Ох и достал же всех этот пацан!

На Гошку Седова жаловались все хуторяне Кривой Косы – и стар и млад. В свои двенадцать он страшно гордился славой грозы округи и, конечно же, поддерживал репутацию – то с гимназистами заезжими подерётся, то лодку рыбацкую украдёт покататься, то свиней соседских для смеху дёгтем вымажет.

Но больше всего любил он обносить сад местной учительницы Ольги Феофановой. Яблоки в нём были сказочные. Да и сама Ольга по местным меркам была инопланетянкой – выпускница Института благородных девиц[1], независимая, красивая книгочейка. Гошке нравилось есть сладкие яблоки и наблюдать из кустов, как Феофанова причитает над сломанными им ветками.

– Негодяй! Рetit voleur…[2]

– Петя Вулё, – повторял за ней тихо Гошка.

Ему нравились новые словечки, которых до приезда на казачий хутор столичной учительницы и не слышал никто. Иногда Гошке даже казалось, что не ругает она его, а заставляет постичь что-то немыслимое и пока непостижимое.

А Феофанова всё грозила сломанными ветками в сторону дома Седовых, увещевая сорванца:

– Вот я батюшке твоему всё расскажу!

Но Гошка на этот счёт был спокоен: родители любили сына и всё прощали – лишь бы здоров был. А учительницу Седовы-старшие недолюбливали – на её столичном фоне слишком уж выпячивалось, что в их семье все были неграмотными. Вот и рос Гошка абсолютным балбесом. Но родители видели в нём будущего рыбака, которому грамотность ни к чему – была бы сила сети тянуть да удача сухим из воды выходить.

Хуторяне же давно перестали жаловаться на Седова родителям. Вместо этого они заваливали жалобами суд Донского казачьего войска, надеясь, что судья прикажет-таки высечь несносного мальчишку на площади розгами. В тамошней канцелярии сидел старый казак, который только посмеивался над бедными хуторянами и все эти жалобы отправлял в корзину – нечего по мелочам судиться. Да и лихой рубака получится из парня через пару-тройку лет. Зачем такого розгами унижать?

Если бы в те годы кто-то сказал, что он, наглец, станет в один ряд с лучшими людьми России, совершит научные открытия, подвигом своим вдохновит многие поколения на службу Отчизне, то даже любящие родители только усмехнулись бы.

Единственным, кто верил в Седова, был новый околоточный надзиратель[3] Парамонов. Он знал о жалобах и всё ждал, когда у хуторян лопнет терпение и они вместо казачьего суда обратятся в официальную полицию. Но казаки признавали только свои порядки и писать жалобы Парамонову не спешили.

Между тем околоточному очень уж нужно было наказать хулиганистого Седова и отчитаться в столицу: мол, благодаря моим стараниям казаки радостно переходят под охрану официальной полиции, оставляя пережитки прошлого.

Наверное, сбылись бы мечты Парамонова, но вот однажды, придя домой к ужину с десятком феофановских яблок за пазухой, Гошка увидел, что отец сидит за столом с худым, жилистым человеком с обветренным морской стихией лицом. Одет он был ярко, не по-здешнему, говорил громко, смеялся раскатисто. Гошка замер на пороге, не решаясь войти и помешать взрослому разговору. Отец кивнул ему и позволил присесть за стол, послушать.

Оказалось, что это Роман Болдырев – отцовский друг детства. Когда-то они вместе начинали рыбачить, но ему быстро наскучил Азов: захотелось на большие моря. Он звал с собой Седова-старшего, тогда ещё совсем юного капитана баркаса[4], да тот предпочёл синицу в руках и остался на Кривой Косе. Роман исчез, пятнадцать лет о нём никто ничего не слышал. Теперь вот вернулся в родные края настоящим морским волком.

Гошка сидел, замерев, и слушал с жадностью рассказы Болдырева. Ах, как растравили они его! Немыслимые приключения в джунглях Африки, поиски сокровищ в Индии, ночи, у костра проведённые с индейцами в Америке, – по всему миру побросало моряка. С его слов выходило, что лишь там, за границей, настоящая, стоящая жизнь. И только к ночи он заговорил о том, что и в России есть места, рядом с которыми вся эта заморская дикая красота бледнеет, превращается просто в яркую обёртку от ярмарочного леденца и ничего не стоит. О спокойной красоте Русского Севера и о том, как взрывает это спокойствие северное сияние. О богатейших запасах неведомых здесь, на Азове, рыб: нельмы, муксуна, омуля и сига; о богатых шкурах песца, о жирных тюленях и моржах, о северных оленях и белых медведях. Он рассказывал о полезных ископаемых, которые могут обеспечить богатство и процветание России на многие поколения. О невероятном мужестве, которое нужно, чтобы решиться на путешествие по Арктике. И о том, как важно русским первыми покорить Северный полюс. Но главное, что прочно засело в голове Седова, – смельчак, первым покоривший вершину Земли, навсегда войдёт в историю человечества.

Гошка не спал всю ночь.

Вот оно! Вот чего ему не хватало, что неясно мерещилось в последнее время!

В рассказах Болдырева его зацепила простая мысль: чтобы прославить на весь мир себя и Россию, всего-то и надо – куда-то там доплыть.

На рассвете Седов-младший разбудил Болдырева:

– Я готов!

Спросонок Роман с трудом понял, о чём говорит этот мальчуган, и чётко указал ему путь движения. Но не на полюс.

В обед, когда удивительный гость выспался после ночи разговоров, Гошка снова насел на него:

– Ну, как там покорять этот север-то?

Болдырев расхохотался неожиданному напору юнца и ответил:

– Ладно, напиши мне список того, что ты знаешь о навигации. Гляну…

И тут выяснилось, что Гошка… неграмотный. А из навигации знает только, что если шторм застал на Азове, то надо держать на закат, дойти до берега, сойти и узнать, куда тебя занесло. Потом же идти вдоль берега до дома. Болдырев вздохнул с облегчением: не очень хотелось ему сейчас вести серьёзные разговоры – ждал их с Седовым-старшим баркас. Он объяснил Гошке, что если тот не научится грамоте, то не сможет освоить ни одну из морских наук. А без этого даже из Азова выходить не стоит.

Гошка был подавлен. Всю жизнь он с презрением относился к гимназистам-заучкам, считая учёбу глупой потерей времени. И что же? Получается, этим занудам отличникам открыты все пути, а он, а перед ним… Как же так?…

Ольга Феофанова поливала клумбу, с огорчением рассматривая обнесённую и порядком обломанную Седовым яблоню папировку, когда сзади хрустнула ветка. Ольга вздрогнула и обернулась. В нескольких шагах от неё стоял Гошка.

– Ты?!

– Я это…

Гошка отводил глаза и кусал губы, не решаясь начать.

– Извиниться, надеюсь, пришёл? – Феофанова.

– Чо? А! Не… я по другому делу.

– Еnchanteur…[5]

– Как? Короче… Мне надо выучиться. Только быстро, пока батя с Болдыревым с рыбалки не вернулись. Хотя они, стопудово, сегодня опять засядут, так что до завтра у нас точно есть время. Смогёшь?

И Гошка впервые посмотрел в огромные и удивлённые глаза учительницы. Феофанова была настолько поражена, что сейчас её лицо вполне было пригодно для изготовления, путём опускания в гипс, маски богини удивления. Она хотела ответить, но с её уст слетали только междометия.

Гошка догадался:

– Пила, что ли, всю ночь? Лыка не вяжешь…

Феофанова остановила его судорожным жестом, сделала глубочайший вдох, вместе с которым вернулся дар речи.

– А зачем тебе это?

– Чего? – не понял Гошка.

– Зачем тебе учиться?

– Сказал, значит, надо, – насупился Гошка.

Феофанова притворно отвернулась и с увлечением продолжила полив клумбы. Гошка переступил с ноги на ногу.

– Я не понял. Смогёшь?

Феофанова покачала головой:

– Ты хамишь, тычешь взрослым, стоишь тут, сунув руки в карманы, и…

Гошка вынул руки из карманов, подошёл к ней с другой стороны, выпрямился.

– Простите меня, пожалуйста.

Это мгновенное преображение поразило Ольгу Феофанову не меньше просьбы на столь быстрое обучение, но она сдержала эмоции и спокойно посмотрела Гошке в глаза.

– Я – смогу. Но чтобы ты смог, нужно очень хотеть.

– Я очень хочу!

– Зачем? Поверь, если я соглашусь тебе помочь, это будет очень трудное путешествие длиной в несколько лет. И я должна знать, что ты не сдашься, не отступишь.

– Я никогда не сдаюсь!

– Это не ответ.

Гошка разозлился.

– Хочу настоящим моряком стать! Плюс покорить!

Феофанова растерялась.

– Плюс?…

– Плюс! Северный плюс! Горб мира!

Ольга усмехнулась, закусив губу. Гошка свирепо смотрел на неё. Если бы в этот момент Феофанова не нашла способ выкрутиться, гордый Седов развернулся бы и ушёл, а Россия лишилась бы одного из своих героев, самых решительных исследователей Севера. Но Ольга смогла. Она закашлялась, жестами попросила постучать её по спине. Гошка от души приложился, да так, что у неё и вправду перехватило дыхание.

– Всё, всё, спасибо, Георгий. Покорение полюса – действительно великая цель. По важности – вполне сравнимая с делами Петра Великого.

Гошка заинтересовался:

– А это ещё что за птица?

Феофанова собрала всю волю в кулак, чтобы не расхохотаться.

– Я расскажу, это очень интересно…

…Ольга Феофанова сдержала слово – рассказала и о Петре Первом, и ещё о многих великих людях России. Обучила Седова грамоте, истории, географии, уделяя ему много сил и времени. И Гошка тоже своё слово сдержал – не сдавался. Несмотря ни на что, не сдавался. Его упорство и талант учительницы дали прекрасный результат – Седов закончил трёхлетнее обучение не просто экстерном, а ещё и с похвальным листом.

Несмотря на это, отец был против дальнейшей учёбы Гошки, так как в семье всегда не хватало денег. Тогда он решил сбежать из дома в Ростов-на-Дону и пойти учиться в мореходные классы имени графа Коцебу. Только учительница знала о задуманном побеге и принесла ему в дорогу корзину янтарных яблок папировок – на удачу.

Ростов-на-Дону оглушил Седова. По сравнению с родным хутором он казался настоящим Вавилоном – многолюдным, непонятным, чужим.

Такое же впечатление произвела и учёба: каждый день у курсантов было по восемь уроков – нагрузка для Седова, который до четырнадцати лет был и вовсе неграмотным, невообразимая. Не только для него это было тяжело. Многие курсанты сдавались, не выдерживая высокого темпа учёбы. Только тут понял Гошка, что кажущаяся простота поступления в мореходные классы (а на первый курс принимали всех, без вступительных экзаменов), может сыграть с ним очень злую шутку. Спасало только то, что Седову очень нравилось учиться. Буквально с каждым уроком, с каждой новой темой он чуть ли не физически чувствовал, что становился на шаг ближе к своей мечте – он будет не просто капитаном, а капитаном номер один.

Положение осложнялось и отсутствием денег: накопленные перед побегом быстро кончились.

Ростов-на-Дону в те годы бурно развивался, становился главным торговым центром юга России. На сделках с сотнями тысяч тонн хлеба, угля, табака делались миллионные состояния. Город рос и в промышленном направлении – постройка судов всех размеров и назначений. Как грибы росли банки, ссудо-сберегательные конторы. Торговали кто чем мог. Город бурлил, деньги делали деньги. Но и цены были аховыми – сумма, которой в Кривой Косе хватало на год, здесь заканчивалась через пару недель.

Седов сразу ограничил свой рацион водой и хлебом, а каждую свободную от учёбы минуту, в основном по ночам, в ущерб сну, посвящал подработке – разгрузке вагонов и барж.

Он с ужасом наблюдал, как один за другим отказываются от учёбы его однокурсники. Кто-то не выдерживал темпа учёбы, кто-то не мог оплатить её. Гошка дал себе твёрдое слово – держаться до последнего. Он с такой страстью вникал во все подробности каждого предмета, что быстро заслужил уважение большинства учителей. Кроме Дмитриева. Знаете, есть в каждом учительском коллективе человек, чьими знаниями и талантом все восхищаются. И так же недоумевают – ну как можно быть таким… гадом?!

Отношения с Дмитриевым у Седова не заладились сразу.

Мало того, что Седов был слабо подготовлен, так и сама проклятая математика, которую как раз и преподавал Дмитриев, давалась в морских классах по сверхинтенсивной программе. То, что в обычной школе проходили за четыре года, здесь изучалось всего за год.

Раздражение учителя стало хроническим после досадного случая. Однажды, через пару месяцев занятий, когда Седов уже был крайне измотан общей учебной нагрузкой и ночными работами, произошло то, после чего желчный и, как позже оказалось, крайне злопамятный Дмитриев взъелся на Гошку не на шутку – Седов заснул на уроке. Дмитриев потребовал немедленного исключения Седова. И только решение директора, лично выслушавшего историю Гошки, его искреннее раскаяние и мнение других педагогов позволили Седову остаться. Во всяком случае, пока. После этого происшествия Седов был вынужден улучшить свой рацион и добавил к воде и хлебу утренний чай с сахаром.

Хватало и других неприятностей. Каждую копейку Седов откладывал на оплату второго полугодия обучения. Одевался в обноски – позволить новую вещь он себе просто не мог. Избегал встреч с товарищами по учёбе, чтобы сэкономить и на развлечениях. Это не могло остаться незамеченным. Сначала он ссылался на занятость, потом отшучивался. Всё это было для него крайне неприятно, но Седов был готов на всё лишь бы учиться дальше и двигаться к своей цели.

Так прошли первые полгода. Приближались каникулы. «Выжившие» курсанты живо делились планами на отдых. Седов зябко кутался в куртку, в которой летом приехал покорять морские классы, и мечтал найти работу, которая позволит ему продолжить обучение.

На последнем перед каникулами уроке математики Дмитриев рассказал о тригонометрии, которую они будут изучать после каникул. Он с наслаждением произносил это слово – каникулы. Видно было, что работа Дмитриева тяготит. Изложив первую тему по тригонометрии, он вдруг хитро прищурился:

– Тот, кто решит задачу по новой теме, в награду получит пять за это полугодие.

Гошка не верил своим ушам – вот он, шанс улучшить успеваемость. Кровь застучала в висках, он никак не мог сосредоточиться. А ведь ему очень нужна была эта пятёрка! Она гарантировала проходной балл для дальнейшего обучения. Седов сделал глубокий вдох, закрыл глаза. Сознание прояснилось. Он посмотрел на доску, решение задачи пришло в доли секунды, и он выбросил руку вверх. Осторожно оглянулся… Первый! Внутренне он уже праздновал, но тут понял, что учитель не собирается вызывать его к доске. Седов поднял руку выше. Дмитриев смотрел сквозь него на класс.

– Ну-с… Нет желающих?

Все курсанты, замерев, наблюдали за разворачивающимся спектаклем. Учитель недовольно поморщился.

– Это же так просто… Я был о вас лучшего мнения.

Седову хотелось сломать стул о наглую рожу Дмитриева, но он только сжал крепче зубы и встал с поднятой рукой. Это не произвело на Дмитриева ни малейшего впечатления.

– Эх вы… Станете капитанами – опозорите старика…

Он уже повернулся, чтобы выйти, но тут робко поднял руку один из курсантов. Дмитриев оживился.

– Долгополов! Наконец-то… Иди к доске.

Седову хотелось умереть. Долгополов встал, но к доске не вышел. Дмитриев нахмурился.

– Ну?!

– А… почему вы Седова не вызываете?

Учитель поморщился, закусил губу. Только теперь стало видно, как он напряжён. Дмитриев хотел что-то сказать, затем как-то странно дёрнул головой и быстро вышел. Седов медленно опустился на стул.

Начались каникулы.

С каким наслаждением вырвался Гошка из поднадоевших уже аудиторий! Ему повезло. На пароход «Труд» был нужен матрос. Жалованье было небольшим, но Седов подсчитал – если по-прежнему отказывать себе во всём, то на плату за второе полугодие почти хватит. Очень тяготил неразрешённый конфликт с Дмитриевым, но тут Седов применил метод, спасавший его всю последующую жизнь, – он с головой ушёл в работу. Неприятные мысли об учителе математики сначала отошли на второй план, а затем и вовсе померкли – Седов по-настоящему соскучился по романтике моря, которое обожал.

Поначалу капитану парохода Муссури Гошка не понравился, поскольку начал с того, что отказался от положенной каждому матросу чарки и попросил стоимость её прибавлять к жалованью. Муссури был опытным капитаном и хорошо знал, сколько бед может принести алкоголь. Но жизнь научила и другому – полностью непьющему человеку доверять нельзя. Он выполнил просьбу Седова, но приказал боцману особо присматривать за подозрительным матросом и на всякий случай быть готовым списать его в первом же порту. Через неделю боцман постучался в капитанскую каюту.

– Насчёт Седова…

– Что за перец?

– Ну, пацан, трезвенник.

– Прокололся уже? Завтра заходим в Батум – гони его к русалкиной матери!

– Да не. Он это… молоток. Глянете?

И боцман повёл капитана на корму, где на палубе работали матросы. Муссури придирчиво посмотрел на работу Гошки и недовольно повернулся к боцману.

– С такелажем[6] дóбре управляется. И?

– Он сейчас спать должен. Его смена только через три часа.

– Серьёзно?

– Вкалывает так, что черти морские забывают нам нагадить, любуются.

Капитан снова посмотрел на Седова – тот работал как заведённый, шутил с матросами. Он задумался.

– Шуршит, якорь мне в глотку… Глаз с него не спускай.

Капитан ушёл к себе, а боцман только почесал трубкой затылок – он так и не понял, помог он своим отзывом Седову или навредил.

Дни шли за днями; Гошка сдружился с командой, и сам боцман дважды звал его на чай с разговорами, благодарил за труд. Гошка и вправду работал за двоих – так он глушил мысли о том, что не даст Дмитриев ему закончить классы, никак не даст. Многих он загнобил уже своей гордыней…

В последнюю перед заходом в Ростов-на-Дону ночь Седов не смог заснуть – бежать дальше от своего страха было некуда. Немного успокоился он только перед самым рассветом, помолившись и решив, что на всё воля Божия. Но так и не уснул.

Утром боцман вручил ему полный расчёт, крепко пожал руку и подмигнул.

– Увидимся ещё.

Гошка и не сомневался в этом. Дмитриев наверняка будет «валить» его на каждом занятии, так что придётся бросить учёбу и стать вечным матросом…

Встреча после каникул получилась тёплой. Гошка рад был видеть однокашников. Он хорошо помнил, как они поддержали его в конфликте с математиком. Все делились впечатлениями от отдыха у родителей, хвастались новенькими, полосатыми и жутко модными тельняшками. Гошка кутался всё в ту же куртку. Это по-прежнему было не важно для него. Главное – продержаться.

Как-то тихо в аудитории появился Дмитриев, кашлянул, оглядел курсантов, криво улыбнулся. Сразу повеяло плесенью. Неожиданно открылась дверь и вошёл директор морских классов Рахманов. Все встали. Рахманов коротко поздравил всех с началом второго полугодия, потом строго посмотрел на Гошку:

– Курсант Седов.

Гошка даже представить не мог, что сам директор запомнил его фамилию. Он мгновенно стал пунцовым, сделал шаг вперёд. Рахманов помахал какой-то бумагой.

– К нам поступило письмо, по поводу вашего поведения на каникулах…

Гошка напрягся, но сильнее покраснеть уже не смог. Неожиданно директора перебил Дмитриев.

– Наверняка – отвратительное поведение. Я хотел поднимать вопрос об отчислении курсанта Седова на ближайшем…

На лице директора не дрогнул ни один мускул, и он продолжил так, будто его и не перебивали:

– Господин Муссури, капитан теплохода «Труд», на котором курсант Седов служил во время каникул, искренне благодарит Морские классы за воспитание знающего и трудолюбивого матроса. Я бы с удовольствием прочёл всё письмо, но… Из приличных можно выделить, пожалуй, только этот абзац: «И если вы, мазуты береговые, загубите такого моряка, то идите вы все к…»

Рахманов замолчал, подумал секунду, почесал лоб, вздохнул.

– Нет, дальше тоже нецензурно.

Курсанты улыбались так, будто хвалили их всех, Гошка боялся дышать, на Дмитриева было больно смотреть. Директор подытожил:

– Учитывая рвение и успехи в обучении курсанта Седова, подтверждённое всеми… – Тут директор глянул на перекошенную рожу математика и поправился: – почти всеми преподавателями, а также мнение одного из самых авторитетных капитанов нашего пароходства, я принял решение освободить курсанта Седова от платы за обучение во втором полугодии.

Курсанты зааплодировали. Гошка вытянулся в струнку. В ушах шумело. Он очень боялся, что всё это сон – он ведь так и не смог поспать прошлой ночью. Рахманов поднял руку, наступила тишина. Он повернулся к вдруг ставшему похожим на белугу учителю.

– И вот ещё что, господин преподаватель. Поскольку курсант Седов переходит на особое положение, принимать у него экзамены по математике буду лично. Вы уж постарайтесь, голубчик, научите.

Дмитриев тоже мгновенно покраснел. Спорить с директором он не смел, поэтому коротко кивнул. Рахманов ушёл. В аудитории остались обалдевшие от услышанного курсанты и пунцовые Седов с Дмитриевым. Тот урок так и не состоялся.

Зато состоялась учёба Седова. Избавившись от страхов о плате и конфликте с учителем, Гошка стал учиться без труда, раскрываясь с каждым днём. Морское дело вызывало у него настолько большой интерес, что даже самые трудные дисциплины, такие, например, как навигация, давались ему легко и естественно, как дыхание.

Освобождение от оплаты тоже сильно упростило жизнь. Он наконец смог одеться по сезону и даже позволить себе обеды в дешёвом трактире – раз в неделю.

Гошка так разошёлся, что стал лучшим в математике. Когда Рахманов принял у него экзамен, то искренне поблагодарил Дмитриева за работу – Седов знал предмет на отлично. Дмитриев скривился, но промолчал.

Второе полугодие наступило незаметно. Начались летние каникулы, и Седов снова отправился зарабатывать на пароход «Труд». Он уже застилал свою койку, когда в трюм заглянул боцман.

– Ты к нам опять, что ли?! – гаркнул боцман, перекрикивая шум машинного отделения, расположенного рядом.

Гошка кивнул.

Боцман развёл руками, прокричал:

– Извини, брат, принять тебя матросом не могу! Собирай манатки, дуй за мной!

Седов расстроился, но собрался за секунды – он знал, что боцман другого поведения не потерпит. Когда вышли на палубу, Седов хотел было спросить, за что его лишили возможности работать, но боцман так на него глянул, что тот только поёжился. Он следовал за боцманом, который вёл его к каютам комсостава. Гошка настолько погрузился в мысли о том, как ему теперь добывать хлеб насущный, что когда боцман вдруг остановился, Седов просто налетел на него. Боцман указал на дверь крохотной каютки.

– Читай.

Гошка поднял глаза. На бумажке, криво вставленной в рамку, было написано: «Второй помощник капитана ГОШКА СЕДОВ». У Гошки отвисла челюсть, на глазах появились слёзы.

Боцман явно ожидал другой реакции. Он глянул на дверь, прочитал надпись.

– Вот шаромыжники…

Боцман повернулся в сторону палубы и гаркнул так, что с бортов взлетели чайки, гадя от страха на палубу.

– Кто табличку малевал?! Шторм вам в кишку!

Боцман достал из кармана карандаш и, как следует послюнявив его, поверх «ГОШКА» жирно вывел «ГЕОРГИЙ».

– А отчество?

– Чо?

– Батю как зовут?

– Яковом…

Боцман глянул на бумажку. Для отчества места явно не хватало, так что пришлось писать внизу мелкими, кривыми буквами: «ЯКОВЛЕВИЧ». Полюбовавшись на свою работу, он повернулся к взявшему себя в руки Седову.

– Так лучше?

Гошка только и смог, что кивнуть. Боцман улыбнулся, обнял его.

– Заслужил. Смотри, не загордись.

– Да я…

– Обед через час в кают-компании, мундир в шкафу. Потом представим тебя команде. Располагайся, брат.

Боцман ушёл. Гошка осторожно втиснулся в каютку, сел на койку. Мысли путались. Неужели правда?! Он снова выглянул в коридор, прочитал надпись, снова плюхнулся на койку. Что же это? Как быть? С чего начать?

Назначение Седова – смелый и достаточно рискованный шаг со стороны капитана Муссури. И Гошка, неожиданно для себя в одночасье превратившийся в Георгия, совершенно не был к этому готов. Ну не было примеров подобной карьеры у курсантов-первокурсников!

Паника охватила Седова. «Не справлюсь. Позор и изгнание – вот что меня ждёт. А что, если… Бежать! Если проскользнуть мимо вахтенного…» Он зажмурился, выдохнул, взял свои вещи и вышел на палубу.

Свежий ветер придал ему сил. Гошка оглянулся – на палубе никого, только далеко на носу матросы принимали груз пшеницы. Путь к трапу был свободен, и Гошка по-кошачьи быстро и тихо направился к нему. Мысли успокоились, переключились на увиденное на носу. «Пшеницу неправильно уложили. Крен[7] на правый борт гарантирован. Куда второй смотрит?!»

Гошка замер как вкопанный. «Это ж я второй!» Перед глазами возникла табличка, намалёванная нежно обслюнявленным карандашом боцмана на двери его новой каюты: «Второй помощник капитана Георгий Яковлевич Седов». Через мгновение Гошка, бросив у трапа вещи, уже нёсся к матросам.

– Кто ж так укладывает?!

Матросы остановились, подняли головы.

– Гошка! Ты чо?

– Попугай через плечо! Останавливай погрузку, всё переделывать надо!

На шум мгновенно нарисовался боцман.

– Чего раскудахтались?!

– Да Гошка перегрелся в трюме, командовать лезет…

Боцман нахмурился.

– Во-первых, с сегодняшнего дня он для вас, мазутов, не Гошка, а…

Но Седов остановил его жестом.

– Спасибо. Я дальше сам.

Боцман кивнул, сделал вид, что уходит, а сам спрятался за открытым люком трюма и с интересом стал слушать. Гошка не медлил.

– Мужики, тут такое дело – я теперь второй помощник капитана, команде представят вечером, так что…

– Ну вот вечером и приходи командовать!

Гошка вздохнул.

– До вечера крен на правый борт градусов десять будет, не меньше. Так что либо переукладывайте мешки, либо укладывайте свои манатки и канайте с корабля на все четыре стороны!

Боцман улыбнулся и покачал головой.

– Ой, сожрут они тебя, пáря…

Матросы действительно обиделись не на шутку, обступили Седова. И быть бы большой беде, но Гошка вовремя понял свою ошибку.

– Ладно, мужики, извините. Ну занесло…

– А веслом между глаз не хочешь?

– Говорю же – виноват. Простите. Но… перегружать всё равно придётся, вы ж уже и сами поняли.

– Ну, ёлки-палки, поняли, конечно…

Груз был переуложен, конфликт разрешён. Когда боцман рассказал об этой истории капитану, тот ухмыльнулся в усы:

– Кажись, не ошиблись мы с ним.

А Седов считал эту стычку одним из самых важных уроков в жизни – команда ни за что не примет капитана, не имеющего авторитета, не получившего ещё морального права отдавать команды. В лучшем случае всё будет сделано спустя рукава. В худшем может привести к непредсказуемым результатам – море не прощает ошибок. Формированию команды, созданию особых связей с командой Седов уделял особое внимание всю жизнь и достиг в этом удивительных результатов – даже из слабо подготовленных крестьян мог в кратчайшие сроки сколотить профессиональный экипаж. Так ему пришлось, например, поступить во время его знаменитой экспедиции в устье реки Колыма. Но это будет позже. Пока что Гошке предстояло завоевать авторитет у команды «Труда», стать полноценным командиром.

Всё получилось. Он смог.

По русской морской традиции только к капитану обращаются «господин капитан», остальные моряки обращаются друг к другу по имени-отчеству. Гошка, а отныне и навсегда – Георгий Яковлевич, настолько хорошо справился со своими обязанностями, что капитан рекомендовал судовладельцу взять талантливого парня под крыло – оплачивать его содержание. Судовладелец был не против, но выдвинул условие, на которое Седов пошёл с радостью, – он обязывался по окончании Морских классов приписаться к пароходу «Труд» и отработать все деньги. Так что оставшиеся годы учёбы Седов раз в месяц заходил в контору торгового казака Кошкина и получал свои десять рублей – огромные деньги.

Учёба понеслась.

И вот вроде бы и приоделся он, и окреп, и в учёбе первый, а всё равно без насмешек не обходилось. Сокурсники знали о его договоре с владельцем «Труда» и шутили, что крепостное право-то, мол, в России отменили для всех, кроме Седова. Они будут бороздить мировой океан, а он так всю жизнь и проходит по Дону… Седов только улыбался – чего на дураков обижаться? Глубоко в душе он помнил о своей мечте – покорении Северного полюса. И с каждым днём всё больше убеждался – в жизни нет ничего невозможного.

Вначале XX века на карте России было много белых пятен.

После учёбы и нескольких рейсов Седов поступает на службу в Гидрографическое управление в Санкт-Петербурге. Георгий Яковлевич отлично зарекомендовал себя на службе и был включён в состав экспедиции, исследовавшей Новую Землю. Архипелаг этот, открытый русскими в незапамятные времена, мог быть вот-вот утерян. Права на Новую Землю всё настойчивее заявляла Норвегия. Аргументы норвежцев были наивны и просты – русские, мол, островом не интересуются. Населения русского там нет, даже границы Новой земли на карту не нанесены. Конечно, наивность эта была иезуитской – надеялись потихоньку завладеть островом, отправляя туда суда для промысла и подселяя рыбаков. Экспедиция, в состав которой вошёл и Седов, должна была решить эту проблему. Планировалось нанести остров на карту, исследовать геологию и биосферу Новой Земли, основать русскую колонию.

Так Георгий Яковлевич впервые попал на Север.

Как же он заблуждался, представляя себе Арктику по рассказам моряков и книгам! Жизнь, краски, энергия, потрясающая, неповторимая, великая красота Севера были во сто крат прекрасней самых смелых описаний! Каждую секунду наслаждался Седов мощью Ледовитого океана.

Это не могло не сказаться на работе. Он брался за любые, самые сложные задания и выполнял их блестяще. Начальник той экспедиции писал о Седове в своих дневниках: «Всегда, когда надо было найти кого-нибудь для исполнения трудного и ответственного дела, сопряжённого иногда с немалой опасностью среди полярных льдов, мой выбор падал на него». И добавлял: «Боюсь я, он когда-нибудь свернёт себе голову. Смел до безумия. Удивительно, как всё сходит ему с рук».

После возвращения из экспедиции Седов окончательно заболел Севером. Его давняя, ещё детская мечта многократно усилилась и наполнилась живой кровью любви к Арктике.

В Управлении заметили энергичного сотрудника, но далеко не всем он нравился. Бόльшая часть коллег считала его выскочкой, крестьянским сынком, которому разрешили поиграть в моряка. Седов пока не обращал внимания на такие пересуды. Он жаждал новых вызовов, новых экспедиций на Север.

Сволочное нападение японцев на Порт-Артур[8] перечеркнуло все планы. Не дожидаясь мобилизации, Седов подал рапорт с просьбой направить его на войну. Учитывая его образование и капитанский стаж, Георгия Яковлевича назначили командиром миноносца. Русско-японская война и невозможность повлиять на ход событий произвели на Седова, всего лишь командира маленького судна, тягостное впечатление. Он понимал: фактическое поражение флота наносит большой удар и по духу моряков. Теперь он думал о покорении Северного полюса в том числе и как о средстве восстановления репутации флота.

После заключения мира Седов вернулся в Петербург на прежнее место службы.

Он искал любую возможность приблизиться к Северу. Начальник Управления, высоко ценящий все достоинства Георгия Яковлевича, предложил ему стать начальником экспедиции для изучения устья реки Колымы. Седов согласился без малейших сомнений – ведь работать придётся в Арктике! Пусть на окраине Ледовитого океана, пусть только дыша им, без возможности покорения, но это ведь могло стать шагом к получению опыта жизни в высоких широтах, шагом к полюс у.

И опыта Седов получил по самую ушанку. Из-за бюрократических проволочек экспедиция отправилась с опозданием. Это означало, что единственная, хоть сколько-нибудь проходимая дорога – зимник – растает в ближайшие недели. Столичные знатоки Якутии были уверены – у Седова уйдёт два года, только чтобы добраться до устья Колымы.

Но не на того напали!

Именно в этой экспедиции проявились лучшие качества Седова – умение не только самому решать любые задачи не пугаясь препятствий, но и талант научить этому команду. Он прошёл тысячи вёрст по размёрзшимся и, как ранее считалось, совершенно не проездным летом топям с тяжёлым, ценным и хрупким грузом научных инструментов;

собрал ценнейший научный материал – он нанёс на карту и разметил фарватер[9] Колымы, что сделало возможным заход в реку океанских судов. А уж это, в свою очередь, дало мощный толчок развитию края. Это был невероятный прорыв в масштабах всей России.

Вернувшись всего через год в Санкт-Петербург со столь впечатляющими результатами, Седов вмиг стал любимцем публики и журналистов. Все хотели слышать его рассказы об экспедиции. Он выступал с лекциями, делал доклады в научных обществах, давал интервью. Волна интереса была столь высока, что результатами экспедиции заинтересовался сам император. Он принял Седова во дворце и, с интересом заслушав его доклад, дал несколько важных поручений министрам – по освоению богатств Колымы.

Многие завидовали славе, свалившейся на Седова, считая её незаслуженной, – подумаешь, доехал до Колымы и назад… Но после приёма у императора завистники обозлились не на шутку – им такие почести и не снились.

Вслед за императором и в каждом приличном доме Петербурга стали считать за честь присутствие Седова на званом вечере.

На одном из таких вечеров Седов оказался за одним столом с очаровательной девушкой. Георгий Яковлевич, уже привычно восхищающий присутствующих северными историями, то и дело сбивался, ловя на себе взгляд удивительных глаз, в которых ему сразу захотелось утонуть.

Он уже готовился пригласить незнакомку на танец, как за столом возникла неприятная Георгию Яковлевичу тема.

– Россия неспособна побеждать! При всём уважении, русские моряки – просто пассажиры на военных судах.

Зрачки Седова, ещё секунду назад расширенные от восхищения соседкой по столу, превратились в точки и упёрлись в длинного, всей природой своей похожего на слизняка Вильчинского, столичного либерала, одетого по английской моде.

– По-вашему, в ваших словах есть уважение?

Вильчинский покосился на мундир Седова. Он мерзко улыбнулся и уже хотел съязвить, но Седов встал, спокойно подошёл к нему и положил руки на плечи. Со стороны это выглядело дружеским, несколько панибратским, жестом. Но либерал тут же заткнулся, ощутив стальную хватку, которую Седов, незаметно для окружающих, усиливал с каждым мгновением. Седов чуть наклонился:

– История героического крейсера «Адмирал Ушаков» говорит вам о чём-то?

– Я понял, понял…

К этому моменту Вильчинский был уже пунцовым. Седов несколько ослабил хватку.

– К сожалению, история русского флота это, в том числе, и история поражений. Но никогда эти поражения не были связаны с простыми моряками, которых вы тут обозвали пассажирами. Пока вы не сидели в башне палубного орудия, ожидая смертельного залпа японской эскадры, – уважайте звание русского моряка.

Вильчинский смиренно кивнул. Седов отпустил его. Хозяйка дома выдохнула:

– Вальс! Белый танец!

Музыканты заиграли. Седов отошёл к окну. Навалилась досада – надо было сдержаться. Мало ли таких вот либералов ползает по России, жируя на её богатствах и одновременно презирая её? Всех не остановишь…

Неожиданно он услышал изумительный, всколыхнувший душу голос:

– Господин штабс-капитан[10]…

Седов резко развернулся. Перед ним стояла та самая незнакомка.

– Белый танец…

Седов закружил её в венском вальсе, мечтая об одном: никогда больше не расставаться. Это была Вера Май-Маевская.

В тот вечер она попросила проводить её до дома. Неожиданно для себя Седов разоткровенничался: Вера стала первой, кому он поведал о своей мечте – покорении полюса. Вера слушала внимательно, без улыбки. И Седов, отказавшись от привычных в общении с прелестницами баек, стал говорить серьёзно. Ведь покорение полюса – не просто какая-то там прихоть. Во всём мире эта тема вызывала огромный интерес. Лучшие путешественники мира стремились дойти до полюса, но безуспешно. Норвежцы, во главе с Нансеном, чудом выжили и вернулись ни с чем. Швед Саломон Андрэ погиб, пытаясь покорить полюс на аэростате. Человек, покоривший полюс, не просто станет героем – он принесёт мировую славу своей стране.

Уже прощаясь, Вера поблагодарила за интереснейший рассказ и спросила просто, без претензии:

– Если бы покорение полюса было возможно, вы, наверное, уже покорили бы его?

В эту ночь Седов принял два важных решения. Первое было лёгким – жениться на Вере. Никто и никогда не вызывал в нём таких чувств. Георгий Яковлевич вдруг остро почувствовал: Вера именно та женщина, рядом с которой он становится сильнее во сто крат, ради улыбки которой он готов на любой подвиг. Второе решение поначалу казалось гораздо более сложным. Звание штабс-капитана – более чем скромное. Если инициатива покорения полюса будет исходить от нижнего чина, то генералы легко похоронят или присвоят её и тогда… Тут ему вспомнились глаза Веры. Он улыбнулся, достал лист бумаги, вверху страницы крупно вывел: «Рапорт».

На службе Седова и раньше многие считали выскочкой. Ну не могли люди понять, почему он так рвётся в экспедиции, почему работает за троих, почему берётся за нерешаемые, казалось бы, задачи. А после его рапорта, в котором он просил предоставить ему отпуск на год для покорения Северного полюса, и вовсе уверились – карьерист и болтун.

Непосредственный начальник формально поздравил:

– Что ж, удачи. Попытаетесь, а дальше ждём на прежнее место.

Седов поверить не мог – «на прежнее место»? Покорителя полюса?! Но выяснять ничего не стал – и так дел выше ватерлинии.

Георгий Яковлевич составил план экспедиции, смету. По его убеждению, неудачи предшественников крылись в двух причинах – излишней громоздкости экспедиций и неумении жить в условиях Арктики. Седов был убеждён – идти нужно налегке, с минимумом оборудования. А что касается способности русского человека выдерживать самые страшные испытания, то тут и спорить не о чем.

К моменту старта подготовительной кампании Седов уже женился на Вере. Она стала для него волшебной защитой от бед мира, вдохновительницей, другом, бесконечным источником любви и ласки.

Большой интерес к экспедиции выказал издатель главной, самой популярной газеты России «Новое время» Суворин. С одной стороны, он был истинным патриотом и всем сердцем хотел, чтобы честь покорения полюса досталась именно России. С другой стороны, он прекрасно понимал: если «Новое время» получит исключительное право на публикацию материалов об экспедиции Седова, то взлёт тиража, а значит и прибыли, гарантирован. Он встретился с Георгием Яковлевичем и предложил объявить сбор денег на экспедицию – это сделало бы предприятие Седова всенародным. Георгий Яковлевич, поразмыслив и посоветовавшись с женой, согласился.

Пошли статьи в «Новом времени». Тиражи действительно выросли – тема Севера вдруг стала модной. Пожертвования тоже вселяли оптимизм. При смете всей экспедиции в пятьдесят – шестьдесят тысяч рублей в первую же неделю россияне пожертвовали больше десяти.

Тревожило Седова молчание власти. Он знал, что по его рапорту создана «Особая комиссия при морском министерстве для обсуждения проекта достижения Северного полюса». Состав комиссии – более чем солидный. Но заседание никак не назначалось. Вера успокаивала:

– Не назначают и хорошо – будет возможность лучше подготовиться.

Время шло. Ослаб первоначальный энтузиазм жертвователей – суммы приходили небольшие. Из-за границы пришло неприятное известие: норвежцы снова попробуют покорить полюс через два года, а пока будут готовиться.

Неожиданную помощь оказал император – он прекрасно помнил доклад Седова по Колыме. Оценив масштаб предприятия, он пожертвовал на экспедицию десять тысяч рублей из личных сбережений. Кроме того, он отдал распоряжение присвоить Седову звание лейтенанта флота. Если деньги императора вызвали всплеск народных пожертвований, то звание лейтенанта вызвало скандал.

Формально оно соответствовало нынешнему гражданскому званию Седова штабс-капитан. Но в те времена стать штатным офицером императорского флота могли только представители высших сословий. Присвоение звания рыбацкому сыну из простолюдинов они посчитали пощёчиной в свой адрес. Перечить императору, конечно, никто не стал. Но всю мощь раздражения элиты Седов ощутил на заседании комиссии, которое наконец было созвано.

Это было судилище.

Седову в крайне неприглядной форме указали на все недостатки его плана. Обвинили в авантюризме, выставили дилетантом. Никакие доводы не принимались. На вопрос председателя комиссии: «А чем вы гарантируете успех экспедиции?» – Седов, не задумываясь, ответил: «Гарантирую жизнью. Собственной жизнью».

Заключение комиссии было категоричным – в поддержке экспедиции отказать.

Седов ещё на что-то надеялся. После заседания комиссии он не выдержал и, нарушая приличия, обратился за разъяснениями к одному из влиятельных членов комиссии. Объяснения, надменно выданные «через губу», поразили Георгия Яковлевича своей заскорузлой логикой. Сводились они к следующему: земли на Севере бесплодны; реки пусть и велики, но текут по пустыне и впадают в навечно замёрзший океан; а Северный морской путь существует только на карте – потому что лёд ведь сплошной, как по нему вести суда?! А полюс… Да кому он вообще нужен?! Обозвав напоследок Седова штабс-лейтенантом, член комиссии важно удалился.

Вера никогда не видела Седова таким злым. Когда он наконец выговорился и затих, она спросила о главном:

– А были справедливые претензии?

Седов задумался, вздохнул. Конечно, были и правильные замечания, со многими из которых он согласен и обязательно внесёт поправки в свой план. Но упирала комиссия на обстоятельство, изменить которое он не в силах.

– Главная претензия – вероятность смертельного риска – сто процентов. И этот риск, по мнению комиссии, перекрывает любые плюсы.

Теперь уже задумалась Вера. Седов с тревогой следил за ней. Наконец она подняла на него глаза, в которых он всегда видел лишь восхищение и поддержку. Но не в этот раз.

– Я не хочу, чтобы ты так рисковал.

– Но…

– Я не хочу стать вдовой. Мы только поженились, и…

– Я не смогу жить, если…

– Я прошу тебя отказаться от экспедиции. Сделай это ради меня. Ради нас.

Вера вышла. Седов замер, обхватив голову руками.

Потянулись чёрные дни. На службе сослуживцы воротили нос, выказывая Седову презрение. Взносы на экспедицию от населения совсем упали. «Новое время», ранее уделявшее подготовке экспедиции Седова первую полосу ежедневно, стало печатать статьи о нём раз в неделю, на последней странице. Но главное – Вера больше не поддерживала его.

Седов замкнулся, бродил по Управлению как тень.

Враги злорадствовали.

Вера попробовала наладить отношения с мужем, по-прежнему не поддерживая его идею. И примирение получилось формальным. Седов терял жизненные силы день ото дня.

Однажды он просто не смог заставить себя вернуться после службы в квартиру. Хотелось развернуться и уйти куда-нибудь подальше. Может быть, в Сибирь… Седов бродил по городу, потеряв счёт времени. Затем всё же пошёл домой сквозь предрассветную мглу.

Вера встретила его в прихожей. Седов понял – она ждала, не ложилась.

– Поужинаешь?

Седов кивнул, пошёл на кухню, замер на пороге. На столе лежал аккуратно свёрнутый флаг России. Седов посмотрел на жену.

– Я сшила его для тебя.

– Чтобы…

– Установи его на полюсе.

Седов быстро подошёл к Вере, крепко, до боли, обнял. У неё на глазах появились слёзы отчаяния. Вера зажмурилась. Больше никогда и ничем она не выдала своего волнения за судьбу своего мужа.

Издатель «Нового времени» Суворин дремал после сытного обеда, когда в кабинет ворвался улыбающийся, брызжущий силой Седов.

– Нансен планирует снова пойти на полюс через год, а мы отправимся в этом году и опередим его!

– Комиссия изменила своё мнение? Вам дают деньги?!

– К чёрту деньги! Как-то в Мурманске я видел американцев, упакованных лучше самого Господа Бога! Начальник той экспедиции тряс перед нами чековой книжкой и доказывал, что сила доллара погонит его команду к вершине Земли. Что полюс у них в кармане! Знаете, куда они дошли?

– Но штурмовать полюс без денег вы тоже не можете.

– Собрали немного, конечно. Но помилуйте – не хватает каких-то десяти тысяч! Что такое эти деньги в сравнении со славой, которую экспедиция принесёт России?!

Суворин, заведённый энергией Седова, вскочил, заметался по комнате, покусывая губу. Наконец он замер:

– Я дам недостающую сумму.

Они обнялись.

– Храни вас Бог, Георгий Яковлевич. У России великое будущее, пока у нас есть такие люди, как вы.

Седов хотел возразить из скромности, но только вздохнул и улыбнулся – впереди был далёкий путь, главный путь его жизни.

Ещё в экспедиции к устью Колымы Седов обратил внимание на молодого гидрографа Владимира Визе. Тот, несмотря на юный возраст, был из той категории людей, столь любимого Седовым, что готовы идти сквозь любые препятствия, не боясь ничего. Именно его Седов позвал с собой для покорения полюса.

Началась подготовка. К сожалению, кроме объективных причин, мешающих организации экспедиции, возникли сложности, связанные с извечной расхлябанностью и воровством.

Долго не могли найти корабль – навигация в самом разгаре, все суда давно зафрахтованы[11]. Каким-то чудом – а в тех условиях это было истинным чудом – договорились с хозяином судна «Святой мученик Фока». Произошло это 27 июня, а выйти в море нужно было не позже середины августа. Чтобы успеть – работали круглосуточно: на судно грузились провиант, палатки, нарты, оружие и патроны, научное оборудование.

По плану экспедиции, последний участок пути до полюса (больше тысячи вёрст) нужно было идти на собачьих упряжках. Подрядчик, взявшийся поставить собак, привёз свору обыкновенных дворняжек. Пришлось их распустить и выписать за огромные деньги настоящих сибирских лаек.

Как только разобрались с собаками, в очередной раз выяснилось, что чудес не бывает – «Святой мученик Фока» не просто так оказался свободным в разгар навигации – судно заложено. Как только стало известно о том, что хозяину корабля Дикину поступили деньги от Седова, кредиторы тут же потребовали отдать долг, но Дикин уже успел вывести деньги за границу.

Судно арестовали. Приплыли, как говорится. Перед Седовым Дикин разыгрывал дурачка – не знал, мол, так вышло… Седов обратился за помощью к Суворину, тот включил все свои связи в правительстве и при дворце. Неимоверными усилиями удалось снять арест с судна.

Дикин, хозяин корабля, быстро сообразил, что теперь, когда судно свободно, он сможет заработать гораздо больше, избавившись от необходимости везти Седова к полюсу. Но как быть? Судно ведь зафрахтовано, фрахт оплачен. И Дикин нашёл выход – он срочно связался с капитаном «Фоки».

Когда Седов принимал на палубе научное оборудование, к нему подошёл капитан и уведомил, что команда отказывается от столь опасного путешествия. Пока Седов пытался понять, что происходит, на берег сошли капитан, его помощник, механик, боцман, многие другие члены команды. Отсутствие даже части экипажа делает путешествие невозможным, а уж отсутствие главных игроков и вовсе ставит на всей затее жирный крест. Дикин наблюдал за происходящим из окна портового кабака, куда прямиком направились капитан и другие предатели. Дикин объявил, что сегодня они могут пить за его счёт, а когда Седов уберётся восвояси, судно уйдёт в коммерческий рейс.

На календаре двенадцатое августа. Выход к полюсу назначен на четырнадцатое. Откладывать его нельзя ни на час – иначе море покроется льдами и корабль не сможет пройти первый участок пути до Земли Франца-Иосифа.

Узнав о происходящем, Володя Визе бросился искать Седова. Георгий Яковлевич что-то сосредоточенно писал в своей каюте. Володя осторожно присел на стул.

– Всё кончено?

– Ты про команду?

– Даже если вы станете капитаном, нужна ещё куча народу. А нельзя ведь идти к полюсу неизвестно с кем…

Говоря всё это, Володя с опаской посматривал на пишущего без остановки Седова: ну что сейчас можно писать? Может, он не в себе? Седов отложил перо.

– Ты бесконечно прав, мой юный друг. В разгар навигации в порту можно найти только пьяниц и сброд, списанный с других судов…

– Ну ничего, да? Пусть в этом году не вышло, но мы вернёмся следующим летом и…

– И отпразднуем покорение полюса. Потому что начало экспедиции назначено на четырнадцатое августа, и я не отодвину его ни на день. Я шёл к этой экспедиции всю жизнь и меня никто не остановит – тем более какие-то барыги.

– А где же…

– Бери это письмо, дуй к начальнику порта. Мы обязаны его уведомить о смене команды.

– Но как…

– Дуй, Володенька, дуй. Давай не будем терять ни минуты.

Случилось невероятное – Георгий Яковлевич набрал команду за сутки. Предатели, покинувшие Седова всего день назад, смотрели красными, пропитыми глазами, как «Святой мученик Фока» уходит в легендарное плавание.

Седов осознавал сложность своего положения, как никто, – к этому времени он был уже очень опытным капитаном, водил гражданские суда, командовал миноносцем, был участником и начальником нескольких больших экспедиций. Так что опасности путешествия к полюсу со случайными людьми были ему более чем понятны. Но тот же опыт подсказывал – если не пускать дело на самотёк, если следить за всеми процессами, происходящими с экипажем, и направлять их, то даже из чужих людей можно создать настоящую команду победителей. Чем Седов незамедлительно и занялся.

Природа не благоволила путешествию.

Сразу «Фока» попал в мощный шторм, с которым с трудом справился – всё-таки это было довольно старое судно. С палубы сдуло пару шлюпок, кое-какой груз. Потом ополчились льды, которые стали встречаться гораздо раньше обычных для этих широт сроков. Вместо путешествия к Земле Франца-Иосифа пришлось вернуться к Новой Земле, где судно было окончательно затёрто льдами. Пришлось стать на зимовку, хотя это не было предусмотрено планом экспедиции.

Сегодня мы знаем то, чего не знал и не мог знать Седов: зимы, на которые выпала экспедиция – 1912 и 1913 годов – были самыми продолжительными и аномально холодными за весь двадцатый век.

Экспедиция шла не по плану с первого дня.

Несмотря на невероятные сложности, Седов не только не унывал – он сумел настроить людей на хорошую волну. Сделать это можно было только загрузив всех работой – проводилась большая научная деятельность по изучению Новой Земли, шла постоянная работа по обеспечению живучести судна, снаряжались экспедиции для охоты – нужно было кормить не только экипаж, но и большое количество собак.

Тут же выяснилось, что поставщики, снабдившие экспедицию солониной, были ворами – солонина была испорченной, не годилась даже на корм псам. Пришлось охотиться на моржей, нерпу, белых медведей.

Не забывал Седов и об отдыхе: он следил за тем, чтобы каждый член команды бывал на свежем воздухе – для этого устраивались игры с мячом, катания на санях, пальба по мишеням. По вечерам все собирались в кают-компании. Читали, музицировали, даже издавали собственный журнал.

Это чередование работы и отдыха было принципиально важным для Седова. Он писал в своём дневнике: «До обеда вычислял астрономические наблюдения. После обеда резались в карты на папиросы. Продул 45 штук».

На Большой земле все очень беспокоились о судьбе экспедиции. Не только близкие и знавшие Седова люди – лучшие путешественники того времени, и в России и за рубежом, выказывали поддержку и восхищались смелостью и решимостью русского моряка. Ничего этого Седов не знал – радиостанции на судне не было, – в условиях стеснённой сметы он просто не мог себе позволить столь дорогостоящую в те времена аппаратуру. Хотя будь она тогда на корабле – ход экспедиции мог быть другим.

Пришла весна. В обычный год льды давно уже отступили бы, но тогда они всё ещё сковывали судно. Эта задержка сильно ударила по экспедиции. Запасы кончались, у всех потихоньку начиналась цинга – опухали ноги и руки, кожа покрывалась язвами, кровоточили дёсны, – люди теряли последние силы.

Избежать болезни удавалось только тем, кто был готов пить дымящуюся на морозе, горячую ещё кровь убитых белых медведей. Но таких смельчаков было немного.

Несмотря на сложнейшие обстоятельства, Седов продолжил путешествие, как только льды отпустили судно. А произошло это только в конце августа – за эту короткую навигацию «Святой мученик Фока» еле-еле успел дойти до Земли Франца-Иосифа, где снова был затёрт льдами и встал на зимовку.

Вторая зимовка оказалась намного тяжелее первой. Для отопления судна пришлось использовать моржовые шкуры, ломать и жечь перегородки между каютами. Из взятых в экспедицию собак выжила только половина.

Несколько членов экспедиции умерли, не выдержав тяжёлых условий. Цинга косила уже всех подряд.

Настоящим чудом, а на самом деле – огромной заслугой Седова было то, что в таких нечеловеческих условиях на судне не было не то что бунта – не было ни одного человека, готового отступить.

Седов понял – несмотря на тяжёлое состояние, нужно начинать последний этап: попытаться покорить Северный полюс на собачьих упряжках и установить там знамя России.

Накануне вечером, когда Седов советовался с командой, определяя состав передовой группы, Володя слёзно просил Георгия Яковлевича взять его с собой, но Седов отказал.

– Ты слишком слаб. Я уверен – ещё придёт твоё время.

В тот день около судна собралась вся команда. Седов произнёс короткую речь:

– Сегодня мы выступаем к полюсу, это – событие и для нас, и для нашей Родины. Об этом дне мечтали уже давно великие русские люди – Ломоносов, Менделеев и другие. На долю же нас, маленьких людей, выпала большая честь осуществить их мечту и сделать посильное научное и идейное завоевание в полярном исследовании к гордости и на пользу нашего Отечества… Пусть же этот приказ, пусть это, быть может, последнее моё слово послужит вам памятью взаимной дружбы и любви. До свидания, дорогие друзья!

Экипаж с надеждой, восхищением и отчаянием провожал Седова к полюсу. Вместе с ним ушли два матроса – самые крепкие.

Продвигались медленно. Собаки, давно не получавшие нормального питания, тянули слабо. За неделю тяжелейшего пути продвинуться удалось совсем недалеко.

Седов стремительно терял силы, часто впадал в забытьё. Матросы умоляли его отступить, вернуться на судно. Но вера Седова в силу человека, желание достичь цели всей своей жизни были безмерными. Несмотря на то что двигаться самостоятельно он уже не мог, он приказал привязать себя к саням и продолжать путь. Единственное, чего Седов боялся, – что матросы из жалости повернут назад. Поэтому Георгий Яковлевич ни на минуту не выпускал из рук компас, постоянно сверяя направление – только вперёд, только на полюс.

Налетел снежный буран, бушевавший три дня. Пришлось всё это время просидеть в палатке, пытаясь хоть как-то согреться. Наконец стихия умолкла. Матросы вынесли обессиленного Седова и усадили на нарты. Над горизонтом блеснуло низкое северное солнце. Седов улыбнулся потрескавшимися губами, прошептал:

– Солнце… Как хорошо. Теперь всё будет хорошо…

Георгий Яковлевич Седов умер 5 марта 1914 года.

Матросы похоронили своего капитана, установив над могилой крест из лыж и флаг России. Тот самый, что сшила для него любящая жена.

И который он так хотел установить на Северном полюсе во славу Отечества.

Несмотря на то что Седову так и не удалось достичь своей цели, безмерное мужество Георгия Яковлевича, стремление прославить Родину сделали его настоящим героем, вдохновляющим новые поколения полярников.

Владимир Визе, ставший впоследствии известным гидрографом и полярным исследователем, продолжил великое начинание Седова. Через пятнадцать лет после описанных событий он привёл к Земле Франца-Иосифа ледокол «Георгий Седов», заложил на месте гибели своего учителя полярную станцию, которая стала мощным плацдармом в освоении Русского Севера.

5 мая 1877 года – родился на хуторе Кривая Коса в области Войска Донского в семье рыбака.

1891 год – в 14 лет пошёл в церковно-приходскую школу, стал помощником учителя.

1894 год – убежал из дома в Ростов-на-Дону, где поступил в мореходные классы имени графа Коцебу.

1899 год – получил диплом и стал помощником на пароходе «Султан».

19 01 год – Седов получил звание прапорщика запаса, переехал в Петербург.

1902 год – поступил на службу в Главное гидрографическое управление. Был назначен помощником начальника гидрографической экспедиции, во время которой изучал окрестности устья реки Кары и Новой Земли.

1904 год – во время Русско-Японской войны командовал миноносцем в Николаевске-на-Амуре.

1908 год – отправился в экспедицию исследовать реку Колыму.

1910 год – стал членом Географического и Астрономического обществ, выступил с докладом перед царём Николаем II, женился на Вере Валерьяновне Май-Маевской.

1912 год – организовал экспедицию к Северному полюсу.

1914 год – осуществил попытку добраться до полюса на собачьих упряжках.

5 марта 1914 года – трагически погиб во время экспедиции, не дойдя до полюса около 1800 км.

В 1945 году в честь Георгия Седова был назван один из самых больших и красивых парусников в мире.

Этот легендарный барк до сих пор ходит по морям и океанам, прославляя имя великого путешественника и Россию.

Институт благородных девиц – первое в России женское учебное заведение, положившее в стране начало женскому образованию.

Маленький вор (фр).

Околóточный надзиратель – чиновник городской полиции в Российской империи, ведавший околотком, минимальной частью полицейского участка.

Баркáс – небольшое самоходное судно, перевозящее грузы в порту.

Очаровательно (фр).

Такелáж – общее название для всех снастей на корабле.

Крен – поворот судна набок.

С нападения на русскую эскадру в Порт-Артуре началась русско-японская война (1904–1905).

Фарвáтер – судовой ход, достаточно глубокий и безопасный для прохода судов.

Штабс-капитан – чин, находящийся между поручиком и капитаном.

Фрахт – оплата за перевозку груза.