С чего всё началось? С того, что я обижался.

Мне скоро восемь лет. А тогда шёл третий год. Папа сидел за компьютером. Я подкрадывался и смотрел снизу вверх. И ничего не понимал. Мне было обидно. Маме было видно, что мне обидно, и она шумела:

– Игорь, дорогой! На работе и дома сплошной компьютер. Неужели трудно с Тёмой поиграть?

Тёма – это я. Игорь дорогой – мой папа.

Он отвечал:

– Лера, милая! У Тёмы сто игрушек. У Олега столько не было.

Услышав своё имя, из другой комнаты выглядывал мой брат Олег. Он старше меня на девять лет. А Лера милая – это наша с Олегом мама.

Папа бросал взгляд на любопытного Олега и продолжал:

– У Артёма есть брат. Родной, роднее некуда. И старший!

– Олег делает уроки, – строго отвечала мама.

Олег тут же исчезал за дверью нашей с ним общей комнаты.

Папа усмехался, чесал бороду, качал головой. И только после этого начинал играть со мной. Мы с ним строили башни из кубиков. Собирали железную дорогу. Складывали трансформеры. Или гоняли по полу машинки. С машинками я управлялся лучше папы!

Вскоре произошло удивительное. Для всех, но не для меня.

Зимой к нам приехала бабушка из Владивостока. Баба Люба, мама моего папы. Меня она видела по скайпу. Когда увидела живьём, заплакала от радости. Схватила на руки, стала обнимать, целовать. И хвалить просто так, ни за что. Я улыбался. Баба Люба ещё больше радовалась.

– Никто тебя не обижает?

– Обижает.

– Кто? – удивилась она.

– Все! – ответил я так радостно, что раздался дружный смех.

– А почему они тебя обижают – такого хорошего, такого пригожего?

– Потому что я маленький, а они большие.

Бабушка покачала головой:

– Что-то мне не верится, Тёма! Шутишь ты, однако. Все знают, что маленьких обижать нельзя!

– Шучу, баба Люба.

Вечером бабушка увидела, как я стою возле папы, а он сидит за компьютером. И поняла, что мне обидно, что я ничего не понимаю. Она услышала всегдашний разговор Игоря дорогого и Леры милой.

Бабушка сказала моим родителям:

– Смешные вы ребята! Переключаете его внимание на всякие финтифлюшки. А он хочет понять, что такое компьютер и с чем его едят.

Я испугался и ответил:

– Баба Люба, я не буду есть компьютер! Ни с чем не буду!

Я хотел заплакать, но меня успокоили. Объяснили, что это только так говорится. Понарошку.

– Зачем ему рассказывать про компьютер? – спросил папа. И сам ответил: – Всё равно не поймёт! Маленький ещё!

Баба Люба рассердилась. Она сказала своему сыну – моему папе:

– Игорь, если бы я так рассуждала, ты бы не окончил школу с золотой медалью, не поступил бы в университет и не стал бы программистом.

– Я бы стал космонавтом, – пошутил папа.

– Шутки в сторону. Объясняй ребёнку всё и с самого начала.

– А я буду помогать! – обрадовался Олег.

– Хорошо, – согласилась баба Люба. – но начну я.

Она приподняла компьютерную мышь.

– Знаешь, что это?

– Мышка, – сказал я.

– Правильно! Молодец!

Я показал пальцем на всё остальное:

– А это – кошка!

Все засмеялись, и я понял, что это не кошка.

Удивительное ещё не произошло. Я ещё не стал вундеркиндом.

Всё получилось само собой.

Папа заявил, что он послушный сын. И теперь будет мне всё объяснять. Бабушка добавила, что и я должен быть послушным сыном. Слушать внимательно. И спрашивать про непонятное.

Но я почти не спрашивал. Мне было всё понятно. Может, папа так здо́рово объяснял. Или остальные ему хорошо помогали.

Взрослые сначала не верили, что я всё понимаю. А мне было ясно, и что такое компьютер, и что такое Интернет. И где монитор, и где клавиатура, и для чего она. Что такое рабочий стол. Что такое сайт. Что такое документы.

Папа отвёл место в компьютере для забавных азбук, весёлых счётов и даже таблицы умножения. Всё это быстро легло в мою память.

Родители не растерялись. Они решили продолжать моё образование.

Я освоил клавиатуру, стал набирать слова. Взрослые пришли в восторг:

– Тёма! Ты вундеркинд!

Я знал, что вундеркинд – это чудо-ребёнок. Однако решил пошутить:

– Зачем обзываетесь? Что я вам сделал?

Папа и мама не поняли шутку. И дали мне школьный словарь иностранных слов.

– Если будешь узнавать три новых слова в день, можешь смотреть по три мультфильма, – предложила мама.

– Нет, три мультфильма он будет смотреть за пять слов в день, – возразил папа.

– А сериал вы как позиционируете? – спросил я.

Родители оторопели. Олег выдал меня:

– Тёмка этот словарь читал. Оторваться не мог. Ещё на прошлой неделе. Когда бабушка во Владивосток уехала.

Родители смотрели на меня во все глаза. Олег смеялся: вот какой у вас сынок, а у меня братец!

Папа и мама не пускали меня в компьютерную сеть надолго. Я знал, что на свете есть компьютерные игры, но доступа к ним не имел.

– Игра не доведёт до добра! – сурово произносила баба Люба, когда гостила у нас.

Мои родители охотно соглашались.

Вскоре Олег остался без компьютерных игр. Сначала он сердился. Но потом понял, что отсутствие этих изматывающих игр пошло ему на пользу.

А я никогда не тратил время на стрелялки, ходилки и прочие крокодилки, ведущие к отуплению и неврозам.

Научившись читать, я набросился на книги. Прочитал все имеющиеся дома книжки с картинками и без картинок. С лёгкостью одолел собрания сочинений детских писателей. Перешёл ко взрослым. Отечественным и зарубежным. Заодно всей душой полюбил толковые словари. Значения некоторых слов объяснял не только Олегу, но и папе с мамой.

Большие птицы приносят птенцам корм: червяков и личинок. Прожорливые птенцы пищат и широко раскрывают клювы: мало, ещё, ещё!

Родители приносили мне из библиотек пищу для ума. Мне было её мало. И я, подобно ненасытным птенцам, просил: ещё, ещё!

Олег тайком от взрослых дразнил меня «ботаником».

Баба Люба уверенно сказала из своего Владивостока моим родителям:

– Не бойтесь: с ума не сойдёт, главное, чтобы зрение не испортил!

Однако из книг я уже знал, как можно много читать и сохранять хорошее зрение. И сохранил. А ещё научил Олега и папу с мамой упражнениям для улучшения зрения. У папы даже близорукость прошла.

Меня возили в детский сад для особо одарённых детей. Он так назывался. Я думаю, таких детей там не было. Были дети, получившие раннее и устойчивое развитие. Наподобие меня.

И вот подошла моя школьная пора: первый раз в первый класс.

Это время совпало с нашим переездом в новый дом в новом районе.

Тут ещё папу отправили в заграничную командировку. Да не куда-нибудь, а в Монголию. А маму назначили главным врачом большой поликлиники. Мы видели маму лишь по вечерам. Она уходила, когда мы спали, каждый в отдельной комнате. Вот что значит новая квартира!

Представьте: в квартире неразобранные коробки. Нигде не пройти, ничего не найти. А баба Люба рассказывает нам с Олегом по скайпу, как варить борщ. Чтобы мы полуфабрикатами желудки не испортили.

Мама сказала нам, что не успевает сходить в школу на собеседование. Там должны быть дети, идущие в первый класс, и кто-нибудь из родителей.

– А он ему нужен, этот первый класс? – засмеялся Олег. – Пусть со мной идёт в выпускной!

Мама посмотрела на меня. Я прочитал мамины мысли и озвучил:

– Жаль ребёнка. Не будет у него школьного детства. Трудно быть вундеркиндом!

У мамы глаза не округлились. И она, и Олег привыкли к моей телепатии.

Олег сказал:

– Мама, давай отдадим его в школу гипнотизёров! Немного поучится и будет там преподавать!

– Нет уж, господа родные. Школа гипнотизёров подождёт. Хочу быть со своими ровесниками в первом классе.

– Я позвоню в школу, всё объясню, а ты поведёшь Тёму на собеседование, – сказала Олегу мама.

– Всё не объясняй, – попросил Олег. – Не говори, что он вундеркинд, а то ему с первого дня житья не будет.

Мама взглянула на меня. Я кивнул: Олег прав, не говори.

Мама вздохнула:

– Скажу не скажу – всё равно всё откроется.

Олег потупился: он что-то задумал. О том, что он задумал, я узнал по дороге в школу.

Приятное время – конец августа. Изнуряющей жары нет, но нет и осенней слякоти. Лучезарным утром мы с Олегом идём в незнакомую школу. Олег спортивный, энергичный: в джинсах, в майке, мускулами играет. Он старшеклассник, но похож на студента. Девчонки на него заглядываются. Или тайком оглядываются. Как не гордиться таким старшим братом?! Но вот соглашаться ли с тем, что он задумал?

– Слушай внимательно, – сказал Олег. – Помнишь того щуплого паренька, который обогнал всех в забеге на полтора километра?

Я помнил. Когда он победил, его качали в восторге. Хотя на старте смотрели с недоумением и жалостью: разве такой на что-то способен? Как этого заморыша к соревнованиям допустили? Да его на крутом повороте ветром сдует!

А он красиво и неожиданно для всех пришёл к финишу первым. Да ещё и с большим отрывом от остальных. Только потом узнали, что он занимался лёгкой атлетикой. Даже стал в том городе, где раньше жил, чемпионом среди юношей. Но сначала никто этого не знал. И восхищение его неожиданной победой было неподдельным.

– Так вот, – продолжил Олег. – Ты победишь всех. Но не делай этого сразу, если хочешь учиться в первом классе и ладить со своими ровесниками. Забудь о том, что вундеркинд. Более того: с первых дней в первом классе ты должен казаться тупее всех тупых.

– Я надеюсь, там таких нет.

– Тупые есть везде! – рассмеялся Олег.

Я огорчился. Я сник. Я расстроился.

Олег это заметил и стал серьёзным.

– Извини, Тёма, – сказал он. – Считай, что я этого слова не произносил. Оно грубое. И оно не может относиться к первоклассникам. Все дети хотят учиться, но не у всех сразу получается. Нельзя их за это упрекать и смеяться над ними.

Я расхохотался:

– Ну ты даёшь! Мне над ними – нельзя, а они надо мной будут потешаться.

– Пусть потешаются. Зато какой восторг они испытают от твоего настоящего уровня! На руках будут носить юного гения!

– Надо подумать, – сказал я. – Дело серьёзное.

– Думать некогда, – ответил Олег. – Мы возле школы. Сейчас начнём операцию под кодовым названием «Ни бе ни ме ни кукареку». Всё будет происходить в кабинете завуча начальных классов. Её зовут Ольга Игоревна.

Как только Ольга Игоревна узнала, что Олег – старшеклассник, а я – будущий первоклассник, она перестала улыбаться и строго произнесла:

– Смешные вы ребята!

– Почему это мы смешные? – обиделся Олег.

– Один несовершеннолетний привёл другого в первый класс.

– Мама всё обговорила с директором школы, – сказал Олег.

В кабинете Ольги Игоревны воцарилась тишина. Не знаю, как мой старший брат, а я оробел. У Ольги Игоревны поменялся цвет глаз. Они были зелёные, а стали тёмные.

– В данном случае за всё отвечаю я, а не директор, – ледяным тоном произнесла она. – Я завуч младших классов и работаю в школе двадцать лет.

– Тогда мы пойдём к директору? – вскочил Олег.

Я тоже встал.

– Сидите… – вздохнула Ольга Игоревна, провела ладонью по мохнатому жабо и стала нервно обмахиваться веером.

Зачем ей платье с жабо, если жарко и нужен веер?

Она опять глубоко вздохнула. Глаза у неё снова стали зелёными.

– В детский сад ходил?

– Да, ходил.

– Документы из сада есть?

– Мы только переехали, вещи не разобрали, – ответил Олег. – Мама всё занесёт в начале сентября.

– Не тараторь, – сказала ему Ольга Игоревна. – А ты… как тебя…

– Артём, – подсказал ей Олег.

– Да, а ты, Артём, подойди сюда. Ближе, ближе. Не бойся.

– Да я и не боюсь…

Она хохотнула:

– Надо же, какой смелый! Все боятся, а он нет!

Я стоял у стола, а Ольга Игоревна открыла какую-то программу в своём компьютере. Подглядывала и задавала вопросы. И что-то записывала. В толстую тетрадь с красной обложкой.

– Как тебя зовут?

– Вы же знаете, – осторожно удивился я.

– Полностью! – сказала она, не поднимая глаз. – Фамилия, имя, отчество!

– Петров Артём Игоревич.

– Когда день рождения?

– У кого?

– У тебя!

– Первого июня.

– Хорошо! А какой это день?

Я ответил: первый день лета, день защиты детей.

Мне показалось, что она взглянула на меня с уважением.

Но тут Олег легонько стукнул меня по спине: ты что, Тёма, совсем забыл про наш план?

Поэтому я не назвал Ольге Игоревне год своего рождения. Не сообщил наш новый домашний адрес и номер телефона. Не назвал фамилии, имена и отчества родителей, их профессии и места́ работы. Не назвал дни недели, времена года и месяцы. Не досчитал до десяти и обратно.

Ольга Игоревна была огорчена:

– Читаешь хоть немного?

Я оглянулся на Олега, а он воскликнул:

– Он только думает, что может читать, а на самом деле – еле-еле!

– Молодой человек! – укоризненно произнесла Ольга Игоревна. – Ваша задача научить ребёнка чтению, а не критиковать его.

Олег не растерялся:

– А разве его не в школе должны учить?

Завуч не ответила и протянула мне листок с геометрическими фигурами.

– Что это?

– Бумага, – неуверенно сказал я, стараясь и дальше соответствовать тому образу, который навязывал мне брат.

– Ясно, что бумага. А что на ней?

Я пожал плечами.

– Вот это – что? – ткнула она карандашом в окружность.

– Кругляшок, – сказал я через полминуты.

– А это что?

– Треугольник, – громко прошептал Олег.

– Не подсказывать! – осадила его Ольга Игоревна. – А это что?

– Кажется, это… Какой-то вот… Ну этот… Как его… Квадратик, что ли.

– А рядом с ним?

Я молчал.

– Думай, думай! Вспоминай!

Я уже вошёл в роль, поэтому молчал.

– Ну?

– Тоже квадратик, но какой-то не такой…

– Эх, Тёма, Тёма… – вздохнула она. – Не занимались с тобой толком ни в детском саду, ни дома… Запомни: это прямоугольник!

– А почему не квадратик? – виновато спросил я.

Спиной я чувствовал, что Олег вот-вот расхохочется. Но он, чтобы не расхохотаться, выпучил глаза и стал кашлять.

– Аллергия? – спросила Ольга Игоревна.

– Угу, – буркнул Олег. – Можно я выйду?

– Нет уж, – сказала она. – Гуляйте вместе до первого сентября. – И протянула Олегу листок: – Здесь вся информация. Не перепутайте, приходите вовремя. Мама будет в школе первого сентября?

Олег пожал плечами: мол, как получится.

– Ну всё, пока-пока! – сказала она и мягко выпроводила нас за дверь.

– Только не здесь, – сказал я Олегу, готовому рассмеяться сию секунду.

Из кабинета выглянула Ольга Игоревна:

– Не обижай братца, с ним надо заниматься!

– Буду стараться, буду заниматься! – ответил Олег в рифму.

И тут засмеялся я.

Когда мы отошли от школы, Олег воскликнул:

– Да, братец, хорошо мы развлеклись! Чего молчишь? Не согласен?

– Не согласен.

– А что так?

– То и так: ты будешь ездить в свою школу, а мне тут Ольге Игоревне в глаза смотреть. Она же всё поймёт, когда увидит мои документы из детского сада. И будет считать, что мы над ней посмеялись.

Олег призадумался. Но ненадолго.

– Успокойся, Артём, не будет она так считать. Она будет думать, что ты просто растерялся под её натиском.

– Какой натиск, о чём ты говоришь?

– Сам вспомни, как она давила: вот это что, а это что? Спрашивает и карандашом тычет. Сообразить не даёт!

Я хотел сказать: «Да что там соображать?!» – но не успел.

Мы шли домой коротким путём. И оказались в нешироком проходе между зданиями. Навстречу нам высокая девушка осторожно катила инвалидное кресло-коляску. В кресле сидела девочка дошкольного возраста.

Мы расступились, а девушка остановилась.

Девочка в кресле-коляске этой остановки не заметила. Она безучастно смотрела вперёд, не видя ни нас, ни всей красоты этого лучезарного дня.

– Почему вы не идёте? – глухо спросил Олег у высокой девушки.

– Я не пойду между вами, – тихо ответила она.

– Мы вас не обидим, – сказал Олег.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась незнакомка. – Просто примета плохая. Не хочу, чтобы вы ссорились.

Олег посмотрел на неё с интересом: что за дела?

– Нельзя проходить между родными, а то у них ссора будет.

Олег шагнул в мою сторону, а я – на ту сторону, где стоял он.

Высокой девушке наше передвижение, видимо, показалось забавным, но она не засмеялась. Даже улыбку тактично спрятала.

Олег схватил меня за руку и потянул к себе. Теперь мы с ним стояли на одной стороне. Высокая девушка покатила грустный транспорт.

– Подождите, – сказал Олег.

– Да? – обернулась она, разворачивая кресло-коляску.

Девушка обрадовалась его оклику. Олег обрадовался, что она обернулась.

Однако он растерялся. Я пришёл на помощь:

– Он хотел спросить: откуда вы знаете, что мы родственники?

Олег кивнул: да, это я и хотел спросить.

– Вы родные братья, это видно невооружённым глазом, – уклончиво ответила высокая девушка.

– А вы родные сёстры? – спросил Олег.

– Да, мы родные сёстры. Есть ещё вопросы?

– Есть, – сказал Олег. – Вы современная девушка – и верите в приметы?

Она сникла. И ответила сухо, с затаённым вызовом:

– Верю. И не только в приметы.

– Спасибо, – сказал Олег и добавил: – Извините!

Она аккуратно развернула кресло-коляску и покатила младшую. Мы с Олегом смотрели вслед. Я чувствовал, что у них есть тайна. Не совсем обычная. Но я не знал, что их тайна – страшная.

Не могу сказать, что в школе мне понравилось. В детском саду было «теплее». Уютнее. А тут класс – двадцать пять человек. Двенадцать девочек и двенадцать мальчиков. И все разные. Я, Артём Петров, тринадцатый мальчик в этом первом классе, куда все мы пришли впервые.

Екатерина Анатольевна тоже пришла первый раз в первый класс. Только мы учениками, а она – учительницей.

Чтобы нам не было заметно её волнение, Екатерина Анатольевна с первого дня притворяется строгой. На самом деле она добрая, я это почувствовал на физкульт-минутке.

– «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали, а теперь мы отдохнём и опять писать начнём!» – говорила Екатерина Анатольевна.

Мы нестройным хором повторяли этот столетний стишок. И, вытянув руки ладошками вниз, сжимали и разжимали кулачки.

– Теперь сами, без меня, – сказала она.

И стала неторопливо ходить по проходам между партами.

Ходила она не просто так. Девочкам поправляла банты или косички. Мальчикам приглаживала вихры. Или слегка подтягивала воротники рубашек. И всё это она выполняла не потому, что она наша учительница, а мы её ученики. А как-то душевно и заботливо. Как это делают мамы.

Я пожалел о том, что мне придётся её разыгрывать. Да ещё и каждый день. Но, как говорится, «назвался груздем – полезай в кузов».

– Тёма, всё хорошо? – тихонько спросила Екатерина Анатольевна.

Я кивнул: да, всё хорошо. Но мне показалось, что она сомневается. Потому что огорчена мной.

У нас три урока. Так будет два месяца: весь сентябрь и весь октябрь. Первоклассники не должны переутомляться.

Утром всех провожают до самой школы. А в полдень встречают. Девочек мамы и бабушки целуют и обнимают. Некоторых мальчиков тоже пытаются обнять и поцеловать. Но ребята спешат увернуться. И озираются: вдруг одноклассники смеются над телячьими нежностями?

Всех встречают, всех обнимают. Только я возвращаюсь из школы один.

Я бегу. Накрапывает дождь, а зонтика у меня нет. По прогнозу, дождя быть не должно. А он пошёл и не останавливается.

У нас подъезд пока без домофона. И консьержки нет. Сказали бы мне, кто здесь будет работать консьержкой, я бы не поверил.

Захожу и оглядываюсь: мало ли что. Я ни с кем не сажусь в лифт. И не спешу отпирать квартирную дверь. Смотрю, нет ли кого на площадке этажом выше. И ниже. Вот такие у меня основы безопасности жизнедеятельности.

В квартире выхватываю из кармана вибрирующий мобильник.

– Тёма, ты уже дома?

– Да, мама, я уже дома!

– Тёма, всё хорошо?

– Да, всё хорошо!

– Что покушать – знаешь?

– Да, но я ещё руки не мыл! Даже не разулся!

Мама смеётся, желает мне хорошо отдохнуть после школы и добавляет:

– Ладно, веди себя хорошо, звони, если что!

Следом за мамой звонит Олег: у него в школе перемена.

– Тёма, ты уже дома?

– Дома, дома!

– Всё нормально?

– Нормально, а у тебя?

– У меня порядок. Я же не в новой школе и не в первом классе. Короче, всё путём. А ты там что-нибудь поклюй, не жди меня!

– Да я уже всё склевал, что было. Теперь не знаю, чем тебя кормить.

– Шутник! – смеётся Олег. – Ладно, веди себя хорошо, звони, если что!

Олег решил весь год ездить в свою старую школу, он хочет закончить её вместе со своими друзьями. Если бы мне сегодня сказали, что скоро Олег поменяет своё решение, и если бы мне сказали, почему он это сделает, я бы опять ни за что не поверил.

Через час звонит Максим Емельянов – мой сосед по парте. Мы ещё не водим дружбу. Но обменялись телефонными номерами.

– Артём, привет! Слушай, у вас кошка есть?

– Нет, а зачем тебе кошка?

– Да не мне! Она вам нужна.

– Зачем? У нас нет мышей!

– Артём, кошку первой пускают в новую квартиру.

Я сразу вспоминаю этот обычай.

– Да, Макс, такая традиция, безусловно, существует. И уже не одно столетие.

Макс от неожиданности напрягся. И даже стал запинаться:

– Что су… суще… существует?

Я машинально перечисляю слова, более-менее близкие по смыслу:

– Обычай, практика, обряд, порядок, ритуал, церемония, церемониал.

Максим растерялся. Я это понял по его сосредоточенному сопению.

– А это Артём?

– Артём, Артём, – уверяю я его. – Кто же ещё?

Но он не верит:

– Это не Артём.

– Почему, Максим? Это я, Артём.

– Если ты Артём, то скажи, что ты сегодня Екатерине Анатольевне ответил. Или нет, погоди. Лучше скажи, что она у тебя спросила.

Тут я решил развлечься:

– На каком уроке дело было?

– На том, где все смеялись!

– Почему смеялись, над кем смеялись?

– Всё, Артём, ты не тот Артём, разговор закончен!

– Макс, Екатерина Анатольевна спросила, почему я пишу не в одну линейку, а в две. Я сказал, что мне так больше нравится.

– А потом?

– А потом она спросила, почему я пишу не то, что нужно, зачем рисую узоры. И я ответил: для красоты! Тут все и засмеялись надо мной. Только ты один не стал. Спасибо тебе, Макс!

Он доволен.

– Да не за что. Знаешь, Тёма, ты просто ещё к школе не привык. Тебе кажется, что это детский сад. Ничего, будешь стараться – всё получится. Не переживай, если что непонятно – у меня спрашивай.

– Хорошо, спасибо тебе, Макс.

– Ну, пока, Артём!

– Пока-пока! До завтра!

Не знаю, что и думать. С одной стороны, хорошо, что Макс готов меня поддержать. Мне приятно, что он хочет мне помочь. Но как он будет ко мне относиться, когда узнает, что сидит за одной партой с человеком, для которого программа первого класса и трёх последующих – семечки? Обидится Максим. Скажет, что я потешался надо всеми, и над ним в том числе.

Вдруг я слышу звонок в дверь. И вздрагиваю от крика за дверью.

На старой квартире звонок у нас был приятный, мелодичный. А здесь, в новостройке, звонок резкий и громкий. Его слышно во всех комнатах. Даже на лоджии и даже тогда, когда она закрыта.

Он не звенящий, а противно дребезжащий.

Не звон, а дребезвон. Не звонок, а какой-то дребенок!

Перед отъездом в Монголию папа этот звонок не снял, не поменял на мелодичный. Олегу мама запретила это делать. Мол, ты не электрик, не дай бог, током ударит. Олег не стал настаивать, а электрика мама пока не вызвала.

Но вовсе не от этого противного звонка я вздрагиваю, а от крика за дверью:

– Помогите! Помогите, спасите!

Голос кажется мне знакомым. Да это же голос той высокой девушки, которая катила в кресле-коляске свою сестру!

Мне семь лет, и я не готов к бою. Но я знаю, что людям в опасности надо помогать. Я не звоню в полицию по городскому телефону ноль два. Хватаю длинный и тяжёлый металлический рожок для обуви и, распахнув дверь, выскакиваю на площадку.

– Полиция уже едет! – ору я во всё горло и размахиваю этим рожком.

Однако на площадке, кроме высокой девушки, никого нет.

Она в слезах, она лихорадочно спрашивает:

– Взрослые дома есть, кто-нибудь?

– Нет, я один!

Высокая девушка, услышав детский плач и чей-то голос на лифтовой площадке, стремглав бросается туда. Я несусь следом и вижу девочку в кресле-коляске и моего старшего брата Олега.

– Ну вот и всё, – говорит ей Олег. – Успокойся, всё хорошо.

Но она безостановочно всхлипывает.

И тут высокая девушка бросается на моего старшего брата.

Бросается не в том смысле, что набрасывается сверху, как рысь на таёжного путника. Девушка заключает Олега в свои объятия и начинает целовать его в щёки и нос, всхлипывая при этом громче младшей.

Олег смущён. Он опустил руки по швам и молчит.

Тут я вижу зажатый в дверях грузового лифта сапожок девочки и её босую ногу. Ах вот оно что! Я всё понял.

Дождь на улице, ветер холодный – всё равно отправилась старшая сестра погулять с младшей. Да и замешкалась возле грузового лифта.

Чтобы лифт не закрылся, младшая из своего кресла-коляски сунула ногу в сходящиеся двери, в сужающийся проём. Ей и зажало ногу в сапоге. Вот такой грузовой лифт. Зажал ногу и остановился. Счастье, что не пошёл вниз или вверх. А то бы…

Старшая сестра испугалась. Не знала, что делать. И побежала звонить в дверь нашей квартиры, кричать: «Помогите, спасите!» Я и выскочил с металлическим рожком для обуви и с криком про полицию.

А Олег приехал на другом лифте. Всё увидел, всё понял. И принял верное решение: сапог пусть остаётся в дверях лифта, а вот ногу из этого сапога надо вытащить. Что и было сделано перепуганной девочкой с помощью моего старшего брата.

Нет, не зря он хочет стать врачом! Он будет прекрасным врачом. Он будет свято помогать всем, кому нужна помощь.

Пока всё это проносилось в моей голове, высокая девушка пришла в себя. Настал её черёд смутиться:

– Ой, что я делаю!

И она отпрянула от расцелованного Олега, смахнула свои слёзы рукавом, а для слёз младшей достала платочек.

– А ты кого пугал полицией? – спросил Олег.

– Так я думал, что напали на… – Я осёкся, глядя на высокую девушку.

– Я Вера, – уточнила она. – А сестрёнку зовут Надеждой.

– А у нас бабушка по имени Любовь, – почему-то обрадовался Олег.

– Закольцевалось, – улыбнулась соседка. – Вера, Надежда, Любовь.

– Вы на первом месте, – сказал Олег.

Вера пришла в себя окончательно:

– Олег, не вгоняйте меня в краску. И давайте перейдём на «ты».

– Давайте, – согласился Олег. – А откуда вы… ты знаешь, как меня зовут?

– Мы соседи, живём напротив. Просто не сталкивались в подъезде. Но мы слышали, как ваш папа к вам обращался: Олег, Артём.

– Папа сейчас в Монголии, – сказал Олег. – В командировке.

– Круто! – сказала Вера. – А у нас мама в больнице, а с отцом…

Она вдруг осеклась.

– А что с отцом? – спросил Олег.

Вера мотнула головой и тихо сказала:

– Скорей бы маму выписали, а то я уже устала, всё на мне…

Надя посмотрела на старшую сестру то ли с обидой, то ли с укоризной. И Вера опять сердито мотнула головой, словно хотела выбросить все плохие мысли как можно дальше.

– Вера, сапог, – сказала Надя и кивнула на дверь лифта.

Надя не безучастна ко всему происходящему, как мне показалось в тот день, когда мы с Олегом шли из школы. Может испугаться. Может заплакать. Может обидеться. Речь понимает. Сама говорит. Правая нога точно работает, раз в лифт её сунула.

С лифтом она, конечно, прокололась, но лицо-то у неё умное. И симпатичное. Я на неё смотрю, она смущается, глаза опускает.

Олег тем временем вошёл в другой лифт. И стал в микрофон объясняться с диспетчером.

– Какой этаж? – спросила диспетчер по громкой связи.

– Пятый.

– Номер квартиры?

Вера услышала и сказала Олегу:

– Квартира у нас двадцатая.

– «Квартира у нас двадцатая», – повторил Олег.

– Фамилия ваша? – спросила диспетчер.

– Лазарева, – сказала Вера.

– «Лазарева», – машинально повторил Олег.

– Что? – удивилась диспетчер. – Может быть, Лазарев?

Тут подключилась Вера:

– Это я Лазарева, это мой сапог, а он меня спас и сейчас всё вам сообщает.

– Хорошо, – сказала диспетчер, – заказ принят, ждите механика.

– А сколько ждать? – спросил Олег.

– Не знаю. Может быть, в течение часа. Ожидайте, вам же сапог нужен?

– Конечно, – сказал Олег. – Нам без этого сапога никуда.

– Вот и ждите, только сами лифт не трогайте.

– А кто заявку принял? – осведомился Олег.

– Диспетчер Любовь Любакова!

Олег и Вера вышли из обычного лифта и подошли к грузовому.

– Если ждать целый час, давайте дежурить здесь по очереди, – предложил я и кивнул на Олега: – А то он после школы, голодный.

– У нас есть пельмени! – обрадовалась Вера. – Хотите?

– Да нет, – замялся Олег. – А потом – мы же условились быть на «ты».

– Так я же и Артёма приглашаю! Только без полиции.

Олег хохотнул и случайно коснулся локтем кнопки грузового лифта. Двери неожиданно разъехались. Олег и Вера одновременно решили взять Надин сапог. И стукнулись лбами. Мы с Надей засмеялись.

– Смешные вы ребята! – сказала Надя Олегу с Верой.

Вскоре к нам из Владивостока прилетела папина мама, наша баба Люба. Мы с Олегом обрадовались. А мама была просто счастлива!

– Смешные вы ребята! – говорила баба Люба, обходя наши просторные комнаты и натыкаясь на всё ещё нераскрытые коробки. – Могли бы и раньше меня позвать, когда к переезду готовились.

– Да неудобно, у вас же там своя жизнь…

– Лерочка, какая у меня там жизнь, если Серёжа до ноября в плавании. – Она вздохнула и покачала головой: – И возраст уже у человека, и выслуга вся есть, а всё равно ушёл в море. Я же вам говорила по скайпу: «Одна сижу, в окно гляжу». Позвали бы вы меня раньше – волнений бы у тебя было меньше.

Волнения у мамы были из-за меня. Мой телефон разрядился, а я и не заметил. Мама дозвониться не может, нервничает. Стала думать неизвестно что, валокордин пить. Олег из школы вернулся и с порога ей позвонил: «Всё нормально, мама». А на меня хотя и по-братски, но накричал. Я запомнил его слова: «Мало того что ты вундеркинд, так ты ещё и эгоист!»

У бабы Любы, как она говорит, «энергии вагон и маленькая тележка».

Поначалу она ещё спрашивала у мамы и у нас, где что лежит и куда это ставить, а потом махнула на нас рукой. Мол, всё равно ничего не знаете и знать не хотите, сама во всём разберусь.

И разбиралась! Мы с Олегом только и успевали выносить картонные коробки и выполнять её поручения. А мама, возвращаясь с работы, не могла нарадоваться. Вот сегодня: окна помыты, шторы висят, посуда сверкает, сантехника сияет. Да и ужин готов.

Баба Люба не стала спрашивать меня, как я учусь. Она понимает, что для меня первый класс проще пареной репы. Зато спросила про одноклассников: какие они, как относятся друг к другу и ко мне, как одеваются и обуваются? Услышав мой телефонный разговор с Максимом Емельяновым, она тут же сказала: «Пригласи друга к нам на пирожки».

Сейчас баба Люба выглядит усталой. Нет, не усталой, а грустной.

За окнами темнеет. Наша бабушка сидит на кухне за пустым столом. Сидит и вздыхает, свет не включает.

– Баба Люба, что с тобой? – спросил Олег. – Всё хорошо?

– Хорошо-то оно хорошо. Только вот мысли всякие пошли. Воспоминания нахлынули…

– А ты с нами поделись, – предлагает Олег. – Тебе легче будет.

– Давай ноутбук, – неожиданно предложила баба Люба. – Расскажу вам историю любви. Её даже мой сын, а ваш отец не знает.

Олег стремглав понёсся в свою комнату.

– Не упади! – кричит из кухни баба Люба.

Ноутбук на столе, похоже, что будет какой-то видеоряд.

Мы с Олегом замерли в ожидании бабушкиного рассказа.

– Может, маму дождёмся с работы? – предлагаю я.

Но любопытный Олег показывает мне кулак.

– Придёт она поздно, усталая, голодная, зачем ей мои воспоминания?

Бабушка открывает свой сайт и показывает фото юной красавицы.

– Это ты? – неуверенно спрашивает Олег.

– Я, Олег. Больше сорока лет назад. В твоём возрасте. Выпускной класс.

– А можно увеличить? – прошу я. – Экран отсвечивает!

– Ближе садись, – говорит Олег.

Бабушка разворачивает ноутбук в мою сторону. И я вижу синеглазую девушку. Она стоит у фонтана в летнем платье и счастливо улыбается.

Я хочу попросить бабу Любу, чтобы она улыбнулась, как тогда. Но соображаю, что она от такой просьбы и заплакать может. Да она уже плачет. Беззвучно. По щекам скатываются слезинки. Олег заметил первым, вскочил, схватил салфетки, подал бабушке.

– Спасибо, родной, у меня платочек есть.

– Может, воды? – спросил Олег.

– Нет, не надо.

– Может, не надо ничего вспоминать? – сказал я. – А то вон как ты разволновалась.

Тут мы услышали, что мама открывает дверь. Она пришла рано.

История любви остаётся нерассказанной.

Сегодня Олег отправляется в свою старую школу ко второму уроку. Из дома мы выходим вместе и неторопливо шагаем к моей новой школе.

Олег знает, что в школе у меня всё идёт по его плану под кодовым названием «Ни бе ни ме ни кукареку».

– Первый раз в первый класс – посмешу, ребята, вас! Продолжение следует?

Я не знаю, что ему отвечать. Мне надоела роль тупицы.

Позади нас слышится знакомый голос:

– Ребята, здравствуйте!

Это наша соседка Вера Лазарева шагает в свой выпускной класс.

Мы здороваемся, и я спрашиваю:

– А Надя с кем, одна?

– Нет, что ты. Маму выписали из больницы. А раньше с Надей сиделка была, пока я в школе.

Без Нади Вера выглядит не такой серьёзной.

Без Нади улыбающаяся Вера чем-то похожа на нашу бабу Любу с того самого снимка сорокалетней давности.

– Олег, ты студент? – неожиданно спрашивает Вера.

Олег рад, что показался Вере старше, чем есть. Но он отвечает, что не студент и что ездит учиться в последний класс своей старой школы.

– В такую даль! – ахает Вера. – А я решила учиться рядом с домом. Одноклассники нормальные, учителя хорошие.

– Может, и мне сюда податься? – говорит Олег. – А то дорога так много времени съедает.

Вера не скрывает радости:

– Конечно, переводись сюда, не пожалеешь! – И обращается ко мне: – Правда, Тёма, у нас хорошая школа?

Я не успеваю ответить. Мы у входа в школьный двор, с другой стороны колобком подкатилась Варя Клокова из моего первого класса.

– Незнайка, привет! – ехидно бросает мне Варя.

Ей я тоже не успеваю ответить. Она мигом прошмыгнула в школьные ворота. Её пляшущий на спине ранец уже на школьном крыльце.

– Невоспитанная девочка, – говорит Вера. – Никто не имеет права обзываться.

– Да ладно, – говорю я, – меня так все называют.

Олегу стыдно перед Верой, что его брата-вундеркинда обзывает какая-то первоклашка.

– Кто это? – спрашивает Олег.

– Знайка… – вздыхаю я. – Она всегда всё знает.

– Слушай, Артём, – уныло говорит Олег, – ты гениальный актёр. Но ты перестарался. Операцию надо завершать. Покажи, кто ты есть на самом деле!

– Нет проблем! – отвечаю я.

Вера слушает и ничего не может понять.

Вхожу в класс с чувством уважения к самому себе. У меня в голове родился стишок:

Мысленно торжествую. Предвижу всеобщее восхищение: так вот ты какой, Тёма Петров! А мы-то думали…

Но не тут-то было. Екатерина Анатольевна приболела. Уроки будет вести завуч начальных классов Ольга Игоревна.

– Так, – говорит она, – «знакомые всё лица».

Говорит всем, а смотрит на меня. Со всеми остальными Ольга Игоревна знакомилась весной, а со мной – в конце лета.

Все три урока Ольга Игоревна опрашивает всех, кроме меня.

За что такая немилость? Ведь я готов ответить на любой вопрос. Я тяну руку. Я устремляю на Ольгу Игоревну свой взгляд самого подготовленного к любому вопросу ученика. Но Ольга Игоревна опускает глаза и невнятно, словно советуется сама с собой, произносит:

– Спросить его или действовать по инструкции коллеги?

Едва ли в классе кто-то что-то понял из этого краткого монолога.

Зато я понял всё!

Екатерина Анатольевна попросила Ольгу Игоревну меня не спрашивать. Но почему? Ах да, я вчера артистично пустил слезу от того, что не могу ответить на простой вопрос!

Вот она сказка про глупого пастушка! Сначала он разыграл односельчан криком: «Волк!» Все всё бросили. Прибежали на помощь. А он смеётся: «Я пошутил, никакого волка!» А когда объявился волк и стал резать овец, крикам пастушка никто не поверил. Так и я. Доигрался. Мне не верят, что я могу толком отвечать на вопросы.

Прохожу мимо учительского стола. Краем глаза вижу карандашные каракули в блокноте Ольги Игоревны: «Петр. не спр. – не травм.».

Всё просто, как дважды два: «Петрова не спрашивать, чтобы не травмировать».

Конец вундеркинду!

Но это был ещё не конец. Я ещё не знал, какой позор меня ждёт послезавтра. И не только меня.

– Что-то с тобой не то, – сказала мне бабушка по дороге из школы. – Обижает кто?

Я отрицательно мотнул головой.

– Скучно тебе с ними? – предположила она.

Пожимаю плечами.

– Скучно, скучно. надо в старший класс переходить.

Мы и не видели, что за нами шёл Женя Дудко. Он ехидно вставил:

– На второй год ему надо оставаться! Не дорос до школы!

Бабушка опешила. Остановила Женю:

– Что ты несёшь, мальчик?

– Рюкзак, – сказал Женя.

– Я спрашиваю, что ты молотишь!

Женя не растерялся и ответил:

– Я не мельник, чтобы молотить!

– Хорошо, что ты болтаешь? – не сдавалась баба Люба.

– Бабушка, я не болтаю. Я отвечаю на ваши вопросы!

– Тогда отвечай, почему мой внук не дорос до школы?

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – сказал Женя. – Считайте, что я пошутил.

Он тут же обогнал нас, и мы с минуту наблюдали его уверенную походку. До тех пор, пока он, с усмешкой оглянувшись на нас, не скрылся в своём подъезде.

– Как прикажешь понимать? – спросила баба Люба.

– Шутник, – односложно и осторожно ответил я.

– Нет, Артёмка, – возразила баба Люба, – это не просто шутник. Он ещё и завистник. И не простой завистник. Самолюбивый. С самомнением. От таких много неприятностей тем людям, которые знают больше и соображают лучше. Если такой станет начальником…

– Бабушка, – отвлёк я её, – а ты сегодня свою историю любви расскажешь?

– А вам правда интересно?

– Очень, – сказал я. – Особенно Олегу.

Баба Люба засмеялась.

– Тогда ему расскажу, а ты отдыхай!

История любви бабы Любы, нет, девушки Любы Ивановой, которая потом стала Любой Петровой, оказалась грустной и красивой.

Мы с Олегом слушали затаив дыхание.

Люба Иванова родилась не во Владивостоке. Много лет она жила с мамой и папой в другом городе. И десять лет – с первого класса до десятого – ходила в одну школу. Отличницей не была, но и троек не получала.

В Любу Иванову были влюблены два её одноклассника. Два Сергея.

Один Сергей был высокий и красивый.

А другой Серёжа – ниже её на целую голову. Ростом невелик, зато с характером. Серьёзный. Настойчивый. Всего мог добиться. В детстве порой обижали его ребята. Как за себя постоять? Он решил заниматься боксом. И так упорно тренировался, что стал чемпионом юношеского первенства. Или другое. Математика ему не давалась. Но он хотел стать моряком. А моряку без математики и других точных наук не обойтись. Серёжа старался. Задачи решал, с учебниками не расставался. И победил всех отличников на математической олимпиаде.

Однако Люба Иванова в его сторону не смотрела.

Ей нравился другой Сергей – высокий и красивый.

С ним она танцевала на выпускном. А его невысокий тёзка, боксёр-математик, будущий моряк, стоял в стороне и ни с кем не танцевал. Он стоял и смотрел на Любу Иванову. Этот Сергей смотрел на Любу во все глаза, словно старался запомнить её на всю оставшуюся жизнь.

Люба Иванова и другой Сергей поступили в один институт, на один факультет и оказались в одной группе.

А боксёр-математик уехал в красивый приморский город. И там стал учиться в мореходном училище на штурмана дальнего плавания.

Люба дружила с высоким красавцем. Ходила с ним в кино и на каток. Вечерами они гуляли под звёздным небом, и высокорослый Сергей говорил Любе, что мечтает видеть её подругой жизни.

И вдруг произошло печальное. Любиного отца, нашего с Олегом прадедушку, обвинили в том, в чём он не был виноват. В газете появилась статья о том, что Любин отец причастен к злоупотреблениям.

Но он был непричастен! Все злоупотребления творил его хитрый заместитель. А потом свалил всё на Любиного отца, нашего с Олегом будущего прадедушку.

Пока всё выяснялось, давнишние товарищи Любиного отца за него заступались. Не верили они, что он мог творить то, о чём написали в газете.

Однако не все были такие. Некоторых газетная статья заставила иначе относиться к Любиной семье. Родители высокого и красивого Любиного однокурсника предупредили его: «Не пара она тебе, нечего с ней встречаться». И он расхотел видеть Любу подругой жизни. Глядя сверху вниз, сказал ей так: «Да, дочь за отца не отвечает, но всё равно я не хочу связывать своё будущее с твоим семейством».

Люба влепила ему пощёчину. Тайком ото всех она стала плакать ещё больше. Раньше она плакала из-за истории с отцом и от переживаний мамы. Теперь стала плакать ещё из-за этого Сергея, который расхотел быть её женихом, потому что поверил, что Любин отец в чём-то виноват.

Тем временем из мореходного училища на каникулы приехал другой Сергей. Он заметно вырос, хотя и оставался чуть ниже Любы, был в красивой форме. Он радовался жизни, улыбался.

А Люба от переживаний сильно изменилась. Стала сплошной ходячей обидой на весь мир. Когда они встретились с Серёжей из мореходного училища, он поразился, как она изменилась. Однако не стал спрашивать: ты ли это и что с тобой? Чтобы не обидеть.

Серёжа сказал, глядя на неё немножко снизу вверх: «Люба, я ни за что не поверю, что твой отец виноват. Но даже если и виноват, я всё равно буду любить тебя».

Люба хотела заплакать, но слёз не было. Она обняла Серёжу Петрова и поцеловала. А когда он уезжал, поклялась, что будет ждать его всю жизнь из любого плавания. Хотя он не требовал никакой клятвы.

Когда Любиного отца во всём оправдали, её высокорослый однокурсник перешёл в другую студенческую группу. Ему было стыдно перед Любой. И перед остальными. Ведь они Любу жалели вдвойне. Из-за истории с отцом и из-за того, что он, Сергей, от неё отвернулся.

Однажды он встретил её вечером у подъезда. Он был небритый, от него пахло вином. Люба даже немного испугалась. Но он бросился на колени и пустил слезу: «Прости меня, Люба, если можешь!»

«Нет, – сказала она, – не прощу. Такое не прощают. А главное, я люблю другого человека. Не тебя!»

И он ушёл. И старался больше не попадаться ей на глаза. Потому что понимал, что поступил подло.

Люба Иванова стала Любой Петровой. Она вышла замуж за Сергея Петрова и уехала с ним во Владивосток. Там у них родился мальчик, и они назвали его Игорем. Когда Игорь Петров стал взрослым, он встретил девушку по имени Валерия. Они поженились, а потом у них появились мы: сначала Олег, а через девять лет – я, Артём Петров.

Вот такая история. Жизненная!

Олег увидел, что у бабушки глаза на мокром месте, и решил её отвлечь:

– Как тут не вспомнить Николая Васильевича, – сказал он.

– Какого Николая Васильевича?

– Гоголя Николая Васильевича: «полюби нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит».

Бабушка грустно улыбнулась.

– Может быть, – кивнула она. – Но тут к месту другая мудрость: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

Олег вдруг вскочил, да так, что в кресле пружина ойкнула.

– Бабушка, милая! А я вот сейчас представил…

И он осекся.

– Начал – говори, – сказала бабушка.

– Я даже не представил… Я подумал… Вот если бы ты вышла замуж не за нашего будущего дедушку, а за того Сергея…

– Кошмар! – воскликнула баба Люба.

– Да, кошмар, – кивнул Олег, – нас с Тёмкой могло не быть!

– Ах, вот ты о чём! – всплеснула руками баба Люба.

Она хотела продолжить, но тут ей позвонила наша мама. И у них завязался разговор: как дела и что подкупить к ужину.

Тут и Олегу позвонил кто-то из одноклассников.

Сентябрь был необычный – жаркий, как середина лета. И я решил охладиться мороженым.

Под утро у меня поднялась температура. Но сначала приснился сон. Сон был такой. Высокий седой мужчина, от которого пахнет вином, стоит с огромным букетом на пути бабы Любы.

«Убери свой веник!» – грозно говорит она.

«Это же розы, Люба», – виновато отвечает он.

«Розы дари Розе, – артистично восклицает она, – а я Люба!»

«А что же я могу тебе подарить? – почти кричит он. – Лилии? Ландыши? Лаванду? Лютики?»

«Подари мне своё отсутствие в моей жизни!» – бесстрастно отвечает баба Люба.

И седой мужчина растворяется в воздухе, как сказочный джинн.

– Что за разговорчики во сне? – ласково говорит баба Люба, склонившись надо мной. – Ой, Тёма, да у тебя температура! Это всё мороженое!

Сегодня и завтра школа для меня отменяется.

Я ещё не знал, что в эти дни у меня была последняя возможность избежать позора.

Время моего позора – семь часов вечера.

Место моего позора – школьный класс.

Только собрались не первоклассники, а родители. С некоторыми пришли бабушки или дедушки. Было тесно. Между рядами и перед первыми партами поставили дополнительные стулья.

Мама и бабушка тоже были на собрании вместе. Им было любопытно, как меня будут хвалить. Как будут говорить, что я опережаю сверстников и моё место – в пятом, шестом или даже седьмом классе.

Вела собрание Екатерина Анатольевна. Рядом была Ольга Игоревна.

Екатерина Анатольевна рассказывала о каждом первокласснике, кто какой, кому над чем работать, к чему стремиться.

И только про меня – ни слова.

– Может быть, есть какие-то вопросы ко мне или к Ольге Игоревне? – сказала Екатерина Анатольевна.

– Скажите, пожалуйста, а что насчёт Артёма Петрова? – спросила ничего не подозревающая баба Люба.

Мама закивала:

– Да, а что насчёт Артёма Петрова? А то вы как-то про него вообще никак!

Екатерина Анатольевна развела руками.

– Да я не хотела говорить на общем собрании.

– Почему бы и нет? Говорите! – подбодрила её баба Люба.

И мама закивала: почему бы и нет, говорите!

Они обе предвкушали восторженный рассказ о моих знаниях не по возрасту и способностях не по росту.

Екатерина Анатольевна оглянулась на Ольгу Игоревну: говорить или не говорить? Та кивнула: да, можно говорить. И Екатерина Анатольевна снова стала рассказывать про индивидуальное развитие детей. Про то, что все дети развиваются по-разному.

Мама и бабушка победно ей кивали. Они были уверены в том, что сейчас последует рассказ о моём семимильном опережении всех первоклассников всех времён и народов.

Каково же было их удивление, когда они услышали, что Тёма Петров – единственный ребёнок, не готовый к обучению в школе. Поэтому Тёма должен пойти в первый класс на будущий год.

С этого на родительском собрании начались минуты моего позора.

Мама и бабушка побледнели.

Первой пришла в себя бабушка:

– Да вы что! Он же у нас вундеркинд!

Дружный смех, которым участники собрания наградили бурное недоумение моей бабушки, раскатился по всей школе.

Тут одна родительница – мама Жени Дудко – подлила масла в огонь:

– Не знаю, какой он кинд, но гувернантка у него точно вундер! К моему ребёнку прицепилась: «Что ты несёшь? Что ты молотишь?» А он сказал, что сейчас все услышали: не дорос этот мальчик до школы!

– Я не гувернантка, – сказала баба Люба. – Я бабушка!

– Тем более! – не сдавалась мама Жени Дудко.

Бабушка не обратила внимания и продолжала:

– И я скажу так. Грош цена всем вашим методикам, если вы за полторы недели не смогли определить настоящий уровень ребёнка.

– Подождите, – перебила Ольга Игоревна. – Вы даже документы из детского сада не принесли.

– Мы принесли, – поднялась мама, – вот они.

Ольге Игоревне быстро передали мои документы из детского сада для особо одарённых детей.

– Ну и что, – сказала она. – Мало ли в какой детский сад можно устроить ребёнка при желании. А при выпуске любому напишут, что он маленький гений.

– Ну, знаете ли, – обиделась моя мама, – может, это у вас в школе так принято: любому писать всё что угодно. А в этом детском саду – нет.

– Вот и оставайтесь в детском саду ещё на год, – предложила Ольга Игоревна.

Бабушка чуть не заплакала. Мама держала себя в руках: она всё-таки главный врач. Мой позор продолжался: родители, дедушки и бабушки сидели и посмеивались надо всем этим выяснением отношений.

И вдруг поднялась мама Макса Емельянова.

– Подождите, пожалуйста, – сказала она. – Тут что-то не так. Мой сын Максим подружился с Тёмой Петровым.

– Я знаю, – кивнула Екатерина Анатольевна.

– Но вы не знаете, как переживает Максим из-за того, что Артём не может показать себя на уроке.

– И я переживаю, – кивнула учительница.

– Дело в том, что Максим уверен, нет, даже не уверен, а точно знает, что не у каждого старшеклассника есть такие знания, как у Артёма Петрова.

Минуты моего позора подошли к концу. В классе воцарилась тишина. Почти тишина. Потому что стало слышно, как посапывает чей-то дремлющий дедушка. Его слегка толкнули, и он проснулся. А Ольга Игоревна и моя мама одновременно сказали спасибо маме Макса.

– Мы во всём разберёмся, – пообещала Ольга Игоревна.

– Хотелось бы… – вздохнула баба Люба.

…Дома Олег взял всю вину на себя. Он сказал, что это его неудачная операция. И что он просит у всех прощения.

– Операция «Профанация», – припечатала баба Люба. – Все в дураках! И ради чего? Ради того, чтобы Тёма учился в одном классе с этим глупым ябедником Женей?

– Да он хороший мальчик, – не согласился я.

– Нет, – сказала баба Люба. – А вот Максим Емельянов – хороший.

– Это правда, – подтвердила мама, которая в глаза не видела Максима, а видела и слышала только его маму. – Артём, позови Максима к нам в гости.

– Вот что значит сверстники, – воспрянул духом Олег. – А представьте: если бы Тёмка приглашал к нам какого-нибудь пятиклассника или шестиклассника! Пусть учится со своим годом!

– Не тебе решать, иди спать! – строго сказала мама. Она всё ещё не успокоилась. Она всё ещё обижалась на нас.

В воскресенье мы с Олегом отправились запускать бумажного змея.

У лифта Олег спросил меня:

– Может, Веру с Надей позвать?

– Ни маму, ни бабу Любу не позвали, а Веру с Надей позовём? – ответил я вопросом на вопрос.

– Ты прав, – согласился Олег. – К тому же идти далеко. И непонятно, по каким кочкам.

Он имел в виду, что Надя – в кресле-коляске. И эта техника может на ухабистой дороге сломаться.

Маму мы не позвали потому, что она выматывалась на работе. И в воскресенье ей хотелось побыть дома, только дома.

А почему мы не позвали бабушку?

Когда мы распаковывали коробки, она увидела бумажного змея:

– Зачем барахло тащили с собой? Не хотите его на мусорку вынести?

– Не хотим, – обиделся Олег. – Мы его с папой делали.

– С папой? Это меняет дело, – смилостивилась баба Люба. – Дождитесь папу и запускайте с ним.

– Когда он приедет, будет холодно, – ответил я.

– А без него опасно… – вздохнула баба Люба.

Она была права. В большом городе не найти места для запуска змея. Кругом многоэтажные здания, высокие деревья и всякие столбы с проводами. Самое опасное – столбы с проводами.

Но мы нашли огромную поляну. Там не было ни деревьев, ни столбов.

У подъезда нас ждал Макс. Мы поздоровались.

Олег протянул руку Максу:

– Будем знакомы: Петров Олег Игоревич.

Макс не растерялся:

– Емельянов Максим Петрович.

Олег засмеялся и сказал:

– Молоток!

Наш папа так говорит, когда доволен нашей с Олегом находчивостью.

Но Максим вопросительно посмотрел на меня: почему молоток, а не топор, например, или напильник?

Я махнул рукой: не обращай внимания, Макс, у каждого свои прибамбасы.

Тем более что папа, а за ним и Олег употребляют слово «молоток» не совсем точно. В переносном значении это вовсе не находчивый человек, а человек деятельный, настойчивый, упорный.

– А как тебя родители отпустили? – поинтересовался Олег.

– У меня только мама, – сказал Максим. – Папы нет. И она меня к вам в гости отпустила, а не змея запускать. Ой, я забыл!

И он протянул Олегу какой-то тёплый свёрток.

– Что это?

– Пирожки.

– Зачем?

– В гости не ходят с пустыми руками.

Олег понимающе кивнул, но пирожки брать не торопился.

– Слушай, – сказал он Максу, – мы далеко идём. Мало мне Тёмки, так я ещё и за тобой должен смотреть. Не дай бог что-нибудь случится – твоя мама меня вслед за этим змеем на небо отправит.

– Как это?

– Так это! Убьёт.

Макс засопел и стал елозить по асфальту носком кроссовки. Ему хотелось видеть парящего в небесах змея. Ему хотелось держать его за нитку, управлять его полётом. Но Макс понимал, что Олег прав.

И Олег не знал, что делать. Ведь Макс обидится за то, что я его позвал, за то, что он проснулся в такую рань, за то, что он настроился на запуск змея – и на́ тебе: отдыхай, мальчик, ты у мамы разрешения не спросил.

Всё разрулила баба Люба. Она вышла из подъезда и весело сказала:

– Ребята, я решила с вами пойти. Не прогоните старушку?

Я опешил. Олег возмутился:

– Ну какая ты старушка? Больше так про себя, любимую, не говори.

– Спасибо, Олежек. Так берёте с собой?

– Берём, но тут ещё Максим Петрович Емельянов с нами собрался, а разрешения не спросил.

Макс поздоровался с нашей бабушкой и продолжил сосредоточенно ковырять асфальт носком другой кроссовки.

– Это лучший друг Артёма! – воскликнула бабушка. – Приятно познакомиться – Любовь Артёмовна Петрова.

Макс оставил попытки проковырять асфальт и поклонился бабе Любе:

– Артёма назвали в честь вашего папы?

Баба Люба кивнула:

– Молодец, Максим! Звони маме и пойдём с нами.

– Не отпустит, – тоскливо сказал Максим. – Или тоже захочет пойти.

– Пусть идёт! – воскликнула бабушка. – Звони скорей!

Максу не пришлось уговаривать маму, но она попросила пятнадцать минут на сборы.

Мы присели на скамью у подъезда.

– Угощайтесь, пожалуйста, ешьте, пока горячие, – сказал Макс, протягивая бабе Любе пакет с пирожками.

– С картошкой? – поинтересовалась баба Люба.

– С яблоками, – ответил Максим.

– С яблоками надо попробовать! – сказала баба Люба. – Спасибо, Максим Петрович. Погоди, а мы тебя угостим пирожками с картошкой. – И она вынула из выцветшей сумки на плечевом ремне пакет. – Тоже в бумаге. В полиэтилене могут задохнуться. Твоя мама молодец, знает.

– Вкусно, – сказал Макс. – С картошкой – мои любимые.

– Бери, я много напекла! – обрадовалась баба Люба. – Олег, а ты, может, поднимешься, ещё пирожков возьмёшь в дорогу?

– Возвращаться – удачи не будет, – отозвался Олег. – Дайте мне лучше с яблоком.

Я тоже захотел пирожок с яблоком. Он оказался вкусный. И мы все взяли по второму. Пирожки были настоящие, домашние, не такие, как в соседней кулинарии, где тесто то непропечённое, то похожее на резину.

– Мать сама пекла? – спросил Олег.

– Нет, это из кулинарии, – признался Макс.

– Не может быть! – одновременно воскликнули Олег и баба Люба.

– Мама там работает, – сказал Макс.

Олег хмыкнул, а баба Люба осторожно заметила:

– Тогда другое дело, раз мама там работает. Но вообще-то эта кулинария – не очень…

– Эта очень плохая, – согласился Макс. – Невкусная! Моя мама в другой кулинарии работает. В хорошей!

Из подъезда вышли наши соседки. Точнее, Вера бережно выкатила кресло-коляску с Надей. Девочки поздоровались. Мы ответили, а баба Люба неожиданно сказала:

– Здравствуй, Верочка, здравствуй, Наденька!

– Здравствуйте, Любовь Артёмовна! – откликнулась Вера.

И когда они успели познакомиться?

Вера увидела бумажного змея и обратилась к Олегу:

– А где вы будете его запускать? На большой поляне за речкой?

Олег кивнул.

– Мы иногда там гуляем с Надей, – сказала Вера.

– Пойдёмте с нами, – предложил Олег.

– Ты хочешь? – спросила Вера сестрёнку.

Надя улыбнулась и кивнула.

– Ура! – сказала Вера. – С огромным удовольствием!

Мамы Макса всё не было. Мы с ним пошли на детскую площадку.

Макс меня удивил. Подпрыгнув, он схватился за блестящую штангу турника и стал подтягиваться.

– Ого! – восхитился я. – Десять раз!

– Я на гимнастику хожу, – признался Максим. – С пяти лет.

Как из-под земли выросла рыжая девчонка постарше нас.

– А ты умеешь висеть вниз головой?

– Да, – ответил Макс.

– А повиси!

– Здесь меня некому подстраховать, – пожал плечами Макс.

– Струсил, слабо́! – заверещала девчонка.

Макс поплевал на ладони и хотел схватиться за перекладину, но раздался неожиданно резкий голос Веры:

– Стой, не лезь!

Это она Максу.

– Ты зачем подначиваешь? А если он упадёт и голову разобьёт? Об этом подумала? Бестолковая!

Это она рыжей девчонке.

Та струхнула и попятилась. Вера была не просто сердита – Вера была разгневана. Даже Олег растерялся. А уж девчонка – и говорить нечего.

– Да я ничего, я посмотреть хотела, – пробормотала эта рыжая с облупленным носом.

– Телевизор смотри! – в сердцах бросила Вера.

Девчонка исчезла где-то за горкой и качелями.

– Кажется, твоя мама пришла, – сказал Олег Максу.

– Да, – обрадовался Макс. – Пойдёмте?

И мы большой компанией – семь человек! – двинулись в сторону заречной поляны.

От новостроек эту поляну отделяла узкая, но глубокая речка. Хотя и узкая, но даже Олег вряд ли бы её перепрыгнул. Он посмотрел на эту речку и сказал нам с Максом:

– Жаль, что мы не десантники. Форсировали бы этот поток.

– Давайте попробуем! – обрадовался Макс.

И я – вслед за ним: мол, давайте, с разгону!

Но Вера опередила и нашу бабу Любу, и маму Макса:

– Я вам попробую! Хотите ноги сломать, шею свернуть или утонуть?

Мы не хотели ни того, ни другого, ни тем более третьего. Мы просто хотели как можно скорее запустить бумажного змея.

Однако мы его так и не запустили. Несмотря на все наши старания. Ветер стих. Был полный штиль.

Зато мы с Максом нагулялись и набегались. А ещё наговорились. Мы общались с Максом. Баба Люба – с его мамой. А Олег – с Верой и Надей.

Когда мы возвращались домой, Макс тихонько сказал:

– Грустно этой девочке в каталке. Мы бегаем, а она смотрит, завидует. Ты не знаешь, что с ней? Так родилась или что случилось?

– Не знаю. Спрашивать неудобно.

Дома я обратился к Олегу: ты у Веры не узнал, что с Надей?

– Нет, – ответил Олег. – Как-то неудобно об этом спрашивать.

– Смешные вы ребята! – сказала баба Люба. – Спрашивать можно обо всём. Только надо это делать тонко, вежливо. С пониманием.

– Тактично, – уточнил Олег.

– Вот именно, – отозвалась баба Люба. – Я как-нибудь с их мамой поговорю. У нас с ней открываются общие интересы.

– Какие интересы? – полюбопытствовал Олег.

– Секрет.

Об этом секрете мы узнали на другой день.

А вот о страшной тайне этой семьи всем нам ещё предстояло узнать.

Утром бабушка собралась со мной в школу. Она хотела не просто проводить меня до школьного двора – она хотела пойти со мной на урок.

– Зачем? – противился я.

– Я хочу быть свидетелем.

– Свидетели в суде, – сказал я. – На уроке свидетели не нужны.

– Эх, Тёма, Тёма… – вздохнула баба Люба. – Я хочу стать свидетелем твоей победы. Я об этом мечтаю. А ты меня не пускаешь…

Я вдруг вспомнил фотографию красавицы Любы Ивановой. Внимательно посмотрел на сникшую и чуть сгорбленную бабу Любу. Мне стало грустно и стыдно за себя. Стараясь быть весёлым, я воскликнул:

– Хорошо, давай пойдём вместе! А тебя пустят?

Баба Люба засияла:

– Меня – да не пустят?

На подступах к нашему классу, может быть добровольно, а может быть по просьбе Екатерины Анатольевны, дежурили Женя Дудко и Варя Клокова. Варя и Женя тихонько говорили одно и то же. Варя девочкам, а Женя – мальчикам:

– У нас в классе – директор школы, надо вести себя хорошо.

Нам с бабушкой никто ничего не сказал. Зато она, услышав всё издали, не отказала себе в удовольствии подколоть Женю Дудко:

– А скажи мне, пожалуйста, милый мальчик, если в классе нет директора школы, можно вести себя плохо?

Женя покраснел и отвернулся.

Как обычно, я сел с Максом в середине среднего ряда. Бабушка расположилась на задней парте. С директором школы Светланой Владимировной. Она примерно того же возраста, что и баба Люба.

Я заметил, что они любезно поздоровались, но после этого Светлана Владимировна стала строгой и неприступной. Кто бы мог подумать, что через полчаса они будут обниматься и целоваться, плакать и смеяться?

После звонка в класс вошла Екатерина Анатольевна, а следом за ней – завуч начальных классов Ольга Игоревна. Все встали. Кроме моей бабушки и директора школы.

– Садитесь, – сказала Екатерина Анатольевна. – Сегодня у нас не совсем обычный урок.

Она оглянулась на Ольгу Игоревну. Та сразу продолжила:

– Я бы сказала, что у нас сегодня совсем необычный урок. Мы попробуем убедиться в том, в чём нас хотят убедить.

Она взглянула то ли на мою бабушку, то ли на директора школы Светлану Владимировну. Короче говоря, посмотрела в их сторону.

Мне показалось, что мои одноклассники ничего не понимают.

А я волновался. И сильно волновался!

– Не волнуйся, Тёма, – шепнула Екатерина Анатольевна.

– Итак, – сказала Ольга Игоревна, – не будем терять время.

И она выложила на стол учебники для разных классов – с первого по пятый.

– Артём, тебе удобно отвечать с места или выйдешь к доске? – спросила Екатерина Анатольевна.

Я вышел к доске. Мне хотелось посмотреть на всех свысока, а потом сказать Ольге Игоревне: «Не будем терять время – начнём этот экзамен с учебников пятого класса». Но во рту у меня пересохло, а ноги были ватные.

Баба Люба это поняла, поднялась из-за последней парты и подошла ко мне. В руке у неё была бутылочка с водой. Бабушка ничего не говорила. Просто протянула мне воду и по-домашнему улыбнулась.

Это была спасительная улыбка! Добрая улыбка родного человека.

Я успокоился. Глотнул воды и поставил бутылочку на первую парту. Варя Клокова с опаской отодвинула свои тетрадки: мало ли, вода прольётся.

Мне стало смешно. Однако я только улыбнулся. Бабушка ушла в конец класса и, прислонившись к стене, смотрела на меня.

Ольга Игоревна положила передо мной рассказ о природе: читай.

Я пробежал его глазами. И стал неторопливо, но артистично читать.

Одноклассники смотрели с удивлением: неужели это Артём, который вместо слова «мама», запинаясь, читает то «эм-а», «эм-а», а то «мэ-а», «мэ-а»?

– Погоди, Артём, – услышал я Ольгу Игоревну, – быстрее можешь?

– Будет не очень выразительно. Монотонно.

– Читай без выражения, – сказала она.

И положила передо мной учебник литературы для средних классов. Кажется, для пятого. Ткнула пальцем в рассказ Гайдара «Совесть». Я читал быстро, но тускло. Осекся, дойдя до слов Нины Карнауховой: «И это с таких юных лет ты уже обманываешь родителей и школу?»

Я поднял глаза и увидел радостно кивающую бабу Любу. Её радость была понятной: вот как Тёма читает, а вы думали, что он к школе не готов!

Качала головой Ольга Игоревна: вот именно, Артём Петров, ты всех обманывал, делал вид, что не соображаешь, хотя на самом деле…

Одноклассники смотрели на меня, как на пришельца с другой планеты. Только Макс не смотрел. Ведь я даже в воскресенье, когда мы ходили на большую заречную поляну, ничего не сказал ему. Может быть, баба Люба что-то говорила обо мне его маме. Но его мама, наверное, не стала ему ничего рассказывать.

– Так, – сохраняя строгий вид, мягко произнесла директор школы Светлана Владимировна, – а как у нас с математикой? Задачи решаешь?

Я кивнул, а баба Люба ответила:

– Легко! И не только по математике, но и по физике!

Ольга Игоревна развела руками: учебник физики она не принесла.

Без особого труда я решил пару задач по математике с обыкновенными и десятичными дробями. И в ожидании дальнейших заданий повернулся к Екатерине Анатольевне. Она стояла с несчастным видом. На лице у неё были красные пятна. Тут мне впору было сказать: «Да не волнуйтесь вы, Екатерина Анатольевна, вы не виноваты, это я оказался хорошим артистом».

Мне показалось, что она поняла то, что я имел в виду.

– Ну почему, Артём?.. Эх, Тёма, Тёма… – вздохнула Екатерина Анатольевна. – Впрочем, я сама виновата.

– Это моя вина, – благородно сказала Ольга Игоревна. – Екатерина Анатольевна работает первый год. А я должна была понять, какой это ребёнок. Но вместо этого настроила молодого педагога на то, что в классе будет мальчик с отставанием от общего фона. Родителям не позвонила…

– Успокойтесь, Ольга Игоревна, – строго сказала директор школы Светлана Владимировна. – Этот разговор оставим для педсовета.

Ольга Игоревна опустила глаза. Светлана Владимировна добавила:

– Никто не виноват, что вундеркинд оказался артистом. Да ещё каким!

Светлана Владимировна подошла ко мне. Положила руку на плечо. Приобняла. И сначала взъерошила мне волосы, а потом пригладила.

Варя Клокова прыснула, а я покраснел.

Светлана Владимировна спросила:

– Артём, в каком классе хочешь учиться?

– В этом!

– Вот как?! – удивилась она. – Тебе интересно в первом классе? С твоими знаниями? Ты же вундеркинд!

– Да, интересно. Мне здесь нравится. Я тут не один такой продвинутый.

Светлана Владимировна удивилась ещё больше:

– Ты шутишь, Артём?

– Нет, я не шучу. Здесь хорошие мальчики и девочки. Все хорошие!

Женя Дудко опустил глаза. А Светлана Владимировна медленно ходила по проходу между рядами и говорила как бы самой себе:

– Так, продолжай, Артём. Насчёт продвинутых детей. Да, здесь все хорошие. Но вряд ли кто-нибудь дотягивает до твоего уровня освоения школьной программы. Или ещё есть великие конспираторы? Замаскированные вундеркинды?

Она обвела глазами класс.

Я возразил:

– Школьная программа ни при чём. А продвинутые дети в нашем классе всем известны.

– Например?

– Маша Чикунова пишет музыку, она юный композитор.

Маша улыбнулась, и я продолжил:

– Она лауреат международного конкурса юных исполнителей. Играет не только на фортепиано, но и на аккордеоне.

– И на гитаре! – добавил Юра Смирнов.

– А ты-то откуда знаешь? – обернулась к нему Варя Клокова.

– Мы соседи.

Юра смутился так, словно отвечал не Варе, а учительнице.

– Между прочим, – сказала Маша Чикунова, – Юра очень хорошо поёт. Он пел в телепрограмме.

Взрослые – учительница, завуч, директор и моя бабушка – слушали с интересом. Никто не перебивал.

Я продолжил:

– В нашем классе есть художник.

Все загалдели:

– Это Лепин! Это Вася! Вася Лепин! Это Лепин Вася!

– Ти-ши-на! – сказала Екатерина Анатольевна.

Все замолчали. Екатерина Анатольевна кивнула: продолжай.

– Лепин, конечно, не Репин, – пошутил я, – но он вполне может стать профессиональным художником или, если захочет, архитектором.

– Я хочу заниматься ландшафтным дизайном, – сказал Вася Лепин. – Это настоящее искусство.

Все посмотрели на Васю с уважением. Хотя я думаю, что многие из детей понятия не имели, что ландшафтный дизайн – действительно, настоящее искусство по озеленению и благоустройству. Думаю, что некоторые не совсем понимали и то, что такое искусство. Да и не знали, как правильно пишутся все эти слова: «ландшафтный», «дизайн», «искусство». Однако именно те, кто не совсем поняли или совсем не поняли, смотрели на Васю с наибольшим уважением. Вот ведь как непонятные слова людей завораживают! С самого детства.

Я не останавливался:

– Если Юра Смирнов – певец, то Олег Башинский – отличный пловец.

– Просто я на море вырос, – смутился Олег.

– Ты ещё не вырос, – сказал я, – но плаваешь уже хорошо.

Все засмеялись.

– Тишина! – воскликнула Ольга Игоревна.

Однако её никто не послушал. Все привыкли, что это слово, да ещё и по слогам, произносит Екатерина Анатольевна.

– Я бы сейчас могла сказать, что урок превращается в базар, – подняла руку Светлана Владимировна. – Но не скажу.

– Как это? – удивилась Варя Клокова. – Ведь вы уже сказали!

Все так и грохнули.

Когда стало более-менее тихо, директор, глядя на Варю, произнесла:

– Как я погляжу, у вас тут все вундеркинды! – И обратилась ко мне: – Да, Артём Петров?

Я снова обвёл взглядом своих одноклассников. И впервые в жизни почувствовал себя учителем! Те, кого я назвал и о ком сказал добрые слова, смотрели на меня с благодарностью. Маша Чикунова, Юра Смирнов, Вася Лепин, Олег Башинский. Остальные глядели с ожиданием, нет, с надеждой. Даже Макс уже не обижался, а смотрел с доброй улыбкой. Кажется, он единственный ничего от меня не хотел. А я сказал именно о нём:

– В этом классе у меня есть друг. Это Максим Емельянов. Он умный, любознательный и отзывчивый.

Макс втянул голову в плечи:

– Да ладно тебе, Тёма…

– Нет, не ладно, – улыбнулся я. – У Максима Емельянова есть спортивный талант. Мой друг не первый год занимается гимнастикой. И с лёгкостью подтягивается на перекладине десять раз!

Все с любопытством посмотрели на Макса, как будто видели его впервые. А он ещё сильнее втянул голову в плечи и тихо произнёс:

– Ну не с лёгкостью… Но могу и больше десяти.

– Молодец, Максим! – сказала Светлана Владимировна и повернулась ко мне: – У тебя всё, Артём?

– Нет, не всё. Ещё у нас учительница хорошая. Екатерина Анатольевна. Она добрая.

– Спасибо, – улыбнулась Екатерина Анатольевна.

– У нас все учителя добрые, – кивнула Светлана Владимировна. – Но нам в любом случае придётся с тобой что-то делать. Учитывая твой уровень развития. Меня ты не убедил. В первом классе такому ребёнку сидеть – время терять.

И она обратилась к моей бабушке:

– Верно я говорю? Простите…

– Любовь Артёмовна, – подсказала бабушка.

– Да. Любовь Артёмовна. Так вы со мной согласны?

– Я-то согласна… – вздохнула баба Люба. – А вот как Тёма решит…

– В любом случае я приглашаю вас, Любовь Артёмовна, на первоначальное обсуждение этого вопроса. А потом маму с папой подтянем. Пока садись, Артём, а мы с твоей бабушкой пойдём.

Я сел на своё место, всё ещё чувствуя себя учителем. Макс незаметно пожал мне руку.

– Светлана Владимировна, мне с вами пойти? – спросила Ольга Игоревна.

– Нет, спасибо, лучше помогите Екатерине Анатольевне завершить этот трудный урок.

А через несколько минут Ольга Игоревна обнаружила на последней парте забытый Светланой Владимировной футляр с очками.

– Кто знает, где находится кабинет директора?

– Я знаю! – вскинула руку Варя Клокова.

– Тогда отнеси!

Варя вихрем вырвалась из класса.

– Не беги! – закричала вслед Ольга Игоревна.

Но вряд ли реактивная Варя это услышала!

Минуты через три запыхавшаяся Варя появилась на пороге класса. Вид у неё был растерянный.

– Бежала, упала, очки разбила?! – ахнула Ольга Игоревна. – Сама цела?

– Нет, – сказала Варя, – не разбила. И сама цела. Но там…

– Что – там?

– Там бабушка Артёма и директор школы…

В классе стояла напряжённая тишина. Я вскочил.

– Сядь, пожалуйста, Артём!

Это Ольга Игоревна сказала мне.

– Да говори ты уже! Не дерутся же они?

С этим она обратилась к Варе.

– Нет, не дерутся! Они там целуются и обнимаются! – выдохнула Варя. – А ещё слёзы вытирают друг дружке!

– Артём, что-нибудь понимаешь? – спросила Екатерина Анатольевна.

– Ничего не понимаю, но могу предположить. Может быть, когда-то давно, в детстве или юности, они были знакомы. А сейчас случайно это выяснили и заплакали от радости.

– Я тоже так подумала! – просияла Екатерина Анатольевна.

А Ольга Игоревна пробормотала:

– Припомнить не могу, чтобы Светлана Владимировна когда-нибудь плакала. Тем более – от радости. Да, тут что-то интересное!

Она неожиданно подошла ко мне и шепнула на ухо:

– Узнаешь – расскажешь?

Я посмотрел на неё с удивлением, а она мне заговорщически подмигнула.

Ну и дела!

Однако настоящие дела были впереди.

В тот день баба Люба устроилась на работу консьержкой. В нашем подъезде. На другой день она должна была заступить на дежурство.

Не сказать, чтобы мама возмущалась беспредельно. Мама была огорчена. Прозвучало много слов относительно трудоустройства бабы Любы. Все их можно было заменить одной фразой:

– Приехать из Владивостока, чтобы сутками торчать под лестницей?

Дверь в кухню, где сидели мама и бабушка, была открыта. Не знаю, как Олег в своей комнате, а я прекрасно слышал оправдания бабушки:

– Лерочка, доченька, ты не обижайся, но не могу я без дела. Ты видишь: квартиру в порядок привели, всё расставили, всё постирали, погладили, разложили по шкафам, по полочкам. Ни одной коробки под ногами. Олег с Тёмой молодцы – помогали во всём. А теперь что делать? Телевизор смотреть? Так он мне во Владике надоел!

Владиком баба Люба ласково называет Владивосток. Как и её муж, отец нашего папы, наш с Олегом дедушка Сергей.

– Неужели не хочется сходить в театр или музей? Просто погулять по городу? – спрашивает мама. – Денег нам хватает, да и вы не бедствуете.

– Лера, а ты думаешь, Серёжа в море из-за денег ходит? Серёжа ходит в море, потому что любит море! И я его понимаю!

– То море, а то – под лестницей сидеть, – неуверенно отозвалась мама.

Баба Люба ответила:

– Во-первых, я скучать не буду. Всех узна́ю, кто живёт в вашем доме.

– В этом подъезде, – уточнила мама.

– В вашем подъезде, – согласилась баба Люба. – Во-вторых, не сутками. Мы с Татьяной договорились друг другу помогать. Будем менятьcя на час-другой.

– С какой Татьяной?

– Это соседка, мама девочек Веры и Нади. Она тоже устроилась сюда дежурить. Вы не познакомились?

– Мы здороваемся, – ответила мама. – Женщина доброжелательная, девочки приветливые. А что с младшей? Травма была?

Баба Люба молчала. Мне представилось, что она качает головой в такт одной мысли: рассказывать или нет?

Может, так оно и было. А может, в этот раз телепатия меня подвела.

– Я же главврач, – сказала мама. – Могу этой девочке помочь. У нас в поликлинике работают хорошие специалисты.

– У неё отец специалист… – вздохнула баба Люба. – Чуть ли не профессор медицины. Но он с ними не живёт.

– Как его фамилия?

– Дай бог вспомнить, – уклончиво ответила баба Люба. – То ли Лазарев, то ли Лазарь, то ли с медицинским уклоном – Лазарет.

Баба Люба лукавила. А мама ахнула:

– Николай Иванович Лазарев? Он у нас работает!

– Лера, я его имя и отчество не знаю, фамилия и та вылетела.

– Но у них должна быть его фамилия! Если не у Татьяны, так у девочек!

– Лера, зачем тебе это знать?

– Николай Иванович какой-то неприкаянный. А я за всё отвечаю.

Тут баба Люба – я слышал её шаги – закрыла кухонную дверь. Мне хотелось услышать весь разговор. Но подслушивать нехорошо. Если бабушка решит что-то рассказать нам, она расскажет. А раз она прикрыла дверь, значит, считает нужным посвятить в какие-то подробности только маму.

То воскресное утро я не забуду никогда.

Его не забудут и те, кто в эти минуты был возле нашего подъезда.

Солнце светило вовсю. Сентябрь выдался не то что тёплый – жаркий на редкость. Многие ходили в шортах и футболках. Говорили про погодную аномалию. Почти каждый день был новый температурный рекорд. Единственным прохладным и дождливым в сентябре был день, когда ногу Нади Лазаревой зажало створками грузового лифта.

Я сидел на лавочке у подъезда и ждал Макса. Он обещал научить меня упражнениям на турнике.

В подъезде дежурила Татьяна Петровна – мама Веры и Нади. Сейчас там кто-то кого-то ругал. Звучал резкий женский голос. Мужчина отвечал басом: «Хватит. Сколько можно?»

Скрипнула дверь подъезда. На крыльцо вышли трое.

Ребёнок двух-трёх лет. Мама налегке. И нагруженный папа. С детским велосипедом, спортивной сумкой и рюкзаком. Я поздоровался. Ребёнок ответил. Его папа кивнул. Мне показалось знакомым его лицо. Я точно знал, что видел его, но где – вспомнить не мог.

А женщина мне и кивнуть не соизволила. Нельзя сказать, что она была занята ребёнком. Она была раздосадована ссорой.

Мальчик с золотистыми кудряшками, их ребёнок, стал тянуть из рук отца трёхколёсный велосипед.

– Погоди, с крыльца спущу твою технику, потом сядешь.

Через несколько секунд Кудряшка был в седле велосипеда.

– Катайся только здесь, с тротуара не съезжай! – строго сказал отец и широким жестом очертил ребёнку границу его катания, тротуар вдоль дома, – проезжая часть двора была заставлена машинами.

– Буду, – надулся Кудряшка.

Было непонятно, что он будет, – кататься там, где велел отец, или съезжать с тротуара.

– Иди уже! – сердито сказала мама Кудряшки его отцу.

– Смотри за ним, я быстро, – сказал он и скрылся в подъезде.

Они что-то забыли в квартире. И отец отправился за этим чем-то.

Малыш сидел на своём велике, но крутить педали не спешил.

– Где папа? – спросил он. – Почему папа вернулся?

– Придёт твой папа-тяпа, – раздражённо ответила женщина.

– Папа-тяпа! – сказал ребёнок и засмеялся. – Папа-тяпа! Папа-тяпа!

Мать бросила недовольный взгляд на меня, как будто я специально смотрел и слушал, и зашипела на златокудрого малыша:

– Тише ты, Шурик! Это я могу так шутить. Мне можно, а тебе нельзя.

Шурик не согласился:

– Нет, это мне можно! Это мой папа-тяпа!

Женщина наклонилась и тихо сказала:

– Заткнись, а то вернёмся домой!

Глаза Шурика наполнились слезами. Мне было жаль малыша. И стыдно за его маму. В глубине души я порадовался за нас с Олегом. Никогда в жизни – ни в шутку, ни под горячую руку – родители не говорили никому из нас «заткнись».

Не знаю, как мама с папой выясняли отношения, когда меня на свете не было, но при мне самым ледяным тоном произносились только замечательные слова «Игорь, дорогой» и «Лера, милая». И этот ледяной тон бывал у наших родителей очень редко.

– А ты чего смотришь? – обратилась ко мне женщина.

– Ничего, – ответил я и стал смотреть на дверь подъезда.

Всё стало тусклым, хотя солнце продолжало сиять.

Тем временем женщине кто-то позвонил. Она стала жаловаться на мужа. На то, что он собирался, собирался, но всё равно что-то забыл. И теперь из-за него они опаздывают.

Вдалеке раздался грохот мотоцикла. Вдруг я услышал крик. И сразу же истошно завопила мать Кудряшки.

Я вскочил и увидел столпотворение на тротуаре. Сотрясаемая рыданиями спина матери Шурика. Кровавая ссадина на руке Веры Лазаревой. И полные ужаса глаза Нади.

Мотоциклист не остановился. Он газанул и умчался не оглядываясь.

Из подъезда пулей вылетела дежурная. Мама Веры и Нади. В мгновение ока она оказалась возле дочерей.

Вслед за ней направился я. Ноги у меня были ватные, руки дрожали, в горле пересохло – так мне было страшно.

Я очень боялся. Боялся увидеть неживым Шурика. Этого малыша, что поздоровался со мной. А потом потянул велик из рук отца. А потом сел на велик. И ответил отцу. И задал вопрос матери. И стал с ней спорить. И обиделся. И наткнулся на угрозу: «Заткнись, а то вернёмся!» Неужели это были последние слова, которые он услышал в своей маленькой жизни?

Я ещё не дошёл, а уже заплакал.

Я шёл и плакал, а Шурик не плакал. Шурик ничего не понял.

Он просто не успел ничего понять. Шурик был живой! Целый и невредимый. Он даже испугаться не успел: ни слёз, ни соплей.

Вера вырвала этого златокудрого ангелочка из седла велосипеда.

Искорёженный велосипед валялся неподалёку.

Шурик из-за плеча рыдающей матери увидел велосипед и сказал:

– Велик! Мой велик!

И только тут горько заплакал.

Татьяна Петровна в сердцах бросила матери Шурика:

– Ругаться умеем, а за ребёнком следить – нет!

И вдруг осеклась, застыла на месте. Что-то своё на неё нахлынуло. Я понял, что это своё как-то связано с Надей.

Мать Шурика ничего не сказала. Не выпуская сына из рук, она двинулась к подъезду. Уже не рыдала, но всхлипывала. Зато безутешно плакал Кудряшка:

– Велик! Мой велик!

Мама Веры и Нади убедилась в том, что девочки в порядке, что рука у Веры хотя и в крови, но цела, перелома нет. Покачала головой, глядя вслед Кудряшкиной маме, и обратилась ко мне:

– Тёма, попроси Любовь Артёмовну посидеть вместо меня часок. Нет, лучше я сама позвоню.

– Звони в полицию, – сказала Вера. – Мотоциклист, тварь, удрал!

– Верочка, может, он испугался?.. – вздохнула Татьяна Петровна.

– Испугался? А мы не испугались? – сказала Надя. – Я номер запомнила, звони!

Сам не свой появился Макс.

– Меня сейчас чуть моцик не сбил. Я в последний момент отскочил.

Белый как мел Макс показал оцарапанные локти.

Кто мог подумать, что мотоциклистом окажется…

Не буду забегать вперёд. Сначала расскажу, почему обнимались и целовались баба Люба и директор нашей школы Светлана Владимировна.

Я и Екатерина Анатольевна не ошиблись. Знали друг друга Люба и Света, только уж очень давно было это… В школе вместе учились. За одной партой не сидели, лучшими подружками не были, но и не ссорились, уважали друг друга. А заплакали от радости. Потому что вспомнили родную школу, любимых учителей, одноклассников.

Светлана Владимировна дала моей бабушке визитку. На обороте написала домашний телефон. Сказала, что приглашает в гости сегодня. Если не получается, тогда завтра.

– Конечно, я приду, Светочка! – сказала бабушка.

Она и впрямь хотела пойти в гости к своей бывшей однокласснице, которая стала директором школы. А потом перехотела. В тот же день! И не пошла. Почему? Вертела визитку и думала: чья фамилия у Светланы Владимировны? Думала, думала – и решила позвонить и спросить.

– Ой, Любочка! – сказала Светлана Владимировна. – Я хотела сделать тебе сюрприз! Ты встретишься с ещё одним одноклассником!

Баба Люба догадалась.

– Это твой муж Сергей? – упавшим голосом спросила она.

– Да, Люба, а ты не рада? Он ведь за тобой ухаживал, даже на выпускном с тобой танцевал.

– Мне такой сюрприз не нужен, – отрезала бабушка. И уже мягче добавила: – Прости, Света, я не приду. Ни сегодня, ни завтра. А с тобой мне было приятно встретиться.

– Люба, ты что, ревнуешь?! – воскликнула Светлана Владимировна.

Но бабушка завершила разговор. И не отвечала, когда видела, что ей звонит Светлана Владимировна. Она звонила несколько раз. А на другой день уже не звонила. Наверное, о чём-то поговорила с мужем, который когда-то был кавалером юной Любы. Что-то выяснила. А может, и нет. Но всё равно не звонила.

Зато мама позвонила Светлане Владимировне и попросила оставить меня в первом классе, раз я сам хочу.

– Хорошо, пока оставим… – вздохнула Светлана Владимировна. – Но вы подумайте о его судьбе: он же вундеркинд – нельзя ему на месте топтаться…

А я всё думал о судьбе моей любимой бабы Любы. На её примере я убедился в том, что люди не прощают предательства даже спустя сорок лет. А может, и никогда не прощают.

На другой день, ближе к вечеру, баба Люба куда-то засобиралась.

– Далеко, надолго? – спросил Олег.

– Не так далеко, но, может быть, надолго, – ответила она.

Олег смотрел на бабушку: мол, куда всё-таки? Ты же у нас одна, а город большой, стемнеет – вдруг потеряешься…

Бабушка поняла:

– К Светлане пойду.

– К нашему директору? – удивился я. – Ты же не хотела!

– Не хотела. Но сейчас надо. Беда у неё.

Мы с Олегом переглянулись: что-нибудь с этим Сергеем?

Но баба Люба уточнила:

– И для неё, и для мужа её – такой удар… Хочу им помочь!

– Я с тобой! – воскликнул Олег.

А я тут же побежал одеваться.

– Куда? Сидеть дома, не высовываться! – приказала баба Люба. – От вас там толку не будет. Вернусь – всё расскажу. – Перед тем как закрыть входную дверь, добавила: – Может быть.

Мы с Олегом быстро собрались и выскочили за ней.

– Стойте! – закричала дежурившая внизу Татьяна Петровна. – Ребята, я воду в ванной не закрыла. И девочек дома нет. Посидите минутку!

Она втолкнула нас в клетушку-комнатушку с телефоном, пультом консьержа и списками жильцов на широкой доске, играющей роль стола.

Олег сел на стул, я на табуретку.

Вчера бабушка подменяла её, пока она обрабатывала ссадину Веры. А сегодня она села дежурить вместо бабушки, отправившейся к Светлане Владимировне и её мужу, своему стародавнему кавалеру.

– Олег, – сказал я, – эта бабушка попросила нас задержать.

– Я тоже так подумал… – вздохнул он.

– Ты сейчас подумал, а я сразу понял.

– Так выглянул бы из подъезда! Увидел бы, в какую сторону она пошла. А теперь куда бежать?

– Можно найти в сети адрес директора школы. Но ты же не будешь звонить в дверь: «Мы пришли бабушке помогать, вас из беды выручать…»

– Тёма, ты такой умный, мне иногда кажется, что ты старше меня.

– Кажется – так крестись! – засмеялся я.

– А зачем мы побежали за бабушкой, если ты знал, что это ни к чему?

– Когда мы побежали, я ещё не знал, что ни к чему.

– Хоть в этом признался, – проворчал он.

Татьяна Петровна вышла из лифта:

– Ой, ребята, спасибо!

– Не за что, – сказал Олег, продолжая сидеть.

– Вы куда-то спешили? – спросила Татьяна Петровна.

– Мы за бабушкой бежали. Вы нас задержали по её просьбе.

– Это вам бабушка сказала? Вы с ней созвонились?

– Нет, – сказал Олег, – мы сами догадались.

Он посмотрел на меня, и я кивнул: да, сами.

– Ну прямо Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Смешные вы ребята! На пушку взять хотели? Ни о чём меня Любовь Артёмовна не просила.

Мы понурые вышли из клетушки-комнатушки.

– Извините, Татьяна Петровна, а что с Надей? – вдруг спросил Олег.

Она перестала улыбаться. Опустила глаза. Казалось, вот-вот заплачет.

– Простите, пожалуйста, – сказал Олег. – Если вам тяжело…

– Нет, я отвечу. Я думала, вам Любовь Артёмовна рассказала…

Олег покачал головой: бабушка ничего не говорила.

– Надя у нас была такой цветочек… Бегала, прыгала, пела, танцевала. В четыре годика книжки читала. А в прошлом году отец…

Сработал пульт консьержа. Татьяна Петровна сняла трубку:

– Слушаю, вы к кому?

– Откройте, полиция!

Полиция оказалась в единственном числе. Это был молодой лейтенант. На несколько лет старше Олега. Он показал удостоверение и сказал:

– Мне нужна Татьяна Петровна Лазарева.

– Это я.

– Надо же, как повезло! – улыбнулся лейтенант. Но тут же стёр улыбку и спросил: – Можете подтвердить личность? Паспорт есть?

– Есть, но не здесь. В квартире.

– Раз он в квартире, так и быть: придётся вам за ним сходить!

– Вы стихи пишете? – спросила Татьяна Петровна.

Лейтенант пожал плечами:

– Я рифмую, но редко.

– Редко, но метко! – подбодрила Татьяна Петровна. – Продолжайте, не бросайте, и, может быть, при этом вы станете поэтом.

Он не оценил её умения рифмовать и возразил:

– Поэтов много, а в полиции служить некому.

– А я думала, к вам очередь, – не поверила Татьяна Петровна.

– Не всякого возьмут, – сказал он. – Вы за паспортом пойдёте или нет?

– Придётся, раз полиция настаивает.

Когда она ушла, я спросил:

– Вы насчёт мотоциклиста?

– Уже все знают? – удивился лейтенант.

– Я свидетель!

– Что с того, что ты свидетель, если допрашивать тебя я не имею права.

– Почему?

– Потому что тебе нет ещё четырнадцати лет.

– А ещё говорите, что редко рифмуете, – заметил Олег.

Лейтенант промолчал.

– Разве вам не интересно, что видел мой брат? – спросил Олег.

– Я хочу это знать, – ответил лейтенант. – Но допрашивать детей до четырнадцати лет можно только в присутствии педагога или психолога.

– Вы не допрашивайте. Он сам всё расскажет!

– Хорошо, – кивнул лейтенант и внимательно посмотрел на меня.

Так внимательно, что я поёжился. Видимо, в полиции их учат каким-то специальным психологическим приёмам.

– Давай! Только начни с того, как тебя зовут.

Он включил диктофон в мобильнике и повернул его в мою сторону.

И я почти во всех подробностях рассказал вчерашнюю историю. Почти – потому что пропустил, как я шёл и плакал.

Со своим паспортом прибыла Татьяна Петровна. Она встала в сторонке и слушала, беспрестанно кивая.

Лейтенант выключил диктофон и спросил:

– А этот Емельян Максимов может сюда подойти?

– Не Емельян Максимов, – обиделся я за друга, – а Максим Емельянов!

– Извини, – сказал он. – Так может или нет?

– Уже темнеет, – уклончиво ответил я. – Его не отпустят. Тем более – после вчерашнего.

Макс вчера не только локти оцарапал, но и колено разбил, когда от этого сумасшедшего отскакивал.

– Ладно, – вздохнул лейтенант, – завтра я вас обоих в школе допрошу. В присутствии педагога или психолога.

Он повернулся к Татьяне Петровне:

– А сейчас – ваша очередь.

– Хорошо, – ответила Татьяна Петровна. – И дочери мои скоро подойдут. Они свидетели. Старшая даже не свидетель – она героиня!

Дома Олег задумчиво повторил эти слова:

– «Дочери мои подойдут»… Вера подойдёт, если уже не подошла. А вот Надя… Мы с тобой так ничего и не узнали.

– Бабушка расскажет всё, и даже больше.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Интересно, а почему?

– Ясновидение.

– Ну-ну… – улыбнулся Олег. – Посмотрим.

– Послушаем, – уточнил я и добавил: – Олег, что-то мне тревожно.

– С тобой ни встать ни сесть! – взвился Олег. – Мы идём за бабушкой или нет?

– Да не из-за бабушки мне тревожно…

– А что такое?

– Мне кажется, что-то горит.

Олег потянул носом воздух и почувствовал то же самое, что и я, – запах гари. Он быстро открыл окно и высунулся в оконный проём так, что я похолодел: вдруг упадёт, разобьётся!..

– Олег, ты что? – прошептал я.

Родители запрещают нам открывать окна. Что в старой квартире, что в новой. Нельзя – и всё.

Но Олег крепко держался за оконную ручку и подоконник.

– Сверху пожар, седьмой этаж горит! Звони по мобильнику сто один, вызывай пожарных, а я – наверх!

Он закрыл окно, сунул ноги в кроссовки и выскочил из квартиры.

Пожарные у меня спросили адрес.

Я громко назвал адрес, но мне ответили ещё громче:

– Это высотка, там сработала сигнализация, «огнеборцы» едут к вам.

– Кто едет? – не понял я.

– Пожарные едут. Слушай, мальчик, а ты не в горящей квартире?

– Нет, у меня туда брат побежал! И я хочу тоже…

– Будь дома, не надо рисковать…

Но я всё-таки помчался за Олегом.

Он определил, из какой квартиры шел дым, и позвонил в квартиру напротив. Открыла молодая женщина, и он закричал:

– Пожар, соседи горят, дайте топор или молоток, надо выбивать дверь!

Женщина в испуге отпрянула, зато из-за её спины вырвалась другая.

Она едва не сбила Олега. В три прыжка оказалась у квартиры, откуда шёл дым, дрожащими руками вставила ключ в замок, открыла дверь и без чувств упала на спину.

Из другой квартиры выскочила соседка. Она бежала к Олегу с топором и молотком. Но Олег сказал:

– Всё, уже не надо. В квартире кто есть?

– Там ребёнок! – закричала соседка. – Три года!

– Мокрое полотенце, быстро! – рявкнул Олег и приказал мне: – А ты – на первый этаж, пусть Татьяна Петровна поднимает наш дом!

Я бросился к лифту. И только в лифте сообразил, зачем Олегу мокрое полотенце. Он обмотает им лицо и побежит вытаскивать из огня ребёнка.

А вдруг с Олегом в это время что-то случится? Вдруг загорится, вдруг задохнётся?

– Пожар! – закричал я Татьяне Петровне и лейтенанту полиции. – Седьмой этаж, квартира справа! Татьяна Петровна, поднимайте весь дом! Там ребёнок, ему три года, Олег побежал его спасать!

Я даже не заметил, как лейтенант оказался в лифте.

– А ты будь здесь! – попытался вытолкнуть он меня.

Но я бульдогом вцепился в его рукав.

– Отпусти! – приказал он, когда лифт пошёл наверх. – Форму порвёшь. – Он снял китель и дал его мне: – Будешь охранять, не испачкай.

У порога горящей квартиры лежали три человека: ребёнок – тот самый вчерашний Шурик, Кудряшка, его упавшая в обморок мать и мой брат Олег. Он успел вынести из огня Кудряшку и потерял сознание. А вот как здесь оказалась Вера Лазарева? Она делала искусственное дыхание Олегу – рот в рот.

Олег зашевелился, я обрадовался: живой!

– Не останавливайтесь, спасайте ребёнка! – приказала Вера молодой женщине из квартиры напротив.

Лейтенант вызвал «скорую помощь», но бригада медиков уже выбегала из лифта. Наверное, они выезжают на пожар вместе с «огнеборцами».

В горящей квартире раздалось гудение и шипение. «Огнеборцы» проникли туда по специальным лестницам и залили огонь то ли водой, то ли пеной. Из квартиры повалил едкий дым.

Несчастного Кудряшку и его мать медики унесли в свой автомобиль. Олег привстал, глянул на Веру и слабым голосом произнёс:

– А где эта девочка? Она живая?

– Это мальчик, – уточнил я.

– Кудрявый, я думал, девочка.

– Я тоже так подумала, когда с велика его сдёрнула перед мотоциклом, – сказала Вера.

– Невезучий, – улыбнулся Олег.

– Наоборот, – сказал я. – Вчера его спасла Вера, а сегодня ты.

Снова появились медики. Хотя Олег улыбался, они положили его на носилки и понесли к грузовому лифту.

– Несите домой на пятый этаж, – попросил Олег. – Со мной всё в порядке.

– Не разговаривай, – сказал врач-бородач. – В карету!

«Каретой» он назвал машину «скорой помощи». Она была вторая. Первая – с Кудряшкой и его мамой – под вой сирены умчалась в больницу.

Медики посмотрели и послушали Олега. Мы с Верой и Татьяной Петровной стояли у машины и всё слышали.

– Хорошо, – сказал бородач. – Всё почти в норме. Как себя чувствуешь?

– Готов к труду и обороне! – пошутил Олег.

– Нет, иди домой и отдыхай.

Вера поспешила за нами: в квартире Надя одна.

В лифте Олег сказал:

– Стоило тащить меня на носилках, чтобы даже укол не сделать.

Вера кивнула:

– Да, если нет аллергии, не помешала бы инъекция кордиомина, кофеина, эфедрина. По две ампулы.

Олег вскинул брови:

– Хочешь поступать в медицинский?

Мы вышли из лифта.

– Попытаюсь, – опустила глаза Вера.

– Вместе будем пытаться, – сказал Олег.

– Я не против, – улыбнулась Вера. – У нас отец врач.

И вдруг осеклась, как в тот день с происшествием возле лифта, когда она не захотела говорить про отца.

– А у нас мама главный врач! – сказал я и назвал мамину поликлинику.

Вера посмотрела на меня и пробормотала:

– Он тоже там работает.

– Ваш отец? – спросил Олег.

– Да.

– Скажи, Вера, он чем-то виноват перед вами?

– Виноват. Перед Надей. Всё, ребята, я побежала: она там одна!

– Спасибо, Вера! – крикнул я, когда она вставила ключ в дверной замок.

– За что спасибо?

– За искусственное дыхание Олегу!

Вера засмеялась, а Олег легонько шлёпнул меня по затылку.

Мы хотели пойти домой, но идти было некуда. Квартира цела и невредима, но попасть в неё мы не могли. Олег побежал на пожар и забыл свои ключи. Я помчался следом – и тоже без ключей. Захлопнул дверь и не подумал о том, как будем возвращаться.

– Может, бабушка вернулась, – сказал Олег и стал звонить в дверь.

– Успокойся, – посоветовал я. – Если бы она пришла, нам бы Татьяна Петровна сказала. И она бы уже дежурила внизу.

Из лифта кто-то выскочил. Запыхавшаяся баба Люба. бросив взгляд на меня, убедилась, что я в порядке. И тут же обняла, обхватила Олега, насквозь пропахшего едким дымом, и запричитала:

– Кинулась, дура старая, чужих выручать, своих оставила!..

– Баба Люба, – сказал я, – ты не дура. И ты не старая. Наши ключи в квартире. Олегу врач сказал отдыхать.

– Войти не можете! – догадалась она. – И телефоны ваши в квартире, раз не отвечают! На пожар бежа-ли – всё позабывали!

В квартире Олег, выйдя из ванной, показал себя заправским хитрецом.

– Бабушка, я не хочу рассказывать про этот пожар одно и то же: сначала тебе, потом – маме. Лучше ты нам расскажи про свой поход.

Но хитрость не удалась.

– Там Татьяна за меня дежурит, – сказала баба Люба. – Мне бежать надо. Давайте все разговоры отложим.

– Тогда маме про пожар не говори, – предложил Олег и добавил: – Ты бы хоть поела.

– Я уже поела. Вы давайте ужинайте. А маме всё расскажете сами!

И она, взяв сумочку с бутербродами и термосом, вышла из квартиры.

– Маме про пожар не говори, – приказал Олег. – Ей хватает волнений.

– Слушаю и повинуюсь, – сказал я, в шутку вытянувшись по швам.

– Джинн, свари пельмени, – зевнул брат.

– Бабушка сварила.

– Когда она всё успевает?

Мы ещё не знали, что бабушка не сразу пошла на дежурство. Она оставила чай и бутерброды Татьяне Петровне, а сама двинулась в полицию.

Прошла неделя, которая почти всё расставила по своим местам. Мы узнали многое из того, что хотели узнать. Мы узнали три потрясающие истории. Они произвели на нас с Олегом неизгладимое впечатление.

Но баба Люба снова успела всех опередить. Она узнала такое, от чего ходила сама не своя. И никому ничего не рассказывала. Даже маме. Мама тревожилась за здоровье бабы Любы. Та отмахивалась: мол, просто устала.

– Тогда надо бросать эти дежурства, – строго сказала мама.

Но баба Люба ответила ещё строже:

– Есть такое правило: начал – не бросай.

– «Взялся за гуж, не говори, что не дюж»! – подсуетился Олег.

Мама усмехнулась:

– Тогда зачем ты переходишь в новую школу? Ездил бы в свою родную, раз уж взялся за гуж.

Меня тянуло сказать, что Олег хочет учиться в одном классе с нашей соседкой Верой Лазаревой, а уж почему – догадайтесь сами. Но я промолчал. Скажи я это – будет такая ссора с родным братом, что растянется не на один день. А может, и не на один месяц.

Когда точно знаешь, с чего начать, думаешь секунду.

А когда есть три потрясающие истории, не знаешь, с какой начать.

Вот история семьи Лазаревых. Почему Надя была такой цветочек и вдруг оказалась в кресле-коляске? И в чём вина её отца? Или нет вины?

А история Кудряшки и его родителей? Тут такие повороты, что не в каждой книге прочитаешь и не в каждом фильме увидишь.

К этой истории примыкает история того самого мотоциклиста, который зацепил велосипед ребёнка и, не оглядываясь, скрылся с места происшествия.

С мотоциклиста я и начну.

Поскольку Надя Лазарева запомнила номер мотоцикла, а её мама позвонила в полицию, мотоциклиста должны были задержать в тот же день. Но не успели. Он сам пришёл в полицию. Это был сын директора нашей школы Светланы Владимировны. Полиция задержала его на двое суток.

Наша бабушка дома у Светланы Владимировны всё узнала. Он был поздний ребёнок. Да ещё с родовой травмой. То есть с первого дня жизни у него что-то было повреждено. Поэтому он долго отставал в развитии.

Светлана Владимировна и её муж сильно переживали. Они жалели несчастного ребёнка. Первого, позднего и единственного. Они баловали его и оберегали от трудностей. Даже тогда, когда он вырос и выправился.

Он почти не отличался от сверстников. Но дома продолжал вести себя как больной. Как несчастный. Родители продолжали во всём потакать. А кто детям потакает, тот потом слёзы проливает. Еле дотянул он до окончания школы. Устроили его в высшее учебное заведение. На платное отделение.

– Я хочу мотоцикл, – сказал он родителям.

Они сначала ни в какую. Однако он взял их нытьём: «Хочу мотоцикл!..»

– Хорошо, – ответил отец. – Закончи мотошколу и получи права.

Он помчался в мотошколу. Прошёл медкомиссию и стал учиться. Сдал экзамены и получил права. И начал катать на мотоцикле одну девушку. И стал считать её своей невестой. А девушка так не считала. Однажды она узнала, что он не может толком учиться даже на платном отделении, что его вот-вот отчислят. Она сказала: «Катись на своём мотоцикле от меня подальше!»

Она ему нравилась. Может, он её любил. И он переживал. Перестал есть и спать. У него начались головные боли. И с ним случилось то, что случилось. Сначала он скрылся. А потом вернулся без мотоцикла. Узнал, что никто не погиб, не покалечен. Но, понимая, что виноват, отправился в полицию.

– Смешные вы ребята! – сказала баба Люба посеревшим от переживаний родителям. – В чём он виноват? В том, что мотоциклом велик сломал. Не остановился, смылся. От испуга. Может, шок у него был. Сами говорите, что головные боли с детства. А что ребёнок выехал с тротуара под колёса мотоцикла, виноваты родители. Мать его по телефону болтала, не смотрела, куда малыш покатился.

– Потом наш сын ещё чуть не сбил мальчика, – сказал Сергей.

– Ученика нашей школы, – заплакала Светлана Владимировна.

– Знаю, – ответила баба Люба. – А вы откуда знаете?

– Он в полиции всё рассказал. Всё подписал.

– Чистосердечное признание, – сказала баба Люба и добавила: – Бог отвёл, ничего не случилось, все живы – не убивайтесь так.

Светлана Владимировна зарыдала и вышла из комнаты.

Сергей опустил глаза. Когда она вернулась, встал и подошёл к окну.

– Мы переживаем, что он переживает, – тяжело вздохнул Сергей. – Сначала из-за девушки, а потом из-за того, что струсил.

– Да не струсил! Шок у него был, не понимаете? Трус бы в полицию не пошёл. Значит, вы его нормально воспитали. Хороший будет человек.

Родители мотоциклиста не верили своим ушам.

– Мне со стороны виднее, – сказала баба Люба. – Урок вашему парню на всю оставшуюся жизнь. А полицию я беру на себя.

– Люба, можно я с тобой? – взмолилась Светлана Владимировна.

– Не надо, – сказала баба Люба. – Справлюсь.

Она хотела идти в полицию, но тут позвонила Татьяна Петровна и сообщила про пожар. Наша сердобольная бабушка, убедившись, что с нами всё в порядке, отправилась в полицию. Дошла до начальника отделения. Тот приказал привести мотоциклиста. Поговорил с ним. Попросил подписать какую-то бумагу и отпустил. Хотя парень сам не хотел уходить. Сказал, что за решёткой ему лучше. Потому что здесь он меньше мучается.

– Какой ты ещё глупый! – сказала баба Люба. – Радуйся, что ничего не произошло. Ничего! А у тебя, дружок, был шок.

У бабы Любы есть дар гипноза. Парень ей поверил. Поверил, что ничего не произошло. И что на самом деле он не струсил, а у него был шок.

Начальник полиции спрятал усмешку.

Баба Люба вызвала такси и доставила парня к родителям.

А я всего этого не знал. И на другой день был удивлён, что лейтенант полиции в школу не пришёл – допрашивать меня и Макса.

Зато лейтенант пришёл к родителям Кудряшки. Того самого Шурика, который едва не погиб, дважды в течение двух дней. О чём был долгий разговор, знают только те, кто в нём участвовал.

Наша бабушка навела справки об этой семье. Не зря мне в то утро показалось знакомым лицо мужчины. Он был известным спортсменом. Но всё когда-нибудь заканчивается. Закончилась и его спортивная карьера. И тут тяжело заболел его старший брат. Он был обычный человек, не спортсмен. С деньгами у него было туго, как и у большинства обычных людей. А лечение требовалось в дорогой клинике, за границей. Но он ничего не просил у богатого младшего. Просто сам младший, всё узнав, сказал:

– Ты у меня один брат, другого не будет. Ты муж, ты отец. Тебя все любят и уважают. Ты должен выздороветь и жить долго.

Младший брат не жалел на лечение старшего своих денег, тяжело заработанных в спорте. Это было по-братски, по-человечески.

Но жена младшего брата не радовалась благородству мужа. Проявляла недовольство. Говорила примерно так:

– А кто тебе поможет, если заболеешь? А кто мне поможет? А кто нашему ребёнку поможет, если с ним что случится?

– Бог с тобой, мы не заболеем, ничего не случится.

– А вдруг? – накликивала она. – Твоему брату жизни не хватит, чтобы вернуть тебе деньги, которые ты на него потратил! И собирается ли он их возвращать, когда у него самого трое детей, которых надо растить: кормить, поить, одевать, обувать?

На семейном корабле старшего брата все были счастливы: муж и отец выздоровел, всё будет хорошо. Зато семейный корабль младшего дал течь. А маленькая течь может потопить и большой корабль. Стали они – спортсмен и его жена – всё чаще ссориться. А кто ссорится, у того ничего не спорится. И вот их ребёнок дважды в течение двух дней оказался на волосок от гибели.

В день пожара мать усадила его смотреть мультики. Сама пошла к соседке жаловаться на жизнь. Шурик стал играть со спичками. И одна комната сгорела.

– Хорошо, что одна, – заметила баба Люба. – Хорошо, что жив остался.

– Потому что Олег Петров – герой, – добавил я.

Олегу было приятно. Но он сказал:

– Да ладно, ничего особенного. Я же знал, что малыши в таких случаях прячутся под кровать. И нашёл его сразу!

– Откуда ты знал? – удивилась бабушка. – Можно подумать, что ты часто пожары тушишь.

– В Интернете есть всё на свете, – пожал плечами Олег.

– Это так, но Интернет не заменит белый свет, – сказала баба Люба.

Я вспомнил лейтенанта полиции с его умением говорить в рифму.

Мы ещё не знали, что сделали родители Кудряшки по совету лейтенанта. Они написали мэру, что Олег совершил подвиг и достоин награды.

Спортсмен хотел подарить Олегу золотую медаль. Но Олег сказал:

– Это ваша награда. Пусть она будет у вас. Пусть ею гордится ваш сын.

У спортсмена слёзы навернулись.

А зимой Олега наградили медалью «За отвагу на пожаре». Сделали это в самом большом зале нашей школы. Олег уже учился у нас. В одном классе с Верой Лазаревой. Родители Шурика тоже были на этом награждении. Олег потом сказал Вере:

– Ты его спасла днём раньше. Тебе тоже медаль положена.

Вера засмеялась:

– За одного спасённого две медали не дают! – а потом серьёзно добавила: – Главное, что он живой и его родители благодарны нам с тобой.

Но всё это было гораздо позже.

Теперь история семьи Лазаревых. Но не вся. Страшная тайна впереди.

О ней знала баба Люба. Но никому ничего не говорила. Тайна эта нашу бабушку впечатлила. И сильно тяготила. Бабушка хотела помочь Лазаревым, но не знала, как к этому подступиться, с чего начать.

Но сначала расскажу о том, что и как случилось с Надей.

Её отец, Николай Иванович Лазарев, в своей младшей дочери души не чаял. Все желания исполнял, как волшебник.

Шли Николай Иванович и Татьяна Петровна с Надей по улице. Надя увидела в витрине огромный мяч.

– Хочу такой мяч.

– Это мяч для витрины, он не продаётся, – сказала мама.

– Неправда, – не поверила Надя. – Что на витрине, то и в магазине.

– На нём даже цены нет.

– Если дорогой, не надо… – вздохнула Надя.

– Как это не надо! – воскликнул отец. – Очень даже надо.

– Что с этим мячом делать? Он больше её самой, – не соглашалась мать.

– Если моя дочь хочет такой мяч, она его получит.

Но мяч и впрямь не продавался. Николай Иванович дошёл до директора в надежде, что ему продадут мяч с витрины.

– Вы не первый, кто хочет его купить, – улыбнулся директор.

– Но я первый, кому вы его продадите.

И всё равно мяч ему не продали.

– Меньше хлама в квартире будет, – сказала Татьяна Петровна.

– Это не хлам! – возмутился Николай Иванович. – Это мечта ребёнка.

– Да ладно, папа, не нужен мне этот мяч, – сказала Надя. – Спасибо, что ты хотел меня порадовать.

Николай Иванович ничего не ответил. Но что-то задумал.

А Наде что? Она ребёнок-дошколёнок, она про мяч забыла. Вокруг и без него столько всего интересного. Зато Николай Иванович не забыл. Он стал искать такой мяч в Интернете. Зашёл в интернет-магазин детских игрушек. Не нашёл. Зашёл в магазин товаров для витрин. Там был такой мяч!

Николай Иванович его заказал. И подарил Наде. Она обрадовалась. Но в квартире играть с таким мячом было невозможно. Вера запиналась и сердилась. Татьяна Петровна ворчала:

– Что за игрушка? Полкомнаты занимает! И на прогулку не возьмёшь: в лифт не входит!

– Ничего страшного! – отвечал Николай Ивано-вич. – Я его по лестнице скатываю, а Надя бежит-визжит! Это не мяч – это радость в чистом виде!

Он ходил с Надей на детскую площадку. Дети, что там играли, бросали всё и устремлялись к мячу. Взрослые хвалили: «Какой отец-молодец, такое чудо подарил ребёнку!» Больше всех его хвалила молодая мама одного вертлявого мальчишки. Николай Иванович привык к разговорам с ней. Даже в окно выглядывал: вывела она своего непоседу на прогулку или нет.

– Папа, ты ходишь со мной гулять или с этой тётенькой разговаривать? – спросила однажды Надя, когда шла по лестнице.

– Ты сама придумала такое спросить? – остановился отец.

– Нет, бабушка на скамейке сказала.

– Как она сказала?

– Сказала, что ты ходишь не гулять с дочечкой, а болтать с тётечкой.

На другой день сын этой тётечки выкатил Надин мяч с детской площадки в ту часть двора, где ходят машины. Надя бросилась за чудесным папиным подарком. Бросилась под колёса. Мяч остался цел, а Надю автомобиль зацепил. Двигался он медленно, как и положено во дворе. Но много ли ребёнку надо? Надя ударилась головой о бордюр.

Она лежала без сознания. Люди бежали к ней, кричали. Один Николай Иванович ничего не видел и не слышал. Разговорчивая тётечка, мать озорника, принесла наушники со встроенным плеером, чтобы Лазарев послушал музыку, которая ей нравится. Он слушал эту музыку, и она ему тоже нравилась.

Наушники с него сорвала бабушка. Та, что говорила, что он ходит не гулять с дочечкой, а болтать с тётечкой. И эта бабушка обозвала его последними словами.

Надю увёз в больницу водитель, который её сбил. Он увёз её в ту больницу, в которую велел ехать Николай Иванович. Если бы ждали «скорую», Надя могла умереть. Лазарев был с врачами, которые Надю спасали.

Узнав, как случилась беда, Татьяна Петровна заявила, что не хочет его видеть. Он понял и подчинился. Когда она прослышала, что он снимает угол, ей стало жаль его. Не настолько, чтобы позвать, вернуть в семью. А настолько, чтобы разменять квартиру на две.

Горе, когда у маленькой девочки парализована рука и нога. Горе и для неё, и для тех, кто рядом. Будет ли Надя Лазарева ходить? Или после сотрясения и переломов так и останется в кресле-коляске?

Одни врачи уверяли: вряд ли она сможет ходить. Другие отвечали: ходить начнёт, но хромота не пройдёт. И только один врач говорил, что Надя будет бегать и прыгать. Её отец Николай Иванович Лазарев.

Он чувствовал вину. Он любил дочь. И делал всё возможное для её лечения и восстановления.

Но он делал так, как принято в медицине. Что придумали мы с Олегом, к обычной медицине отношения не имело.

– Смешные вы ребята! – сказала мама, узнав наш план. – Если бы всё было так просто, слово «паралич» осталось бы только в словаре.

Зато баба Люба поддержала нас:

– Надо попробовать. Хуже не будет!

Я долго думал о том, как помочь Наде. И нашёл старый журнал. С историей о том, как в Мексике врачи обрекли на неподвижность девочку, искалеченную в аварии. Девочка лежала в комнате. В форточку запрыгнул кот. Стал лизать ей руку. Родители хотели прогнать незваного гостя. И вдруг заметили, что пальцы девочки слабо шевелятся. За две недели волшебный кот вылечил девочку.

– Круто, – сказал Олег. – Теперь читаю, что я нашёл в Интернете: «Известно немало случаев, когда кошки поднимали на ноги парализованных людей. Как они исцеляли хозяев? Четвероногие волшебники лизали неработающие части тела, например ноги или руки. У людей начинали шевелиться пальцы и сжиматься кисти рук, двигаться ноги. Вот такие они кудесники, наши Васьки да Мурки».

После бабушкиной поддержки мы не сомневались: Лазаревы впустят в квартиру пушистого лекаря.

Идею поддержала Екатерина Анатольевна.

Волнуясь, я рассказал ей Надину историю. Показал старый журнал.

– Да это какой-то ангел небесный, – сказала она про кота. – А у вас кошки нет и у Надиной семьи тоже?

– В том-то и дело.

– Артём, я поняла. Когда можно прийти к Наде? Я имею в виду – с кошкой. Или котиком, как получится.

– Лучше не откладывать. Можно сегодня после уроков.

Я ответил уверенно, потому что Надина мама, узнав удивительную историю, воскликнула: «Давайте попробуем!»

За пять минут до конца урока Екатерина Анатольевна прочитала детям старый журнал. Сказала, что и сейчас есть такая девочка. И ей нужен четвероногий волшебник. Или волшебница. Спросила: у кого дома есть котик или кошка?

Оказалось, что коты и кошки есть у семи моих одноклассников.

У остальных были собаки, морские свинки, попугайчики и аквариумные рыбки. И даже ёжик и черепаха.

Екатерина Анатольевна назвала мой дом, подъезд и время, которое предложил я. Попросила прийти, кому разрешат.

– Можно я приду с собакой? – спросил Женя Дудко. – Папа говорит, что наш Джек – это лучшее лекарство.

– От твоего Джека кошки разбегутся, – сказала Варя Клокова.

Никто не смеялся. Все думали про девочку, что должна быть спасена.

Екатерина Анатольевна не знала, что со своими котами и кошками явятся все семеро её учеников. Несли домашних питомцев в специальных переносках или просто закрытых сумках взрослые. У кого бабушка, у кого дедушка, а у кого мама или папа.

– Великое нашествие кошек, – пошутил дедушка Юры Смирнова.

– Нет, – сказала мама Маши Чикуновой, – нашествие – это когда они свободны, – здесь они заперты.

Ограниченное пространство было для кошек испытанием. Несут в клетке непонятно куда. Тут ещё запахи других встревоженных кошек. Возле подъезда началась кошачья перекличка. Она перешла в жалобное пение.

– Я такое слышал в ветклинике, – сказал папа Васи Лепина. – Туда принесли морскую свинку. Она лежала с закрытыми глазами, а тут вскочила и заверещала: мол, больше не буду болеть, только унесите отсюда!

– Нет, – опять возразила Машина мама, – морская свинка от кошачьего воя брякнется в обморок. А та, что с закрытыми глазами, больше их не откроет.

Из подъезда вышла Татьяна Петровна и всплеснула руками:

– Ой, что же делать?! Вас много, у нас стульев столько нет…

Екатерина Анатольевна взяла командование в свои руки:

– Давайте по очереди. По одному.

– А как же я вас чаем напою? Я пирог испекла.

– Мы не в гости пришли, а кошек принесли, – ответила учительница. – Они чай не пьют и пироги не едят.

Все закивали. А Варя Клокова воскликнула:

– Ой, наш Барсик намокрил! Можно, мы первые пойдём?

– Пойдёмте, – сказала Татьяна Петровна.

Голубоглазый рэгдолл Вари Клоковой, бесхвостая кошка мэнкс Олега Башинского, гималайская кошка Юры Смирнова, персы Васи Лепина и Нины Соловьёвой и драгоценный сфинкс Маши Чикуновой обходили квартиру Лазаревых. Но не реагировали на смущённую Надю. Только бедовый дворовый, как назвал его породу наш весёлый одноклассник Саша Новиков, был близок к тому, ради чего его сюда принесли. Нагрянувшая из школы Вера догадалась смазать Надины пальцы валерьянкой.

Бедовый дворовый, по кличке Тиша, деловито слизнул валерьянку и тут же отошёл от Нади.

– Не судьба… – вздохнула Татьяна Петровна. – Зовите всех на пирог.

Мы с Верой спустились вниз. Там остались только Екатерина Анатольевна и Варя Клокова со своей бабушкой и голубоглазым Барсиком. Остальные разочаровались в способностях своих кошек и разошлись.

Мы ели пирог с ягодами, пили чай, и Татьяна Петровна призналась нашей учительнице:

– Вы удивительная! Как бы я хотела, чтобы Надя училась у вас!

Екатерина Анатольевна покраснела:

– Спасибо, дай бог, чтобы у Нади всё было хорошо…

А Надя тихонько сказала Варе Клоковой:

– Варя, ты просто приходи к нам. Сама приходи. Без котика. Ты очень добрая. Будешь со мной дружить?

Варя тоже покраснела, часто заморгала и кивнула.

– Ты что, Варюша? – наклонилась к Варе Татьяна Петровна, провожавшая гостей до лифта.

– Хорошо, что я у вас дома не заплакала, – ответила Варя.

И заплакала от жалости к Наде. Или ещё почему. Может, потому, что никто в нашем классе не называл её доброй.

В тот вечер мама пришла с работы поздно. Не дождавшись её, мы поужинали и отправились спать. Это мы с Олегом отправились, а баба Люба дождалась маму. Сквозь сон я услышал их приглушённые голоса на кухне.

– Я говорила, что это глупости, – сказала мама. – Кошачья медицина в двадцать первом веке. Смешно!

– Не смешно, – ответила баба Люба. – У нашей соседки был артрит, а кошка её вылечила.

– У вас там климат морской, целебный, – сказала мама. – Да бог с ней, с соседкой! А вот когда я узна́ю, что происходит с моей любимой Любовью Артёмовной Петровой?

– Загружу я тебя, Лера, ты и спать не будешь.

– Всегда легче, если с кем-то поделишься. Мы же все родные, смеяться не станем! – сказала мама.

Баба Люба сдалась. И рассказала о том, что носила в себе не один день. А я не подслушивал. Просто слышал. Я понял, почему баба Люба делала в Интернете такие запросы: «родовое проклятие», «как снять порчу». И почему Вера набросилась на рыжую девчонку.

История была простая и ужасная. В каждом классе есть девочка, в которую влюблены все ребята. Или почти все. Отец этой девочки был военный. Офицер. И его приказом перевели на новое место службы.

В тот летний вечер девочка должна была поездом уехать вместе с родителями. А днём она решила пойти с одноклассниками на речку. Родители говорили: «Не ходи, ты уже попрощалась со всеми».

Но она была упрямая. И пошла на речку. Мальчишки вились вокруг неё, а ей хотелось разговаривать с девочками.

Один одноклассник стал приставать: «Дай поцелую на дорожку».

Все засмеялись. Чтобы он отвязался, она сказала: «Переплыви речку, вернись по мосту, тогда и поцелуешь».

Речка была неширокая, но бурная и холодная. Парень сразу плыть не решился. Вошёл в воду по пояс, постоял, вернулся. Опять вошёл и опять вернулся. А потом кто-то из девочек видел, как он зашёл в воду. Но никто не видел, как он вышел. Ребята побежали искать его на другом берегу, но не нашли. И все подумали, что он утонул.

У него не было родителей. Одна крючконосая бабка. Её считали ведьмой. А он этим гордился.

На берегу лежала его одежда. И все смотрели на девочку с неприязнью, злостью и ненавистью. Она металась по берегу и рыдала. Бросилась в воду, желая утонуть. Ребята вытащили её и, отхлестав по щекам, чтобы не дурила, повели домой. С ними была девочка, которая сказала: «Его бабушка ведьма, она проклянёт тебя, и твоих детей, и твоих внуков».

– Это была Татьяна Петровна? – глухо спросила мама.

– Нет, – ответила баба Люба. – Не Татьяна. Это была девочка, которая спустя много лет родила сына Колю. Он работает у вас в поликлинике.

– Николай Иванович! Это же бред, мракобесие! Не должно так быть! Он святой человек, он тысячи людей вылечил! А девочки! Вера ребёнка спасла, умница, красавица! А Надя чем виновата?

– Лера, не шуми, – сказала баба Люба. – Ребят разбудишь. Дверь прикрыта, но не закрыта.

Они тихонько двинулись в мою комнату. Я притворился спящим.

– Одного не пойму, – удивилась мама, когда они ушли на кухню, – зачем он это жене рассказал?

– И жене, и старшей дочери, – уточнила бабушка. – Со слезами: вот оно, родовое проклятие!

– Какое проклятие, когда сам виноват! Кто его заставлял покупать этот мяч? Кто заставлял не за ребёнком следить, а с соседкой болтать?

– Лера, ты уверяла, что он святой, – укорила маму бабушка.

– Надо что-то делать, – сказала мама.

– Я знаю, что надо сделать, – ответила бабушка и плотно закрыла дверь.

Татьяну с девочками бабушка взяла на себя. А Николая Ивановича поручила маме.

Чтобы тридцатого сентября, в день святых великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, семья Лазаревых в полном составе оказалась в православном храме.

Мать и дочери не знали, что туда придёт Николай Иванович. А он знал, что они будут там. И ждал чуда. Думал, что в церкви Надя встанет на ноги и обнимет его, отца. Но чуда не было.

За оградой церкви Надя правой рукой стянула с себя платок:

– Папа, я хочу, чтобы ты шёл с нами домой.

Все остановились. Вера отвернулась и стала развязывать узелки своей косынки. Николай Иванович смотрел на Татьяну Петровну. Она не смотрела на него. И тогда Надя произнесла:

– Я хочу, чтобы наш папа жил с нами.

Татьяна Петровна посмотрела на съёженного-скукоженного мужа и тихо сказала:

– Пойдём, Коля, хватит…

Она сказала «хватит» и не знала, что ещё говорить. А он подошёл к Наде. Ласково пригладил чуть сбившиеся волосы и осторожно покатил к своей припаркованной неподалёку машине.

Засиявшая Вера обняла Татьяну Петровну. И они двинулись следом за Николаем Петровичем и Надей.

С этого дня семья Лазаревых снова стала жить под одной крышей.

Тут бы можно поставить точку, но это ещё не всё.

Впереди самое что ни на есть неожиданное.

В начале октября из Монголии вернулся папа, и баба Люба собралась домой, в свой любимый Владивосток. Мы все уговаривали её жить у нас до возвращения из плавания дедушки Серёжи. Но она была непреклонна.

– Сыночек, Игорёчек, – сказала баба Люба нашему папе, – ты у нас с отцом самый лучший в мире сын.

– Я знаю, – скромно ответил папа.

Мы засмеялись.

– Не смейтесь, – сказала баба Люба, – так оно и есть. И у тебя самая лучшая в мире жена Лерочка.

Мама улыбнулась.

– И у вас самые лучшие дети на свете. Наши внуки Олег и Артём!

Мы с Олегом подтянулись.

Бабушка помолчала и сказала, как припечатала:

– Но я очень хочу домой!

И мы поняли, что это правда.

Отвезти нашу бабушку в аэропорт вызвался муж Светланы Владимировны – тот самый Сергей.

– Ни в коем случае, мы сами, – ответила баба Люба по телефону.

Однако на прощание он преподнёс ей цветы – огромный букет алых роз.

Олег напрягся, я тоже.

Однако надо знать бабу Любу!

Мы сели в машину и поехали в аэропорт всей семьёй.

– Он не едет сзади? – спросила баба Люба.

– Нет, – сказал папа.

– Тогда притормози.

Папа остановил машину. И тут его мама, Любовь Артёмовна Петрова, открыла дверь и с весёлой злостью швырнула розовый букет на пустой тротуар.

– Здрасте, какие страсти! С чего бы? – присвистнул наш папа.

Мама тоже удивилась:

– Ну зачем так?.. Почему?

– Смешные вы ребята! – сказала баба Люба нашим родителям, хлопнув дверцей. – Так вам всё и расскажи. Поехали!

И она подмигнула нам с Олегом.

Всё-таки удивительная у нас бабушка!

А через месяц, когда дедушка Серёжа уже вернулся из плавания, бабушка с пометкой «СРОЧНО ПЕРЕДАТЬ ЛАЗАРЕВЫМ» прислала по электронной почте позднее раскаяние одного человека.

Баба Люба нашла его раскаяние в социальных сетях.

На склоне лет он признался, что виноват перед бывшей одноклассницей. Дело было полвека назад. Ему, озорному парню, хотелось, чтобы она, уехав с родителями через полстраны в другой город, всё время думала о нём, всё время вспоминала его. И он очень ловко разыграл и её, и всех остальных. Переплыл речку, спрятался в камышах и просидел там до ночи. Одноклассники только вечером узнали, что он не утонул, жив и здоров. Ребята его поколотили. Девчата отругали так, что он думал: лучше бы и они побили. А та девочка в это время уже ехала в поезде и ничего не знала: мобильников и компьютеров тогда не было. Если она вдруг так ничего и не узнала и думает, что он погиб, он просит у неё прощения. Если её уже нет в живых, он просит прощения у её детей и внуков.

– Всё совпадает, – разволновался Николай Иванович. – И город мамин, и время действия, и фамилия её девичья. Только вот мамы моей уже нет на белом свете. Что ей теперь до его прощения…

Глаза его стали безучастными. Он ощутил несправедливость, с которой бесполезно бороться.

И вдруг в соседней комнате раздался голос Вари Клоковой:

– Только не упади, я тебя прошу! Держись за меня, не бойся!

Николай Иванович вскочил и бросился туда. Однако дверь он открыл осторожно. И замер на пороге. Из-за его спины мы с Олегом увидели, что в центре комнаты стоит крепко сбитая Варя, а рядом с ней – тоненькая Надя. Она обхватила правой рукой Варю и шагнула к нам.

– А мама с Верой в магазине, – растерянно сказал Николай Иванович.

Надя улыбнулась и плавно убрала руку с Вариного плеча.

Варя отступила в сторону. Чуть-чуть.

Надя шагнула ещё раз. И ещё. И снова сделала шаг. И опять шагнула.

Мы стояли, смотрели и боялись дышать.

Надя неожиданно покачнулась, но отец и Варя сумели её подхватить.