плыли по течению, но ближе к берегу. Маме это занятие стало надоедать, как вдруг поплавок закачался, а потом пошел под воду. Мама дернула, леска натянулась, удилище согнулось.

«Что это?!» – испугалась мама. «Крути катушку! Попалась!» – крикнул папа и бросился с сачком к борту «Урагана». Вот тут-то и могли перевернуться. «Ураган» зачерпнул в обе камеры воду. Папе пришлось лечь на настил и лежа подсачивать щуку. Щука попалась очень большая, еле уместилась в сачке.

На стоянке мама пила успокоительное, до вечера ничего не могла делать – лежала в палатке. У вечернего костра на просьбу рассказать, как все было, только и сказала: «Кошмар какой-то! Ужас! Легче помереть!»

На нас свалилась лавина щук. Петька Шнурков поймал двух жерлицами, и мама двух – на спиннинг с поплавком. Мама теперь эту снасть никому не уступает. Говорит: «Во мне проснулся охотник».

Щук сажаем на кукан, они плывут, привязанные к «Урагану».

Только закипел грибной суп на ведре, как из-за леса пришла черная туча. Начался ливень с грозой. Боялись, как бы бурей не сорвало палатку. Молнии, как мне показалось, втыкались в землю и воду рядом с нами. Мне было страшновато. Все молчали. Мама обняла меня и Петьку и крепко прижала нас к себе.

Гроза скоро ушла. Мы выбрались из палатки. Еще был слышен гром, а солнце так жарило, что от мокрой травы поднимался пар.

Думали, где искать сухой хворост, чтобы доварить суп. А он оказался готовым. Кастрюля была закрыта крышкой, сама кастрюля закрывала от дождя ведро с огнем. Еще раз благодарили профессора путешественных наук деда Викентия.

Наша стоянка оставалась на прежнем месте. Папа с мамой утром уплыли в байдарке на хутор. Бабушка Светлана обещала в этот день снабдить нас свежим хлебом, она сама печет его в русской печке. Нам с Петькой мама поручила собрать целебные травы: зверобой, душицу и тысячелистник. Мы связывали травы в пучки для сушки. И тут издали донесся стук мотора. «Это пираты на катере», – сказал Петька. «Возможно», – кивнул я и предложил надеть каску мотострелка и шлем танкиста. Петька согласился.

Зря он согласился, а я зря предложил. Но обо всем по порядку.

На берег, близко от «Урагана», чуть ли не на полном ходу выскочил катер. На мачте у него развивался черный флаг с белым черепом и костями. Первым на берег спрыгнул парень в тельняшке и шортах. Был он постарше нас, длинноволосый, правый глаз закрыт черной повязкой. Спрыгнули еще двое – тоже в шортах и тельняшках, стриженные нормально, но тоже с черными повязками и тоже на правом глазу. За ними спрыгнула черная собака ризеншнауцер – с ушами, обрезанными треугольником, с бородкой и обрубленным хвостом. Все четверо подошли к нам.

Длинноволосый показал пальцем на наши головы в каске и шлеме и сказал спутникам: «Юные омоновцы… Привет борцам с организованной преступностью!» – продолжил он, обращаясь к нам. «Привет пиратам! – ответил Петька таким же тоном и спросил: – Это ваш знак на осине?» – «Наш, – согласился длинноволосый и стянул повязку. – Мы вычислены. Кончай комедию!» – скомандовал он товарищам. Те сняли повязки, засунули их в карманы. У всех троих правые глаза были нормальные, как и левые.

Пираты назвали свои имена: Стасик (с длинными волосами), Эдик и Лёва. Мы тоже назвали себя. Лёва спросил, где и по какой цене думаем продавать букетики ландышей. Я спокойно объяснил, что целебные травы собираем для народного целителя, выручка будет зависеть от того, как пойдет лечение больных. Эдик заметил, что, судя по вещам, мы не одни здесь.

«Да, – сказал я, – две байдарки ушли назад, вверх по течению. На какой-то стоянке забыли ценную вещь. Теперь приходится искать».

Пираты удивлялись, почему мы с Петькой Шнурковым путешествуем не на байдарке, не на моторке, а на самодельной «ерунде». Петька сказал, что подражаем великому путешественнику Туру Хейердалу, который на похожей «ерунде» пересек Атлантический океан.

«Понятно, – согласился Стасик, – в вашем возрасте и я был романтиком». И тут ему в голову пришло сняться на кинопленку с нашим «Ураганом». Мы согласились. А как не согласиться! На их стороне сила. Пришлось дать на съемку шлем и каску.

Кинокамера, поставленная на берегу, снимала автоматически. Стасик и Лёва, один в каске, другой в шлеме, лезли из воды на «Ураган». Эдик спихивал их в воду. Собака тоже была на «Урагане» и кидалась на всех троих.

Петька Шнурков покраснел от ярости. Я, Вовик Башмаков, как потом говорил Петька, от ярости побелел.

Кинокамера остановилась. Пираты начали ставить палатку. Мы осмотрели «Ураган»: он выдержал невзгоду. Пошли за каской и шлемом. «Я покупаю их, – сказал Стасик, – хорошо плачу долларами. Сколько хотите?» Мы отказались продавать. Тогда Стасик сказал, что оставляет их у себя до прибытия наших товарищей на байдарках, о продаже будет говорить с ними, надеясь, что они-то не дураки и от долларов не откажутся. Стасик положил каску и шлем около своей палатки и посадил сторожить собаку.

«Приплывут папа с мамой, что скажут? – размышлял я. – На продажу, конечно, не согласятся. Но пираты и папе могут не отдать. Не драться же с ними! У них ризеншнауцер, что по-русски значит „страшная пасть“…»

У пиратов шли свои дела. Эдик вытащил из катера что-то завернутое в куртку. Рукав куртки шевелился, как хобот. Из рукава высунулся красный клюв, потом вся гусиная голова. У палатки Эдик начал высвобождать птицу. «У-у, тварь! – закричал он. – Всю куртку загадил!» – и выкатил гуся на траву.

Гусь стоял, качался и вдруг побежал. Эдик погнался за ним. Гусь замахал крыльями и полетел. Он летел к болотцу. Там было бы трудно его достать. Но сил у домашней птицы не хватило. Гусь плюхнулся в траву и пошел к болотцу пешком.

Мы с Петькой Шнурковым болели за гуся. Очень хотелось, чтобы гусь спасся. Но он был в численном меньшинстве. Стасик и Лёва встали на пути, растопырив руки и ноги. Гусь повернул к реке. Стасик позвал собаку. Когда ризеншнауцер уже разинул свою страшную пасть, гусь повернулся к нему, вытянул шею и зашипел. Ризеншнауцер отпрыгнул и присел на задние лапы. На такого врага его не натаскивали. Он испугался неизвестности. В это время Лёва сзади упал на гуся и схватил его в охапку.

Пираты отрезали гусю голову. Эдик принялся ощипывать. Перья выдирались плохо. Лёва предложил, как это делают охотники с дичью, обмазать гуся глиной и испечь в костре.

Над гусем в глине они разожгли огромный костер. Гусь, видимо, плохо пропекся. Пираты поковырялись в перьях и глине и отнесли на еду собаке. Сами же ели импортную колбасу, пили водку и пиво.

Был уже вечер. Папа с мамой еще не возвратились. Пираты спали в своей палатке. Петька снял со спиннинга поплавок, привязал блесну с большим тройником. «Попробую забагрить каску и шлем», – сказал он. Тут у меня появилась подлая мысль: «Он забагрит, а потом будет рассказывать девчонкам, как это ловко у него получилось». Я сказал: «Не надо. Вдруг собаку забагришь». – «Все же попробую, – сказал Петька, – не оставлять же наши вещи этим козлам». Мне посоветовал взять палку – на случай, если ризеншнауцер погонится за каской.

С нескольких забросов Петька зацепил и подтащил к нам и каску, и шлем. Ризеншнауцер смотрел на это равнодушно. Он, верно, считал, что его дело – не дать Петьке Шнуркову утащить остатки гуся.

Мама с папой вернулись вечером. Привезли подарок бабушки Светланы – два каравая хлеба, еще теплого. Мы с Петькой Шнурковым не стали всего рассказывать. Сказали только, что новые соседи – хулиганы и пьяницы. Оставаться рядом с ними просто неприятно. Было решено, несмотря на сумерки, плыть дальше.

Пираты спали в своей палатке. Ризеншнауцер, положив лапы на остатки гуся, лежа следил, как мы отчаливали.

Плавание по ночной реке забыть невозможно. Я буду помнить всю жизнь. Мы плыли молча, почти не гребли. Будто боялись, что кто-то обнаружит нас. Слово «будто» я зря написал: все мы на самом деле чего-то побаивались. Когда подплывали к широкому плёсу, там два раза так ухнуло, так ударило, что я вздрагивал. Петька сказал: «Большая рыба плещется». То, что большая, я сам понял. А какая большая? С человека, что ли? Или с корову?

Рассветало. Над нашими головами, шурша крыльями, пролетели утки. В кустах начали возиться и чирикать мелкие птички. Все принимало привычный вид. Выбрали место стоянки. Мама, папа и Петька Шнурков легли в палатке отсыпаться. Я дежурю и пишу дневник.

Размышляю о пиратах. Кто они? Дети «новых русских»? Вряд ли. Те после учения в колледжах развлекаются на Канарских островах. Разве родители пустят их в такую глушь? Мафия уж давно бы взяла этих ребят в заложники и потребовала бы выкуп в долларах.

Пираты, вернее всего, мелкие рэкетиры. Вымогают деньги у приезжих торговцев и у нищих.

Купаемся, ловим рыбу, собираем лекарственные травы. Не хочется думать, что наше путешествие близится к концу. А будет ли еще и когда?

Вечером у костра вспоминали, с чего все началось. Папа говорил, что началось, когда я стукнул молотком не по гвоздю, а по пальцу. После этого-то и купили велосипед. Я думаю, что с подарка генерала – с каски мотострелка и шлема танкиста.

Если бы их не было, я бы не забивал в стену гвоздь.

Вот что я точно знаю: моя любовь к Оле началась с ремонта велосипеда. Если бы не мастерская, я не познакомился бы с Олей и не испытал великого чувства любви. А сама мастерская – дело ерундовое. На ремонте велосипедов не заработаешь. Очень уж обычное дело.

Надо придумать что-то такое, чего никогда не было. Вот Нобель. Он придумал динамит – такую взрывчатку, что все разносило в песок и щепки. Нобель сам жил в достатке и после смерти оставил кучу денег на премии знаменитым ученым и писателям. Мне кажется, что я тоже кое-что придумал…

На хуторе деда Викентия видел бруски льда. Сейчас лето, а лед не растаял: он засыпан опилками и соломой. Зимой дед выпиливает лед на реке пилой – для погреба. Можно ведь выпилить не брусок, а целую глыбу – чтобы на ней уместился человек…

Заготовили такие глыбы. Той же зимой привезли и сложили около пруда. Иду в клуб «моржей», на их собрание. «Моржи» сидят печальные, пьют «фанту» с кусочками льда из холодильника – кусочек в кубический сантиметр. Можно представить, как им противно в летней жаре! Вспоминают о купаниях в проруби. Говорят: «Скорей бы зима, скорей бы пруды замерзли. В прорубь хочется – хоть помирай!» – «Продолжайте жить, – говорю я им. – Вовик Башмаков приглашает вас на открытие купания „Моржи на айсбергах“».

Кто бы смог предположить такой успех! Мы с Петькой Шнурковым спускали в пруд ледяные глыбы. «Моржи» нежились на них. Один, лежа как на кушетке, кроссворд разгадывал. Другие ныряли со своих льдин, подныривали под соседей. Потом «моржи» соединили все льдины в одну и устроили торжественное заседание. Нам с Петькой присвоили звание «Почетный морж».

Народу собралось смотреть – тысяча! А самое ценное – остановился «мерседес». Открылись задние дверцы, из них выскочили два охранника с автоматами. Из передней дверцы вышел предприниматель. Недолго думая, он разделся до трусов и попросил три льдины. На одной улегся сам, на две другие сели охранники – в трусах и бронежилетах.

После моржевания предприниматель спросил меня: «Вы, господин Башмаков, сами придумали это? Подобного я не видел даже на Канарских островах». Я ответил: «Конечно, сам. Временами в голову приходят ценные мысли». – «Патент оформил?» – «Нет», – ответил я. «Ну и дурак! – рассердился предприниматель. – Немедленно оформляй. Иначе тут же перехватят идею».

Перед тем как сесть в автомобиль, предприниматель сказал, что приедет на моржевание с друзьями, но в том случае, если на льдинах не будет посторонних.

«Кто ваши друзья? – спросил я. – Миллионеры?» – «Вы, юноша, обижаете меня: с нищими не вожусь. Я и мои друзья даже не миллиардеры. Мы – триллионеры!»

После отъезда триллионера клубные «моржи» соскочили со своих льдин и набросились на меня с упреками: «Богатым, значит, всё, а бедным ничего!» Я спокойно объяснил, что на развитие моржевания нужны деньги. У меня в проекте доставка из Антарктиды пингвинов. Пингвины своим присутствием украсят моржовник. После дрессировки будут склевывать с голых клиентов мух и слепней. Жалко неимущих. Но ничего не поделаешь – рыночные отношения!

Вот я думаю: «Полезно ли мечтать? Не навлекаем ли мы на себя прекрасными мечтами большие неприятности?» У нас именно так и случилось. Обо всем по порядку.

Уже вечерело. «Ураган» остановился у болотистой заводи, в которую впадал ручей. Выше по ручью были заросли аира – ценного лекарства. Мама с папой полезли в воду – дергать аирные корневища. Мы с Петькой Шнурковым поплыли дальше – выбрать место для ночлега и приготовить ужин.

Километров через пять-шесть обнаружился второй завал деда Викентия: река была перегорожена сваленными с обоих берегов деревьями. Поставили палатку. Собрали хворост для костра. Стали ждать приплытия «Урагана».

Смеркалось. Мамы с папой все нет. Начали волноваться – не засосало ли их болото! Развели большой костер. Рассуждали: не поплыть ли на поиски? Туман закрыл реку и берега. Оказывается, самое ужасное чувство, когда надо что-то делать, а что именно, не знаешь… Кричали. Я кричал: «Мама! Папа! Мы здесь!» Петька кричал: «Ау!»

Шло тягостное время, и вот послышались вдруг голоса родителей. С Петькой Шнурковым поспешили к берегу, чтобы помочь «Урагану» причалить. Близкий хриплый голос окликнул нас от палатки. Мы оглянулись – и страх сковал меня и Петьку Шнуркова. В мерцающем свете костра стояли водяные – один большой, другой поменьше. Они были обвешаны камышом и травой с головы до ног. Страх прошел, когда папа сказал: «Ребята, это мы».

Пираты отомстили за шлем танкиста и за каску мотострелка. Папа и мама, выдирая из болота аир, слышали стук мотора, но им в голову не приходило, что пираты способны на такое. Пираты и есть пираты. Они зацепили «Ураган» и умчались с ним вверх по реке. На «Урагане» была одежда родителей. Мама осталась в купальнике, папа – в трусах. Спасаясь от комаров, им пришлось повесить на себя речные травы.

Страшное дело – уныние, великое дело – бодрый дух. Одежду себе и папе мама сделала из спальных мешков. Прорезали в них по швам отверстия для рук и ног. Конечно, видок у родителей тот еще и двигаться им неловко, но все же одеты…

Вначале думали, что кто-то один будет плыть в байдарке, а трое пойдут по берегу – так закончим наше путешествие. До встречи с дядей Витей на шоссе у моста осталась неделя и день.

Петька Шнурков предложил сделать плот. И мы сделали. Топором-лопаткой нарубили сушняку. Связали ивовыми прутьями. Для увеличения грузоподъемности по обеим сторонам привязали снопы камыша.

Нам с Петькой Шнурковым новое плавсредство нравится, хотя держать его носом по курсу не всегда удается: плывем и бортом, и кормой вперед. Мама с папой в байдарке. Временами берут нас на буксир.

Мы убедились, что, и ограбленные, не пропадем. Большая часть вещей с нами – в носу и корме байдарки. В том числе непромокаемый мешочек с документами и деньгами; он привязан к надутой футбольной камере. Если байдарка будет тонуть, мешочек всплывет. Вот только травы, собранные и высушенные, пропали вместе с «Ураганом». Мама не так одежду жалеет, как корзину лекарственных трав.

Теперь река течет в пологих берегах. Лес вдали, на правой стороне. Левая сторона – луга и поля. Поставили палатку на открытом пригорке: комары тут не донимают – ветер сносит.

Обедали. И вдруг увидели такое, от чего уронили ложки в уху. Мимо нас – под флагом с черепом и костями – плыл наш «Ураган»! А на нем – пираты! Они тоже увидели нас, надели свои дурацкие повязки и начали кривляться под идиотскую музыку приемника. Ризеншнауцер выл – наверно, хозяева научили собаку подпевать приемнику. В середине «Урагана» лежал мотор их катера.

Папа бросился спускать на воду байдарку. Мама догнала папу, повисла на шее. «Хватайте отца за ноги!» – приказала она. Я и Петька Шнурков выполнили приказ. Отец сопротивлялся недолго. Он и сам понимал, что пираты опрокинули бы байдарку. Их трое да еще ризеншнауцер…

«Ураган» медленно скрылся за поворотом реки. Мы долго переживали свой позор.

Понедельник, известно, тяжелый день. Ничего не хотелось делать. Отец мрачный. Петька Шнурков утешал и его, и всех нас. Сказал: «Бог правду видит, Он не обидит». Я это понимаю так: пиратам все их штучки, в том числе кража «Урагана», даром не пройдут. Можно уже сказать, что даром не прошли. Они не смогли перетащить катер через завал, где-то оставили его. Может быть, чтобы никто не увидел, затопили – положили в него камни. Теперь будут размышлять, как спасти катер.

Я тоже размышляю. Отец Петьке ответил: «Бог-то Бог, да сам не будь плох. А я оплошал». Отец винит себя за то, что оставил «Ураган» без присмотра. Ведь ясно было: от пиратов можно ждать только пакости.

Говорят, что у каждого человека с рождения есть ангел-хранитель. Хранит человека от беды. Папин и мамин ангелы, конечно, могли предотвратить кражу «Урагана» – им пальцем только шевельнуть. Но ангелы не сторожа, чтобы стоять у плавсредства. Они, видимо, рассердились на моих родителей. Ангелы не любят, когда взрослые, здоровые люди ведут себя подобно немощным иждивенцам.

Сейчас миллионам людей по полгода не платят заработанных денег. Это ведь беда! Еду не купишь, за электричество, за газ не заплатишь, за билет – тоже. Но миллионы ангелов-хранителей как будто спокойны, в эти дела не вмешиваются. Почему? Думаю, потому, что люди должны были и могли позаботиться о себе сами, но не заботились. Могли не выбирать на выборах власть, которая сделала их нищими. А вот взяли и снова эту же власть выбрали…

Когда человек сам себя не жалеет, делает одну глупость за другой и, хуже того, дерется, ворует, обманывает, пьянствует, ангел может вовсе отказаться от такого. От пиратов, ясное дело, отказались…

Доплыли до места, где река разлилась широким плёсом. Тут отдыхало стадо. Одни коровы лежали на берегу, другие стояли в воде. Несколько женщин доили коров. На бугре, в километре, виднелась деревня.

Мы решили остановиться поблизости – купить молока. Увидев папу и маму, одетых в спальные мешки, коровы встревожились, повернули к нам головы и стояли в недоумении. Подошел пастух с двумя подпасками. Подошли женщины. Пришлось рассказать, что с нами произошло. Пиратов на «Урагане» пастухи видели и подумали, что плывут нехорошие люди.

Молока нам налили даром. Сказали, чтобы часок подождали с отплытием – соберут в деревне какую-нибудь одежду. Подпаски Ваня и Вася принесли маме кофту и юбку, папе – рубашку и брюки. Мама спросила: «Сколько стоит?» Папа сказал: «Доставай все деньги, что есть». Полезли в байдарку за деньгами, но пастух дядя Сергей остановил: «Не обижайте! Сказали „спасибо“ – это и плата».

Тут в головы нам с Петькой Шнурковым пришла справедливая мысль – подарить Васе и Ване каску мотострелка и шлем танкиста: пусть пасут коров в головных уборах славной Российской армии.

В ответ мы с Петькой Шнурковым получили от подпасков длинный кнут. До отплытия учились хлопать кнутом. Ребята сказали, что обшарят всю реку и непременно найдут пиратский катер.

К нам вернулась бодрость духа. Не потому, что мама и папа одеты (хотя это важно), а потому, что снова встретили хороших людей. Хороших людей очень много, только они не сразу заметны. Грабители и обманщики тоже не сразу заметны. Но о них сто раз на день говорят радио и телевидение, и кажется, что всяких гадов тьма-тьмущая. Я спрашивал бабушку: зачем это делается? Она тогда сказала: «Вас, молоденьких, приучают к жизни, в которой воровство и грабеж обычное занятие и кто больше украдет, тому известность и почет».

Как там дома бабушка? Она, конечно, и не догадывается о наших приключениях. Оля с подругами ждет нас. В первую очередь своего папу. В субботу утром он должен стоять со своим грузовиком у моста. А кого во вторую очередь ждет Оля? Хорошо бы меня…

Остановились на острове. По словам пастуха дяди Сергея, отсюда до шоссейного моста около пяти километров.

Решили жить здесь и пятницу. На заре в субботу поплывем к мосту. Жалко, что путешествие кончается, но и домой хочется.

Мы с Петькой Шнурковым ловили щук. Старались поймать столько, сколько нужно для подарка Оле и ее подругам.

Чтобы не испортилась в дороге, рыбу выпотрошили, вырезали жабры, присолили, обложили крапивой. Щуки разные. Я спросил Петьку Шнуркова: какой девочке подарим самую большую? Так я рассчитывал узнать, кто из девочек ему нравится. Петька ответил: «Положим перед ними. Кто какую возьмет».

Я не удержался и сказал, что самую большую надо подарить Оле. Свои чувства к ней я тщательно замаскировал – сослался на то, что ее папа отвез нас на реку и повезет домой.

Мы дома. Кончается воскресенье. Сижу за письменным столом. Передо мной раскрытый дневник. Еще раз вспоминаю все, что произошло в субботу, – чтобы запись была точной…

На рассвете мы отплыли от острова. Рассвет был тихий, туманный. Поверхность реки вся была в кругах – это рыбья мелочь подбирала упавших в воду насекомых.

Еще издали увидели мост, а потом – вытащенный на берег «Ураган» и около него дядю Витю с удочкой. Дядя Витя тоже увидел нас: «Привет! Живы?» – и начал наматывать леску на удилище.

«Ураган» представлял собой жалкое зрелище – камеры изрезаны, доски изломаны. Мы сразу стали рассказывать историю с пиратами.

«Теперь слушайте меня, – сказал дядя Витя, когда мы закончили. – Я приехал к мосту вчера вечером. Думаю: побалуюсь удочкой на зорьке. Стою, ловлю мелочь – коту гостинец из дальнего рейса.

И тут вижу: плывет „Ураган“. А где же байдарка? Байдарки нет. На „Урагане“ чужие люди с собакой. Я понял: что-то случилось с вами. Хотел спросить, как к ним попал „Ураган“, где вы? Но удержался. Правду эту типы, если нашкодили, не скажут. Спрашиваю со смехом:,Дто за каравелла? Кто такую изобрел?“

Один, который с длинными волосами, показал на стриженых, ответил: „Эти вот лауреаты изобрели. Они и не такое изобретали!“

Тут мне захотелось всех сгрести в кучу и мыть, пока не заплачут. Мне ведь важно узнать, живы ли вы? Может, вам „скорая помощь“ требуется? Но опять удержался. И хорошо сделал.

Длинноволосый говорит: „От тебя, дядя, бензином пахнет. Нет ли у тебя на дороге тачки?“

„В тачке, – говорю, – всех вас не увезешь. Даже если собаку пустить своим ходом на обочине. На ваше счастье, есть фургон с товарный вагон. Могу подвезти, если по пути. Есть ли чем расплатиться?»

Длинноволосый показал десять долларов.

„Мало, – говорю. – Еще столько“.

Он согласился. О деньгах-то я так, для убедительности, спросил. Боялся, что увидят мою радость и в фургон не полезут.

Груз в фургоне – плитка, испортить невозможно. Стенки из нержавейки. Запер я голубчиков на замок. И отлегло от сердца. Думаю: если вы в условленный день не появитесь, повезу троицу в милицию.

Они требовали, чтобы я сразу трогался. Я им сказал, что поеду утром. Ночью ехать труднее и надо отдохнуть. На утренней зорьке еще порыбачу да пассажиров еще подберу. Начали стучать в стенки, требовали, чтобы выпустил. Предлагали за ночной рейс сто долларов».

Дядя Витя закончил рассказ, а мы за это время разобрали байдарку.

Когда подошли к грузовику, оттуда слышался вой ризеншнауцера и крики: «Эй, шеф! Ты кого еще привел? Мы их вышвырнем по дороге! Ты что, псих ненормальный? Открывай дверь! Иначе мы тебе в твоей тачке сортир устроим…»

Дядя Витя открыл замок. Пираты, а впереди всех собака, не глядя ни на кого, выпрыгнули и побежали за обочину в кусты.

Дядя Витя запер двери фургона.

Пираты вернулись. Увидев нас, оторопели.

«Мы с тобой, шеф, не едем, – сказал наконец Длинноволосый. – Открой двери, возьмем вещи».

«Хорошо, – сказал дядя Витя. – За ночлег под крышей я с вас ничего не возьму. Вещи ваши просмотрим: нет ли там одежды этих людей. После просмотра отдадим. А за кражу и поломку „Урагана“, который изобрел я и строил я, за моральный ущерб моим друзьям оставите мне мотор».

«Ах ты, гад! – не закричал, а завизжал Длинноволосый. И, обращаясь к приятелям, добавил: – Мы не виноваты, что ему жить надоело. Разберемся с ним…»

Все трое вытащили ножи.

«Кто гад?! Я – гад?!» – глухо спросил дядя Витя и выхватил из-под кузова ломик.

Я схватил байдарочное весло.

Я не увидел на передней линии папу. Однако он вступил в разборку первым. Когда ризеншнауцер по команде Длинноволосого кинулся на дядю Витю, в бородатую морду собаки ударила пенная струя. Папа, оказывается, успел за нашими спинами снять с борта огнетушитель. Густой желтой пеной он прошелся по всей троице. Я даже не предполагал, что мой отец такой гневный. Он перехватил пустой огнетушитель за горловину и размахнулся им, чтобы треснуть предводителя пиратов. И треснул бы, если бы тот не сгинул с шоссе вслед за собакой.

Со скрежетом тормозов, качнувшись на рессорах, около нас остановился грузовик с досками. Из кабины тут же выпрыгнули двое.

«Бить или погодить?!» – закричал один, размахивая монтировкой. В руках другого был толстый резиновый шланг. У шоферов солидарность и взаимовыручка. Они в беде друг друга не оставят. Эти двое издали увидели, что происходит неладное, и газанули на помощь неизвестному товарищу.

«Погодить, – ответил дядя Витя. – Хотя поучить стоило бы: ножами грозились».

«Ладно, – сказал шофер с монтировкой, – пока загружаетесь, мы постоим».

Ехали спокойно, с остановками на завтрак и обед. Приехали домой засветло.

Оля и ее подруги прибежали посмотреть флаг с черепом и костями, под которым плавал пиратский катер.

Мы с Петькой Шнурковым взяли его как трофей, когда вынимали из рюкзака пиратов одежду родителей. Раздарили щук по Петькиному принципу – кому какая понравилась. Рассказывали о ловле рыбы и раков, о кострах, о хороших деревенских людях, о том, как строили плот.

Девочки сказали, что будущим летом непременно вместе с нами отправятся в путешествие по реке. Они так восхитились мной и Петькой Шнурковым тоже, что все нам обоим сначала пожали руки, а потом все обоих поцеловали.

Оля первым поцеловала Шнуркова, а меня вторым. Успокаиваю себя, что, когда девочки начали целоваться, Шнурков стоял ближе к Оле, а я дальше. Хорошо, если причина в этом. А если не так? Если Петька ей нравится?

Начинаю понимать, какое ужасное чувство – ревность.

Писатель Анатолий Васильевич Митяев (1924–2008) родился в селе Ястребки Рязанской губернии. После окончания школы подал документы в лесотехнический техникум г. Петрозаводска, но осуществлению планов помешала война.

Летом 1942 г. Митяев записался добровольцем в армию. Служил орудийным номером в 513-м отдельном гвардейском минометном дивизионе. Занимал должность помощника шофера Паркового дивизиона 9-й гвардейской минометной бригады 3-го Белорусского фронта. В конце войны поступил в минометное училище. Анатолий Митяев награжден медалью «За отвагу» (1944) и орденом Отечественной войны 2-й степени (1985).

В 1950–1960 гг. Анатолий Васильевич был ответственным секретарем газеты «Пионерская правда», а затем, в 1960–1972 гг., – главным редактором детского журнала «Мурзилка». В 1970-е гг. работал главным редактором киностудии «Союзмультфильм». В 1990-е гг. Митяев возглавлял коллектив редакции «Новой Игрушечки. Русского журнала для детей».

Из-под пера Анатолия Митяева вышли и рассказы, и сказки, и исторические повести. В своих произведениях, посвященных истории России, он сумел простым, понятным ребенку языком детально воссоздать картины разных исторических эпох, с одинаковым уважением описать подвиги и великих полководцев, и простых солдат, и даже животных, помогавших людям на войне. Его рассказы и сказки, веселые и грустные, не только развлекают юного читателя, но и ненавязчиво, без излишнего морализаторства и готовых ответов рассказывают о жизни, заставляют задуматься о вечных человеческих ценностях.

Повесть «Из дневника Вовика Башмакова» – одно из последних произведений Анатолия Васильевича Митяева. Ее герои – мальчишки и девчонки, живущие в провинциальном городке. Несмотря на то что события повести происходят во времена перестройки, она нисколько не устарела, потому что настоящая дружба, первая любовь, доверительные отношения детей и родителей востребованы всегда и современные ребята так же не хотят мириться с несправедливостью, защищают слабых и не перестают мечтать.

Художник-график, иллюстратор Арнольд Георгиевич Тамбовкин (1933–1998) родился в г. Оренбурге. В 1953 г. окончил Московскую среднюю художественную школу, в 1965-м – Московский полиграфический институт. С 1967 г. принимал участие в книжных выставках. Был членом Союза художников России. Более тридцати лет иллюстрировал книги издательств «Детская литература» и «Молодая гвардия».

Не одно поколение выросло на добрых, полных теплого юмора иллюстрациях Арнольда Тамбовкина. Художнику удавалось лаконичными средствами создавать живые образы, а понимание психологии детей и подростков помогало ему передавать в рисунке настроение и тонкие переживания героев.

Имеется в виду фамилия известного политического деятеля конца 1990-х гг. Ирины Хакамады. (Примеч. ред.)