© Рыжих Н. П., наследники, 1975

© Годин И. М., наследники, рисунки, 1975

© АО «Издательство «Детская литература», 2017

Киты – милые и добрые животные. В море они занимаются своим делом и не вмешиваются в чужие. Ни на кого и ни на что не обращают внимания. Правда, иногда, раненный, кит подныривает под китобойное судно и пробивает днище спиной или гнёт винт. Так то ж раненный… А вообще это добродушные великаны.

Но однажды мне пришлось забыть, что такие вот они хорошие. Было так.

Рыбачили мы. Сайру ловили. Стоял август – самое золотое время в этих широтах. Ночью рыбка бралась хорошо, утром сдавали её на плавбазу – большой пароход-завод, где делают консервы, днём отдыхали и спали, читали книжки, играли в домино, рассказывали сказанные-пересказанные истории.

Проснулся я перед обедом. Вышел на палубу – на океане праздник: вода как искристо-синее стекло, в воздухе – ни ветерка, тепло. Даже чайки отдыхают: блаженно опустили крылья и втянули головы. «Именины у Нептуна, наверно», – подумал я.

Смотрю, неподалёку от нас лежит в дрейфе ещё один сейнер, «Конда». На «Конде» у меня товарищ – матросом. Мы с ним земляки: в одной школе учились и даже за одной партой сидели.

Взял бинокль – на «Конде», на крыле мостика, стоит мой дружок и зазывно машет шахматной доской. Когда-то мы с ним любили в шахматы сражаться. Он, между прочим, сердился, когда проигрывал, даже за другую парту пересаживался.

– Товарищ капитан, – спросил я (капитан в это время на мостике стоял), – разрешите на «Конду»?

– Плавать умеешь?

– Как рыба.

– Добро.

Сбросил я тапочки, шаровары и с мостика – бултых! Водичка что парное молоко. Лёг на спину и, работая одними ногами, плещусь, плыву. Только долго блаженствовать не пришлось: вода вдруг стала холодной. Да такой, что терпеть невозможно, дыхание так и захлестнуло. Наверно, думаю, холодное глубинное течение наткнулось на подводную скалу и поднялось, а может, в этом месте граница холодного и тёплого течений.

Перевернулся на грудь и поплыл быстрее.

«Не свело бы судорогой ноги!» – мелькнула мысль. До «Конды» ещё далеко, возвращаться назад неловко: засмеют.

А вода всё холоднее и холоднее. Жжёт грудь, живот, ледяным кольцом сдавливает шею. Руки и ноги онемели, кончики пальцев уже ничего не чувствуют. И всё тело как резиновое. «Назад… Пусть думают что хотят». Поворачиваюсь – до нашего «Оймякона» ещё дальше. «Нет, только вперёд». Стараюсь изо всех сил. Кричу, машу рукой. Вода всё чаще заливает затылок.

Вдруг позади раздался сильный шум, будто кто-то большой выдохнул в воду: фух-ты, фр-р-р…

Я оглянулся: метрах в десяти от меня всплывает черно-грязная спина. Кит! С фонтаном. За этой спиной – другая, третья. Пасти такие, что в них наш «Оймякон» или «Конда» поместятся. А лбы бугристые, ракушкой обросли. Глаза! И ещё – киты будто подмигивают мне… Мама родная! По рукам и ногам пробежало электричество. А позади меня: фух-ты!.. Мне показалось, что киты уже раскрыли пасти…

Я плыл с такой скоростью, что, безусловно, побил мировой рекорд. Никогда никому так не проплыть! Даже вода стала горячей.

Как попал на «Конду», не помню. Меня выхватили из воды, потом, кажется, уронили за борт – я всё махал руками и ногами, – потом опять выловили и положили на невод. Ни говорить, ни дышать я не мог. Сердце так колотилось, что грудной клетке стало больно.

– Ну что, – спрашивают меня кондовцы, – здорово тебя киты напугали?

– Ни капельки, – говорю, – даже наоборот, выручили из беды.

– Из какой же?

– Вода – лёд. Доплывите до «Оймякона» – узнаете.

Никто из них, конечно, не захотел отправиться в такое плавание. Да и я сам возвращался в шлюпке.

Над морем стоял густой туман. Солнышко висело где-то над ним и не могло пробиться сквозь пелену густого мокрого воздуха. Отсырела одежда, потными стали переборки и палуба. На антенне и вантах[1] туман повис серебристыми капельками.

Мы чинили трал[2]. Он зацепился за камни на грунте и порвался.

У борта в молочной мгле, втянув желтоватые головки, сидели нахохленные чайки. Им было лень летать по тяжёлому воздуху, и они дремали.

Впрочем, дремали не только чайки. Дремало всё: море, рыба на палубе, наш сейнер. Дремал, поникнув, флаг на мачте. И нам самим привалиться бы на мягкий брезент и закрыть глаза…

Но солнце стало разъедать туман. Он таял, повисая в тёплом воздухе рваными тучками, и скоро совсем исчез. Только вдали ещё прятал черту горизонта и синь неба.

Прошло и наше дремотное настроение. Вокруг блистало на солнце синее море.

Птицы проснулись. Чайки, потягиваясь, распрямили крылья и понеслись над морем; топорки, отыскивая в море еду, занялись нырянием, а бакланы молча перелетали с места на место. Нерпы закувыркались: они высовывали из воды усатые собачьи морды, вертели ими из стороны в сторону, с плеском прятались, подныривая под сейнер.

– Вот непоседы! – сказал Мишка. – И как им только не надоест?

– Что надоест-то? – спросил Василий.

– Ты посмотри! – Мишка подошёл к борту. – Ведь ни на секунду не остановится. Как заводная.

– Такая уж она, нерпа, – заметил Василий.

Действительно, нерпы были будто заводные: они ныряли, через секунду, подняв нос, выскакивали, фыркали, шевелили усами, приглашая присоединиться к их игре, кивали и, блеснув на солнце пятнистыми спинами, исчезали.

Василий направился в кубрик.

– Вася, принеси ружьё! – попросил Мишка.

– Зачем?

Василий принёс не ружьё, а гармонь. Он уселся на бухте каната и, подбирая мелодию, пустил пальцы по клавишам.

– Ребята! Ребята! – встрепенулся Мишка. – Нер-пы-то!..

Нерпы замерли. Подняв головы, чёрными глазами-бусинками уставились на нас. Все как одна.

Василий сдвинул гармонь – мелодия оборвалась на середине фразы. Нерпы завертели головами, сердито зафыркали. Недовольные такие стали, озабоченные.

– Во дела! – сказал Мишка и засмеялся. – А ну ещё, Вася!

Василий снова заиграл. Нерпы насторожились, потом стали подплывать ближе. Окружили сейнер и, замерев, смотрели на нас.

На другой день мы ушли в порт сдавать улов.

Это было в Тихом океане, на сайре.

В ловушке – в кипящем «котле» – мелькнула вдруг большая и какая-то необычная рыбина. Освещённая синей люстрой, она переливалась разными цветами.

– Что же это за рыбина? – спросил Василий и осторожненько стал подводить под неё коплер[3]. Р-р-раз! – и выхватил на палубу.

Она была чуть побольше трески, горбатая – горб начинался от самых глаз, – перепоясанная вся красными, жёлтыми, синими и фиолетовыми полосами. Как в тельняшке, только в разноцветной тельняшке. А горб такой уродливый, кривой какой-то, что и подступиться страшно.

– Ну и чудо-юдо! – удивлялся Василий, переваливая её с боку на бок.

– Не чудо-юдо, а чёрт! – подхватил Мишка.

– Отложу пока в сторонку, – сказал Василий и бросил её на перевёрнутую вверх дном бочку, стоявшую возле двери камбуза[4].

В эту ночь сайра шла хорошо – мы ещё пару косячков поймали. Последний вычерпывали, когда уже солнышко вставало. Намаялись, между прочим, что надо.

Утром отвезли улов на берег и сразу легли спать. Про чудо-юдо и забыли.

Проснулись за полдень. Кок позвал нас обедать – столы в кают-компании уже дымились вкусно пахнущей ухой.

– Ну и уха! – сказал Василий, наливая вторую тарелку. – Сегодня ты, Кира, отличился.

– Да, уха отличная, – поддержал Мишка, отваливаясь от стола. Он уже съел две тарелки, мы все – не меньше. – Почаще бы ты, Кира, варил такую.

– А ты бы, Миша, почаще ловил такую рыбу, – ответил ему Кирка.

– Какую? – удивился Мишка. – Уж не чуду-юду ли? Которая на бочке лежала? Ты из неё уху сварил?

– Ну.

– Пропали! – испугался Мишка. – А как она, братцы, несъедобная?

Мишка напрасно испугался. Это была съедобная и очень ценная рыба – нерка. Самец. Из породы лососёвых.

Когда она попадает в пресную воду (она живёт четыре года в океане, а икру мечет в пресной воде, в речке, на четвёртом году жизни; после нереста умирает), самцы приобретают брачный наряд: покрываются цветастыми полосами, у них вырастает горб и зубы. Это мы узнали уже потом у знакомого ихтиолога[5] на базе.

А вот как она после нереста осталась жива да ещё попала опять в океан, этого мы не могли узнать.

На то, наверно, она и рыба, что плавает где хочет.

– Поймать бы ещё такую… – мечтал с тех пор Мишка.

На берегу моря лежал кит. Впрочем, это был уже не кит. Это была огромнейшая тёмно-бурая куча. Испо-линским холмом возвышалась на ней голова, торчали дуги-рёбра, обозначались позвонки. Хвостовой плавник утопал в лужах жира: под июньским солнцем кит таял. Когда-то могучая, пасть искривилась угрюмой складкой.

– Как же он на берег попал? – удивился Василий. – Вроде ему делать здесь нечего.

– Наверно, братцы, он выпрыгнул на берег, чтобы умереть, – предположил Мишка.

– А разве в море места мало? – возразил ему Василий.

– Ну и что? – заспорил Мишка. – Слоны же уходят умирать куда подальше! Об этом даже в книжках написано. А ты, мой друг Вася, книжек не читаешь.

– Побольше тебя читаю! – возмутился Василий. – И о слонах читал. Но слоны живут где? В саваннах.

А кит где?

– Кит тоже большой!

Друзья заспорили. Как всегда, впрочем.

Мы стояли и смотрели на кита. Нам было жалко его: такой большой и так страшно погиб.

Никто из нас не понимал, почему он погиб. Только Мишке было всё ясно…

Озадаченные, пошли мы к шлюпке. Под ногами хрустел песок. Волны лениво подкатывались к сапогам, замывали следы. А над морем и над берегом бушевал птичий базар: чайки, бакланы, мартыны, баулы, кайры кувыркались в тёплом воздухе. Кричали, ссорились. Нерпы, как обычно, играли: они грудью бросались на бегущую по отмели волну, расслабленно переворачивались и катились к берегу в кипящей пене. А под самыми облаками летели гагары, возвращавшиеся из дальнего рейса, – в клювах блестело по рыбине для маленьких гагарят.

На горизонте маячил наш сейнер, он стоял на якоре.

Столкнули на волну шлюпку, попрыгали в неё. Кит угрюмо смотрел на нас.

– Загадочка, – сказал Василий.

– Никакой загадки нету, – упорствовал Мишка.

Подошли к сейнеру. Капитан или, как мы его звали, «Старик» ждал нас: пора было готовиться к ночи, к фосфорическому лову. Подняли якорь и поплыли подальше в море – искать, где рыбки собралось побольше.

– Кита загнали на берег касатки, – сказал Старик, выслушав наш рассказ.

– Касатки? – удивился Мишка. – Но ведь они раз в сто меньше китов!

– Зато у них на спине очень твёрдый и острый плавник…

– Точно! Как коса, – прервал капитана Мишка.

– Так вот, – продолжал капитан. – Эти бестии собираются стаями штук по тридцать – пятьдесят и нападают на кита. Подныривают под него и режут плавниками… Пока от кита ничего не останется. Кит в этих случаях, если близко берег, выбрасывается на сушу и погибает, конечно.

– Значит, они нападают на него… ни за что? – удивился Мишка. – Ну и пираты!

И правда – пираты, ничего не скажешь!

А ведь есть чудеса на свете… Есть!

Вот как-то вышли мы в море апрельским утром. Был туман. В Беринговом море туманы часто бывают, а в апреле они иногда такие, что свою протянутую руку не видишь. Прохладно, сыро…

Сменившись с рулевой вахты, Мишка пришёл в кубрик[6] озадаченный.

– Ребята, там что-то происходит… – сказал он.

Поднялись наверх – ничего не видно, только один туман, как в молоке продвигаемся.

– Ну и что? – спросили мы. – Туман как туман.

– А вы разве ничего не слышите? – удивился Мишка.

И верно. Откуда-то издалека и сверху – будто с облаков – доносился гул. Непонятный, словно шум далёкого прибоя или ворчание какого-то чудовища.

– Идти прежним курсом! – сказал капитан и улыбнулся.

Идём прежним курсом, непонятный этот гул нарастает. Теперь уже можно расслышать карканье, кваканье, рёв… И всё это над мачтами где-то.

– Братцы, что же это? – засуетился Мишка. Он здо́рово, наверно, испугался. – Товарищ капитан, что же это?

Капитан молчит, ход сбавил до малого.

Теперь идём тихо-тихо, крадёмся по туману. А этот страшный гул уже оглушительным становится. Поджилки затряслись не только у Мишки. Замерли все, ждём.

– Полундра[7]: скалы! – закричал с носа сейнера Кирка, они с Василием стояли вперёдсмотрящими.

– Ну вот и пришли, – сказал капитан и застопорил ход. – Это остров Верхотуров.

Перед нами были тёмные, скользкие, покрытые бородами водорослей у воды скалы. Они отвесной стеной уходили в туман, вода под ними была тёмная, стеклянно-прозрачная. Со дна до самой поверхности поднимались огромные листья водорослей, будто лес рос на дне моря. Между этими большущими языками листьев скользили какие-то тени. Тени прятались в подводные гроты. А над ними ревело чудовище. Оно ревело оглушительно, как тонущий пароход, будто догадывалось, что мы здесь. Было жутко.

– Туман только у воды, – сказал капитан, – над мачтами тумана уже нет. К обеду разойдётся. Отдать якорь!

К обеду тумана не стало – и тут открылось… Птичий базар!

Чайки, глупыши, бакланы, кайры, топорки, гагары, мартыны, баулы и морские голуби носились над скалами и между скал, кричали, ссорились, кувыркались – ничего не поймёшь, один оглушительный рёв.

Мы все собрались на палубе и, очарованные и оглушённые, смотрели на этот базар. Чайки пари́ли над водой, чиркая крыльями воду; бакланы – чёрные большие птицы с длиннющими шеями – стаями перелетали с места на место; топорки то и дело ныряли за едой; глупыши с криком гонялись друг за другом. А кайры – скал не видно было от их чёрных тел – играли в «баба масло выжимала». Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, и, раскрыв клювы, оглушительно орали. А те, которым негде было усесться, чёрными тучами кружились над сидящими и падали прямо в серёдку, выжимая крайних, – крайние сыпались со скал, взлетали, а затем тоже падали в серёдку. Глупыши яростно – или радостно – бросались друг на друга, сцепливались клубками, крутясь колесом, падали к воде. Кричали при этом душераздирающе. Над всем этим парили морские голуби и чёрными стрелами проносились гагары в вышине.

Мы спустили шлюпку, пошли вокруг острова, отыскивая место, где можно было бы забраться на вершину. В одном месте обнаружили узкое ущелье, разрезающее скалы. По нему-то и забрались наверх – не так-то просто, кстати, было карабкаться по отвесным почти скалам.

Забрались наконец на плоскую, каменистую, ровную, как стол, вершину этого острова. Вокруг ковром лежали птичьи яйца. Всяких размеров и цветов. Одно у них только похожее было – конусообразные они. Тут ещё одна, наверно, мудрость природы: такое яйцо ветер не может укатить с плоской вершины, оно будет кататься по кругу, и всё. Кое-где на гнёздах сидели птицы. Мимо них проходить прямо страшно было: они распускали крылья, открывали, хохля спины, клювы, кричали и клевали сапоги.

Ну и базар!

Мы никак не могли прийти в себя от этого зрелища.

– Смотрите, смотрите! – закричал Мишка.

Там, куда он показывал рукой, глупыш выхватил из воды большую рыбину и, горбясь, нёс её над водой. Рыбина отчаянно извивалась, вот-вот вырвется. А он так бешено махал крыльями, так тужился от этой непосильной ноши, что думалось: вот-вот из него дух вон! К нему кинулись ещё два глупыша, стали отнимать рыбину, и он взмыл вверх – и какое же это было усилие! Они – за ним, догнали, сцепились – рыбина, вырвавшись, радостно заизвивалась к воде, – заорали и вертящимся клубком, от которого летел пух, закувыркались вниз. У самой воды разлетелись и как ни в чём не бывало плавно замахали крыльями, молча озираясь по сторонам.

– Не обошлось без ссоры! – засмеялись мы.

Пробрались на другую сторону острова. Там, под скалами на песчаной косе, клином уходящей в море, грелось стадо сивучей. Это был их «пляж». Позы у «загорающих» живописные. Только один из них, самый большой, – вожак наверно, потому что он был не тёмный, как все они, и даже не рыжеватый, а седой весь, – не загорал.

Он стоял на самом высоком месте, опершись на передние ласты, и поворачивал из стороны в сторону свой усатый нос. Заметив нас, заревел, как пароход, – и всё стадо волнисто задвигалось в воду. Там они разделились по трое, четверо – семьями видно – и, прогуливаясь возле косы, ждали, когда мы уйдём.

Нерпы же никакого внимания на нас не обратили. Они ныряли, фыркали, прислушивались, гонялись друг за другом.

– Да-а, – сказал Мишка, почёсывая затылок, – чудной остров…

– Чудной, – согласился Василий.

Мы долго стояли на вершине. Не хотелось расставаться с этими шумными и, на мой взгляд, очень милыми жителями острова.

– Скорее, скорее! – кричал Василий. Он висел, ухватившись за крыло мостика, ноги подтянул к животу, красный весь. – Сюда, Миша, сюда!

– Ух-ха-ха! Ох-хо-хо! – заливался Сергей.

Сергей сидел на мачте, возле самой реи[8]. А мы все кто где: в рубке закрылись, повзлетали на мостик. А по палубе, волнисто извиваясь и шлёпая ластами, бежал за Мишкой сивуч. Вот-вот догонит!

– Сюда, Миша! Сюда!

– Полундра! – не своим голосом крикнул Мишка, бросил весло и скакнул через горловину трюма – ну и чемпион! А через секунду был уже рядом с Сергеем.

Увидев, что на палубе уже никого не осталось, сивуч поднялся на передние ласты, трубно прокричал и, переваливаясь, не спеша двинулся к борту. Бултых в море! – и был таков.

Сергей с Мишкой слезли с мачты, Василий спрыгнул на палубу, высунулся из двери камбуза Кирка. Мало-помалу все успокоились.

– Эх, жаль, что не оказалось у меня под рукой лома или топора, – храбрился Мишка, – я бы ему показал!

– А ты бы его веслом, – смеялся Сергей, – зачем же ты весло бросил?..

А начало этого происшествия вот какое. В невод вместе с рыбой поймался сивуч. Мы хотели его выпустить, да Мишка взял весло и говорит:

– Поднимите мне его на палубу!

Подняли его коплером на палубу – стрела гнулась, когда поднимали, – центнеров двадцать было в нём, – он и стал гоняться за нами.

А Мишке здо́рово досталось бы, не сделай он чемпионский прыжок…

Мишка был известный хвастун. Посмотришь на него – герой, да и только. Даже над Стариком подтрунивал и насмехался: наш капитан никогда не брал в руки ружья. Однажды, попав в пургу, он чуть не погиб на охоте и после этого случая дал себе слово: никогда в руки ружья не брать. Слово своё держал крепко.

– Зарок какой-то, – рассуждал Мишка, – да мало ли что с людьми приключается? Что ж теперь? А как, братцы, сердечко сожмётся, когда после твоего выстрела утка закувыркается мокрой тряпкой или зайчик сделает последний кордебалет[9]…

– Миша, перестань! – уговаривал его Василий. – Какое тебе дело?

– Вася, может, и ты зарок дашь?

– Тьфу!

Никакие уговоры на Мишку не действовали.

Но однажды всю эту спесь с него как рукой сняло. А было вот как.

Рыбачили мы у мыса Восточного. В этот день улов сдали пораньше, решили на охоту сходить – уток там тьма-тьмущая! – до ночи, до фосфорического лова.

Как обычно, бросили яшку[10] у берега, спустили шлюпку.

– Вот и я сейчас зарок дам, – язвил Мишка, усаживаясь на кормовую банку[11], – полезу за уткой и начну вдруг тонуть в трясине. И как только смерть подойдёт, я сразу…

– Вот надоел! – в сердцах сказал Василий.

В шлюпку-то Мишка прыгнул первый, но вот за вёсла не сел. За вёсла сели боцман, Сергей, Василий и я. А Мишка, усевшись на корме, рулил. Он то и дело подносил бинокль к глазам, принимал осанистые позы. За спиной у него торчали два ружья: двуствольная тозовка[12], Васькин подарок, и малопульная винтовка.

Было жарко, плечи так и припекало, хотя с моря тянуло прохладой. Само море как из стекла, только мёртвая зыбь была – огромнейшие холмы тихо-тихо шли от горизонта, плавно поднимали наш «Оймякон», шлюпку, стаи чаек и усатые нерпичьи мордочки. У берега же эти волны превращались в бары – крутые-крутые волны. На отмели они падали исполинскими гусиными шеями, расцветая пеной, оглушительно урчали. На таких барах к берегу надо подходить умеючи: чуть зазевался на руле – и пиши пропало! – шлюпку поставит боком, закувыркает по отмели.

– Ты смотри, «капитан», – предупредил Василий Мишку, – не искупай нас.

– А вот когда, Вася, тонуть будешь, зарок дашь.

– Зарок – не знаю, – отозвался Василий, – а по шее получишь.

Вдруг вода под шлюпкой стала подниматься живой стеной и закипела. Мишка судорожно задвигал румпелем[13], пытаясь поставить шлюпку в разрез бару, но – увы! – шлюпку поставило боком и понесло к берегу. Не успели мы глазом моргнуть, как очутились в ледяной воде.

Смотрим: шлюпка вверх килем[14], а на ней Мишка – и как он туда взлетел?! Даже сапоги не намочил.

– Можно оступаться, – сказал Сергей, – не глубоко.

Воды было по грудь. Выплёвывая воду, мы потащили шлюпку к берегу. Ну уж и досталось Мишке! И медузой обзывали его, и рыбьим хвостом. А когда оказалось, что три ружья из четырёх утоплены да ещё папиросы и спички сырые все, Василий обозвал его акульим потрохом. Мишка, конечно, молчал.

Вытащили шлюпку на берег, выкрутили одежду. Сидим на песке, «дрожжи продаём» – даже костёр не разожжёшь.

Посидели, посидели, потом натянули сморщенные штаны и побрели кто куда: боцман, Сергей и Василий взяли уцелевшее ружьё и направились в кедрач[15], что у подножия сопки рос. Мишка с ними не пошёл, да они бы и не взяли его. Я тоже не пошёл с ними: одно ружьё на четверых – что это за охота? Я зашагал к сопке, где должны быть ягоды. Мишка уныло поплёлся за мной.

На склоне сопки ягод было так много, что ступить нельзя, чтобы не раздавить несколько штук. Наелись мы быстро. Я лёг на спину, прикрыл фуражкой глаза и стал дремать – так хорошо под жгучим солнцем после ледяной ванны. А Мишка снял рубашку, рукавами завязал её ворот – получилось нечто похожее на сумку – и стал собирать ягоды. Для ребят старался. Видно, оплошность свою хотел загладить. Он спустился к самым кустам, где ягоды пестрели сплошным полем, и ползал на коленях, наполняя «сумку».

Вдруг в кустах, под нами, раздался выстрел и отчаянно-испуганные крики наших ребят. Потом треск, будто ломали весь кедрач сразу. Я приподнялся. Кусты раздвинулись, и прямо на Мишку вывалился медведь. Он был как танк. Из его раскрытой пасти торчали жёлтые клыки.

Увидев Мишку, медведь рявкнул.

Какая-то сила подбросила меня вверх, подхватила и понесла над землёй. Внутри охолонуло, низ живота что-то щекотало, а спину обсыпали холодные мурашки. Ноги сами отталкивались от земли.

Мишка обогнал меня. Он делал четырёхметровые прыжки. Голову втянул в плечи. Локти прижал к бокам. И коротко подвывал…

Возле шлюпки мы повалились на песок – ни говорить, ни дышать не могли. Рот у Мишки был открыт, глаза выпучены – дорого ему досталось первое место в этом забеге. Подошли ребята. Они наперебой рассказали нам, как наткнулись на спящего медведя. Они, конечно, испугались, ружьё стрельнуло само, в воздух… А медведь испугался, наверно, ещё больше – он же спросонья!

Мы стояли возле шлюпки и смеялись. Перед глазами маячил этот страшный медведь. А Мишка молчал. Когда стали закуривать, он взял папиросу дрожащими пальцами и сунул в рот не тем концом.

С тех пор он уже никогда не смеялся над Стариком и никогда не говорил, что он герой и ничего не боится.

Между прочим, Мишке у нас всегда почему-то не везло. Нет-нет да влипнет в какую-нибудь историю. Один раз ему даже от рыбы попало. Впрочем, рыбина-то была необыкновенная.

Тралили камбалу. Погода стояла не ахти: зыбь, морось, туман. Холодновато. И рыба ловилась плохо – так, центнера по три брали за раз, не больше. Это не рыбалка, конечно. Хотели уж уходить, да капитан говорит:

– Попробуем ещё раз!

Ну вот. Закинули трал, протащили его по морскому дну, стали выбирать. И лебёдка вдруг так жалобно заныла от напряжения, а стрела даже задрожала! Блоки запели, а ваера[16] так натянулись, что капельки воды на них выступили.

– Вот это уловчик! – запрыгал Мишка. – Наконец-то повезло!

– Может, скалу затралили? – предположил Василий.

– Ты, Вася, у нас Фома неверующий.

– Фома или ещё кто там – это не важно. А вот ты, мой друг Миша, болтун.

Подняли трал над палубой. На этот раз он был не круглый, как всегда бывает, а продолговатый и шевелился.

– Братцы! – засуетился Мишка. – Что же это там?

На палубу полились потоки камбалы и последней вывалилась огромнейшая рыбина. Она была больше лошади, плоская, глазастая – глаза прямо на лбу, да ещё не мигают: от удивления, что ли? Спина у неё серо-фиолетовая, а брюхо белое как снег.

– Ну и чудовище! – закричал Мишка.

– Не чудовище, а палтус, – сказал боцман. – Держать надо, а то уйдёт.

Палтус хлопал плавниками (они у него как крылья) и колотил могучим хвостом – от этих ударов камбала разлеталась фонтаном. И двигался к борту.

– Держите, держите! – кричал Мишка и бегал вокруг рыбины.

Мы все кинулись к палтусу с баграми, хотели как-то удержать его. Да где там! Он полз и полз к борту.

У самых лееров[17] уже…

– Уйдёт же! – Мишка кинулся к палтусу и обнял его за хвост.

Исполинская рыбина двинула хвостом – Мишка покатился по палубе.

Крутая волна накренила вдруг сейнер, палтус перевалился через борт и с шумом ушёл в море.

Мы стояли у борта, смотрели в тёмную глубину. Волны равнодушно шумели и плескались. Мишка сидел на палубе и держался за бок.

– Зашибся? – спросил его Василий.

– Не очень, – поморщился Мишка, – только дышать трудно. Покалывает…

– До свадьбы заживёт, – пообещал боцман, – зато теперь будешь знать, что голыми руками рыбу не возьмёшь.

– А большой какой!

– Бывают и побольше, – заметил боцман. – И со слона бывают.

– Вот бы нам такого поймать… – мечтательно сказал Василий.

А Мишка ничего не сказал.

Ох какой же он злой был! Ужас! Колотил здоровым крылом, царапался – когтищи как грабли! Раскрыв клюв, орал так, что перепонки у нас чуть не лопались.

Он попал к нам в невод – запутался в верхней подборе[18] – рыбу воровал. Крыло у него было сломано, нога вывихнута. Как он вообще жив остался? Ведь море было штормовое, и верхнюю подбору невода сжимало и растягивало, как гармошку. Да и захлебнуться мог.

– Ну что, воришка, попался? – Мишка хотел взять его на руки – и тут же схватился за нос: баклан, изловчившись, кусанул Мишку. – Паршивец! – Мишка побежал в кубрик за йодом.

А баклан лежал на куче невода и злобно смотрел на нас. Крыло беспомощно висело, больная нога была вывернута назад и как-то в сторону.

Не подступишься! Василий подкрался сзади, схватил птицу и отнёс в подшкиперскую[19].

Мы выбрали невод и занялись бакланом: вправили ему ногу, составили переломанные косточки в крыле, прибинтовали их к палочке. А крыло привязали к боку, чтобы не трепыхалось.

Мишка носил ему в подшкиперскую рыбу – и свежую, и жареную, носил хлеб, кашу, воду. Всё глотал баклан. Особенно рыбу любил: какую толстую рыбину ни принесёшь, он проглотит в один миг – шея так и раздувается. Не зря на судне тех, кто быстро ест и пищу глотает нежёваной, называют бакланами.

Жил он у нас целый месяц. И никого не подпускал. Только ты к нему – он уже раскрывает клюв. Чуть зазевался – и ходи с синяком.

Через месяц боцман предложил:

– Давайте снимем ему шины.

– А вдруг крыло не срослось? – возразил Василий. – Лучше подождать, чтоб наверняка.

Подождали ещё с полмесяца.

Наконец сняли все бинты и шины. И каково же было наше огорчение – он не мог взлететь! Ходил по палубе, злился, а взлететь – никак. Он вообще не шевелил больным крылом, будто забыл про него.

– Давайте-ка посадим его на борт! – сказал боцман.

Посадили на борт. Баклан смотрел на воду, распустив крылья, кричал, но не взлетал. Боцман подкрался сзади и подтолкнул.

Баклан, закричав, закувыркался вниз, но у самой воды взмахнул крыльями и взмыл вверх. Выше, выше… И снова закричал. Но это уже был другой крик. Не рыкающее, отрывистое «ир… ыр… ыр!», а протяжный, радостный крик: «Ир-р-ра!.. Ур-р-ра-а!..»

Теперь мы видели лишь одну чёрную точку над морем.

Она приблизилась к облакам, потом спустилась и свернула к берегу.

– Хоть бы круг на прощание над нами сделал, – сказал боцман.

– Вот неблагодарный! – сказал Мишка, потрогав нос.

Идём как-то по тундре, по ягоды собрались. Ружей не взяли: было то время, когда дичь стрелять не разрешается. Да и как тут её будешь стрелять, если утки, защищая беспомощных птенчиков, подпускают почти вплотную, а гагары и крохали вообще пытаются не замечать тебя. Они бы заметили, но как оставишь ничего не понимающих малышей? А смешнее всего кулики: увидев человека, они вытягивают длинные шеи и, удирая, так выкидывают голенастые ноги, что не утерпишь, чтобы не крикнуть: «Держи его!..»

Идём, вернее, продираемся к подножию сопки. Трава высоченная, по лицу хлещет. Иногда чайки взбунтуются – где-то рядом в ручейках и лужицах барахтаются их чайчата.

Мишка с Василием ворчали друг на друга. Василий, кажется, припоминал Михаилу недавнее наше купание, когда мы три ружья утопили благодаря Мишкиному ротозейству.

Вдруг прямо из-под Мишкиных ног выскочила лиса – Мишка даже вскрикнул. А лиса, волнисто извиваясь, метнулась на сопку, пушистый хвост так и летел за ней. На середине сопки она пропала, как сквозь землю провалилась.

– Эх, ружьё бы!.. – сказал Михаил, оправившись от испуга.

– Вот это воротник… – тихо произнёс Василий. – Чернобурый…

– А куда же она делась?.. – растерянно спросил Мишка.

Мы подбежали к тому месту, где пропала лиса. Там была нора. Кучка песка возле неё была совсем свеженькой.

– Теперь не уйдёт, – сказал Василий и накрыл нору курткой. – Воротник отличный получится!

– А почему ты думаешь, что мне воротник не нужен? – спросил Михаил.

– Да я же первый подбежал к норе!

– А я первый увидел лису.

– Ну, опять! – вмешался боцман. – Вы жребий киньте, что ли!

Так и сделали. Воротник достался Мишке. Он сиял. Он прямо прыгал от радости.

– Справедливость восторжествовала, – твердил он то и дело.

– Вообще-то медведя сначала убивают, а шкуру делят потом! – пытался охладить его пыл боцман.

Да где там! Мишка только и твердил:

– От нас не убежит!

Итак, дружки решили добыть воротник – они собрались выкурить лису. Василий остался сторожить нору, а Мишка побежал на судно за соляркой и ветошью. Мы расположились поодаль, ждали, чем всё это закончится.

Через некоторое время Михаил вернулся – притащил мешок ветоши и ведро солярки. Он весь был мокрый, дышал тяжело. Но тут же – даже отдыхать не стал – намотал куклу ветоши на длинный шест, вымочил её в ведре, поджёг и начал совать в нору. Василий, переступая с ноги на ногу, стоял над норой с дубинкой – будто дрова колоть собирался.

– Ты ж гляди не промахнись! – предупреждал Михаил своего дружка.

– Не беспокойся: от нас не уйдёт!

Мы придвинулись поближе, ждали. А дружки старались: Михаил даже язык высунул от напряжения, а Василий всё быстрее переступал с ноги на ногу, дубину поднимал всё выше и выше.

Вдруг дым повалил из кустов, неподалёку от нас. Кинулись туда – там была точно такая же нора.

– Вот это здо́рово! – засмеялся боцман.

Михаил выплеснул солярку, бросил остатки ветоши в ведро и поплёлся на судно. Василий запустил свою дубину далеко в кусты.

– А ведь я заметил эту нору, когда они ещё жребий кидали, – сказал боцман.

– А я видел, как лиса убегала!

Василий молчал, а Мишка притворился, что не слышит.

Чайки живут в море. А вот где же у них дом? Тоже в море? На волнах?

О чайках говорят, что это души погибших в море рыбаков. Это, конечно, выдумка, но когда чайка безмолвно парит над волной, подстраиваясь под её бег, так и хочется верить, что это душа погибшего в море рыбака. Летает она над морем и никогда не расстаётся с ним.

Но вот однажды довелось мне узнать, где у чаек дом.

Шёл я по тундре. Была середина лета. Над озерками и болотцами летел пух, разносились крики гагар, кряканье уток, гогот гусей. Птицы барахтались в траве и воде, шумели, ничего не замечая вокруг. Да и я в общем-то не обращал на них внимания.

Под ногами, между мшистыми кочками, по проточным крохотным озеркам шныряли утята. Те, кто повзрослей, улепётывали, перепуганно хлопая по воде слабыми крылышками.

Вдруг воздух надо мной словно разорвался. Поднял я голову и тотчас вжал её в плечи, закрывшись рукой, – прямо на меня пикировали две чайки. Кричали они страшно, глаза у них были выпучены, когти выпущены. Я ещё сильнее вжал голову в плечи и крепко зажмурился.

Они пронеслись надо мной, чиркнув крыльями по моей шапке, и опять взмыли вверх. Набрав высоту, опять распустили когти – и на меня…

Чем же я перед ними провинился?

Я присел ещё ниже…

И тут увидел: возле моих сапог плавают два крошечных птенца. Большеголовые, большеносые, покрытые реденьким серым пушком, сквозь который просвечивает фиолетовая кожица. Один из них, перебирая ножками, подплыл к сапогу, долго смотрел на него, затем откинул голову назад и клюнул. Тупой носик беспомощно скользнул по сапогу.

«Ти-ти, ти-ти!» – заверещал малыш, обращаясь к своему братцу. Он будто говорил: смотри, мол, брат, какая штука! Тот тоже подплыл к сапогу, так же откинул голову, долго целился и так же клюнул. Затем они тесно прижались друг к другу, глядя на сапоги, и стали переговариваться: «Ти-ти, ти-ти», будто решали что-то.

А мама-чайка и папа-чайка бросались всё в новые атаки.

Я поскорее ушёл. Мама и папа кинулись к малышам. Мне было слышно, как нежно ворковала мама, ворчал папа. А малышки пищали: «Ти-ти-ти!..» Наверное, рассказывали про происшествие.

Возвращаясь на сейнер, я думал о чайках. Всю жизнь они проводят в море, как и настоящие рыбаки, и дом у них – на берегу, как положено.

Мы возвращались с Мишкой из тундры. Вдруг на берегу крошечного озерка увидели лису. Она положила голову на передние лапы, прижала уши и щурилась на воду. Нас не замечает.

Миша вскинул ружьё, щёлк! – осечка. А лиса – прыг в траву! – только хвост красным пламенем сверкнул.

Подошли к озерку, стоим. И вот прямо перед нами вынырнула уточка и испуганно завертела плосконосой головкой, спинка у неё серенькая, брюшко и шейка желтоватые.

– Савка… Это её лиса поджидала, – сказал Мишка и склонился над озерком. – Да у неё одно крылышко свисает… Лиса, наверно, покалечила.

А уточка крутнула головкой – и нету её. Только лапками плеснула водичку.

– Давай подождём, – предложил Мишка, – посмотрим ещё раз.

Ждём минуту, ждём пять… ждём десять минут. А её нету и нету. Из озера никаких ручейков не вытекает, и берега его возле воды почти без травы. Куда она могла деться?

– Что же это? Не могла же она сквозь землю провалиться? – удивился Мишка, обойдя озеро.

Тогда мы стали внимательно вглядываться в это озерко, и оба расхохотались: уточка боком сидела на дне, ухватившись лапками за траву. Одним глазом поглядывала на нас. Притаилась – и ни мур-мур.

– Ну пойдём! – засмеялся Мишка. – А то ещё подумает, что мы такие же коварные, как лиса.

Один раз пошли мы с боцманом сидеть на оленей. Оделись потеплее: была уже осень, по ночам случались заморозки.

К полуночи дотопали до солончаков. Много лет назад – может, тысячу – из земли в этих местах били горячие ключи. Они намыли целые поля солоноватого песка. Сюда-то и ходят по ночам олешки подлизывать солоноватый песочек.

Пришли. Морозит чуть-чуть. Кусты берёзок стоят как сахаром посыпанные, луна на середине неба пылает, видно как днём – всё залито синеватым странным светом. Только рябиновые заросли, облепленные ягодами, кажутся чёрными.

Боцман расположился на одной стороне поляны – там олени протоптали проезжие дороги, – я забрался под рябиновый куст на другой. Если олени испугаются боцмана, то побегут прямо на меня. Тень от куста густая, падает на меня – меня не видно, я же вижу всё как на ладони.

Тишина. Влез ещё глубже под куст, теперь меня совсем не заметишь. А всё вокруг горит и искрится синеватым пламенем.

Вдруг в нескольких метрах от меня скакнул на поляну зайчик. Брюшко у него желтоватое, коготки светятся, а спинка будто льдышками посыпана. Уселся, осмотрелся, поднял уши и замер. Столбик. Затем пошевелил одним ухом, дрогнул одним усом – к нему, изогнувшись и неумело волоча задние ноги (зайцы-то ходить шагом не умеют), подобрался второй зайчик. Сели они спинами друг к другу, молчат. А хвостики у них маленькие, сверху тёмные и беловатые по краям.

Справа от меня что-то шевельнулось. Присмотрелся – совсем маленький зайчик ползёт мимо моих сапог. Припал грудкой к земле и переступает осторожненько, водит из стороны в сторону розовым носиком, но не принюхивается, потому что песчинки и соринки не шевелились – разве что какую усиком зацепит. А задние ноги тащит за собой. Так уж ему неудобно тащить их, прямо смех! Уши на серебристой спине лежат. Желтоватый глаз уставился прямо на меня, но, конечно, ничего не видит: косой ведь. Я бы мог протянуть руку и – цап! Но я не дышу.

Он подобрался к первым двум, уселся рядом, поднял уши и тоже замер.

Сидят они, три зайца, – может, это папа, мама и малыш – спинками друг к другу и молчат. Чудно́! Подбородки у них на грудь опущены, передние лапки составлены ровненько, уши на луну смотрят, а хвостики на песочке лежат. И глазом не моргнут. И чего сидят? Заячьи вопросы какие решают, что ли? Тогда почему молчат?

Малыш сидел, сидел, сощурил глаз и наморщил нос: чихнуть будто собрался. Я чуть не расхохотался.

Вдруг те двое одновременно приподнялись, как на старте. Уши у них ещё острее стали. И замерли в такой вот неудобной позе: ноги полусогнуты… Разве долго просидишь так? Но сидят. А малыш всё нос морщит да двигает усами.

Затем осторожненько присели, опять в столбики превратились, но уши всё так же насторожённые – уж не меня ли почуяли? А может, ждут кого?

И опять приподнялись, только малыш всё ещё мотал головой да морщился. И – раз! Подскочили, как мячики, – и в разные стороны. А малыш растерялся, прыгнул на месте, потом в одну сторону, в другую – и полетел за ними.

Что же это?

Потом ясно стало: из травы, как раз напротив меня, выглянула остроносая, остроухая лисья мордочка. Лиса сразу же меня заметила: так и сверлила глазами-иголками.

Присматривалась она ко мне минут пять. Потом мягко – будто ножки у неё из ваты – вышла из кустов, остановилась на том месте, где сидели зайчишки. Стоит ко мне боком, хвост у неё выпрямился стрелой, смотрит на меня.

Я скрипнул сапогами. Она прошлась передо мной на своих мягких ножках – с меня глаз не сводит – и опять замерла. Метрах в пяти от меня. Потом опять прошлась и остановилась с другой стороны. Смотрит.

Я скрипнул сапогами посильнее – она метнулась на край поляны и растаяла. Ни одного шороха.

Сучок надо мной треснул. Поднял голову – с вершины сухого дерева взлетела большая ворона. Она сердито взмахивала крыльями, недовольно вертела головой. Расстроенная.

Когда мы возвращались, я рассказал боцману про всё.

– Я тоже и лису и зайчишек видел, – сказал боцман. – А уж ворона так ждала, так ждала… Даже голову наклонила, наблюдая за ними.

В эту ночь олешки не пришли подлизывать солёный песок, охота у нас не получилась, но возвращались мы довольные.

Дело совсем не в комарах – дело в утках.

Ребята с «Конды» сказали, что в лимане возле мыса Южного их так много, что… что просто тьма. Может, и не тьма, но, наверное, много, потому что они привезли целую шлюпку дичи. Говорят, на один выстрел пять штук пришлось.

День стоял замечательный: солнечный, тишина на море. Мы стали на якорь поближе к берегу, спустили шлюпку, сошли на берег. Подобрались к лиману. Лиман – это проточное озеро. В устье речку загородили скалы, она возмутилась, разлилась озером – вот и получился лиман.

На отлогом песчаном берегу много птичьих следов, пуха, помёта, а самой дичи не видно. Мы уже подумали, что ребята с «Конды» просто-напросто надули нас, как из-за мыса, задумчиво смотревшего в воду, показалась целая флотилия уток: и маленькие, и большие, и чирки, и серые, и чернушки, и крохали. Мы так и бухнулись на песок, чтобы не испугать их. Но они всё-таки заметили нас: первые из этой флотилии захлопали крыльями, закрякали. «Полундра!» – будто кричали. Задние напирали на передних, образовался затор. Потом вся стая, тревожно переговариваясь, поплыла назад.

– От нас не убегут, – прошептал Мишка, как только они скрылись. – Тут и по десять штук на один выстрел придётся. Айда за ними!

Подобрались к скале. Она отвесно уходила в воду, вся обросшая мохом. У её подножия из воды торчали валуны.

– Надо срубить длинные жерди и с ними пробираться, – сказал боцман. – Иначе нельзя.

Так и решили. Ребята побежали в ближайшую рощицу, а я сбросил сапоги, куртку, перекинул за спину ружьё, взял у Михаила ещё один нож и, втыкая ножи во влажный ковёр моха, полез наверх: сверху, мол, так и нагряну на утей. Ножи входят по самые рукоятки, я радуюсь, думаю об утках, тороплюсь.

И тут появились комары. Они гудели надо мной серым облачком, отталкивая друг друга, садились на руки, на лицо, шею. С рук я их сдувал, а вот с лица никак прогнать нельзя: на одной руке висеть опасно.

И чем выше забираюсь, тем облачко становится гуще. На эту сторону скалы солнышко не попадает никогда, под мохом сочится вода – одним словом, здесь самое любимое комариное место. Лезу. Скала отвесней и отвесней. А комары… Я, как видно, забрался в самое их царство. Они так облепили мои руки, будто я в перчатках. На лице и шее уселись, тесно прижавшись друг к другу.

«Ладно, – думаю, – вот выберусь наверх, рассчитаюсь с вами».

Но стало невтерпёж.

Чуть в сторонке от меня торчит из скалы выступ. Он похож на балкончик. Кривая берёзка свесилась с него.

«Переберусь-ка я на этот балкончик, – решил я, – рассчитаюсь с этими кровопийцами, тогда уж и выше полезу».

Осторожненько карабкаюсь к балкончику, а они, отгадав, что я собираюсь с ними воевать, накинулись ещё пуще, даже запищали басами.

Ну, ещё шаг, ещё… Вдруг мох под моими ногами дрогнул и с шумом большими глыбами полетел вниз – мои ноги повисли в пустоте. Я судорожно сжал рукоятки воткнутых в мох ножей. Глянул вниз – вишу над валунами. Они, эти валуны, где-то далеко-далеко…

Маленькие молоточки стучали в висках, всё дрожало во мне, рубашка к спине прилипла…

Попробовал кричать, они и рта открыть не дают: только откроешь рот – они туда. Да и го́лоса из-за их гула не слышно. На радостях, что я попался им на растерзание, они загудели, как паровозы.

«Если ребята не догадаются, где я, конец мне… Они ведь и до валунов долететь не дадут – сожрут на лету». Каждая секунда казалась вечностью.

– Ребята, он здесь, – услышал я над головой голос боцмана.

– Где? – спросил кто-то.

– Вот же!

– Да там одни комары!

Ребята кинули мне связанные ремни и вытащили меня.

Солнышко светило ярко, трава и земля так приятно пахли. Комары исчезли.

На охоте мне приходилось попадать во всякие переделки, но хуже этой – тебя жрут живого, а ты даже мизинцем пошевелить не можешь – ничего никогда не было.

И мне долго казалось, что страшнее и беспощаднее комара нету зверя на свете.

Я взял ружьё, охотничий нож, еду и отправился на дальний зимник, к дяде Васе, колхозному охотнику. Наш сейнер стоял в ремонте, и у меня выдалось целых три дня свободных.

Зимник, охотничья избушка, находился километрах в тридцати от колхоза, в верховьях речки, почти у самых гор. Дядя Вася летом постоянно жил там. Он готовил чумы[20] для пастухов, вялил юколу[21] и балык, ставил капканы на выдру.

Чтобы не заблудиться, я шёл берегом речки. Дальше, но надёжнее.

Был июнь, по тундре летел птичий гам, воздух был густой, трава сочная. Кусты кедрача стояли светло-зелёные, от них тянуло густым ароматом; берёзы горели на солнце ярко-зелёным нарядом. Вокруг был разгар цветения, а впереди – щедрое материнство…

Я шёл над самой водой. Ольховые кусты задумчиво смотрели в воду. Заросли ивы, казалось, отдыхали на воде. Мне трудно было продираться через них.

На нерест шла красная рыба – кета и горбуша. На перекатах у порогов её собиралось так много, что она не вмещалась в речке – сплошные плавники торчали из воды. А как рыбы «брали» водопады, взлетая вверх по отвесной струе! Они какое-то время плавали перед водопадом, затем кидались на стену воды – бешено, изо всей силы вибрируя всем телом. Не все попытки были удачны, и рыбы, отдохнув, делали новые и новые броски.

Рыбы шли в верховья речки, где в тихих заводях на песке (самцы заранее выроют ямочки) будут нереститься: самки метать икру, самцы – моло́ки. Закопают её в песок и будут сторожить от гольцов и форелей, пока течение не унесёт опять в море их обессиленные тела – в это время они уже ничего не едят. Отнерестившись, умирают.

Я часто останавливался, наблюдая эту борьбу за будущую жизнь.

Стайки уток, увидев меня, отплывали на середину речки – там были утята и летать они ещё не умели. Иногда из-под ног выскакивали перепуганные насмерть кулики. Гуси взлетали шагов за сто: уж очень осторожные они. Зато куропатки подпускали шага на три. Моё ружьё бесцельно болталось за спиной – заряжено оно было жаканами[22] на случай встречи с медведем.

На излучине, где река круто убегала в заросли, я раздвинул кусты – и отпрянул назад. Сорвал ружьё и взвёл оба курка – в нескольких метрах от меня в воде прохаживался большой медведь. Он был, наверно, чем-то расстроен: шерсть на спине дыбом, уши прижаты, а нижняя губа отвисла и выгнута ковшиком.

Я посадил левый бок медведя на мушку.

Медведь покосился красноватым глазом на ружьё, фыркнул и лениво побрёл в кусты – нижняя губа выгнулась ещё больше.

Проводив Мишу взглядом – он бесшумно пропал в кустах, что мне, кстати, понравилось, – я быстро зашагал дальше, держась поближе к воде и то и дело оглядываясь. Ложе ружья вспотело.

К вечеру я был на зимнике. Меня встретили два пса, Чижик и Дармоед. Ух какие красавцы! Уши стоят, как у волков, хвосты прямые, груди в узлах мышц. Бег чисто волчий: размеренный, молчаливый, прыжками. Похожи друг на друга как две капли воды, только у Чижика одно ухо рваное да взгляд не такой преданный, как у Дармоеда. И ещё Чижик всё время держался в сторонке, не лез на глаза.

Дядя Вася только что вернулся с обхода капканов – в углу лежали серые тушки выдр, – разводил костёр. Я рассказал ему о встрече с медведем.

– Рыжеватый? – спросил старый охотник.

– Я заметил только, что он очень большой и страшный, – сказал я.

– Это наш Миша! – засмеялся дядя Вася. – С другим бы ты не поладил, и одному бы из вас не повезло.

– Как – ваш?

– У нас живёт, с нами за компанию. – Старик кивнул в сторону красавцев псов.

Дармоед приподнялся и угодливо замахал хвостом, следя за каждым движением хозяина. Чижик лежал поодаль, не обращая на нас никакого внимания.

– В прошлом году, в апреле, – рассказывал старый охотник, – мы наткнулись на Мишину мать. Нечаянно, конечно. Мы (дядя Вася под словом «мы» имел в виду Чижика и Дармоеда, разумеется) проверяли соболиные ловушки. Расположились почаевать, и вдруг неподалёку от нас сугроб разламывается, и перед нами встаёт большая медведица – был туман, берлогу-то мы и не заметили. Я схватил ружьё, а оно заряжено дробовыми патронами. Пока я искал патроны с жаканами да перезаряжал, она и лапы развела, чтобы сломать меня. Несдобровать бы мне, да Чижик спас. Вцепился медведице в заднюю лапу, а она обернулась – и на него. Он проскочил у неё между ног и за хвост её. А тут и я подоспел с двумя выстрелами… Чижик отполз в сторонку весь окровавленный: плечо у него было разорвано, вдоль спины кожа содрана. Две недели выхаживал его, думал, не выживет.

– А Дармоед?

– О-о! За километр убежал, как только медведица поднялась из берлоги. Тогда-то я и назвал его Дармо-едом, а до этого случая он прозывался Рексом.

– Вон, оказывается, что…

Я смотрел на красавцев псов. Один из них сидел неподалёку от дяди Васи и преданно смотрел в глаза ему, а другой, Чижик, лежал где-то в кустах, его и не видно было.

– Вот как получилось… Медведицу-то мы уложили, а малышок остался. Мы его и взяли к себе. С тех пор у нас и живёт, его-то ты и повстречал на речке.

– Вон что! – Я удивился ещё больше.

– Так-то вот, – продолжал старик, – у нас и живёт. Только долго нашу компанию не выдерживает – нет-нет да и убежит в тундру, на неделю, дней на пять. Возвратится, поживёт – и опять в лес.

– А зимой как же?

– Пойдём, покажу его квартиру.

За избушкой лежала огромнейшая куча хвороста, высохшей травы, вывороченных с корнями деревьев.

– За лето натаскал, – сказал дядя Вася. – Как первый заморозок, забирается сюда – и до весны.

Я рассматривал деревья, попробовал одно из них сдвинуть с места – никак.

– Миша у нас здоровый, – улыбнулся старый охотник, – завтра пойдём посмотрим, что он там нарыбачил.

– Он там рыбачил?

– А ты и этого не заметил? Здо́рово же ты его испугался!

– Он ведь такой огромный… как вагончик.

На другой день мы были на излучине реки. Рыбак рыбачил. Войдя в воду, он замирал с поднятой лапой – шерсть дыбом, уши прижаты, нижняя губа ковшиком. Затем резко двигал лапой, и на берег, извиваясь, вылетала рыбина. Он относил её подальше и закапывал в песок.

– Лакомка, – сказал дядя Вася. – Это он тушит её. Вкусную любит. В горячем песке она размякнет, сладкой станет, тогда он и ест её.

А Лакомка выбрасывал на берег одну рыбину за другой.

– Миша! – крикнул дядя Вася и стукнул ладонью по голенищу сапога. – Сюда!

Медведь поднял голову, отряхнулся и лениво побрёл из воды. На берегу молча обнюхался с Дармоедом и Чижиком – те поджидали его, – потом подошёл к нам. Я отошёл в сторонку.

– Не бойся, – сказал старик, заметив моё смущение, – он смирный.

Миша равнодушно посмотрел на меня. Затем стал тереться ухом о ногу дяди Васи. Тот гладил его по спине, приговаривая:

– Ну, деточка, всё бы тебе ласкаться.

Миша взял в рот руку охотника, легонько потрепал её, потянулся к другой руке.

– Ну, деточка, – приговаривал старик, – всё бы тебе играть…

Возвращались мы на зимник всей компанией: Чижик с Дармоедом летели впереди, Лакомка плёлся вслед за старым охотником, а я держался от них подальше: наедине старался оставить их, они же друзья.

Ужинали мы тоже все вместе. Лакомка сам принёс свою большую миску и терпеливо ждал, когда дядя Вася наложит в неё варёной рыбы, нальёт бульона. Потом отошёл в сторонку, бочком привалился к миске и неторопливо стал есть. Он лапой вылавливал куски рыбы, старательно обсасывал каждую косточку. Всё это не торопясь, с расстановкой. Хоть и не спешил он, но его большая миска опустела быстрее, чем у Чижика и Дармоеда.

Поужинав, Лакомка отодвинул миску, лёг на бок, одну лапу закинул за ухо и сощурил глаза. А скоро и совсем закрыл их.

– После еды сразу ложится спать, – заметил дядя Вася.

Утром я уходил. Чижик и Дармоед давно уже были, конечно, на ногах. А Миша спал. Он лежал посредине избушки всё в той же позе – одна лапа за ухо.

– Он у нас любит поспать, – говорил дядя Вася, собираясь проверять капканы, – раньше обеда не проснётся…

Мне так не хотелось расставаться с ними!

Ну вот и кончилось лето, и кончилась осень. Кончилась и рыбалка. Над Камчаткой забушевали пурги, заливы Берингова моря сковало торосами[23].

Мы поставили свой «Оймякон» до весны, до следующих плаваний, до следующей рыбалки. Вошли – когда ещё речка не замёрзшая была – в устье речки, уткнулись носом в берег, на берег вынесли якоря. Вмёрзли в лёд. С приходом пург судно так завалило сугробами, что только кончики мачт виднелись.

И вот каждый вечер к нам в гости стал приходить маленький, жёлтенький, с белым брюшком и белыми лапками зверёчек. Был он маленький-премаленький, как котёнок, но злой – ужас! Бусинки-глаза так и сверкали.

Зима же была лютая, морозы держались не меньше тридцати. Метели стучали в иллюминаторы, солнышко показывалось только изредка, и то часа на четыре. Выйдешь в полдень и не веришь, что это полдень.

И этот зверёчек каждый вечер по-хозяйски являлся на камбуз, устраивался, например, на мешке с мукой и скалил зубки, бросая глазёнками злые искры.

– Что я с ним буду делать? – расстраивался Кирка. – Он не даёт мне варить ужин.

– А ты подружись с ним, – советовали мы.

– Пробовал. Не хочет.

Кирке так и не удалось подружиться с ним. Ну, прежде всего он ничего не ел, что бы Кирка ему ни предлагал. Он приходил просто переночевать. Утром исчезал. Где он пропадал целыми днями, мы не могли узнать: следы, идущие от сейнера, терялись возле норки, которая уходила в заваленный сугробами кедрач.

Кирка готовил теперь ужин заранее, когда наш гость не появлялся ещё, и приносил в кубрик. В кубрике мы разогревали ужин на электроплитке.

Когда наступили тёплые дни и сугробы, набухнув, потекли ручьями и разлились озёрами по тундре, горностай или, как мы его прозвали, «горначок» перестал приходить на ночёвку. Да и зачем мы ему теперь нужны были, когда всё вокруг, согреваемое жгучим весенним солнцем, цвело и наливалось соками?

А тут и рыбалка началась, мы в море ушли.

Интересно, придёт ли он к нам следующей зимой? Мы, конечно, будем ждать.

Перед Новым годом ехал я по делам в Оссо́ру. Ехал на собачках: по тундре ведь на лошади не поедешь, а на машине – и подавно.

Вёз меня Саша Макаренко, колхозный каюр[24]. Летом он, как и все мы в колхозе, рыбачит, а зимой вот разъезжает то за почтой в район, то кассира или бухгалтера в банк отвезёт, а то просто в лес по дрова.

– До чего же хороши эти собачки! – говорит Саша и поудобнее устраивается в нарте. – И никаких забот с ними не знаешь: сарая им не надо, пить не просят, едят только рыбу, один раз в сутки, перед ездой.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Да и быстро идут.

– Ещё как! А увидят лису – не удержишь. Кошек тоже не любят.

Саша тихонько посвистывает на своих любимчиков, а они, потряхивая сбруей, ковыляют и ковыляют. Шипит снег под нартой, убегают в белую бесконечную даль две полосы от полозьев да рассыпчатый собачий след. На горизонте эта искристая даль сходится с небом.

– Вон видишь вторую пару? Пятнистые! – говорит Саша и показывает на вторую пару от передовика. Собачек он безумно любит, и о чём бы разговор ни зашёл, непременно сведёт его к собачкам. – Это у меня пурговые. Как только пурга начинается, ставлю их передовиками – сами дорогу в пурге находят. В прошлом году поехали мы как-то за дровами, а палаток не взяли: на хорошую погоду понадеялись. Да не тут-то было! Как только выехали из лесу, она и дунула. Мы побросали дрова, поехали быстрее.

А снег валит и валит. Стали выбиваться из сил, побросали половину нарт, по две упряжки в нарту заложили. Пурга ещё сильнее. Ночь уже настаёт, поняли, что заблудились. Ребята уже хотели яму рыть в снегу и переждать пургу, но я настоял идти. Заложил вон их передовиками, и побрели мы. И что же ты думаешь? Привели в колхоз. А если бы не они – крышка нам. Яма – это ненадёжное дело.

– Хорошие у тебя собачки, – говорю я.

Саша смущается, краснеет, затем продолжает:

– Только уж очень кошек не любят. Один раз здорово меня подвели. Да меня-то что? Человека чуть не загубили.

– Как же?

– Да так. Ехали мы с нашим завмагом в банк: он выручку за всю зиму вёз. В Макарьевске решили переночевать. Зашли, значит, к знакомым, а собачек во дворе к забору привязали. Только разделись, сели чай пить, как слышим: всполошились они, хрипло залаяли и затихли вдруг – я сразу догадался, в чём дело. Выскакиваем, и точно: оборвались и уже несутся по улице за котом. Через минуту и след их простыл.

– Ну и что же? Не нашёл?

– Собачек-то я нашёл – на краю деревни за плетень зацепились, да сумки с деньгами не было в нарте. А кто их знает, по каким местам и сугробам они носились за этим котом. А тут пурга начинается, за ночь всё заметёт. «Ну, Саша, пропал я, – говорит завмаг, – сам понимаешь – какие деньги!» Я побежал в правление, по трансляции объявили. Весь колхоз почти вышел искать эту сумку. За верёвку держались: в пургу ходить, сам знаешь, без верёвки нельзя. Еле нашли… А если б не нашли?

– Н-да…

– А вот эти, – Саша показывает на головную пару, – мои самые надёжные. Уже третий год передовиками ходят. Недавно поехал я в Уку… – И Саша начинает ещё одну историю о своих любимчиках.

А собачки ковыляют и ковыляют, потряхивают и потряхивают белыми, чёрными и пятнистыми спинами. Иногда какая-нибудь из них лизнёт снег. Шипят полозья, убегает тундра. Я повыше натягиваю кунаи[25], закрываюсь брезентом. Меня убаюкивает, клонит в сон. Сашин голос слышу откуда-то издали и уже не разбираю, о чём он говорит…

В Атлантику Кузьма с дядей Ваней ходит давно. Даже сам дядя Ваня забыл, когда судьба свела их. Вспоминая какую-нибудь историю, дядя Ваня обычно так начинал: «Это ещё когда Кузьма маленький был».

На берегу они тоже всегда вместе. Кузьма обычно бежит рядом и молчит. А если дяде Ване случалось засидеться у кого-нибудь из друзей, Кузьма ждал. Хоть днём, хоть ночью.

В рейсе, когда команда поест и все разойдутся из кают-компании, они оставались одни. Дядя Ваня садился чистить картошку, Кузьма рядом пристраивался, чуть шевеля свисающим ухом.

– Ну что, Кузя? Отобедали? – спрашивал дядя Ваня. И за Кузьму отвечал: – Отобедали. А теперь подумаем об ужине.

Так они и разговаривали.

Но вот у Кузьмы появился ещё один друг.

Перед уходом в рейс боцман принёс маленького, почти слепого, не умеющего даже стоять щенка. Он положил его под диван, где была «постель» Кузьмы, сам присел на стул. Кузьма подошёл к незнакомцу, обнюхал его, уселся рядом. Щенок потянулся слеповатой мордочкой к Кузьме, повёл чёрненьким носиком и слабо пискнул.

– Голос?! – удивился боцман.

Так его и назвали – Голосом.

Через три месяца щенок превратился в озорного и непоседливого кобелька. Он целыми днями носился по траулеру, обнюхивал все углы, таскал рукавицы, портянки.

Кузьме же он не давал покоя. Стремительно подскакивал к нему, толкал лапами в бок или кусал свисающее ухо. Кузьма прикрывал глаза, отворачивал морду. Если Голос уж слишком увлекался, Кузьма шлёпал его лапой. Голос не ойкал, хотя шлепки были увесистые, а подкатывался к Кузьме, тыкался носом в его шею и лизал её… Вот как.

Спали они вместе. Голос прятал свой нос в мягкий живот Кузьмы, Кузьма накрывал его лапой. Просыпался первый, конечно, Голос. Как только дядя Ваня начинал греметь кастрюлями, Голос вскакивал и летел к камбузу. Ставил передние лапы на порог, строго смотрел в глаза дяде Ване и подметал хвостом палубу. Кузьма подходил спокойно, садился в сторонке, молчал.

Дядя Ваня ставил им миску супа или молока с хлебом. Голос стремительно подлетал к еде, жадно глотал, захлёбывался. Ворчал при этом. Кузьма подходил не торопясь, разглаживал беловатым языком усы. Ел спокойно, с расстановкой.

После завтрака они совершали обход судна. Кузьма шёл вразвалку, как и полагается настоящему моряку, а Голос бежал так, будто за ним кто гнался. Он метался по сторонам, совал свой нос во все дырки, суетился.

Завершением обхода был мостик. Кузьма, подойдя к двери рулевой, царапал её, а Голос лаял и пытался укусить. Дверь открывалась, и Голос влетал гранатой, бросая «гав-гав!» направо и налево, и уже что-нибудь тащил: сигнальный флаг, упавшую со штурманского стола таблицу или карту. А Кузьма входил спокойно и, чтобы не мешаться под ногами, садился где-нибудь в сторонке.

Насуетившись, Голос тоже пристраивался где-нибудь в уголке и тут же засыпал. А Кузьма опять царапал дверь – дверь открывалась – и уходил к дяде Ване. Садился рядом с ним и смотрел, как тот возится с кастрюлями.

Прибегал Голос: «гав-гав!» – проспал… Опоздал ведь. Тявкнув и получив лапой от Кузьмы за приставание, уносился куда-нибудь. А через секунду тащил по коридору швабру или чей-нибудь сапог.

Иногда они выбирались на палубу, где шла работа. Голос, конечно, тут же принимал участие: кусал ползущие из-за борта сети, заигрывал с трепыхающимися селёдками и конечно же попадал в какую-нибудь историю: то водой его окатит, то в трюм свалится, то лапу ему кто-нибудь отдавит. А Кузьма, посидев с минуту в сторонке, шёл к дяде Ване.

– Ну что? – спрашивал дядя Ваня. – Как ребята рыбачат? Нормально?

Кузьма шевелил ухом.

А Голос, зализав отдавленную лапу, уже шумел – чаек вызывал на ссору.

В середине рейса с дядей Ваней случился приступ аппендицита. Ему пришлось уйти на время с траулера: операцию могли сделать только на базе. Он и Кузьму хотел взять с собой, но мы упросили оставить: вернётся ведь через месяц.

А Кузьма, оставшись без дяди Вани, заскучал. Он целыми днями просиживал на шлюпочной палубе и смотрел на горизонт. Взгляд мутный, понурый. Он даже надоедливого щенка не стукал лапой за приставания. И ничего почти не ел.

Однажды входит в кают-компанию боцман и говорит:

– Ребята, с Кузьмой плохо.

– Что такое?

– Будто не в своём уме он.

Мы поднялись на шлюпочную палубу. Кузьма жался в угол на крыле мостика, трясся всем телом и постукивал зубами, хотя духота стояла страшная: мы работали в тёплых широтах Атлантики. Умные глаза помутнели, и будто испуг в них.

Голос сидел в сторонке и внимательно смотрел на Кузьму. Ушки его торчали, взгляд серьёзный – впервые, кажется, он не суетился.

Боцман подошёл к Кузьме, попытался погладить его. Кузьма, выгнув спину, отскочил и залился таким раздирающе-хриплым, воющим лаем, что нам страшно стало. Это был не собачий лай, а что-то хриплое, протяжное.

– Кузя, Кузя… – Боцман потянулся ближе, стал гладить.

Он укусил боцмана за руку, метнулся по крылу мостика. В брезенте, обтягивающем крыло, была дыра. Он проскользнул в неё и вывалился на палубу. Побежал на нос судна, стал карабкаться на борт. Скачок, волнистое движение – и прыгнул в море. Волны подхватили его, укутали пеной. Ушастая голова пронеслась мимо борта и замелькала далеко за кормою.

Мы развернулись, сбавили ход, хотели спасти его, но ушастой головы нигде не было. Только волны…

Голос не заметил исчезновения своего друга, как, впрочем, он не заметил и ухода дяди Вани. Он по-прежнему таскал сапоги по коридору, суетился на палубе, ссорился с чайками, беспечно обнюхивал углы.

Через месяц дядя Ваня возвратился.

– Н-да… – сказал он, выслушав всю историю.

Как-то утром Голос, как обычно, стоял на пороге камбуза, мёл хвостом палубу и строго смотрел на дядю Ваню – тот крошил мясо в миску с супом.

– Эх, пёс ты, пёс, – сказал дядя Ваня, подавая ему миску, – бестолковый ты пёс! – и оттолкнул щенка ногой. Единственный раз в жизни он обидел животное.

Когда мы встретились впервые, он скалил зубки, морщил носик и пятился назад: толстющая цепь погромыхивала за ним. Я полез в карман за деньгами.

– Да возьмите за так! – взмолилась хозяйка. – Вот смотрите, что он, проклятый, со мной сделал! – Она протянула забинтованную руку. – У-у-у, паршивец! – И замахнулась метлой на него – он ещё больше подался назад, сморщил нос и зарычал.

Я смотрел на этого забитого, перепуганного, обозлённого, крохотного – величиной он был не больше моего сапога, голова, кстати, была больше его самого, – почти игрушечного медведика. Он поблёскивал на меня сердитыми желтоватыми и в то же время перепуганными глазёнками.

Я обвалял кусок хлеба в сахаре и протянул ему. Он попятился и зарычал, смотрел не на хлеб, а на меня.

Я – ближе кусок, к его подрагивающему носику.

– Укусит!

И точно: мою руку обожгло, двумя полудужками на ней выступила кровь.

– Я же вам говорила! – запричитала хозяйка. – О господи, йод-то у меня где? И зачем я взяла беду на свою голову…

– А как он попал к вам?

– Да у охотников взяла. Сжалилась, а он, паршивец…

Он рычал, забился в самый угол и не спускал глаз с метлы.

Я взял у хозяйки метлу, поставил у двери, а к нему опять с хлебом:

– Что же ты, брат, такой сердитый? Я ведь тебя не кусаю!

Я опять тянулся к нему, он ворчал, тёрся затылком о стену, косил глаза на мою руку. Но я не верил, что такой вот малышик может быть таким упрямым. Да и зачем ему меня кусать, я же…

– Руку… Ах!

И на другой моей руке выступили капельки крови.

– Боже мой, ведь зубы-то как иголки… Давайте забинтую.

Хозяйка смазала ранки на моих руках йодом, забинтовала. Он сидел в своём углу нахмуренный, время от времени поблёскивал на меня непреклонными глазёнками – на хозяйку же он ни разу не глянул…

– Всё-таки я ещё раз попробую, – сказал я и опять к нему с обсахаренным куском.

Он, конечно, опять вцепился в руку, но бинтов на ней было так много, что прокусить у него не хватало силёнок. Он тискал зубами руку и ворчал; подавливания зубами были с каждым разом слабее и слабее.

– Ну что? Доволен? Ну, кусай…

Он отпустил руку. Я прикоснулся к его затылочку – он задрожал всем тельцем, быстро-быстро засопел и заскулил. Отвернулся и засунул нос в угол. Блеснул на меня глазёнками – они были влажные.

Я достал нож, отрезал ошейник и отшвырнул эту страшенную цепь. А его взял на руки и вынес на улицу. Поставил на ноги. Он сел, отряхнулся, сощурился на солнце – и стал чесать за ухом задней ногой и… свалился на бок. Поднялся, ещё раз тряхнул головой и заковылял к воротам.

И вот мы с ним шествуем по улице. Он впереди, а я за ним. Ковыляет он препотешно – косолапый до того, что нога за ногу цепляется, – то и дело спотыкается на ровном месте и падает. Я не насмеюсь, глядя на него.

И вдруг, откуда ни возьмись – из-под забора, что ли? – три собаки. Да такие злые, что один страх: в их глотках будто что-то с треском рвалось и с клёкотом вылетало на нас. Потом ещё две, и ещё злее.

Я испугался, стал по сторонам глядеть, отыскивая палку, а медведик хоть бы что: спокойно уселся, потёр лапой нос и так влепил подскочившей шавке по уху, что она перекувырнулась, кинулась под ворота и там заойкала – ну и ударчик! Самый настоящий боксёрский удар сбоку. Другие отступили, но обозлились ещё больше. Они стали приближаться – с оскаленными пастями, взъерошив шерсть…

Плохо бы нам пришлось, да выручили ребята – они из школы возвращались. Они побросали свои сумки с книжками и разогнали всех псов, понабежавших даже с дальних концов деревни.

Оказавшись на свободе, мы опять зашагали по улице.

– Миша, а Миша, – стал я звать своего нового знакомого, – куда же ты? Айда на судно!

Куда там! Он даже не оглянулся, а косолапил и косолапил по улице. В другую сторону от причала. Пришлось догнать его, взять на руки – он даже ни разу не зарычал и ни разу не оскалил зубы.

– Теперь наш будет? – спросил Кирка, когда мы пришли на пирс[26].

– Наш.

– И как же мы его назовём?

– Моим тёзкой! Как же ещё? – засмеялся Михаил.

– Что ж, давай Мишей назовём, – согласился я.

Кирка пошёл на камбуз, принёс миску сахара. Миша лизнул сахарок, заурчал, поднял уши и схватил миску двумя лапами, сунув в неё нос. А через несколько минут уже облизывал её края. Отвалившись от миски, лениво и благодушно стал расхаживать по причалу. Свесившись с причала, заглянул в воду, попробовал прочность кнехтов[27], покачал швартовые концы[28]. Одним словом, обследовал всё.

Через некоторое время мы уходили в море, вечер уже наступил. Мне надо было стоять на руле, и я отнёс Мишу в кубрик. И каково же было моё удивление, когда он приковылял ко мне в рубку! Улёгся возле моих ног и обнял мой сапог. И захрапел. Я хотел отодвинуться – мне понадобилось отойти от руля, – он проснулся, заурчал и ещё крепче прижался к сапогу. Ну что тут поделаешь? Так и пришлось простоять всю вахту на одном месте.

Ну и хлопот же с ним стало!

Проснувшись, он пошёл прогуляться по «Оймякону». Не успел я, сдав вахту, спуститься в кубрик, как слышу крик:

– Человек… Мишка за бортом!

Выскакиваю – он барахтается в волнах уже далеко за кормой и так это весело отфыркивается.

Выловили его. Он отряхнулся и как ни в чём не бывало заковылял на бак[29]. Перекарабкался через борт, уселся на якорной лапе и, свесившись, стал ловить отлетавшие от форштевня[30] брызги. Ловил, ловил – и кувырк в море! Пришлось разворачивать сейнер.

На этот раз я отнёс его к Кирке на камбуз. Тот сунул ему кружку компота. Он заурчал, сунул лапу в кружку и будто забыл про брызги. Но минут через двадцать, когда Кирка ушёл, он всё вверх дном перевернул: краны отвёрнуты, кастрюли на полу, уголь рассыпан, печка открыта. Сам же любитель компота сидел среди этого разгрома весь в муке, держался за обожжённый нос и жалобно скулил.

– Нажили себе лихо, – покачал головой Кирка.

– Его надо воспитывать, – сказал Василий.

И мы стали его «воспитывать». Ну и работка же это была! Первые месяцы он ничего не понимал – он, конечно, понимать-то понимал, да не слушался. Говоришь ему:

«Миша, это делать нельзя!» Он всё равно делает, лезет туда, куда совсем не надо лезть. Или: «Миша, сиди!» Он и внимания не обратит.

Но вот на пятом месяце (ростом он стал с самую большую собаку, толщиной с бочку и тяжелее самого тяжёлого мешка) он наконец стал послушным. Скажешь: «Миша, не трогай!» Ничего и не трогает. Или: «Миша, посиди тут вот, подожди». Сидит ждёт. Но всё равно иногда не слушался.

Вот как-то прогуливались с ним по берегу, зашли в магазин – в камчатском посёлке Пахачи дело было. Я сказал ему, чтобы он ничего не трогал в магазине. Он действительно ничего не трогал и никуда не лез, всё ходил за мной, рассматривал разные покупки. Вдруг перед нами оказался прилавок с сахаром, он схватил всю коробку – и к двери. Ну кому это понравится? Я отобрал у него коробку, извинившись, возвратил продавщице, а его вывел за дверь и приказал сидеть. Сам отвернулся по своим делам. Но не прошло и минуты, как слышу крики продавцов и смех покупателей – мой Миша бежал к двери с полмешком сахара.

Что тут поделаешь? Опять мешок назад, опять извинился, а его за дверь и теперь уже строго-настрого приказал: сидеть. И побранил немного. Он конечно же всё понял и даже глаза закрыл и отвернулся – хватит, мол, нотации читать, – когда я его стыдил. И вид у него был покаянно-задумчивый, даже нижняя губа отвисла. «Ну, теперь всё хорошо будет», – подумал я и направился в магазин. Потом решил закурить, остановился возле двери. Глядь, а он уже стоит сзади меня.

– Ты что же это, паршивец?

Он обиженно вытянул нижнюю губу, выгнув её трубочкой, заворчал и заковылял на место, где я его посадил.

«Ну и каналья! – рассердился я. – Ведь опять не послушается! А ну, проверю».

Я вошёл в магазин, потом незаметно возвратился к двери и стал за косяк её. Подглядываю. Он посидел, посидел, приподнялся, потоптался на месте и опять сел. Потом почесал за ухом – и в магазин. А тут я:

– Ты куда?

Он кинулся на место, недовольно так засопел, замотал головой – нижняя губа, конечно, трубочкой – и повалился на траву, положив голову на передние лапы. Закрыл глаза. Я расхохотался. Потом пошёл в магазин.

«Теперь-то уж он не полезет», – подумал я, нахохотавшись.

И не успел я там ещё ничего сделать – мне надо было отдать заявку на продукты, – как слышу звон стекла и крики продавцов. Оглянулся – Миша улепётывает от прилавка с блюдом конфет. Прямо с витрины его схватил, а так как витрина мешала ему, он лапой по ней.

Вот как было… Пришлось попросить знакомого рыбака, чтобы он выписал продукты, а сам я ждал возле двери магазина. Миша сидел рядом.

Но он и здесь, негодник, нашёл средство добывать сладости, он взимал «пошлину» с каждого, кто выходил из магазина: зацепит когтем сумку и держит.

– Что же ты делаешь, нахал? – кричу ему и грожу пальцем возле его носа.

Он отвернёт морду, закроет глаза, а сумку не отпускает. И не отпустит до тех пор, пока не получит конфетку или кусочек сахара.

За витрину пришлось платить – семнадцать рублей сорок копеек.

Забавно Миша начинал свой день. Просыпался, брал кастрюлю – ушки на когти надевал – и брёл к камбузу. Если дверь была закрыта, колотил кастрюлей по ней – от этого, кстати, вся его посуда гнутая и перегнутая была. Кирка выносил ему ведро ухи, переливал в кастрюлю. Миша тащил её на бак, к брашпилю[31], приваливался к кастрюле и начинал есть. После еды раскидывался на палубе и опять задрёмывал. Этак на часик. Просыпался – и работать: таскает швартовые концы, гнёт леерные стойки, пробует прочность фальшборта[32] или угольного ящика. А иногда (если никто не видит) стащит лючину[33] или брезент с трюма и спрячет… Да так спрячет, что днём с огнём не найдёшь. До огнетушителей добирался – вместе с гнёздами выворачивал их.

Но самым любимым его занятием было – это запутывать и распутывать швартовые концы. Стащит их с кнехта и начнёт вязать «узлы» на них. Чтобы он не трогал их – они ведь нужны постоянно, – мы давали ему перетаскивать с места на место капитанский конец. Он длиной в четверть километра – мы невод на нём крепим в штормовую погоду, – для работы не всегда нужен. Ну вот. Миша перетащит этот конец с кормы на нос и начнёт накручивать на себя. Так это старательно обматывает себя, с сопением, кряхтением. Ладно, пусть возится, только бы не лез под руки. А то ведь то и дело лезет со своей «помощью»: швартовый так запутает, что не распутаешь, брезент от трюма спрячет под невод, а то и невод начнёт за борт выбрасывать – сам пробует рыбачить… Вот какая его помощь.

В июне мы тралили камбалу. Погодки в июне всегда отличные: солнечные, тихие, тёплые. И рыба обычно ловится хорошо в это время года. Мы даже ночевать оставались на баке – отклепаем якорь[34], прикрепим его к ваеру и бросим в море, ваер-то раз в двадцать длиннее якорной цепи, – чтобы не тратить время на переходы.

В этот день спать легли поздно: пока рыбу в трюм грузили, пока ваер готовили, а тут Кирка чаю предложил. За полночь улеглись, усталые-преусталые, конечно.

Вдруг под утро что-то наверху оглушительно как бабахнет.

– Полундра! – заорал Василий спросонья. – С якоря сорвало, о скалы бьёт… Тонем…

А наверху ещё сильнее: бах! Аж весь «Оймякон» задрожал.

– Спасайся кто может! – кричит Василий.

Выскакиваем на палубу – Миша тащит к трюму бочку с солью. Поднял её – и бах в трюм! Там всё затрещало.

Кинулись к трюму, а там лючины, разбитые бочки, пожарный ящик с песком – разбитый, конечно, – швартовые концы, огнетушители. Всё переломано… И из огнетушителя свистит пена.

– На день работы, – сказал капитан.

– Таких помощников надо на рее вешать, – добавил боцман.

А «помощник» улепетнул на нос, спрятался за брашпиль и выглядывает оттуда одним глазом.

Один раз мы еле-еле вырвались с моря. Там творилось что-то ужасное – буранище, липкий снег с дождём. Пришли в Пахачи усталые страшно: почти двое суток в море возились с неводом, который зацепился за скалу на грунте. Как только привязались к причалу, сразу попадали как мёртвые. Сквозь дремоту уже я слышал, как к нашему борту, бухаясь, швартовались другие сейнера – они тоже опоздали, у них тоже аварии в море случились.

Утром чуть свет приходят ребята с этих сейнеров, будят нас, ругают на чём свет стоит, чуть ли не с кулаками лезут.

– Что же вы сделали с нами? Ведь мы чуть не погибли! – кричат они.

– Да что случилось? Мы ничего не понимаем.

– Не понимаете? – ещё пуще разошлись они. – А зачем наши швартовые поотдавали? Ведь нас течением в море унесло.

– Ничего мы не делали.

– Не делали… – не верят они. – А что же, швартовые сами поскидывались с кнехтов? А ещё рыбаки! Эх…

А Миша сидел, щурился на солнышко и почёсывал за ухом. Позёвывал.

Миша дружил со всеми из нашей команды, кроме боцмана.

Со мной, например, он любил ходить на берег. Только пришвартуемся, он уже сидит на причале, ждёт, знает, что пойдём куда-нибудь: в магазин, на почту, в кино или на танцы в клуб. В клубе он сидел где-нибудь в углу, где я его посажу, – здесь же витрин с конфетами и прилавков с сахаром нет, – и ждал. Иногда вздремнёт, если любопытные не надоедают. В кино же всегда спал, какое бы оно интересное ни было. И храпел. Если насморк когда или после сытного обеда, храпел на весь зал, и зрители возмущались. Но больше всего его тянуло к магазину, конечно. Так заковыляет, увидев надпись: «Продмаг», – не догонишь. Из магазина же еле-еле двигался и через каждые двадцать шагов садился отдохнуть: «пошлина» мешала идти.

А с Василием они любили бороться. Обнимутся – и покатились, стараясь прижать друг друга лопатками к палубе. Между прочим, Василию ни разу не удалось победить Мишу, даже когда он ещё маленький был. Миша не успокоится и не сдастся до тех пор, пока не прижмёт Васькины руки к палубе. С минуту подержит и отпустит. Довольный-предовольный! Даже нижнюю губу ковшиком выпятит и заворчит. Кстати, выпячивание губы трубочкой и ворчание было знаком восторга и огорчения, испуга и воинственного клича. Всё зависело от того, каким тоном ворчит.

С Киркой же (с Киркой они были такие приятели, что водой не разольёшь) они играли в пятнашки. Носятся и носятся по судну, надоедят за день. Особенно если Кирка даст подножку Мише или каким-нибудь нечестным приёмом повалит на палубу… Миша найдёт его и догонит – даже на мачте.

Впрочем, в пятнашки Миша любил играть со всеми: это было самое любимое его занятие после перетаскивания концов. Только боцман не играл с ним. Боцман то и дело бранил Мишу то за утащенные брезенты, то за выброшенные за борт лючины от трюма… Играл в пятнашки Миша и с незнакомыми ребятами. Придут они в гости, он подлетит, двинет лапой – и бежать: догоняй, мол, теперь.

Привезли мы как-то селёдку в Пахачи. Уже осень стояла (к осени Миша растолстел, как бочка, и ростом стал почти с корову, хотя с детскими замашками никак не мог расстаться), селёдка ловилась большая, жирная. Пришвартовались к причалу, ждём приёмщика.

– Кто же придёт? – спросил Кирка, присаживаясь на борт. – Не дай бог, Жмотина.

– Если Жмот придёт, то вторым сортом рыбу примет, – ответил боцман.

– Если не третьим, – добавил Василий.

Дело в том, что в Пахачах рыбу принимали два приёмщика. Один из них, которого мы прозвали Жмотом, всегда придирался: какую рыбу ни привези, даже самую наилучшую, всё равно не понравится ему.

И вот он идёт по пирсу, Жмот. К нам направляется.

– Пропала наша рыбка, – сказал Кирка, – теперь всё…

И точно. Только ступил Жмот на палубу, как сразу:

– Опять тухлую рыбу привезли? А мелкой сколько! Центнеров сорок нестандартной будет.

– Да ты что?! – не выдержал боцман. – Только ведь сейчас поймали.

– Два дня, наверно, возите! Разве это р-р-р…

И тут Жмот побледнел, стал пятиться назад. Выкатил зрачки и как заорёт…

Я оглянулся – к Жмоту валит Миша. Встал на задние лапы, а переднюю к нему тянет.

– Караул! – крикнул Жмот – и бежать.

По пирсу летел так, что ногами досок не касался. Как стрела.

Миша же растерялся и стоит. Не понимал, видно, почему человек не захотел с ним поиграть в пятнашки. А мы все хохотали.

Идём как-то с Мишей на почту. Дело было в бухте Лаврова. Проходим мимо магазина, а возле дверей – толпа. И всё девушки, и всё молодые. Стоят они большими и маленькими кучками, что-то рассматривают, смеются.

– Что за столпотворение? – спросил я знакомого рыбака.

– Да видишь, какое дело – пароход из Японии пришёл. Привёз губную помаду. Вот все, кто любит красить губы, и прибежали.

– Из-за такого пустяка такая толкучка? – удивился я.

– Какую-то перламутровую, говорят… Ну как рыбачите?

– Ничего, – отвечаю, – скоро план возьмём. А вы?

Разговорились мы. Я стал расспрашивать, в каких местах они рыбу брали, на какую глубину невод кидали. Одним словом, про свои рыбацкие дела разговорились.

И вдруг страшный – «и-и-а-а-а!» – крик. Потом ещё, да такой, будто кого-то резали! Оглянулись мы – толпа, как осколки от большой бомбы, разлетелась в разные стороны. Спотыкаются, падают, перегоняя друг друга, карабкаются на кучу соли. Целый косяк любительниц помады ворвался в рыбный цех, понёсся прямо по доскам, которыми были накрыты чаны.

А Миша в одиночестве сидел на том месте, где только что была толпа, и недоумевающе рассматривал брошенные с испугу тюбики помады.

– Поскорее-ка сматывайся со своим зверем! – засмеялся рыбак.

Я позвал Мишу. Он бросил помаду и подошёл ко мне. Мы тут же скрылись.

Происшествие это сразу же облетело все Пахачи. Теперь Миша мог выходить на берег только в наморднике.

Ничего не поделаешь, сшили ему намордник.

Ох, как же не любил он его! Как он его ненавидел!

Только возьмёшь его в руки – Миша делает нижнюю губу трубочкой, закрывается лапой, ворчит и пятится назад. А то заревёт – и бежать! А наденешь – Миша был всё-таки послушный, – ходит за тобой и ходит. Мотает головой и жалобно рявкает.

Ну, реви не реви, мотай головой не мотай, а без намордника на берег не сунешься – ни в кино, ни на танцы. И про «пошлину» забыть придётся.

Мы с Киркой держали Мишу в наморднике сначала одну минуту, потом пять, потом десять – приучить хотели. И кое-что уже получалось: уже полчаса Миша терпел намордник. Мы радовались.

Один раз хожу я по «Оймякону», ищу намордник – подошло время обрядить Мишу, – а его нету. Всё судно обыскал – нету намордника. А ведь хорошо помню: вешал над дверью рубки.

– Ты Мишкин намордник не видел? – спрашиваю Кирку, чистившего картошку возле двери камбуза.

– Нету… – вздохнул Кирка.

– Как – нету?

– Утопил.

У сторожа базы деда Семёна была кошка Люська. Маленькая, беленькая, с розовыми губками и серебристыми усиками. Чистюля страшная, лужи за километр обходила. У неё появились котятки, тоже беленькие и маленькие, как мышонки.

Идём мы с Мишей из магазина.

Из-за обильного сбора «пошлины» Миша еле плёлся. Дышал тяжело, живот его отвисал бочкой и был твёрдый как камень.

Проходим мимо дома деда Семёна. На крыльце со своим семейством расположилась Люська. Они на солнышке грелись. Её малышики, уткнувшись друг в друга носами, спали. Да и она сама подрёмывала, только один глаз на вахте.

Миша увидел их и остановился. Озадаченно – он ведь никогда не видел таких маленьких зверьков – почесал за ухом. Задумался. Потом подошёл к ним и потянулся носом – понюхать, а может, поздороваться хотел. С мирным намерением, разумеется, потянул свой нос к ним, да Люська этого не поняла. Она выгнула спину, взъерошила шерсть да как цапнет своими зубами-иголками Мишу за нос. Ох как Миша рявкнул!.. И бежать! А она ему на спину – Миша заревел так, что всё задрожало. Споткнулся, упал и заревел ещё страшнее. С перепугу он врезался в ярус пустых ящиков – возле рыбного цеха плотники сбивали ящики под селёдку и ставили их ярусами, один на один. Ящики посыпались и загремели.

Все, кто видел это происшествие, схватились за животы, а плотники, что сбивали ящики, даже с верстаков попадали – они дружно вскочили на верстаки, когда Миша пёр на них.

Люська возвращалась к своему семейству прямо по лужам.

Когда я подходил к «Оймякону», Миша уже там был. Он торчал на верхнем мостике, зорко уставившись на дом деда Семёна. Уши его стояли, нижняя губа окаменела ковшиком, а глаза так и сверлили всё вокруг.

Вот так зверь кошка Люська!

На море бушевал шторм. Он бушевал уже три дня и утихать не собирался.

Весь флот толпился в Пахачах: погоду пережидали. Стояли бортами друг к другу; у кого были какие неполадки, ремонтировались, запасались продуктами, водой. А в основном отдыхали – впереди нас ждали последние, самые трудные дни путины[35].

И вот по флоту пошёл слух: грабитель появился! Причём необыкновенный грабитель: в одну ночь он украл на всех сейнерах чайники с компотом – компот ведь, чтобы он отстоялся и был вкусный, варят за день раньше.

По пирсу ходили озадаченные толпы рыбаков, и все только и говорили про пропавшие чайники с компотом.

Узнав, в чём дело, Кирка улыбался. Свой-то чайник с компотом он поднимал на ночь на мачту, к самому флагу. И делал это, когда Миша не видел, а то бы мы всегда были без компота.

Кирка позвал всех рыбаков со всех судов и повёл их на нос нашего «Оймякона», где за брашпилем было Мишкино лежбище.

И каково же было их удивление, когда они увидели свои пустые чайники, сваленные в кучу.

А Миша, разметавшись, храпел. Из его приоткрытого рта торчал кусочек груши.

Наступила зима, путина подходила к концу. «Оймякон» на зиму становился в капитальный ремонт, мы все разъезжались в отпуск. Стали думать, что же делать с Мишей? В отпуск с собой его не возьмешь: он теперь толщиной был с вагончик узкоколейной железной дороги. Да и не прокормишь: ему ведь на каждый обед или ужин – и на завтрак, конечно, – надо два ведра ухи и ведро компота.

И мы отдали его на поисковое судно «Академик Книпович». Это большой пароход, раз в десять больше нашего «Оймякона». Отыскивая рыбу, плавает он почти по всем морям и океанам. Еды там много, и сами плавания отличнейшие.

Не стало с нами нашего Миши… Ни в пятнашки поноситься не с кем, ни побороться. Я же по берегу ходил в одиночестве. Не было со мной моего верного товарища, с которым, правда, хлопот, бывало, не оберёшься. И жизнь на судне пошла какая-то не такая. Не радовало, что огнетушители и швартовые концы всегда на месте, что не плавают за бортом лючины от трюма. А как сядем обедать – кого-то не хватает…

Но особенно запомнилось мне прощание с ним, точнее, та ночь, когда мы видели его в последний раз.

Уже с неделю как Миша жил на «Книповиче». И вот как-то ночью «Книпович» взялся навести нас на рыбу. Подошли мы к его борту передать светящиеся буи, которые он кинет на обнаруженный косяк, а мы уж вымечем невод вокруг этих буёв. А ночь выдалась тёмная-тёмная, какая может быть только глубокой осенью в Беринговом море.

Пришвартовались.

Я осветил палубу «Книповича» прожектором – а на трюме лежит наш Миша. Спит.

– Миша, Миша! – закричал Кирка. – Проснись!

Миша, услышав знакомый голос, вскочил – и к борту.

А ничего не видит, видим только мы его, потому что прожектор навели на него.

– Миша, Миша!

Он мечется у борта, мотает головой… Киркин голос слышит, а ничего не понимает. Потом поднял голову, закрыл глаза да как заревёт… Будто его сердце калёным железом пронзили.

Мечется, ревёт, мотает головой…

Мы поскорее ушли от борта «Книповича».

Вот и вся история про нашего Мишу.

После ужина почти вся бригада сидела за столом. Обсуждали, как избавиться от сивуча.

Сивуч поселился в заливе. Это был отбившийся от стада старый секач. В море еду себе, наверно, он добывать уже не мог и приспособился таскать её из ставного невода. Он не давал покоя рыбакам. По ночам забирался в неводы и пожирал рыбу. Или хуже: делал дырку в неводе – рыба уходила. Ну настоящий пират.

Ночевать разбойник устраивался на кунгасе[36], который днём обслуживал невод, а ночью оставался на якоре в заливе. Не дурак ведь: на тёплой палубе куда как приятнее отоспаться, чем где-нибудь на холодных камнях.

Каждое утро, как только катер подходил к кунгасу, морской лев шумно плюхался в море и показывался только на секунду, чтобы глотнуть воздуха.

– Матёрый, матёрый! – говорил Константин Семёнович, бригадир невода, наблюдая за сивучем. – Голыми руками не возьмёшь.

И вот решили наконец избавиться от него. Особенно много предложений вносил Федя, моторист с катера. В этом году Федя окончил десятый класс и собирался в мореходку, чтобы выучиться на стармеха[37].

– Константин Семёнович, – суетился он, – а давайте сплетём из стальных тросов ловушку и поставим её на кунгасе. И как только зверюга залезет, мы его и захлопнем. Вот здо́рово будет!

Бригадир промолчал.

Другие предлагали устроить засаду и застрелить морского льва из карабинов. Только ночь надо выбрать лунную и чтоб тумана не было.

– Да я его топором уложу, – сказал Петро.

Это был первый силач в бригаде. Да и вообще в районе. Этой весной, когда ставили невода, он один носил шлюпки от склада до берега, которые носят обычно шесть человек; зимой на районной ярмарке у него никто не мог отнять палку, а перетягивать ремень с ним даже не пытались.

– Да брось ты чудить! – засмеялись рыбаки.

– Топором?! – удивился Федя. У него даже глаза расширились. – Вот это да – топором!..

Забушевали все сразу. Конечно, Петро – силач, но с топором против морского льва? Ведь это не медведь и даже не морж…

Те, что постарше, заулыбались. А Федя так и вспыхнул и поближе подошёл к Петру.

Петро же небрежно потянулся, отчего захрустело во всём его могучем теле, лениво поднялся и вразвалочку направился к вешалке.

– Приходите завтра пораньше к кунгасу на катере, – сказал он. – Лев будет ждать вас. И он уже не страшный будет…

– Петя, возьми меня с собой! – попросил Федя.

– Ведь испугаешься!

– Не знаю… – пролепетал Федя. – Попробую не испугаться.

– Попробуй, попробуй…

Петро положил свою ручищу на плечо Феде, отчего Федина голова качнулась.

Они вышли из рыбного стана.

Ночь была тёмная, по-камчатски влажная. Луна изредка показывалась из мохнатых туч, и залив тогда и вершины сопок озарялись синим светом. Под ногами чавкала грязь. Было прохладно.

– Подожди, – сказал Петро и пошёл в сарай, где хранился рыбацкий скарб. Через минуту он вышел с большущим топором. – Вот этой штукой мы и проучим разбойника!

– Вот это да-а! Вот это топорик!

Подошли к берегу.

На тёмной глади залива маячил кунгас. Серп месяца висел над ним. Петро легонько навалился на лодку – она скрежетнула днищем по гальке и закачалась на воде.

Петро грёб молча, Федя ворочал кормовым веслом, выруливая на кунгас.

Подошли к кунгасу, осмотрелись. Сивуча не было.

– Будем ждать, – сказал Петро, взбираясь на борт.

– Петь, страшно что-то! Может, вернёмся?

– Давай отвезу назад! – засмеялся Петро. – Мне одному ещё лучше будет…

– Да нет уж, раз вместе, то вместе, не бросать же друг друга…

– Ну раз так, тогда конечно! – ещё язвительнее произнёс Петро.

В крохотной каюте на нарах и на палубе валялись пустые бутылки, старые кастрюли, какая-то ветошь, рабочая одежда.

Федя пошарил в шкафу, нашёл огарок свечи. Зажёг и пристроил на край стола.

– Это ещё зачем? – спросил Петро.

Он улёгся на нарах, вытянув богатырские ноги. Раза два зевнул и через минуту уже спал.

Федя тоже было устроился подремать. Но ему всё мерещилось, как сивуч задерёт их обоих, если Петро промажет или с одного удара не осилит морского льва… Ведь они, эти львы, бывают до семнадцати центнеров, а этот, наверно, и все двадцать весит. И Федя ёжился на нарах.

«Петру-то что, вон он какой…» Федя пощупал свои бицепсы, и ему стало скучно.

Время тянулось бесконечно долго. Скоро уже рассвет, наверно; Федя чиркнул спичкой, посмотрел на часы. Было далеко за полночь.

Вдруг за переборкой послышался шум, плеск воды. Кто-то колотил, будто досками, по воде и фыркал. Кунгас дрогнул, накренился, и раздался такой громкий сап, что Федя не знал, жив он или уже мёртв. Ещё страшнее стало, когда сивуч стал продвигаться по палубе, сотрясая кунгас.

И вот всё притихло. Федя собрался с духом и толкнул Петра. Тот заворочался и заворчал что-то.

– Да тише ты! – зашептал Федя. – Сивуч уже тут.

– Давно? – Петро зевнул и потянулся.

– Да тише, только сейчас!..

– Пусть поспит немного…

…Сидели затаившись, не дышали. Петро сжимал рукоятку топора. Наконец он встал и бесшумно шагнул к двери.

– Вот сейчас мы его… – будто с шуточкой произнёс он.

Но Феде показалось, что никакой храбрости в его голосе нету. Федя приник к косяку. Он видел, как Петро крался к темнеющей глыбе на носу кунгаса… Ближе, всё ближе… И вот осталось два шага… Сивуч поднялся огромной горой да как заревёт… Петро бросил топор и назад, в каюту.

Федя едва успел отпрянуть: Петро с рёвом влетел в каюту и двинул плечом противоположную переборку. Несколько досок вылетело сразу, и Петро исчез в проломе.

А Федя вжался в угол. У него даже не хватило духу побежать за Петром. Ему казалось, что сивуч сейчас вломится в каюту, но сивуч плюхнулся в море.

Преодолев тошноту, Федя выскочил в пролом – и на корму.

Ни Петра, ни лодки не было.

Что же делать? Ждать, когда придёт катер за сивучом?

Федя вернулся в каюту. Приоткрыл дверь, вышел на палубу, попробовал найти брошенный Петром топор, но топора нигде не было. Наверно, он его за борт уронил. Возвратился в каюту, прилёг на нары.

«А что, если сивуч вернётся?» – думал Федя.

Он встал, плотно закрыл дверь. Нашёл обломок доски, сунул в ручку двери. Попытался закрыть пролом, но это оказалось невозможным: доски сломаны и вывернуты, и ни молотка, ни гвоздей нету.

«А вдруг сивуч захочет ночевать на корме? – подумал Федя и приоткрыл дверь. – Хоть будет куда бежать».

Федя улёгся на нары, потом уселся. Ему всё казалось, что сивуч где-то рядом и вот-вот начнёт взбираться на кунгас.

Опасения его сбылись. Опять послышалось фырканье и плеск. Шум раздавался то с одного борта, то с другого, то с кормы, то с носа – сивуч плавал вокруг кунгаса. Кунгас опять дрогнул и накренился.

Федя кинулся в пролом – к его ногам переваливался через борт сивуч. Лоб сивуча блестел под светом луны, усы раздувались от дыхания. Федя вскрикнул – и назад, к двери. А сивуч рявкнул и опять плюхнулся в море. Федя споткнулся, упал, а через секунду уже был на крыше каюты. Как он туда взлетел, конечно, не помнил.

Сивуч несколько раз фыркнул, шумно плеснул зад-ними ластами и больше не показывался.

Федя задыхался от ударов собственного сердца.

Через какое-то время он пришёл в себя. Всё было тихо. Над морем брезжил рассвет.

«Скорее бы катер, – со слезами думал Федя, – скорее бы рыбаки возвращались на невод…»

Но время тянулось бесконечно. Болела ушибленная коленка.

И вот над спящим морем проплыл рокот катера, а через несколько минут из-за мыса показался и сам катер.

Федя слез с каюты и стал с нетерпением прохаживаться по палубе. Забыл даже про ушибленную коленку.

Катер приближался, на его палубе – толпа: и Константин Семёнович, и рыбаки, и врачиха в белом халате. Позади всех возвышались плечи Петра.

Катер подошёл к кунгасу, рыбаки обступили Федю.

– Жив!

– Федюшка, жив?

– А то Петро перепугал всех: ворвался ночью, говорит, тебя сивуч задрал.

– Что тут у вас случилось? – спросил Константин Семёнович. – Петро, Фёдор, вы хоть зверя-то видели?

– Я его, дядя Костя, не видел… – сам не зная зачем, сказал Федя.

– Ничего не понимаю! – сказал бригадир.

Федя смотрел на Петра. Петро – на Федю. Они понимали друг друга.

В морях и океанах ловят разную рыбу. И ловят её по-разному. Вот, например, тралом: идёт по морю траулер и тащит за собой трал – огромнейшую «авоську». Она, эта «авоська», ползёт по морскому дну и собирает рыбу. Тралом ловят камбалу, минтая, треску, окуня, мерлузу, пикшу.

У берегов Японии и на Южных Курилах ловят сайру.

Её ловят на свет. Сейнер обвешивают со всех сторон прожекторами-люстрами. Как только их включат, рыба собирается под ними. Собралась – люстры, одну за другой, начиная с кормы левого борта, выключают. Косяки сайры переходят на нос, а затем на правый борт, где висит самая главная, самая яркая люстра. Под нею рыба «кипит», её иногда так много собирается, будто со всего океана.

Белый свет гасят, включают красный – рыба слепнет от этого света и начинает бунтовать: выпрыгивает, залетая на палубу из воды, ударяясь о борт, расплющивает длинноносые мордочки.

Красный тушат, зажигают синий – от этого света она утихает – и заводят под неё ловушку. Ну и затем переливают на палубу.

Красную рыбу – кету, горбушу, нерку, чавычу, кижуча – ловят ставными неводами. Их ставят в море, неподалёку от берега. А вот у нас на Камчатке навагу тоже ловят в море неподалёку от берега, но её ловят зимой, подо льдом. Под лёд выставляют ве́нтери – большущие верши, в которые может поместиться китёнок или большая акула, – и рыба заходит в них.

А вот такую солидную рыбу, как тунца, ловят в океане удочками. Не совсем обычными, конечно, удочками: леска длиной километров в пять (на неё навешаны тысячи крючков с наживкой) расстилается по океану… Перемётом называется такая «удочка».

Но самый интересный, самый трудный и весёлый, самый капризный и сложный, где требуется много ловкости, опыта, сообразительности, – это фосфорический лов сельди в Охотском и Беринговом морях.

Осенью селёдка подходит к берегам Камчатки есть планктон, нагуливать жир. Она собирается в огромнейшие косяки. Сколько её в косяке – никому не сосчитать, может, тьма. Планктонные организмы в этих морях фосфоресцирует, и полчища рыбы движутся белыми пятнами по тёмной, словно дёготь, воде.

Всё лето рыбаки, занимаясь камбалой, треской, минтаем, лососью, рыбачат как-то… спустя рукава. Неохотно будто бы. Но вот наступает осень! Старые боцманы разгибают скрюченные радикулитом спины, обветренные лица капитанов подёргиваются – как рябь в штиль – мягкими улыбками, а матросы в сотый раз проверяют оснастку неводов. Все ждут, когда «она» пойдёт «на фосфор». И сейнера в море выходят торжественно: ни один блок не скрипнет, ни один предмет не грохнет.

Помню, как я попал на этот необыкновенный лов в самый-самый первый раз, когда ещё был молодым матросом.

Вышли мы в море осенней ночью. Темнота вокруг – соседа узнаешь лишь по огоньку сигареты. Идём, крадёмся. Тишина – только приглушённо и мерно на малых оборотах постукивает двигатель да потихоньку шелестит пробегающая мимо бортов пена. Белыми стрелами, играя, подныривают дельфины под судно, за кормой тянется синевато-искристый след от винта. Ребята повисли на мачте, на крыльях мостика, прилипли к поручням и всматриваются: не мелькнёт ли где на горизонте белое пятнышко – косяк сельди?

Вдруг с мачты, где, завернувшись в полушубок, сидел в бочке вперёдсмотрящий, взволнованный крик:

– Справа тридцать градусов белое пятно!

Капитан передёрнул ручку телеграфа[38] на полный ход и повёл сейнер к этому пятну. Подходим – это целое поле сельди. Капитан поставил ручку телеграфа на самый полный ход и нажал кнопку аврала. Мы кинулись к своим рабочим местам, хватая багры, выброски[39], шуровки[40].

Шлюпочник, самый смелый и ловкий из всех нас, прыгнул в шлюпку: она за корму свисала, в любой момент готовая плюхнуться в кипящий бурун и потащить за собой невод. А сейнер несётся за косяком – надо зайти косяку в голову и закружить его.

Догоняем. Косяк стал сбиваться вправо – этого-то мы и ждали, – капитан дёрнул ручку телеграфа дважды, что значит самый-самый полный, аварийный ход, и командует:

– Отдать шлюпку!

Боцман рванул чеку стопора, шлюпка полетела за корму и потащила за собой полукилометровый невод.

Сейнер задрожал всем корпусом и понёсся, высыпая невод вокруг косяка, – за борт с грохотом летели кольца, грузила. Свистели концы в блоках. Мы замерли на своих местах…

Сейнер обошёл косяк и стал возле шлюпки, окутавшись пеной, – капитан дал полный назад. Со шлюпки подали концы, теперь надо как можно скорее стянуть низ невода, чтобы он похож стал на чашу. Это надо сделать как можно быстрее, иначе рыба уйдёт.

О-о!

Что тут творилось! Все бегали, кричали, что-то тащили из воды, что-то кидали за борт.

Это было моё первое участие в фосфорическом лове, и я растерялся. Я топтался на месте и ничего не понимал. Но тут пробегал мимо боцман. Он толкнул меня в шею, и я сразу всё понял: вместе со всеми что-то тащил, что-то кидал за борт, что-то распутывал, кому-то помогал.

Вдруг рыба из невода стала уходить: вместе с косяком попались сивучи и продырявили невод. Уже пойманная рыбка – и уходит! Чёрт возьми! Палуба превратилась в преисподнюю, а наши парни – в разъярённых духов. Они метались у борта, кричали, кидали в воду багры, топоры, вёсла, чтобы остановить рыбу. А она шла и шла… как пшено из худого мешка. Боцман запустил в воду даже шапку с рукавицами и, топая ногами и подняв кулаки, орал на нас:

– Прыгайте! Прыгайте за борт, черти!

Даже капитан, на что уж бывалый рыбак, повидавший всякие виды в своей рыбацкой жизни, так стиснул челюсти, что даже мундштук треснул.

Но тут подошла шлюпка, и дырки быстренько заделали. Теперь рыбка могла уйти только через воздух… Но через воздух уходить она ещё не научилась. На сейнере всё утихло, «духи из преисподней» опять стали добродушными парнями. Они уселись по бортам и закурили, поглядывали, улыбаясь, как прогуливается косяк в неводе.

Он переливался – фосфоресцировал – северным сиянием под тёмной водой. А до чего же вкусный дымок папиросы в этот момент!

Ко мне подошёл боцман.

– Ты уж не сердись на меня, – дружелюбно сказал он, – но на море бабочек ловить не полагается, сам понимаешь…

Да я и не сердился.

На своём «Оймяконе» нам приходилось тралить камбалу и минтая в Охотском, Японском и Беринговом морях, треску и сайру – у берегов Японии. Случалось забредать и в Тихий океан – за тунцом. Но больше всего мы любили фосфорический лов, эту сложную и азартную, трудную и милую работу.

Ванты – канаты, которыми мачты крепятся к бортам.

Трал – сеть, напоминающая гигантский мешок, которая буксируется по грунту и собирает рыбу.

Коплер – ёмкость из сети, которая опускается в невод, потом лебёдкой поднимается с уловом, и рыба из него вываливается на палубу судна.

Камбуз – кухня на судне.

Ихтиолог – учёный, изучающий рыб.

Кубрик – жилое помещение для команды на судне.

Полундра – окрик, предостерегающий об опасности.

Рея, рей – подвижной поперечный брус на мачте, служащий для крепления парусов.

Кордебалет – здесь в значении: кувырок.

Яшка – якорь.

Кормовая банка – доска для сидения в задней части шлюпки.

Тозовка – ружьё Тульского оружейного завода.

Румпель – рычаг для поворачивания руля.

Киль – поперечный брус посередине днища судна.

Кедрач – кедровый стланик, стелющийся ветвистый кустарник.

Ва́ер – трос, на котором тянется трал.

Леер – ограждение из тросов вдоль бортов, вокруг люков на судне.

Подбора – верёвка, на которую крепятся края невода.

Подшкиперская – каюта помощника шкипера (человека, ответственного за палубное имущество на судне).

Чум – переносное жилище кочевников-оленеводов, конусообразный шатёр, покрытый зимой оленьими шкурами, летом – берёстой или корой.

Юкола – особым образом вяленая рыба, заготовляемая впрок жителями Севера и Дальнего Востока.

Жакан – тяжёлая свинцовая пуля особой конструкции для стрельбы из гладкоствольного охотничьего ружья.

Торосы – нагромождение льдин.

Каюр – погонщик собак, запряжённых в нарты.

Кунаи – штаны из оленьей шкуры.

Пирс – двусторонний причал для стоянки и швартовки судов.

Кнехт – железная тумба, на которую крепятся швартовые концы.

Швартовые концы – трос, верёвка, используемые для причаливания судов.

Бак – передняя часть верхней палубы на корабле.

Форштевень – передняя кромка носа судна.

Брашпиль – специальная лебёдка для подъёма якорной цепи и якоря.

Фальшборт – бортовое ограждение палубы на судне.

Лючина – прочный щит из досок, служащий для закрывания грузового люка.

Отклепать якорь – отделить якорь от якорной цепи, которые соединены клёпкой.

Путина – время промыслового лова рыбы.

Кунгас – парусное судно для сетевого лова рыбы на Дальнем Востоке.

Стармех – старший механик.

Телеграф (машинный) – устройство для передачи из ходовой рубки судна в машинное отделение команд изменения режима работы двигателей.

Выброска – тонкий канат (в речи моряков).

Шуровка – длинный металлический стержень для перемешивания горящего топлива в топке.