Истинная дружба делает человека сильнее, даёт ему силы для невероятных свершений. Будучи ребёнком, Харитон спас от смерти щенка и обрёл себе верного друга. Эта дружба развила в юном Лаптеве качества, которые помогли ему стать одним из самых смелых и знаменитых путешественников-первооткрывателей Русского Севера.
v 1.0 – создание файла – shum29
© Текст, иллюстрации, оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2020
Мама была против собаки. На все просьбы, уговоры, ультиматумы отвечала твёрдо: «Нет. Хватит и дворовых». И это было удивительно и непонятно, потому что во всём остальном четырнадцатилетний Харитон Лаптев не знал отказа с самого рождения. Конечно, в рамках возможностей обедневших дворян, владевших крохотной деревенькой в Новгородской губернии. Но ведь владение собакой вполне вписывалось в эти возможности!
А собаку очень хотелось. Ни дружба с крестьянскими детьми, ни соперничество с двоюродным братом Димкой, чей отец владел соседним, таким же маленьким и бедным селом, ни великие битвы в снежки село на село – ничто не согревало душу Харитона так, как мечты о своей собственной собаке. Тем более что у его кумира, царя Петра Первого, собака была. И какая! Одна кличка – Тиран – чего стоила! Мама, выслушивая этот аргумент в очередной раз, тепло улыбалась, понимающе кивала, но повторяла: «В доме не место псу». Отец сочувствовал Харитону и всё же матери не перечил. Сказал только Харитону что-то взросло-непонятное: «Не все желания сбываются… Всему своё время…» Ерунда какая-то.
Чтобы развеять мысли о недоступной мечте, Харитон проводил всё время в играх и охоте. Благо условия для этого были идеальными: вокруг деревни – дремучие леса, рядом река, которая была когда-то частью древнего пути «из варяг в греки». Да и сейчас по ней ещё ходили купеческие суда, хотя, говорят, обмелела…
Однажды, играя в лесу, Харитон с друзьями наткнулся на стоянку небольшого торгового судна. Путники отдыхали после обеда, и появление шумной ватаги подростков стало для них неприятной новостью. Купец, руководивший этой компанией, был в диком раздражении – а что, если бы это были не пацаны, а настоящие разбойники?! Лихих людей по лесам много. Почему его пёс не отреагировал на чужих? Зачем он тратится на корм?! Кто-то из подручных сказал, что их собака – едва подросший щенок, что нужно подождать ещё полгода, прежде чем она сможет охранять купеческое добро как положено. Жестокость купца была нисколько не меньше его жадности: он приказал немедленно утопить пса.
Харитон, видя, что дело плохо, вступился за собаку и немедленно получил удар палкой. Друзья его в страхе разбежались. Когда Харитон упал, купец не остановился и несколько раз с силой дал под дых мальчишке, осмелившемуся перечить ему. От боли Харитон потерял сознание.
В себя он пришёл оттого, что испуганные друзья поливали его речной водой из ладошек. Корабль уже отошёл от берега. Харитон вскочил и увидел, как купец лично сбрасывает с кормы связанного щенка, и не задумываясь бросился в воду.
Лаптев доплыл до того места, где ещё недавно щенок камнем ушёл под воду, вдохнул и, впервые в жизни, нырнул. Давление воды оглушило его. Он вылетел на поверхность как пробка. Купец, видя его тщетные попытки, кричал и глумился. Лаптев понял: чтобы спасти собаку, ему нужно не только нырнуть, но и сделать это с открытыми глазами, иначе найти щенка не получится. Друзья, чувствуя себя в относительной безопасности на берегу, стали швырять камни в уходящий корабль. Купец скрылся на секунду в трюме, затем появился с мушкетом.
Харитон вдохнул, ушёл под воду. Неимоверным усилием воли он открыл глаза и увидел дёргавшегося в судорожных попытках освободиться щенка. Воздух закончился. Харитон вынырнул, увидел, как купец палит по берегу из мушкета, и снова нырнул. Теперь он знал, куда плыть: не открывая глаз, доплыл до дна, схватил щенка и потянул вверх. Подняв его над поверхностью, Харитон почувствовал, как наваливается страшная слабость: и от ударов купца, и от волнений, и оттого, что наглотался воды, ныряя первый раз в жизни… К счастью, несколько его товарищей уже были рядом. Они подхватили полуживых щенка и Харитона и поволокли в лес, подальше от бешеного купца, продолжавшего выкрикивать проклятия и палить.
Мама, ничего не знавшая об этой истории, увидев Харитона в обнимку с щенком, сначала нахмурилась, потом грустно улыбнулась.
Лаптев спокойно посмотрел ей прямо в глаза:
– Матушка, познакомься. Это мой друг, он будет жить у нас в доме.
Мама немного растерялась: она ещё никогда не видела сына настолько серьёзным и уверенным в себе. Отец, заметив эту растерянность, тут же подыграл сыну:
– И как зовут нашу собаку?
Судьба Тирана была решена. Тиран. Именно так Лаптев-младший назвал щенка. Чем он, в конце концов, хуже пса Петра Первого?!
Наконец-то заветное желание Харитона исполнилось! Тиран быстро рос и превратился в крупного, быстрого, сильного, бесстрашного пса. Он участвовал в играх, охранял сон своего молодого хозяина, смело бросался на волков, отгоняя их в лесу. Но главное – с появлением собаки Лаптев получил супероружие в войнах с соседним селом: едва услышав лай несущегося на них Тирана, «солдаты противника» позорно убегали, сверкая голыми пятками. Единственно, кого до ужаса боялся Тиран, – хозяйка дома Лаптевых. И было это совершенно необъяснимо: она не то что никогда его не била, даже не прикрикнула ни разу…
«Царь» был вне себя. О том, что сегодня будут рубить бороды, объявлено было ещё третьего дня, но стащить у бати саблю или хотя бы топор за всё это время так и не удалось. А кузнец, у которого тоже можно было разжиться инструментом, и вовсе был на войне, так что кузня была закрыта.
И вот он, «государь всея Великия и Малыя и Белыя…», вместо сверкающего сталью символа своей безграничной власти, должен рубить бороды какой-то дубовой палкой…
Отблески костра носились по испуганным лицам «бояр». Ужас был настолько велик, что у «Нарышкина» всё время отваливалась борода. Он незаметно подклеивал её сосновой смолой. Тиран, тонко чувствуя ситуацию, поглядывал на «бояр» и злобно рычал. «Самодержец» залез на пенёк и нахмурился:
– Ну…
«Бояре» втянули головы к торчащим ключицам, «нарышкинская борода» снова предательски отпала, так и не дожив до касания «десницы государевой». «Царя» передёрнуло.
– Враги России хотят, чтоб мы были отсталыми поставщиками пеньки[1] и соболей. Дудки! Враги не пройдут!
В этот момент в лесу затрещали ветки – кто-то шёл. Тиран сначала бросился с лаем на этот треск, но через секунду вылетел из леса поджав хвост: на опушку вышла мама Харитона, который и был в сегодняшней игре царём-батюшкой.
– Это что ж вы тут устроили, разбойники?! Матери-то вас по всей округе ищут. А ну, живо по домам!
«Бояре» бросились врассыпную, теряя на бегу приклеенные чем попало бороды из мха. «Троеруков», боясь царского гнева, на ходу запихивал мох за пазуху – авось «царь» догонит и надо будет-таки дать что-то отрубить. Но «государю» было не до того.
– Мам, ну ты чего?! Мы же играли…
– Во что?
– Я… Россию из ада боярского вытащить собирался.
Мама посмотрела на Харитона, улыбнулась, покачала головой:
– Сто раз говорила отцу, чтоб при детях следил за словами… Где это видано – недорослю о политике судить?!
– А я хочу!
– А я хочу, чтоб к темноте ты дома сидел! Знаешь, сколько по лесам висельников беглых шатается?!
– А отчего они бегут?
– Да мало ли… По нашим лесам бродят те, кто Петербург строить боится. Много там народу сгинуло…
– А это разве не политика, мам?
– Домой беги! Умник… Там кузнец твой любимый с войны вернулся…
– Матвей Иваныч?!
– Ага. Рассказывает, как шведа на Гангуте[2] били.
Харитон понёсся домой сквозь лес. Тиран бежал рядом и подпрыгивал так высоко, что казалось, он спешит на самый большой праздник, какой только можно представить. Мать с грустной улыбкой посмотрела им вслед, вздохнула, повернулась к огромной луне, перекрестилась.
– Господи, сохрани сына моего, Харитона. И всю семью. И страну нашу… – Она снова перекрестилась. – Тревожно мне. Прости, Господи…
Неспокойно было всей России. Начинался восемнадцатый век. Царь Пётр Первый без жалости рушил многовековые уклады, они ломались решительно и бесповоротно. Новая жизнь раздражала гораздо больше, чем радовала. Будущее пугало. Впервые за всю историю России никто не мог предугадать, как повернётся его жизнь.
В деревеньке небогатых помещиков Пекарево, где и родился будущий великий путешественник Харитон Лаптев, было всего пять дворов. Пятый – самого помещика – не сильно отличался от домов простых крестьян.
Если бы не петровские реформы – быть бы в будущем и Харитону мелким землевладельцем, сидеть тихонько на печи да чесать затылок, решая вопросы вселенского масштаба: как бы лапти да сено выменять на мёд? Но покой, в котором Россия, лениво поворачиваясь, храпела в последние столетия, был навсегда разрушен Петром Первым. В семье Лаптевых по этому вопросу не было единства – мать мечтала о прежней жизни, отец же всей душой поддерживал царя. В каждом Петровом начинании он видел свет будущего для всей страны. Делать это было непросто, потому как возможности у крохотного хозяйства были прежними, а сборы и подати выросли многократно. А главное – было совершенно неясно, какой должна стать Россия после реформ. Объяснять это народу никто не собирался…
Когда запыхавшийся Харитон прибежал домой, то с трудом протиснулся в дверь – горница была заполнена любопытными крестьянами. У печи, в свете лучин, восседал Матвей Иванович – здоровенный мужик, бывший кузнец, которого занесла судьба в войско. Он рассказывал о войне со шведом.
«Даже из соседнего села пришли», – отметил про себя Харитон, пробираясь поближе к рассказчику. Тиран, понимая, что шуметь нельзя, следовал за Харитоном по-пластунски, чем вызывал удивлённые взгляды селян.
Кузнецу явно поднесли медовухи по поводу возвращения в село, так что и так далеко не скромный обычно мужик витийствовал напропалую:
– Прижал нас швед крепко. Как только из окопов покажемся – пушки с кораблей палят. Рядом со мной гвардейцу башку начисто снесло!
Тиран, будто понимая, о чём идёт речь, закрыл от страха глаза лапами, тихо заскулил. Народ слушал кузнеца открыв рот. Худющая крестьянка с выпученными от ужаса глазами выдавила из себя хрипло:
– А вы ж чего?
Матвей Иванович посмотрел на неё взглядом академика всех академий.
– Мы за валунами прятались. Ну что ты им, иродам, сделаешь?! Они ж далёко!
Харитон наконец дополз до Димки. Тот обрадовался двоюродному брату.
– Где тебя носит?!
– Да так… Бороды рубил…
Димка усмехнулся:
– А тут кузнец правду-матку рубит. До смерти зарубил уже…
Матвей Иванович рвал на себе рубаху.
– Я не выдержал, подбегаю к царю: «Пётр Лексеич, сколько ж терпеть можно?! Надо их корабли поганские сжечь!»
Глаза крестьянки вылезли за границы обозначенных биологией орбит.
– А он?!
Матвей Иванович подбоченился.
– Послушался меня. «Прав ты, говорит, Матвей, Иванов сын. Сейчас мы на них в атаку пойдём. Я сам, говорит, вас и поведу!»
– А ты?!
Кузнец вытер скупую слезу.
– Не побоялся я перечить царю. Государь, ты, говорю, России нужен. Давай я!
– А он?
– Стоит на своём: «Я тут командую!» Я тогда в ноги ему кинулся: «Прости, царь-батюшка, но нельзя так атаковать! Они ж нас перебьют! Надо разделиться и двумя отрядами. Пока одни отвлекают, другие сзаду на лодках подойдут и на этот… на габрондаж их!»
– На что?!
– На габрондаж! Ну, как вам, землекопам, объяснить?..
Тиран снова закрыл глаза лапами, но в этот раз было видно: ему просто немного стыдно за басни Матвея Ивановича.
Годы спустя, когда Харитон изучал историю битв, он со смехом вспоминал рассказ кузнеца. Абордаж, блестящий план операции, якобы предложенный им самому Петру… Жаль, что не мог тогда объяснить кузнец, какое огромное значение для всей истории Российской империи имела битва при Гангуте: взятые на абордаж корабли стали первыми судами нового флота, но главное – был открыт путь в Балтийское море.
А в ту ночь Харитон почти не сомкнул глаз – мечтал о морских битвах. С утра, прихватив с собой кувшин с остатками медовухи, он понёсся в кузню. Матвей Иванович спал под горном. Харитон нерешительно походил рядом. Будить кузнеца он не хотел: знал, что тот, хоть и был врунишкой, характер имел тяжёлый – если что… мог и прибить не глядя. Помог Тиран. Видя нерешительность хозяина, он звонко залаял. От неожиданности Харитон дёрнулся и пролил немного медовухи из кувшина. Если лай не смог прервать богатырский сон Матвея Ивановича, то душистый медовый аромат трав дошёл до красного, в синих прожилках, носа кузнеца. И через несколько секунд он уже с удовольствием допивал медовуху.
В благодарность за угощение кузнец рассказал Харитону о самом бое. Уже без басен о советах царю. О страхе. О крови. О жесточайшей рукопашной схватке, в которой погибли сотни матросов и солдат с обеих сторон. О том, что он дорого дал бы, чтоб больше никогда не попадать в такой ад. В этот раз Тиран не закрывал блестящих от восторга глаз. Вся его поза как бы говорила – вот бы мне в таком бою поучаствовать! Харитон вдруг спросил:
– А как же вы добирались до фрегатов? Вплавь?
Матвей Иванович вздохнул:
– Те, кому повезло, – на галерах. Они быстрые, шведам только одну потопить удалось.
– А кому не повезло?
– На плотах. Ну этих было мало. И шли они в лоб – чтоб отвлечь гадов…
Расспросив подробнее, как выглядели те плоты, и выклянчив инструменты, Харитон созвал крестьянских детей, вчерашних «бояр». «Троекуров» спешно прилеплял сохранённую с вечера бороду. Лаптев объявил, что он по-прежнему «царь», ну а «бояре» теперь – плотники-корабелы. Напоследок он всё-таки не удержался и сорвал бороду с «Троекурова» жестом рыночного скомороха. Тиран тут же, к всеобщему восторгу, разорвал её на мелкие клочья, и новоиспечённые корабелы поспешили к реке. Вместе они кое-как соорудили подобие плавучего средства, которое вполне могло выдержать одного человека.
Харитон взобрался на плот. Тот был очень неустойчивым. Но всё-таки на нём можно было плыть, неустанно балансируя. Тиран, наблюдая за всем этим, суетился: то подбегал к кромке воды, то отбегал к лесу, скуля и повизгивая. Наконец, Лаптев обратил внимание на эти манёвры.
– Ко мне!
Пёс навострил уши.
– Ко мне, Тиран!
Громко залаяв, он бросился в воду и взгромоздился, отфыркиваясь, на плот. Тот сразу же покрылся водой, но Харитон не обратил на это внимания. Подросток вдруг почувствовал неясное, неведомое ранее волнение – что там за поворотом реки? Ему очень хотелось вывести плот на быстрое течение и заглянуть за горизонт. Он стал осторожно отталкиваться от дна палкой, но тут послышался голос мамы:
– Харитоша, ты где? Пора в школу!
Услышав мать хозяина, Тиран пулей слетел с плота и убежал в чащу. Харитон, вздохнув, направил плот к берегу.
Вообще-то, Лаптев очень любил учиться. С интересом выслушивал уроки местного батюшки, отца Евлампия, о богословии и истории России. С удовольствием освоил азбуку и научился читать. Но в последнее время всё учение посвящалось одному, ставшему для отца Евлампия главным, вопросу – царя Петра подменили, на его месте теперь сам Антихрист.
Отец Харитона, узнав о таких «нововведениях» в местном образовании, разрешил сыну на уроки к отцу Евлампию не ходить. Но мать настаивала: пусть батюшка ругает царя в своё удовольствие, если он делает это между решением задач по арифметике. Харитон никогда не спорил с родителями. Уже будучи взрослым и вспоминая своё детство, он понимал, что именно хорошие отношения с ними стали гарантией того, что они, доверяя сыну, давали ему свободу. И когда мама позвала его на учёбу, он послушно пришвартовал плот, приказав «плотникам» хорошенько укрепить его, чтоб не тонул, когда на него запрыгивает Тиран, и отправился к храму.
Там его уже ждал Димка. Помолившись, отец Евлампий завёл старую песню: Россию погубит Антихрист. Пользуясь тем, что батюшка завёлся и вещал, не глядя на своих учеников, Харитон рассказал Димке о постройке самого настоящего плота.
– После урока испытаем.
Но батюшка заметил разговорчики и строго спросил:
– Харитон, повтори, что я сказал?
Харитон покраснел. Выручил Димка:
– Отче, а скажите, зачем Антихристу было корячиться на голландских верфях?[3] Зачем он учился корабли строить?
Димка имел в виду, что царь Пётр год работал простым плотником на верфи в Голландии, затем в Англии.
И тут отца Евлампия понесло… Братья слушали открыв рот. Батюшке казалось, что он рассказывает об алчности Антихриста и готовности на всё, лишь бы добраться до золота Индии. О том, как до несметных богатств дорвались гишпанцы[4] и как разграбили они Новый Свет. Харитон же с Димкой в этой речи слышали о путешествиях и невероятных сокровищах, скрытых за океанами, которые стоит лишь переплыть и…
После урока они понеслись к реке быстрее ветра – даже пса обогнали.
Плот был готов. Димка запрыгнул на него, но тут же сошёл на берег – побоялся опрокинуться. Харитон спокойно забрался на плот. Тиран в этот раз не стал дожидаться особого приглашения и смело взгромоздился рядом с хозяином. Харитон поднял руку:
– Отправляюсь за золотом. Вернусь с этими… как их там…
Димка подсказал:
– Гишпанцами?
– С ними, иродами! Пушку на отплытие!
Харитон махнул рукой, крестьянские дети голосом изобразили выстрел пушки. Капитан плота неожиданно потерял равновесие и упал в воду. Тиран не растерялся и крепко вцепился зубами в ворот рубахи хозяина, удерживая его голову над водой. Лаптев, не смущаясь досадного недоразумения, снова взобрался на плот и, отталкиваясь жердью от дна, повёл его на стремнину. Течение подхватило путешественников, и вскоре лучшие друзья скрылись за поворотом реки.
Лаптев был возбуждён. Течение то и дело прибивало плот к берегу, но Харитон упорно возвращал его на фарватер[5]. Было зябко. При падении в воду вся одежда намокла, и сейчас свежий ветер здорово холодил тело. Согревала одна мысль: там, за горизонтом, его ждут новые земли. Но куда конкретно он направляется, Харитон не знал.
Хватились Лаптева-младшего только на следующий день. На вечерне отец Евлампий сказал матери, что Харитон ушёл с Димкой. Такое часто случалось, так что родители решили, что он просто остался ночевать у брата. Когда на следующий день сын не пришёл домой, мама начала следствие. Допрос Димки и отставных «бояр» поверг её в шок. Сын уплыл на какой-то горе мусора неизвестно куда. Отец, прикрикнув: «Не паникуй!» – взял лодку и с несколькими мужиками на вёслах отправился на поиски вниз по реке.
Продвигались медленно – приходилось осматривать берега. Если Харитон сошёл на одну из полян, вполне мог быть разорван медведем или стаей волков, которых в этих краях было множество. Но тогда точно были бы видны следы борьбы – отец знал, что Харитон уплыл с Тираном, а тот без боя зверью не сдался бы.
Нашли Харитона только в третьем по течению селе. Он лежал дома у местного батюшки, был в горячке – путешествуя по реке в мокрой одежде, парень здорово простудился. Тирана нигде не было. Когда отец спросил, где собака, сын только отвернулся к стене. Делать было нечего – перенесли больного Харитона в лодку и отправились домой.
Целую неделю мать выхаживала сына, не отходя ни на шаг. Отец тоже переживал. Когда Харитону стало лучше, просто спросил:
– Когда ты собирался вернуться?
– Не знаю…
– А куда ты плыл?
– Не знаю. Просто…
Мама заплакала и вышла. Отец посмотрел на сына так, что тот внутренне сжался.
– Знаешь, что отличает человека от твари бесстыжей? Ответственность. За себя. За близких.
– Батя…
Отец, не дослушав, вышел. Харитон задумался. Он и вправду не мог понять, почему даже не подумал о том, что родители будут беспокоиться о нём. Досада и боль от потери верного Тирана жгли и рвали душу. Родные всегда доверяли ему, никогда ничего не запрещали, любили и заботились… Сейчас больше всего он хотел бы всё изменить – непременно получить благословение родителей на путешествие. Тогда было бы всё иначе… Всё… И любимый пёс был бы жив…
Но, несмотря на произошедшее, Харитон понимал, что жажда странствий, жажда открытий новых мест овладела им навсегда. После страшных приключений на реке о том, что он останется в спокойной и размеренной обстановке деревни, речи быть не могло.
Родители ужинали, когда в комнату пошатываясь вошёл сын. Мать хотела встать и поддержать его, но замерла, наткнувшись на взгляд отца. Харитон заметил это, закусил губу, затем прокашлялся.
– Я… Не надо было так. Простите. Пожалуйста.
Отец быстро встал, помог Харитону сесть за стол. Мама обняла, поцеловала мокрый лоб.
– Проголодался?
– Нет. А можно Димку позвать? Мне с ним поговорить надо…
Отец строго посмотрел на Харитона:
– А нет больше Димки. Всё.
Лаптев-младший сжался от ужаса:
– Как нет?! И он?.. Он…
Мама обняла Харитона за плечи.
– Его в Петербург забрали. Морским офицером будет.
Выяснилось, что, пока Харитон лежал в горячке, по указу Петра Первого среди дворянских недорослей северных губерний производился набор во вновь созданную Морскую академию. Так что Димка теперь в столице, готовится стать морским офицером, гардемарином[6].
Родители не знали, как Харитон отреагирует на эту новость. Боялись, что сильно расстроится – ведь если бы не его дурацкий поход на плоту, он тоже уже был бы в столице. Но тот просто кивнул и вышел. Мама задумалась.
– Они с Димкой соперничали всю жизнь – неужели ему теперь всё равно?..
Благодаря заботе матери выздоровел Харитон быстро, простуда отступила. Всё вроде бы вернулось на круги своя. Но былые игры и забавы не приносили прежнего удовольствия. Когда друзья расспрашивали о путешествии, о судьбе Тирана, Лаптев-младший замыкался, уходил в лес: он всё чаще хандрил.
Отец понял это и решил, что прийти в себя Харитону поможет физический труд. Он привёл сына на кузню, подозвал Матвея Ивановича.
– Вот тебе подмастерье. Гоняй как сидорову козу, чтобы дурью не маялся, не страдал и чтоб мысли пустые в голову не успевали лезть!
Харитон не сопротивлялся. Кузня так кузня. Вот только задания Матвея Ивановича он выполнял хоть и старательно, но без своего обычного задора, без огонька. Так прошла неделя. Наконец кузнец не выдержал:
– Так и будешь страдать-помирать из-за собаки?
– Да нормально всё…
– Нормально – это когда утром вскакиваешь ради работы, а вечером к бабе своей несёшься, чтоб… Хотя это… Я чё-то… Короче! Ты думаешь, я не понимаю, что тебя жаба давит из-за Димки?
– Сам ты жаба! Я рад за него!
– Врать сборщикам податей будешь.
– Да ну тебя!
Харитон развернулся и побежал к реке. Он прыгнул в воду прямо в одежде. Окунувшись в холодную воду, он как наяву увидел на дне связанного щенка. Нет. Только не это! Не-е-ет!..
Мама готовила обед, когда в дом вбежал плачущий Харитон.
– Мама! Мамочка…
Он обнял её и зарыдал. В голос, с надрывом. Так, как не плакал никогда. Мама не мешала, не требовала объяснений. Просто гладила сына по вздрагивающей голове и тихо плакала. Когда прошла первая волна, Харитон рассказал, что тогда произошло на реке.
Не зная фарватера, он всё время направлял плот на быстрое течение, радуясь, что так они с Тираном смогут дальше уплыть. Когда это получалось, наслаждался скоростью и мечтал о дальних горизонтах. Тиран чувствовал радость хозяина и начинал заливисто лаять каждый раз, когда они ускорялись. Но в тот раз… Течение вынесло их на мощный водоворот. Плот, слепленный неумелыми «корабелами», развалился. Друзья оказались в воде. Выбраться из водоворота казалось нереальным. Харитон уже терял силы и мысленно начал прощаться с жизнью, когда почувствовал мощный толчок в бок – это Тиран выталкивал его из водоворота из последних сил. Харитон рванулся и…
Больше он не помнил ничего. Видимо, этот рывок спас ему жизнь. Рывок, ставший успешным благодаря Тирану. А пёс, отдав последние силы спасению друга, утонул в том омуте… Местный батюшка нашёл Харитона в беспамятстве на берегу…
Мать вздохнула:
– Я рада, что ошибалась. Твой Тиран был настоящим другом. Но теперь тебе придётся научиться жить без него.
Харитон неуверенно кивнул.
– Мам… Я хочу знать…
– Конечно, мой хороший. Что?
– Почему ты не разрешала мне заводить собаку?
– Я знала, как тяжело тебе будет терять любимого друга. Хотела уберечь. Ты у меня такой… Но если захочешь завести ещё раз… я возражать не буду…
Мать поцеловала его в лоб, перекрестила. Харитон вышел. Мама закрыла лицо руками, тихо заплакала.
– Зачем разрешаешь ему новую собаку?
Мать повернулась. Увидела мужа. Он был в глубине комнаты и слышал разговор. Она вытерла слёзы, вздохнула:
– Во-первых, я люблю своего сына и приму любое его решение. А во-вторых… Я знаю. Поверь – собаки у него больше не будет никогда.
Харитон не спал всю ночь. Мысли о Морской академии не давали сомкнуть глаз. Утром он пришёл на кузню.
– Матвей Иваныч, у меня к тебе два вопроса.
– И ты здравствуй.
– Теперь три. Во-первых – здравствуй…
– Неплохое начало…
– Во-вторых – прости. Не должен был я так с тобой…
– Принято. Дальше давай.
– Дальше. Не Димке я завидую, а доле его. Морским офицером будет. Это ж… Короче – рад я за него.
– Так в чём вопрос?
– Не могу я тут жить. Всё о Тиране напоминает. Как… Как мы с ним…
Харитон с тоской оглядел обожаемую ещё недавно деревню. Кузнец усмехнулся в бороду.
– Хочешь свалить отсюда? Ну так Морская академия – самое оно.
– Думаю об этом всё время. Но как? Димку вон воевода забрал и других так же. А кто меня в Петербург повезёт?
Кузнец вздохнул:
– Учат вас, дуралеев, учат, а толку…
– Ты про что? Кто учит-то?
– Отец Евлампий, кто ж ещё?
– Ну… Он сейчас в основном про Антихриста и это… арифметику ещё немного.
Матвей Иванович подбросил угли в горн, указал на меха:
– Качай давай.
Харитон стал к мехам, начал качать, нагоняя в печь воздух. Пламя ожило, зашевелилось. Кузнец с удовольствием наблюдал за этим. Наконец Харитон не выдержал:
– Ну так что насчёт учёбы? Я не понял!
Матвей Иванович вздохнул:
– «Просите, и дано будет вам». Читал вам такое Евлампий?
– Да я и сам грамотный, сам и читал.
– А толку? Вот я, скажем, читать не умею. А знаю, что там не только это, но и «стучите, и вам отворят».
– Да куда стучать-то?
– В башку свою постучи!
Харитон бросил меха.
– Матвей Иваныч!
Кузнец закинул в горн заготовку для подковы, повернулся к Харитону:
– Столица далеко. Если сам туда подашься – примут за беглого. В лучшем случае – в кандалы и сваи на Неве бить.
– А если не сам по себе…
– О! Оно самое! «Стучите, и отворят».
Харитон на секунду задумался – почему он даже не попробовал попросить родителей о помощи? Из раздумий его вывел голос Матвея Ивановича:
– Качай давай. Нам теперь тут с тобой до конца жизни…
Фразу юный Лаптев не дослушал – уже бежал по направлению к дому.
Мать и слышать ничего не хотела о поездке в Петербург и поступлении в академию. Мысленно она благодарила Бога за то, что в тот момент, когда через их село проезжал воевода, собиравший недорослей по указу Петра, Харитон был в беспамятстве. Правду говорят: что ни делается – всё к лучшему! Она тогда решила, что это знак – быть Харитоше помещиком, принять отцовскую деревеньку, жениться, детишек рожать… А теперь он сам просится отвезти его в Петербург. Она гневно посмотрела на мужа. Тот отмалчивался. Харитон видел, что отец колеблется, что шансы есть. Сын снова и снова объяснял родителям, зачем ему нужно в столицу. Какой-то внутренний голос подсказал, что они не поймут криков, требований и ультиматумов. Хотя кричать от отчаяния очень хотелось. Наконец отец встал. Харитон сжался.
Отец посмотрел ему в глаза.
– Подумать надо.
Радости и обещания лёгкого пути в его словах не было. Мама вздохнула с облегчением. Харитон кивнул, вышел.
В следующие дни парень работал в кузне так, что Матвей Иванович не успевал давать поручения. Харитон был спокоен и сосредоточен. К концу третьего дня на кузницу заглянул отец.
– Дыму у вас тут, как в аду…
Матвей Иванович почесал бороду:
– У кузнеца руки черны, да хлеб бел. Чё надобно, барин?
– Телегу проверь. Дорога мне далёкая.
Матвей Иванович покосился на Харитона.
– В Новгород? На ярмарку?
Отец подошёл к сыну.
– В Петербург.
Харитон покраснел. Показалось, что в дымной кузнице ярко запылал ещё один горн. Кузнец улыбнулся:
– Это по какому же поводу?
– Понимаешь, Матвей Иваныч, тут, оказывается, у меня сын из недорослей в мужи вырос. Знает, чего хочет. Родителей уважает. Повезу-ка я его в Морскую академию – авось человеком станет.
Во время этой речи Харитон боялся даже дышать. Когда отец закончил, Харитон крепко обнял его.
– Спасибо, батя…
Путешествие в Петербург было нелёгким. Но Харитону было плевать на трудности – у него начнётся новая жизнь!
К его ужасу, по прибытии в академию выяснилось, что набор окончен, а когда будет следующий – пока не известно. Как ни старался отец Лаптева пристроить сына – ничего не получалось. Набором руководил немецкий капитан, очень плохо говоривший по-русски.
– Ихь объясняйт паследний рас – мест найн!
Совершенно убитые такой неудачей, вернулись Лаптевы к своей телеге. Матвей Иванович, бывший в этом путешествии за кучера, встретил их, радостно потирая руки:
– Ну что – медовухи за вступленьице?
Харитон, ничего не говоря, тяжело рухнул на телегу. Отец махнул рукой:
– Не вышло. Сейчас Димку найдём, отдадим гостинцы и домой. Ничего, сынок. Не всем моря боро…
Неожиданно кузнец заорал что есть мочи:
– Митька! Митька, мать твою артиллерию!
Он побежал к зданию академии, поймал на ступеньках какого-то мужика в мундире, они долго обнимались. Выяснилось, что это однополчанин кузнеца – вместе воевали в Северной войне. А сейчас он преподаёт в академии азы артиллерии. Узнав, в чём вопрос, Митька отмахнулся:
– Дурак немец просто не понял, чего вам от него надо. Вот и послал подальше – лишь бы не разбираться.
Они все вместе вернулись в академию. После долгих разъяснений, споров, уговоров и обещаний Лаптева-младшего зачислили полноценным слушателем.
Вечером все собрались на постоялом дворе. Харитон с Димкой, отец с Матвеем Ивановичем и Митька-артиллерист. Много пили и веселились. К концу застолья Матвей Иванович повис на Харитоне.
– Ну, какой вывод, гробомарин ты наш…
– Гардемарин.
– Ага. Какой вывод следует из… из…
– Из этого всего?
Матвей Иванович утвердительно икнул. Харитон улыбнулся, кивнул на Митьку-артиллериста:
– Всегда помни однополчан. Спасли в бою, спасут везде.
– И?
– Ещё что-то?
Кузнец наполнил чарку солнечной медовухой.
– На всю жизнь запомни, Харитоша, – просите, и дано будет вам, стучите, и отворят…
Отец с кузнецом уехали, началась учёба. Димка, уже пообтёршийся в академии, ввёл в курс дел. Преподавали в основном иноземцы: «Так что, хошь не хошь, вникай в немецкий язык». Строго говоря, академия – слишком громкое название для заведения, дававшего лишь начальные знания по морскому делу. Многие студенты были только рады этому – они уже получили статус первых гардемаринов и гарантию устройства на государеву службу.
Но Харитон с Димкой вцепились в знания клещами. Всё происходящее было воплощением их смелых мечтаний, продолжением детских игр.
Часто, после прохождения какой-то темы по военной стратегии, они со смехом вспоминали, как всё детство воевали село на село. Фантазировали, как они могли бы тогда побеждать, будь у них сегодняшние знания по стратегии и тактике.
Программа усложнялась. Если на занятиях по арифметике братья были на высоте и часто с благодарностью вспоминали отца Евлампия, то на тригонометрии, геометрии и астрономии приходилось работать вовсю.
Здесь, да и вообще за всё время обучения в академии, братья здорово сблизились. Стояли друг за друга насмерть – хоть в учёбе, хоть в драках. Город был наводнён самым разным людом. Гардемаринов в целом не любили и завидовали им: сидят себе, ничего не делают, получают содержание, а потом – вообще в офицеры. За что?! Надо сказать, что и гардемарины выпендривались вовсю и тоже часто нарывались. Особые войны шли за внимание девушек. Петербург всё ещё был огромной стройкой, на которой работали в основном мужики – вольнонаёмные и каторжные. Женщин не хватало катастрофически. Ради их внимания приходилось идти на всё. В этих боях дружба Харитона и Дмитрия закалилась, они стали одним целым.
Переезд в столицу, новая жизнь подействовали благотворно – мысли о собаке больше не преследовали Харитона. Конечно, Лаптев не забыл Тирана. Просто думать о нём стало некогда.
Атмосфера в академии вовсе не была праздной – все эти годы шла большая война, которую впоследствии назовут Великой Северной войной[7] со Швецией. Пётр Первый придавал огромное значение будущему флоту, который должен был обеспечить доминирование России на морях. Он часто навещал академию. Мог без предупреждения появиться не только на экзаменах, но и просто на занятиях. Когда Пётр был в хорошем настроении, то бояться было нечего. Наоборот – и преподаватели и гардемарины могли рассчитывать на царские поощрения и подарки. Но если дела на войне шли плохо – можно было и голову сложить за незнание ответа на простой вопрос.
Однажды братья Лаптевы направлялись на урок по навигации. Счисление пути судна по Солнцу будоражило их воображение – можно будет смело идти через океан, не держась берегов. Навстречу один за другим проносились сокурсники, на ходу предлагая бежать прочь и братьям. Лаптевы поймали за полы гардемарина Попкова.
– Что за полундра?
– Царь по классам ходит, у мичмана[8] Крюгера унюхал перегар – нос сломал сразу!
Попков вырвался и убежал. Дмитрий только и успел крикнуть ему вслед:
– А тебе чего бояться? Ты ж трезвый!
Братья переглянулись. Дмитрий почесал затылок.
– Ну?
– Мачту гну! Пошли, а то в класс опоздаем.
В те дни русские войска потерпели досадное поражение. После взятия провинции Христиании Петру поспешили доложить – Норвегия пала. По поводу этой виктории были устроены пышные ассамблеи с танцами и потешными огнями. Но тут пришло тревожное известие – наши войска потерпели неудачу при попытке взять приграничные форты Фредриксхальд и Фредрикстен. Царский гнев не имел границ.
Братья вошли в класс и замерли. Вдоль карты Балтийского моря вышагивал царь. Перед ним, навытяжку, стоял лейтенант Шпанберг, преподававший в академии навигацию, а позже ставший одним из соратников Беринга[9] в Первой Камчатской экспедиции. Пётр повернулся на шум у входа, увидел Лаптевых, нахмурился:
– Чего надо?!
Братья вытянулись в струнку, и неожиданно для себя Харитон гаркнул:
– Надобно стать волками морскими, чтоб Россию прославить, Всемилостивейший Государь!
Царь переменился на глазах, раскатисто захохотал:
– Вот это я понимаю! – Повернулся к Шпанбергу: – Добрые гардемарины или так – только гавкать умеют?
Шпанберг коротко кивнул:
– Добрые.
Царь огромными шагами пересек класс, посмотрел сверху на братьев:
– Знали же, что я в академии, чего не сбежали, как все?
Дмитрий прокашлялся, выдавил хрипло:
– Важная тема. Обсервации… То есть эти… по Солнцу.
Пётр улыбнулся:
– Ладно. Там сядьте. Задержу немного Шпанберга, расскажет вам потом про обсервации.
Братья забились в угол. Если начнётся разбор неудачи в Норвегии, царь может так разойтись, что и им не сносить головы. Но Пётр спрашивал о другом – можно ли пройти северными морями из Европы в Индию и Китай?
Шпанберг докладывал:
– В 1711 году якутский казак Пётр Попов и промышленник Толдин ходили к «Анадырскому носу», где обнаружили пролив между Азией и Америкой. Есть там вроде острова, на которых живут «зубатые люди». Но сведения не точные, карт нет…
Царь негодовал, требовал объяснений – есть ли проход к Камчатке по морю?! К совещанию присоединились Беринг, Чириков, другие мореплаватели. Пётр добивался одного – раз через Россию проходит кратчайший морской путь из Европы в Азию и Америку, то надо его разведать и контролировать все мировые торговые потоки. Постановили устроить экспедицию для изучения вопроса. Совещание шло весь день, все курили, за дымом не было видно сидящих в углу братьев Лаптевых, которые внимали каждому слову.
Уже вечером Пётр оглядел присутствующих:
– Если пробьёте морской путь в Азию – озолотим Россию! Айда к Апраксиным, выпьем за успех экспедиции!
Царь зашагал к выходу, все присутствующие поспешили за ним. Когда шаги стихли, из угла осторожно вышли Харитон с Дмитрием. Они были потрясены. Юноши не только впервые видели государя, но и поняли, пусть и на маленьком примере, насколько велики замыслы Петра, как он видит будущее России, как стремится к цели несмотря ни на что. Это был один из самых ценных уроков в жизни братьев Лаптевых.
Петру хотелось, чтобы его гардемарины были людьми с широким кругозором. Поэтому кроме изучения морских наук он повелел им регулярно посещать Кунсткамеру, знакомиться с обновлениями экспозиции. Это было интересно и весело. Все учащиеся обожали эти походы. Тем более что привилегией осматривать экспонаты Кунсткамеры поначалу мог похвастать далеко не каждый вельможа, а гардемаринам – пожалуйста.
В этот раз они с интересом изучали новинки музея, как вдруг Харитон замер. На полу лежало чучело собаки. Служитель Кунсткамеры, увидев реакцию Харитона, не без гордости заметил:
– А это – собака самого царя. Кличка – Тиран. Когда пёс умер, государь очень горевал и повелел изготовить чучело, чтобы…
Харитон, не дослушав, выбежал из музея. Он брёл под ледяным ливнем, не чувствуя холода. Сейчас стало понятно – всё то облегчение, которое, как казалось, пришло в его жизнь, было ложным. Это была только видимость спокойствия, сердце его не успокоилось, боль не стёрлась.
Стоя на берегу Невы, Лаптев дал себе клятву: никогда, ни за что, ни при каких условиях не иметь больше дела с собаками. Ещё одну трагедию, подобную той, что произошла с его Тираном, можно и не выдержать…
Время учёбы пролетело быстро.
Уже через три года матери Харитона и Дмитрия плакали, обнявшись, на церемонии вручения первых званий. А отцы прятали слёзы и волновались – как дальше сложится судьба братьев Лаптевых? Дмитрий получил чин мичмана, Харитон – подштурмана[10]. Тут пути братьев разошлись – у них были назначения на разные суда. Была выиграна Великая Северная война со Швецией, Россия окончательно закрепила за собой выход к морю, вернула исконно русские территории. По результатам войны Россия получила статус империи, а Пётр Первый принял титул Императора Всероссийского.
В военных походах проходили годы, Харитон побывал во всех уголках Балтики, куда получил назначение. Особенно его поразили норвежские шхеры – узкие проливы, окаймлённые потрясающей красоты скалами. Очарование этого заполярного края заворожило Лаптева. И вот, когда казалось, что загадочнее и величественней ничего уже быть не может, он увидел северное сияние. Было это во время ночной вахты, когда корабль тихо покачивался в одном из заливов, и у Харитона была возможность рассмотреть в подзорную трубу мистические очертания скал в лунном свете. Небо вдруг сделалось зелёным. Лаптев протёр глаза: он подумал, что засыпает, но небосвод светился и переливался невиданными цветами, каких не бывает, как ему тогда казалось, в русской природе.
Что-то ёкнуло в сердце, какая-то растерянность: «Как же так – такие красоты у норвежцев есть… Почему их нет у нас?..»
Вскоре Харитон получил звание мичмана и был назначен на фрегат «Митау». Это было перед самым началом войны против претендента на польский престол. Русский флот вышел в море для блокады польского города Гданьска. В разведку направили корабль Лаптева. Всё шло спокойно. На рейде были замечены только французские суда, и на «Митау» спокойно отнеслись к их приближению – суда нейтральной страны не представляли опасности.
Ударом под дых стал захват фрегата французами. Весь экипаж был арестован. Моряки недоумевали – как такое могло случиться?! Ответ поразил. В ордере (приказе на выход в море) попросту забыли указать, что Франция поддерживает неприятеля, так что следует считать французские корабли вражескими. Самое обидное, что командующему Кронштадтской эскадрой информация из Петербурга была предоставлена вовремя. Но признавать эту ошибку в адмиралтействе не спешили. Был проведён заочный трибунал, по которому все члены экипажа «Митау» были объявлены изменниками и заочно приговорены к смертной казни. Французы сообщили об этом пленным, так что два года, проведённые в застенках, сопровождались не просто ожиданием смерти, но и ощущением предательства своих же… И только в конце войны морякам объявили, что их обменяют на пленных французов, удерживаемых Россией. С усмешкой им пожелали удачи: дома Лаптева и товарищей, как предателей, ждала верная гибель.
Каково же было их удивление, когда по возвращении на родину моряков освободили и реабилитировали. Отсутствие в ордере указания на то, чтобы считать французские суда вражескими, всплыло наружу. Неожиданно для всех свидетель обвинения не выдержал мук совести: он сказал, что не хочет брать на себя смерть целого экипажа по ложному обвинению.
Оказавшись на свободе, Харитон Лаптев с головой погрузился в работу. Ещё со времён кузни Матвея Ивановича он точно знал, что лучшее лекарство от всех душевных ран – это именно работа. Большинство его товарищей по экипажу, выйдя из застенков, попросту спились – выдержать заточение и ожидание казни многим оказалось не под силу. А человеку, занятому делами по самое горло, некогда хандрить.
Чередой поплыли дела и небольшие экспедиции. Сначала Лаптев был в низовьях Дона с особым заданием от адмиралтейства – найти подходящее место для обустройства верфи. После возвращения в Петербург его назначили командиром придворной яхты, что, с одной стороны, показывало особое доверие со стороны командования, а с другой… делало его жизнь пресной. Приёмы, прогулки в море ради развлечения скучающих царственных особ… Разве ради этого стоит жить?!
Однажды вечером, когда Харитон уже дремал в своей каюте, в дверь постучали. Это был помощник:
– Вахтенный совсем ополоумел. К вам, говорит, господин Лаптев.
Харитон открыл глаза:
– А ты ему что?
– Я сказал: «Господин Лаптев отдыхают в каюте! Ещё раз, морда собачья, напьёшься на вахте, я…»
Не дослушав помощника, Харитон выбежал из каюты, уже догадавшись, кто к нему приехал.
– Вахтенный! Где этот самозванец Лаптев?!
Из темноты донеслось:
– Да чего ж самозванец-то?!
Харитон молнией сбежал по трапу и уже через секунду обнимал брата.
– Димка! Родной…
Встреча с братом была огромной радостью. Они расстались много лет назад. Последнее, что знал о брате Харитон, – Дмитрий уехал исследовать Сибирь в составе Первой Камчатской экспедиции…
Всю ночь проговорили братья Лаптевы.
Рассказ Харитона был довольно коротким, поскольку жизнь его, хоть и была насыщена боями и приключениями, всё же протекала в обычном мире. Дмитрий же поразил Харитона историями о невиданных просторах Сибири. О народах, населяющих эти земли. О чудной и необузданной природе этих мест, о смертельных опасностях, которые поджидают первопроходцев. Но главное – о людях, которые покоряют Сибирь.
В этих рассказах Харитон почувствовал главное: энергию жизни, вызов, тягу к открытию неизведанного – всё то, по чему он так скучал, катая придворных на яхте. Харитон вскочил, прошёлся по каюте.
– С тобой поеду!
Он приоткрыл дверь, крикнул в темноту:
– Вахтенный!
Дмитрий грустно улыбнулся:
– Да не спеши. У нас тут…
В каюту заглянул дежурный с осоловелыми под утро глазами.
– Слушаю!
Дмитрий махнул ему рукой:
– Иди дальше сторожи́.. Харитон, ну скажи ему.
Харитон почесал затылок.
– Вообще-то я хотел сказать, чтоб бумаги принёс и чернил для рапорта. Охота и мне в Сибирь – надоело болтаться на этом корыте…
Дмитрий повернулся спиной к вахтенному и знаками показал Харитону – есть разговор не для чужих ушей. Харитон кивнул дежурному:
– Иди пока. Молодец, что не спишь.
Вахтенный ушёл. Харитон потребовал объяснений. Дмитрий рассказал, что после смерти Петра I, считавшего разведывание Северного морского пути одним из важнейших вопросов для России, обеспечение экспедиции резко сократилось. Екатерине I география была не интересна, а Пётр II и вовсе считал, что Сибирь – пустыня, не имеющая никакого значения для страны. После вступления на престол Анны Иоанновны все надеялись на возобновление работ – она много сделала для возрождения флота. Но вот сейчас всё снова повисло в воздухе. Дмитрий, собственно, и прибыл в Петербург с докладом от Витуса Беринга и запросом на новое финансирование. Он уже месяц в столице, но, похоже, до его донесений никому и дела нет. Если так и дальше пойдёт…
Харитон вскинулся:
– Не пойдёт! В жизни не подумал бы, что такое когда-то скажу, но не зря я тут господ знатных морскими прогулками развлекал! Ничего не бывает зря!
И Харитон развил бурную деятельность. Пользуясь своими знакомствами при дворе, он не только узнал, что прошения, поданные Дмитрием, легли под сукно без хоть какой-то перспективы продвижения, но и смог добыть их из небытия и, как говорится, дать им ход. Это было непросто, поскольку личные враги Беринга уже много лет добивались полного прекращения его деятельности.
Дмитрий был в восторге. Оказывается, не только сила и храбрость нужны успешному первооткрывателю – умение строить связи и иногда пользоваться ими не менее важны, чем способность многие километры тянуть за собой шлюпку, бредя по пояс в студёной воде, расталкивая льдины.
Через несколько недель за празднованием этой небольшой победы Дмитрий рассказал, что руководитель одного из разведывательных отрядов, их однокашник Прончищев, трагически погиб. Харитон немедленно вызвал вахтенного, затребовал бумаги, чернил и написал на имя императрицы рапорт: «Понеже ныне в Камчатской экспедиции есть вакансии… Прошу меня от флота лейтенанта пожаловать и послать в вышереченную экспедицию».
К радости Харитона рапорт удовлетворили, и Лаптеву было присвоено звание лейтенанта флота. Приказом императрицы он был назначен командиром парусника «Якуцк» Ленско-Енисейского отряда…
В марте 1738 года братья Лаптевы выехали в Сибирь.
Предстоял долгий путь из Петербурга в Якутск. Даже сегодня преодоление этих девяти тысяч километров даётся непросто. А тогда, в восемнадцатом веке, это уже само по себе было подвигом. Дорог не существовало в принципе. Передвижение по суше было возможно только зимой, по санному пути. Вместе с теплом Сибирь накрывала непроходимая распутица. Перемещение становилось возможным только по рекам, но не было в достаточном количестве ни судов, ни барж, ни бурлаков для этого. Так что дорога заняла целый год.
Дмитрий был спокоен – он возвращался в ставшие родными края, где всё знакомо, где он готов был к любому вызову. Единственное, с чем он боялся не справиться, – реакция брата на сложности жизни в Сибири. Реакция же была невероятной! Что Харитон Лаптев видел до этого? Участвуя в Северной войне – крохотные Норвегию и Швецию, провинциальную Польшу… Самым далёким его путешествием была поездка на Дон… И вот он целый год едет по России! А это даже не половина империи!..
Но не только просторы Родины произвели впечатление на Харитона. Невероятные богатства Сибири открылись его глазам. Именно здесь он понял замысел Петра, почувствовал, насколько для России важен Северный морской путь. Вдохновение, прилив сил, гордость за то, что он русский, – вот что почувствовал Лаптев.
Но и проблем у экспедиции хватало: до Казани они добрались по последнему санному пути. Там получили огромный по весу и объёму груз – корабельные канаты, паруса, одежду для экипажей, запас продовольствия, оружие и оборудование. Отдельным пунктом списка поставок шли «подарошные вещи»: топоры, медные казанки, ножи и сабли – всё то, что могло пригодиться для задабривания северных народов, ведь без их помощи выжить на берегу Ледовитого океана было практически невозможно.
В Якутске пути братьев расходились. Отряд Харитона Лаптева должен был обследовать и нанести на карту участок Ледовитого океана западнее устья Лены: от Таймыра до Енисея. Дмитрию Лаптеву, командовавшему кораблём «Иркуцк», предстоял путь на восток – до реки Колымы и далее к Чукотскому морю.
А в бортовом журнале корабля «Якуцк» появилась запись: «В исходе сего 9 часа по полдни прибыл командир господин лейтенант Харитон Лаптев на одном дощанике[11] и при нём барка с морским и сухопутным провиантом…»
К моменту вступления в должность Харитон был уже очень опытным моряком. Он прекрасно понимал: предстоит тяжелейшее путешествие, успех которого будет во многом зависеть не столько от его капитанских качеств, сколько от слаженной работы всей команды. А главное – от уважения команды к своему капитану. Вот с этим-то и намечались проблемы. Дело в том, что до Лаптева кораблём «Якуцк» командовал Василий Васильевич Прончищев. Командовал хорошо. Не одну навигацию прошёл с этим экипажем, понимали все друг друга с полувзгляда. Лаптев был знаком с Прончищевым ещё по академии, поэтому знал точно – он был хороший моряк. Вместе с Прончищевым на корабле, неофициально конечно, находилась и его жена Татьяна. Благодаря её усилиям и заботе экипаж стал одной большой семьёй.
К сожалению, в этой экспедиции Прончищев погиб, а Татьяна не смогла жить без мужа и умерла через три дня. Трагедия потрясла экипаж и стала личной болью для каждого из его членов.
И вот теперь все с некоторой опаской ждали – каким будет новый капитан?
В академии немцы учили гардемаринов: «При вступлении в должность вы обязаны растоптать бывшего начальника, максимально унизить его. Только так вы сможете заполучить власть. При этом обязательно найдётся хоть один матрос, который станет на защиту прошлого командира. Уничтожьте его немедленно! Только тогда ваш авторитет станет незыблемым!»
Штурманом на «Якуцке» служил Семён Челюскин. Он тоже закончил академию и хорошо знал о выдаваемых немцами рецептах. Ничего хорошего от прихода нового капитана он не ждал. Обстановка на судне была накалена до предела…
После прибытия на борт Лаптев приказал экипажу построиться на палубе. Он прошёлся вдоль строя, смотря в глаза каждому. Перед ним стояли опытные полярники, во взглядах которых он не прочёл ничего, кроме злого недоверия. Челюскин покусывал губу. Он знал – если Лаптев начнёт с обхаивания Прончищева и прошлой работы экспедиции, то обозлённые, тоскующие по своему капитану, полуголодные, год не получавшие денежного довольствия люди просто сметут его.
Лаптев прокашлялся и звонко приказал:
– Зарядить пушку!
Это было неожиданно: моряки растерянно переглянулись. Боцман бросился выполнять поручение. Все не отрываясь следили за Лаптевым. Наконец орудие было заряжено, в руки капитану передан горящий факел. Лаптев высоко поднял его.
– Мой друг по академии и ваш капитан, Василий Васильевич Прончищев, не пожалел жизни своей ради выполнения великой миссии экспедиции. В честь его этот салют. Смир-но!
На глазах многих выступили слёзы. Экипаж вытянулся в струнку. Лаптев торжественно поднёс факел к пушке, прозвучал выстрел. Помолчав несколько секунд, Лаптев повернулся к экипажу:
– Сегодняшний день приказом своим назначаю днём памяти. Сейчас поминальный молебен, вечером – обед. Подготовку к выходу начнём завтра.
Такого не ожидал никто.
На следующий день команду было не узнать. Во-первых, лопнул жуткий пузырь ожиданий: новый капитан не только не выказал хоть какого-то неуважения к их погибшему командиру, напротив, ему были возданы высшие военные и гражданские почести. А во-вторых, настроение сильно улучшила первая за год выдача денежного пособия, а также одежды и материалов, необходимых для работы.
Подготовка шла очень быстро. Все прекрасно понимали: на Севере нужно спешить – каждая секунда навигации на вес золота. На вечернем совещании все офицеры доложили о готовности своих служб. Лаптев встал, перекрестился.
– На рассвете выходим.
Он поднялся на палубу. Парусник мягко качнулся на волне. Было непривычно светло – начинался полугодовой полярный день. Лаптев посмотрел вдаль – широкая Лена уходила за горизонт. Внезапно он почувствовал что-то родное, до боли знакомое, что-то, поднимающееся из самой глубины души. Он никак не мог понять, почему ему сейчас так хорошо. И вдруг… Точно! Именно такое волнение он испытывал тогда, в детстве, отправляясь в плавание на сделанном вчерашними «боярами» плоту. Лаптев улыбнулся сам себе – волнение души у него сейчас похоже, вот только теперь он точно знает, куда плывёт и зачем.
Тут же защемило сердце – Тиран… Но Лаптев быстро взял себя в руки – с годами он научился не давать разгуляться мыслям о потерянном друге детства. Хотя сейчас это было особенно сложно. Дело в том, что на борт пришлось принять целую свору собак. Лаптев был категорически против. Но Челюскин, другие бывалые полярники убедили: собачья упряжка с нартами не только расширяет возможности исследователей, но может помочь элементарно выжить – Север без собак немыслим. Лаптев настолько расстроился, что даже на долю секунды решил отказаться от путешествия – ну не сможет он постоянно слышать собачий лай! Только воспоминание о брате Дмитрии, о его вере в то, что Харитон сможет пройти этот тяжелейший путь, заставило Лаптева успокоиться и приступить к делу…
Перед рассветом «Якуцк» поднял паруса и взял курс на север.
На корабле всегда много работы, а у капитана, только принявшего команду и вынужденного немедленно отправиться в одно из самых опасных путешествий, – и подавно. Лаптев постоянно давал задания по смене курса, остановкам, промерам и разведке фарватера. Особой надобности в этом не было, но ему важно было понять сильные и слабые места корабля и команды до того, как они окажутся в Ледовитом океане. К счастью, команда правильно понимала своего капитана и никаких проблем не возникало. Но сам Лаптев всё чаще ловил себя на том, что ему тяжело сосредоточиться на задаче. Наконец он осознал, что «виной» тому была окружающая природа.
Что знает о Севере простой человек, никогда там не бывавший? Север – ледяная и безжизненная пустыня. Холод и смерть ожидают попавшего сюда. И Лаптев был готов именно к этому. Весь год пути из Петербурга в Якутск он изучал способы выживания в условиях Крайнего Севера. Но что он видел теперь?!
Бескрайние просторы, сколько хватало взгляда, были покрыты бесконечными плавнями, озёрами, невероятной красоты и разнообразной невиданной травой. И на этом блистательном, изумрудно-зеркальном ковре бурлила жизнь! Бесконечные стаи птиц, олени, волки, песцы, зайцы – от обилия живности рябило в глазах. Да ещё всё это под особым северным небом – одновременно и низким, и бесконечным, дающим ощущение близости к Богу.
Однажды Лаптев так засмотрелся, что не заметил подошедшего Челюскина.
– Я тоже в первый год поверить не мог, что такое возможно…
Лаптев вздрогнул, повернулся:
– Я понимаю, зверьё, но птицы – их же зимой тут быть не должно?
– Гуси-лебеди – те точно улетают.
– А почему возвращаются? Это ж лететь сколько…
Челюскин снял треуголку, почесал макушку под париком.
– Да кто их знает… Может, чтоб людей не видеть. А может, просто по привычке – раньше-то тут никаких льдов в помине не было – леса, благодать…
Лаптев с опаской посмотрел на Челюскина. Только неадекватного штурмана ему в походе недоставало. Челюскин поймал этот взгляд:
– Есть такая теория. И доказательств хватает.
Челюскин повернулся к мачте:
– Вахтенный! Мамонта мне найди!
После этих слов Лаптев понял, что с мозгами у штурмана явно проблемы, придётся держать ухо востро.
– А людей тут совсем, что ли, не бывает?
Челюскин улыбнулся:
– Промысловики-охотники встречаются. Тут за пару месяцев столько дичи набить можно, сколько на Большой земле за год не сыщешь.
Лаптев кивнул, поспешил на бак. Сам же подумал, что если встретятся им промысловики, то непременно нужно Челюскина на Большую землю с ними отправить. Непременно.
Путешествие шло своим ходом. Продвигались сложно – из-за переменчивого русла часто садились на мель. Приходилось снимать парусник шестами и брёвнами, для чего почти вся команда спускалась в ледяную воду. Лаптев руководил большею частью таких операций. Особое уважение команды заслужил тем, что не отсиживался в каюте, при необходимости тоже прыгал в воду, работал наравне со всеми.
Наконец штурман Челюскин доложил, что завтра они выйдут в океан. В целом он вёл себя отлично, и Лаптев стал уже подзабывать нелепую историю с мамонтами – других дел хватало.
Во время экзаменовки группы высадки на предмет навигации сверху раздался крик вахтенного:
– Мамонт по правому борту!
Лаптев похолодел внутренне, осторожно посмотрел на сидящего напротив Челюскина. Тот широко улыбнулся:
– Наконец-то! Пожал-те смотреть.
Лаптев вздрогнул, но, глянув в трубу, замер: из какой-то земляной кучи торчал бивень. Капитан не поверил глазам, проморгался, снова приник к трубе. Это определённо был бивень! Точно такой же он видел в питерской Кунсткамере. Он с облегчением вздохнул:
– Шлюпку на воду!
Когда они на шлюпке подошли к берегу и раскопали кучу, оказалось, что под нею целый скелет мамонта. Лаптев был впечатлён. Челюскин рассказал, что это довольно частая находка в тундре. Местные племена используют бивни для изготовления ножей и украшений. Слушая это, Лаптев навсегда запомнил: Север – это край, где невозможное возможно.
На следующий день вышли к устью Лены. Долго ждал Лаптев этого часа. Продираясь сквозь сибирские просторы с грузом для экспедиции, много раз представлял он, как выйдет в океан. Но всё случилось не так, как мечталось, – устье Лены было забито льдами. Пришлось стать на якорь.
Деятельная натура Лаптева не терпела простоев. Пользуясь паузой, уточнили фарватер выхода из устья и воздвигли на крутом берегу маяк для будущих путешественников. Интересным было то, что материалом для постройки стали окаменевшие стволы деревьев, которые отрыли здесь же. Брёвна эти, как и виденные ранее останки мамонтов, были ещё одним доказательством того, что тысячи лет назад климат здесь был совершенно другим. О чём и была сделана запись в судовом журнале.
Наконец ветер сменился на восточный, и льды унесло в океан. Началась основная фаза экспедиции парусника «Якуцк»…
Если во время хода по Лене Лаптева поразило разнообразие природы, то после выхода к океану ситуация кардинально изменилась. Сине-серые цвета, скалистые берега, бесконечные океанские горизонты призывали не рассматривать всё в деталях, а сосредоточиться на целостности северного мира. И в нём чувствовалась огромная сила. Невозможно было не осознать, насколько мал в этой вселенной крохотный парусник, насколько ничтожны шансы экипажа на покорение Севера. И в то же время – насколько велики мужество и решимость моряков. Капитан с гордостью и уважением смотрел на свой экипаж.
Однажды, наблюдая с кормы в подзорную трубу колонию морских котиков, Харитон Лаптев увидел, что там что-то происходит. Медведь! Белый медведь! Котики заметили приближающегося хищника и с истошными криками бросились к воде. Огромный, не менее пятисот килограммов весом, зверь пытался поймать хоть кого-то, но успевшие достичь воды котики ловко уходили от него. Всё это попало в журнал экспедиции, где подробно описывался животный мир, морские обитатели, погода. Но главным было нанесение на карту вновь открытых островов и береговой линии, изрезанной заливами и проливами.
По примеру испанских и португальских первооткрывателей Лаптев давал названия в честь святых, на чьи дни приходились географические открытия. Обнаружив не нанесённый на старую карту остров, он просто заглядывал в святцы. В этот день был праздник Святого Преображения Господня. Так и записали в судовой журнал: «Весь день шли вдоль стоячего льду вокруг острова С. Преображения».
После обследования острова направились далее на север. Всё чаще встречались дрейфующие льды, приходилось много маневрировать. Неожиданно взору открылся обрамлённый высокими скалами залив. На карте его не было. Лаптев приказал стать на якорь. Для исследования залива и нанесения его на карту была снаряжена шлюпочная экспедиция во главе с Челюскиным.
Погода резко изменилась, поднялся сильный северо-западный ветер, который стал нагонять льды. Лаптеву докладывали каждые полчаса: ледовая ловушка вот-вот захлопнется, корабль просто раздавит, надо срочно уходить. Это было бы верным решением, если бы не шлюпочная экспедиция Челюскина. Их не было уже третий день. Уход парусника, с одной стороны, означал бы его спасение, с другой – неминуемую смерть отважных исследователей. Когда к Лаптеву в очередной раз зашёл офицер, то практически потребовал выхода в море. Лаптев поднялся с ним на палубу, построил экипаж. Он заговорил, едва сдерживаясь, чтобы не заорать:
– Запомните, и детям своим скажите: русские своих не бросают! Нигде. Никогда. Ни при каких условиях! – Капитан вздохнул, сказал спокойнее: – Продолжать наблюдение.
Лаптев ушёл. Челюскин появился только к вечеру. Опытный полярник, он прекрасно понимал, что происходит, и поверить не мог, что его дождались.
«Якуцк» немедленно снялся с якоря и взял курс на юго-запад. Но льды всё прибывали. Впереди мерцала спасительная, свободная ото льдов вода, но она всё отодвигалась – сильный ветер пригонял огромные льдины, которые сильнее и сильнее затирали корабль.
Лаптев подозвал Челюскина:
– Если я не вернусь, возглавите экспедицию.
– Не вернётесь?!
Лаптев взял шест, повернулся к экипажу:
– Добровольцы, за мной!
Половина экипажа во главе с Лаптевым спустилась прямо на льдины. Шестами, ломиками, голыми руками они отталкивали льдины от бортов, давая кораблю возможность двигаться к выходу из ледяной ловушки. Люди проваливались в воду, стёсывали о борта руки в кровь, но не сдавались.
Когда Челюскин увидел, что страшное позади и есть возможность двигаться, он заорал:
– Все на борт!
Последним подняли обессиленного Лаптева. Он еле слышно спросил:
– Все живы?
Челюскин кивнул. Лаптев улыбнулся и потерял сознание…
Он пришёл в себя только утром. Голова гудела, болела ободранная на руках и ногах кожа. Лаптев поднялся на палубу. Все члены экипажа, увидев своего капитана, бросились к нему. Челюскин впереди всех.
– Господину лейтенанту Харитону Лаптеву наше гип-гип…
– Ур-ра!
– Гип-гип…
– Ур-ра!
– Гип-гип…
– Ура! Ур-ра! Ур-р-ра!!!
По лицам матросов и офицеров было видно, что они очень гордятся своим капитаном. Лаптев улыбнулся. К глазам подступали слёзы, но он взял себя в руки.
– Где мы?
Челюскин показал место на карте. Капитан внимательно рассмотрел её, указал, куда направляться дальше – устье реки Хатанга. К вечеру команда была уже на месте.
Лаптев предложил не возвращаться на зимовку к реке Лене, а обустроиться здесь, чтобы весной продолжить путь на запад, к Енисею. До зимы было далеко, но происшествие со льдами показало – Север может быть очень опасен. Поэтому, ещё до окончания навигации, капитан решил построить на месте будущей зимовки амбар и выгрузить большую часть годового запаса муки, масла, пороха.
Амбар поставили быстро. Можно было выходить в море для продолжения экспедиции. И хотя каждый день был на счету, Лаптев медлил – он не видел в команде того заряда, который жизненно важен в таком тяжёлом путешествии. Оно и понятно – уже заканчивался август, была проделана огромная работа в тяжелейших условиях, так что экипаж был физически и морально измотан.
Решение пришло неожиданно: Лаптев случайно услышал, как матрос просит товарища поменяться с ним вахтой – хочет искупаться в полдень, когда солнце хоть немного прогревает текущую по вечной мерзлоте реку.
Лаптев тут же дал команду построить баню для топления по-чёрному. Такой простой ход здорово воодушевил людей. Баньку соорудили быстро, парились с наслаждением. Чтобы не терять зря время, пока строится баня, Лаптев приказал заготовить хотя бы часть материалов для постройки домов на зиму. А через два дня «Якуцк» вышел к океану с чисто выкупанным экипажем, готовым к любым испытаниям.
Работа кипела. Смогли нанести на карту большой участок побережья. Неделя шла за неделей. Для того чтобы дело спорилось быстрее, Лаптев разделил экипаж. Кто-то на шлюпках осматривал мысы и заливы, кто-то на собачьей упряжке уходил по припайному льду вдоль берега, кто-то на корабле составлял описи вчерашних экспедиций.
Погода всё ещё была относительно тёплой, так что на совещании офицеров было принято решение продлить экспедицию ещё на неделю, а затем возвращаться к месту зимовки. Прямо во время совещания корабль тряхнуло. Послышался хруст ломающегося дерева, крики матросов. Когда Лаптев выбежал на палубу, «Якуцк» уже дал заметный крен на нос.
Выяснилось, что вперёдсмотрящий пропустил подводный айсберг и парусник налетел на него на полном ходу: вокруг были дрейфующие льды. В обычной ситуации это не стало бы большой проблемой, но сейчас ход был потерян, через пробоину поступала вода. Матросы заделывали дыру просмолённой парусиной, заставляли её мешками с песком, забивали досками. Льды всё плотнее окружали корабль. По морскому уставу, моряки обязаны были бороться за живучесть корабля до последнего. Лаптев же, оценив обстановку, дал команду направиться на вёслах к прибрежному льду и выгружать содержимое трюма. Некоторые офицеры были недовольны, считая это нарушением устава. Но приказ есть приказ – стали выгружаться.
Тем временем ветер нагнал большое количество льдин, корабль зажало. Вскоре послышался новый треск. Парусник раздавило, как ореховую скорлупу. На глазах у потрясённых моряков «Якуцк» ушёл под воду.
Однако от места разгрузки до берега оставалось около версты. Когда начали переносить туда сохранённый груз, а также паруса и такелаж, выяснилось, что между берегом и припаем промоина около ста метров. Выхода не было – пришлось прыгать в воду и переправлять груз на себе. После этого двинулись по берегу к месту зимовки, где в амбаре были сложены основные запасы. В пути многие заболели, простудившись при спасении «Якуцка». Пока добрались, умерло тринадцать человек. Их несли с собой. Это очень угнетало команду. По приходе первым делом похоронили умерших. Затем начали строительство домов на зиму. Очень пригодились материалы, которые Лаптев приказал заготовить, пока строили баньку во время прошлой стоянки. Достраивали дома уже под снегом, страдая от морозов и стужи.
Настроение у всех было паршивым: корабль утерян, цель не достигнута. Товарищи погибли, считай, зря. Лаптев видел отчаяние экипажа, но повлиять на ситуацию не мог – не чувствовал в себе какой-то особой силы, той самой, которая и определяет капитана. Ситуация всё ухудшалась. Уныние становилось общим. Находиться со всеми было уже почти невозможно. Лаптев вышел. Небо давило чернотой. Он закрыл глаза.
– Господи, помилуй мя, грешного…
Лаптев прислушивался к себе, ожидая хоть какого-то ответа на свою молитву. Ничего. Надо возвращаться. Он вздохнул, открыл глаза и замер…
Всё небо переливалось невероятных цветов потоками света! Северное сияние то возносилось ввысь, то разливалось до горизонта. Световые столбы перетекали, обволакивали небосвод, согревая душу. Слёзы, благодатные слёзы потекли по его щекам. Вот он – ответ…
Капитан тут же вспомнил, как впервые увидел северное сияние в одном из фьордов Норвегии, как тогда сокрушался, что нет такой красоты в России… Есть! Во сто раз краше! Лаптев улыбнулся, раскинул руки, открылся небу, закричал на всю Арктику:
– Благодарю тебя, Господи!
На его крик из дома выглянул Челюскин:
– Что-то случилось?
– Случилось. Полундра! Все на выход!
Штурман ничего не понял, но, повернувшись к дому, заорал:
– Поднять полундру!
Из дома выбежали моряки, некоторые с ружьями.
Как же они удивились, когда Лаптев приказал… играть в снежки. Команда оторопела, никто не двигался. Капитану пришлось запулить снежком прямо в недовольного боцмана Медведева. Начали вяло, но уже через несколько минут моряки носились вокруг дома, швыряясь снежками, умываясь снегом, толкаясь, как дети, переродившиеся, словно сбросившие с себя непосильный душевный груз.
И сияние было над ними.
Наконец угомонились. Все пошли в дом. Лаптев остался на морозе. Хорошо-то как… Но на смену ликованию пришёл вопрос: что дальше? Как двигаться? Как продолжать экспедицию? Как выполнить приказ?..
Вдруг он услышал писк. Лаптев не поверил своим ушам. Показалось… Писк повторился. Капитан рванул на звук. Проваливаясь по грудь в снег, поднимаясь на бурелом, чтоб хоть что-то увидеть и прислушаться, он стремился к тому месту, откуда шёл этот беспокоящий душу звук.
Выйдя на освещённую северным сиянием поляну, Харитон замер. Сквозь сугробы пробирался щенок. Откуда он здесь?! Увидев его, малыш замер. По его реакции Лаптев понял – щенок впервые видит человека. «Ишь ты! Любознательный какой, – усмехнулся Лаптев. – Путешественник, как и я…» Лаптев сделал шаг, щенок попятился. Лаптев остановился.
– Не убегай, дураха… Пропадёшь ведь…
Лаптев сделал ещё шаг, щенок рванул в сторону. Ему легко бежать – он-то под наст не проваливается… Харитон не знал, как быть. Вдруг, неожиданно для самого себя, крикнул:
– Тиран, стоять!
Щенок замер как вкопанный. Лаптев был потрясён.
– Тиран, ко мне!
Но щенок не двинулся с места. Правда, и убегать больше не стал. Лаптев добрёл до него по снегу, обнял, сунул за пазуху, и, пока пробирался по сугробам назад, к дому, щенок притих, пригрелся и заснул. Под его тихое посапывание капитан понял, что получил ответ на свой вопрос – что же делать дальше.
Когда Лаптев вернулся на зимовку, то радостно сообщил морякам:
– Русские не сдаются, мужики. Север будет наш. Не получилось на корабле – сделаем на собаках!..
С этого вечера всё изменилось. Лаптев и Челюскин при участии всего экипажа разработали план изучения Таймыра по суше. Первую экспедицию для обследования ближайших участков решили направить немедленно, не дожидаясь весны.
В судовом журнале появилась запись: «Отправлен боцман Медведев на реку Пасенгу для осмотрения оной реки устья також и морского берегу к востоку и дано ему казённого табаку двенадцать фунтов для заплаты подводчикам, да с ним же отправлен солдат Константин Хорошев в город Туруханск и с ним посланы в Государственную Адмиралтейскую коллегию рапорты…»
Весной, разделившись на три группы, моряки отправились описывать Таймыр. Лаптев ушёл исследовать центральную часть полуострова. Если бы ему кто-то год назад сказал, что он будет делать это на собачьих упряжках, – не поверил бы. А за то, что сказали бы: рядом будет верный пёс Тиран, – мог бы и в морду дать. Но провидению было угодно, чтобы всё случилось именно так. Новый Тиран был совершенно не похож на того, из детства. Хотя нет. В одном они были схожи – в любви и преданности Лаптеву…
Собрались все только к глубокой зиме, в Туруханске, на Енисее. Там до весны Челюскин и Лаптев соединяли описания трёх групп с описаниями первого этапа. Потом добавили данные, которые успел собрать экипаж «Якуцка» ещё при Прончищеве.
Получилась точная карта Таймыра. Кроме карты были собраны уникальные данные о природе полуострова, живущих на нём народах. Со всем этим Харитон Лаптев отправился в Петербург с докладом.
В журнале он написал: «А сего 27 августа с командою в Петербург прибыл и при сём рапорте Государственной Адмиралтейств-коллегии прилагается вышеупомянутая морская карта, описание берега Северного Ледовитого моря между реками Леною и Енисеем…»
Дмитрий Лаптев тоже успешно завершил свою экспедицию. Братья встретились уже в столице. Харитон пришёл с огромным лохматым сибирским псом, похожим на волка. Дмитрий, прекрасно знавший историю с Тираном Первым, – так уважительно теперь Лаптев называл спасшего ему жизнь друга детства, – выдохнул: отпустило брата, ушла беда, затихла боль. Значит, жизнь победила. Всё будет хорошо…
До конца дней братья Лаптевы служили Родине, командуя кораблями Балтийского флота и преподавая в родной для них Морской академии.
И Родина не забыла подвиг полярников. В 1913 году Русское географическое общество выступило с инициативой назвать море, берега которого исследовали в XVIII веке Харитон и Дмитрий, морем Лаптевых. Окончательно это название было закреплено в 1935 году решением ЦИК СССР.
Сейчас оно признано всеми странами. На всех морских картах мира есть память об отважных русских первопроходцах.
1700 год – родился в деревне Пекарево Великослутской губернии (ныне Псковская область) в семье мелкопоместного дворянина.
1715 год – поступил в Морскую академию в Петербурге.
1718 год – поступил на службу в Балтийский флот гардемарином, где изучал морское ремесло.
1726 год – был произведён в мичманы.
1734 год – во время Войны за польское наследство находился на фрегате «Митау». Вместе с экипажем был захвачен французами в плен. После возвращения на родину был освобождён и реабилитирован.
1736 год – с особым заданием адмиралтейства отправился в низовья Дона, чтобы найти удобное место для постройки судов.
1737 год – был назначен командиром придворной яхты «Декроне» и произведён в лейтенанты.
3 декабря 1737 года – был назначен начальником отряда Великой Северной экспедиции с поручением обследовать и описать побережье Арктики к западу от Лены до устья Енисея.
Июнь 1739 года – начало Великой Северной экспедиции. Вышел из Якутска на небольшом судне «Якуцк» и к июлю добрался до океана.
1739–1740 гг. – на «Якуцке» обследовал губу Нордвик, Хатангский залив, Большой и Малый Бегичевы острова и нанёс на карту эти географические объекты.
1741 год – после потери «Якуцка» Лаптев продолжает обследовать берега на собачьих упряжках.
1743 год – вернулся из экспедиции в Петербург и привёз с собой ценные до сегодняшних дней сведения.
1762 год – был назначен флотским обер-штер-кригскомиссаром.
21 декабря 1763 года – умер в своей родной деревне.
В честь великих путешественников Харитона и Дмитрия Лаптевых названо окраинное море Северного Ледовитого океана – море Лаптевых.