Неизвестно, какой архитектор нафантазировал это нагромождение деревянных скворечен в два этажа, скрипучих лестниц, полутёмных переходов с подгнивающими досками. Дополнением к его зодческим фантазиям служил маленький, с непременным столом, вкопанным в землю, четырьмя корявыми пеньками и отполированными до блеска лавками, дворик, окружённый высоченным забором, за которым была скрыта от постороннего глаза бурная жизнь многодетных семей. Как правило, семьи эти состояли в близким родстве, сам же дом, первоначально задуманный как добротное одноэтажное строение, начинал возводить один из удачливых дедов-прадедов, а поскольку потомки старательно воплощали в жизнь библейскую заповедь «плодитесь и размножайтесь», то каждому сыну или дочери перед свадьбой пристраивалась отдельная комната, и тогда дом расширялся, карабкался вверх мансардами и чердаками, пока не выяснялось, что дальше строить некуда, дальше – забор, а за ним – улица, и тогда в комнатах ставились перегородки, примусы выносились на лестницы, которые, в свою очередь, срочно обшивались рамами и превращались в кухни.

Неудивительно, что чем теснее становилось обитателям этого нелепого деревянного замка, тем веселее становились игры многочисленной детворы и тем чаще ссорились их родители. В крайней башне с остроконечной крышей, покрытой ржавой жестью, рос хилый и болезненный мальчик по имени Лёва. Дети неохотно брали его в свои игры, потому что он был неуклюжим, всё время падал, а упав, истошно ревел, размазывая сопли по розовой мордашке. Зато его обожали родные бабушки, потому что ребёнок не был замечен в невинных детских грехах, не говоря уже о том, чтобы привязать к кошачьему хвосту пустую консервную банку, – любимая забава двоюродных и троюродных братьев. А если учесть, что на двух бабушек Лёвушка был единственным родным внуком, стоит ли удивляться, что его ангелоподобная мордашка всегда лоснилась домашним вареньем и поцелуями.

Одну бабушку звали Роза, другую – Даша. Бабушки не разговаривали друг с дружкой с того самого дня, когда их дети объявили о своём намерении пожениться. Слышали бы вы крик, который в тот день крутил ветки распустившейся сирени и вырывал с корнем чахлую траву. О проклятьях я умолчу, потому что боюсь их даже переносить на бумагу, но даже угрозы «только через мой труп» не возымели должного действия. Наверное, у молодых дело зашло намного дальше, чем невинные поцелуи всё в тех же кустах сирени, подпиравшей забор по всему периметру, и отступать, как сказала знакомая акушерка, было некуда. Как бы там ни было, но Лёвушка, родившийся в результате подобного демарша, ничего не знал ни о криках, ни о проклятьях, и вообще, его появление на свет произошло в тишине – ледяная враждебность между подольскими «монтекки и капулетти» возвышалась повыше любого забора. Зато когда он стал самостоятельно ходить, то в полной мере узнал, как хорошо иметь сразу двух бабушек.

Целыми днями женщины, подобно сказочным хищным птицам, высматривали из полуслепых окошек внука, набрасывались на него, затаскивали в свои гнёзда и там давали волю страстям – закармливали вареньем, фруктами, тискали и целовали и почему-то беззвучно плакали. И уж так повелось между ними, что не успевшая поймать внука безропотно отступала на свою территорию, надеясь, что в следующий раз окажется проворнее.

Родители мальчика общались с родительницами при помощи двух слов: «здрасте – до свидания», молча поощряли соперничество пожилых конкуренток и были счастливы, как английские монархи, из-за политики которых соседи постоянно воевали до последнего подданного. Родители Лёвушки, будь они поумнее, настрогали бы для сына братьев и сестричек, благо есть кому нянчить, но, вероятно, это занятие им разонравилось, потому что после работы они каждый день спешили в кино. Кино было их единственной страстью, более того, оно превратилось в смысл жизни, ради которого стоило жить и в свободное время ходить на работу.

Когда мальчик научился разговаривать, а заодно и соображать, он спросил бабушку Дашу:

– А почему ты не дружишь с бабой Розой?

Женщина метнулась к окну, задёрнула занавеску и сердито зашипела:

– Тссс! Вырастешь – узнаешь! Баба Роза плохая! Не ходи до неё!

– Почему? – испуганно прошептал внук. – Она бабайка?

– Хуже! – сдавленным шёпотом вскрикнула баба Даша. – Хуже бабайки! Она Бога продала!

– Бога? – удивился мальчик, зная, что бабушка Роза ничем не торговала. – Какого?

– Нашего.

– Какого нашего?

– Иисуса Христа! – И женщина истово перекрестилась. Мальчик наморщил лобик и почти удивлённо произнёс:

– А она каждый день мне варенье даёт! Сколько я хочу. Пока не лопну.

Бабушка Даша подумала, затем произнесла приговор:

– Они увсе такие. В душу лезють со своим вареньем, а опосля он што выходит!

Послевоенный быт был лёгок и неспешен. И каша, булькавшая на кипящих примусах и пыхтящих керогазах, растила детей не по дням, а по часам, и тихие воскресные вечера, когда многочисленная родня выносила во двор стулья и табуретки, чтобы под шелест семенной шелухи вдоволь наговориться, сыграть партию в домино или переброситься картишками, а иногда и раздавить «московскую» под плавленый сырок, были предвестниками той счастливой жизни, которая ожидала каждого где-то там, впереди.

Незаметно Лёвушке исполнилось пять лет, и он захотел иметь карманные деньги, как у его двоюродного брата Вити. Конечно, Вите было уже восемь, но это ни о чём не говорило – мама постоянно била сына веником и кричала, что в её доме растёт форменный бандит. А всё из-за маленького ножичка и рогатки, которые Витька носил за пазухой, и, конечно, из-за его скверного характера. Витька любил драться и употреблять слова, которые даже взрослые произносили либо шёпотом, либо в состоянии сильного подпития. А вот Лёвушка завидовал брату, даже трепетал перед ним. Не раз, припав лицом к дырке забора, он с восторгом наблюдал, как Витька летит через улицу к гастроному, аккурат к появлению человека в белом халате и с ящиком на тележке с большими колёсами. Человек этот продавал мороженое, оно, как известно, вкуснее всяких вареньев, потому что, во-первых, было холодным, а во-вторых – продавалось за деньги. Иногда Витька по-братски давал Лёвушке лизнуть разок-другой обжигающий морозом квадратик, но с каждым днём мальчику хотелось большего. Он мечтал съесть весь квадратик целиком, не спеша, смакуя и облизывая пальцы. Но однажды, попросив у одной и у другой бабушки денег на мороженое, внук получил отказ, словно они сговорились. Даже слово произнесли одно и то же – гланды. Странно, что, давно не разговаривая друг с дружкой, они знают одно и то же врачебное слово.

В одно из воскресений Лёва с самого утра поджидал во дворе Витьку. Именно в воскресенье Витька совершал свой стремительный рейд к мороженщику, но сегодня Лёвушке вряд ли пофартит лизнуть вожделенную прохладу, потому что Витька ещё накануне предупредил, что дармовщина закончилась, а если братец хочет четвертинку сливочного в стаканчике, так пусть попросит денег у любимых бабушек или, на худой конец, стибрит у родителя двадцать копеек, пока тот спит. Первый вариант был сомнителен из-за невидимых гланд, которые ему совсем не мешали жить, но приводили в неописуемый ужас бабушек, о втором – мальчик и думать не смел, памятуя, как однажды без спросу взял родительские часы и нацепил их на руку, желая похвастаться троюродным сестричкам, и что отец в отместку сотворил с его попкой. Оставалось уповать на то, что Витьку вчера родной отец не лупил и настроение у брата будет миролюбивое, однако, когда Витька нарочито громко топал башмаками, спускаясь по лестнице, и при этом морщился, почёсывая зад, Лёвушка понял, что плохи его дела, и сердце мальчика от горя наполнилось слезами.

Боясь расплакаться, он слонялся по двору, буравя взглядом бабушкины окна, и когда в одном из них заметил силуэт бабы Даши, то решил сделать последнюю попытку. Для этого надо придумать, зачем ему понадобились двадцать копеек, а так как врать он не умел, то, переступив порог комнаты, опустил голову и напряжённо молчал.

Баба Даша была одета во всё выходное: на плечах красовался платок с большими красными розами, от бабушки даже пахло одеколоном. Улыбаясь, она восторженно встретила внука:

– Сонечко моё! Ты уже встал? А чай пил?

– Нет. – Лёвушка ковырял сандаликом половицу.

– Ну конечно, твои родители спят – одна кина на уме! Иды сюда, мой воробышек, бабушка тоби компотик нальёт. Пей, мой сладкий, пей, мой хороший!

Залпом осушив здоровенную кружку компота, отчего живот сразу же стал круглым и упругим, как барабан, мальчик шумно вздохнул и решительно выпалил:

– Ба, дай двадцать копеек!

– Мороженое?! – выпучила глаза баба Даша. – Я тебе тыщу раз говорила: не можна! Вот удалят гланды – сколько хочешь. А сейчас не проси. Нет, нет и нет!

– А когда их удалят?

– Осенью вырежут.

– Вырежут?! – Глаза мальчика округлились. – Ножом?!

– То не больно, – поспешила успокоить бабушка, и мальчик передумал плакать.

– Так не дашь двадцать копеек? – помолчав, спросил внук.

– Не дам, – мягко отказала бабушка. – От што хочешь, только не мороженое.

– Мне не на мороженое, – неуверенно соврал внук первый раз в своей жизни.

– А на что?

– Просто. У всех братьев есть деньги, а у меня – нет. А Витька из-за этого играть со мной не хочет.

– И слава богу! Витька будет бандитом. Не треба с ним играть.

– А с кем мне играть?

– С кем хочешь, только не с Витькой. Подальше от него.

– Витька будет бандитом, а я кем?

– А ты, – лицо бабушки расплылось восторгом, – будешь дохтором, будешь лечить бабу Дашу, когда она станет старенькой и больной.

Но Лёвушка думал о своём и мысленно поклялся, что не выйдет из бабушкиной комнаты без вожделенных двадцати копеек.

– Ба-а, – тихо и не по-детски вздохнул он. – Дай двадцать копеек. Просто так. Поносить. Я потом отдам.

Непонятно отчего, но баба Даша вдруг зарыдала, прижала внука к своему большому тёплому животу и стала покрывать непричёсанные детские кудри яростными поцелуями:

– Сонечко моё, какие ж сволочи твои родители! Шоб они сгорели, безбожники! Шоб глаза ихние лопнули от кина!..

Когда список проклятий был исчерпан, женщина повернула внука спиной к себе, заправила рубашечку в штанишки и, задумавшись, прищурила взгляд:

– Хорошо, солоденький, я дам тебе… я дам тебе рубль, только ты сейчас пойдёшь со мной в одно место и никому никогда об этом не расскажешь.

– Даже маме? – с ужасом прошептал Лёвушка, которого потрясла обещанная сумма.

– Даже маме! – решительно приказала бабушка.

– А если меня будут искать? Папа сказал, что убьёт, если я выйду за калитку.

– Шоб твоего папу молния убила, цю заразу прокуренную! Нехай только пальцем тронет! А станут искать – славно! Пускай волнуются. Пускай мучаются. Это им полезно! – злорадно припевала бабушка и, достав из шкатулки крестик, быстро нацепила на шею и спрятала под кофтой. – Я заступлюсь!

Уже во дворе, крепко держа внука за руку, она суровым взглядом полководца оглядела спящий двор и зачем-то показала в окошко бабушке Розе кукиш.

На улице Лёвушка едва успевал за размашистым шагом бабушки, сердце его трепетало от тревожного ожидания несметного богатства в виде целого рубля и родительской выволочки за самовольную отлучку. Конечно, ради рубля можно перетерпеть отцовский ремень, и бабушка вроде обещала заступиться, но думать о том, что произойдёт, уже было некогда, потому что через три улицы путешествие закончилось у порога большого каменного здания с золочёными крестами на луковичных башнях.

Сердце мальчика ухнуло и спряталось в глубинах живота. Он никогда не был в церкви, боялся даже думать о том, чтобы войти внутрь, потому что знал: в этом доме живёт Бог, который всё видит, слышит и наказывает маленьких детей не только за плохие поступки, но, как говорили шёпотом взрослые, даже за дурные мысли. А таких мыслей у него за день накапливалось много.

Лёвушка притормозил сандаликами, но бабушка уже втянула его за собой в высокую залу, где на стенах висело множество шоколадных досок в золочёных рамах. От испуга он чуточку уписался и крепко сжал бабушкину руку, чтобы унять леденящую дрожь.

В церкви пахло чем-то сладким и терпким, с высоких каменных балконов падал мягкий печальный хор, а над всеми старушками в чистых застиранных платочках летал баритон бородатого человека в золотом одеянии, и на последнем излёте певучей фразы эти старушки, как по команде, крестились, и огни свечей гнулись от невидимых порывов ветерка. И бабушка Даша крестилась свободной рукой, а когда не крестилась, то ласково поглаживала голову внука, вроде успокаивала, прогоняла страх. Но всё равно Лёвушке было страшно, и он был безумно рад, когда они вышли из церкви на залитую солнцем площадь. Облегчение было сильным и полным, как и полгода назад, когда они вот так же вышли из поликлиники, куда мама водила его делать прививку от оспы.

– Тебе понравилось? – спросила бабушка. Лёвушка кивнул, потом спросил:

– А бородатый дядя – это Бог?

– Нет, сонечко, это священник. Он служит Богу и читает молитвы.

– А где Бог? Ты же говорила, что в этом доме живёт Бог?

– Да, Бог живёт в церкви, это его дом, но люди не бачать его.

– А почему?

– Потому что он огромный, на всё небо, и яркий как солнце, и люди могут ослепнуть, ежели поглядят на него.

– А он нас видит?

– Он нас видит.

– А почему он прячется от людей?

– Он не ховается, – обиженно сказала бабушка, явно не готовая к подобным диспутам. – Он… он повсюду! Ему повсюду надо успеть и в нашем городе, и в заморских государствах тоже.

– И в Америке?

Бабушка насупилась, зашагала ещё быстрее, но внук решил повторить свой вопрос:

– Он и в Америке живёт?

– Не, они ему не нравятся. Они… агрессивные! – с трудом выговорила бабушка, вспомнив что-то из услышанного по радио. – Ну хватит. О Боге надо только думать – и меньше балакать.

Удивительно, но Лёвушка даже забыл об обещанной награде, увиденное и услышанное он пытался привести в соответствие со своим представлением о мироздании, очерченном до этого дня маленьким двориком и десятком постылых лиц, поэтому, когда за двадцать шагов до калитки их деревянного замка бабушка, оглянувшись, засунула руку за пазуху и достала оттуда новенький хрустящий рубль, он был ошарашен.

– На, только никому не болтай! А коли спросят, скажешь, шо мы ходили до магазина, за хлебом.

Лёвушка не верил своему счастью. Он так и шагнул во двор, крепко сжимая в кармане кулак с хрустящей купюрой. Неведомое чувство разрывало его надвое, он хотел хвастливо кричать, что является обладателем целого состояния, но боялся, что бабушка Даша рассердится и в следующее воскресенье не возьмёт его в церковь, а значит – не даст рубль. А ещё он не хотел разбивать новенькую бумажку на никелевые и медные монетки, которые отныне представлялись ему дешёвым капиталом, ведь если купить мороженое, то на сдачу дадут монетки, а их можно потерять, Витька их может стырить, неспроста взрослые говорят, что ему прямая дорога в бандиты.

Полдня мальчик страдал от нераскрытости своей тайны, страдал так, что заболели живот и голова. Впрочем, родители его не искали, и в этом он увидел хороший знак. Лишь через час, когда они вернулись с бабушкой Дашей из церкви, отец в грязной майке и длинных сатиновых трусах выполз во двор, закурил папиросу и присел к деревянному столу, на котором ежевечерне устраивались доминошные турниры той части родни, что ещё как-то общалась между собой. Заметив сына, отец равнодушно зевнул:

– Завтракал? – и, не дождавшись ответа, кивнул в сторону полуслепых окошек первого этажа. – К бабкам иди – накормят. Мать ещё спит.

Лёвушка кивнул головой и, хотя есть не хотелось, даже мороженого, которым Витька вызывающе дразнил его из-за кустов сирени, – посмотрел на окошко комнаты бабушки Розы. Интересно, видела ли она дулю, которую скрутила ей баба Даша? Наверное, не видела, потому что вон как улыбается, подзывает внука пальчиком.

Отцу, конечно, не расскажешь про рубль – отнимет, его по воскресеньям, кроме кино, ещё бокал пива червём точит, а вот бабушка – другое дело.

Мальчик стремительно влетел в комнатку, где попал в такие привычные мягкие руки.

– Майн хаис, майн арц, майн эйникел таир, ой ло мир зан фар дир![1] – запричитала бабушка Роза и, вытирая передником нечаянную сопельку, как всегда, спросила: – Ты давно встал? А изверги твои спят? – и, выглянув в окошко, торжествующе усмехнулась. – Конечно, этот хозер, твой папочка, уже курит свою папиросочку, а моя дочечка, чтоб у неё руки отсохли, спит вместо того, чтобы покормить ребёнка. Даже кошка ухаживает за своим котёночком, а эта зараза, кроме кино, знать ничего не хочет! Губы накрасит – и в кино, а хозер – за ней. Чтоб им пусто было! Сейчас бабушка Роза покормит своего мальчика, у бабушки Розы есть блинчики вкусные, компотик.

– Я уже пил компотик, – сообщил Лёвушка и тут же прикусил язычок.

При слове «компотик» губы женщины сжались в тоненькую ниточку, и голосом сталинского следователя она спросила:

– И кто же тебе дал ком-по-тик?!

– Бабушка Даша, – скривил губы Лёва – и слёзы стремительно повисли на его пушистых ресницах.

– Я же тебя просила, майн хаис, чтобы ты не ходил к этой ведьме! Разве тебе не нравится мой компотик?

– Нравится.

– Ну и пей у меня. Бабушка Роза жизни не пожалеет за тебя. Я умру за тебя, радость моя! – И слёзы потекли по её румяным щекам. – Вейз мир[2], что они делают с ребёнком! Она подманывает его компотом, она хочет, чтобы он вырос гоем[3], как её сынок. А чтоб тебе уже было!..

Лёвушка огорчённо шмыгал носом. Ему не нравилось, когда одна бабушка ругала и проклинала другую, потому что любил он их одинаково. Правда, сегодня он чуточку больше любил бабушку Дашу, поэтому ругательства в её сторону были особенно несправедливы и неприятны.

– На, ешь блинчики, мой золотой, кушай!.. – И, дождавшись, пока Лёвушка отправит в рот первый блин, погрозила пальцем. – Ты с Витькой не играйся. Вылитый ганеф![4] Я знаю, что он тебе даёт лизнуть мороженое, думаешь, я в окно не видела? Не бойся, бабушка Роза никому не скажет. Вот гланды вырежем, я куплю тебе две порции мороженого. – И, посмотрев в окошко на курящего зятя, яростно тряхнула кудряшками, торчавшими из-под косынки. – Гланды! Эти сволочи не подумают, что у ребёнка гланды. Чтоб у них гланды выросли на лопатках! Ребёнок хочет мороженого, так им наплевать. И что ты делал, мой сладкий? – Она вытерла губы внука передником. – Игрался?

– Да, – едва не подавился блинчиком Лёвушка.

– За сараями? Я выходила во двор, но не видела тебя.

– Да…

– Что – да? За сараями? А зачем? Там много гвоздей, ты поцарапаешь ножку, потом будет заражение, а от заражения можно умереть. Зачем ты не слушаешь бабушку? Ты хочешь умереть?

– Я… я не был за сараем, – тихо прошептал Лёвушка.

– А где ты был? – в голосе бабушки вновь появились энкавэдистские нотки. – Ну?

– Я… я… не скажу тебе! – грубо выпалил внук.

– Не скажешь? – бабушкины очки сползли на губы. – Почему?

– Потому! Потому!

– Нет, ты мне должен сказать!.. Ой, вейз мир! – схватилась за сердце женщина, осенённая догадкой. – Ты… ты сам ходил… на улицу?!

– Ходил. И не сам.

– А с кем? С кем? С этим ганефом Витькой?!

– Нет, не с ним! – упрямо елозил блином по тарелке внук.

– А с кем?!

– Не скажу. Ты не умеешь хранить секреты.

– Умею, умею, мой хороший, скажи бабушке, я не буду ругать и никому не скажу. Что это за секрет?

Лёвушка исподлобья посмотрел в бабушкины глаза и понял, что Витька был прав, когда говорил, что девчонки любопытнее мальчишек. И чего ей так интересно?

– Дай рубль – скажу! – внезапно выпалил он.

– Что?! – не поняла бабушка, но Лёвушка не боялся наказания за свою дерзость, ведь ни одна из бабушек не шлёпала его даже ради приличия.

– Рубль дай, – не так оскорбительно, но настойчиво произнёс он, и на ходу придумал: – Это игра такая. За секрет надо заплатить.

Бабушка Роза, продолжая сверлить внука взглядом, медленно открыла дверцу посудного шкафа и достала из сахарницы купюру.

– Ну, вот! Теперь говори. Ну? Я же дала рубль.

– А ты никому не скажешь? – испуг опять отдался дрожью в коленках.

– Честное слово. Ты бабушке не веришь?

– И ругаться не будешь?

– Зачем мне ругаться? Ты же не ударился, не дай бог, не поцарапался, не порезался. Ну?

– Хорошо, скажу. – На всякий случай Лёвушка встал и отошёл поближе к двери. – Я ходил с бабушкой Дашей.

– Что?! – таким возгласом, наверное, начальник разведки реагировал на сообщение об измене ценного разведчика. – И… к-куда ты с ней ходил?..

Лёвушка покрепче сжал в кармане штанишек второй рубль – не такой хрустящий, как рубль бабы Даши, но всё равно настоящий, и тихо произнёс:

– В церковь.

Роза рухнула на табуретку, рука метнулась к сердцу, а голова отчаянно замоталась, словно пыталась отвинтиться от туловища.

– Нет, нет, нет, только не это, нет, я сейчас умру! Ой, я уже!

Лёвушка от страха уписался второй раз за нынешнее утро. Ему показалось, что бабушка немедленно выполнит своё обещание и умрёт, поэтому он разрыдался и спрятал голову на мягкой бабушкиной груди.

Через несколько мгновений бабушка Роза передумала умирать, слёзы высохли сами по себе, и, смачно поцеловав курчавую голову внука, она очень спокойным тоном произнесла:

– Я никому ничего не скажу. Но чтоб это было в последний раз. Ты слышишь? В последний раз. Самый последний.

Лёвушка согласно кивал головой, плохо представляя, как выполнит подобное обещание, особенно если бабушка Даша вновь поманит его рублём.

– Ты еврей, понимаешь? Ты не должен ходить в церковь! – чеканила тяжёлые слова бабушка Роза. – Евреи не ходят в церковь.

Радуясь, что бабушкина смерть отложена на неопределённое время, Лёвушка полюбопытствовал:

– А куда ходят евреи?

Вопрос внука удивил бабушку Розу, но только на мгновение. На её лице заблистала улыбка Юдифи, сокрушившей врага иудеев Олоферна, и почти с библейским распевом она торжественно изрекла:

– Я тебе покажу, куда ходят евреи. Сейчас увидишь.

Странно, но в синагоге, куда они пришли, мальчику не было страшно. Здесь не висели портреты грозных старцев, не пахло приторно-сладким ладаном, наоборот, здесь было шумно, как на воскресном базаре, хотя всех женщин согнали за перегородку, чтобы не мешали мужчинам, и это было разумно, потому что, когда в их дворе мужчины садились играть в домино, ни одна женщина не смела подойти к столу, стонущему от грохота костяшек. И человек, стоявший на кафедре, был добрым, ещё не старым, правда, чуточку усталым и озабоченным, и мужчины, которые сидели перед ним и пальцами следили по толстым книгам, чтобы он читал правильно, ничего не пропуская, были укутаны расшитыми полотенцами, а на лбах у них висели какие-то коробочки, и самое смешное – эти мужчины всё время нетерпеливо раскачивались взад-вперёд, точно куда-то спешили.

Всё здесь было нестрашным и забавным. И, конечно, грел душу третий рубль, который бабушка Роза вручила внуку перед синагогой. Лёвушка оглядывался, желая отыскать портрет еврейского Бога, но портретов в зале не было: чистые голубые стены были расписаны синими цветами, а на окнах висели тяжёлые бархатные шторы, да и вся синагога была, как одна большая комната в маленьком доме, где собралось полным-полно гостей, совсем как у них перед майскими праздниками, когда из всяких житомиров и жмеринок съезжалась родня, уцелевшая в войне. Но где же Бог? Наверное, евреи прячут его вон в том огромном красивом шкафу, чтоб его не украли другие люди, которые не евреи, а совсем наоборот, и правильно делают, потому что такой, как Витька, если зайдёт сюда ночью, обязательно что-нибудь стибрит. Если не Бога, то красивые серебряные подсвечники – это уж как пить дать.

Хорошо и не страшно. Ещё бы понимать, о чём шепчут эти загадочные и пугливые люди и что за книги они читают вслух.

На улице бабушка Роза ласково спросила:

– Тебе понравилось, майн хаис?

– Да, там не страшно, – радостно откликнулся Лёвушка.

– А где тебе было страшно? – наклонилась бабушка. – В церкви тебе было страшно?

– Немножко, – поёжился внук.

– Немножко! Эта старая дура ничего умнее не придумала, как пугать ребёнка церковью.

– Баба Роза, а почему у дядей на плечах были полотенца? Они потом в баню идут?

– Это не полотенца, майн клигер[5], это талес. У евреев надо молиться в талесе.

– А почему они всё время раскачиваются туда-сюда, туда-сюда? Они что, писать хотят?

– Тссс! – Бабушка Роза крепко сжала ладошку внука. – Так нельзя говорить. Они молятся, разговаривают с Богом и ни о чём больше не думают.

Лёвушка хотел ещё что-то спросить, но побоялся рассердить бабушку, хотя вопрос напрашивался сам по себе: как Бог может что-нибудь слышать, когда сто человек одновременно о чём-то его просят? Что Бог может разобрать в их бормотании, не говоря уже, чтобы ответить каждому?

– А что тебе понравилось больше всего? Красивые шторы, да? Их ещё Бродский[6] подарил синагоге. Даже немцы не могли их найти – так спрятали! А ребе[7]² тебе понравился? Он такой учёный! Он прочёл все книги на свете. Ну, что тебе понравилось, майн арц?

Лёвушка поморщил лоб, и хотя не мог определить, что же ему понравилось больше всего, не считая, конечно, третий рубль, нежданно свалившийся на голову, он вспомнил фразу, которую раз десять на день произносил отец маме, и по-взрослому, подражая отцовским интонациям, сказал:

– Мне понравилось, что женщины сидят отдельно. Женщина должна знать своё место.

Неделя пролетела быстрее ветра, наверное, её подгонял страх перед грядущим воскресеньем, ведь именно в этот день баба Даша опять поведёт его в церковь, однако даже предвкушение очередного рубля не могло приглушить страх перед другой бабушкой, которая, узнав про церковь, будет следить за ним во все глаза. Лёва потерял аппетит, потерял интерес к шумным играм сверстников и обречённо слонялся по двору, прячась от родни. Даже мороженое в руках Витьки дразнило не так, как прежде. Что ему мороженое, когда он был обладателем несметного богатства, на которое мог купить складной ножик с двенадцатью лезвиями, ножичками, пилочками! Не в мороженом дело, а вот как прекратить враньё? И когда? Раньше он решил довести богатство до десяти рублей и закончить с религией, а потом поднял планку до двадцати, затем – до пятидесяти.

Мама правильно говорила, что аппетит приходит во время еды. Правда, говорила она это папе, когда после воскресной четвертинки он канючил у неё деньги на пиво. А Лёвушкины деньги хранились в надёжном месте – в комнате была плохо приколочена половица, под которой хранился пустой спичечный коробок с бумажным богатством. Мама часто говорила, что надо прибить эту доску, что кто-то себе голову расшибёт, споткнувшись об неё, но папа в ответ фыркал, обещал, что приколотит её завтра, а сейчас он не помнит, где молоток, и гвоздей, кстати, нет. Ну, а после работы они, как водится, спешили в кино, и тогда Лёвушка закрывал входную дверь на ключ, доставал своё богатство, разглаживал рубли ладошками, а потом аккуратно сгибал их в размер с коробочку и опять прятал.

Он передумал тратить деньги, поняв, что их можно скопить, а потом купить одну, но стоящую вещь. Об этом часто судачили взрослые, мама однажды похвалилась, что они хоть и берут билеты в кино на последний ряд, зато каждый раз экономят по тридцать копеек, и за четыре года как раз вышло маме на новое пальто. И если бы папа не курил, они вообще были бы богачами. Размышляя, что он сможет купить, когда поднакопится приличная сумма, каковой он назначил пятьдесят рублей, мысли остановились на велосипеде, но после ласковых объятий бабушек эти самые мысли устремлялись далеко ввысь – к настоящему мотоциклу. Это была дерзкая мысль, но разве нельзя помечтать? Даже радио поёт, что советские люди рождены «чтоб сказку сделать былью». Однажды он робко спросил у отца, сколько может стоить настоящий мотоцикл, но родитель в ответ презрительно буркнул: «Сопли подотри!»

Такой ответ был понятен – невероятно дорого, но это уже не могло его остановить, и чем большая сумма вспыхивала в детских мечтаниях, тем пристальнее он всматривался в своих бабушек, пытаясь разгадать, насколько далеко простирается их щедрость, помноженная на взаимную вражду и преданность каждой своему Богу. Как здорово, если бы удалось получать, скажем, три рубля за раз, то он согласен, чтобы они его хоть каждый день таскали в церковь и синагогу.

Тем временем воскресенье неотвратимо надвигалось. Вечером в субботу он был полон смятения оттого, что не придумал никакого плана, да ещё накануне вечером бабушка Роза заманила его к себе и, усадив за стол, торжественно раскрыла толстую книгу в старом жёлтом переплёте из телячьей кожи и таинственно сообщила:

– Это священная книга евреев Талмуд. Когда ты чуточку подрастёшь, я тебя буду учить читать молитвы. А пока ты сам должен молиться Богу.

– Как? – растерялся Лёвушка, с испугом глядя на страницы, испещрённые закорючками, которые и на буквы не были похожи. Настоящие буквы Лёвушка знал, потому что в редкие дни, когда отец брал его с собой в город, дабы не мешать маме, затеявшей большую стирку, мальчик читал знакомые вывески, куда они ходили: «Баня», «Пивная», «Вино».

– Ты можешь молиться своими словами, – объяснила бабушка Роза. – Ляжешь в постель, глаза закроешь и попросишь у Бога, чтобы все были здоровы: и мама, и папа, и я, чтобы ты рос послушным мальчиком. А напоследок скажешь Богу спасибо за прожитый день.

И, поцеловав внука на сон грядущий, хитренько погрозила пальчиком, отчего сердце сразу же провалилось – точно ведь станет завтра следить за каждым его шагом.

Гружённый недетской ношей проблем, он побрёл домой, потому что подходило время ужина, и родительница уже истошно кричала в распахнутое окно: «Лёва, домой! Я сказала – домой!» Крики эти в их дворе были обычным делом.

Каждый вечер, едва опускались на землю сумерки, окна невообразимого замка с дребезжанием отворялись, и десятки материнских глоток истошным криком загоняли своих чад домой. Они спешили собрать своих птенцов в скворечни до темноты, свято веря, что, если ребёнок будет гулять под звёздным небом, из него вырастет форменный уголовник.

Отец, как обычно, стоял у зеркала с недовольным видом, мать в приспущенных чулках бегала по комнате, извлекая из закоулков свои шпильки.

– Почему сразу не идёшь? Сколько можно звать? Вот хлеб, колбаса, мы с папой опаздываем в кино. Поешь и ложись спать, мы сами закроем дверь.

Через пять минут со скрежетом повернулся ключ. Лёва успел подмести с тарелки еду и, прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел, как в пугающей темноте огрызался на вопли матери бесстрашный Витька.

Сегодня ему не хотелось даже пересчитывать своё богатство, он снял штанишки, лёг на постель и вдруг вспомнил, что хотел поговорить с Богом.

Он не знал, как надо молиться, бабушка Роза толком не объяснила, как это надо делать, поэтому молитва казалась чем-то непонятным. Лучше просто поговорить: о чём-то попросить это невидимое и всемогущее существо, которое люди к месту и не к месту поминают по десять раз на день. Хорошо. Он поговорит. Но трудно разговаривать с тем, кого не видишь, надо видеть того, с кем разговариваешь, а взрослые твердят, что Бога нельзя увидеть.

Лёвушка закрыл глаза и тихонечко стал повторять: «Приди. Приди. Приди». Он просил долго, пока какие-то звёздочки не вспыхнули в крепко сжатых глазах, а потом он внезапно увидел лицо ребе и едва не вскрикнул от неожиданности. Правда, ребе был чуточку постарше и борода у него намного больше, и вообще он был похож на священника из храма с крестами, только тот, что пришёл сейчас, строго смотрел на него и молчал. Страх не позволял мальчику открыть глаза, он боялся, что ребе или тот, кто похож на священника, вдруг окажется в комнате, а она ведь заперта снаружи, и до прихода родителей невозможно будет выйти, а они, конечно, рассердятся, что в их доме находится посторонний, хотя разве Бог может быть посторонним?

Он ещё сильнее сжал ресницы и неожиданно для себя зашептал слова, которых не знал, которые лились из него сами по себе:

– Боженька, дорогой, сделай так, чтобы бабушки меня не ругали, чтобы бабушка Роза завтра спала, когда я пойду с бабушкой Дашей, потому что я хочу мотоцикл, а ты ведь всё можешь, все так говорят, и я очень тебя прошу, сделай, как я прошу, а я буду послушным, буду ходить к тебе в гости, я научусь читать самые тяжёлые буквы, а когда вырасту – заберу тебя к себе, и мы будем жить вместе, а по воскресеньям кататься на мотоцикле. Очень прошу, заставь бабушку Розу спать, пока я не приду с бабушкой Дашей из церкви, мне это очень надо… очень-очень надо…

И, повторив бесчисленное количество раз свои сбивчивые просьбы, он утонул в тихом сне: без людей, без цветов, без звуков.

Рано утром его что-то подняло с кровати, он удивлённо огляделся. Родители ещё спали, а на часах стрелки замерли на цифре семь. В цифрах он теперь разбирался лучше, чем в буквах.

Стремительно натянув штанишки и майку, размазав мокрой рукой по лицу воду, он бесшумно слетел по лестнице вниз, подкрался к окошку бабушки Розы. Даже сквозь двойную раму стекла был слышен её храп, который отозвался в его душе ликующим маршем. Бог сделал так, как он просил! Значит, он есть?! Значит, это правда?! Надо лишь хорошо попросить его – и всё исполнится! Так же стремительно мальчик влетел в комнату бабушки Даши.

– Ты ещё не готова? – сердце упало, когда он увидел её в ночной сорочке с распущенной густой косой.

– Куда? – удивилась бабушка, которую внук вырвал из объятий сладкого воскресного сна.

– Как куда?! В церковь. Ты что, забыла? Копуха!

На своём веку женщина повидала разных людей – хороших, плохих, очень плохих, безбожников и тех, кто не потерял веру в Бога. Жизненный опыт научил её сомневаться в пользе существ, каковыми являлись потомки Адама, но сейчас сомнения эти пошатнулись, потому что религиозное рвение внука было недоступно даже ей. Дарье Ивановне стало стыдно, что в церковь она ходит скорее по привычке, нежели влекомая духовной необходимостью, но всё это покрывала счастливая мысль, что её внук, её кровиночка, её единственная радость на этой бренной земле, так возлюбил Бога, которого, кстати, открыла ему она.

– Сейчас, мое сонечко, сейчас, мой сладкий, одну минуточку, бабушка только причешется, сейчас, сейчас…

Скорости, с которой баба Даша собиралась в церковь, мог позавидовать новобранец, которого старшина три месяца гонял, дабы тот научился одеваться за одну минуту, и уже через эту самую минуту, крепко сжав ручонку мальчика, она торопливо семенила по тротуару.

Конечно, они пришли рано, слишком рано, но двери храма были открыты. Высокий, как жердь, дядька в чёрном балахоне счищал воск с многочисленных подсвечников и недовольно косился на них. Продолжая крепко держать внука за руку, бабушка Даша положила несколько монет в ящичек, взяла две тонкие свечки, зажгла их и поставил в чёрненькие дыры многосвечника у большой иконы.

– Одна свечечка за упокой души дедушки твоего Артемия Сидоровича, а вторая – за здравие всех близких, – тихо объясняла она внуку свои действия.

Лёвушка чуть было не спросил, касается ли «здравие» также бабы Розы, но промолчал, потому что из боковых дверей неслышно вышел священник. Он тоже был одет в простой чёрный балахон, только крест на груди отливал жёлтыми бликами. Священник удивлённо посмотрел на ранних прихожан, затем улыбнулся Лёвушке. И весь страх прошлого посещения улетел, и иконы на стенах уже не пугали, и ему стало легко и весело, даже хотелось что-то крикнуть озорное, побегать по пустому храму, поиграть в жмурки с этим человеком. Но бабушка, крестясь, медленно пятилась к выходу, увлекая за собой внука. А священник улыбался и рассекал правой рукой воздух вслед уходящему ребёнку.

Щедрость Дарьи Ивановны была поистине царской – в карманчике штанишек лежало два рубля, а в руках мальчугана трещал заводной мотоцикл, купленный в универмаге.

Единственное, что омрачало это прекрасное утро, была бабушка Роза, торчавшая на пороге своей персональной клетки как скорбный монумент погибшим воинам, который стоял в сквере возле гастронома. Встретившись с ней взглядом, Лёвушка виновато опустил голову и быстро спрятал игрушку за спину, а вот баба Даша, гордо вскинув голову, пронзила соперницу ненавистным взглядом и нарочито смачно поцеловала внука в обе щеки:

– Иди, играйся, моё золотце!

Конечно, Розалия Соломоновна приняла брошенный вызов, и когда Лёвушка отошёл на расстояние, не позволявшее слышать разговор взрослых, она язвительно произнесла в пространство:

– Лярва она и есть лярва!

– От лярвы слышу! – вздыбилась бабушка Даша.

– Услышишь, услышишь. Когда я скажу участковому, что ребёнка силой тащат в церковь, ты всё услышишь!

– Силой?! Шоб ты усохла! Шоб тебе повылазило отовсюду! Шоб у тебя руки отвалились, ябеда!

Захлопали окна – и во двор выглянули сонные головы первых зрителей этого представления. Ну что за воскресенье без яркого скандала?

Единственным, кто поимел выгоду от дикой ссоры женщин, был, конечно, их внук. Лёва ожидал упрёков от бабушки Розы и даже, когда заводил свой мотоцикл, который со страшным треском летал по комнате, втыкаясь то в ножку стола, то в комод, раздумывал, как бы половчее вывернуться из неприятной ситуации. Конечно, можно переждать бурю дома, но весёлые игры братьев и сестёр пересилили страх, да и мотоцикл внезапно зачах, щёлкнув недолговечной пружиной. Выждав, Лёвушка опасливо открыл дверь веранды и выглянул во двор.

Главы семейств шумно забивали «козла», и сизый дымок их самокруток окуривал вишнёвую крону дерева. Ребятня играла в жмурки, рассыпаясь по команде в потайные места, которых во дворе было видимо-невидимо из-за многочисленных сарайчиков, клозетов, деревянных ящиков и собачьих будок. Лёвушку тут же заставили водить, завязав глаза тряпочкой, он бегал по двору, растопырив руки, пока не воткнулся головой в знакомый тёплый живот.

– Идём, майн хаис, бабушка тебе даст твоё любимое вишнёвое варенье.

– Не хочу. Потом! – вырывался Лёвушка. – Не видишь, я играю!

– Хорошо, никуда эти хулиганы не убегут. Съешь только ложечку и пойдёшь себе играть.

Лёвушка покорился, но не вишнёвому варенью, которое он любил больше всего на свете после мороженого, а крепкой руке бабушки Розы.

Усадив внука за стол и вытерев передником сопельки, она не без подозрения спросила:

– А где твой мотоцикл?

– Поломался. Пружинка лопнула.

Ответ удовлетворил Розалию Соломоновну:

– Я так и знала! Нет, чтобы купить ребёнку хорошую вещь. «На тебе, боже, что мне не гоже». Чего ждать от гоев?! А зачем ты пошёл с ней? Ты мне что обещал?

Лёвушка скривил губы, сигнализируя, что через секунду огласит комнату пронзительным рёвом.

– Ну-ну-ну! Я же не ругаю, я просто спрашиваю, – женщина стала покрывать голову внука торопливыми поцелуями. – Ша, тихо, ша.

– Она старшая, а мама говорит, что старших надо слушать, – заталкивая назад в горло неизлитые слёзы, парировал мальчик.

– Это да, конечно, – промямлила женщина, обескураженная столь железной логикой, – только в церковь она не имеет права. А ты скажи, что не хочешь с ней идти, что у тебя болит голова.

– А взрослых нельзя обманывать, – нашёлся внук.

Розалия Соломоновна всплеснула руками и впечатала в мальчишечью голову два десятка страстных поцелуев:

– Золотой ротик! Золотая головка! Подумать только, какое богатство растёт у этих сволочей!

– А баба Даша мне мотоцикл купила заводной, – похвастался Лёвушка, облизывая ложечку и понимая, что гроза обходит стороной. – Папа его исправит, а она мне ещё машину обещала купить. Пожарную, с лестницей. Вот такую большую.

– Ой, вейз мир! Эта шлёндра купила ребёнка! – схватилась за голову женщина. – Горе мне! Горе Израилю!

– А ещё она дала мне два рубля! – не без садизма продолжал внук и, достав из штанишек деньги, повертел их перед глазами бабушки.

Розалия Соломоновна сжала губы в ниточку, но раздумывала недолго. Её рука стремительно протиснулась сквозь пуговички халата к необъятной груди, извлекла оттуда платочек, развязала узелок и выложила перед мальчиком пятирублёвую купюру.

От неожиданности Лёвушка уронил ложечку на пол и вжал голову в плечи.

– Эт-то м-мне?

– Тебе! – в голосе звучала обида на весь мир. – Если тебе нравится продаваться за деньги – пожалуйста! Знаешь, как называются такие люди?

Конечно, вопрос носил риторический характер, он не требовал ответа, тем более от пятилетнего ребёнка, но осведомлённость внука потрясла.

– Знаю – проститутки.

Лёвушка с любопытством наблюдал за реакцией бабушки, которая, упав на тахту, схватилась за сердце и что-то быстро говорила на его полуродном, но незнакомом языке.

Лёвушка наклонился над ней и с интересом спросил:

– Тебе плохо? Ты сейчас умрёшь?

Но бабушка уже поднялась и приступила к допросу:

– Кто тебя научил таким словам?

– Никто.

– Я расскажу папе. Знаешь, что он сделает?

Лёвушка почесал ягодицу и тихо прошептал:

– Ябеда.

– Лёва, кто тебя научил?!

– Витька! – решил признаться мальчик. – Тамара, которая дочка Гриши и Любы, тоже проститутка. Ей ухажёр даёт рубль за то, что она разрешает водить себя под ручку.

Роза вытерла невидимые слёзы платочком, затем вздохнула, откашлялась:

– Она тебе дала два рубля, чтобы ты шёл с ней в церковь? – голос бабушки был деловым и серьёзным, как у продавщицы магазина, которая, шлёпнув батон любительской колбасы о прилавок, спрашивает: отрезать с серединки или с хвоста.

– Да, – неуверенно, ожидая подвоха, ответил Лёвушка.

– Тогда сделаем так. Как только она захочет вести тебя в церковь, беги ко мне. Понял?

– Понял. А… зачем?

– Я тебе дам три рубля за каждый раз, когда ты не пойдёшь с ней. Но если я узнаю, что ты обманул, – у тебя больше нет бабушки Розы. Я от тебя откажусь. Нет, я умру. Да, так будет лучше. И я всем скажу, что умерла из-за тебя!

– Хорошо, – прошептал мальчик, не зная, как исполнит своё обещание, но сейчас ему не хотелось придумывать что-то: во-первых, до следующего воскресенья была целая неделя, а во-вторых, какие-то комбинации из рублей и пятёрок заплясали в его голове, отчего она стала тяжёлой, как чугунок, и он даже помотал ею, чтобы выбросить наружу лишний мусор.

Всё же покаяние великая сила, поэтому остаток воскресенья прошёл замечательно. Если, конечно, не считать поломанного мотоцикла, который отец взялся починить на следующей неделе. Мама, как всегда, сказала, что руки у папы растут совсем из другого места, но что она имела в виду – непонятно, потому что руки у отца росли оттуда, откуда они росли у всех советских людей.

И эта неделя сгорела, как газета, подожжённая в ветреную погоду. Лёвушка по-прежнему объедался вареньем, щёки его блестели от бабушкиных поцелуев, волшебными были и вечера, когда родные кинозрители уходили на дежурство в кинотеатр, а он мог перекладывать и пересчитывать свои деньги, которых скопилось столько, что страшно произнести цифру вслух. И всё было бы хорошо, но воскресенье неотвратимо надвигалось, а он малодушничал и говорил себе, что это в последний, самый последний раз, но в субботу прозвучал первый звоночек.

Бабушка Даша, утирая как обычно сопливый нос внука, ласково спросила:

– Так у сколько мы завтра пойдём, моя сыничка, моя ранняя пташка?

– Завтра скажу! – буркнул Лёвушка, ускользая от неприятного разговора.

Наутро он всё же выбежал из дома пораньше, надеясь осуществить план, созревший перед сном. Это был, по его разумению, хороший план.

Конечно же, когда он открывал дверь в квартиру бабушки Даши, то в соседнем окне увидел Розалию Соломоновну, которая укоризненно качала головой, и даже грозила пальцем. Но Лёвушка подмигнул ей, отчего женщина открыла рот и оцепенела.

Войдя в комнату, он увидел, что бабушка Даша уже повязала на голову косынку.

– Доброе утро! – промямлил Лёвушка, и, конечно, был тут же исцелован и обтискан.

– Ах, мой ангелочек, ты так рано встаёшь! Як выспался? А завтракал? Ты здоров?

– Да! да! да! – отвечал на все вопросы Лёва и мотал головой, отбиваясь от нежностей. – Слушай, а Роза сказала, чтоб я не ходил с тобой в церковь. Она сказала, что напишет участковому, что ты меня таскаешь по церквям, а за это тебя посадят в тюрьму.

– Что? – глаза бабушки Даши полезли на лоб. – Тьфу, старая паскуда! Я ей глаза выцарапаю! Я ей патлы повырываю!

Лёвушке опять пришлось ждать, пока иссякнет водопад проклятий. Поймав паузу, он предложил:

– А давай её обхитрим? Ты иди, а я зайду к ней, как будто ты пошла одна. А ты меня за поворотом подожди, на улице, я потом к тебе выскочу.

– Откуда выскочишь? – ошарашенно переспросила женщина.

– За сараем в заборе дырка есть, она за углом выходит на улицу. Мне Витька показал. Он в эту дырку за мороженым лазит. Хорошо? И тебя не посадят в тюрьму!

– Ах ты моя умница! – бабушка крепко обхватила Лёвушкину голову и осыпала её жгучими поцелуями. – Сразу видно – дедовы мозги! Дед твой смекалистый был!.. Подумать, какое богатство этим бездельникам досталось!

Когда они вышли из квартиры, бабушка Роза стояла на пороге, вздыбившись, как памятник Богдану Хмельницкому. Страсти клокотали в её могучей груди.

Даша прошла мимо неё с каменным взглядом, у калитки поцеловала внука и громко спросила:

– Шо тебе купить, сонечко?

– Ситро! – сказал Лёва, оставаясь в пределах двора.

Едва за Дарьей Ивановной захлопнулась калитка, как бабушка Роза смачно плюнула ей вслед и потащила внука на допрос.

– Молодец, что не пошёл. А что ты ей сказал?

– Сказал, что не хочу тебя огорчать.

– Майн хаис, майн голдене арц! – и опять на него обрушился ежедневный гарнир из слёз, поцелуев и восклицаний, не говоря уже о том, что очередной рубль (а ведь обещала три!) перекочевал в кармашек его штанишек. Конечно, Лёвушка рассчитывал на другую сумму, поэтому он с некоторым злорадством представлял, как сейчас полезет в дыру в заборе.

– Пойдёшь играться? – подозрительно спросила Роза Соломоновна, видя, как внука неудержимо тянет к двери. – Посиди с бабушкой, может, бабушка скучает по тебе.

– Мне мотоцикл ремонтировать надо, и ещё я хочу рогатку сделать.

– Рогатку?! Ты что, бандит?! Ой, вейз мир! – воскликнула бабушка, но никакого ужаса в её голосе не было. Наоборот, в нём звучало удовольствие оттого, что худшие опасения не подтверждаются.

Лёвушка выскочил во двор и стал мелькать перед её окном. Он то проносился с мотоциклом, то скакал на ветке, изображая всадника на лихом коне, кричал, смеялся, а когда бдительность прародительницы была усыплена и она скрылась в глубине комнаты, мальчик рванул за сарай к вожделенному пролому и выполз аккурат у ног Дарьи Ивановны. Надо ли говорить, что он чувствовал себя смелым разведчиком во вражеском тылу, совсем как в фильме, на который однажды воскресным днём его водили родители. Лёва тогда впервые попал в кинотеатр и наконец понял, отчего папа с мамой так любят это дело. Будь его воля, он бы поселился в этом тёмном волшебном зале, где на простыне показывают совсем другую жизнь. Интересную. Не то что эта.

Прошло две недели. Лёвушка исхитрился угождать бабушкам не хуже всех разведчиков мира, но он не задавался, не хвастал своим умением, да и перед кем было хвастать? Просто однажды в голову вскочила мысль, что всё дело в молитвах, которые он шептал каждый раз, отходя ко сну. Главное, хорошенько попросить – и тебе всё дадут. И когда на краешке сна к нему приближалось доброе лицо того, с кем он разговаривал, мальчик наверняка знал, что завтра всё будет как он загадал, и сны его поэтому были ровными и счастливыми. К исходу этих двух недель он увидел, как бабушка Роза, разодетая как клумба перед памятником Марксу, выходила из двора. Мальчик испуганно огляделся, застигнутый врасплох непредвиденным культпоходом в синагогу, но бабушка только улыбнулась и не позвала с собой. Он как бы расстроился – неужели ей жалко денежку, которую она аккуратно выдавала ему каждую пятницу? Нет, здесь какая-то тайна, может, она и не в синагогу пошла, а в гости к своим подружкам. Ну, ладно, пускай идёт, хотя и обидно. Могли бы и в синагогу сходить. Лишний рубль не помешает.

Бабушка Роза пришла под вечер, когда солнце готовилось к отдыху, закатываясь в свою нору, и некоторые особо осторожные родители криками предупреждали своих чад о грядущей команде «по домам». У калитки бабушка Роза отдышалась и, подмигнув Лёвушке, поманила в свою квартиру. Мальчик тотчас же вскочил на крыльцо и нетерпеливо грыз ноготь, пока бабушка копалась в своей сумке. Достав нечто завёрнутое в газету, она положила свёрток на стол, развернула, и мальчик увидел тонкие, чуточку пригорелые коржи, как бы прошитые дырочками от иголки.

– Что это? – удивился Лёвушка, так как никогда не видел ничего подобного.

– Маца[8]! – возвестила бабушка. – Сегодня Пейсах, наша Пасха. На, съешь!

С хрустом отломив кусочек мацы, она бережно протянула его мальчику, который осторожно надкусил тонкую и твердую, как пластинка, лепёшку, пожевал её.

– Сладко?

Лёвушка пожал плечами. Маца не имела ни вкуса, ни запаха. Если бы он не боялся обидеть бабушку, то бросил бы этот кусочек на стол и побежал во двор, доигрывать с ребятами. Он-то думал, что бабушка принесла шоколадку или леденцы.

– Мацу надо обязательно кушать! – Бабушка погладила его по голове.

– Почему обязательно? – испугался внук.

– Когда евреи бежали из Египта, у них кончилась еда. И Бог послал им манну небесную. Они замесили её водой, и получились вот такие коржи. В память о тех днях все евреи на Пасху кушают мацу. Я тебе завтра в бульончик её положу, увидишь, как вкусно.

Лёвушка задумался. Как может с неба сыпаться манка? Как снег? Или дождь? Наверное, бабушка что-то напутала. Но ему было лень переспрашивать, и он только молча кивнул головой, когда она ещё раз переспросила, вкусно ли угощение.

Через неделю уже бабушка Даша предупредила внука, что завтра, в воскресенье, они пойдут в церковь очень рано, в шесть часов утра. Родители ругать его не будут, потому что она предупредила, что возьмёт его с собой на базар. Всё это Дарья Ивановна говорила тихим загадочным голосом, и у Лёвушки кожа отчего-то покрылась морозными пупырышками. Но что сильнее страха? Конечно же – любопытство! И назавтра в шесть утра он постучал ей в окошко.

По дороге в церковь бабушка суетилась, оглядывалась по сторонам, как шпион, за которым следят чекисты. У самой церкви он увидел множество людей, в основном старух. Перед входом прохаживались двое мужчин в одинаковых плащах и шляпах и сверлили взглядом каждого, кто входил в церковь.

Лёвушка заметил, что старухи несли плетёные корзинки, покрытые платочками, из-под которых выглядывали раскрашенные яйца и пасхальные куличи. Старухи целовались со знакомыми, а может, и с малознакомыми людьми, что-то шептали друг дружке на ухо, и бабушка Даша радостно поздоровалась с такой же, как она, дородной старухой, деликатно расцеловалась, а её знакомая, ущипнув за щёку Лёвушку, чмокнула его в нос и протянула яйцо невероятно яркой раскраски. Затем на крыльцо вышел священник в окружении таких же бородатых мужчин, моложе его, да и одетых скромнее, хотя бедным их убранство нельзя было назвать из-за расшитых серебряной нитью зелёных балахонов и позолоченных крестов. Сопровождающие несли синие и зелёные флаги, свисавшие перпендикулярно земле, и на флагах были те же лики, которые он видел в церкви на портретах. Мужчины вполголоса что-то пели, а священник окроплял людей водой из серебряного ведёрка. Несколько капель упали на лицо мальчика, и он рассмеялся, так щекотно и приятно было прикосновение воды. Бабушка, торопливо сдёрнув платок со своей кошёлки – и как Лёвушка не заметил её! – подставила её под руку священнику, и он, задержавшись на какую-то долю секунды, щедро посвятил водой её пасочки, колбасу, яйца, отчего бабушка радостно закрестилась, и только сейчас Лёвушка услышал слова, которые все вокруг бормотали нараспев: «Христос воскрес, Христос воскрес».

Лёвушка зачарованно смотрел на удаляющуюся спину священника, который окроплял, ловко взмахивая кисточкой, дальних старушек у ограды, и вдруг подумал о том, о чём никогда не думал. Бабушек у мальчика было аж две, а дедушек – ни одного, они ушли на войну, когда его не было на свете, – и там пропали. Но если взрослые говорят, что «пропали», то, может, и объявятся, может, они заблудились, забыли, где их дома, забыли лица близких, и теперь живут среди нас, никого не узнавая, ничего не помня. Как было бы здорово, если б этот неторопливый седобородый мужчина, перед которым все склоняют головы, оказался вдруг пропавшим дедушкой! Лёвушка представил, как он вечерами взбирался бы к нему на колени и старик рассказывал ему разные истории, рассказывал о войне, рассказывал бы, о чём он разговаривает с Богом, когда за последним прихожанином закрываются двери храма, быть может, дедушка по секрету рассказал бы, что ему говорит Бог. От этих мыслей запершило горло, и он беззвучно заплакал, настигнутый тоской по дедушкам, которых не знал и потому никогда о них ранее не думал.

А бабушка шла домой весёлая, помолодевшая. Лёвушкины слёзы вскоре просохли – и на душе стало легко и весело, и дело вовсе не в пяти рублях, которые подарила бабуля, поздравив с Пасхой и трое кратно расцеловав внука, а в том, что он приблизился к такому, что пока не мог ни объяснить, ни выразить словами, и лишь досадовал, что пришли они в церковь поздно, когда все уже расходились по домам.

Прошёл ещё месяц, за ним – другой. Лёвушка по-прежнему исхитрялся придумывать увёртки и каверзы, сохраняя хрупкое равновесие в отношениях с прародительницами, которые продолжали жить в счастливом неведении, да и под половицей лежал не один, а целых три спичечных коробка, туго набитые деньгами. Сами деньги ещё не стали главной страстью в его жизни, игра эта надоела, как надоедает любая, даже самая дорогая игрушка, и копил он свои бумажки теперь «на потом», на ту жизнь, где ему никто не станет указывать, что делать и с кем дружить. И уже не деньги манили его в походы с бабушками, а старый священник и раввин[9], которых Лёвушка втайне от родни возвёл в ранг своих дедушек. Он берег эту тайну и верил, что настанет день, когда она объявится всему миру, и тогда настанет другая жизнь – волшебная, весёлая, которую люди видят только в темноте зрительного зала на большой белой простыне. Произойдёт это так. В один тёплый воскресный день бабушки уйдут, не взяв его с собой. Потом придёт бабушка Даша, которая приведёт священника, за ней – бабушка Роза с раввином, все сядут за праздничный стол, и бабушки объявят, что нашли своих пропавших без вести мужей, и нашли их благодаря Лёвушке. Мама с папой будут удивляться и станут разговаривать с сыном, как со взрослым. А главное – их семья станет весёлой и дружной.

Когда это произойдёт, мальчик не знал, но верил, что всё будет именно так.

А потом в доме начали происходить странные события. Однажды вечером, как всегда собравшись в кино, мама вдруг присела на кровать и замотала головой.

– Что, опять? – встрепенулся папа и быстро загасил папиросу, поплевав на огонёк.

– Ой, тошнит, сил моих нет! – прошептала мама и, как была в пальто, так и завалилась на кровать.

Лёвушка испугался, хотя всё, что происходило в последние месяцы, казалось ему более чем странным. Вроде мама ела как обычно, но живот её вдруг стал расти, словно мама нечаянно проглотила футбольный мяч, который внутри её кто-то постоянно накачивал, и по утрам её всегда тошнило. Витька объяснил, что в животе у мамы прячется ребёнок, то ли мужик, то ли девка, но Лёвушка ему не верил. Как может кто-то прятаться в животе, когда там, во-первых, темно, а во-вторых, совсем нет свежего воздуха. Но прошло ещё несколько недель, и однажды, когда он играл во дворе «в Чапаева», началась беготня, суета, и подъехавшая машина с красными крестами на боках притормозила у их ворот. Через минуту санитары уводили маму под руки, а растерянный папа с галстуком на голой груди и в своих легендарных трусах пытался помочь супруге поставить ногу на высокую подножку машины. Лёвушка скривился и заревел, но папа, быть может, впервые в жизни погладил сына по голове и дрожащими губами прошептал:

– Не плачь, всё будет хорошо. У женщин всегда так.

На следующий день мир опрокинулся вверх тормашками. Случилось это утром, когда мальчик открыл глаза и увидел в квартире… двух бабушек, сидевших рядышком на продавленном диване. Он быстро сомкнул ресницы, решив, что это сон, но ничего похожего ему не снилось, он хорошо помнит, что секунду назад снился парусный кораблик, море, облака, а бабушек в том сне начисто не было. Осторожно открыв глаза, Лёвушка убедился, что это не сон. Бабушки разговаривали друг с дружкой, и хотя они говорили шёпотом, чтобы не разбудить внука, хотя в их диалоге тянуло сквозняком былой вражды и неприязни, но они – разговаривали, не обращая внимания на папу, который бродил по комнате, глупо улыбался и почему-то икал.

– От смотрите, Розалия Соломоновна, яка пелёночка. Байкова! И распашонка байкова. Ребёнку тепло будет, я думаю.

– Вы что же, купили это всё заранее? – Сваха подозрительно щупала сухонькими пальцами обновки.

– А як же ж! Потихонечку, понемножечку.

– Не знаю, не знаю, – озабоченно морщила лоб собеседница. – У нас не принято покупать вещи заранее.

– Так то ж у вас, у ивреев, не принято, а у нас можно! – незлобиво, но с каким-то двойным дном парировала гордая собой Дарья Ивановна.

Но бабушка Роза не могла оставить последнее слово за кем-то, поэтому наморщила носик, покачала головой:

– И вы таки купили розовое! Нельзя наперёд покупать. А если б родился мальчик?

Бабушка Даша тоже сражалась за последнее слово как львица.

– А я знала, что будет девочка! Я когда Машку носила, так у меня живот тоже книзу был, как у вашей Софы, невестки моей, – и, толкнув сына локтём, строго прикрикнула: – Не мацай лапами вещи! И не кури. И што это за запах с утра пораньше?

– Так я ж согласно обычаю, – виновато улыбался папа. – За здоровье новорождённой. Чтоб росла на радость.

Лёвушка наблюдал эту сцену в щёлочку между одеялом и подушкой, и какая-то неясная тревога проникала в его душу. На следующий день он увидел свою сестру. Собственно, назвать это сестрой у него не поворачивался язык, потому что сморщенный комочек, упакованный в конверт из одеяльца, тонко пищал и чмокал мамину грудь. Папа суетился, переставлял тазики, ванночку, двигал кастрюли, ронял тарелки, и всё у него падало из рук, причём с таким грохотом, что дворовые коты взлетали на верхушки деревьев.

На Лёвушку никто не обращал внимания, и он, если б захотел, запросто мог убежать с Витькой в город, но что-то тянуло его в дом, где неприятный холодок полоскал желудок, едва он видел бабушек, мирно беседовавших всё на том же диване.

– Ну, шо то за имя Эсфирь? Шо то, я спрашиваю, за имя?

– Хорошее имя. Библейское.

– Ото ж бо! Як дытына будет жить с таким имянем? А чем вам не нравится Галя? Хорошее имя.

– Эсфирь звали мою маму.

– Ну так шо ж?

– А Галь у нас в роду не было.

– Так будет!

– Но Галя – не еврейское имя.

– Ой, Роза Соломоновна, хто тебе сказал, шо ця дытына – иврейка?

– А кто ж она, по-вашему? – гордо поджала губы собеседница.

Бабушка Даша, почесав иссечённый морщинами подбородок, задумалась. Не то чтобы не хотелось обидеть родственницу – на это ей было начхать, но действительно, а кто же по национальности будет очередная внучка, если родители были представителями разных народов? Поразмышляв, бабушка Даша отрезала:

– Хто-хто! Советська дытына! По имени Галя!

Через неделю обе бабушки сидели во дворе и качали коляску. Руки их крепко сжимали никелированную ручку, они толкали коляску вперед-назад, и ни одна из них не отнимала руку ни на секунду, словно боялась отдать преимущество сопернице. Справедливости ради стоит отметить, что коляску они купили вскладчину, поровну, копеечка к копеечке, и поэтому коляску и то, что в ней сопело и чмокало, они считали своей неделимой собственностью.

То, что неясно тревожило Лёвушку в эти последние недели, то, чего он боялся, обрушилось, придавив своей тяжестью, как внезапный грозовой ливень прибивает кусты у забора.

Солнечным днём мальчик кружил возле бабушек, чутко прислушиваясь к их разговорам, и вдруг – во двор вышел папа. Он даже не вышел, а вылетел, как Чапаев, застигнутый врасплох белогвардейцами, – в одном исподнем, только вместо сабли и маузера родитель в одной руке вертел ремень, а в другой… в другой – он сжимал пять спичечных коробков.

Подлетев к лавке, папа надрывно закричал:

– Что это? Я тебя спрашиваю: что это?!

– Деньги, – прошептал Лёвушка, проваливаясь в бездну.

– Я вижу, что деньги! Где ты взял? Украл?!

– Нет…

– Где?! – Ремень со свистом взлетел над папиной головой.

– Нашёл…

– Где?!!

– Это мне бабушки давали, – скривил губы мальчик, и слёзы поползли по щекам.

– Что?! Они тебе дали сорок три рубля? Розалия Соломоновна? Мама?!

Бабушки очумело закивали головами и уставились друг на дружку, не понимая, какое отношение к сбережениям внука имеет та, что сидит рядышком на скамейке.

– Да, – сказала Роза Соломоновна, поднимая градус своего достоинства. – Я давала ему деньги, чтобы он не ходил с ней в церковь, а ходил со мной в синагогу.

– Шо?! – всплеснула руками Дарья Ивановна. – Я ж давала ему гроши, щоб ходил только со мной, а у неё не брал!

Бабушки скрестили клинки взглядов, а затем вонзили их в лицо внука.

– Ах ты ж, зараза! Нехристь! Иуда!

– Вейз мир! Кого я имею! Кого я имею на старости лет!

Папа ничего не понял из причитаний старух, но ему достаточно было их обоюдного огорчения, чтобы ремень со свистом полоснул сына по заднице. Лёвушка взревел, окна распахнулись – и первые зрители дворового скандала удобно облокотились на подоконники, ожидая продолжения.

– Ах ты шпион! – кричал папа, пытаясь достать ремнём уворачивающегося сына. – Бандит! Враг народа!

– Так его! Так! – вдруг вырвалось у бабушки Даши, и, самое странное, – бабушка Роза не только не возразила ей, но ещё горестно поддакивала обиженным подбородком.

Этого Лёвушка стерпеть не мог. Взлетев по веткам на верхушку высоченного тополя, размазывая сопли пополам со слезами, он закричал:

– А Бога нет! Да здравствует товарищ Сталин и Октябрьская революция!

Наказание усугубилось «конфискацией имущества», и, хотя на отнятые у него деньги ему купили новые ботинки, мальчик не хотел даже смотреть на них, не то что носить. Бабушки с ним не разговаривали и даже варенье присылали через маму. Они теперь души не чаяли друг в дружке и целыми днями просиживали скамейку и о чём-то шептались, но больше всего Лёву огорчало, что они перестали брать его с собой, не замечали его тоскливые взгляды, которыми он провожал их по пятницам и воскресеньям, и откуда им было знать, что внук думает вовсе не о деньгах, а о своих придуманных дедушках, по которым очень соскучился.

Через несколько месяцев обиды зарубцевались, и жизнь покатилась по своей ухабистой колее, оставив позади огорчения и обиды. Лёвушка пошёл в школу, сестричка, которую в порядке компромисса назвали Евой (наверное, по причине того, что у жены Адама вовсе не было никакой национальности), начала разговаривать, бабушки опять поссорились из-за какого-то пустяка, и опять между ними вспыхнула война за обладание внуками, правда, не такая жестокая, как прежде, ведь если одна успевала увести с поля боя Еву, то второй доставался Лёвушка.

Ему уже разрешали ходить на улицу без взрослых, тем более что в школу-то он ходил сам, и однажды мальчик побежал к синагоге, но на двери висел большой замок. Лёвушка не знал, что синагогу закрыли власти, посчитав её рассадником вредных идей, он решил, что раввину надоело ждать, когда его призовут занять своё место в их семье, он обиделся и уехал. Глотая слезы, мальчик помчался к церкви, долго ждал у дверей, не решаясь войти. Людей в тот день в церкви было мало, и, немножко устав, он всё-таки осмелился заглянуть в приоткрытые двери храма. На том месте, где всегда стоял его дедушка, стоял совсем другой человек, тоже в рясе, но моложе. Увидев мальчика, который кого-то высматривал в тёмных углах храма, священник поманил его пальцем.

– Заблудился?

– Н-нет, – дрогнувшим голосом ответил Лёва. – Я… я дедушку ищу. Такой высокий, седой. В такой же одежде, как у вас…

– Его уже нет, – тихо ответил священник и забормотал какую-то молитву.

Мир в этот день рухнул, и Лёва теперь не знал, как ему жить дальше.

Следующими примечательными этапами в жизни были первая двойка, первая вырванная страница из дневника, первая сигарета, выкуренная в школьном туалете, первый вызов родителей к директору, первая влюблённость в пятом классе, когда он отрезал предмету обожания полкосы, первый глоток вина на выпускном вечере. Бабушки уже не тискали его, не покрывали лицо внука обильными поцелуями (всё-таки он теперь вырос и стал на голову выше их), но по-прежнему кормили вареньем, монотонно читали наставления и тихонечко гордились им, полагая, что мальчик пошёл в дедушек, которые, как известно, пропали без вести. Лёва иногда вспоминал дедушек, и каждый раз щемило сердце, а потом их лица растворились в его сознании, как и многое, что было связано с детством.

После школы он пошёл работать на завод, а когда принёс свою первую получку, мама почему-то заплакала, а отец суетливо достал из буфета чекушку, налил две стопки и, смущённо откашлявшись, сказал:

– Ну, давай, по маленькой. На почин, значит.

Осенью его призвали в армию, во флот. Мама огорчилась, потому что во флоте надо было служить на один год больше, но Лёвушка был рад, что во флот, ведь он никогда не видел моря. На курорты они по причине своей бедности не ездили, большую воду он видел только в кино, а тут – пожалуйста, даром смотри на это море – и делай с ним, что хочешь.

Служил он на подводной лодке, служил нормально, без поощрений, но и без наказаний, только всегда хотелось кушать, а в море никаких магазинов и ларьков не было. На третьем году службы он получил письмо от родителей, в котором кратко сообщалось, что умерла бабушка Розалия Соломоновна. Умерла тихо, никого не мучила, правда, недолго болела перед смертью. Комнату её забили досками, это будет для Евы, когда она вырастет и выйдет замуж, а в остальном – всё по-прежнему. Соседи, как известно, порядочные сволочи, хоть и родня, никто не хочет красить забор к праздникам, тётя Аня завела злющую собаку, которая укусила папу, который в ответ набил морду дяде Алику, за то, что тот сказал собаке «фас», а в остальном – всё как обычно, ждут его домой.

Прочитав письмо, Лёвушка хотел заплакать. Но не мог. Он понимал, что никак не успел бы на похороны бабушки Розы, ведь когда она умерла, их подводная лодка шпионила за американским авианосцем, и письмо пролежало на базе флота три месяца. Но человек умирает не тогда, когда умирает, а когда об этом узнают его близкие. Никто не умирает сам по себе. И всё-таки не мог он оплакать её. Не получалось. Да и люди были вокруг, на подводной лодке места мало, и ему оставалось только вспоминать её ласковые руки, пытливый взгляд и по-прежнему чувствовать огромный океан её любви, в котором ему было так уютно и хорошо. Даже сейчас.

Объявили демобилизацию, и Лёвушка поехал через всю страну домой. Многие девушки в поезде засматривались на его красивую форму, да и сам он был парень хоть куда, но старший матрос не замечал девушек, всю дорогу он смотрел в окно, подложив под голову деревянный чемоданчик, в котором лежала большая океанская раковина для сестры, десять коробок «Казбека» для отца, пуховый платок для мамы и тёплый халат для бабушки Даши. И ещё в чемодане лежали письма и дембельский альбом с фотографиями в разрисованных голубями рамочках.

Родной двор оказался на удивление маленьким, словно здесь жили гномы. Покосившиеся скворечни вторых этажей, похожие на пряничные домики, казалось, притащили из сказок братьев Гримм. Дома, оказывается, с возрастом усыхают, как люди, на их стенах появляются морщины-трещины, а может, отвык он, забыл, вырос, да и сумерки мешали хорошенько всё разглядеть. Лёвушка приехал вечером, но никому не сообщил о своём приезде. Окна в доме были мертвы, лишь в окошке бабушки Даши слабо светилась то ли керосиновая лампа, то ли свеча. Присев на скамейку, он долго курил. А потом постучался в дверь.

Ему никто не ответил. Дверь была не заперта, и он – вошёл. Бабушка Даша лежала на тахте, прикрывшись старым полушубком. Увидев внука, она слабо улыбнулась:

– А я знала, что ты сегодня приедешь. Сон видела.

На столе он увидел большую вазу, в которой искрились рубиновые огоньки его любимого варенья, рядом лежала серебряная ложечка и чистая салфетка, расшитая красными петушками. Злосчастный ком вновь закупорил горло, он проглотил его, нагнулся, поцеловал бабушку в лоб:

– Что, нет света?

– Есть. Я свечу нарочно зажгла. Сегодня год, как Роза умерла.

И только теперь Лёвушка заплакал. Совсем как мальчишка, он опустился на колени перед диваном и спрятал лицо в таком родном, уютном животе, и рыдал горько и громко, как когда-то в детстве, и никак не мог выплакать боль, копившуюся целый год. А женщина гладила его тонкий ёжик солёных, как водоросли, волос, и шептала:

– Поплачь, дытына, поплачь, она так тебя любила.

Утром не было команды «подъём», но он всё равно проснулся рано. На столе стояла грязная посуда – свидетельство бурной ночной встречи. Родители и сестра ещё спали, и Лёва вышел во двор.

Курить натощак было вредно, но он уже успел пообещать себе, что лет через пять курить по утрам не будет. Сейчас можно. Пока ты молод, силён, пока у тебя хороший аппетит и сильные руки, пока перед тобой открыт весь мир, можно всё. Кто-то неслышно присел рядом, глухо буркнул: «Привет», – и он увидел Витьку.

– Привет! – он крепко пожал руку троюродному брату, заметив, что вся она в наколках, изображавших русалок и хищных птиц. Кривая строка бежала от локтя до запястья: «Не забуду мать родную». Родители ещё ночью успели сказать, что Витька неделя, как вернулся из тюрьмы, куда ему определила дорогу дворовая молва ещё с детства. Наверное, он сходил туда только затем, чтобы успокоить общественное мнение, а вообще-то ничего страшного и уголовного в нём не было. Ну, грабанул ларёк – с кем по молодости не случалось.

– Ну, как ты? – хрипло спросил дружок, молча отняв у него недокуренную сигарету. – В морфлоте кантовался?

– Да. На подводной лодке.

– Ого! А я два года на нарах вшей давил.

– Знаю.

– Хорошо, что знаешь, меньше рассказывать. Ты как насчёт пивка?

– Сходим, только мне сперва на кладбище. Извини.

– А-а, – понимающе кивнул Витька. – Тоже надо. Она когда умерла, то в руках твою фотку держала.

– Не надо о ней…

– Я чего? Я – так. Хочешь, пойду с тобой? А потом пивка в парке качнём.

– Ладно, пошли.

На кладбище он долго искал могилу, спрятавшуюся под ивовым водопадом над соседними памятниками. Нашёл случайно, хотя родные и растолковали, где искать. Наверное, волновался. На кладбище он был впервые в жизни, как тут не растеряться, да ещё эти странные мысли, что под каждым камнем лежит человек… Бабушка Роза на фотографии, перенесённой на фаянсовую тарелочку, выглядела грустной и доброй. Она смотрела прямо на него. Лёвушка присел на корточки, хотел молча поговорить с ней, но не мог: то ли Витька мешал, то ли нужные слова испарились. Пока курил, решил, что поставит ей памятник. Красивый, большой, а ещё на гранитном камне выбьет имя и фамилию дедушки, который пропал на войне. Родители по-прежнему жили бедновато, и памятник им не поднять.

На выходе из кладбища Витька сорвал с ворот какой-то листок и, усмехнувшись, протянул другу:

– Заработать хочешь?

Лёвушка прочитал объявление:

Чуть ниже был написан адрес синагоги.

Лёвушка, сложив объявление, засунул его в карман и облегченно вздохнул:

– Ну, где твоё пиво?

На следующий день он стоял перед дверью синагоги и что было сил стучал в толстую, почерневшую дверь с растрескавшейся резьбой. Через некоторое время её открыл сгорбленный старик в чёрной тюбетейке на плешивой голове.

– Ша-ша, зачем так стучать? Здесь глухих нет!

– Так я уже десять минут как стучу, – виновато объяснил Лёва.

– Горит у них всё, – пробормотал старик. – Кого тебе надо?

– Я по объявлению. – Лёва протянул ему клочок бумаги.

Старик посмотрел на объявление, затем – на Лёву, но дальше порога не пустил, а повернул голову в тёмную утробу помещения и визгливо крикнул:

– Ребе! Реб Лейзер! Это к вам!

Лёвушка сразу узнал раввина, но как же он постарел! Пепельного цвета волосы комьями торчали из-под ермолки, падали на изрытое морщинами лицо, и если бы не глаза – некогда весёлые и лукавые, а сейчас чуточку погасшие, настороженные, – он бы его не узнал. Узнал по глазам, в которых осталась печаль, которую он хорошо запомнил. Печаль человека, который уже ничего не ждёт от этой жизни и ничего от неё не требует.

– Вы ко мне? – тихо спросил священнослужитель.

– Да, я по объявлению, – почему-то заикнулся бывший матрос. – Я слышал, что вам нужен пекарь, чтобы печь мацу.

Раввин пожевал губами, осмотрел Лёву с ног до головы и так же негромко спросил:

– А ты умеешь печь мацу?

– Нет, но я знаю… Я на флоте коком был…

– Кем?

– Поваром! Я знаю, что надо взять муку, воду, – Лёвушка лихорадочно вспоминал, что писалось о маце в старой книге, которую он взял из комнаты бабушки Розы. – Я уже ел вашу мацу! – внезапно вспомнил он. – В детстве меня бабушка к вам водила. И вас я знаю.

– Какая Роза? – насторожился раввин. – Шимкович?

– Нет. – Лёвушка назвал свой адрес. Взгляд раввина потеплел.

– Так ты наш?

– Д-да. Бабушка часто ходила к вам и меня с собой брала.

– И родители твои тоже евреи? – полюбопытствовал старик. – Что-то я тебя не припоминаю.

– Д-да, – не совсем уверенно произнес Лёв ушка.

– А паспорт у тебя есть?

– Нет. Я только демобилизовался. Вчера домой приехал.

– Хорошо. А где ты живёшь?

– Тут, недалеко. – Лёвушка назвал адрес. – Я же говорил вам.

Старик ещё раз неспешно оглядел его с ног до макушки и негромко произнес:

– Хорошо, тебе сообщат. Через три дня.

Прошло три дня. Лёва помог отцу перебить расшатавшиеся ступеньки лестницы, смеясь, они приколотили половицу, под которой он прятал свой скарб, наконец, чтобы отвлечься и не ударить в грязь лицом, испёк дома мацу. С пятой попытки ему это почти удалось. Корж получился твёрдым и относительно светлым. Он надкусил его, пожевал, вспоминая, такой ли вкус был у мацы, которой его потчевала бабушка Роза. Не вспомнил. То ли губы забыли, то ли ещё что-то.

Прошёл четвёртый день, но никто ничего не сообщал. На пятый день он рисовал памятник, который поставит бабушке, пытаясь подсчитать, сколько понадобится денег. Он нарисовал семь памятников, денег требовалось немного, если учесть, что он его будет ставить сам, в крайнем случае, отец с Витькой помогут. Конечно, вопрос в ограде, железная ограда потянет на приличную сумму, но это потом. Не всё сразу.

На шестой день Лёва не выдержал и с самого утра направился к невысокому каменному зданию, вросшему по колено в асфальт. Дверь ему открыл всё тот же старик и, ничего не спрашивая, крикнул в темноту помещения:

– Лейзер, опять этот «гой» пришёл! Выгнать?

Оттесняя служку, на порог вышел сам ребе.

Сжав кулачком бороду, он укоризненно покачал головой, распевая, как молитву:

– Ой, молодой человек, вы таки аферист! Кто вам сказал, что так просто стать евреем? Почему вы решили, что сможете обмануть меня?

– Я не хотел обманывать, – ледышки слов вылетали тяжело, как на допросе, – моя бабушка…

– Не трогайте бабушку, она здесь не участвует. Скажите лучше, кто такой ваш папа? Или не говорите, потому что вам нечего сказать. Потому что я всё знаю, кто ваш папа и ваша семейка вообще!

– Я хотел поставить бабушке памятник, – с обидой пробормотал Лёвушка. – У меня нет денег, а вы написали, что пекарь у вас получает большие деньги. И вы ничего такого про еврейское не спрашивали.

Сторож хотел заслонить своим тщедушным телом раввина, вытолкать матросика на улицу, но раввин придержал его порыв и кивнул Лёвушке:

– А ну-ка, пойдём со мной!

Он завёл Лёвушку в большую залу, знакомую ещё с детства. И шторы были те же, и тот же резной шкаф, куда запирали свитки Торы, и отполированные скамейки, только все вещи стали старше, словно они имели особенность стариться с людьми.

– Садись! – раввин указал Лёвушке на стул возле кафедры и нахлобучил ему на голову чёрную ермолку. – Здесь нельзя ходить непокрытым.

– Я знаю, – негромко произнёс Лёвушка и поправил ермолку, чтобы не упала.

– Он знает! – вздохнул раввин. – Все всё знают и ничего не делают со своими знаниями. Они всё знают, как жить, но жить не умеют. Ну, рассказывай.

– Что рассказать?

– Про бабушку, про памятник, про мацу, наконец. Ты действительно знаешь, как её надо делать?

– Теоретически, – не осмелился солгать посетитель.

– Понятно. Послушай, как тебя зовут?

– Лёва.

– Хм, Лёва! Так вот, Лёва, что я тебе скажу. То, что ты любишь бабушку и хочешь поставить ей памятник, говорит в твою пользу. Значит, человек ты хороший, хотя и нахальный. Но поскольку ты не совсем еврей, то есть не полностью, я не могу поставить тебя работать в пекарне. Не потому что я не хочу. Такой закон. Ему тысячи лет, и это такой закон, который писал не человек. То, что пишут люди, можно, за редким исключением, извиняюсь за выражение, порвать и повесить в одном месте, а то, что написано не человеком, а ты сам понимаешь кем, нельзя нарушать. Ты меня понимаешь?

Лёва озадаченно почесал затылок:

– Как это… не человек писал? А кто?

Раввин с минуту молча смотрел в удивлённые глаза парня, затем грустно выдохнул:

– М-да…

Посетитель заёрзал на скамье и обиженно буркнул:

– Разве я виноват, что я не совсем еврей?

– А я виноват, что родился евреем?

– Нет, – вырвалось у Лёвы.

Священнослужитель беззвучно рассмеялся и даже помотал головой, чтобы отогнать неуместное в данную минуту веселье.

– Ну и хорошо. Так не обижайся. Устроишься на работу, если надо, я тебе помогу, как смогу, заработаешь и, даст Бог, поставишь бабушке памятник.

– Скажите, товарищ раввин, – заикнулся от волнения Лёва, сбитый с толку радушным тоном собеседника. – А что надо сделать, чтобы стать евреем?

Ребе с удивлением смотрел на него из-под толстой оправы очков с не менее толстыми линзами.

– Зачем тебе становиться евреем? Поверь мне, это головная боль.

– Почему?

– Видишь ли, когда ещё стоял Иерусалимский храм, был у нас такой обычай. Перед праздником Пасхи мы брали козла, украшали его лентами, цветами и с музыкой выгоняли в пустыню. Люди веселились, пели, танцевали, а испуганное животное убегало в пустыню, радуясь, что за ним не гонится мясник с ножом. Это была наша жертва Богу.

– Ну и что?

– Как что? Мы так долго гоняли козлов в пустыню, что они в конце концов стали нам мстить. Теперь гоняют нас. Слышал такое: «козлы отпущения»? Так тебе это надо? Я ведь вижу – не надо.

– Скажите, товарищ раввин, – Лёва встал, придерживая рукой ермолку, – когда я был маленьким, бабушка приводила меня сюда. А другая бабушка водила меня в церковь. У них разные национальности. Я боялся их обидеть, поэтому ходил и к вам, и в церковь.

– Ну, видишь, надо выбирать что-то одно! – печально развёл руками священнослужитель. – Хорошо, что ты понял наконец.

– Я не об этом. Ребёнком я хотел увидеть Бога. В церкви много икон, и я понимаю, что люди хотели видеть Его, чувствовать Его взгляд, поэтому они и рисовали Его, но иконы были разные и – откуда художнику знать, как Он выглядел? А в синагоге вообще нет портретов. Помню, я ещё удивился, откуда вы знаете, какой Он?

– Ты опять как ребёнок, – усмехнулся старик, – обязательно хочешь увидеть. Боишься, что тебя обманут?

– Но все Его хотят видеть.

– Хотят, конечно. Каждый хочет. В этом весь фокус.

– Ну да… конечно… – сбивчиво согласился Лёва. Раввин пожевал губами седые усы.

– Ты ищешь Бога. Вот что я тебе скажу. Ты обязательно найдёшь Его. Потому что Бог всегда идёт навстречу тем, кто Его ищет, и идёт значительно быстрее, чем нам кажется. Береги в себе это желание. Многие хотят Его видеть, но у них не хватает терпения, у них всё на авось. Терпение и вера – вот что я тебе скажу. И вот ещё, – он полез под стол, достал оттуда коробку, яркую, всю в рисунках и буквах еврейского алфавита, и протянул её Лёвушке. – Это маца. Когда будешь думать о бабушке, о Боге или о чём-то хорошем, когда тебе будет очень больно или очень радостно – съешь кусочек. Это всегда помогает. Когда ты будешь есть мацу, Бог с тобой заговорит.

Выпадают в жизни каждого проклятые дни, когда ты теряешь родного человека. Вот и бабушка Даша отмучилась после удара, парализовавшего не только тело, но и речь. Правда, родных она мучила недолго, всего-то неделю, как говорится, – опомниться не успели, но Лёвушке эта неделя показалась бесконечным кошмаром, особенно в те минуты, когда к бабушке возвращалось сознание и она тянулась к нему, хотела что-то сказать, но не могла и, закатывая глаза к потолку, лишь невнятно стонала. Он терялся в догадках, но именно тогда, сидя на постели и крепко сжимая старую, высохшую ладошку старухи, понял, что люди всё самое главное оставляют на потом, и среди этого главного есть те слова, которые можешь и не успеть произнести…

Он решил похоронить покойницу возле бабушки Розы, и хотя директор кладбища божился, что это невозможно, плёл историю про какие-то грунтовые воды, смещение пластов земли, прокурора, который от нечего делать шастал среди могил, фиксируя законность того или иного надгробья, наконец, про национальность бабушки Даши, которая ну никак не может лежать в этой части кладбища, Лёва, отрешённо глядя на грязную стену кабинета, сплошь увешанную эмалированными табличками с горькими сентенциями, механически стал выкладывать на стол один червонец за другим. Директор рванулся к двери, рванул штору на окнах и, припрыгивая, сдавленным голосом бормотал: «Хватит, хватит, что за человек, ей-богу!»

И вот этот долгий тягостный день подошёл к концу, и он уже стоял у свежевырытой могилы, рядом с которой поставили гроб с телом бабушки Даши. Отец с матерью молча всхлипывали – мать громче, отец шмыгая носом – и испуганно ждали, когда Лёвушка даст команду кладбищенской команде забивать гроб и опускать его в землю. Их пугала не смерть старухи – всё-таки пожила своё, дай Бог нам дожить! – а внезапная взрослость и решительность сына, который ничего не говорил, не спрашивал и смотрел на людей, как на неодушевлённые предметы – равнодушно.

А Лёвушка долго стоял над гробом и по-прежнему молчал. Он смотрел на переплетённые старушечьи пальцы с тёмно-коричневыми пятнами на коже и вспоминал, сколько раз эти руки гладили его, стирали его маечки, кормили вареньем. Господи, сколько же человек за свою жизнь переделывает руками всякой работы!

Он наклонился над гробом, крепко сжал холодную руку бабушки и прикоснулся к ней долгим поцелуем, затем резко отстранился, кивнул похоронной команде и, присев на оградку могилы, где лежала бабушка Роза, закурил.

Он старался не смотреть на могилу, куда опустили гроб с телом покойницы. Выкапывая яму на узкой полоске земли, кладбищенские старатели переусердствовали, обнажив краешек гроба, в котором лежала бабушка Роза. Смотреть на это ему было невыносимо больно, даже сердце кто-то сжал железными пальцами, но, наверное, впервые бабушки были так близко друг к дружке.

Отец и пара-тройка родственников торопливо забрасывали гроб комьями земли. В мыслях они уже наверняка были за поминальным столом, и не оттого, что были беспробудными пьяницами или чёрствыми людьми. Молчание Лёвушки пугало, а им хотелось поговорить. Даже о бабушке Даше. А на кладбище особо не разговоришься.

На поминках Лёва не произнёс ни слова, хотя все ждали, что он скажет о бабушке что-то хорошее, значительное. Не сказал. Просто сидел, уставившись взглядом в одну точку, и медленно жевал кусочек мацы, которую перед тем смачивал красным вином в толстом стакане. Затем так же молча встал из-за стола, вышел во двор, отворил калитку и пошёл к реке. Родные проводили его сочувственным шёпотом. Странно, чтобы внуки так горевали за бабушками. Обычно детство оставляет там другие воспоминания – игры, ссадины, первые буквы, но никак не старческие руки, готовые в любую минуту подхватить, уберечь, приласкать.

Выйдя к реке, Лёва пристроился на невысоком холме, откуда были видны и мост, и мелкий лес на другом берегу, расстелил на траве пиджак, предварительно вытащив из него сигареты со спичками, затем достал из бумажника фотографию, на которой две празднично одетые бабульки держали его руки. Лица у них были очень сердитые, ведь они вечно враждовали, осыпая друг дружку, как горохом, страшными проклятиями. Может, смерть помирила их? И может ли смерть примирить с чем-то?

Лёва лёг на спину и увидел бледно-голубое безоблачное небо. Говорят, именно там существует тот свет, где люди отдыхают от страстей, от работы, свет, где живут вечно, присматривая с высоты за близкими и вымаливая у Бога немножечко счастья для своих. Так говорят…

Интересно, а как он устроен, тот свет? Неужели там нет никаких различий, богатые не отличаются от бедных, гении от придурков и летают только души?

Души людей отличны больше, чем лица. У души не бывает близнецов. Наверное, в том миру, где нет слов, люди объясняются прикосновением этих самых душ, оттого там всё прозрачно и нет лжи.

Но это там. Здесь, на земле всё иначе. Бывает, конечно, что и здесь соприкасаются души, наделяя их владельцев неземным счастьем, гармонией, но это случается так редко, что превращается в легенду, в слухи о чуде, которое иногда проявляет себя и в этом мире.

Но ведь есть же люди – он читал об этом, верил в это! – которые проникали во многие тайны и даже видели Бога. Старый раввин сказал, что надо идти к Нему, тогда дорога будет короче, но куда идти? Его проводницы мертвы, да и они успели подвести лишь к крылечку… Как же он не догадался об этом раньше! Ведь они, буквально разрывая его на части, водили каждая к своему Богу, чтобы показать Ему его – Лёвушку. Чтобы Бог передал весточку дедушкам, которые не вернулись с той проклятой войны, передал, что не оборвалась связь, что вот здесь, в храме, а потом – в синагоге, стоит их маленькое, сопливое продолжение и испуганно таращится на людей, которые верят, что три десятка торопливо произнесённых слов изменят что-то, очистят, подарят надежду. А он, пятилетний мальчуган, и был живым утешением для двух суровых и удивительно добрых старух, и каждая верила, что не всё потеряно, и сейчас, когда он остался один – растерянный, не знающий, как жить, ради чего жить, – он вдруг почувствовал огромное желание стать для многих, пока ещё незнакомых людей, таким же утешением и надеждой, каким он был для своих бабушек.

Он закрыл глаза, почувствовал на ресницах влагу – этого не хватало! – и захотел в последний раз увидеть бабушку Дашу, услышать её голос, ведь она ещё не улетела на небо, её душа где-то здесь, рядом, и если это не сказки, не предрассудки, то… Не открывая глаз, он молча просил её прийти, он опять превратился в маленького Лёвушку, который верил во все сказки – добрые и страшные, он повторял свои просьбы бессчётное количество раз, и, хотя произносил он их бессловесно – про себя, голову сдавила усталость, плотный столб воздуха бросал в сон, и вдруг он услышал прикосновение знакомых рук и слабый, как далёкое эхо, голос:

– Золотенький мой, не бойся, я рядом…

Он улыбнулся, и внезапно тело его оторвалось от земли, качнулось на воздухе, как кружащий лист дерева, и он полетел всё выше и выше, к небу, сердце бешено колотилось от предчувствия свидания с Тем, кого он искал всю свою недолгую жизнь.

Не забыть бы только вернуться назад…

Моё счастье, моё сердце, мой внучек дорогой, все твои беды беру на себя! (идиш).

Боже мой (идиш).

Нееврей (идиш).

Бандит (идиш).

Моя умница (идиш).

Лáзарь Изрáилевич Брóдский (1848–1904) – украинский сахаропромышленник, меценат. На его деньги была построена синагога, о которой идёт речь в повести. (Здесь и далее прим. ред.)

Рéбе – духовное лицо у евреев.

Мацá – пресные лепёшки. Традиционное угощение на праздник Песах у иудеев.

Равви́н – то же, что и ребе.