© Керн С., текст, 2024

© Валор А., иллюстрации, 2024

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Каждой главе соответствует определённая музыкальная композиция. Автор рекомендует читать под музыку. Плейлист можно найти в начале книги.

Май 2018 г. Никита

Вдох-выдох, вдох-выдох. Я будто после долгого нахождения под водой вынырнул и хватал ртом воздух, чтобы надышаться. Однажды мы с другом Гариком ставили эксперименты по задержке дыхания в бассейне, он всплывал и смешно шлёпал губами, как немая селёдка, чтобы схватить побольше кислорода в лёгкие. Я ощущал то же самое, только выбирался не из воды, а из сна. Над головой потолок вместо воды, а чувство – словно мог утонуть.

Я сел в кровати, медленно приходя в себя. Позвал девушку, с которой провёл ночь, но в ответ услышал только перекличку птиц за окном и шелест листвы. Май выдался тёплым – конечно, не тридцать летних градусов, но тепло по-весеннему, когда можно открыть окно, чтобы свежий воздух вместе со звуками проникал в комнату, заставляя радоваться новому дню.

Отбросив одеяло, я вскочил и дёрнул дверь ванной. Надежда, что она не слышит меня из-за шума воды, растаяла, потому что никакого шума не было и свет в ванной не горел. Постучав по косяку пальцами, чтобы сообразить, что происходит и что делать дальше, я натянул джинсы и выскочил из комнаты, продолжая звать исчезнувшую из постели девчонку.

На ум приходили разные варианты исчезновения от «пошла прогуляться» до дикого «она мне приснилась».

– Здесь никого нет, кроме меня, – услышал я с первого этажа голос Галины Петровны, нашей помощницы по хозяйству, которая, наверное, уже готовила завтрак на двоих, как я просил. – Кофе или чай? Что-нибудь принести?

– Нет. Не сейчас, – быстро ответил я со второго этажа.

Голова гудела от бешено закручивающихся в узел мыслей.

«Что я сделал не так? Чем мог её обидеть? Почему она ушла?» – думал я.

Остановился у лестницы, вернулся назад, толкнул дверь и бросил взгляд на тумбочку – сотового не было. Я не мог вспомнить момента, когда и куда его кинул.

Разворошил кровать в поисках смартфона, потому что иногда засыпал с ним в руках, и столкнулся с её запахом, оставшимся на подушках и простынях. Сладковато-ванильный, нежный. На секунду я забылся, откинувшись на подушку, и закрыл глаза, вспоминая всё, что произошло после её приезда ко мне.

Дурак!

Ругал себя за то, что проспал момент, когда она могла уйти.

Уйти?

Почему-то я даже не мог предположить, что она решит уйти – вот так просто, ничего не сказав, сбежать утром. И если бы не сон, от которого я столь резко проснулся, мог бы ещё валяться и ничего не предпринимать.

Сон…

Я давно не видел маму во сне. Столько раз мысленно представлял, хотел увидеть, чтобы не забыть черты, голос и её прикосновения, но каждый раз после нескончаемой бессонницы просто проваливался в темноту до утра.

Мама не снилась давно, но в этот раз словно хотела мне помочь, хотя видение было не из лёгких.

Больничная палата, этот ужасный запах медикаментов и стерильной чистоты, мама на современной койке с приподнятым подголовником. Её глаза закрыты, дышит часто, у меня наворачиваются слёзы. Знаете, про сильных мальчиков – всё это пустая болтовня. Когда тебе действительно плохо, сдержать слёзы невозможно, они сами текут; и я пытаюсь их скрыть, спрятав лицо в сгибе локтя и уткнувшись в край кровати.

Там, на грани реальности, на меня нахлынули чувства, которые я испытал, когда мама впервые сказала, что скоро нам придётся попрощаться, что она всегда будет со мной, но теперь незримой тенью станет помогать не сбиться с пути и сделать правильный выбор.

Я не верил в поставленный диагноз. Казалось, только в фильмах бывает, когда вполне себе счастливая семья вдруг теряет самое главное – её душу, то, что всех скрепляет и объединяет. Потеря близких представляла собой потерю себя, по крайней мере, какой-то её части. Я не знал, как смогу дальше жить. Просто не хотел знать.

И вот я у кровати мамы, плачу и чувствую, как она положила руку мне на затылок и тихонько проговорила:

– Милый, поторопись.

– Что?

Я попытался стереть следы слёз рукавом свитера и посмотрел на неё.

– Она уходит, ты ещё можешь её догнать.

– Кого? – не понял я.

На лице мамы играла еле заметная улыбка, а глаза смотрели так же тепло и участливо, как обычно.

– Её. Ты же не хочешь её потерять. Она же…

Мама закашлялась.

– Да-да, только не волнуйся.

Я сжал её ладонь, поцеловал в щёку, а она всё торопила:

– Иди, милый. Скорее…

И тут я всплыл. Точнее, вынырнул на поверхность, чтобы… Чтобы что?

Я перевернулся на живот, свесив руку с кровати, и нащупал сотовый. Пока набирал код доступа, сел и наконец заметил листок на тумбочке под фотографией. Я отложил телефон, сглотнул и потом только потянул на себя мятую бумагу.

Читал, спускаясь по лестнице, ничего не понимая, пропуская слова и перечитывая несколько раз. Почерк ровный, стук моего сердца – нет.

«Это всё. Ты получил то, что хотел. Поздравляю».

Подпись – буква «В». Последняя буква расплылась, словно была размыта водой.

Я набрал её номер, слушал тягучие проклятые гудки, которые никак не заканчивались. Сбросил. Набрал снова. И всё по кругу. Ещё как минимум десять раз, пока не дошёл до постройки охраны.

Холода не чувствовал, а ведь вышел без футболки. Но понял это, когда без стука открыл дверь каморки охраны и спросил, где старший, кто выпустил девушку и почему не сообщили мне. Их удивлённые взгляды заставили посмотреть на себя со стороны, но я плевать хотел на это.

Орать и пенять на то, что люди, которые идут охранять частную собственность, тупые, смысла не было. Я спокойно выслушал рассказ молодого, аккуратно подстриженного парня с полными губами и широкими бровями о том, как она выбежала к ним с чемоданом, в слезах, просила, чтобы ей открыли ворота и выпустили. Она говорила, что вызвала такси и должна уехать домой, потому что мы поругались, потому что ей плохо и она больше не хочет здесь оставаться.

– Кто открыл ворота? – повторил я вопрос, строча СМС.

– Я, – услышал я тот же голос и посмотрел на самого молодого из охраны. Новенький.

– Он, Никита Витальевич, просто ещё неопытный. Пока мы осматривали территорию, оставили его за старшего. И особых распоряжений не было…

– Она плакала, – огрызнулся парень, смотря на меня из-под густых бровей.

– Думаешь, это я её обидел? Думаешь, я богатый козёл, который тащит к себе в дом девочек и… И что?!

Мне хотелось наброситься на охранника, и я сделал к нему шаг, сжимая кулаки. И тот тоже принял стойку. Во рту чувствовался вкус крови, зубы скрипнули.

– Что? Ну! Договаривай!

Парень продолжал буравить меня взглядом, ненавидя в лице меня всех, у кого имелись деньги. Это читалось по его глазам и тому, как он говорил со мной. И мне во что бы то ни стало хотелось выбить из него эту уверенность.

– Стоп-стоп-стоп! – остановил меня, схватив за руки, Геннадий Алексеевич, начальник охраны. – Не кипятись, Никита Витальевич.

Мы с парнем сверлили друг друга глазами, доказывая каждый свою правду и силу. Его тоже кто-то схватил за плечо.

– А ты иди внутрь, с тобой потом поговорим, – сказал мужчина парню напротив.

Тот одёрнул чёрный пиджак и скрылся в помещении для охраны.

– Такие люди не должны здесь работать, – на минуту прикрыв глаза, я попытался справиться с охватившим меня гневом.

Всё время одно и то же, будто я виноват в том, что родился в хорошей семье, а не в подворотне. Будто я должен раздать всё, что имею, только чтобы вот такие, как этот урод, заткнулись.

– Мы решим этот вопрос. Так же, как и первый, – снова заговорил начальник охраны. – Она могла ещё не дойти до пропускного пункта. Я возьму машину, и мы попробуем догнать девушку.

– Да, – ответил я, понимая, что это важнее, чем какой-то придурок, считающий меня… тем, кем хотел считать.

– Может быть, вы пока оденетесь? – предложил Геннадий Алексеевич, но мне было не до этого.

Отправил сообщение: «Ты где? Что случилось? Ответь».

Молчание.

– Потом, – ответил я охраннику. – Сейчас нет времени.

Мне хотелось найти её и объясниться или просто узнать, в чём я виноват. Что сделал не так?

Сидя в машине, отправил чёртову кучу сообщений с извинениями, не понимая, в чём моя вина. Но с ней я привык извиняться за всё, потому что постоянно косячил, совершая тупые поступки, как влюблённый первоклашка.

В салоне работала печка, меня окутало теплом, и я откинулся на кресло. Такси обычно подъезжало к КПП, дальше на частную территорию их без предупреждения не пускали. Она об этом не знала, так что был шанс успеть задержать её там. Но, как назло, по дороге никто не попадался, даже кошка мимо не пробегала.

Мы доехали до пропускного пункта за две минуты, но там все пожимали плечами, смена поменялась. День не задался.

– Может быть, оденетесь? – предложил начальник охраны. – Можно поехать к ней домой. Вы знаете, где она живёт?

– Геннадий Алексеевич!

Он понял мой укор.

– Никита, не кипятись, – наконец он разговаривал со мной как нормальный мужик. – Девушку, конечно, найдём.

– Да, конечно, – согласился я, забираясь обратно в машину. – И я её не обижал. Просто она ушла… сама…

Последнее слово прозвучало практически неслышно, потому что горло неприятно сжалось. Но на жалость к себе времени не было.

Я посмотрел на себя глазами охраны в зеркале – джинсы, вьетнамки и… и всё. В отражении мелькнули взъерошенная шевелюра и осоловелый взгляд, словно вчера я слишком много выпил. Но вчера я не был пьян, а сегодня всё равно наступило похмелье.

Август 2018 г. Вика

Наверное, самое ужасное в жизни – признать собственные ошибки и постараться их исправить. Ведь чаще всего мы совершенно уверены в том, что наши действия не могут ранить. Мы убеждаем себя, что это не наша вина, потому что страшно быть виноватым в чём-либо, брать на себя ответственность за причинённую боль. Но спустя время всё равно понимаем: если бы промолчали или не говорили всего, то могло бы выйти иначе. И ошибка осталась бы всего лишь коварной лишней запятой, которую можно просто удалить.

Правда, иногда за чередой ошибок теряется смысл происходящего. Ты стараешься проиграть у себя в голове варианты ситуаций, где признаёшь, что поступила неправильно, просишь понять, простить, пытаешься исправить всё, что натворила. Но, оказавшись перед тем, кому хотелось бы принести извинения, понимаешь, что во рту огромный сухой ком кошачьей шерсти, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Он застрял внутри и мешает не только говорить, но и дышать. И если ты хоть слово скажешь, то шанс задохнуться уже не будет всего лишь шансом.

Это как в детстве в песочнице, когда ты защищаешь свои игрушки, а тебя вдруг просят извиниться и поделиться. А иногда ты действительно виноват, но так привык, что всё сходит с рук, потому что ты малыш, и сказать «прости, я так больше не буду» равносильно тому, чтобы разреветься перед толпой таких же малышей. Так что остаётся только тихо плакать, будучи не в силах что-либо изменить.

Мне ужасно хочется плюнуть на гордость, пойти к парню, которого я обидела, и рассказать, что думаю на самом деле. Но страх и обида останавливают опять, и я всего лишь захожу на его страничку в социальных сетях, убеждая себя, что это в последний раз, что мне просто необходимо знать, всё ли с ним в порядке. Просто зайти, посмотреть, есть ли новые фото, видео, и понять, что без меня в его жизни всё хорошо. Что без меня ему лучше.

Ведь чтобы сделать шаг в бездну, нужна смелость, а у меня, к сожалению, её не осталось. Только вот эта трусливая возможность следить за ним в социальных сетях, забывать о своих обещаниях и писать комментарии от имени @vita_karamel, чтобы получить на них ничего не значащий ответ. Хотя он отвечает, что интересно болтать со мной обо всём и ни о чём. Говорит, что это отличная возможность отключиться от повседневности и загонов. Возможно, для нас обоих это некая терапия.

Если бы только сегодня не так остро чувствовалась осень из-за барабанящего по карнизу дождя, а я не сидела и не рассматривала тоскливые фото с речной регаты, где рядом с ним красовалась сексуальная блондинка, довольная жизнью… Но я вижу, что это постановочный кадр, он просто позирует, недовольный тем, что её локон задевает его лицо. Сам же смотрит чуть в сторону, а брови сходятся на переносице. Для него это всего лишь фото, а для меня – его жизнь, в которой отсутствую я. Ненавижу себя за то, что изучаю эти снимки так досконально, но продолжаю с жадностью разглядывать каждый день, словно это моя ежедневная доза боли, без которой мир выглядит слишком прекрасным.

Именно так и чувствуют себя те мыши, которые едят кактус. Меня саму от себя тошнит, но я не могу оторваться. В наушниках – «Выпускной» Басты2, потому что ты как-то написал, что она на повторе у тебя в плеере. Что ещё надо моей мазохистской душонке? Только ещё одну деталь из твоей жизни.

По телевизору гоняет какая-то ерунда, из кухни падает тусклый свет, едва дотягиваясь до края дивана.

Задумываюсь, рассматривая капли на стекле окна, которые отражают блики уличных фонарей, и то, как эти капли легко превращаются в маленькие ручейки и сбегают вниз. С кухни доносится запах сваренного какао, но я бы предпочла кенийский кофе и плед, в который можно закутаться с интересной книгой, а не сидеть, тупо глядя в телефон на то, как ты обнимаешь другую. Это глупо, но кто сказал, что в чувствах есть логика?

Именно поэтому не останавливаю себя, пишу тебе первый на сегодня комментарий.

Ответ приходит тут же. Но он какой-то безжизненный, словно говорящий: «Мне по барабану».

³ Американская певица, популярная в 2000-х. Самая известная песня – Baby One More Time.

⁴ Американские актрисы, известные по фильмам «Чёрный лебедь», «Очень плохие мамочки» (Мила Кунис), «Мистер и миссис Смит», «Малефисента» (Анджелина Джоли́).

Пытаюсь язвить, скрываясь за такими фразами.

Он не остаётся в долгу, ставя меня на место жёстко, даже жестоко. И я сижу, притягивая к себе колени в растянутых легинсах, кусаю уголок губы, не зная, что ответить, сдерживаю слёзы, пока не приходит сообщение в личку:

У него дурацкий никнейм – так называла их дружную шайку его мать: Атос, Портос и Арамис. Для меня это выглядело мило – герои книги «Три мушкетёра». Наверное, сейчас круче было бы назвать себя Тором или Локи5, а мог бы назваться Гослингом6, что-то в его облике напоминало этого актёра. Высокий, стройный, не качок, но всё на своих местах, сразу видно, что занимается спортом: по выступающим венам на предплечьях и руках, по широкой спине и крепкой груди, по… Но дальше я запрещаю себе вспоминать, потому что будет только больнее. Но от Гослинга в нём определённо только телосложение – крепкое, уверенное; моя мама сказала бы, что слишком худой, для меня – в самый раз.

Ещё раз возвращаюсь к фото, провожу пальцем по сведённым тёмным бровям. Кепка, повёрнутая козырьком назад, скрывает тёмные волосы, а взгляд голубых глаз пронизывает насквозь. Я помню этот резкий ярко-синий проницательно-самоуверенный взгляд. Нет, ноги не превращаются в желе, как у героинь из романов, но сразу хочется вздёрнуть подбородок и ответить таким же.

Открыв комментарии, раздумываю над тем, что написать, чтобы диалог не так быстро угас, хотя совершенно не имею права столь резко реагировать на фото со всякими блондинками – кто я ему, чтобы давать советы. Пусть думает, что это плохое настроение.

Кажется, в этот момент я даже перестала дышать, сжимая в другой руке ткань легинсов.

А вдруг правда надоела ему? Надоела своими выходками, грубостью и шутками, которые будто специально предназначены для того, чтобы цеплять. Надоела, и он отправит меня в бан. А ведь я вовсе не хотела прерывать наше недообщение.

Вся эта ерунда с перепиской закрутилась в начале лета. Я сама написала. Это были тупые комментарии под фото, чтобы привлечь его внимание, потом мы перешли в директ. И теперь день был не день без этих его мемасиков и приколов. Он юморил, я цепляла и подкалывала. Не помню, кто первый решил переписываться в личке, иногда я писала первой, но в последнее время всё чаще беседу начинал он, и это ужасно радовало.

Интересно, чем для него были наши милые пикировки на грани флирта и поддёвок? Для меня – отдушиной и мнимым принятием того, что мы общаемся как раньше. Для него, наверное, наше общение было чем-то другим, но тоже приятным. Мы раскрывались немного друг перед другом, рассказывая о том, что переживаем, но не доверялись полностью. С ним было легко не вдаваться в подробности, ведь он и сам не сильно откровенничал в ответ. Между глупых шуточек проскальзывали и грустные эпизоды. Так что жизнь для него была не вечным летом на Лазурном Берегу. Почему-то меня это утешало.

Он не видел меня, не знал, как я выгляжу, но всё равно писал и поддерживал общение. Когда не видишь и не знаешь собеседника, проще поделиться тем, что тебя волнует. А мне очень хотелось знать, что его волнует. Поэтому на моей странице он не мог найти селфи и личных фото, там было много фотографий кофе, милых ресторанчиков, атмосферных кофеен, книг или языковых постов. Всё, что я хотела бы скрыть, оставалось за кадром. Всё, что должен был скрывать он, всегда присутствовало на его фото. Это напоминало какую-то игру, название которой я забыла, да и вспоминать не очень-то хотелось. Единственное, что понимала, – мы фишки, которые пытаются двигаться по клеткам в той самой игре, то обгоняя, то пропуская ход.

Я облегчённо выдохнула, прикрыв глаза.

Не знаю, зачем я рассказала ему про своего бывшего. Может быть, потому что он тоже случайно проболтался о своей. А может, ждал объяснений, почему я пишу ему, а это смахивало на причину. Да и другой я придумать не смогла. Писать правду было нельзя, признаться после всех наших переписок, что я не та, за кого себя выдаю, было бы глупо и опасно. Тогда бы я разрушила всё, что незаметно, по маленькой ниточке, снова начинало нас связывать. Ничего не хотелось менять, только осторожничать, чтобы не сболтнуть лишнего.

Мы раскрылись друг другу в разговоре совершенно случайно. Он спросил, почему я пишу эти дикие комментарии, а я ответила, что он слишком самовлюблённый, поэтому ему стоит знать о себе правду. Тогда он и предположил, что меня кто-то обидел в прошлом, и теперь я злюсь на парней. Я ответила, что он не угадал. Но он рассказал историю, от которой захотелось выйти в окно. Наверное, первые чувства должны заканчиваться романтичнее, но чаще всего они оставляют после себя только боль. И он чувствовал как раз именно её.

На секунду я задумалась, что ответить, но тут же написала в чате.

Его слова прозвучали обидно, так что я сделала вид, что не понимаю намёка. Написала, что мне некогда, и покинула чат.

Обхватив себя руками, я отложила телефон в сторону и посмотрела на серое небо за окном, думая лишь о том, что ждёт меня завтра и куда приведёт ложь. И да, я знаю, в какой группе учится мой бывший, какие у него лекции и где в течение дня могу его встретить…

Но зачем Атосу об этом знать.

Сентябрь 2017 г. Никита

Первый учебный день в пятницу – это круто. Вроде бы ты собрался грызть гранит науки, но прошвырнулся до школы – и опять можно спать пару дней. Что может быть лучше такого начала, которое оттягивается и никак не начнётся? Это и правильно: последний год в этом ненавистном дворце науки, где каждая унылая физиономия тебе знакома настолько, что хочется вопить от скуки.

Томсон7, я и Гарик спрятались в тени кустов за воротами школы и ждали Милку, которая должна была приехать с Жекой, своим однояйцевым братом. В смысле не то, чтобы у него было одно яйцо. Просто они были братом и сестрой, близнецами.

– Слушай, Ник, может, нам сегодня затусить? Последний год в школе, ну типа… – прервал тишину Гарик.

– Можно, – отозвался я. – Томсон, что думаешь?

– Думаю, надо взять текилу у твоего отца в баре. И заморозить льда. Кстати, если будешь замораживать, то лучше горячую воду, она, согласно эффекту Мпембы, замерзает быстрее, хотя это и противоречит первому закону термодинамики, но…

Томсон у нас повёрнут на физике. Скажи ему любое слово, и он всё вывернет так, что ты сам удивишься, потому что всю твою жизнь можно описать с помощью физических законов. Термодинамика, Ньютон, Бойль, Максвелл – вот его лучшие друзья.

На самом деле он неплохой парень, практически всегда молчит, слушает и рассказывает новости о мировых физических явлениях. Как он оказался в нашей дурной компашке? Просто однажды позвали пить пиво, он так и привязался, как бродячий щенок. Может быть, Томсон был аутистом, но учителя и психолог предпочитали об этом молчать, тем более что его отец и мать возглавляли совет школы. Мне он не мешал, а Гарику нравилось над ним подшучивать.

– Отлично, Томсон, спасибо, что подсказал. А то не знаю, что бы делал без этой информации, – посмеивался Гарик. – Слушай, а может, тебе перепихнуться пора, чтобы вся эта дурь наконец перестала разъедать тебе мозги?

Томсон вытаращил свои щенячьи глаза, пару раз моргнул и опустил голову. Кажется, он сильно покраснел.

– Отстань от него, – буркнул я, прикуривая очередную сигарету. Да, курить – это плохо и всё такое, но авторитет в школе – это всё. Так что здесь я именно такой.

– Перепихнись лучше сам, а то у тебя, кроме этого, в голове вообще ничего нет, – осадил я Гарика.

Томсон усмехнулся, ковыряя кроссовкой асфальт.

– Да пошёл ты, – ответил Гарик.

Вообще-то, его звали Григорий Саркисян, и он был помешан на девушках и своей модной причёске. Очень гордился своим отцом – обладателем мягкого парламентского кресла и бизнеса, оформленного на всю его многочисленную родню. Я любил Гарика, с которым можно было забыть обо всём и тусить ночь напролёт, потому что у кого-нибудь из его родни обязательно был входной билетик во все клубы города.

– Слушай, брат, – позвал я Гарика.

Друг уже отвернулся и смотрел на здание школы, поправляя то свою причёску, то новый школьный пиджак.

– Что?

– Где ты хочешь устроить вечеринку?

– Не знаю, – уклончиво ответил он.

Я хотел напомнить, что у всех родители дома, так что ничего безбашенного мы всё равно организовать не сможем, но тут на меня налетел кто-то сзади, и я не успел ничего сказать, пытаясь удержаться на ногах.

Милка запрыгнула мне на спину, оседлав, как осла, и оглушила своим:

– Приве-е-ет!

Я отбросил недокуренную сигарету, и Томсон затушил её кроссовкой, что-то пробурчав про то, что курить – здоровью вредить, а не тушить окурки – вредить окружающей среде. Девушка у меня на спине коснулась щекой моей кожи и поцеловала в шею.

– Изи, изи… – попытался угомонить её я, разворачиваясь в кольце обнимающих меня рук.

В тот момент меня переполняли тёплые чувства к друзьям – такое часто ощущаешь после летних каникул, когда долго никого не видел и хочется обнять всех сразу. Я улыбнулся Милке, и она спрыгнула.

Почему-то я запомнил тот осенний день – солнечный, немного влажный, с запахом осени и чувством чего-то нового впереди. Меня окружали друзья, с которыми мы бок о бок шли почти все одиннадцать лет. Последний год в школе, дальше – взрослая жизнь и никаких запретов. Наверное, так думает каждый типичный школьник, но что поделать: так и есть. Все мы думаем именно об этом, а не о том, что ЕГЭ может испортить все эти «очучения».

– Скучал по мне? – искренне поинтересовалась Милка.

– Конечно, – так же честно ответил я.

– Ой, ладно. Даже и не вспоминал, наверное. Французская Ривьера скучать не давала наверняка.

Единственная девушка в нашей компании шустро хлопнула меня по спине и вытащила из кармана пачку сигарет.

В общем, всё было как обычно. Жека задирал сестру, Гарик – Томсона, я пытался веселить всех, на том и держались. Наверное, именно в этот момент, а может быть, позже (думаю, никто конкретно не может вспомнить эти переломные моменты или ощущение чего-то нового, необычного, того, что вот-вот должно произойти с нами) это и случилось.

– Эй, смотрите, – неожиданно позвал Гарик, когда мы в очередной раз над чем-то глумились.

Выворачиваясь из Милкиного нежного захвата, я успел только обратить внимание на стройные ноги, вышагивающие по асфальту, обновлённому к первому сентября. И портфель нашей англичанки рядом с ними. Точнее, можно было сказать «моей англичанки», потому что весь прошлый год я занимался с ней индивидуально несколько раз в неделю.

– Интересно, кто это с ней? – озвучил мои мысли Жека.

– Вам бы только на новеньких попускать слюни, – фыркнула его сестра.

И теперь все обернулись к ней, ожидая новостей, но она не успела ничего сказать, навстречу к нам шёл ещё один всезнающий чувак из класса.

– Два пальца об асфальт, он уже всё знает, – предположил Гарик, когда мы услышали ещё издалека приветствие одноклассника.

– Привет, Илюх, – хором поздоровались мы, парни, ещё и пожали друг другу руки.

И только Милка сказала:

– Привет, придурок.

– И тебе привет, ненормальная, – в ответ услышала она.

Все помнили, что у этих двоих что-то там когда-то было, только никто точно не знал что. И почему вдруг это что-то развалилось, оставив после себя одного «придурка» и вторую «ненормальную», хранилось в тайне. Никто из нас не лез с задушевными беседами к Жекиной сестре, а она сама не очень-то и хотела делиться секретиками.

Мила считалась симпатичной девушкой, даже очень, со своими светлыми волнистыми волосами, огромными голубыми глазами и фигурой, созревшей для всего сразу, но никому из парней, кроме меня, она не давала шансов. Да и у нас с ней существовали свои правила.

– Видели уже? – тут же, без предисловий, начал Илья.

– Я же говорил, – усмехнулся Гарик.

– Видели, – даже Томсон загорелся, что меня скорее удивило, чем обрадовало. – Вообще, вы знаете, почему волосы, собранные в хвост, у женщины так равномерно раскачиваются при ходьбе? Если взять, например…

– Подожди, Томсон, – перебил его Жека. – Давай об этом потом. Так что там с новенькой?

Илюха подкинул рюкзак плечом, посмотрел себе за спину, словно опасаясь, вдруг кто-то его услышит или увидит. В общем, как обычно, этот перец нагонял таинственности, соответствуя своему имиджу и фамилии, которая была такой же, как у известного телеведущего.

– Даже не знаю, стоит ли вам всё рассказывать, – рисовался он, отставив ногу в белых «конверсах» и рассматривая носок кеда.

– Хорош загоняться, Малахов, – не выдержал Гарик. – Скоро и так всё узнаем.

Подул лёгкий ветерок, рассеивая общее напряжение, со стороны школы послышались звуки детских песен о школе и голос завуча, которая любила, чтобы все ходили строем: пережитки совка всё ещё чувствовались даже в элитных школах, хотя давно уже должны были выветриться. Но до стариков всё доходило на пятые сутки.

– Ладно, а то, я смотрю, вы совсем заскучали в этом болоте знаний. Пора внести некую…

– Без предисловий можно? – нетерпеливо цыкнул Жека.

– Можно. В общем, это сестра англичанки.

– Всякого быдла нам в классе не хватало, – буркнула недовольно Мила.

– Скворцова, может, сама расскажешь? – опять сцепились они.

– Нет уж, это не моё. Сплетни и всякий тухляк.

– Ладно, короче, Малахов, давай по теме, потом будете влюбляться с Милкой, – опять возмутился Гарик.

Один я молчал. Не то чтобы меня совершенно не интересовало, кто эта новенькая и почему все вдруг так переполошились, но и не особо волновало, кто будет грызть гранит науки со мной вместе в этом году. Школа настолько достала, что хотелось быстрее разделаться с этими экзаменами и двинуть дальше.

– Никто здесь не… Хотя ладно, что я с вами церемонюсь. У вас тут более надёжные источники есть, вот и выспрашивайте у неё все подробности.

Малахов эффектно развернулся на пятках и почти лунной походкой побрёл в противоположную от нас сторону.

– Твою же… – выругался Гарик, всплеснув руками.

– Да ладно, что вы так расстроились, – фыркнула Мила. – Я вам и так всё расскажу.

– А ты откуда знаешь? – хмыкнул Жека, как будто не жил с ней в одном доме.

Даже я догадался, что об этой ситуации знала её мать, которая входила в попечительский совет, и уже наверняка она успела всё обсудить с мамашей Томсона.

– Знаю, – кривлялась подруга. – Мама рассказала.

– Понятно, – сказал её брат. – Давай тогда рассказывай, любите вы с Малаховым интриги крутить.

Она ничего на это не ответила, а просто смахнула небрежно с моего плеча невидимую пылинку и, словно говорила о каких-то пустяках, начала издалека:

– В общем, мама разговаривала с матерью Томсона, и они обсуждали, что незачем всякую шваль принимать в нашу школу, что кто-то за всё платит, а кто-то просто так пользуется общими благами.

Я даже зевнул от увлекательного рассказа.

– А можно короче, Мил? – попросил я.

– Короче. У этих, – и она, по-моему, изобразила училку английского в очках и с портфелем, – умерла мать.

Мила бросила короткий взгляд в мою сторону, хотела, чтобы я не заметил, ну и я сделал вид, что не заметил.

– Рак, в общем, то да сё. И Гончаруха, англичанка, взяла несовершеннолетнюю сестру под опеку.

Гарик почесал затылок. Мы все ждали продолжения, подёргивая за ремни свои рюкзаки.

– Опека – это типа усыновления, Гарик, если ты не понял. Ну и денег не очень много, поэтому она её к себе забрала, в свою квартиру, и в школу, естественно, её возить в нашу будет. Вот и всё.

Издалека донёсся голос завуча, которая говорила, что рада всех приветствовать на линейке и тому подобное. Мы смотрели себе под ноги, каждый, наверное, думал о том, как относиться к тому факту, что англичанка – сестра новенькой девушки в нашем классе.

– Ладно, пошли на линейку, – сказал я.

– Да, двигаем, – поддержал меня Гарик. – Потом поговорим. И насчёт тусы тоже.

– Какой тусы? – оживилась Мила, подстраиваясь рядом под мой шаг.

– Гарик хочет попить пива и пожарить мясо, как обычно. Отметить офигенский праздник начала нашего прощания с этим ненавистным зданием, – сказал я и мотнул головой в сторону школы.

– Отличная идея. Да, Томсон?

Мила подхватила его под руку, и мы дружной компашкой ввалились в ворота.

Кажется, Томсон был вовсе не против прикосновений нашей подруги, хотя раньше за ним такого не водилось. Но обращать внимание других на этот факт я не стал.

Линейка, как всегда, интересовала меня меньше всего, а вот чат, в котором мы общались с параллельными классами и в который допускались только те, кто прошёл фейсконтроль, интересовал. Там обсуждались и новенькая, и её сестра, и учебные новости, как ни странно, тоже.

Сообщение адресовалось мне, и было понятно, от кого оно и зачем.

Мой ответ Репина не удовлетворил, но я игнорил все его дальнейшие реплики, чтобы собеседник понял, наконец, серьёзность моего ответа. Меня интересовало теперь больше не то, что писал этот дебил, а танцующие перед школой. И больше всего песня и голос, который её исполнял.

Пела девушка, воспроизводилась не фонограмма, а шёл живой звук. Тембр и мягкость попадания в ноты каждый раз отдавались внутри. Я чуть подался вперёд, чтобы посмотреть, чьё пение меня так задело. И залип.

Там стояла та самая девчонка. Ничего особенного: тёмные волосы забраны в хвост, скучная обычная школьная форма, очки, ноги… Но главное – голос, глубокий, сильный, пробирающий до мурашек. Редко встречался вокал такой силы, редко даже для известных исполнителей.

– Ну что, Астахов? Высматриваешь новую жертву? – раздался голос за плечом.

– Отстань, Илюх. Ничего не будет.

– А мне кажется, Репин серьёзно настроен. В чате вовсю обсуждают, что может привлечь новую жертву.

Я развернулся и уставился в наглые глаза Малахова, улыбочка ехидно растягивала губы. Он, кажется, был просто в восторге от самого себя. И того, что нафантазировал в голове.

– Жертвой, Малахов, будет заяц на охоте, – заметил я и отвернулся от придурка.

– Ну-ну.

Песня ещё продолжалась, только вся магия голоса разрушилась замечаниями Ильи и сообщениями в мессенджере, который я опять открыл, чтобы быть в курсе дела. Оказалось, что все мои друзья, кроме Томсона, уже высказали своё мнение и даже поспорили с Репиным о том, кто окажется круче в этом году.

Меня дико выбесила ситуация, я-то думал, что всё это стоило закончить после происшествия в прошлом году. И я точно не собирался делать то, что сейчас мне казалось гадким и пошлым. Но для остальных учеников, видимо, весь этот движ являлся развлечением, как будто проблем с ЕГЭ и репетиторами им не хватало. Я злился и не завидовал тому, кто попадётся под руку.

Линейка закончилась, и вокруг все стали толкаться, поток двигался в сторону входа в школу. Я тоже повернулся в этом направлении, всё ещё зависая в чате и просматривая сообщения.

– Ник, ты чего молчишь? – Мила подхватила меня под руку и заглянула в смартфон. – Мы там за тебя горой.

– Отлично, – выдавил я сквозь зубы. – Кто-то просил?

– Ты чего такой злой?

– Не понимаешь, да?

Я остановился и внимательно посмотрел на неё:

– То, что случилось весной, для вас вообще ничего не значит?

Мне хотелось встряхнуть её, заорать и дать оплеуху, но я знал, что для всех случившееся осталось всего лишь мелким происшествием, о котором совет сказал: «Бывает». Хотелось крикнуть им, что бывает у кошки четыре ноги, а вот это вот – трагедия. Поэтому объяснять Миле ничего не стал, а всего лишь вырвал у неё из захвата руку и потопал за своим классом, ускоряя шаг.

Возле стеклянных дверей на ступенях стояла группка парней во главе с Репиным, они ржали и поглядывали по сторонам. Матвей явно хотел быть тем, кто попадётся мне под руку, но я решил пройти мимо. Даже отвернулся, чтобы они меня не заметили, но эти придурки так просто не могли отстать.

– Эй, Астахов!

Это был Матвей. Я продолжал делать вид, что очень тороплюсь на урок и не собираюсь обсуждать с ним все его глупые подколы из чата.

– Ник, подожди!

Он догнал меня на первом этаже, когда я собирался подниматься к нужному кабинету, и дёрнул за рукав форменного пиджака. Я поморщился, потому что деваться было некуда.

– Астахов!

– Ну что? – наконец остановился я.

Репин скинул рюкзак и схватился за перила лестницы, делая вид, что очень сильно запыхался, догоняя меня. Я ждал, когда он заговорит.

– Почему ты молчишь? – улыбнулся он одной стороной губ, вышло это издевательски.

– Потому что я сказал «нет».

– Короче, ты остаёшься в стороне? Так? – продолжал посмеиваться он.

– Я просто не участвую в этом, понял?

– Понял-понял.

Он всё ещё продолжал ухмыляться, презрительно рассматривая меня. Хотел, видимо, сам понять, серьёзно я или цену набиваю. Что тут было понимать, я стоял на своём. Может быть, Матвей плюнул на то, что произошло в прошлом году, я же, к сожалению, не смог просто так переступить через всё это.

– Типа это игра для дурачков? Развлекайтесь, детки?

Начав разворачиваться к лестнице, я остановился, чтобы посмотреть в его наглую физиономию ещё раз. Мимо нас бегали малолетки, задевая своими огромными рюкзаками; проходили девочки, поправляя длинные волосы и громко смеясь, чтобы привлечь внимание, но лично мне ни до кого не было дела. Репин же улыбался в ответ и подмигивал всем.

– А для тебя, Матвей?

Он вдруг стал серьёзным:

– Для меня это способ сказать своё «нет» системе. Сказать, что ни фига вы нас не прогнули.

– А-а. Это же так важно – быть не таким, как все.

Хотел рассмеяться ему в лицо, но не стал: слишком уж нетерпеливо и серьёзно он выглядел. Но как бы Репин ни выпендривался, всё равно ждал моего ответа.

– Твоё дело. Как хочешь, – сказал я, начиная подниматься по лестнице.

– Ну-ну, – услышал за спиной.

Я не собирался ни спорить с ним, ни быть заодно. Просто хотелось, чтобы Репин понял: я не имею больше отношения к этим дурацким играм.

Неприятный, всё ещё не выветрившийся запах краски смешивался с ароматами из буфета и вызывал рвотные спазмы. Утро без завтрака и пара сигарет тоже принимали в этом участие, ну и вся эта тема в чате как вишенка на торте. Тошнило от них, ситуации и себя.

Не шёл ли я сам против системы, выходя из игры? Может быть, привык, что со мной всегда все соглашались, но в этот раз всё выглядело иначе. Моё мнение пытались игнорировать.

Поднимаясь по лестнице, я размышлял именно об этом, когда вновь услышал своё имя за спиной.

– Никита? Астахов? – повторили, пока я не обернулся.

– Простите, Анастасия Сергеевна, я задумался, – объяснил я, спускаясь на одну ступеньку к учительнице по английскому.

Но она предложила спуститься ещё ниже – на площадку между лестничными пролётами.

Если честно, я не мог предположить, для чего она меня остановила. Весь прошлый год мы занимались два раза в неделю, чтобы подтянуть мои знания, и в этом вроде бы тоже собирались продолжать, но я не был уверен, потому что отец говорил что-то о носителе языка и улучшении коммуникабельных навыков, а не о всей этой никому не нужной грамматике.

– Сама не знаю, почему решила с тобой поговорить. Но не представляю, к кому ещё обратиться.

Я удивился, но старался внимательно слушать её, пытаясь уловить суть дела в этом шуме первого учебного дня.

– Слушай, Никит, моя сестра теперь учится в вашем классе. И я хотела попросить… Понимаешь, в связи с тем, что произошло весной… Да и в целом, человек в новой обстановке, скажем так, не самой гармоничной…

– Да, – согласился я.

– Не мог бы ты присмотреть за Викой?

Её глаза встретились с моими, и во взгляде англичанки теплилась надежда, поэтому отказать как-то язык не повернулся. Я мог только молча выругаться, потому что игнорировать присутствие новенькой, видимо, вообще никак не светило.

– Присмотреть? – всё же решил уточнить я.

– Да, чтобы её не трогали, не цеплялись. Я знаю, что некоторые родители против того, чтобы в элитной школе учились простые дети, – она поправила очки, словно волнуясь, что сказала что-то не то. Но я понял.

– Да, – опять сказал я.

– В общем, сам знаешь, многие этого не примут и… Вика неплохая, просто присмотри за ней, если тебе не трудно.

– Как именно присмотреть?

Я пытался идти на попятную, хотя понимал, что уже влип.

– Я за неё переживаю. У нас не стало мамы и…

Раздался звонок, и все, кто ещё двигался вверх, разбегались по своим кабинетам. Нам пора было идти. Я понял Гончарову, но не хотел ничего делать – только этого мне и не хватало для полного счастья. Я просто хотел, чтобы этот ещё с утра прекрасный день побыстрее закончился, а в наш класс не приходила никакая новенькая, потому что стало всего этого слишком много для меня. Плюс я выходил из игры, а она не хотела меня выпускать.

– Угу, – угрюмо бросил я, взбегая по лестнице на третий этаж.

Кажется, все знали, чем меня можно прижать. Так что смысла отказывать не было.

– Спасибо, – прозвучало позади.

Сентябрь 2018 г. Вика

Первый день в универе прошёл на удивление хорошо. Мы познакомились с одногруппниками, изучили расписание, обменялись номерами и создали общий чат в мессенджере.

Вспомнила, что из школьного чата я удалилась в мае, чтобы не читать всякие гадости про себя, отстраниться и посвятить свободное время подготовке к ЕГЭ. Сейчас никто ничего обо мне не знал, и я не собиралась никого посвящать в школьную историю, даже девчонку, с которой подружилась. Полина подсела ко мне на организационной паре и так и осталась слушать лекции рядом. Мы вместе сходили в столовку, пропахли пирогами с картошкой и выпили капучино с круассаном. Вообще, меню нас обнадёжило. А Полина заметила, что если запастись пирожками, то можно дожить до конца лекций.

Бывшего я встретила несколько раз за день, и если он кивал мне в знак приветствия, я лишь терялась и опускала взгляд, рассматривая мыски кроссовок. Каждый раз глупо вспоминала всё, что между нами было, краснела, мысленно возвращалась в тот день, когда чувствовала себя с ним слишком бесстыдной, и смущалась ещё больше. Эти чувства ужасно бесили, но стоило смириться с тем, что следующие четыре года мне предстояло делить один универ с парнем, который причинил когда-то слишком много боли. Так что пора было придумать, как вести себя, каждый раз сталкиваясь с прошлым.

Все эти мысли занимали меня весь день и после лекций, когда мы с Полиной вышли из здания университета и направились по аллее к воротам. Я слушала болтовню новой знакомой, чувствуя спиной чей-то взгляд. Она что-то говорила о преподавателях и стопке книг, которую придётся взять в библиотеке, а я шла, поддакивала и чувствовала, как между лопаток припекало, словно кто-то шептал: «Обернись». Но стоило повернуться, как я встретилась с глазами того, кого не хотела видеть. Пронзительный и тёплый взгляд, от которого ныло в груди.

Парень отвернулся, рассмеялся, отвечая новым одногруппникам, которые окружали его, и вновь встретился со мной взглядом, словно не мог не смотреть в нашу сторону.

Полина тоже обернулась на громкий смех и заметила внимание парня, выделяя его из толпы. И тут же тема для разговора плавно перетекла в обсуждение парней, вечера первокурсников и возможности выяснить, кто это такой.

Я точно знала, кто это, но новой подружке ничего не говорила. Хотя могла бы рассказать, какие у него сегодня пары и как его зовут; что когда он улыбается, у него чуть приподнимается правая бровь, а когда хмурится – между бровей можно рассмотреть отчётливую английскую V; а когда берёт тебя за руку, сердце убыстряет ход, потому что ты смотришь в его глаза и не можешь оторвать от них взгляда. Но я решила промолчать, ведь ничего уже не вернуть.

Мы прошли аллею до конца и оказались у ворот учебного заведения, попрощались и разошлись в разные стороны. Учебный год начинался резво, торопя нас грызть гранит науки, заучивать термины для зачётов и тренировать руку в скорописи.

Полина двинулась к метро, а я перешла дорогу и остановилась у перил на набережной, которая начиналась сразу за проезжей частью, напротив университета. Вода бликовала на солнце, отбрасывая зайчиков на стены канала, я стояла и смотрела на эту игру лучей, думала о том, как прошёл день, и часто дышала, стараясь справиться с чувствами. Мне не хотелось плакать, но я знала, что слёзы на подходе. Ветер дунул в лицо, развевая волосы, в кармане завибрировал телефон.

Предательская влага, которая отступила секунду назад, покатилась по щекам крупными каплями. Груз сегодняшнего дня, встреч и переживаний наконец выплеснулся, и я лишь успевала стирать солёные дорожки со щёк. Во всём виноват был этот взгляд, от которого хотелось скрыться.

Я писала ответ, пока шла вдоль реки к остановке автобуса.

Он всегда знал, что сказать, чтобы получить ответ.

«Но лучше бы не видела», – подумала про себя.

Символы на экране расплывались, потому что глаза опять заволокло слезами. Что я могла ответить? Что счастлива, что готова убить себя за то, что так поступаю с нами? Теперь уже точно ничего не вернуть, не представляю просто, как можно было бы всё исправить. Как признаться?

Проглотив слёзы, я подбежала к остановке и села на лавочку, пропуская свой автобус, пропуская следующий и, кажется, пропуская жизнь, в которой всё могло быть иначе.

Написала, что рада за него. Написала «люблю», но тут же стёрла, закрыла чат и мысленно вернулась почти на год назад. Туда, где всё начиналось, туда, где всё закончилось, туда, где мы были счастливы, пусть всего один короткий миг.

Осень 2017 г. Вика

Я не сразу обратила внимание на бывшего, сначала познакомилась с другим парнем. Тогда я жила в каком-то коконе, делала всё по инерции, знала, что надо вставать, есть, умываться, готовиться к школе, но окружающий мир не интересовал совсем, а если и интересовал, то какой-то странной своей половиной, искалеченной, что ли.

Меня поймал Репин, мальчик из параллельного класса, когда я шла на урок. Окликнул по имени, но я не остановилась, решила, что не меня, но он назвал моё имя ещё раз и придержал за локоть. Тогда я ещё не знала, кто он и как его зовут.

– Привет, Вик, – улыбнулся парень.

Улыбка у него была сладкая и воздушная какая-то, от которой тоже хотелось растянуть губы в ответ, и я даже попыталась, но сдержалась – не знала, что они тут вкладывают вот в такие смазливые улыбочки и взгляды из-под длинной чёлки.

– Привет, – ответила ровно и даже, кажется, холодно.

– Красиво ты поёшь.

Он как-то дёргался, поправлял что-то на себе и продолжал улыбаться. Нервничал, наверное, только из-за чего, я не понимала. Такие мальчики обычно не нервничают. Симпатичный, высокий, знает себе цену, знает, как улыбнуться и посмотреть из-под полуопущенных ресниц, чтобы ты тут же растаяла. И всё же при разговоре он вёл себя слишком взвинченно.

– Спасибо.

Может, я и подозревала всех этих мажориков в чём-то, но мне была приятна его похвала.

– Меня Матвей зовут, – представился он, протягивая руку, а потом, пока я не успела её пожать, просто махнул ей, типа для него это всё формальности.

Я молчала и ждала, что он скажет дальше. С минуты на минуту должен был прозвенеть звонок, а я ещё не добралась до класса. Всё же первый день, первый урок в новой школе. Не хотелось опаздывать.

– Слушай, – продолжал он. – Мы тут с ребятами хотим собраться потусить. Последний год в школе, первое сентября, то да сё. В общем, ты приходи, хорошо? Ко мне домой.

– К тебе?

– Да. Это за городом. Я адрес пришлю.

– Спасибо, нет. Это далеко, да и у меня нет транспорта. Как-нибудь в другой раз.

Даже разговаривать расхотелось, издеваются, наверное, специально.

Я уже повернулась, потому что было не смешно, чего-то такого я и ожидала от новой школы, только всё равно мои желания никого не интересовали, да и сама понимала, что другого выхода нет. Знала я и то, что нелегко будет в этой школе, где измеряется всё деньгами и связями, но что в самый первый день меня будут унижать за то, что я бедная сирота без денег, не думала.

Он опять тронул меня за локоть.

– Подожди, Вик. Транспорт мы организуем. Ты только приходи.

– Я подумаю, – ответила я и стала подниматься по ступенькам.

– Вик, я буду ждать.

А в глазах и правда надежда, что ли, промелькнула? Ерунда.

Вечеринки, тусовки, вписки… Ненавижу их. Скука смертная.

Скучно, потому что туса – это выпивка. Ну и… первый раз это действительно интересно, это же первый раз, непонятно, что и как. Второй раз – предсказуемо. В третий ты пьёшь меньше, чем все, и понимаешь: чем выше градус, тем все становятся тупее. А когда совсем не пьёшь в компании, то тебя может стошнить только от вида этих придурков, которые делают вид, что алкоголь на них не действует, а они такие классные и раскованные просто сами по себе.

Так что вечеринки и глупые шепотки за спиной – это точно не ко мне. Пусть лучше обсуждают новенькую без её присутствия, я не доставлю им такого удовольствия.

В класс успела войти до звонка, и наша классная, физичка, посоветовала найти свободное место. Но там, где бы мне хотелось сидеть, место было занято. Так что я решила остановиться на первой парте у входа, где сидел стеснительный рыжий парень в очках. Он сказал, что не против соседства, покраснев до корней волос, так что даже уши стали пунцовыми, и я решила, что мы подружимся.

Звонок прозвенел, но в класс ещё забегали ученики, последним зашёл парень, которого я не успела рассмотреть, потому что в этот момент отвернулась к рюкзаку вытащить тетрадь по физике, которую почему-то перепутала с геометрией. Он пронёсся мимо, и я заметила только синеву пиджака и брюк, а потом услышала шепотки за спиной.

– Где ты был? – спрашивал первый голос.

– Англичанка задержала, – ответил второй, и я поморщилась, понимая, что они говорят про мою сестру.

«И чего ей надо было от этого парня?» – подумала я, но дальше развить мысль не успела, потому что физичка попросила внимания. Но лучше бы она не заостряла его на мне, потому что это напрягло больше, чем приглашение на вечеринку.

– Ребята, у нас в классе новая ученица. Виктория Гончарова.

Я нахмурилась и замотала головой, прося взглядом отменить всё то, что она собиралась сказать и сделать, но училка не понимала намёка. И я лишь спрятала лицо в руках, чувствуя, как стучит в висках.

– Виктория, встань, – она мне улыбалась совершенно непринуждённо, – и расскажи что-нибудь про себя.

– Вы серьёзно? – ещё сидя спросила я, не убирая рук от лица.

Она в ответ только ещё шире улыбнулась, а мне хотелось, чтобы её придавило бетонной плитой.

Стул со скрипом прошкрябал по полу, когда я нехотя отодвинулась от парты.

– Всем привет, – вставая и поворачиваясь к классу, сказала я. – Мне кажется, всё это глупо и подходит только для таких же тупых американских фильмов. Меня тут никто особенно не хочет видеть и слышать, так что, Наталья Николаевна, давайте оставим всё как есть. А если всё же кто-то захочет обо мне что-то узнать, пусть спросит лично.

Физичка недовольно вздохнула, с последних рядов послышались смешки.

– Спасибо за внимание, – я театрально поклонилась и вернулась на место, слушая перешёптывания за спиной.

– Круто, – сказал мой сосед по парте. – Я Семён.

– Очень приятно, Сём, – улыбнулась я парню и протянула руку. – Будем дружить?

– Конечно.

Теперь, когда у меня появился хоть один друг, остальное выглядело не так страшно. Да, я слышала, как шептались, смеялись и обсуждали моё выступление, но пропускала всё мимо ушей, потому что знала, что примерно такого отношения к себе и стоило ожидать в элитной гимназии, где у каждого второго ученика папа депутат, бизнесмен или медийная личность. А я… Кто я? Всего лишь сестра учительницы английского языка, которую пожалели и приняли не на общих основаниях, а со скидкой в пятьдесят процентов. Сиротка бедная, причём в полном смысле этого слова.

Нет, конечно, я не считала себя серой мышкой, готовой забиться в уголок, чтобы никто и никогда не видел. Я знала, что каждый из нас личность со своими способностями и мыслями, личность, с которой должны считаться, поэтому, наверное, тогда и выступила перед классом с этой речью, чтобы никто не приставал лишний раз со своими соболезнованиями или дикими подколами. Хотелось, чтобы все отстали от меня.

Что же до Никиты (бывшего), познакомиться с ним ближе удалось только спустя неделю, за которую я и так поняла, что он из себя представлял. Если Матвей Репин выглядел как смазливый наглец, которому сложно отказать, то Никита Астахов представлял из себя таинственного и неприступного рыцаря, который иногда может взглянуть на тебя так, что крыша отъезжает, а вернуть её получается с трудом. Наверное, поэтому всю неделю вокруг него крутились не только девочки, но и мальчики, пытающиеся казаться такими же крутыми.

Все они искали его одобрения, улыбки или хотя бы приветствия. Ловили каждый его взгляд и потом где-нибудь в уголке обсуждали, что и как он сказал. Выглядело это, опять же, глупо, но что делать – такова уж картина обычного среднестатистического школьного класса. Есть звёзды, а есть всего лишь их блёклые тени.

И новый класс не был исключением. Я поняла это, когда через несколько дней к нам на урок пришла завуч и, назвав фамилии, попросила после уроков явиться в актовый зал. С последних до первых рядов парт прокатилось «ум-м-м…» тех, кого назвали. Я входила в их число. Так что после седьмого урока двинула вниз с третьего этажа по мраморным лесенкам с резными перилами, костеря на чём свет стоит свою сестру, которая наверняка приложила ко всей этой ерунде руку.

По сравнению с моей обычной школой гимназия выглядела, конечно, шикарно. Всё новое, парты по росту, стулья удобные, столы в каждом кабинете располагались по-разному – то буквой «п», то по два сдвинуты, то как обычно. Но и учеников не так много, максимум по двадцать человек в классе. В нашем девятнадцать насчитала.

В первые дни всё казалось таким непривычным и слишком величественным, как будто это не школа, а музей с картинами на стенах, лепниной и колоннами. Мраморные полы с рисунками под старину, по которым даже ходить не хотелось, только рассматривать и томно вздыхать, произнося: «Как люди жили, как тонко чувствовали!» Но видя, как мажористые снобы не обращают внимания на всю эту красоту, я тоже постаралась абстрагироваться и настроиться просто на учёбу, потому что выбирать мне не приходилось.

Поправив воротничок белой рубашки и потянув жилетку от формы вниз, я посмотрела на себя в потухший экран смартфона и осторожно приоткрыла дверь актового зала. Тихонько вошла внутрь, чтобы не привлекать внимания, и осмотрелась, ища глазами хоть одно знакомое лицо. На сцене кто-то смеялся, внизу стояла завуч и что-то объясняла, в зале чувствовался запах дерева и новой обивки сидений. Казалось, что здесь всё новенькое и никто часто актовым залом не пользовался. А ещё все сидели в уютных мягких креслах, словно пришли на киносеанс, только попкорна не хватает. Зато зрителей достаточно.

Помещение заполняли ребята не только из нашего класса, но и из параллельного, и младшие. Кто-то уже что-то показывал, кто-то готовился, выглядывая из-за кулис, остальные наблюдали с мест в зале.

Пройдя вдоль стены к первому ряду, я увидела знакомое лицо и подсела к парню во втором, выдохнув с облегчением.

– Привет, – толкнула я его плечом.

– О, привет, – улыбнулся он в ответ.

– Ты что, тоже? Поёшь? Танцуешь? – удивилась я.

– Нет, – рассмеялся он. – Ирина придумала какую-то сценку, где я обязательно должен сыграть роль.

– Ты серьёзно, Кравцов?

– Более чем. Социализируюсь, – усмехнулся он, проведя пальцем по небольшому шраму на своей левой щеке.

Андрей, как и я, пришёл в гимназию в этом году, переехал к отцу из какого-то небольшого городка. В подробности он не вдавался, но я слышала, что отец у него давно жил с новой семьёй, его мачеха вела какой-то кружок в школе. Мать уехала работать в Америку, а его оставила на попечение отца, с которым он раньше виделся от силы два раза в год, а теперь должен был влиться в новую семью. Ситуация тоже, скажем, не позавидуешь.

Мы считались братьями по обстоятельствам. Новенькие, которые, как обезьянки в клетке, интересовали всех вокруг. О нас шептались, разглядывали, пытались завести знакомство, ну или просто троллили, создавая мемасики в чате. И если Кравцов всё больше числился в списке по «завести новые знакомства», то я – по мемасикам.

Нам легко удалось найти общий язык, когда мы встретились в школе ещё в августе, общего было хоть отбавляй, но особенно поговорить так и не вышло, пока не начался учебный год. Да и Ира, его одноклассница, которая показывала нам школу, никак не хотела отлепляться от Кравцова. Конечно, он выглядел менее смазливо, чем тот же Репин, но в его глазах и манере была какая-то теплота, когда человек сразу располагает к себе, да и взгляд напоминал провинившегося лабрадора. Как тут не пожалеть. Ну и фигура что надо, выглядел он мощнее и старше своего возраста – сказывалось спортивное прошлое: в родном городе парень играл в хоккей, но и сейчас держал себя в форме. А улыбка делала лицо Андрея сияющим искренностью, к таким всегда тянулись.

– Да, Ирочка теперь так просто от тебя не отстанет. Она ещё когда экскурсию по школе проводила, улыбалась во все тридцать три зуба, – подколола я.

– Ревнуешь? – хитро улыбнулся он.

– Ха-ха. Нет, просто констатирую факт.

В этот момент хлопнула дверь актового зала, словно кто-то специально хотел обратить на себя внимание. И, если признаться, все тут же обратили. Половина присутствующих девочек так и не смогли вернуть головы назад, чтобы смотреть на сцену, а не на вошедшего с гитарой Астахова.

Никита не выглядел как рокер, он даже немного, кажется, смущался от всеобщего внимания, но старался держаться уверенно, прихватив с собой верного Санчо Пансу – друга и соратника Гарика Саркисяна.

– Никита? – удивилась Варвара Андреевна, которая отвечала за организацию концерта ко Дню учителя. Именно этому празднику мы все были обязаны тем, что собрались в этом зале.

– Подумал, что без меня вам никак не обойтись, – смело заявил парень.

– Но ведь весной ты сказал…

– Я передумал, Варвара Андреевна, подростки – что с нас взять, – обрубил её он, но завуч, кажется, нисколько не расстроилась, а даже обрадовалась появлению и участию Никиты в этом балагане.

Парни продефилировали мимо нас и уселись в первом ряду, с другой стороны, у стены с окнами. Гитару Астахов поставил рядом, не расчехляя, только повернулся к сидевшему чуть дальше Репину и что-то ему сказал. Я не расслышала, потому что на сцене девочка снова декламировала Есенина, а Варвара Андреевна давала ей рекомендации.

– Астахов похож на молодого вокалиста группы «Звери»9, – рассуждала я вслух. – Таинственный и уверенный в себе.

– Будь осторожней, – проследив за моим взглядом, предупредил Кравцов.

– Что не так?

Я посмотрела ему в глаза, и парень тут же отвернулся, рассматривая разговаривающих Репина и Астахова.

– Вокруг все делают какие-то ставки. Я пока не разобрался, что к чему.

– Ставки? – задумалась я, вспоминая, что сама ничего такого не слышала.

– Мелкая тоже вскользь сказала что-то про этих двоих, – он мотнул головой в сторону парней. – Но я пока не понял, что тут происходит. И что-то ещё случилось весной, о чём все предпочитают молчать.

– А твоя…

– Мачеха? – Кравцов снова прошёлся пальцем по шраму, словно когда нервничал, он чесался или что-то такое. – Пока не нашли с ней контакта.

– Понятно, – ответила я, не зная, что сказать на это.

Я не представляла, как вдруг в семнадцать переехать в другой дом, к отцу, с которым не жил всё это время, попасть в другую семью. Поёжившись, вспомнила, что сама лишилась практически всей семьи, спасибо сестре, которая не отправила в приют, а оформила опеку, хотя всю жизнь меня вроде не любила.

– Но я всё равно спрошу, – он дёрнул уголком губы, но это мало походило на улыбку.

Достав телефон, я написала сестре сообщение, что сижу на репетиции в актовом зале, чтобы не волновалась лишний раз, потому что всю неделю после уроков я приходила к ней, сидела в кабинете и ждала, когда она закончит и отвезёт меня домой. Добираться самой было крайне неудобно, на двух автобусах, которых можно было дождаться только в следующем веке.

На экране телефона высветилось сухое: «Хорошо».

– Одиннадцатиклассники! – повысила голос Варвара Андреевна. – Вы следующие. Вика Гончарова, приготовься.

Я посмотрела на завуча, отмечая для себя её встревоженные глаза за стёклами очков в блестящей оправе и дружелюбную улыбку. Выглядела она строго, но чувствовалось, что эта женщина с модной стрижкой справедлива и любит детей.

Я кивнула в знак готовности.

– Ни пуха, – подмигнул Кравцов.

– Пошёл ты к чёрту, – отшутилась я, бросая рюкзак на сиденье и поправляя школьную юбку.

Вроде бы я не волновалась, потому что уже выступала перед всей школой первого сентября, но тогда особенно никого не знала, а сейчас в зале находились симпатичные парни и вредные девочки, которые шептались, обсуждая то мою походку, то юбку, то причёску. Сегодня пришлось заплести колосок, потому что ни времени, ни сил не было помыть голову, а так выглядело опрятно, как говорила мама.

Поднявшись на сцену, я стояла за кулисой и ждала, пока закончится сценка ребят из восьмого класса, рассматривала аппаратуру, технику и декорации. Всё здесь было на высшем уровне. Все эти богатенькие папики и мамики тратили на своих любимых чад свои деньги, только чтобы потом перед друзьями хвалиться заслугами ребёнка. Вот ещё один беспроигрышный проект, сам сотворил…

Сцена опустела, и меня попросили выйти, вручив микрофон.

Щёки обожгло, когда я поняла, что все смотрят на одну меня, стоящую в тишине.

– Виктория, – начала Варвара Андреевна, ловя мой взгляд, пока я совсем не засмущалась. – Ты фонограммы посмотрела? Что будешь петь?

– Одна есть у вас, вторую я сбросила на флешку, – хрипло ответила я.

– Отлично. И что ты выбрала?

– «Я спросил у ясеня»?10 – почему-то вопросительно произнесла я.

– Хорошо, – улыбнулась в ответ Варвара Андреевна. – Пой.

Музыка заиграла, ещё немного я терялась, но, запев, отключилась от всех, кто находился в зале, как это обычно бывало. Сначала закрыла глаза, а потом нашла благодарного слушателя в роли Кравцова, чем смутила его не на шутку. Щёки горели, я чувствовала их жар, но продолжала даже после того, как парень опустил голову, чтобы разорвать контакт.

– Браво! – восторженно произнесла Варвара Андреевна, как только стихла последняя нота. – Шикарно. У меня нет слов.

– Да уж, – прочитала я по губам Астахова и нахмурилась, не понимая, чем он недоволен.

Его тут же дёрнул за рукав Саркисян, и он отвернулся, слушая приятеля.

Из зала тоже послышались аплодисменты, особенно усердствовала компашка Репина, а сам он даже встал, чтобы оглушить меня овациями. Улыбался, как всегда, нахально и сладко, а глаза светились каким-то бешеным огнём.

– Матвей, сядь. Ребята, хватит устраивать балаган, – успокоила их завуч, как будто всё это так не походило на него.

И только девочки, собравшиеся в зале, тихо шушукалась, никак не проявляя своего отношения ни к исполнителю, ни к песне. Ирочка, улучив момент, пока я ушла на сцену, подсела к Кравцову и что-то ему шептала, а он в ответ только кивал и улыбался как дурак. Остальные с интересом разглядывали меня, посматривая на Репина и обсуждая что-то. Их странное поведение заставило меня задуматься над тем, что рассказал Андрей, и я поёжилась, чувствуя себя как никогда неуверенно. Но отвлекаться было некогда, потому что Варвара Андреевна ждала от меня уже вторую песню, которую я выбрала сама.

Я исполняла песню известной французской певицы, звучала она весело и бодро, но подтекст имела провокационный. Надеясь, что никто из этих деток не знал перевода, а может быть, и песню слышал впервые, я озвучила свои взгляды на мажорские замашки с чувством полного удовлетворения, чем опять сорвала овации мужской половины зала. В этот раз даже Астахов, натянуто усмехнувшись, соизволил похлопать.

– Варвара Андреевна! – неожиданно крикнул Матвей Репин. – Этому номеру чего-то не хватает.

– И чего же, Матвей? – снисходительно вздохнула завуч.

– Сейчас…

Парень сорвался с места и, подбежав к сцене, запрыгнул на неё, не используя ступенек.

– Можешь напеть ещё раз? – подмигнул он мне.

– Да, но…

Я посмотрела на Варвару Андреевну, которая жестами показала, что согласна выслушать парня.

Осторожно запев первые строки без аккомпанемента, я обернулась к Репину, который стоял у меня за спиной и сбилась, рассмеявшись. Он там танцевал или как там это всё могло называться. Три прихлопа, два притопа.

– Да-да, ну что ты остановилась? Тебе нужна подтанцовка. А то всё это выглядит пресно.

– Репин, – попыталась утихомирить его завуч. – Слезай.

– Я, между прочим, согласен разучить танец, если надо, – сказал он и изобразил что-то настолько смешное, что захихикал весь зал.

Варвара Андреевна показала рукой, чтобы он покинул сцену:

– Я подумаю, Матвей, время ещё есть.

Я, вся красная, неуклюже поправляла юбку в складочку, которая мне досталась от какой-то девочки, уже закончившей школу, и собиралась тоже двинуться следом за Репиным, когда с первого ряда подал свой голос Саркисян.

– Нет, Варвара Андреевна, Матвей прав, надо как-то украсить номер. Я, короче, знаете, что предлагаю…

– Заткнись, – услышала я, как резко осадил Астахов своего друга.

– Отстань, – бросил тот в ответ и встал, чтобы его было лучше видно и слышно.

Никита опустил голову и взял кофр с гитарой в руки.

– Давайте сделаем живой номер. Пусть она поёт не под эту фанеру, а вот Ник ей подыграет. Да, Никит, ты же сможешь подобрать и разучить. Да хоть только эту первую песню тоскливую.

– Нет, – тут же выпалила я.

– Видите, девушка не согласна, – выкрикнул Матвей, который уже дошёл до своего места в зале. – Лучше подтанцовка.

Я вдруг подумала, что мне придётся репетировать с этим таинственным придурком Никитой, от которого без ума половина школы, и решила сразу отказаться. Проблем и так хватало.

– Подождите, – успокоила всех завуч, поднимая руки, чтобы все замолчали.

Я встретилась глазами с Астаховым, который хмуро улыбнулся одним уголком губ. Его пронзительный взгляд поражал своей глубиной, я чувствовала, как начинаю тонуть.

– Нет, я…

– Подожди, Вика. Минусы хороши, но живая игра и голос – это действительно то, что нужно. Песни заиграют новыми красками.

– А может, всё-таки… – предприняла я ещё одну попытку.

– Никит, – Варвара Андреевна уже не слушала меня. – Ты сможешь подыграть?

– Попробую подобрать мелодию, – хмуро ответил он.

Сентябрь 2017 г. Вика

После выходных я ждала, что Кравцов расскажет мне о случившемся весной с одной из старшеклассниц. Хотя я уже сама кое-что разузнала об этом. Сестра пусть практически и не разговаривала со мной с сентября, потому что я всё делала не так, но об этом умалчивать не стала. Настя злилась на то, что я перестала быть той маленькой послушной девочкой, которая с открытым ртом внимала всем её басням. К тому же я не собиралась строить идеальную семью или хотя бы делать вид, что всё у нас хорошо. Не собиралась петь дифирамбы о том, какая она прекрасная сестра, потому что знала, что никакой она не ангел, просто хочет казаться такой.

И всё же заговорила первой я, а она не стала молчать в ответ.

Так я узнала, что в прошлом году в школе произошёл несчастный случай: одна из учениц покончила с собой, шагнув вниз с крыши многоэтажного дома. Никто не знал причин, побудивших её сделать это, но сестра рассказывала, что с Никитой и Матвеем разговаривал следователь. Говорили, что именно Никита стал последним, с кем общалась Маша.

Настя заверила, что он неплохой парень. Но меня его многозначительные взгляды настораживали. Не хотелось становиться жертвой и повторять историю Беллы Свон11, которую делили вампир и оборотень, но и походить на Ханну, героиню сериала «13 причин почему»12, я тоже не собиралась. Ведь смерть ничего не решает, однако выносить непрестанные издевательства и публичное высмеивание было бы слишком дорогой платой за обучение в элитной школе.

– Привет, – раздался голос надо мной.

На большой перемене я уютно устроилась в читальне с книгой и пыталась полюбить гордеца мистера Дарси, который делал вид, что ему нет дела до прекрасной, но бедной Элизабет13. Вообще, это была комната для отдыха, которую многие называли «аквариумом» из-за двух стеклянных стен, через которые можно было наблюдать и за теми, кто снаружи, и кто внутри. Здесь я иногда сидела после уроков, дожидаясь сестру, здесь зависала на переменах, читая книги, которые стояли на полках в общем доступе, кто-то здесь играл в настолки, кто-то слушал музыку, кто-то просто сидел, закрыв глаза.

Я любила читать, но большинство моих книг осталось в старой квартире, там теперь жили другие люди, а сестра не разрешила забрать библиотеку, поэтому я проводила время с любимыми героями подальше от классного серпентария.

– Привет, – ответила я, поднимая голову.

По периметру комнаты стояли круглые диванчики, а в центре каждого из них – какая-то пальма; получалось, что ты сидишь и релаксируешь под деревом в тени. Мне нравилось чувствовать себя так. Вот и сейчас я расположилась на одном из диванчиков, спрятавшись от всех.

Кравцов плюхнулся рядом и взглянул на обложку книги.

– Мало тебе классового неравенства в школе? Или ты мечтаешь о любви одного из местных мажоров?

– Дурак ты, Кравцов.

– Нет, я не дурак. Я кое-что узнал, и меня это нервирует.

Он кинул рюкзак рядом, откинулся на спинку, сложил руки на груди и вытянул ноги, закрыв глаза. У него плохо выходило играть наглеца. Короткая стрижка, прямой нос и приветливые серые глаза выдавали в Андрее самого доброго парня в мире. Вот поэтому-то ему все и садились на шею.

– Хочешь, чтобы я спросила?

– Да, – не открывая глаз, ответил он.

Я улыбнулась его самоуверенности и отложила книгу:

– Что ты узнал, Андрей? Давай рассказывай, потому что я тоже кое-что узнала.

– Что?

Кравцов подобрался и сел ровнее, готовый слушать. Заинтересовался. Значит, не так много он выяснил сам.

– Эта девочка совершила самоубийство, – зашептал Андрей, придвигаясь ближе.

Он обернулся посмотреть, не слушает ли кто-нибудь нас, потом опять повернулся ко мне и кивнул.

– Это и так всем известно, – ответила я. – Если честно, у сестры мне тоже не так много удалось выяснить, кроме самого факта. Она тоже сказала, что в этом как-то принимали участие Никита и Матвей, но никто не знает, что там на самом деле случилось. Говорят, она даже записки не оставила.

– А ещё я выяснил, что у неё была подруга, которая могла что-то знать.

– Откуда ты…

– Это сводная сказала, – нахмурился он.

Не знаю, то ли ему не нравилось её так называть, то ли сам факт существования неродных сестры и брата угнетал. Но каждый раз, когда он их упоминал, кривился.

– А ещё я узнал… и это куда серьёзнее и касается тебя.

– Ты меня пугаешь. Я следующая жертва Астахова? – Приложив руки к сердцу, я закатила глаза.

– Знаешь, Вик, я мог бы ничего не узнавать, никого не расспрашивать и спать спокойно.

Кравцов отвернулся и надулся, как рыба-ёж, ну, такая, знаете, с иголками, выпученными глазами и ртом, то открывающимся, то закрывающимся в поисках еды.

– Хорошо, что там ещё такого страшного? Ну ладно, Андрей, не дуйся.

– Как думаешь, почему тебя пригласили на тусыч?

– Ясное дело, что не за симпатичную мордашку. Я поэтому и не собиралась идти, знала, что не просто так. И Репин не просто так названивал и писал. Где только номер узнал…

Я посмотрела на свои руки, которые лежали теперь на коленях. Вообще, я думала, что буду тут держаться незаметно, протусуюсь хоть как-то последний год, никто не будет доставать новенькую, стану серой мышью; но я ей не была, и притвориться не получилось.

– Я узнал про игру, – сказал Андрей.

– Что? – я подняла на него непонимающий взгляд.

– Точно не знаю, какие условия и как ставки делают. Я здесь только с одним поциком общаюсь и с Ирой. Вот она и рассказала, но просила молчать.

– И почему же ты проговорился?

– Потому что мы с тобой простые ребята, а вокруг полно избалованных мажорских детишек.

– А может…

– Нет, Вик, я вроде понял тебя. Прошлые отношения и всё такое, тебе не до меня. И мне, в принципе, тоже не до тебя. Мне вообще ни до чего, хватает новой семьи за глаза. Больше головняков не надо.

– Значит, друзья? – неуверенно спросила я.

На самом деле у меня как будто тяжёлый груз с плеч свалился. В прошлой школе я встречалась с парнем, хотя об этом сейчас вспоминать не хотелось. В общем, моя первая любовь превратилась в драму, и теперь я никогда больше не собиралась ни в кого влюбляться. Пусть лучше парни держатся на расстоянии вытянутой руки, так с ними проще общаться.

Всё это мы с Кравцовым выяснили ещё на прошлой неделе, сразу после репетиции, потому что ему показалось, что я как-то странно на него смотрела со сцены, и он решил проверить, не запала ли я на него. Пришлось сказать, что не запала и западать ни на кого не собиралась вовсе.

– Друзья. И вот на этих основаниях я тебе говорю, что есть чат какой-то, где они всё это обсуждают. Типа закрытого клуба для избранных, – он сделал акцент на слове «избранных» и наигранно откашлялся.

– И что им надо?

– Веселятся. Ира говорит, выбирают девочку новенькую, к ним каждый год кто-нибудь приходит. И потом не знаю что. Издеваются… Может, весной девочка та как раз и пострадала от чего-то такого.

– А я в этом году новенькая…

Я нахмурилась, почувствовав, как брови сами собой сдвинулись к переносице.

– И что они собираются делать?

– Я пока не знаю.

– А мне кажется, я знаю. Здесь все помешаны на американских сериалах. Смотрел «13 причин почему»? Что-то не улыбается закончить так же.

– Нет, тут что-то другое, – задумчиво сказал он. – Вик, ты пока не выдавай себя. Давай посмотрим что и как.

Я открыла рот и вытаращилась на Кравцова:

– Хочешь, чтобы я червяком была? Вроде приманки? Красавчик, чё!

– Да тише ты, – зашипел Андрей, поглаживая свой шрам. – Это и нужно для того, чтобы ничего более серьёзного не произошло. Узнаем, что и как, а потом пошлём их всех. Или проучим. Мы же команда.

– Команда? Робин Гуд, блин…

Я вскочила с диванчика, всплеснув руками, потому что не знала, что ещё сказать. Всё это меня как минимум разволновало не на шутку. Одно дело узнать о какой-то мистической школьнице, которая рассталась с жизнью, но совсем другое – когда всё это касается лично тебя.

Книгу пришлось вернуть на полку, потому что прозвенел звонок. Мы схватили рюкзаки и, переглядываясь, как заговорщики, вышли из «аквариума».

– Я не смогу, – пробормотала я, когда мы с Кравцовым расходились по разным аудиториям.

– Поговорим потом, – бросил он.

– Хорошо, – согласилась я, хотя ничего хорошего в этом не видела.

Я и до этого не видела ничего хорошего в том, что перешла в школу, где учились детишки олигархов, а теперь тем более. Вот, значит, какие у богатых развлечения. Конечно, с возрастом игрушки становятся серьёзнее и реалистичнее. И ничего, если одна может сломаться или перестать функционировать, её всегда можно заменить новой.

Теперь каждый раз, когда ко мне подходил Репин со своими подкатами о том, что зря я отказалась от подтанцовки, мне тут же хотелось просто сбежать, чувствуя в его болтовне какой-то умысел. Но что я могла сделать? Спросить напрямую? Сказать, что всё знаю? Но мы же ничего конкретного с Кравцовым не знали, и никто не собирался нам ничего рассказывать.

При слове «игра» на ум приходил только спор, ну или как это назвать, когда мальчики выясняют, с кем будет новенькая. Сто раз выслушивала рассказы от Дашки про книги, в которых так всё и начиналось, поэтому всё это меня пугало до чёртиков.

Конечно, я доверяла Кравцову, потому что он рос в моей среде и парнем был вроде нормальным, который, если что, мог бы и накостылять Астахову и Репину, причём сразу двоим одновременно. Но ждать и молчать – это не про меня, поэтому я пристала к Семёну, с которым мы вроде бы тоже подружились. По крайней мере, иногда он давал посмотреть домашку и подсказывал на самостоятельных.

«Ты должен мне рассказать про чат игры», – написала я ему на последнем листке в тетради по алгебре.

По тому, как Семён заёрзал на стуле, я поняла, что парень определённо что-то знает. Но на листе вдруг появилось: «Я ничего не знаю. Что за чат?»

Конечно, Левшин боялся. Рыжий ботан в очках, который, кажется, давал списывать домашку ещё и некоторым слишком борзым типам в классе.

«Ты должен мне сказать. Я не проболтаюсь», – написала я в ответ.

Он опять заёрзал под пристальным взглядом учителя. Я видела боковым зрением, как Семён пытается посмотреть куда-то мне за спину, поэтому не удержалась и пихнула одноклассника под столом.

«Я не знаю», – выпучив глаза под очками, написал опять Сёма.

«Ты козёл, Левшин, – написала я. – Всё ты знаешь».

Пришлось отвернуться от него, желания общаться с этим трусом не было. Тут и по лицу всё можно было определить: парень знает и про игру, и про чат, только сказать не может. А возможно, ещё и сведения какие-нибудь передаёт им, потому что сидит со мной за одной партой. Так что оставался только Кравцов, которому тоже неохотно кто-то что-то рассказывал.

По-хорошему стоило выкинуть всё это из головы и зубрить алгебру, потому что главным в этом году были экзамены и поступление, а не выяснение отношений с избалованными мажорами.

Так что, проснувшись на следующий день после разговора с Кравцовым, я поняла, что не хочу никуда идти. Просто из постели не могу вылезти, пусть Настя хоть за руки вытягивает, но в школу я не пойду.

– Вика, ты чего? Вставай, быстро! – тут же нарисовалась сестра в проёме двери. – Опаздываем уже.

Я как-то вяло поморщилась, рассматривая идеальный макияж сестры, заглядывающей в гостиную, где я всё ещё валялась под одеялом на диване.

– Ты иди, я сегодня дома останусь.

– Что значит «дома останусь»? – Она деловито сложила руки на груди. Училка.

Но сестра тут же подскочила и присела на край дивана, приложив руку к моему лбу.

– Голова не горячая… – рассуждала она вслух.

– Дело не в голове, – пробурчала я в одеяло.

– Что-то случилось? Это одноклассники? Кто-то достаёт?

Настя – моя сводная сестра, у нас одна мама, но отцы разные, и раньше за ней не водилось такой заботы и трепетного отношения. А может быть, это я считала её всегда расчётливой стервой. Хотя чего она особенно рассчитывала… Подумаешь, квартиру какой-то папик помог купить, и теперь Настя пыталась оправдаться, что не продалась за жильё, выплачивая ежемесячно ипотеку, проявляя заботу обо мне и оформив опеку. Сестра будто старательно доказывала всем, что она хорошая, что не было никаких папиков, роли любовницы и по совместительству помощницы какого-то бизнесмена.

Но Дашка, подруга из старой школы, оказалась права: лучше жить с ней, чем отправиться в приют. А препираясь с Настей по любому поводу, выставляя напоказ свой подростковый максимализм, просто с жиру бешусь. Надо жить с сестрой в ладу. Ну хотя бы не спорить. Поэтому я просто сказала то, что думала:

– Насть, столько всего навалилось. Новая школа, ученики, нет друзей. Можно мне денёк побыть в тёплой норке? М?

Знала, что кошачьи глаза давно не прокатывали с ней, но по привычке состроила просительную моську. Сестра серьёзно посмотрела на меня, вздохнула и махнула рукой:

– Оставайся. Только напиши мне в середине дня, как у тебя дела.

– Ага, – улыбнулась я в ответ. – Не волнуйся.

Через несколько минут дверь за ней закрылась, а я так и не смогла уснуть, размышляла о Маше Соловьёвой, девочке, которая покончила собой, о Репине, Астахове и тех, кто тщательно скрывал причины её смерти. Наверное, близкие друзья парней что-то знали, только вот желания с ними общаться и что-то выспрашивать не было, вряд ли кто-нибудь что-то решится рассказать.

Ещё я думала о маме, которая оставила меня одну так не вовремя: последний год в школе, выпускной и мои проблемы с бывшим. Столько всего, а поговорить, прижаться к тёплому плечу и почувствовать, как тебя целуют в лоб, теперь можно было только во сне, да и то не часто.

А потом думала о том, что, может быть, всё, наоборот, сложилось лучше, чем могло бы. Там, в классе, остался Руслан, которого тяжело было видеть каждый день, а здесь пока никого не было, даже подруга у меня существовала теперь только в социальных сетях. Нет, конечно, Дашка жила всё там же и вполне сносно, просто виделись мы теперь реже. С начала учебного года – всего один раз. Поэтому я решила ей написать. Уж кто-кто, а Рогова, моя подружка из прошлой школы, точно могла бы разрулить всё и дать дельный совет.

Схватив телефон, я написала ей.

А потом надолго зависли три точки.

Прошло долгих пять минут, за которые я решила, что написать, потом передумала писать вообще, а потом всё же уговорила себя спросить совета у подруги. И только я собралась это сделать, как от неё пришло сообщение.

Но писать казалось долго, поэтому я надиктовала голосовое и отправила ей. Долгое молчание подруги заставило вылезти из-под одеяла и прошлёпать в кухню, чтобы сделать кофе. Я нажала кнопку на кофеварке и, притопывая ногой, слушала гудение агрегата.

И потом ещё одно:

Блин, вот типичная Дашка. Из всего моего рассказа она выбрала одно имя и спросила то, что её больше всего интересовало.

Я ожидала услышать от Даши что угодно, но только не пожелания поднять попу и действовать как стерва, крутить-вертеть парнями, которые могли подтолкнуть ту девочку к шагу с крыши. Не зря она про Кравцова спросила, мысли у этих двоих рождались одинаковые.

Честно говоря, про Руслана говорить не хотелось. В такой день, когда ты хочешь отдохнуть, совсем не светит вспоминать, что вас с бывшим развело в разные стороны.

Ей было смешно. А мне – нет.

Вообще, с Дашкой мы дружили со второго класса. Она пришла к нам учиться, когда их семья переехала в соседний дом. И мы сразу привязались друг к другу, ходили вместе в школу и из школы, болтали, смеялись. Я очень радовалась, что нам интересно вместе. До этого мама заставляла общаться с отличницей Алиной, которая мало разговаривала и всё время думала только об уроках. С ней было скучно, так что, когда появилась Даша, я поняла, что такое настоящая дружба. Весёлое тогда было время, никаких тебе парней и сложностей, связанных с ними.

После моего переезда медленно, но верно мы с Дашкой стали отдаляться друг от друга. Наверное, так со всеми друзьями происходит, к тому же я видела, что ей некомфортно со мной разговаривать про смерть мамы и утешать. Всем хочется веселья, а не вот этого унылого болота, в котором оказалась я. Она всё лето пыталась меня вытащить то в парк, то в центр, то в кино, а я хотела побыть дома, снова и снова перебирая мамины вещи и общие фотографии.

А про Сафина она зря напомнила, его мне хотелось забыть побыстрее, да и не думать о парнях совсем, но они сами не давали возможности забывать о себе. Вот и Кравцов нарисовался в чате.

Я не ответила, потому что не знала, что ему сказать. Меня не пугал интерес со стороны парней, но пугало то, что за этим стояло. Жертвой быть я не привыкла, поэтому хотелось узнать скорее о том, что происходит. Именно поэтому я и осталась дома, где никто не мешал думать и тупить в потолок.

Жаль только, что мысли всё время ходили по кругу, и Астахов в них казался неприятным и мерзким. Вспоминались его взгляды там, в зале, и натянутая улыбочка, как у Пеннивайза14.

Думала я о многом, долго и пришла к выводу, что хочу держаться от всего этого подальше. Быть невидимой, как в том фильме «Как стать принцессой»15, где до всей этой шумихи с новым статусом Мию никто не замечал.

И я честно пыталась несколько дней подряд не высовываться, меняла направление движения, когда видела на горизонте Репина. Уходила от него, когда он догонял, нагло клал руку на плечо и говорил что-то смешное. Только эти невыносимые репетиции два раза в неделю я не могла отменить, а очередная приближалась слишком быстро.

Я даже теперь не оставалась у сестры в классе, когда ждала её после уроков. Скрывалась в «аквариуме». Там делала уроки или читала, пока она меня не звала, чтобы ехать домой. Для Насти же придумывала отговорки о том, что устаю от людей и их излишней жалости. Срабатывало.

Но если я пыталась избегать их, они почему-то, наоборот, искали встречи со мной, и этого я никак не могла изменить. Школа хоть и была большой, но спрятать от любопытных глаз не могла. Даже в библиотеке, между стеллажами, Астахов меня нашёл. Я сидела на широком подоконнике, подложив под спину рюкзак и свесив ногу, надеясь, что юбка не слишком сильно оголяла бедро.

– Вот ты где, – хрипловато заметил Никита, будто знал, что я специально прячусь.

Голос у него был низкий, но мягкий, пробирающий до мурашек, как у маньяка. То есть мне такой мягкий баритон казался слишком нежным и пугал.

– Где? – повторила я на автомате, всё ещё находясь в книге.

– Привет.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза:

– Привет.

Парень нервно потёр руку о ткань джинсов, скинул капюшон толстовки и чуть улыбнулся, придерживая лямку. Нет, не рюкзака: за спиной висел кофр с гитарой. Ладонь он протягивал мне.

Я взглянула на неё и тут же спросила:

– Чего тебе?

Видеть Астахова в повседневной одежде в сумраке библиотеки, между полок, где свет от окна позволял разглядеть, насколько у него синие глубокие глаза, было непривычно. Он предстал передо мной тёмным рыцарем в удлинённом худи, чёрных джинсах, кедах и с этой своей загадочностью.

– Я… э-э… как насчёт дополнительных репетиций?

Я посмотрела в книгу, будто она могла как-то помочь.

– Слушай, короче, мне не улыбается опозориться на этом концерте. Учителя, родители, ученики, наконец, – его рука с тонкими длинными пальцами жестикулировала, подстраиваясь под темп слов.

– Пять минут позора тебе не повредят.

– Что?

От неожиданности он замолк. Я и сама притихла.

Мне вовсе не хотелось его уязвить или как-то оскорбить, я просто сказала то, что думала. А думала я, что этот парень ужасный сноб, которому нет дела до тех, кто копошится у него под ногами. Именно таким я его видела каждый день – высокомерным и отстранённым.

– Подожди, – нервно усмехнулся он. – Давай сначала. Я тебя чем-то обидел?

В ответ он услышал тишину.

– Я не сам вызвался подыграть тебе, насколько ты помнишь. И никак не хотел мешать твоему талантливому исполнению. Просто обстоятельства сложились так…

– Твой друг это подстроил, – не выдержала я.

– Я тебе не нравлюсь, – скорее уточнил, чем спросил он.

– Да. То есть нет. Не знаю. Пытаюсь быть осторожной, – наконец честно призналась я, хотя не собиралась быть с ним честной.

– Со мной?

Он так искренне улыбнулся, что я дёрнулась, и книга упала с колен. И конечно, сначала каждый решил проигнорировать то, что она упала. Не хотелось вместе кинуться её поднимать, чтобы не выглядеть максимально глупо, как в Дашкиных романтических комедиях. Но получилось так, что мы всё же оба потянулись за книгой. Никита оказался первым и подал её мне.

– «Цветы для Элджернона», – прочитал он название. – Интересная?

– Хорошая, – ответила я, забирая книгу.

– М-м… Так что насчёт порепетировать дополнительно? Можно пойти в «аквариум», там никого нет.

– Зачем тебе это? – спросила я, опустила обе ноги на пол и поправила юбку.

– В смысле? Сказал же, хочу хорошо выступить.

– И всё?

– А что ещё? – неуверенно спросил он.

– Не знаю… – отмахнулась я. – Я здесь ничего не знаю. Всё новое и непонятное.

– Меня не надо бояться, – хмуро ответил он, пиная носком кеда угол стеллажа. – Я не съем.

– Подавишься? – улыбнулась я.

Он хотел что-то сказать, чтобы ответить на мой подкол, но промолчал.

– Пошли, – сказала я. – Так и быть, а то жалко твою репутацию. Что скажут родители и ученики?

– Вы так любезны, – подыграл он мне, склоняясь так легко и непринуждённо, что вписался в придуманный мной образ печального рыцаря.

Астахов оказался совсем не таким, как я его себе нарисовала. Нет, он не юморил всё время и не пытался создать непринуждённую атмосферу, потому что мы не знали друг друга и просто притирались, но я чувствовала себя спокойно с ним, чувствовала, что мне не надо кого-то играть и всё время улыбаться.

Даже когда он решил спросить о маме, я просто сказала, что это не его дело. В ответ Никита молча согласился и больше не задавал подобных вопросов, хотя иногда смотрел так, что хотелось всё ему рассказать.

Мы стали репетировать практически каждый день, что категорически не нравилось Кравцову, который считал, что я запутываюсь в сетях игры, о которой мы так пока ничего и не узнали. Но я знала, что репетиции были нам нужны, поэтому старалась быть осторожной.

Андрей иногда приходил на репетиции и следил за Астаховым, как Шерлок16, выискивая улики и ошибки, что привело к неудобному разговору и вопросу, на который я не хотела отвечать:

– Он твой парень?

В этот раз мы решили репетировать в актовом зале, который для нас открыла завуч. Всё шло нормально, как обычно, пока он не задал этот вопрос. Я не сразу сообразила, о ком спрашивал Никита, пока складывала вещи на сцене и готовилась.

– Кто?

– Слушай, давай без этого, – нахмурившись, сказал он.

– Ты про Кравцова? – уточнила я.

– А есть ещё кто-то?

Если голос у Астахова и был мягким, то вопросы он задавал совершенно противоположным, не терпящим возражений тоном.

– Знаешь, это вообще-то тоже не твоё дело. Но чтобы ты больше не задавал мне таких вопросов, отвечу один раз: нет и нет.

– А…

– Нет, больше никаких глупых вопросов. Сам говорил, что это только ради того, чтобы хорошо выступить, а не наводить мосты, – отрезала я, показывая пальцами воображаемые кавычки. – Так что давай настраивай свою балалайку, и будем петь.

Он всего лишь уныло усмехнулся и стал наигрывать мелодию на гитаре.

– Слушай, а по теме вопрос можно? – уточнил Астахов, подкручивая струны.

– Что? – снисходительно поинтересовалась я.

– Ты песню Zaz17 выбрала, думаешь, никто не знает французского? Или загуглить не сможет?

– Мне пофиг, – усмехнулась я, отвечая на его проницательный взгляд. – Это моя личная позиция, если хочешь знать.

– М-м-м…

Не знаю, что думал Астахов о моей враждебности, но полностью отпустить контроль я не могла, да и Андрей постоянно напоминал, что они наши враги, поэтому мы должны быть начеку. Так что я старалась относиться к репетициям только как к репетициям, но всё же иногда серьёзный профиль Никиты, его сосредоточенный вид, когда он играл на гитаре, и голос не давали покоя, причём даже во сне. Я его боялась, это факт.

А потом всё запуталось ещё сильнее.

Он начал мне подпевать в припеве, и Варваре Андреевне это понравилось, завуч так воодушевилась, что решила одну из песен поставить последним номером, чтобы точно у всего педагогического коллектива вышибить слезу. Это злило меня целый день. Но эмоции тогда были всего лишь цветочками: ягодки выросли, когда завуч объявила, что после потрясающего выступления в школе наш номер было решено отправить на районный концерт. И мне пришлось провести в обществе Астахова ещё пару дней, хорошо хоть в присутствии завуча.

Но, к счастью, и это мероприятие закончилось удачно. Мы, выдохнув, вышли из Дома культуры, где провели в общей сложности часа четыре, пока ждали своей очереди, а потом выступали.

– За мной приедет водитель, – сообщил Никита, когда мы остановились под крышей у входа.

На улице лил дождь, начало октября выдалось пасмурным и серым, солнце забывало выглядывать из-за туч, а те безжалостно поливали нас водой каждый день. Так что бежать по лужам до остановки в новых ботинках совсем не хотелось.

– Если не хочешь ехать со мной, могу дать зонт, но он тоже в машине, а водителя пока нет. Он написал, что стоит в пробке и задержится. Сама знаешь, в такую погоду…

Никита что-то ещё говорил, но я просто отрезала:

– Хорошо.

В тот раз не только дождь заставил меня так ответить. В этом был повинен и отличный тёмный костюм, который сидел на Астахове элегантно, делая фигуру более мужественной. А может, мне просто хотелось продлить это мгновение, когда я чувствовала себя окрылённой из-за бабочек в животе. Хотелось в тишине смотреть на то, как ветер развевает его волосы, а глаза становятся темнее. И всё же после ответа я отвернулась. А он смотрел на меня.

– Ты сегодня отлично пела, – смущённо проговорил он, когда я встретилась с его взглядом. У него на щеках, чуть ниже скул, показались красные пятна.

– Спасибо, – тихо ответила я.

– И платье у тебя красивое, – он махнул рукой и облизал губы.

– Спасибо, – я отвернулась, чтобы ещё раз убедиться в том, что дождь льёт стеной, а ветер сдувает капли и бросает их в лицо.

– И причёска тоже…

– Никита…

Я не знала, что хотела сказать, да и не успела, потому что в этот момент он взял прядь моих волос, выбившуюся из причёски, заправил за ухо, а ладонь оставил на щеке. Она горела под его рукой, но я смотрела во все глаза на Астахова, во взгляде которого плескалось что-то вроде смеси нежности, страха и отчаянья. Я видела, как он наклоняется ближе ко мне, знала, что сейчас он меня поцелует и… испугалась.

Сделала шаг назад, уклоняясь от ладони, ещё один, ещё, развернулась и побежала прочь, не замечая хлеставшего по лицу дождя. И только на остановке я прикоснулась к щеке, которая всё ещё пылала.

Мокрая и встревоженная, я вернулась домой, упала на диван и расплакалась.

Май 2018 г. Никита

Машина остановилась на подъездной дорожке возле самых дверей дома, проект которого воплощали в реальность ещё мать с отцом. И хорошо, что нет в нём никаких эркеров и колонн, как у многих моих друзей. Куда лучше стиль лофт: много света, окон, необычная форма, высокие потолки и минимум перегородок. Дом одновременно напоминает куб и в то же время не напоминает ни одну из геометрических фигур. Я его люблю – может быть, потому, что к нему приложила руку моя мама, которой уже нет.

И сколько бы мачеха ни пыталась здесь что-то изменить, он всё равно остаётся тем самым нашим домом, где мы когда-то были счастливы втроём.

Не то чтобы сейчас мы несчастливы. Счастливы, но не так, как несколько лет назад. Тогда было совсем другое время, кажется, даже совсем другая жизнь. Отец много разговаривал со мной, смеялся и не прятался на работе или в кабинете, а мачеха не стыдила за поведение и неуважение к отцу. Единственным лучиком до появления Вики была малая, дочь отца и мачехи.

Пытаясь сбежать от проблемы, я мог бы и дальше предаваться размышлениям и воспоминаниям, но пришлось прерваться и прочитать сообщение.

Сначала я не понял, о ком он спрашивает и что за вопрос вообще. «Она» могла быть кем угодно, хотя почему-то, когда ответ появился в голове, остальные варианты отпали.

Я вышел из машины и почувствовал, как кто-то накидывает на плечи что-то тёплое: водитель предложил пиджак, но я отказался:

– Не надо, здесь пять метров. Не холодно.

– Хорошо, Никита, я жду в кухне, – предупредил начальник охраны.

– Да, – автоматом ответил я, заходя в дом и поднимаясь на второй этаж к себе.

Вопрос Матвея не давал покоя, поэтому я нажал на вызов, повинуясь ритму длинных гудков, которые убили сегодняшнее утро.

– Слушаю, – проскрипело немного погодя в трубке.

– Что за вопрос? – без предисловий начал я.

– Э… так она у тебя?

– Кто? Вика?

– Нет, блин, канцлер Германии.

Он был в своём репертуаре.

– Зачем она тебе?

У меня не было привычки отвечать вопросом на вопрос, но странность вопроса Репина заставила быть подозрительным. Возможно, Матвей что-то знал о том, почему она ушла, но не говорил? Или это он всё спланировал, уговорил её? Но ведь… Нет, она не могла. Только не она.

– Чёрт, чувак, просто скажи, что у вас всё ок и она у тебя. Или…

– Или что?

Мы оба замолчали.

– Ладно, – наконец заговорил он. – Милка сказала, что всё получилось.

– Что получилось? И почему Милка тебе сказала?

– Ладно, Никитос, ты выиграл, и все дела. Только скажи, Вика у тебя сейчас?

Я послал его подальше в грубой форме и нажал на отбой. Откинув телефон на кровать, сел в изножье и сжал руками виски.

Вот мерзавец, у него и тогда все мысли были только об игре. Все мысли о том, каким останется его статус, и ни одной о том, как будет чувствовать себя девочка после того, как вся школа узнает её самую сокровенную тайну. Если бы он был рядом, я бы его удавил. И зря я этого не сделал тогда.

«Выиграл? Может, она думала, что это всё ради игры?» – подумал я.

Я стёр со лба липкий пот, вдруг появившийся там от такого предположения. А ведь именно оно, скорее всего, являлось верным. Так она подумала, когда писала: «Ты получил то, что хотел…»

Что я хотел сейчас сделать, так это с радостью что-нибудь разбить, сломать, одним словом, выплеснуть всё, что накопилось с утра, на кого-то или на что-то, что плохо стояло, лежало… Но я всего лишь схватил телефон и, набрав номер, опять прислушивался к ненавистным гудкам.

– Фа? – глухо спросил голос, кажется, его владелец что-то жевал.

– Где она?

– Почему ты решил, что я могу знать? – теперь он говорил куда более внятно.

– Потому что я не дебил. Устраивает ответ? Где она? – повторил я.

В трубке что-то зашуршало, потом послышались шаги, и наконец я услышал ответ.

– Что у вас случилось? – Кравцов почему-то всегда попадал в точку.

Я знал, что они не встречались и не пахло там никакой романтикой, но что-то всё же их объединяло, и она доверяла ему больше, чем мне. Хотел бы я быть сейчас на его месте, просто чтобы знать, что происходит.

– Это так важно, мать твою? Я просто спросил, где она. Ты ответишь?

– А…

– Репин прислал сообщение, он не знает, где Вика. Я, если честно, сильно удивлён тому, что он её разыскивает.

– Она должна была уехать к нему утром, – вдруг выдал Андрей.

– Что?

Я вскочил с кровати и метнулся к двери, но потом развернулся и подошёл к столу, схватил первое, что попалось под руку, продолжая разговор.

– Она хотела отомстить вам обоим, – услышал я тяжёлый вздох. – За Машу и всех девочек.

Это прозвучало так, словно он просто взял и сжал моё сердце, как эспандер, только вот разжиматься он не собирался.

С фотографии на полке на меня смотрела мать, и взгляд был укоризненным и обвиняющим, хотя она и улыбалась. Мама всегда говорила: «Помогай слабым, но сам будь сильным». Говорила: «Верь в лучшее, не помни зла». Вот только вера эта всегда колебалась.

– Что значит… – всё же выдавил из себя я.

Вдруг понимая, что наговорил этой ночью много всего такого, что долго просто держал в себе, считая, что это только моя боль и проблемы. Наговорил кучу нежностей, который теперь казались пошлостью и дерьмом собачьим.

– Ник, я говорил ей, что это не решит ничего. Эта ваша игра…

– Я не играл, – лишь бросил я.

– И она разозлилась… и хотела проучить… и должна была уехать к Репину от тебя… и с ним… ну, в общем, тоже. Сказала, чтобы вы оба поняли, как это больно.

«Больно? – подумал я. – Да, сдохнуть хочется…»

– Понятно. Где она сейчас?

С трудом владея голосом, я откашлялся и постарался говорить ровнее.

– Не знаю, что у вас произошло, но она позвонила утром и сказала, что не может. Что, как и обещала сестре, едет к тётке.

– Я могу с ней как-то связаться?

Всё, чего я хотел, – просто поговорить, посмотреть на неё, понять, что всё не так плохо, как я нарисовал себе в голове. Я и раньше боялся поверить в то, что всё это реально, а теперь… Теперь просто хотелось хотя бы услышать её голос.

– Думаю, пока не сто́ит.

– Пошёл ты!

Отключившись, я отбросил телефон и сломанный пополам карандаш, который почему-то оказался у меня в руках.

– Твою мать… – повторил я, врезав кулаком по створке узкого шкафа, которая гулко скрипнула, но не проломилась, лишь дверка чуть провисла на петлях.

«Дурак, долбаный дебил», – стучало в башке.

Схватив футболку, я вышел из комнаты, спустился в кухню, выравнивая дыхание и потирая костяшки.

Начальника охраны я услышал ещё с лестницы, он что-то говорил про горячий кофе и тихо посмеивался. Когда я появился в дверях кухни, он вскочил и засуетился, поправляя костюм и отодвигая чашку. Сказал, что они готовы, если я готов. А я смотрел на него, не видя, отсутствуя здесь и сейчас.

Спрятав руки в карманы, я подошёл к стеклянной двери, ведущей на веранду, и уставился на макушки деревьев, которые уже немного позеленели с приходом весеннего тепла, обновились, задышали глубже, впитывая свежий новый воздух.

– Мы никуда не едем, – не отрываясь от картины за окном, просто сказал я.

– Но как же… – не договорил Алексеич.

Он отражался в стекле и ждал, опустив голову, что я отвечу.

– Я её нашёл. Всё хорошо.

– Никит, а…

Знал я, что отец часто, уезжая, просил приглядывать за мной, чтобы я не наделал глупостей. Иногда Алексеич разговаривал со мной, когда мне было ещё лет тринадцать и я оставался совсем один в доме. Отец боялся, что у меня съедет крыша. Мы же непонятные подростки, можем сделать что-то такое, отчего родители будут чувствовать вину и стыд.

Но те дни давно ушли, так что особенно обсуждать нам теперь было нечего.

– Вы свободны, – остановил его я, всматриваясь в тревожный взгляд охранника. – Да, и… этого парня оставьте, только скажите, чтобы не забывался.

– Хорошо.

Может быть, всё это казалось странным, не зря же он кинул быстрый взгляд на домработницу, которая так же быстро пожала плечами в ответ, но мне было всё равно. Передо мной распахивала двери липкая пустота, отпустившая на короткий срок своего заключённого, будто смеясь над его радостью от освобождения, и опять заполучившая его назад – сло́мленного и слабого.

– Я приготовила завтрак, – будто оправдываясь, сказала домработница.

– Спасибо, выпью кофе.

– Никита, давай хотя бы тост сделаю с сыром? – вкрадчиво спросила Галина Петровна.

– Хорошо, – ответил я, усаживаясь на высокий стул у островка в центре кухни.

Есть не хотелось и кофе – тоже, всё будто замерло, застыло. Лишь память услужливо подкидывала картинки начала учебного года, где Вика вот так же давала мне под дых своим холодным безразличием.

Не знаю, что на меня тогда нашло, почему я вдруг решил, что имею право её поцеловать, да и вообще… Наверное, во всём был виноват адреналин, бурливший в крови после выступления перед большой и незнакомой аудиторией. И оглушающие продолжительные овации. А может, она с улыбкой на губах, счастливая, что я редко наблюдал, пока мы репетировали номер.

Всё это меня как-то встряхнуло, заставило оглядеться вокруг. Посмотреть на дождь, каплями собиравшийся в лужи, круги от каждой дождинки, брызги от автобусов и машин, разноцветные зонты прохожих, влажность осеннего воздуха и девушку, которая всё время говорила, что я молодец, сыграл без ошибок, что отлично играю вообще.

И я подумал, что самый классный способ разделить эту радость с ней – поцелуй. Просто взять и поцеловать её немного полные яркие губы, которые она перед выступлением так яростно кусала, волнуясь. Но она вздрогнула, как от удара, когда я прикоснулся к ней, и убежала в дождь. Даже ливень не смог её удержать.

Оставалось лишь мысленно надавать себе по щекам и назавтра же пойти к ней объясняться. Сказать, что это всё на эмоциях, что не собираюсь ничего такого больше делать и пугать её. Надеялся, что прокатит, потому что я обещал её сестре. Хорошо же я собирался присматривать за Гончаровой-младшей. Конечно, если что, я бы сказал её сестре, что старался быть рядом, но выглядело бы это глупо.

Ждать следующего дня оказалось тошно и долго. Но я решил подойти и сразу расставить всё по местам, извиниться и всё такое, но она смогла меня удивить. И не только удивить, а просто взбесить.

Не успел я войти в школу, как увидел их, стоящих у стены недалеко от стенда с наградами учеников. Вика прислонилась спиной к стене и крутила прядь волос, а рядом, делано усмехаясь, опираясь о стену плечом, стоял Репин. Он, как обычно, нагло подкатывал, используя свои тупые шуточки, от которых девочки в школе теряли дар речи, краснели и готовы были растечься лужей. Но Вика вдруг рассмеялась, потом посмотрела на меня и с улыбкой вернулась к разговору с Матвеем, ухмыляясь и совершенно не теряясь рядом с парнем.

Я резко свернул к раздевалке и, не оборачиваясь, двинул дальше.

– Ник, чё там новенькая? Как выступление? – Гарик нагнал меня и пихнул кулаком в плечо.

Я промолчал, но после недолгой паузы ответил:

– Всё нормально.

Друг нахмурился, чему-то улыбнулся и внезапно напел:

– Несмотря на милое личико, грудь «единичка», грудь «единичка»…

Я хохотнул, а он продолжил:

– Или всё-таки «забирай меня скорей, увози за сто морей…»18

– И получишь восемь лет, восемнадцати ей нет, – закончил я его утреннюю распевку, в ответ Гарик просто заржал.

– Кого это останавливает? – заметил он, когда мы оказались у двери в класс.

– Никого, и зря, – отозвался я, отмечая про себя, что вот и ещё один повод поговорить с Викой, хотя бы попытаться объяснить ей, что за человек Репин.

Про игру, конечно, говорить я не собирался. Её сестра работала в школе и могла – я точно знал, что она могла, если что-то узнает, – поделиться этими знаниями с другими учителями. Никто из взрослых однозначно не должен был знать о том, как их детки иногда развлекались и к чему это может привести.

Всю алгебру я решал не примеры, а уравнение с неизвестными. И по-любому выходило, что себя я должен буду привести к зеро. Опять.

– Между вами что-то произошло? – зашептал Гарик рядом.

– Что? – не понял я.

– Ты сейчас дыру у неё в затылке проделаешь взглядом. Или это гипноз? – Он беззлобно хохотнул.

– Всё сложно.

Именно так всё и было, потому что никто не мог сказать правду, никто не хотел быть замешанным во всём этом. И уж тем более никто из них не хотел вспоминать то, что произошло весной. Проще было уйти в сторону и позволить мне взять всю вину на себя. И в этот раз получалось примерно то же самое. Только теперь я хотел остановить их.

Решение подойти к ней на перемене перед географией казалось мне правильным, но, выскочив следом за Викой из класса, я не успел её догнать – меня перехватила Скворцова, от которой не так просто отделаться.

– Никит, подожди, – она потянула меня за рукав пиджака.

– Мил, я тороплюсь, – попытался отмазаться я.

– И куда же ты так спешишь, что нет времени поболтать с любимой подругой?

Я закатил глаза. Когда она так начинала говорить, то ничего хорошего ждать не стоило. К тому же мы и правда давно не болтали, а уж тем более…

Дружили мы давно. Когда нам было лет по пять, наши мамы отправили нас на бальные танцы, как бы это стрёмно ни звучало. Но когда ты сам ещё не умеешь соображать, а из тебя хотят вырастить прекрасного послушного ребёнка, то ты выполняешь всё, что просит мама, чтобы не расстраивать её. Маме нравилось меня водить туда, повторять движения дома и потом шить красивые костюмчики, болеть на соревнованиях. Мы терпели это вместе с Милкой, она выполняла роль партнёрши на отлично, и пару раз мы даже занимали призовые места на городских соревнованиях, пока нам не исполнилось по двенадцать. Тогда мамы не стало, и всё изменилось.

Тогда Скворцовой нашли другого партнёра, а мне – другую секцию. Только общаться мы не перестали, дружили в школе. А после того как распалась их пара с Малаховым, года полтора назад, наша дружба вышла на новый уровень. Не помню, когда точно, на какой из вечеринок это всё закрутилось. Просто мы проснулись у меня в постели голые. С того дня нам неплохо удавалось совмещать дружбу и постель. Никаких обязательств, никаких оправданий – так предложила сама Мила. Только вот я не знал тогда, что каждая девушка всё равно в душе надеется на что-то большее.

– Я… просто… поговорить надо было. Ладно. Что ты хотела?

Мы остановились посреди коридора, и ученики обходили нас, спеша по своим делам. Я всё ещё надеялся, что смогу успеть найти Вику в «аквариуме».

– Слушай, – она чуть понизила голос, – у вас там всё, репетиции закончены?

– Да. Вроде бы концертов больше не будет, – нетерпеливо ответил я.

– Тогда, может быть, заедешь вечером к нам?

– Зачем? – вопрос вылетел прежде, чем я успел сообразить, о чём она.

Скворцова насупилась, сложив руки на груди. Знал я этот её взгляд, после которого сыпалась фигова туча обвинений во всех смертных грехах, поэтому стоило тут же согласиться с ней или сделать то, что она просит.

– Послушай, Мил… – начал я.

– Что, запал на новенькую? Или это стратегия такая? – съязвила подруга.

– Стратегия, – ухватился я за слово.

– А я думала всё: репетиции закончились – временно свободен.

– Я свободен, точнее… Мил, как ты себе это видишь? Я вроде бы пытаюсь понравиться девушке, а сам еду к другой.

– Раньше тебя это не останавливало, – напомнила она. И было всегда именно так.

– Просто ставки в этот раз выше, – попытался отмазаться я.

– Да, конечно, – усмехнулась она. – Смешно, Ник, сначала бьёшь себя в грудь и не хочешь участвовать, а теперь собираешься от сладенького отказаться ради игры.

Выглядело это действительно так, как она описывала, и оправдаться в такой ситуации мне не удалось бы. Со стороны казалось, что я хочу просто выиграть у Репина. Но на самом деле я просто хотел вывести из игры Вику. И если бы мы просто начали встречаться, я бы смог её защитить, а игра распалась, ещё не начавшись. Вот если бы я уломал Гончарову ещё во время репетиции… Или она бы запала на меня сразу… но она испугалась поцелуя.

Я должен был выиграть, чтобы защитить её от слухов.

– Всё изменилось.

– Она тебе нравится.

И это был не вопрос. Мила надула губы, рассматривая меня, пытаясь поймать взгляд, и я позволил ей это.

– Смотри не заиграйся, как в прошлый раз.

На этих словах она резко развернулась, так что скрипнула подошва кед, и пошла по коридору на следующий урок, не оборачиваясь, собирая лишь восхищённые взгляды всяких придурков. А мне пришлось сначала привести дыхание в норму, отвлечься и не думать о том, что случилось с Машей Соловьёвой. И если раньше мне казалось, что всё скоро забудется, как обычно происходило, то почему-то именно в этот раз никто не хотел ничего забывать.

Конечно, это была не просто расстроенная девочка, о которой ходили сплетни и про которую писали гадости на асфальте и в социальных сетях. Этой девочки не было в живых. Только вот никто не знал реальной причины её поступка, а я, к сожалению, знал всё.

День тянулся слишком долго, а случай поговорить с Викой выпал только перед последним уроком, потому что, кажется, она меня избегала. То не приходила в класс, пока не прозвенит звонок, то кидала рюкзак и уходила куда-то с Кравцовым, который жутко меня бесил, отираясь всё время рядом с ней. Но я всё равно нашёл удобный случай.

– Надо поговорить, – просто сказал я, решительно подойдя к её столу, пока она вытаскивала учебник.

Не обращая ни на кого внимания, я навис над её партой, упираясь в столешницу руками. Она же оглянулась на моих друзей, потом только посмотрела на меня, продолжая делать вид, что ничего не происходит.

– Это шутка какая-то очередная?

– Нет. Пожалуйста, давай выйдем, – попросил я.

– Мне это неинтересно, – менее уверенно ответила она, отворачиваясь к Левшину.

– Может, лучше… – проблеял этот ботан, сидящий за партой.

– Семён, не обращай внимания на Астахова. Что ты там говорил?

Левшин заткнулся, напоровшись на мой взгляд. Эта рыжая крыса стучала всем, на всех и всегда. Его любили учителя, но ненавидели одноклассники. Передо мной он предпочитал лебезить и преклоняться, за что я ненавидел его ещё больше.

– Знаешь, Вик, мне надо подойти к классной по одному вопросу… – он встал и попятился к выходу, как обычно показывая, что он тут ни при чём.

Ей ничего не оставалось, как пойти со мной в коридор, чтобы не привлекать ещё большего внимания. Вика обошла парту и вышла в дверь. Я же, не справившись со своими загонами, выскочил следом и схватил её за локоть. Я притащил её в холл, где грубо толкнул на диван и отвернулся, чтобы сразу не наговорить гадостей.

– Прости, – бросил через плечо, сам не понимая, что меня сейчас бесило больше всего: то, что она думала, что я над ней прикалываюсь, или то, как она со мной разговаривала после всего.

– М-м-м… Ты умеешь извиняться. Надо же, – я слышал, как дрогнул её голос, хотя она и пыталась выглядеть так, как будто её это всё веселит. Но я заметил, что главное её оружие – сарказм, который не всегда помогает скрыть то, что на самом деле волнует.

Я повернулся и попытался найти её взгляд. Кажется, глаза у неё блеснули, но она отвернулась, пряча их.

– Вика, прости меня, пожалуйста, – повторил я более спокойно. – Я виноват.

Она помотала головой:

– Подожди, ничего не говори.

Я подошёл ближе, но возвышался над ней, словно пытался подавить.

– Слушай, я не должен был тебя так сейчас хватать и…

В кармане нашлась какая-то бумажка, я машинально скрутил её в шарик и стал катать между пальцев, продолжая говорить:

– …и пытаться поцеловать тебя вчера.

Она нахмурилась, но всё ещё не смотрела на меня.

– Всё нормально. Не надо, – сказала она, но я видел, как задрожала её нижняя губа.

Она встала, поправила юбку и жилет, теперь оказавшись со мной на одном уровне. Казалось, Вика взяла себя в руки и пыталась вести себя более непринуждённо и легко.

– Это всё?

– Значит, со мной тебе противно говорить, а ему можно улыбаться?

– Ты о чём? – насторожилась она, присаживаясь на подлокотник диванчика.

– Вик, ты его не знаешь.

Мысли путались. Если перед разговором я знал, что хочу сказать, то теперь в башке была каша. Мне хотелось рассказать о Репине всё. Всё, на что он был способен, что он мог наговорить или сделать. Вот только не знал, с чего начать и как всё представить ей.

– Я и тебя не знаю. Чем ты лучше?

Ужасно бесил этот её надменный тон, которым она всё время говорила.

– Ты мне нравишься, – выпалил я.

– А ты мне нет.

Она вздёрнула подбородок и встретилась со мной взглядом.

– А мне кажется, мы нашли что-то общее. И всё было хорошо, пока я… Конечно, ты говорила, что без подкатов и это просто репетиции…

Она что-то пробурчала себе под нос, но я не расслышал.

– Но теперь они закончились. И я бы хотел с тобой встречаться.

Я выдохнул, но тут же напрягся, слыша тишину в ответ. Я никак не мог понять, что она думает, что у неё в голове и что она за человек. Раньше я себя так никогда не чувствовал с девушками. Я дико нервничал, причём не понимал почему.

– Слушай, я не знаю, что у тебя там было в старой школе, и я не хочу на тебя давить.

Я уже пытался сказать что-то дальше, но она опять прервала.

– Матвей тоже хочет встречаться. Как будете делить?

Жёсткость в её голосе никуда не пропала.

Я сглотнул, вытащил руку с комочком бумаги из кармана и попробовал попасть им в урну, стоящую у противоположной стены холла. Промахнулся.

– Выбери сама, – наконец ответил я таким же тоном.

– Мне не нужны отношения, – отрезала она.

Я затолкал руки в карманы брюк и прошёлся вдоль дивана, выглядывая в коридор, где делал вид, что не подслушивает, Гарик. Подмигнул ему и повернулся опять к Вике.

– А как же твоя глобальная цель «мир во всём мире»?

– Ты шутишь? Я же прикалывалась над тобой, – наконец улыбнулась она.

– Но говорила ты серьёзно. И эта мысль, что мир будет, когда все станут счастливы…

Она молчала в ответ, и я понял, что мне удалось её зацепить или хотя бы дезориентировать.

– А чтобы каждый человек стал счастлив, нужно начать с себя. Вот мы и попробуем сделать друг друга счастливыми.

– Ты придурок, Астахов?

– Почему? Я просто предлагаю тебе сделать шаг к «глобальной цели Гончаровой».

Теперь она действительно рассмеялась, а у меня что-то шевельнулось в груди, будто тот самый смятый в шарик листочек затрепетал и немного расправился.

– Я попытаюсь сделать всё, чтобы попасть в твою команду, – улыбнулся я, продолжая паясничать.

– Какую команду?

– У тебя же должна быть команда, которая помогает двигаться к цели.

– Никит, хватит издеваться.

– Нет, Вик, подожди. Ты меня испытай. Кастинг проведи. Если пройду, будем встречаться, – кажется, ей нравилась эта дурость, что пёрла из меня сейчас.

Зазвенел звонок, но мы не сдвинулись с места.

– Хорошо, я подумаю, – наконец сказала она, улыбаясь. – Но и Матвей тоже примет участие в испытании.

Улыбка сошла с моего лица, но я тем не менее ответил:

– Отлично.

Хотел я того или нет, игра всё равно началась.

Сентябрь – октябрь 2018 г. Вика

Скажете, лгать легко? Ничего подобного.

В первый раз, может быть, и легко, когда пытаешься казаться такой же, как все. Я лгала в детском саду, чтобы казаться такой, как все. Говорила, что папа часто уезжает в командировки, поэтому никто в саду его не видел. Потом врала в первом классе, рассказывая, что папа капитан дальнего плавания, поэтому я его не вижу почти весь год. Ложь окружала всё моё детство, ведь мама думала, что делает как лучше, придумывая новые истории о моём отце. И когда сестра вскрыла правду, рассказав о славном бандитском прошлом папаши, с которым мама познакомилась в баре, о том, что он исчез сразу после моего рождения, мне не хотелось в это верить.

Я предпочитала думать так, как рассказывала о нём сама. Врать об отце, врать о том, почему опоздала в школу, почему прогуляла уроки, почему не выучила новую гамму, почему не пришла на вокал, было легко. Иногда я выдавала ложь за правду, даже не понимая, что делаю это. Лгала Руслану о том, что я такая опытная, что всё знаю и умею, хотя делала это впервые. Врала, пока не пришлось рассказать, что я всё выдумала о своём большом опыте, тогда он бросил меня. Сказал, что не связывается с девственницами, что это слишком большая ответственность, что мы неплохо развлекались, но на этом всё.

Я не находила себе места, переживала расставание и решила больше никогда никому не врать; но потом случайно встретила Максима, одноклассника моей сестры, мы напились и… совершили ошибку.

Теперь я не очень люблю спиртное, мне приходится врать сестре и избегать Макса. Хотя в его кофейне самый вкусный кофе.

Но самое главное – я вру человеку, который говорил мне, что надо быть честной перед самой собой. Не врать себе – это то, чему я никак не могу научиться, потому что принять ложь всегда легче, чем правду.

Даже когда он пишет мне в директ: «Привет, Вита».

Я злюсь на себя за то, что вынуждена лгать ему, злюсь на то, что это он и ему сказать правду сложнее, злюсь на то, что совсем запуталась в своей лжи, но сказать правду всё равно не могу.

Я хочу написать: «Привет, я не Вита. Я Вика».

Я хочу написать: «Привет, это я. Очень скучаю по тебе».

Я хочу написать: «Привет, прости меня. Мне плохо без тебя».

Но пишу всего лишь: «Привет».

У меня было предчувствие, что он напишет. Многие чувствуют приближение грозы или того, что должно изменить их жизнь. Я чувствовала его, словно настроенная на волну, как приёмник, который ловит всего лишь один канал. Интересно, что бы сказал об этом Томсон. Он постоянно выдавал какие-то законы и термины, это было весело.

Палец неожиданно быстро нажал на символ отправки сообщения, я даже не успела подумать: если скажу, что пою, могу отчасти выдать себя.

В ответ – молчание, и я решила дополнить.

Я сглатываю тот самый ком шерсти, что опять образовался в горле.

Он сочинил песню… Я хотела её услышать.

Так что, выглядывая из кулис в ожидании своего выхода на концерте, я наблюдала, как восхищённо смотрят на него девочки из зала. Полина болтала рядом, рассказывала о Никите – самом классном парне на потоке, с которым даже старшекурсницы не против замутить. Но я слышала только слова песни и ничего больше.

Если бы мне пришлось выйти сразу после него, я бы не смогла. Даже Полина заметила мою бледность и странное молчание во время выступления парня. Но мне нечего было сказать.

Когда он закончил петь и поклонился, срывая громкие аплодисменты, я сбежала и спряталась, лишь бы не встретиться с ним случайно. Я опять боялась посмотреть в его глаза, боялась быть той, кто сказал ему нет, боялась, что не смогу равнодушно кивнуть в ответ.

Он слушал, как я пою. Стоял близко у сцены, и мне пришлось постараться не встречаться с ним взглядом, хотя пела только для него, хотя сходила с ума именно от его океанских глаз, повторяя слова Билли Айлиш19.

В конце выступления парень, который подыгрывал мне на клавишах, подошёл и поцеловал в щёку, а мне хотелось накричать на него. Я видела, как Никита психанул, шарахнув кулаком в стену, возле которой стоял, развернулся на пятках и вышел из зала. Первым порывом было догнать, я даже сделала шаг к краю сцены, но меня потянули за кулисы, не дав сказать, что это не то, что он подумал.

А потом был клуб, ром и сумасшедшие танцы в окружении группы и других первокурсников. Я пыталась расслабиться и выбросить из головы мысли о том, что он тоже где-то здесь танцевал, делал фото для социальных сетей и писал под ним, что всё у него зашибись. У него всегда всё зашибись. А у меня почему-то нет, хотя музыка играет заводная, а подружка заставляет двигаться и улыбаться всем вокруг.

Заиграл медляк, и мы с Полиной вернулись к высокому столику, где стояли ребята из нашей группы. В голове шумело от спиртного и громкости битов, тело было влажным, а волосы на висках вились. Я что-то отвечала новой подруге, пытаясь перекричать музыку, когда увидела его, уверенно шедшего в нашу сторону, обходя танцующих. Голубые джинсы, белая футболка поло, серьёзный взгляд и полуулыбка на губах делали его привлекательным для девушек. Как бы это банально ни звучало, но выглядел он сексуально. Даже Полина не могла отвести от него глаз, продолжая говорить что-то несвязное.

На душе стало тревожно, но в то же время я почувствовала облегчение. Всё могло решиться так просто. Он пригласит на танец, я соглашусь, и мы снова будем вместе. Я так разволновалась от ожидания момента, но тут у меня завибрировал телефон, я отвернулась к столу, чтобы взглянуть на экран, и тут же услышала:

– Ты танцуешь?

И только я хотела ответить, как рядом неуверенно произнесли:

– Да, конечно.

А когда повернулась, увидела только их спины. Полина оглянулась и загадочно улыбнулась, она выглядела довольной и ошарашенной. И я её понимала, только вот справиться со своими чувствами никак не могла.

В телефоне высветилось сообщение от Кравцова. Мы давно не виделись и не болтали, сразу после окончания школы его быстро отправили в Америку к матери, но он толком не объяснил, что случилось. Только однажды написал, что всё слишком сложно и он не понимает, почему женщины бывают так жестоки. Его мачеха, милая преподавательница литературного кружка, уволилась летом из школы. И я решила, что он имел в виду её.

– Хочешь потанцевать? – спросил парень у столика, который подыгрывал мне на концерте.

– Нет, извини, – сказала я и пошла к бару, чтобы купить воды.

Ни у кого из них не было шанса, да я и не собиралась никому его давать. Ещё перед началом учёбы в университете решила: пусть все думают, что я снежная королева. Такие же мысли приходили мне в голову перед последним классом в школе. Но тогда я ошиблась: строить из себя ледяную глыбу оказалось не так уж и просто.

Сейчас же спиртное и обида толкали на такие глупости, которые я никак не могла запланировать заранее.

Возле бара толпились старшекурсники, парни из баскетбольной команды, которых знал весь университет. Высокие, крепкие и взрослые – очень взрослые, так мне казалось в силу своего возраста, ведь я училась только на первом курсе, хотя Макс определённо выглядел старше их.

Поправив коротенький топ, открывающий часть живота, я будто бы случайно задела одного из парней, пробираясь к бармену, и попросила воды со льдом.

– Я заплачу, – прокричал один из них над моей головой.

– Спасибо, – ухмыльнулась я в ответ, вспомнив, что этот парень пару раз подмигивал мне в коридорах универа.

– Ты Вика, да? – спросил он, улыбаясь. – Видел тебя на концерте.

– Да, – коротко ответила я.

– Иван, – он облокотился на барную стойку и смотрел, не отводя взгляда.

Его спутники, хлопнув парня по плечу, исчезли. А он продолжал пялиться.

– Может, потанцуем, пока медляк?

– Да, хорошо. Только… мой заказ…

– Ничего, подождёт.

Парень повернулся к бармену.

– Да, Джордан?

– Да, – сухо ответил тот.

Бармен тоже был достаточно высоким парнем, возможно играл вместе с ними, но только почему-то находился по другую сторону стойки.

– Ну вот видишь, Джордан посторожит твой напиток.

Всё это звучало грубо – и кличка парня, и слова, которые произносил Иван. Но если я чувствовала себя неудобно за него, сам он просто светился от сознания, что может позволить себе так разговаривать.

– Пошли, – его рука по-хозяйски легла мне на поясницу, как раз в том месте, где её не закрывала ни ткань короткого топа, ни джинсы, и я поёжилась. Слишком уж самоуверенно этот баскетболист себя вёл.

Мы вышли на танцпол, и я встретилась взглядом с серьёзными глазами Никиты. Может быть, именно этого мне и хотелось – ревности?

Или это окружающая меня ложь заставляла совершать поступки, которые могли вылиться во что-то нехорошее. И вот я танцевала, делая вид, что довольна, хватала парня за шею, чтобы сказать какую-нибудь ерунду ему на ухо. Заиграла следующая мелодия, но мы продолжали толкаться в центре вместе со всеми, хотя мне было невыносимо жарко и не хватало воздуха от того, что Иван так тесно прижимал меня к себе.

– Я хочу пить! – крикнула я парню, с которым танцевала, и он повёл меня к бару.

Джордан без слов поставил перед нами большой стакан воды со льдом и соломинкой, а Иван, опять положив руку на поясницу, повёл меня к диванчикам в нише, где за столиком сидела большая часть баскетбольной команды и девушки, которых я не знала.

– Это Вика, – представил он меня.

В ответ все кивнули, хотя были и такие, кто просканировал меня с ног до головы, а кто-то даже улыбнулся и махнул рукой в знак приветствия. Иван приземлился на диван с краю и посадил меня к себе на колено, не спрашивая ни желания, ни согласия.

Я повернулась к танцующим, пытаясь поймать взгляд Полины, но она на меня не смотрела, поглощённая танцем и разговором с партнёром. Когда они поменялись местами, Полина повернулась спиной, а Никита лицом, я тут же отвернулась, делая вид, что мне интересен разговор и компания, в которой я нахожусь.

Но все старания выглядеть равнодушной и гордой привели к тому, что попытки отделаться от Ивана провалились одна за другой. Я не могла отойти ни в туалет, ни за напитком, он пошёл вместе со мной. Теперь на ум не приходило ни одной причины, по которой я смогла бы от них уйти и не вляпаться в ещё бо́льшую историю. Но тут к столу подошла Полина, и я выдохнула.

– Привет. Вик, можно тебя? – неуверенно спросила она.

– Да, конечно, – обрадовалась я.

Поцелуй в щёку стал для неё неожиданным, но я готова была на всё в знак благодарности за то, что она подошла и увела меня от этих ребят.

– Это Никита заметил, что вроде бы тебе требуется помощь, – совсем нерадостно сообщила она.

– Да? Спасибо ему, – ответила я. – Прости, что стала причиной того, что…

– Да, ничего. Мне кажется, это всё равно без продолжения.

Я промолчала в ответ, решив, что пора двигать к гардеробу.

– Слушай, я, наверное, пойду. А ты оставайся. Ведь он тебе нравится, да? – Я перевела дух, пытаясь справиться с обидой. Жаль, что не я могу остаться здесь с Никитой.

– Очень, – засмеялась она. – Он такой…

– Ага, – ответила я, и мы вышли в холл, где не так грохотала музыка.

– Вам помочь? – Он появился неожиданно и вовремя. И опять это чувство тревоги и облегчения затеплилось в груди. – Могу вызвать такси или мой водитель отвезёт вас.

– Нет, спасибо. Я остаюсь. Вика сама. Ой, кстати, Вика, это Никита. Никита, это Вика.

– Очень приятно, – улыбнулся он, но глаза серьёзно смотрели на меня в упор.

– Мне тоже, – ответила я, отводя взгляд. – Я справлюсь, развлекайтесь. Пойду возьму плащ.

Когда я выбралась из толпы желающих покинуть клуб, то увидела, что Никита стоит один, и решила пройти мимо, чтобы не быть навязчивой. Но он окликнул меня.

– Я вызвал тебе такси, – просто сказал он, когда я обернулась. – Адрес тот же?

– Спасибо, – сказала я. – Тот же. Я и сама бы справилась.

– Не справилась же.

Он говорил так отстранённо, так холодно, что захотелось расплакаться. Но тут я увидела Ивана, направляющегося к нам, и решила скорее согласиться с Астаховым.

Сидя в такси, я впервые после того, что случилось весной, вспоминала, что происходило до того дня, после которого мне пришлось быть Витой.

Соперники не стали долго ждать, ведь я уже попала в капкан их игры. И пусть я несколько раз прокручивала в голове то, что сказал Никита, мне было сложно поверить в слова, которые ничего для него не значили. Так же, как слова Репина. Они оба сказали, что я им нравлюсь, но всего лишь для того, чтобы обозначить свой интерес или следовать правилам их же игры.

Дашка сказала, что это будет весело и чтобы я держала её в курсе. А мне было не до веселья. Плюс Максим решил совершить мужественный поступок и рассказать про нас всё Насте, как будто других проблем с сестрой не хватало. У нас только стало всё налаживаться, и теперь вывалить на неё всё то, что мы натворили… Я просила его молчать, но куда там! Он сказал, что влюблён в сестру ещё с универа и очень переживает, что совершил ошибку. Но любовь, как оказывается, не помешала ему переспать со мной.

Мне никогда не понять, чем думают мужчины в этот момент.

Хотя, наверное, они вообще тогда ни о чём не думают.

Сама не понимаю, как так вышло. Да, конечно, во всём была виновата я, ведь знала изначально, чего хочу от него, и на это давила. Просто Руслан так больно обидел, столько всего наговорил, что я готова была считать себя самой заурядной облезлой кошкой, на которую даже кот из подворотни не клюнет. И никакие уговоры подруги забить на все его тупые слова не срабатывали, а вот случайно подкинутая в кофейне Макса идея о том, что с таким парнем не стрёмно впервые лечь в постель, меня зацепила. Какие только тараканы ни забредают в голову, когда ты не хочешь походить на бабушку, чутко оберегающую свою невинность!

Мы столкнулись с Максом случайно в торговом центре, он спросил про сестру и почему я грущу и гуляю тут одна. Так, слово за слово, само собой получилось напроситься с ним на тусовку у кого-то в квартире, Насте я написала, что буду с Максом, но не уточнила где. И потом утаила, что он стал моим первым, потому что я уговорила его переспать со мной благодаря тому, что немного похожа на сестру. Что пыталась выглядеть взрослой и стоять на том, что это просто секс. Тоже не говорила ей. Утаила, что второй раз мне понравилось больше, и я даже подумала, что люблю Макса. Я вообще привычно собиралась врать просто потому, что так всегда проще.

Почему же я хотела этого и совершила такой подлый поступок? Я решить не могла, да и не хотела. Может быть, когда нет того, кто скажет, что хорошо, а что плохо, ты делаешь то, что хочется. А может, это вышло, потому что вокруг все помешаны на сексе: говорят о нём, смотрят фильмы о нём, читают о нём, сочиняют шутки и смеются. А тебя это бесит. Может, ты и не хочешь ещё пробовать, но давление сверстников и слова бывшего парня давят так, что… решаешь: пусть летит всё к чертям. Это всего лишь секс.

Не знаю, чего я ожидала, но то, что выбрала правильного человека, нисколько не сомневалась. Он вёл себя терпеливо и нежно, но я всё равно не поняла, отчего столько разговоров об этом.

И вот теперь он пришёл с цветами, мешком дорогого кофе и своей правдой.

Честно скажу, за свою короткую жизнь я давно поняла, что правда никому не нужна, а вот некоторые всё ещё верили, что она решает многое. И Макс верил, поэтому правдиво удивлялся, когда Настя кричала, что под суд его отдаст, потому что он не думал о том, что её сестра несовершеннолетняя. Меня же она обозвала единственным верным словом, которое меня немного примирило с самой собой и с совестью. Но разговаривать с сестрой мы перестали совсем.

В понедельник в школу ехали молча. Настя в выходные, кажется, исчерпала весь поток бранных слов в мой адрес. А я молчала, потому что всё ещё чувствовала вину.

Астахов нарисовался сразу, как только я вышла из школьного гардероба. Он стоял, еле удерживая в руках огромный букет красных роз, даже сложно было сосчитать, сколько бутонов в нём. Он немного смущался, но старался, как всегда, это скрыть, надменно поглядывая на всех сверху вниз. Мне же отчаянно улыбался.

– Красивый, – кивнула я в сторону букета, когда подошла ближе. – Это ты у кого-то напрокат взял, селфануться?

– Очень смешно, – хохотнул он.

И это в нём подкупало.

– Это тебе. Сто пять по количеству лет, которые ты должна прожить.

– М-м-м… Вообще, я планировала до ста двадцати дошаркать, не рассыпавшись.

– Неважно, сколько лет, главное – успеть сделать всех счастливыми, – ехидно парировал Никита.

– Один – один, – согласилась я.

– Возьмёшь? – неуверенно уточнил он.

Вокруг нас начинала собираться толпа, кто-то уже снимал всё на телефон, чтобы потом транслировать в сеть. Нужно было срочно придумать что-то оригинальное.

– Хорошо, – сказала я, протягивая руки, чтобы взять букет. – Сфоткаешь?

– Конечно.

Огромный букет роз не только волшебно пах, но и оказался очень тяжёлым. Долго стоять, не говоря уже о том, чтобы целый день ходить с ним, мне не хотелось.

Никита помог мне, сфотографировал с разных ракурсов, плюс школьники ещё вокруг снимали. И явно репостили со словами о том, что в игре Астахов пошёл в наступление, но меня сейчас это не волновало.

– Слушай, всё. Можешь взять его назад, – мило улыбаясь, сказала я.

– В смысле? – не понял Никита.

– Селфи сделано, можно возвращать в прокат.

– Вообще-то я его купил, – вдруг оскорбился он. – Куда мне теперь этот веник?

– А, ну раз веник, можно к уборщице в кладовку к швабрам и мётлам.

– Издеваешься опять?

– Нет, – я на минуту задумалась, и меня посетила гениальная мысль. – А знаешь, ты мог бы оказаться в моей команде, если бы осчастливил целую кучу девочек в школе.

– В смысле?

– Ну что ты заладил, Никит? В смысле… В прямом смысле. У тебя есть сто пять роз, наша задача – сделать мир лучше, понимаешь?

Я знала, что издевалась над ним, но ведь и они тоже делали это, смотря мне в глаза и говоря о том, что я им нравлюсь.

Где-то в толпе я видела и Кравцова, и Репина, и Гарика – все они ждали, как поступит Астахов.

Учителя тоже начинали обращать внимание на толпу: кто-то возмущался, кто-то уже писал родителям наверняка, а кто-то, недовольно покачав головой, отправился прямиком к директору. Жаль, они не знали, что это не обычная школьная романтика. Если бы они замечали больше странностей в поведении учеников, возможно, Маша Соловьёва осталась бы жива.

– Хорошо, – наконец ответил он, и взгляд из шутливого превратился в очень серьёзный. – Тогда ты согласишься со мной встречаться?

– Я подумаю, – ответила я. – Всё зависит от того, насколько счастливыми будут девушки, которым ты подаришь розы.

– Договорились, – усмехнулся он. – Но на твоём месте я бы забрал его себе.

– К сожалению, у меня нет такой большой вазы. В следующий раз приноси только с ней.

Развернувшись, я пошла в класс, потому что сестра предупредила: если будет хоть одно замечание, она меня убьёт. Лучше пусть не разговаривает со мной, чем расчленёнка.

Весь день я наблюдала за улыбающимися девочками с розами в руках, отчего хотелось улыбаться самой. Кажется, он был прав: глобальная цель Гончаровой замаячила где-то впереди более реально.

Я глупо ухмылялась, проходя по коридору к кабинету физики и размышляя над выражением лица Астахова и его словами. О том, что он купил такой огромный букет, о его запахе. Но взять я его не могла, вот просто не могла. Я не знала, что сказать об этом Насте, потому что мы не разговаривали. Наверное, и шла бы так дальше, если бы не Скворцова, которая догнала и толкнула как бы случайно плечом, пройдя мимо. Но обогнав меня и дождавшись, пока подружка уйдёт чуть вперёд, она развернулась ко мне и зло процедила:

– Не обольщайся.

Настроение сразу сменило вектор и поползло вниз. Она вернула меня на землю за пару секунд, напоминая, что это лишь притворство. Поэтому на следующий день, когда Никита подошёл ко мне перед первым уроком, пока я по просьбе учительницы поливала в классе биологии цветы, я знала, что отвечу и как.

– Так что, Вик?

Он не стал заходить издалека, говорить о погоде и природе, не стал делать комплиментов, как я ожидала. Он просто пёр, как танк, на всех парах, и это тоже могло подкупить, если бы танк не намеревался проехаться по моим костям.

– Что? – игриво ответила я, поддерживая общее настроение.

– Ты подумала? – настойчиво спросил он, двигаясь за мной следом и крутя что-то в руках.

– Подумала, – ответила я.

– И?

– Нет.

– Подожди, почему? Ведь все…

Он остановился, и искреннее удивление отразилось на его лице. Запустив руки в карманы, он оглянулся, потому что сейчас я била по его самолюбию и авторитету, а все опять глазели.

– Идея с цветами была моей, – я говорила ровно и немного смешливо, по крайней мере старалась так говорить. – Поэтому попытка не засчитана.

Я изобразила что-то вроде звука в игре, когда ты что-то делаешь не так.

– Переход хода, – усмехнулась я, намекая на то, что происходило в реальности, и перешла к следующему цветку.

Никита, к сожалению, даже не стал спорить, а просто вернулся к своей парте и плюхнулся на стул, огрызнувшись на Гарика. Была в нём эта гадкая черта: если что-то шло не так, все вокруг были виноваты в этом. Но в том, что происходило в школе сейчас, виноваты были только два человека – Никита Астахов и Матвей Репин, к которому перешёл ход.

Октябрь 2017 г. Вика

Матвей оказался ещё более предсказуем, чем Астахов. Складывалось ощущение, что мажоры не заморачиваются, чтобы понравиться девушке. Или просто тырят идеи на каком-нибудь сайте пикаперов, думая, что так будут выглядеть круче. Но вышло наоборот.

Сестра всё ещё не разговаривала со мной, и это начинало угнетать. Сначала я думала, что так будет только лучше: она не будет переживать за меня и спрашивать каждый вечер, как у меня дела. Но спустя несколько дней я поняла, что мне была приятна её забота, и самой пару раз хотелось рассказать Насте что-то интересное, но я не решалась начинать первой, потому что чувствовала себя виноватой.

Но именно подарок Репина смог растопить лёд, хотя сначала казалось, что, наоборот, всё разрушит ещё больше.

Парень ждал меня там же, где до этого размахивал своим букетом Астахов. И все жаждущие новых сплетен снимали его на свои телефоны, перешёптывались и улыбались. Хотела бы я знать, что конкретно они думали обо всём этом и что думали, когда то же самое происходило с Машей Соловьёвой. Не стоило, конечно, сравнивать, но мысли крутились вокруг той ситуации постоянно.

Как же глупо Матвей выглядел, обнимая плюшевого медведя, почти такого же огромного, как он сам! Но наглая ухмылка говорила, что он нисколько не комплексует по этому поводу. Белый, мягкий и с красным бантом медведь делал Репина каким-то ранимым и плюшевым. Помню, когда-то в детстве очень сильно мечтала о приезде отца из воображаемой командировки с таким вот мишкой, о том, как мягкая игрушка будет сидеть на моей кровати и ждать из школы, а я всем докажу, что папа меня любит. Что он на самом деле существует.

– Твоя новая подружка? – усмехнулась я, подходя к сияющему от своей идеи парню.

– Вообще-то, это тебе. Он совсем нетяжёлый, и ты сможешь таскать его с собой на уроки.

Он так хитро улыбнулся, что отказать я не решилась. Плюс Матвей поднял у медведя лапу и погладил меня ею по щеке. У Репина всегда получалось удивить девушку и растопить лёд.

– Конечно, всю жизнь о таком мечтала. Сфоткаешь меня с ним?

Иногда я не понимала, зачем делаю то, что советовала мне Даша: фотографирую и выкладываю в интернете свои фото с насмешливыми подписями. Может быть, потому, что, когда нас сильно обижают, хочется в ответ ранить ещё глубже. Или это просто женская глупость – полагать, что так можно заставить думать о тебе того, кто о тебе совершенно не думает. Но сейчас казалось жизненно необходимым выставить фото, где ты вовсе не переживаешь из-за того, что бывший тебе наговорил. Хотелось, чтобы Руслан увидел, что жизнь продолжается без него.

Медведь весил килограммов пять, но было не очень тяжело. Только неудобно держать в руках, потому что моих рук еле хватало, чтобы обхватить эти мягкие бока. Я чувствовала себя странно с таким подарком, а тут ещё сестра, которая зачем-то спустилась на первый этаж, недовольно рассматривала меня и медведя.

– Что это? – обратилась она ко мне, тыкая пальцем в плюшевую игрушку.

– Мишка, – сказала я очевидное.

– Что происходит? Что? Я спрашиваю!

Мы стояли в конце коридора, недалеко от кабинета директора, сестра увела меня из толпы, злясь и нервничая.

– Просто парни…

Я не успела договорить.

– Вика, надо думать об уроках и оценках. Мама бы точно не обрадовалась, если бы узнала, что ты только и делаешь, что ищешь новые приключения на свою задницу. Парни…

– Я их не ищу, – взвилась я в ответ. – Они сами.

– Все у тебя сами.

– Но…

– Поговорим об этом дома. Иди на урок.

И оставила меня одну, вышагивая на каблуках к лестнице. Кажется, она опять хотела сказать, что я неподходящая сестра, которую стоило оставить на попечение приюта. Но не сказала, сдержалась и просто ушла.

Медведь радовал меня весь день и веселил всех. Кто-то подходил на перемене, пока я перебиралась от кабинета к кабинету, трепал его за лапу или гладил по огромной голове, кто-то дёргал за ухо или просто улыбался мне. Не радовал он только одного человека, взгляд которого я ловила на себе, когда оборачивалась на уроке. Иногда он тут же отворачивался, а иногда просто серьёзно смотрел в ответ.

В конце последнего урока я забрала мишку со стула за последней партой, и из него вылетела записка.

«Плюшевый медведь не сделает мир лучше».

Я скомкала её, собираясь выкинуть в урну возле двери, но тут же раздумала, положив бумажку в карман рюкзака. В груди тревожно кольнуло, но мне не хотелось портить себе настроение мыслями о плохом, я решила быть всем известной Скарлетт О’Хара и подумать об этом завтра.

Зато плюшевый медведь продолжал создавать хорошее настроение даже после школы, в машине сестры. Он сидел за водительским сиденьем, но свалился, когда нас остановили гаишники. Младший лейтенант какой-то там попросил Настю предъявить документы.

– Почему у вас не пристёгнут ребёнок? – спросил он, когда сестра протянула ему права через открытое окно.

– Ребёнок? – не поняла она и повернулась ко мне.

Я же в этот момент отвернулась, чтобы не рассмеяться.

– У нас нет ребёнка, – серьёзно возразила она. – На заднем сиденье у нас медведь.

– Какой ещё медведь? – не понял полицейский, просунув голову в окно.

Настя, кажется, тоже была готова не просто рассмеяться, а заржать в голос, от всей души.

– А, медведь, – недоверчиво уточнил он, поняв, что выглядит это очень комично. – Тоже бы его пристегнули, а то мотается у вас там. Мешает, так сказать, обзору.

– Хорошо, – ответила сестра.

И я видела, как она закусила щеку, стараясь сдержать эмоции. Настя вышла из машины, забрала у лейтенанта свои документы и, открыв заднюю дверь, пристегнула мишку ремнём безопасности.

Полицейский отдал честь и направился ловить других злостных нарушителей, размахивая полосатой палочкой.

Не успела она вернуться за руль и выехать на дорогу, как я, не удержавшись, фыркнула, а потом и вовсе рассмеялась в голос. Сестра поддержала меня, и пока мы стояли на светофоре, не могли остановиться и ржали, словно давно нас так никто не смешил. Наверное, так и было, потому что со времени смерти мамы нас мало что могло так сильно развеселить.

– Прости меня, – тут же сказала я, когда мы поехали дальше.

Не знаю, почему я это сказала, может быть, почувствовала наконец, что этот человек рядом со мной в машине понимает меня.

– За что? – всё ещё улыбаясь, спросила она.

– За Макса, за всё…

Она опять остановилась на красный свет и переместила ладонь с руля на мои руки, которые я держала на коленях и нервно теребила ногтями заусеницы на пальцах.

– Знаешь, я больше разозлилась на тебя. Конечно, я понимаю, ты ещё столько раз будешь совершать ошибки, набивать шишки и, возможно, извиняться. Но просто в следующий раз думай перед тем, как что-то сделать.

– Может быть, я хотела, чтобы ты тоже перестала быть скалой, а поняла, что такое боль, – возразила я.

Настя вздохнула, повернулась, улыбнулась и вернулась к вождению автомобиля. Её руки крепко сжимали руль, но поза оставалась расслабленной, сестра вовсе не злилась.

– Пройдёт ещё немало времени, прежде чем ты поймёшь, что мир вовсе не настроен против тебя. Он не заставляет тебя не доверять всем вокруг, бороться с ветряными мельницами и защищаться. Мир идёт с тобой за руку, просто всё зависит от тебя.

– Я не понимаю.

Машина резко повернула, прижав меня к стеклу, потом ещё раз, и мы оказались возле нашего дома. Настя молчала, сосредоточенно пытаясь припарковать свою «тойоту» между двух огромных внедорожников. Когда мы остановились, она повернулась ко мне и обняла.

– Я люблю тебя, глупышка. Даже если всю жизнь тебе казалось, что я вредная стерва, которая тебя только поддевает. И сейчас люблю ещё больше, потому что только мы и есть друг у друга.

Я предостерегающе хлюпнула, но сестра не выпустила меня из объятий, а только сильнее прижала к себе.

– Всё хорошо. Мы все совершаем ошибки. И знаешь, возможно, ты помогла мне избежать одной из них. Макс, конечно, неплохой, но он ещё ребёнок, который не любит и не хочет брать ответственность за поступки. Он и рассказал всё только потому, что боялся отвечать за то, что натворил.

– Прости…

Я плакала и расслаблялась в её объятиях, чувствуя, как уходит тревожность, державшая меня стальной рукой всю эту неделю.

– И ты меня прости, – сказала Настя и поцеловала в щёку.

Потом отпустила, выдернула ключи и открыла дверь, пока я пыталась стереть слёзы со щёк.

– А теперь хватит плакать, давай забирай своё чудовище из машины и пойдём домой. Закажем сегодня пиццу, включим «Титаник» и поплачем лучше над фильмом.

– Угу, – согласилась я.

Это был любимый мамин фильм, и если мы садились его смотреть, значит, мама хотела забыть обо всех проблемах либо пыталась помирить нас с Настей. Я любила смотреть на молодого Лео, у которого в глазах светилось что-то бесшабашное и свободное, любила прекрасную Кейт, чувства которой с каждым просмотром казались мне всё ближе.

Но я не очень любила, когда меня отвлекали от вкусной пиццы и переживаний за героев, я просто обожала «Четыре сыра» и ненавидела, когда кто-то звонил в это время. Но телефон вибрировал несколько раз подряд, а когда я не взяла трубку, посыпались сообщения.

– Не-а, – сестра вырвала у меня из рук телефон, напоминая о правиле, которое мы придумали сами: никаких телефонов во время просмотра. – Телефон долой.

– Ну пожалуйста, – попросила я. – Я только отвечу и всё.

– Нет. Лучше скажи, что происходит?

– О чём ты? – насторожилась я.

– Давай завтра увидимся, – прочитала Настя последнее сообщение.

Я надулась, потому что меня ужасно бесило, когда кто-то читал мои сообщения. Отвернувшись к телевизору, я притянула к себе колени и стала смотреть на экран.

– Не молчи, Вик. Что происходит? Почему мальчики дарят тебе медведей и цветы?

– Просто хотят встречаться, а я нет, – решила ответить я, надевая привычную лживую маску, которая всегда спасала в таких разговорах. Всё равно сестра не поверит в правду.

– Или тебе нравится Андрей?

– Это допрос? – ответила я вопросом на вопрос.

– Нет, это просто разговор. Я переживаю за тебя. Не много ли мальчиков вокруг?

– Насть, скоро это пройдёт. Просто я новенькая, и всем интересно, кто я такая. Вот увидишь, после Нового года все переключатся.

– Главное, чтобы ты переключилась на уроки. Мама…

– Ну хватит! – не вытерпела я. – Я знаю, что сказала бы мама!

Вскочив, я прошла в кухню, где включила чайник, но возвращаться не собиралась. Вот так всегда происходило: только ты настроилась на нормальное общение, тебе пытаются залезть поглубже в душу и надавать кучу ненужных советов, которые тебе до фонаря.

Я и так знала, что всё время твердила мама: надо думать об учёбе, о хорошей работе и пытаться быть независимой.

«Сделай это для меня, – говорила она. – Это моё последнее желание».

Несправедливо просить от меня всего этого, несправедливо… И уж тем более несправедливо напоминать об этом каждый раз.

Сложив руки на груди, опираясь на стол пятой точкой, я думала о том, что раскопал Кравцов. О чём он мог узнать, что хотел рассказать лично?

– Ты мне дашь завтра рублей пятьсот? – обратилась я к Насте, встречаясь с ней взглядом, когда обернулась.

– Андрей не заплатит за тебя?

– Может, и заплатит, – ответила я. – Просто хочу выглядеть достойно, если что.

– Хорошо, – согласилась она.

И больше, кроме сонного «спокойной ночи», мы друг другу ничего и не сказали. Но до этого она вернула телефон, и мы с Кравцовым договорились встретиться в центре города днём.

Октябрь в этом году поражал дождями, которые, кажется, не заканчивались ни на минуту, лишь капли меняли размер. Иногда они хлестали крупными горошинами, а иногда мазали лицо влагой. Туманы, изморось, прилипшие на капоты машин влажные кленовые листья – всё это создавало атмосферу, в которой любимым занятием было сидеть в уютном кафе, пить ванильный раф и смотреть на тех, кто мокнет, спеша по своим делам за окном.

Андрей уже сидел на месте и махал мне рукой через стекло. Я улыбнулась и запрыгнула в тепло кофейни на одной из главных улиц города.

– Привет, – бодро сказал он, когда я подошла.

Он был одет в непривычную повседневную одежду – джинсы и свитер, который облегал его крепкую фигуру и широкие плечи.

– Привет-привет, – ответила я, наблюдая, как две симпатичные девушки надули губки, увидев, что Кравцов теперь не один.

Повесив на вешалку зонт и осеннюю парку, я села напротив него в мягкое кресло и схватилась за меню.

– Выбирай, что будешь.

– Ореховый раф и…

– И… что ты любишь на десерт? – улыбнулся Андрей.

Кажется, он пытался меня отвлечь или развеселить, но только пугал своими заигрываниями. Я понимала, что пришла сюда не десертики лопать, а узнать о чём-то серьёзном.

– Не знаю, когда как. Пусть сегодня будет морковный торт.

– Можешь выбрать всё, что хочешь, я заплачу.

– Спасибо. Если что, я могу и сама за себя заплатить, – отрезала я.

– Ты это серьёзно? Это какая-то феминистская фигня? – Он нахмурился, почёсывая шрам на щеке.

– Нет. Это возможность не быть обязанной.

– Ты и так ничем не обязана, это я позвал тебя сюда в такую рань.

– Да уж. Заставил тащиться под дождём. Что-то серьёзное узнал?

Андрей откинулся на спинку кресла, посмотрел в окно и опять потёр свой шрамик. Кравцова что-то тревожило, и он действительно не просто так решил позвать меня.

В последнее время мы не так часто с ним болтали в «аквариуме», да и вообще. Андрей не мог жить без командной игры и записался на футбол, а ещё в дни, когда его мачеха вела литературный кружок, ходил туда. Я считала это полной чепухой, говорила, что можно просто читать книги, но Кравцов уговорил, и мы стали ходить вместе. Всё равно иногда после уроков просто дожидаться Настю было скучно, так что слушать про то, почему Толстой описал именно дуб, а Чехов – один из тех писателей, которых британцы почитают, как Шекспира, было не так уж плохо. Только вот поболтать там не удавалось, хотя я надеялась именно на это. Но его мачеха просто бесилась, если кто-то открывал рот без разрешения.

– Ты меня пугаешь, – сказала я, так и не дождавшись ответа.

Он повернулся ко мне и внимательно посмотрел.

– Вик, надо это всё прекращать.

– Но ты же сам говорил: посмотрим, что и как. Надо их проучить. Мы команда, – я развела руки.

– Всё слишком далеко зашло. Ты бы видела своё лицо, когда Астахов стоял там с букетом…

– Кравцов, ты опять ревнуешь?

Парень усмехнулся и покачал головой. Намекал на мою тупость или что?

– Почему ты не взяла букет? – вдруг спросил он, застав меня врасплох.

– Потому что он тяжёлый. Всё логично.

– Вик, ты не взяла его, потому что испугалась своей реакции, – он опять придвинулся к столу, положил локоть на него и опёрся щекой о кулак, будто ожидая моих невинных отмазок.

– Это вас на хоккее психологи обучали, или ты от природы такой умный?

– От природы, – ухмыльнулся он, понимая, что прав.

К столу подошла официантка, и наш интересный разговор прервался на некоторое время, пока она ставила на стол напитки и сладкое. Этого времени мне хватило, чтобы вспомнить свою реакцию. Да, мне точно было тогда очень приятно, я сама удивилась и испугалась того, что почувствовала. Мне определённо нравился Никита. Его серьёзный взгляд, задумчивость и таинственность, его широкая улыбка, когда вдруг (а это случалось очень редко) он улыбался.

Иногда вечерами я зависала на воспоминаниях о дне в школе, вспоминала взгляды парня и пыталась их расшифровать, а иногда даже считала, сколько раз он посмотрел в мою сторону. Это становилось навязчивым и… И я не знала, что делать. Совсем не была готова к тому, что могу влюбиться во врага.

– Хорошо, ты прав. Он мне нравится.

Он безрадостно выдохнул, опять откинувшись на спинку кресла и сложив руки в замок на краю стола.

– Вик, прекращай это, – он сказал это так обречённо, что тоска царапнула где-то внутри. – Ты же и так всё знаешь. Погибла Маша, он замешан, и он…

– Что? Маньяк-педофил? Он расчленяет свои жертвы и потом куски продаёт на «Авито»?

Андрей улыбнулся только уголком губ.

– Я не хочу тебя пугать, но Никита был первым, кто появился на месте трагедии.

– Он?

У меня задрожали руки, сердце застучало чаще.

– Да.

– Что он там делал? Не хочешь же ты сказать…

Андрей убрал руки, потёр переносицу и пристально посмотрел на меня.

– Я не знаю. Точнее, никто точно не знает. У Астахова в телефоне последний звонок был от Маши, и он первым появился рядом с телом.

– Поэтому считают, что он причастен к её смерти? – предположила я.

Мы замолчали. Есть перехотелось, и я отодвинула от себя морковный торт, который до этого попробовала. Кажется, меня накрывала паническая атака, я пыталась дышать глубже, чтобы меня не вывернуло прямо на стол. Запахи корицы и кофе раздражали, хотелось выйти на свежий воздух и подставить лицо под эту противную морось за окном.

– Это ничего не доказывает на самом деле, Вик. Вик, подожди!

Я вскочила и направилась в туалет.

Он появился на месте преступления первым. Он мог быть с Машей? Или просто прибежал раньше всех?

Мог ли он её столкнуть? У него же не было причин?

Брызнув водой в лицо, я посмотрела на себя в зеркало, вспоминая не такие уж невинные глаза Астахова, эту его постоянно напряжённую позу, задумчивость и молчаливость. Руки продолжали подрагивать, когда я вытирала их бумажным полотенцем.

– Что за ерунда, – сказала я своему отражению и вышла в зал, возвращаясь к Кравцову.

Он сидел, задумчиво разглядывая дорожки дождя на окне или прохожих, изредка проплывающих за стеклом. В кафе хлопнула дверь, зазвенел колокольчик, я вздрогнула и поспешила занять своё место напротив Андрея.

– Тебе лучше?

– Нет.

– Вик, только без паники, – он протянул руку через стол и взял мою холодную ладонь. – Ничего не доказано. Астахов проходил свидетелем, потому что Маша ему позвонила, но, по его словам, девушка просто сказала, что благодарна ему за всё, но она устала. Говорят, когда его спросили, от чего она могла устать, он ответил, что у неё были проблемы с родителями. Дальше родители подтвердили, и в общем… Следствие пошло другим путём.

Я с надеждой смотрела на Андрея.

– Вик, это всё может быть опасно.

– Но как же… Но ведь я…

– Надо выходить из игры. И держаться от них подальше.

Думала ли я об этом раньше? Конечно, думала, я всё время думала о том, что могло произойти, но, как назло, никто ничего не хотел рассказывать и вспоминать. Машу вообще мало кто вспоминал в разговорах. Все старались держаться на расстоянии от этой темы.

– Да.

Я стёрла свободной рукой слёзы со щёк.

– А кто тебе рассказал всё? – вдруг спохватилась я.

– Денис, парень из нашей футбольной команды. Он долго мялся, но потом ляпнул что-то, и пришлось рассказывать всё, что знает. Но, опять же, это только со слов кого-то. Точно никто ничего не знает.

Поняв, что я немного начала приходить в себя, Андрей позвал официантку и попросил принести простой воды.

– А как же Осенний бал? – вдруг вспомнила я. – Он в конце триместра, перед каникулами.

– Ты хочешь пойти? – нахмурился он.

– Наверное, хочу.

Кравцов помотал головой. Конечно, он не понимал меня. Я, может, и сама себя не понимала, но лишаться всего из-за этих уродов не собиралась.

– Тогда пойдём вместе. Никуда от меня не отходи и держись подальше от парней.

– Я не смогу, Андрей.

– Вика…

– Я хочу посмотреть в их лица теперь. Хочу посмотреть, что он скажет, когда я…

– Нет, – оборвал он. – Нельзя говорить, что ты знаешь. Мы не знаем, что они могут предпринять. Вдруг это всё специально скрывается?

– Это… это какая-то глупость. Ничего они не предпримут. Теперь им вообще надо держаться от такого подальше. Да и кто я такая?

– Я и вижу, как они держатся дальше.

Теперь я откинулась на спинку кресла и сложила руки на груди, рассматривая стену за спиной Андрея. Там была изображена часть картины «Сотворение Адама», где рука человека тянулась к руке Бога, пальцы, кажется, вот-вот должны были коснуться друг друга, но никак не могли достать. И мне пришла ужасная мысль, что нам никогда не дотянуться до истины.

– Там я смогу с ним поговорить.

– Зачем?

– Хочу узнать, что произошло на самом деле.

Кравцов только хмыкнул в ответ, потому что и так понятно было, что никто ничего мне не расскажет, и логики в том, что я собиралась идти на школьную дискотеку, не было никакой. Но что такое логика? Кажется, ты и не живёшь совсем, когда всё подчинено какой-то дурацкой логике и разуму. Она меня душила, поэтому мы с Андреем решили держаться ближе друг к другу и просто смотреть, что будет происходить. Сбежать от жизни и её поворотов всё равно никому ещё не удавалось.

Осенний бал устроили в спортивном зале, где завесили чёрным полотном все окна, создавая полумрак, и только блики цветомузыки давали хоть какое-то освещение, отражаясь от стеклянного шара под потолком. На окнах поверх тёмных штор висели сверкающие гирлянды, натянутые в виде кленовых листьев. Музыка ревела попсятиной, что-то вроде «пятидесяти лучших песен радио ”Европа-плюс”». Девочки выгибались, показывая, кто из них круче может растрепать свои длинные волосы, а кто сильнее трясти задом.

Три параллели сумасшедших подростков, которым разрешили оторваться под музыку. Супер.

Парни в основном не танцевали и стояли по стеночкам, рассматривая девочек и ожидая медленной композиции, чтобы с кем-нибудь из них познакомиться поближе.

Я схватила Кравцова за руку, боясь его здесь потерять.

Вспоминались дискотеки в старой школе, куда меня неизменно таскала Дашка. В девятом ты чувствуешь, что наконец дорос до чего-то взрослого, и рассматриваешь старшаков, словно они боги, которые не обращают на тебя внимания. В десятом ты сама уже смотришь на тех, кто помладше, как на лузеров. А сейчас я не понимала, что чувствую. Наверное, смятение и страх совершенно не подходящие для Осеннего бала ощущения.

– Всё хорошо? – прокричал Андрей.

– Нормально, – ответила я.

Мы остановились возле компании футбольной команды, где играл Кравцов. Он со всеми поздоровался и предложил остаться здесь. Я его подколола:

– А как же танцы?

– Никогда их не любил, – ответил Андрей, смотря куда-то мне за спину.

Я обернулась, узнавая в проплывающем силуэте его мачеху, которая нас привезла на бал, а сама собиралась с другими учителями дежурить в зале. Что-то промелькнуло в этом взгляде друга, но я не смогла понять: было легко ошибиться при таком непонятном освещении.

– Будет за тобой следить? – прокричала я ему в ухо. – Чтобы ты хорошо себя вёл?

– Да… – рассеянно ответил он и повернулся к парню, который тянул его за рукав белой рубашки.

В этом был весь Кравцов: на дискотеку как на праздник – в белой рубашке и синих джинсах.

Пока мой спутник болтал с другом, я сканировала зал в поисках своих врагов. Одного заметила сразу – в окружении своей свиты, с нахальной ухмылкой на губах. Он красовался в рваных джинсах, белых кроссовках и белом худи с капюшоном. Матвей махнул мне, когда его осветил ярко-красный луч. Пришлось улыбнуться в ответ и кивнуть.

Никиту с первого раза я не заметила, он стоял спиной, и понять, что это он, можно было только по осанке и характерному чёрному цвету, преобладающему в одежде. Одной рукой он обнимал за плечо Милу, прижавшуюся к его боку. Её рассыпавшиеся по плечам белые локоны невозможно было не заметить. Она тут же обернулась, словно почувствовав мой взгляд, и пристально посмотрела, как будто знала, где я стою. Пришлось тут же отвернуться, рассматривая парней за аппаратурой, которые занимались музыкой.

– Мне тоже надо было распустить волосы? – дёрнула я Кравцова за рукав, привлекая внимание.

– Зачем?

Я закатила глаза, стягивая с кос резинки.

– Кого я спрашиваю? – пробурчала я себе под нос, расплетая туго затянутые колоском косы, которые Настя пыталась сделать аккуратнее.

Не знаю, зачем я всё это делала. Может, мне просто хотелось отвлечься, или занять чем-то руки, или тупо понравиться мальчикам. От этой своей догадки я снова закатила глаза. Дашка бы просто сказала… впрочем, что она и сделала, когда мы с ней болтали прошлым вечером: «Просто будь секси, детка».

«Иди ты, дурашка», – ответила я.

Как же мне не хватало её поддержки сейчас! Дашка бы смогла сказать про каждого то, что думает, и быть звездой среди этих снобов.

Я ещё раз прошлась руками по волосам, расчёсывая пряди пальцами, и, наткнувшись на взгляд друга Андрея, натянуто улыбнулась. Парень тут же оставил Кравцова с его типа крутыми разговорами о предстоящем чемпионате мира по футболу и подошёл ко мне.

– Не хочешь потанцевать? – спросил он, зачёсывая щёточку светлых волос пятернёй.

– Я не…

– Да брось, это не медляк. Люблю танцевать, но знаешь, в команде все типа… Ну, понимаешь…

– Придурки? – пошутила я, делая вид, что не понимаю.

– Нет, – улыбнулся он в ответ и подмигнул. – Делают вид, что не любят.

– А пошли, – согласилась я.

Всё равно уже устала стоять просто так, подпирая стену спортзала. Не понимаю, как парни все три часа могли просто стоять.

Селена Гомес20 запела Dance Again, и мы неуверенно затоптались на месте под удивлённым взглядом Андрея, который скептически качал головой. Но к середине композиции мы с Денисом, другом Кравцова, осмелели и стали выплясывать от души, меняясь местами: то он кружил меня, держа за палец, то танцевал у меня за спиной, то кружил, прижимая за талию.

Через несколько песен мы решили передохнуть и вернуться к ребятам. Зазвучала медленная композиция, и я почувствовала чью-то руку, схватившую меня за ладонь.

– Вик, потанцуешь со мной? – как ни в чём не бывало предложил Никита.

Но у меня внутри тут же поднялась паника – от прикосновения, от страха, от того, что это Астахов, который разговаривал с Машей перед её смертью. Вырвать сразу руку я не смогла, но он сам отпустил, сконфуженно отступив.

– Я не танцую, – ответила я, поправляя растрепавшиеся волосы. – Особенно под медленную музыку.

– Знал, что откажешь, – усмехнулся он, хватаясь за рукава висевшей у него на плечах толстовки.

Я бросила взгляд на его открытые предплечья и руки и смутилась, думая, что он мог заметить, как я его разглядываю.

– Угу, – прервала я свои мысли и разговор.

Пора было возвращаться к Андрею под покровительственное крылышко.

Когда я подошла к другу, он смотрел мне за спину, явно сверля взглядом Астахова, который, собственно, ничего сейчас не сделал, только стал причиной ещё более частого сердцебиения, чем после танца.

– Чего он хотел? – резко спросил Андрей.

– Успокойся, – положила я руку ему на плечо. – Просто хотел потанцевать.

– Что же ты ему ничего не сказала? – Глаза парня наполнились ненавистью.

– Испугалась, – ответила я так тихо, что думала, он не услышит.

– Прости.

– Иди ты, Кравцов.

Я пошла на выход. Хотелось брызнуть себе в лицо холодной водой и немного подышать не этой убойной смесью всевозможных ароматов и пота. Хотелось прийти в себя и забыть обо всём, что тревожило.

– Вик, ну подожди, – Андрей поймал меня за руку и потянул в толпу.

Он улыбался, но как-то несмело, пытаясь угадать моё настроение. Кажется, переживал, что обидел.

– Иди ты в жо… – музыка заглушила мои слова, но он понял и рассмеялся.

– Окей, – Андрей подмигнул и притянул меня к себе.

– Я не…

– Ну чего ты сразу загрузилась? Давай танцевать, между прочим, я редко танцую. Эксклюзив, – он развёл руки, а потом провёл ими сверху вниз, демонстрируя себя, и подмигнул.

– Соблазнительно, но я только что отказала самому крутому парню школы.

– И? – он приподнял бровь.

– Иногда мне кажется, что твои командные игры прессуют тебе мозги, что ты…

– Несмешная шутка, – он cклонил голову набок. – Качки и хоккеисты не тупые, и к тому же у тебя нет пятёрки по физике.

Он был прав, Андрей совсем не был тупым, учился он хорошо, любил читать, интересовался интернетом и развитием соцсетей. Он мало об этом говорил, но, кажется, даже зарабатывал какие-то небольшие деньги, помогая разным чувакам раскрутить свои странички.

– Ладно, потанцуем, – согласилась я.

И он тут же потянулся ко мне, хватая за талию.

– Но только из-за физики, – погрозила я пальчиком.

– Как скажешь, – улыбнулся он. – Правда, чаще сначала химия бывает, а уже потом физика.

Я толкнула его в плечо.

– Пошляк!

– Ты что-то перепутала. Это называется «медляк».

Он начал двигаться, заставляя и меня следовать за ним. Танцевал Кравцов хорошо, как оказалось. И пахло от него дурманяще, но… Я всё равно думала о другом. О том, кто следил за каждым моим шагом.

Когда закончил проникновенно стонать Hozier21, напоминая о чувствах Нуры и Вильяма из сериала «Скам»22, я вновь столкнулась взглядом с Никитой и предложила Кравцову подышать и освежиться.

Я продолжала держать за руку Андрея, когда мы подходили к выходу из спортивного зала. Нам хотелось подняться на второй этаж и просто поболтать ни о чём, возможно, я бы спросила его про мачеху и их непростые отношения, но тут кто-то остановил друга и потянул его к себе. Какой-то парень что-то говорил ему, и Кравцов сказал, чтобы я шла пока без него, он догонит.

Развязав узел клетчатой рубашки, которую надела на чёрную майку, чтобы выглядеть скромнее, я, наплевав на всех, скинула её и повязала на поясе, оголяя плечи и руки. Сразу стало свободнее дышать, хотя по предплечьям побежали мурашки.

Обходя компании девочек и мальчиков, которые тоже вышли подышать и стояли по ту сторону входа в спортзал, я направилась к лестнице и поднялась на второй этаж, собираясь устроиться на одном из подоконников в холле, как вдруг на этаже погас свет, и я осталась в топкой темноте коридора.

– Эй! – крикнула я. – Придурки!

Не хотелось думать, что Кравцов мог быть прав и со мной может случиться что-то совсем не романтичное. Я как-то внутренне сжалась, ожидая от шагов за спиной чего угодно, даже, кажется, приготовилась прикрывать голову руками.

Но тёплая ладонь легла мне на плечо и развернула к себе. Я видела только силуэт парня, который был значительно выше меня. И пока я пыталась рассмотреть лицо, ладонь нежно поднялась от плеча к шее, а потом задержалась на моей щеке, гипнотизируя так, что я не могла ничего сказать. Я почувствовала его дыхание на своих губах и поцелуй. Вторая рука парня легла мне на поясницу и прижала к себе. Мне сразу пришло в голову, что это мог быть Андрей. Но потом решила, что это Никита.

Поцелуй всё длился, пока я решала, кто это может быть. И я отвечала на него, ощущая под ладонью коротко стриженный затылок парня.

– Ого, – сказал кто-то за спиной.

Мы тут же оторвались друг от друга, парень обошёл меня и стал удаляться, я обернулась, включился свет, но я увидела лишь тень, оставшуюся от него. Рядом стояли ребята из девятого класса.

– Чего уставились? – спросила я, проводя рукой по губам.

Хотелось спросить, кто это был. Но поняла, что выставлять себя дурой не хочется, поэтому, обойдя их, прошла к лестнице с другой стороны и спустилась, разыскивая Кравцова. Кажется, пора было звонить Насте и ехать домой.

Октябрь 2018 г. Никита

Это дерьмово, когда ты влюблён в человека, а он не отвечает взаимностью. Когда понимаешь, что стучаться в закрытые двери бесполезно или у тебя больше нет сил. Когда стараешься показать, как относишься к человеку, чтобы изменить его отношение к себе, а в ответ получаешь холодное безразличие. Мне хочется быть сильным за нас двоих, но чаще я просто иду в зал и до одурения колочу грушу или жму штангу, пока не начинают дрожать руки.

Написал я девушке, которая случайно появилась в моём аккаунте и жизни, а теперь случайно оказалась в курсе моих проблем. Сам не понимаю, как так получилось, но теперь я рад, что у меня появился такой человек. Гарик, мой школьный кореш, после школы пошёл учиться в самый престижный вуз города, мы стали реже общаться. К тому же он категорически не понимал, зачем я гроблю жизнь на какую-то тупую дуру, которая меня отшила несколько раз. Теперь, если мы встречались, тему Вики обходили стороной. Друг меня не понимал.

А вот эта сумасшедшая, скрывающаяся под ником @vita_karamel, нагло троллила меня в комментариях на странице в соцсети, но поняла и поддержала. Только поэтому я писал ей, когда становилось совсем хреново, как, например, в день первокурсника в клубе. Всё, что я хотел, так это пригласить Вику на танец и поговорить, но она равнодушно отвернулась, когда увидела, что я подхожу, пришлось пригласить её подружку, чтобы не выглядеть полным идиотом.

Полинка, одногруппница Вики, оказалась нормальной и даже кое-что рассказала про неё, утолив моё любопытство. Ничего особенного она не выдала: просто какие-то факты о том, где та провела лето и как поступала в университет. Но мне и этого было достаточно.

Ещё раз перед входом в универ я достал телефон из заднего кармана джинсов и проверил, не ответила ли мне эта сумасшедшая vita_karamel. Новых сообщений не было. Выключив экран, я вошёл в здание и поднялся по лестнице на второй этаж, где на подоконнике сидел мой новый приятель.

– Здоров, – сказал он. – Пошли?

– Угу, – кивнул я.

Мы договорились пойти на общую пару с другими группами. Меня не волновали новые лица и старшаки, с которыми были объединены пары, а вот он почему-то дрейфил, и я согласился встретиться заранее.

Сообщение от vita_karamel не приходило, я зашёл к ней на страничку, но там тоже ничего не обновлялось. И это немного беспокоило, даже бесполезный трёп приятеля не смог переключить внимание. Познакомились мы с одногруппником на парах, пару раз сели вместе на лекциях, и всё. Но теперь он почему-то решил, что я должен поделиться с ним тем, почему такой хмурый, хотя не привык к этому.

– Эй, Никит, как прошло? – спросил он, когда мы шли по коридору к нужной аудитории.

– Что? – не понял я.

– Ну… эта девушка, с которой ты танцевал. Проводил её?

– Да.

– И?

Я вновь открыл сообщения, в чате высветилось два непрочитанных сообщения. Одно непонятно от кого, второе от того, кого нужно. Я выдохнул, спешно проводя пальцем по экрану, чтобы прочитать, что она написала.

Подсознательно я ожидал от неё именно такого ответа. Мне хотелось, чтобы кто-то сказал: «Не опускай руки, действуй, всё правильно». И был рад, что vita_karamel написала именно эти слова. Самому мне тоже всегда казалось, что всего можно добиться, если долго и упорно делать то, что приведёт тебя к заветной цели. Но я не думал, что в моей жизни всё будет так паршиво. Ведь если я в чём-то и облажался, так только в том, что не смог доказать, что не было никакой грёбаной игры.

– Я про девушку, что там? Обломилось?

– Нет, – ответил я, чтобы он отстал. – Просто проводил и всё.

– Не понравилась?

Наверное, стоило придумать что-то более правдоподобное, чтобы он отвязался от меня. Но я не собирался говорить, что меня волнует её подруга, выглядело бы это глупо, по-идиотски. Именно эти чувства и мысли сопровождали всё время после знакомства с Викой, и именно такие поступки совершал я рядом с ней.

– Нормальная, – ответил я, возвращаясь из воспоминаний. – Просто не люблю торопить события.

– М-м-м… – протянул он, выпятив губы.

Выглядело это смешно. Вообще, парню была присуща подвижная и угарная мимика. Наверное, это помогало ему в общении.

– Не парься, Кир, – сказал я. – Всё ок.

– Я заметил, – усмехнулся он. – В клубе все девочки писали кипятком от твоей таинственности и замкнутости.

– Что за чушь ты несёшь? – буркнул я, опять открывая сообщения и собираясь написать что-то утопическое.

– Пара классных девочек подходила, чтобы спросить про тебя.

Почесав затылок, я написал Вите ещё одно сообщение и посмотрел на Кирилла без особой заинтересованности:

– И?

– Записал их номера, – усмехнулся он.

– Смотрю, ты времени даром не теряешь.

Кир сам не замечал, что ему легко даётся общение и все комплексы только у него в голове. Я же, наоборот, отличался тем, что не мог сразу заговорить с тем, кто нравился, да и вообще первым заговорить. Так что нам друг с другом, вероятно, повезло.

– Я…

Но он не договорил, потому что мы зашли в аудиторию, где наши голоса слились с общим гулом. Парты в аудитории стояли сдвинутыми по две, студенты собирались в группки по интересам. Я увидел наших, но тут же заметил, как новая знакомая из клуба махнула рукой и неуверенно улыбнулась.

– Это, кажется, Полина, – подтвердил Кир за моей спиной. – Пошли к ней, её подружка тоже ничего, можно замутить.

Но начинало мутить остолбеневшего меня, когда он направился прямо к девушке, с которой я танцевал на дне первокурсника. Вики рядом с ней не оказалось. А Полина выглядела смущённой, поправляла всё время прядь тёмных волос и улыбалась. Она была милой: высокие скулы, румянец, полные губы и мягкий взгляд серых глаз. Кир пропустил меня возле стола, и я уселся ближе к девушке.

– Привет, – сказала она. – Ничего, что я вас позвала?

– Нет, конечно, – тут же ответил я. – Отлично.

– Как добрался?

– Всё хорошо, – нахмурившись, ответил я.

Не хотелось говорить на эту тему, да и вообще я не думал, если честно, продолжать общение, унижая тем самым подругу Вики, но всё само собой закрутилось.

Кир молчал, но старался незаметно толкать меня в бок.

– Приятно познакомиться с твоим другом.

Наверное, она не знала, что ещё сказать, потому что ситуация даже для меня выглядела тупо.

– Да, – засуетился я. – Кирилл, мой одногруппник.

Этот чудик помахал ей в ответ, пригнувшись к парте и выглядывая из-за меня. Она тоже махнула ему. Рад, что они нашли общий язык. Жаль, Вика ещё не пришла. Молчание затягивалось, и я не знал, о чём разговаривать с девушкой, с которой познакомился только для того, чтобы быть поближе к бывшей однокласснице.

– У вас ещё не было лекций по теории международных отношений? – нашлась Полина.

– Несколько пар, – ответил я. – А теперь вот нашу группу решили объединить с другими.

Потом в разговор вклинился Кир, и они стали что-то обсуждать по теме лекции. А я откинулся на спинку стула и открыл сообщения в личном чате, чтобы прочитать новое.

И следующее:

«То был принц», – усмехнулся я, отправляя сообщение.

В этот же момент мой взгляд встретился с прищуром кошачьих глаз Вики. Она стояла возле двери, оторвалась от экрана телефона, посмотрела в нашу сторону и вернулась к чему-то интересному в своём смартфоне. Выглядела бывшая одноклассница уставшей: волосы собраны в косу, на лице красуются очки, но даже за ними проступают тёмные круги под глазами. Она редко носила очки, сама рассказывала, что использует их, только когда не спит всю ночь или плачет.

Я сжал кулаки и нахмурился, решая, что из этого могло стать причиной её усталости. Вика, кажется, даже не заметила, что я так пристально наблюдаю за ней. Отключила смартфон, опустила руку, в которой держала его, выдохнула и направилась к нам.

– Ой, а вот и Вика, – оживилась Полина. – Никит, ты уже с ней знаком.

– А я ещё нет, – встрял Кир.

– Сейчас я вас познакомлю, – обрадованно воскликнула девушка.

– Прикольно, – шепнул Кир, оживлённо крутя ручку в руках.

Пока Вика шла к столу, в её взгляде плескался холод. Она взглянула так, что мне тут же захотелось выпить горячего кофе, чтобы согреться. Но, устроившись за партой рядом с подругой, она стала вести себя менее отчуждённо.

Я помотал головой, прогоняя неоправданные ожидания. Наверное, где-то в глубине души я надеялся, что приглашение Полины на танец вызовет хоть какие-то чувства у моей бывшей девушки. Но её, кажется, уже ничего не трогало.

– Привет новым знакомым, – сказала она, мимолётно усмехнувшись.

Вика бросила джинсовую куртку на спинку стула и осталась в клетчатой рубашке, той самой, которая была на ней тогда, в мае. Когда мне хотелось, чтобы мы были вместе. Нет, я не стал возвращаться в прошлое, запретил себе это сейчас, просто сказал в ответ:

– Привет.

Улыбка застыла на её лице, не собираясь исчезать.

– Никиту ты знаешь уже, – тут же выпалила Полина. – А это его друг Кирилл.

– Приятно познакомиться, – ответила непринуждённо Вика.

У неё чуть дрогнул уголок губ, как если бы она заставляла себя улыбаться. Сам иногда замечал за собой такое, когда посещал все эти приёмы с отцом. После целого дня вымученных улыбок не получалось смеяться искренне.

Она протянула руку к моему одногруппнику и соседу по столу, коротко взглянув на меня. Он же с нескрываемым оживлением пожал её ладонь.

Опустив взгляд на тетрадь, я слушал, что он говорил.

– Это здорово, что у Полины такая прекрасная подруга, можно всем вместе куда-нибудь забуриться и выпить кофе или…

– Поесть суши, – продолжила Вика.

Я усмехнулся: она знала, что я просто не переношу суши.

– Да, я знаю отличное место, там классные суши и прекрасно готовят тунца.

– Отлично, – сказала она, убирая руку.

Наверное, в других обстоятельствах я бы порадовался за Кирилла и Вику. Он был приятным парнем, высоким, немного худощавым, без всяких этих новомодных стрижек с выбритыми висками, как у того козла, который пытался на дискотеке залезть Гончаровой под юбку. Но он меня всё равно бесил этой манерой выглядеть всегда весёлым и на позитиве.

– Ты не против? – обратился он ко мне, когда девушки о чём-то зашушукались друг с другом.

– Нет, конечно. Суши – это классно, обожаю их, – сказал я нарочито громко.

Но это ещё не всё, что раздражало и бесило в тот день. Сначала тот придурок, который подыгрывал Вике на концерте, уселся на краешек её стола, выспрашивая, как она провела выходные, и мне захотелось выдернуть у него руку, которая легла ей на плечо. Но она сама одним движением сбросила её. А потом, на парах, я ловил на себе её хмурые взгляды, не предвещающие ничего хорошего.

Со звонком она резко вскочила со стула и направилась к выходу, я же остался с ребятами, поддерживая разговор. Отвечая на вопросы новых друзей, старался выглядеть так, что мне нет дела до того, почему она убежала. Но, выдержав минут пять безэмоциональных ответов на вопросы Кира и Полины, я всё же извинился и вышел из аудитории.

По дороге я услышал оповещение о новом сообщении и надеялся, что оно от Виты. Точнее, её ответ на мой вопрос, отправленный ранее.

В конце строчки красовался блевотный смайл.

«Где она раньше была со своими советами?» – подумал я.

Я набирал ответ и медленно шагал по коридору, пытаясь ни в кого не врезаться, когда заметил Вику за поворотом. Она сидела, забравшись на подоконник с ногами и строчила что-то в телефоне.

У меня на экране красовалось только:

А потом я увидел, как к ней подвалил тот самый «дядя Стёпа» из клуба. Пришлось притормозить и задержаться у соседнего окна. Хотел сразу вернуться в аудиторию, но что-то остановило. Бесило, что ей было приятно общаться со всеми, кроме меня. И что она нашла в этом жирафе недоразвитом, которого и знала всего несколько часов, пока тёрлась с ним на танцполе?

– Ну и чего ты сбежала? – услышал я, о чём спрашивает её местный баскетболист.

– Я не сбегала, – ответила Вика, собираясь уйти.

Парень поставил ногу ближе к подоконнику, перекрывая путь.

– Слушай, мне просто стало скучно, и я уехала.

– Классно у тебя выходит. Попила коктейльчики за чужой счёт и ушла по-английски, – усмехнулся он зло.

И отчасти я его понимал. Решил замутить с симпатичной девчонкой, подкатывал целый вечер, а потом выслушивал подколы друзей. Явно все планы в тот день провалились, но винить девушку в том, что она решила закончить вечер иначе, не стоило.

Я сделал шаг.

– Вроде бы я ничего никому не обещала.

Я видел, как она вздёргивает подбородок и снова пытается уйти от подоконника, где мирно переписывалась с кем-то до появления этого чудилы на букву «м».

Кулак сжался сам собой, когда я представил, что сделаю с лицом этого верзилы, если он от неё не отстанет. И плевать, что парень явно старше.

– Ну так пообещай, – он издевался над ней, словно хотел проучить. Рукой парень упирался в боковину ниши у окна, отгораживая девушку от всех.

– Иди ты знаешь куда, – ответила Вика, пытаясь оттолкнуть его руку.

– Не-а, – ухмыльнулся он.

– Отпусти её.

Как в тумане я проделал эти несколько шагов до них и заговорил.

– Чё надо? Не видишь, я со своей девушкой разговариваю.

Он выпрямился, показывая, насколько выше и крепче меня. Но это ничего не изменило.

– Не со своей, – поправил его я, зачёсывая волосы назад.

Он сделал шаг ко мне, выпячивая грудь.

– Чё? Ты кто такой?

– Ребят, перестаньте, – попросила Вика.

Было непонятно, кого из нас она хотела сейчас защитить.

Никто не ответил ей, мы всего лишь пытались утопить друг друга в гневных взглядах, понимая, что попали в тупейшую ситуацию. По крайней мере, я это точно понимал, но отступить уже не мог.

– Никита, – она схватила меня за руку, и внутри что-то сжалось, мешая сделать вдох.

«Дядя Стёпа» смерил нас презрительным взглядом, только что не сплюнул под ноги. Улыбнулся и медленно произнёс:

– Так это твой парень, что ли?

Она молчала, но продолжала держаться за меня.

– Да, – ответил я за неё.

– А в клубе что? – Он пытался поймать её взгляд. – Хотела, чтобы приревновал, что ли? Детский сад…

Он что-то ещё бубнил себе под нос, пока уходил от нас, и так можно было представить что. Когда он ушёл, она тут же отпустила меня, оставляя, как всегда, одного.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – процедил я. – Такие тебе нравятся?

– Что?

Она вскинулась, но потом сама себя остановила и сложила руки на груди.

– А тебе?

– Что мне?

– Не делай вид, что не понимаешь, о чём я.

В голосе сейчас было столько холода, что казалось, сейчас замёрзнут даже ресницы, если она дунет мне в лицо.

– Я действительно не понимаю, – спокойно ответил я.

– Играешь, – она просто выплюнула это слово, как будто оно жгло её изнутри. – Снова играешь другими людьми.

Я молча сглотнул.

– Полина… она хорошая девчонка.

Она отвернулась и посмотрела в окно.

– Вик, – я попытался вздохнуть поглубже, прежде чем скажу, то, что решил.

Она посмотрела на меня, в глазах стояли слёзы.

– Давай начнём всё сначала, с чистого листа?

Она склонила голову к плечу, а потом, не поверив моим словам, замотала ей. Смахнула не удержавшуюся слезу, всхлипнула, сделала несколько глубоких вдохов, пока я совершенно не дышал. И вдруг сказала:

– А Полина? Скажем ей, что это просто ты так любишь развлекаться? Что это просто игра?

– Хватит наказывать меня, – вспылил я. – Ну в чём я виноват? Только пытался всё исправить.

– М-м-м…

– Просто.

– Просто иди ты в жопу.

Она развернулась и побежала к лестнице, а я не пошёл её догонять. Наверное, устал. Устал бегать за призраком. Думал, вот закончится школа и начнётся новая жизнь, взрослая, с другими проблемами, другими жизненными ориентирами. И я буду в ней главным героем, в гуще событий… а в итоге вышло, что просто наблюдал за ней со стороны.

Выглядело всё так, что я стою на месте, пока другие живут. Всё жду, пока меня простят, пока обнимут, пока посмотрят так, что душа захочет развернуться; а этого не происходило, жизнь шла без меня. Стоило остановиться, оставить всё в прошлом и двигаться дальше. Без Вики.

Как сказала мачеха, у меня ещё будет куча таких Вик. Может, в этой куче окажется одна та самая. Ведь бывает же так…

Я выхватил телефон из кармана и открыл переписку с Витой.

Ответ не приходил, пока я не вернулся в аудиторию.

Я сел за парту, улыбнулся Полине и решительно постарался не думать о вернувшейся бледной и заплаканной Вике. Такой же, какой она была, когда вернулась в школу после тех майских праздников, когда я не смог её найти.

Май 2018 г. Никита

Сутки я пролежал в своей комнате, рассматривая ровный белый потолок. Помню, что ко мне заходила Галина Петровна, что-то говорила, спрашивала, приносила обед, ужин, но меня словно переклинило. Я не хотел говорить, не хотел есть, двигаться и понимать, что происходит.

Я давно уже не играл, всё закончилось тем неудавшимся поцелуем, напугавшим Вику после концерта. Стоило только прикоснуться к ней, как я почувствовал, что захочу большего. Этот её насмешливый взгляд, и улыбка, и юмор, глупые подколы, за которыми она пряталась всегда… Всё это сводило с ума. Но её стены возводились долго и стояли неприступно. И только вчера у меня дома она смогла открыться; но снова закрылась и сбежала.

Не хотел ли я сбежать сам? Возможно. Но впервые за много лет вдруг разговорился. Решил, что хочу рассказать ей всё: про мать, про сестрёнку и мачеху, про отца, про Машу и то, что случилось.

Сказал: «Люблю». Сорвалось, сам не понял как. Просто бездумно, неосознанно, но в нужный момент. Вот только не услышал ответа, лишь лёгкий поцелуй в уголок губ, а потом – её паника и побег в душ.

«Люблю», – повторил ещё раз, ещё. В груди сжималось всё сильнее. Перевернулся на живот и вцепился в тёплую подушку, посмотрел в окно, где розовел рассвет, окрашивая комнату тусклым светом. Ночь прошла, утром всё выглядело иначе, мысли тоже двигались в другом направлении.

Откуда обо всём узнала Мила? Зачем она написала об этом в чате? Что знал Матвей? Почему Кравцов считает, что я не должен ехать за ней? Кто он такой, чтобы решать?

Вскочив, я сменил джинсы на спортивные штаны и спустился в зал, пробежал десять километров, потом штанга и турник. В голове будто прояснилось.

Выйдя из душа, я набрал Милу, хотя пока точно не знал, что хочу выяснить.

Она взяла трубку и тут же перехватила инициативу.

– Привет, Ник. Как ты? Что там у вас? Всё получилось? Выиграл? Ты рад? Я, конечно, вообще не думала, что она приедет к тебе, но Матвей сказал…

Я молчал, слушая, что ещё она разболтает.

– Только не обижайся, но ты в последнее время мало со мной общался. Да, я понимаю, теперь мы живём не рядом. И я уже типа не из вашей тусовки, – она нервно засмеялась. – В общем, Репин попросил ему помочь, я отказалась, но он мне всё рассказал, а я не знала, стоит ли тебе говорить. Ведь ты меня уже один раз предупредил, чтобы я не лезла. Ну, и я…

– Всё понятно. Если не трудно, расскажи всё, что знаешь, без всех этих своих хитростей.

– А я ничего и не знаю, Ник. Я…

– Мила, – перебил я. – Зачем ты сделала скрин сообщения и отправила его в чат? И как Вика узнала об этом?

– Понимаешь, я просто хотела как лучше. Рассказала ей о девочках – мне стало жаль её. А она захотела с ними поговорить и выяснить про Машу.

– С кем она разговаривала? – Я старался быть спокойным, но хотелось отправить Скворцову так далеко, чтобы она потеряла дорогу назад.

– Э-э… с Яной, с Маргаритой, с ушастой, с этой, в очках, как её там… И с той, что скобки носит. Она просто спросила их про игру и что с ними случилось.

– Это из-за ревности? Ты говорила, что у нас всё просто так. Дружба с привилегиями, вся эта ерунда.

В трубке послышалось недовольное сопение, чувствовалось, что теперь Милка готова послать меня туда же, куда хотел отправить её я.

– А ты и рад был. Рад ведь, рад? Никаких обязательств, как хорошо. Пришёл-ушел, захотел – не пришёл, захотел – новую игрушку нашёл. У тебя ведь всё просто так, а Никит? Не лезь ко мне. Не спрашивай. Это всё ерунда. Забей, забудь…

Я сжал телефон так, что заболело запястье. Опровергнуть её слова мне не удалось бы, ведь во многом Мила была права. Я не хотел никаких привязанностей и разговоров, не хотел, чтобы кто-то лез ко мне в душу. Всё, чего мне хотелось, это беззаботности, о которой кричали взрослые, описывая свои школьные времена. Мне просто хотелось забыть о том, что значит видеть, как умирает твоя мать, о том, что такое видеть отца не в себе, избегающего твоего взгляда или мимолётного объятия. Хотелось спрятаться от сожаления и жалости в глазах прислуги, от боли, когда в дом приходит молодая и весёлая женщина, когда после смерти мамы прошло всего чуть меньше года. Я…

– Я не тряпка, о которую можно ноги вытирать, и не ненужная подружка, которую так просто кинуть. Старалась всегда быть тебе другом, быть на твоей стороне. Но когда ты просто отмахнулся…

– Мила…

– Ты тупой, бессердечный, твердолобый и слепой козёл. Я была в тебя влюблена, ещё когда мы танцевали вместе.

Она замолчала, но я слышал, как она выравнивает дыхание и пытается сдержать слёзы. Зажмурившись, мысленно обругал себя и сказал:

– Прости. Я виноват.

И повесил трубку. Тут же пришло сообщение.

«Иди ты в жопу. Ничего у тебя с ней не выйдет. В этот раз она играла с вами. Почувствуй себя наконец проигравшим!» – написала Мила.

Чувствовал я себя тогда не проигравшим, а просто извалявшимся в дерьме, которое сам же и навалил.

Следующие несколько дней разыскивал телефоны девочек, с которыми мы развлекались, которые по той или иной причине попали в сети нашей игры. Не знаю, почему каждый раз они не хотели останавливаться, почему мне самому было приятно смотреть на то, как они переживают разрыв. На то, что вся школа говорит о них.

Но случай с Машей перевернул всё. Она была совершенно другой. И с ней мне нравилось разговаривать так же, как с Викой. Может быть, я подсознательно чувствовал, что её боль куда масштабнее моей? Может, я понимал, что мне ещё повезло, что ещё не поздно измениться? Не знаю, но её смерть что-то во мне сломала. Какую-то веру в то, что всё будет хорошо. Забрала надежду.

А когда появилась Вика…

Чтобы не думать о ней, я отправлялся на пробежку или занимался дома в зале. Наверное, гребной тренажёр тоже мог сломаться тогда, как у Спейси в «Карточном домике»23. Лживый, хитрый Андервуд, на которого мне хотелось быть похожим когда-то.

Отец звонил пару раз, спрашивал равнодушно о том, как я поживаю, хотя наверняка ему обо всём докладывали Галина Петровна или Геннадий. Так что все наши разговоры крутились только вокруг того, что всё у меня в порядке, я готовлюсь к ЕГЭ, чтобы поступить в тот самый крутой универ, который он когда-то закончил сам.

К ЕГЭ я готовился между разговорами с Ритой, Яной и другими. Все они снисходительно сообщали, что рады теперь видеть, как я оказался на их месте. Но никто сильно не злился, скорее жалели меня. Многие обвиняли Репина в том, что он издевался над кем-то, но ни одна из них не сказала, что хотела бы, чтобы я закончил как Маша. Все говорили, что давно забыли и стали только сильнее, а кто-то вообще был рад повеселиться и хотел поиграть ещё раз. Некоторые из них открыто предлагали себя, предлагали просто встречаться, без обязательств и клятв. Но мне это уже не казалось таким привлекательным. Теперь хотелось стать зависимым. А ещё – защитить Вику от всех, а главное – от самой себя.

Может быть, поэтому я делал потом то, что делал.

Первым, кого я встретил после майских праздников, оказался Кравцов, через него я узнавал о Вике, но какие-то крупицы. Она проводила дни у тётки, читая книги, и убеждала Андрея, что поступила правильно, что все теперь отомщены и спокойны.

Было это полнейшей глупостью, потому что я понимал, что все уже забыли бы обо всём, если бы не я со своими расспросами. И всё же когда я поднялся в класс, оказалось, что не все забыли; и девочки о чём-то шушукались даже без Милы. Гарик тоже обижался на то, что не он узнал всё первым и я не отметил с ним свой выигрыш.

– Я не играл, – хмуро ответил я.

– Не понял, – осёкся он. – Зачем тогда написал Милке?

– Это вышло не специально. Просто она спросила, написала, что переживает за нас. Я ответил, что не сто́ит, у нас всё хорошо, пусть не переживает. Она сделала свои выводы и…

Я оглянулся, встречаясь глазами с одним из одноклассников. Понятно было, что они переговариваются за спиной и делятся новостями. Раньше меня бы это порадовало, но теперь я чувствовал себя отвратительно.

– Так ничего не было?

– Было, – не стал скрывать я.

– И?

– Что «и», Гарик? – горько вздохнул я. – Что ты хочешь узнать? Как мне было херово, когда я проснулся утром один? Или как было незабываемо до этого?

Мы оба замолчали.

– Так это всё серьёзно? – наконец проговорил друг.

– Очень, – ответил я, обхватывая голову руками и зарываясь пальцами в волосы.

Больше мне ничего не хотелось говорить. Даже ему.

На миг в классе воцарилась тишина, и я поднял голову, наблюдая за Викой, которая, не говоря ни слова, вошла в класс и положила рюкзак на свою парту. Левшина рядом не было, я видел его где-то в конце класса, значит, он пересел.

Я схватился за край стола, когда увидел, как одна из девочек, которая вечно крутилась возле Милы, прошла рядом с Викой и бросила ей зло: «Шлюха!»

Гончарова вздрогнула, словно её хлестнули по щеке. Её щёки пылали, когда она села за парту. Кажется, она не ожидала получить такое в ответ за свой героический поступок.

Ещё одна одноклассница и подружка Скворцовой подошла к парте Вики, а потом ещё одна и ещё. Каждая повторяла: «Шлюха», – или: «Ещё бы со всем классом переспала».

И тут я не выдержал:

– Хватит!

– Ник, ты чего? – дёрнул меня за рукав Саркисян.

– Хоть кто-то из вас встал на защиту хоть раз? Она же такая же девочка, как вы!

– Щаз, как мы… – пренебрежительно фыркнула Лера Макарова.

– Может, посчитаем, с кем спала ты? – предложил я, зная, что она меняла парней как музыку в наушниках.

– Не стоит утруждаться, – язвительно бросила в ответ одноклассница.

Вика в это время, опустив голову, сидела молча, её плечи подрагивали, а моё сердце разрывалось.

– Вика не шлюха, – громко и чётко проговорил я. – Между нами ничего не было. Не знаю, где вы собираете слухи, а потом разносите их. Ничего не было! Точка!

– Да ладно, Ник. Подумаешь… – начал Гарик.

– Нет, не ладно! Ничего не было, понял? Она просто собрала вещи и ушла. Вот как всё было. И если ещё хоть раз кто-то попытается оскорбить Вику, то будет иметь дело со мной.

Я схватил учебники, которые уже вывалил на парту, рюкзак и подошёл к столу, где сидела Вика.

– Нет, – сказала она, не поднимая головы. – Не со мной.

Я сжал кулаки и попросил парня, который сидел сразу за Викой, перебраться к Гарику. Он без слов тут же освободил мне место, а Катя Старостина, подхватив свои вещи, пересела с третьей парты за первую, положив учебник рядом с девочкой, которая разбила мне сердце.

– Ты не против? – осторожно спросила она, усаживаясь рядом с Викой. – Я не выношу, если на кого-то ставят клеймо, когда сами…

– Нет, не против, – услышал я.

Такой соседке она была рада, вытерла слёзы и что-то стала отвечать Кате.

Теперь я мог быть лишь молчаливым и незаметным одноклассником, который всегда старался быть ближе и защитить любимую девушку от всех и всего. Жаль, что ей было наплевать на это так же, как и на меня. Тогда я зашёл в тупик. Думал, что это безвыходная ситуация, что исправить ошибку невозможно.

Именно об этом я и размышлял в один из тёплых майских дней на шезлонге возле дома. Лежал, сложив руки на груди, и таращился на воду в бассейне. Может быть, даже начинал понимать отца, которому легче было ничего никому не говорить о чувствах, а лучше – вообще не чувствовать.

– Привет, – раздался рядом женский голос. – Ты чего всё ещё в школьной форме?

Новая жена отца Марина подошла и присела на соседний шезлонг. Мы редко разговаривали, потому что я видел в этой отфотошопленной блондинке только желание выкачивать из отца деньги, как бы банально и стереотипно это ни звучало. Она и выглядела сошедшим с экрана шаблоном жены бизнесмена. Светлые локоны, полные губы, ресницы, ногти, брендовые шмотки и дорогие сумочки, рыжий шпиц, который всё время за ней бегал. Я даже перестал в какой-то момент сравнивать её с мамой – всё равно сравнение было не в пользу мачехи.

Но в тот день за всей этой показной красотой я заметил заинтересованность во взгляде и желание понять. Она ничего не говорила больше, только расположилась рядом, полулёжа на шезлонге, поправила красное удлинённое платье. Собачка запрыгнула к ней и уселась, уставившись на меня своими чёрными глазками.

– Это так всегда? – без предисловий просто спросил я.

Шпиц по кличке Зайка высунул язычок, облизнулся и тявкнул. В бассейне работал фильтр, создавая звук прибоя. Но в остальном вокруг стояла тишина.

– Что «это»?

Марина сделала глоток вина из бокала, который я не сразу у неё заметил.

– Ну, любовь и всё такое… – неопределённо пояснил я.

Она поставила бокал на траву и погладила шпица.

– А конкретнее?

– Сходить с ума, переживать, биться головой об стену, пытаться понять другого человека… Вся эта фигня.

Она свела брови к переносице, рассматривая меня, потом с улыбкой потянулась за бокалом.

– Отчасти да. Если любишь, оправдываешь всё. Пытаешься понять, встать на сторону другого.

Я вытащил руки из карманов и сложил их на груди.

– М-м-м…

– Так делают те, кто хочет построить отношения. Другие просто бегут – всё равно куда. Меняют партнёров, город, жизнь…

Я немного помолчал, рассматривая, как солнце, скрываясь за деревьями, окрашивает в розовые оттенки небо и всё вокруг неминуемо начинает погружаться в сумерки.

– Это сложно? – выходя из оцепенения, спросил я.

– Что?

Кажется, Марина тоже блуждала в каких-то своих мыслях, и, если бы меня не так сильно интересовали свои проблемы, я бы, наверное, спросил, что беспокоит её.

– Думать ещё и за другого.

– Сложно, но без этих сложностей трудно понять, для чего вообще живёшь.

Я повернулся к мачехе и ещё раз посмотрел на неё, понимая, что она была намного глубже, чем хотела казаться. Что за фасадом глупенькой жены бизнесмена скрывалась другая, незнакомая мне женщина.

– Оказывается, ты ничего. Соображаешь, – хмыкнул я.

– Да?

Она улыбнулась той глуповатой улыбкой, которую обычно использовала при гостях отца. И я окончательно убедился, что не знаю её совсем.

– Я думал раньше, что отец просто женился на красивой дуре для развлечения.

– А… Спасибо за комплимент. Но, скорее всего, так и было. Женщина с мозгами ему не нужна.

– Думаешь, он тебя не любит?

Уголки её губ дрогнули и опустились вниз, она согнала собачонку и села на край шезлонга, спустив ноги на траву и пытаясь что-то рассмотреть во мне.

– Думаю, что нет. Он всё ещё любит твою мать и всегда будет её любить.

Она вскочила и пошла прочь. Я тоже встал и догнал её.

– Подожди.

Мы остановились возле огромного дуба, который рос здесь ещё до нас. Маленьким я забирался в домик, устроенный на ветках, – мне его построил отец. Там же я рассказал Вике про Машу.

Мысли мои метались от одного к другому, но сейчас я смотрел на женщину напротив и понимал, что вёл себя слишком эгоистично, не замечая того, что не только мне может быть плохо.

– Слушай, мы никогда не говорили, и вообще…

Она согласно кивнула и склонила набок голову, готовая слушать.

– Он тебя любит. Сама подумай, у вас дочь, вы часто отдыхаете вместе, он таскается с тобой на все эти презентации, всегда смеётся над твоими шутками, даже если они просто до крайности тупые.

Она закатила глаза при этих словах. Но я говорил искренне.

– Он никогда этого не говорит, – развела руками она. – Хотя…

Чувствовалось, что ей хотелось сказать что-то ещё, открыться мне, но она лишь сложила руки на груди и отвернулась.

– Я думал, ты умная.

– Значит, нет, – обиделась она и хотела обойти меня, но я её задержал.

– Слушай, для такого мужчины, как отец, слова ничего не значат. Он постоянно говорит это всем. Партнёрам, подчинённым, даже мне. Я слышал, как он говорит это мелкой. Делай дело, слова – это всего лишь слова.

Ей нечего было возразить, потому что я произнёс любимую фразу отца.

– Не называй Лину мелкой.

Это всё, что она мне ответила.

– Просто он боится признаться тебе, а тем более себе в этом. Однажды ему уже было больно, поэтому… поэтому он…

И тут я остановился. Меня осенило. Поэтому он… Я ухватился за эту мысль, но не мог поверить, что всё может быть так просто… Вика тоже боялась. Боялась всего этого, боялась того, что чувствовала, что открылась, что поверила и обманулась.

Вспомнился её взгляд в домике, её просьба ничего не рассказывать. Её поцелуй. А ещё то, как до этого на всех свиданиях она болтала всякую ерунду, пытаясь выставить себя такой плохой, – наверное, чтобы я отстал от неё. Но тогда я думал только, что она открывается мне, рассказывает то, чего никому не говорила.

– Что «поэтому»?

– А?

Я забыл, что хотел сказать, мысли бежали впереди меня. Решение пришло неожиданно, но своевременно. Воображение уже рисовало картинки того, что скажу и сделаю. Как она посмотрит на меня, что ответит. Почему-то я верил, что всё получится именно так.

Поэтому, обняв Марину, сказал:

– Спасибо.

И уже хотел убежать, собираясь действовать. Но задержался, чтобы ещё раз повторить:

– Он тебя точно любит.

Я подмигнул ей и побежал в дом, планируя то, что собирался сделать, чтобы ещё раз попытаться вернуть Вику.

Ноябрь 2018 г. Вика

Когда Никита написал, что собирается сходить на свидание с Полиной, я опустила руки. Даже Вите было не под силу его отговорить. Он сказал, что временно отходит в сторону, пусть всё идёт как идёт, а встретиться и поговорить лично он всегда готов. Лишь ждёт от меня место и время. Но я трусливо тянула с тем, чтобы увидеться офлайн.

На ход свидания с Полиной повлиять я могла только сама, как Вика, поэтому предложила ей пойти парами. Точнее, я тактично выждала, пока она сама расскажет, что симпатяга, с которым она танцевала, пригласил её куда-нибудь сходить. А потом уже предложила сходить вчетвером. Кирилл, тот парень с пар, сам тогда предложил пойти куда-нибудь всем вместе.

И теперь мы вчетвером в кафе собирались играть в свидание, на котором никто не должен узнать, что двое из нас давно знакомы, и даже очень близко. Опять играть.

День выдался солнечным, но ветреным, и от причёски, которую я пыталась уложить, чтобы выглядеть соблазнительно, не осталось ничего, только чуть подкрученные кончики. А пока я шла от остановки до кафе, у меня замёрзли руки и ноги, так что настроение было хуже некуда. Даже официантка сразу уступила дорогу, не спрашивая, ждут меня или нет.

Оказалось, что я опоздала, все уже сидели за столом и что-то бурно обсуждали. Но стоило мне подойти ближе, воцарилась тишина, а потом все дружно сказали: «Привет».

Кирилл тут же вскочил, помогая мне снять пальто. Он быстро пристроил его на вешалку и вернулся ко мне. Выглядел парень прилизанным, как будто готовился к этой встрече не меньше меня. На волосах виднелся гель или другое средство для укладки, щёки чисто выбриты, улыбка сияет. Пришлось тоже улыбаться, пока я не наткнулась на холодный взгляд Никиты. Но парень не задержал на мне внимания и отвернулся. На щеках играли желваки, смотрел он поверх голов, старательно делая вид, что ищет что-то в зале.

Для меня всё это было неприятно и тяжело, но я не могла догадаться, как он чувствовал себя в сложившейся ситуации. Мне этого не хотелось, но в том, что с нами происходит, я винила только себя.

Никита придвинулся ближе к моей подруге, положив руку на спинку диванчика.

– Что будешь заказывать?

Кирилл же в этот момент выдвигал для меня кресло и помогал удобно расположиться, на что я мило улыбнулась, потому что мне было приятно его внимание. Как же долго я запрещала себе думать и представлять, что кто-то может так смотреть на меня и ухаживать. После всего, что произошло за прошлый год, я держалась подальше от парней. Вела себя как дама из прошлых веков, которая ждёт, что мужчина сам догадается, какие мысли занимают её голову, только по взгляду или робкому прикосновению.

Вот и теперь я сложила руки на столе и ждала, пока мой спутник усядется рядом, и мы начнём выбирать, что заказать по меню. Парочка напротив нас усердно делала вид, что им нет дела до тех, кто сидит через стол. Они веселились. Астахов выглядел законченным болваном, пытался услужить и понравиться Полине. Хотя и так было понятно, что он нравится всем и всегда. Таким Никита был человеком, вроде бы это называется харизмой. Люди тянулись к Астахову, несмотря на то, что он старался, наоборот, поменьше привлекать к себе внимание. Но сегодня, видимо, выдался особенный день.

– Да, люблю креветки темпура, – ответила я Кириллу.

– Окей, закажем их тоже. Всё?

– Ага, – согласилась я.

К нам подошла официантка, и мы на мгновение опять столкнулись взглядами с Никитой. В его глазах я прочла безразличие, и это ранило больше, чем ожидала. Он отвернулся и стал смотреть в окно, пока мы с Кириллом делали заказ, а потом он продиктовал свой и Полины.

– Что это у тебя? – вдруг спросил Кирилл, хватая меня за руку. – У тебя живёт маленький монстр?

– Что-то вроде того, – ответила я, вытягивая руку из его ладони.

– Котёнок?

– Да, Шопен, – поворачиваясь к нему, отозвалась я. – Игрун и кусака, но очень милый.

– Ты не рассказывала мне, что у тебя есть котёнок, – заметила Полина.

– Просто мы об этом не говорили, – пожимая плечами, сказала я. – А у тебя есть кто-то?

– Нет, у мамы страшная аллергия, она сразу начинает чихать не переставая, если у кого-то в гостях есть кошка или собака, – закатив глаза, поделилась Полинка.

– Печально, – заметила я. – Моя сестра тоже сначала была против, но потом не смогла от него отказаться.

– А как он к вам попал? – продолжил выспрашивать Кирилл.

– Эм-м… – задумалась я над ответом.

Тут Никита бросил рассматривать что-то в окне и переключил внимание на меня.

– Подарили, – прозвучал мой лаконичный ответ.

– А я долго у своих выпрашивал щенка, тоже подарили на днюху. Ему сейчас уже семь лет, но бегает как электровеник, – сказал Кирилл.

– Какой породы? – спросил Никита.

– Кокер, а что? У тебя есть кто-то? – ответил Кирилл.

– Есть, тоже собака. Только он очень старый уже.

На лице Никиты промелькнула грусть, и мне захотелось сказать что-то ободряющее, но я не могла нас выдать. И всё же мне вспомнился его пёс, который крутился вокруг нас у него дома. Никита тогда сказал, что я ему понравилась, как и хозяину, с первого взгляда. Но я лишь грустно улыбнулась всем.

Принесли заказы, пока мы обсуждали что-то нейтральное, касающееся университета. Кирилл пытался быть внимательным и постоянно что-то подавал или подливал. В сторону Никиты я старалась не смотреть, чтобы не мешать им. Да и чувство ревности заполняло меня настолько, что я боялась не оставить живого места от Полины, которая, собственно, ни в чём не виновата. И всё же исподтишка я косилась на Никиту, замечая, как небрежно он отвечает своему другу, как напряжены его плечи и серьёзен взгляд, как сходятся его брови, образуя отчётливую английскую «V».

Принесли креветки, Кир постарался освободить место на столе, спросив, удобно ли мне.

– Всё хорошо, – заверила я. – Не волнуйся.

И тут случилось то, что явно должно было произойти. Или я просто ждала чего-то такого, что точно бы разрушило нашу мнимую идиллию совместного свидания.

– Не против? – вдруг спросил Никита, уже держа в руке одну из креветок в золотистой корочке.

– Против, – вдруг ответила я.

Воцарилось молчание, которое нарушил Кирилл:

– Да ладно. Пусть попробует. Можно ещё заказать.

– Никита… – я хотела сказать, что ему нельзя, но замолчала.

– Что? – он приподнял бровь, откусывая с хрустом кусочек сочной темпуры.

Я сжала в руке салфетку, сдерживая вдруг подступившие слёзы и панику.

Вокруг, за другими столиками, веселились компании ребят и вели уютные беседы, на лицах то тут, то там мелькали улыбки и искорки заинтересованности. Приятное общество каждому дарило тепло и радость. Мне же наша встреча не сулила ничего хорошего.

Никита доедал креветку. Я схватилась за рюкзачок.

– Очень вкусно, – проговорил он, наигранно улыбаясь и беря ещё одну.

Я вскочила с кресла, на ходу расстёгивая молнию и запуская руку в нутро рюкзака. К сожалению, воспоминание о том, что приключилось однажды с нами, меня никогда не покидало. Наверное, именно в тот день я поняла, что заигралась и что Астахов при других обстоятельствах мог бы стать для меня кем-то более важным.

– Ты…

Я достала то, что искала. Почему-то упаковка так и осталась у меня. Я не убирала и таскала её с собой как напоминание или из глупости, как однажды заметил Кравцов.

– Что происходит? – наконец отмерла Полина.

Всё это время я не видела, что они делали, но чувствовала их напряжение.

Я бросила упаковку с таблетками на стол, попав в какой-то соус.

– Пей немедленно, – зло бросила я. – Придурок…

– Я что-то ничего не понимаю… – обратился Кир к Никите.

Больше мне не хотелось оставаться здесь, я схватила пальто, шарф и побежала к выходу. По щекам уже струились дорожки слёз, которых я так и не смогла сдержать.

– У вас всё хоро… – послышалось за спиной, когда я оказалась около двери.

– Хуже некуда, – буркнула я и выскочила на воздух, в ноябрьскую ветреную погоду. Перчаткой стёрла слёзы и зашагала вдоль улицы в сторону остановки, ругая себя за несдержанность.

– Вика! – услышала я вскоре. Кто-то подбежал и позвал ещё раз: – Вика!

Я остановилась и медленно повернулась к Полине. Мы смотрели друг на друга молча, не зная, с чего начать.

– Вы знакомы? – наконец проговорила она, обхватывая себя за плечи.

– Да.

Ветер хлестнул её в лицо, разметав волосы в стороны, у меня же, наоборот, пряди липли к щекам.

– И… давно?

– Давно.

«И очень близко», – хотелось добавить мне, но я промолчала. Это было и так понятно.

– Ему надо выпить эти таблетки, иначе задохнётся.

– Он выпил.

За её спиной, на крыльце кафе, появился Никита в одной рубашке.

– Хорошо, – ответила я и повернулась, чтобы уйти.

– Почему ты не сказала? – задала она самый важный вопрос.

– Спроси у него, – ответила я и пошла прочь.

Возможно, именно тогда мне наконец захотелось вспомнить всё до конца. Вспомнить и решиться на встречу, чтобы открыть тайну появления Виты в жизни Никиты. И чтобы никого больше не мучить.

Ноябрь 2017 г. Вика

Разве в семнадцать можно точно знать, чего ты хочешь? Даже моя сестра в свои почти тридцать не знает, кого и чего хочет, а я тем более.

Мне казалось, что я хочу Макса, но после того, как всё произошло и он рассказал об этом сестре, стало противно. Он объяснял ей, что всё это для него ничего не значит, а я от его слов ощущала отвращение к себе и тому, как поступаю с другими людьми. Разобраться во всём сложно.

Можно ли любить того, кого стоит ненавидеть? Или жалеть того, кого совсем не знаешь? И получится ли всё изменить? Кому-то целой жизни не хватает, чтобы ответить на эти вопросы. А мне нужно сделать выбор здесь и сейчас.

Кому верить, если вокруг тебя кружатся два самых популярных в школе мальчика? Как понять, кто из них говорит правду, уверяя, что это не игра и ты действительно нравишься?

Дашка советовала сходить на свидание и поболтать с ними, узнать получше, а ещё – с каждым поцеловаться.

«Если будут искры-фейерверки, то это тот самый», – заверила она.

Здорово, что у подруги всегда всё было просто, без моих метаний, проб и ошибок. Пойти и проверить, твоё ли это. Но я всегда нахожу миллион причин против. Такой уж я человек – люблю копаться там, где не надо.

А когда стоило бы что-то обдумать, я ничего не вижу в упор. Вот и после пятничной дискотеки я совсем не хотела вспоминать то, что произошло. Чувства, которые вызвал поцелуй в темноте, смешались в одну кислую кашицу, от которой воротило при первом же воспоминании. Я и хотела выяснить, кто это был, и не хотела. Думала, что всё само прояснится в нужный момент. Кравцов к этому отношения не имел, нашей дружбе ничего не угрожало, я успокоилась и постаралась выбросить всё из головы. Мало придурков, что ли, в этой школе, которые могли так поступить?

Но этот элитный серпентарий с богатенькими детишками, которым было скучно жить, только подтверждал мои размышления. Как и девушка, которая подошла ко мне с сияющей улыбкой.

– Привет, Гончарова, – Мила уселась на мою парту перед уроком химии. – Не хочешь прогуляться до «аквариума»?

– Не горю желанием, – отрезала я.

Она наклонилась ближе ко мне и сказала так, чтобы слышали только мы:

– А я бы на твоём месте загорелась.

В классе стоял привычный шум, все что-то обсуждали, кто-то зубрил химию, заткнув уши, кто-то пытался говорить по телефону, некоторые парни резались в игры на телефоне. В общем, на нас практически никто не обращал внимания. Астахов с Гариком в классе отсутствовали. А остальные девочки из группы поддержки Скворцовой делали вид, что не смотрят в нашу сторону, а болтают о чём-то своём.

– Хорошо, – неуверенно произнесла я.

Мне идти не очень хотелось, но и опозориться в классе при всех, если она скажет что-то обидное, тоже не улыбалось.

– У тебя, наверное, что-то очень интересное для меня есть.

Она усмехнулась и, встав со стола, поманила за собой к двери. Шли мы небыстро, Милка вышагивала, как голливудская дива на красной дорожке, а я пыталась не отставать от неё. До «аквариума» мы не додефилировали, одноклассница толкнула меня в одну из рекреаций, где никого не было, и злобно зашипела:

– Курица тупая, думаешь, они в тебя влюбились? Вся сияет, как новенький айфон.

– Сама ты идиотка, – ответила я, пытаясь скрыть панику. Не хотелось смотреть ей в глаза, потому что где-то она была права. Вела я себя как дура.

– Знаешь, сколько девчонок пострадало, связавшись с ними? Они же играют с тобой, а потом сломают и бросят, когда игрушка надоест.

– Пафоса твоим речам не занимать, – покачала я головой. – Давай сразу к делу. Зачем ты меня позвала? Что конкретно надо?

Мила усмехнулась и шагнула ко мне, уперев руки в бёдра. У неё порозовели щёки, а в глазах так и сверкали молнии, которые, по идее, предназначались мне.

– Просто хотела тебя предупредить, чтобы ты не летала в облаках.

– Хорошо, предупредила. Что дальше? – Я закрылась, сложила руки на груди.

Одноклассница же всплеснула руками, перекинула волосы на плечо, оглянулась и повторила мой жест.

– Если не веришь, боишься, что я хочу тебя запугать, можешь поговорить с девочками. Они лучше меня расскажут, что вытворял твой прекрасный Астахов, – Мила выплёвывала слова так, что даже капельки слюны вылетели изо рта и попали ей на жилет.

– Он не мой, – усмехнулась я.

– Ты меня поняла. Подумай о том, почему они вдруг заинтересовались такой…

– Какой? – тут же вставила я.

– Дурой с претензией на интеллект, – выпалила Мила и, обойдя меня, зашагала в коридор, оставив одну.

Но не только выпады этой зазнайки сделали для меня этот день эпичным. Все словно сговорились превратить его в фильм непонятного жанра, где я исполняла главную роль. Это напоминало психологический триллер, но в жанрах я не особенно разбиралась, а вот в пристальных и горящих взглядах немного шарила. И то, что Никита странно смотрел на меня весь день, не отводя глаз, когда я ловила его за этим, немного напрягало.

Казалось, что он злится, вот только я не знала на что. Может быть, его взбесил мой отказ потанцевать? Но взгляды, которые он кидал на меня весь день, говорили, что дело не только в этом. От них у меня бешено стучало сердце и горели щёки, сводило шею, потому что я запрещала себе поворачиваться к нему.

Но чтобы выяснить причину гляделок, пришлось ждать конца дня, когда я уже и не думала, что мне предстоит подстава подстав.

К раздевалке я добралась одной из последних: не хотелось встречаться со Скворцовой и её свитой. Плюс меня немного задержала сестра, чтобы указать на то, по каким предметам мне стоит подтянуть оценки. Но в этой школе ни на что хорошее уже надеяться не стоило.

Я зашла в комнату с верхней одеждой, рассчитанной на два старших класса, и дверь гулко хлопнула за спиной, когда я её отпустила. Вздрогнув, сама над собой рассмеялась. Трусишка. Но только я скинула рюкзак и потянулась за пуховиком, как дверь со скрипом распахнулась вновь, и внутрь шагнул Астахов.

– Я…

Даже не знаю, что хотела сказать в тот момент. Прижав к себе куртку, я инстинктивно шагнула назад.

Никита, наоборот, сделал шаг ко мне. Дверь закрылась. Мы остались одни под тусклым светом лампочки и в тишине. Кажется, я даже услышала, как сердце заторопилось и споткнулось.

За спиной у Астахова висел рюкзак, лямку которого он держал одной рукой, а вторая находилась в кармане брюк. Он ухмылялся. А я готова была закричать.

– Что за кошки-мышки ты сегодня устроила?

Я встретила его взгляд и потерялась. Большие голубые глаза с длинными ресницами гипнотизировали и не давали разрывать контакт.

– Мне пора, – вдруг опомнилась я. – Сестра ждёт.

– Ничего, я недолго…

– Никит, слушай, я не знаю, что происходит…

Потянувшись за своей сумкой, я увидела, как парень остановился, на щеках его заиграли желваки. Он отпустил лямку. Рюкзак грохнулся на пол. Астахов посмотрел на него и откинул со лба чёлку.

– Я пойду, – рванулась я, собираясь прошмыгнуть к двери.

Но он резко развернулся, схватив меня за плечи, и прижал к стене. Я хотела за что-то схватиться, но лишь сжимала в руках свой пуховик.

Мне не хотелось задирать голову и встречаться с ним взглядом, поэтому я рассматривала пуговку на его рубашке. Маленькая белая пуговица ходила ходуном – таким напряжённым было его дыхание. Но я пересилила себя, подняла взгляд – от пуговки к шее, кадыку, подбородку, губам и, наконец, к глазам – таким ярким, что я уже не смогла оторваться от них. Между бровей Никиты пролегла складка. Между нами – только пуховик и множество наэлектризованного воздуха.

– Это всё для тебя игра? – почти не разжимая зубов, выдавил он.

– Я…

– Что ты делаешь? Танцевать со мной тебе противно, а целоваться с Репиным, который трубит об этом на всю школу, нет?

– Я не…

– Можешь не оправдываться.

– И не собиралась.

Я отвернулась от пристального взгляда, изучавшего моё лицо.

Вот, значит, кто меня поцеловал в темноте. Хотелось разобраться, что я чувствовала по этому поводу, но близость Никиты совершенно не давала возможности подумать о чём-то другом. Я старалась не смотреть на него, но чувствовала на себе и его взгляд, и его руки, сжимающие плечи. Никто из парней не вызывал у меня такую бурю эмоций, как Никита.

– Вроде я сама должна выбирать, с кем мне встречаться, а с кем целоваться. – я осторожно посмотрела на него краем глаза. – Ты сам предложил…

Но договорить я не успела. Его ладонь легла мне на щёку, большой палец прошёлся по скуле. Я повернулась к горящему взгляду.

– Нелегко…

Мне хотелось сказать, что нелегко именно ему теперь быть пешкой, что странно ощущать себя тем, кто не знает правил игры. Но сказать я ничего не успела, потому что в следующий момент его чётко очерченные губы накрыли мои. И я задохнулась от эмоций.

Пуховик полетел на пол, я схватилась за плечи Никиты, чтобы не упасть, отвечая ему. Он же уверенно зарылся рукой мне в волосы и поддерживал под затылок. Я схватилась за его спину, будто утопающий, вынырнувший из пучины океана. Нам не хватало воздуха, но он меня всё равно не отпускал.

Послышались голоса за дверью, но Астахов словно не замечал их, запутываясь всё больше ладонью в моих волосах и сжимая до боли мою руку.

– Ты чего здесь стоишь? – громче повторил Кравцов по ту сторону двери. – Там кто-то есть, что ли?

Никита вдруг остановился, уткнулся лбом в мой лоб и заглянул в глаза. Осторожно чмокнул в распухшие губы, наклонился, поднимая пуховик и свой рюкзак. На губах у него играла ухмылка, когда он повернулся и протянул куртку.

– Теперь можешь сравнить и сделать выбор, – заявил парень, закидывая рюкзак на плечо.

– Придурок, – выпалила я.

– Есть немного, – Астахов улыбался одной стороной губ. – Особенно с тобой рядом.

За дверью послышалась возня, голоса Гарика и Кравцова. Я закрыла глаза, приходя в себя. Через мгновение в раздевалку ворвался Андрей, толкая Астахова плечом.

– У тебя всё нормально? – обеспокоенно спросил Кравцов.

– Да, – напряжённо улыбнулась я, надеясь, что не выгляжу как утром после секса.

– Ты… – он повернулся к Никите.

И тот, вздёрнув подбородок, встретил его взгляд.

– Андрей, мы просто поговорили. Всё хорошо.

– Уверена? – переспросил он, не сводя взгляда с Астахова.

– Да, – ответила я, встречаясь глазами с парнем, который только что целовал меня так, что мир начал вращаться в обратную сторону.

Он ещё раз ухмыльнулся и вышел из раздевалки.

– Я тебя предупредил, – полетело ему в спину.

– Ага, – услышали мы в ответ.

Кравцов, сцепив руки на груди, стоял напротив, молча подпирая стену. И так было понятно, что сказать тут нечего. Под его пристальным взглядом я переобулась, оделась и подхватила с пола рюкзак.

– Может, хоть лохмы свои пригладишь? – издевательски заметил друг.

– Может, приглажу, папочка, – в тон ему ответила я.

– Видела бы ты себя со стороны.

Андрей отлепился от стены и вышел из раздевалки. Я последовала за ним, вздохнув от облегчения. Мы направились к выходу из школы, чувствуя неловкость. Даже говорить ничего не решались некоторое время.

– Вик, это похоже на стокгольмский синдром, – наконец выдал парень.

– Что?

– Приди в себя. Что он тебе сказал?

Друг остановил меня и развернул к себе лицом, заставляя посмотреть на него, но я всё ещё пребывала в какой-то прострации.

– Ты понимаешь, что всё это неправда? Игра. Что он сказал тебе?

– Сказал, теперь легче будет сделать выбор, – рассеянно повторила я слова Никиты.

– После чего? – Кравцов не отпускал меня, буравя взглядом.

– Всё, Андрей, отпусти, – я сбросила его руки с плеч, вывернувшись и сделав шаг назад. – А то ты сам не догадался.

– Я очень недогадливый, – издеваясь, произнёс друг, словно хотел, чтобы я сама себе призналась в том, что произошло и почему это случилось.

– Всё ты понял, Кравцов, – мне стало неловко. – Мы целовались.

Я опустила голову, рассматривая мыски ботинок и крутя в кармане какую-то монетку.

– Вик…

Парень замолчал, развёл руками, собираясь что-то сказать, но опустил их и продолжил молчать. В коридоре мы стояли одни, в школе закончились уроки, почти все ученики разъехались по домам. Сестра, наверное, в машине уже рвала и метала, дожидаясь меня.

– Андрей, я всё понимаю. Вижу, что это игра. Подарил что-то один, потом второй. Поцеловал Репин, теперь Астахов.

Он удивлённо уставился на меня, когда я встретилась с ним взглядом.

– На дискотеке был Репин…

Кравцов опять взвился, собираясь что-то сказать, но я его остановила.

– Я всё понимаю, Андрей. Всё. Ещё Скворцова эта со своими подсказками.

– А что она?

– Сказала, что я дура, если верю им.

– Ну надо же…

Я бросила на Кравцова взгляд, который должен был заставить его заткнуться.

– Она мне про девочек рассказала, которые участвовали в играх. Говорила, что у меня есть возможность всё изменить. Прекратить это.

Андрей прикрыл глаза, помотав головой.

– И ты ей поверила?

– Можешь строить рожи, но я хочу поговорить с ними. И…

У меня зазвонил телефон, и я не успела выслушать очередную реплику друга о том, что крыша у меня съехала и не хочет возвращаться на место.

– Да. Сейчас выхожу. Меня задержал Андрей.

Кравцов приподнял бровь и усмехнулся.

– Иду я уже. Иду.

Сестра возмущалась в трубку, но я отключила вызов.

– Я бы не стал доверять Миле, – повторил свои подозрения Кравцов, догоняя меня, пока я практически бежала к выходу.

– Я уже не знаю, кому могу доверять. Но с девочками этими поговорить хочу и понять, что могу сделать для них.

Мы выскочили на лестницу перед школой, продолжая спорить. Подул ветер, заставляя натянуть капюшон.

– А знаешь что? – остановила я его словесный поток. – Почему мы всё время говорим о том, что надо делать мне? А что с тобой, Андрей? Что происходит у тебя?

Он молчал, нервно потирая шрам на лице, затем застегнул куртку, словно закрываясь от меня.

– Здорово, что мы друзья и всё такое. Но что у тебя?

Кравцов смотрел куда угодно, только не в мою сторону, и потирал шею – типичная привычка лгунов.

– Что у вас с мачехой? Она тебя ненавидит? Давит? На этот её литературный кружок тоже, что ли, заставляет ходить? Что ты молчишь?

Со стороны стоянки прозвучал сигнал, и мы обернулись.

– А вот и она, ждёт не дождётся нового сынка, – с сарказмом заметила я.

– Не надо так, – он взглянул на меня из-под нахмуренных бровей. – Это не то, что ты думаешь. Извини, мне пора.

– Я ничего не думаю, Кравцов, – крикнула я ему в спину, когда он побежал по лестнице. – Вот и ты тогда не думай обо мне.

Он на миг остановился, передёрнул плечами, а потом побежал дальше.

Не знаю, чего я хотела добиться этими обвинениями, больше хотелось двинуть ему по черепушке, чтобы наконец рассказал, что происходит. Бесило ужасно, что Кравцов просто молчал, когда я спрашивала о его проблемах.

«Не буду теперь разговаривать с ним, пока не расскажет», – решила я, подходя к машине сестры.

Дорога домой показалась слишком длинной, мы всё время молчали. Сестра обиженно дулась, а я то летала в облаках, то больно падала, вспоминая, что меня просто могут использовать.

Выбирать? Как же я могла выбрать одного из них? Каждый старался быть загадочным, внимательным, милым, пытался понравиться любым способом. И мне приходилось признать, что парни в этом хороши, впору открывать пикаперскую школу для начинающих. Желающие обучаться выстроились бы в очередь.

Конечно, я не считала себя глупой, как думал Кравцов, но такое внимание определённо сбивало с толку. И стоило признать, что Астахов мне нравился всё больше. И сейчас, в машине, все мысли крутились вокруг его пронзительных взглядов, полных губ, рук с ве́нками и низкого голоса. Даже волоски приподнимались при воспоминании о нём, тело предавало, и я заёрзала на сиденье, посматривая на сестру. Но она всё ещё молча вела машину.

А потом я вспомнила разговор со Скворцовой, решив, несмотря на предостережения Андрея, найти девочек и поговорить с ними.

Каждая охотно поделилась рассказом о том, как и где они целовались и обнимались с парнями. О том, что думали: это всё по-настоящему, они нравятся мальчикам. Действовали парни убедительно, по словам девчонок. У каждой была своя история, свой сценарий и своя игра.

Сердце больно сжималось, когда я думала, что Никита был на такое способен – дурить и смеяться над чувствами других. Может быть, Машу именно это и сломило?

– Знаешь, – сказала Рита, рыженькая девочка с веснушками на носу и щеках, с которой мы общались в «аквариуме». – Сначала всё было даже прикольно. Цветочки, подарки. Я и не предполагала, что будет потом.

– А что случилось потом?

– Ну, я влюбилась. Он же такой…

– В кого? – нетерпеливо спросила я.

– В Матвея, конечно, – сказала она, будто для меня это должно быть очевидно.

– А-а-а, – облегчённо выдохнула я.

– Да мне, в принципе, всё равно было, что он меня потом бросит, – вдруг выпалила Маргарита.

– Как это? – не поняла я.

– Кто он – и кто я. Понятно же, что с такими, как я, только на одну ночь. Правда, у нас и ночи не было. Так, на вечеринке… Но всё равно. Знаешь, потом все хотели знать, как это было. И вообще я чувствовала себя самой популярной девочкой в школе. Жаль, недолго.

Она вздохнула, а меня разрывало изнутри. Хотелось сделать так же больно парням, которые играли чувствами девчонок.

– Ты бы хотела отомстить ему? – решительно спросила я.

– Ой, нет. Что ты. Он хороший. Просто я не его судьба.

– Ты серьёзно?

Я наседала, чтобы понять, есть ли у меня союзники.

Рита тут же замкнулась, поглядывая на дверь, где так не вовремя появился Кравцов, с которым мы вот уже три дня не разговаривали.

– Извини, мне пора, – прощебетала девушка. – Мне лишние проблемы не нужны. Спроси кого-нибудь другого.

– Подожди.

Мне удалось задержать её ещё на пару минут.

– Но тебе бы хотелось, чтобы кто-то отомстил за то, что тебя бросили, как сломанную куклу?

Она захлопала глазами, словно перед ней вместо меня появился мамонт с тремя бивнями.

– Возможно, – отмерев, произнесла рыженькая, но тут же, словно испугавшись, убежала из «аквариума».

Я увидела, как Андрей недовольно качает головой. Он не разговаривал со мной несколько дней, но теперь, кажется, решил высказаться.

– Они не поддержат тебя, – наконец выдал он, когда я подошла. – Будут молчать, вздыхать и ничего конкретного не скажут.

– А ты? Ты расскажешь хоть что-то о себе? – не удержалась я.

Кравцов потёр шрам на щеке и кивнул.

Ноябрь 2017 г. Вика

Конечно, Кравцов не рассказал мне ничего вразумительного. А выдал какую-то дребедень, чтобы я не приставала к нему с расспросами. Он практически год занимался бизнесом в интернете, помогал пользователям создавать и раскручивать странички, зарабатывал хорошие деньги. Но у Андрея кончился срок действия банковской карточки, и её надо было заменить. Мачеха, по его словам, рекомендовала обо всём рассказать отцу и оформить всё легально через налоговую, чтобы потом не было никаких претензий к ним и разбирательств на тему, как появились такие суммы на карте и почему не платили налоги. Кравцов пытался решить всё иначе, без отца, отсюда и возник конфликт с мачехой.

Всё, что мне оставалось, так это принять такую правду, хотя верилось в неё с трудом. И Андрей выглядел таким измождённым, что, казалось, похудел и подурнел. Но я лишь порекомендовала ему слушаться взрослых и посетить врача.

Но как бы я ни переживала за друга, слушать меня никто не собирался. У Кравцова был один ответ: «Всё будет хорошо».

Время стремительно неслось к новогодним праздникам, после которых пришлось бы, наконец, принять хоть какое-то решение.

Репин где-то раздобыл мой номер и теперь закидывал сообщениями. Астахов выжидал, но это было в его стиле – всё время тайны и пристальный взгляд, будто пытается разглядеть в тебе то, чего нет. Мне так и хотелось сказать, что искать здесь нечего, пусть отвалит, но когда он подходил, голос начинал предательски дрожать, поэтому я предпочитала молчать.

Так что, когда он опять решил заговорить, я замерла, как тушканчик, ожидающий опасности. Никита подошёл к моему излюбленному месту для чтения и протянул бумажки, а я молча пялилась на них, ждала, что он скажет.

У книжного шкафа бесилась малышня, не давая сосредоточиться, а Астахов буравил взглядом дырку у меня на лбу, тоже ожидая ответа, словно я должна казнить или помиловать.

– Это билет и программка, – как-то неуверенно начал Никита, и голос у него сел.

– И? – из горла вырвался писк.

Парень откашлялся и продолжил:

– В общем, это… не знаю, любишь ли ты… то есть… музыку ты любишь, но… это оперетта. Адрес здесь указан, буду ждать у входа. Очень надеюсь, что придёшь.

– Ты приглашаешь меня в театр? – Кажется, мои брови от удивления приподнялись до самой кромки волос.

– Я? Да… – неуверенно ответил он. – Да, приглашаю!

И всё это после того, как он нагло напал на меня в раздевалке и ухмылялся своей выходке. А теперь суетился и нервничал.

– Я подумаю, – пытаясь скрыть истинные чувства, ответила я.

Меня пугало то, как я реагирую на него каждый раз, зная, что всё это лишь часть игры. Хотелось держать парня на расстоянии, но каждый раз сердце предательски ускоряло ход, а память подбрасывала картинки из раздевалки.

Взяв бумажный прямоугольник и небольшую брошюру в руки, я затолкала их за обложку книги, которую держала в руках, и нервно улыбнулась в ответ.

– Тогда пока?

– Пока, – ответила я.

– Пойду, – будто спрашивая разрешения, промямлил Никита. – На урок.

– Да, – согласно кивнула я, уже нетерпеливо ожидая, когда он скроется, а я смогу рассмотреть всё, что он мне вручил.

Театр. Разглядывая программку, я вдруг поняла, что в последний раз ходила в театр с мамой и сестрой, когда мама ещё не болела. Любила ли я театр? Просто обожала. Это же прекрасно – переноситься в другой мир с актёрами так же, как и с книгами, тем более если спектакль по известному произведению.

«Анну Каренину» я прочитала ещё в прошлом году, и мне совсем не понравилось, как героиня поступила с Китти. Помнила, как была счастлива за них с Левиным, который, может быть, и не выглядел принцем на белом коне, но оказался очень любящим и добрым. И в то же время я думала о том, как часто мы выбираем не тех, кого нужно. Как часто сердце разрывается от предательства, разочарования и неоправданных ожиданий. Жаль, что не всем достаются вот такие Левины, способные утешить и показать, что такое любовь.

Конечно, я думала о Руслане, который слушал своих друзей и не собирался связывать себя долгими отношениями. Он так и выразился, когда сказал, что заскучал от постоянных прогулок и встреч, что в жизни мужчины должно быть разнообразие.

Может быть, теперь мне хотелось доказать ему или всем мужчинам в его лице, что у меня тоже может быть разнообразие? Или я просто плыла по течению, которое вело меня на свидание с Астаховым?

Кравцов, конечно, отговаривал, но в итоге просто попросил быть осторожной. И если Дашка говорила, что это ревность, то я чувствовала, что сердце Андрея занято кем-то другим, о ком он никому не рассказывает. Возможно, именно это и мучило его, но мужчинам сложнее поделиться тем, что их волнует. У них какое-то табу на разговоры по душам. Так что я пообещала, что буду примерной девочкой, и вырядилась в самый необычный наряд. Пришлось попотеть, чтобы найти подходящий размер.

Конечно, изначально мне хотелось выглядеть более эпатажно.

– Может, голой? – спросила я Дашку.

– Нет. Там же люди будут, – остановила меня она. – И холодно.

– В пижаме-единороге?

– Как вариант, – согласилась подруга.

– Может, а-ля восьмидесятые? Что там носили? Лосины, мини-юбка, причёску сделать такую огромную, с кудрями?

– Вик, почему бы тебе просто не пойти в нормальном платье?

– Потому что я не соглашалась быть подопытной крыской. Он меня не купил своим театром. И раз пригласил, пусть помучается.

– Гончарова, что ты всегда выделываешься? Неужели нельзя просто получать удовольствие? – вздохнула Дашка.

– Я не могу.

Но когда я подошла к театру, поняла, что удивить Никиту сложно. Он лишь улыбнулся, осмотрев мой наряд, и сказал:

– Рад сопровождать вас, мистер Гончаров, на представление.

Разочарованию не было предела. Я ожидала, что, увидев меня в мужском пальто, костюме-тройке и шляпе, он почувствует себя неудобно, скованно, обязательно начнёт бубнить насчёт моего вида, как часто делал Руслан. Но Никита, кажется, забавлялся даже больше моего.

– Знаешь, всегда интересно было понять, как чувствуют себя не такие, как я, в общественных местах, – сказал он, когда мы вошли в вестибюль под ручку.

– Ты какой-то неправильный, Астахов, – заметила, усмехнувшись я.

– Спасибо за комплимент.

Он довольно улыбнулся, чем разозлил меня ещё больше. Кажется, к концу вечера я смогла бы вытворить что-то такое, что точно бы его задело. Но вышло так, что вытворил он, а задело меня.

Спектакль был потрясающим. И музыка, и костюмы, и свет, и игра актёров – всё заставляло сердце разрываться от восторга. Я жила с ними там, на сцене: влюблялась, терзалась, ревновала, мучилась и умирала. У Никиты тоже горели глаза, я видела это, когда подсматривала за ним. Но после спектакля всё, что он сказал, выразилось в сухом: «Было классно».

– Это было великолепно, – поправила его я.

– Рад, что тебе понравилось.

Он взял меня за руку, когда мы вышли из дверей театра, и потянул за собой.

– Ты ещё не устал от меня?

– Конечно нет. У нас ещё ужин и разговорчики, – он хитро подмигнул.

– Шикарный ресторан? – подразнила я его.

– Да нет. Зачем он нам. Думаю, что-то попроще не так будет сковывать.

Астахов никак не реагировал на мои издёвки, а в меня словно вселился демон, который хотел испортить всё, что сейчас происходило.

– Знаешь, можно вообще не стараться производить на меня впечатление, – выпалила я.

– Это почему? – как бы снисходительно спросил Никита.

– Я же обычная девчонка, без закидонов. Да и не стою я этого всего…

– Кто тебе такое сказал? – Я почувствовала, как он сильнее сжал мою ладонь.

Мы шли по одной из главных улиц города, которая пестрила разными кафе и ресторанчиками, завлекала мягкими креслами и яркими фонарями. Чувствовала я себя скверно, потому что видела что-то в глазах Астахова. Видела и не понимала.

– Никто не говорил, – зло ответила я. – Сама знаю.

Он молча разглядывал моё лицо. Остановившись, заправил прядь за ухо, поправил шляпу и снял какую-то пылинку с пальто.

– Ничего ты не знаешь.

Его усмешка вновь взбесила меня:

– Да всё я про себя знаю. Дура набитая и сплю с кем попало.

Он рассмеялся так легко, что ком в горле образовался.

– Тогда что мы здесь делаем? – спросил он. – Стоило сразу это сказать и поехать к тебе.

Я опустила глаза, не зная, что ответить. Сейчас казалось, что этот парень мудрее меня в тысячу раз, а ещё хотелось думать, что ведёт он себя так, не только потому что хочет выиграть в этой глупой игре по завоеванию меня. Как же сильно хотелось верить, что я просто могу ему нравиться!

Встретиться с его голубыми глазами было ошибкой: они подкупали ещё большей искренностью и доверием. Но я не отступала от своего.

– Поехали, – отозвалась я, рассматривая проезжающие машины. – Только к тебе. У меня сестра дома.

– Обязательно, – ответил он. – Только сначала поедим. Проголодался ужасно после всех этих драм.

И непонятно было, что он имел в виду: то ли драму на сцене, то ли ту, которую сейчас разыгрывала я.

Он снова потянул меня за руку, и мы пошли дальше, обходя прохожих, вдоль окон кафе и магазинчиков. Машины всё так же гудели, нетерпеливые водители сигналили, кто-то перебегал дорогу в неположенном месте, а мне казалось, что сейчас всё происходит именно так, как бы мне хотелось. Моя рука грелась в ладони Никиты, улыбка не сходила с его губ, которые хотелось зацеловать.

– Я даже сестре подгадила, – выдала я.

– А Анастасия Сергеевна тут при чём?

– Я сделала ей больно, – отвечала я, будто бы гордилась тем, что натворила. – Переспала с парнем, который нравился ей в универе.

В ответ он промолчал, но брови сошлись на переносице.

– И вообще, я всем только неприятности приношу. Настя говорит, что с такой истеричкой и дурой страшно связываться.

Никита ничего не ответил, продолжая тянуть меня за собой и высматривая что-то впереди.

– Ты понял? Я дура.

Ни звука в ответ.

– И истеричка. Понятно? Тебе говорят!

– Это я уже понял, Вик, – отмахнулся он. – Кажется, мы поворот пропустили. Надо вернуться чуть назад.

– Астахов, зачем я вам? Я ненормальная, бедная, несимпатичная, вот вырядилась, как клоун…

– А? – словно не слушая меня, отозвался парень. – Теперь дошло.

И тут замолчала я, потому что поняла, что выдала себя по полной.

– То есть я хотела сказать…

– Всё, пришли, – прерывая мои объяснения, сказал Никита. – Тут самые лучшие гамбургеры и пицца. Ты что больше любишь?

– Суши, – из вредности ответила я.

– Суши вроде тоже есть. Сейчас такие рестораны, что даже если он называется «итальянский», то в меню есть всё – от суши до шашлыка.

И он так мило улыбнулся, что все мои попытки заставить его понять, что я не тот человек, ради которого стоит делать ставки и тратиться на театры и рестораны, провалились абсолютно и полностью.

Никита привёл меня в очень уютное место с низкими окнами, плетёными люстрами, мягкими креслами и круглыми столиками, где возле каждого стояли полки с книгами, которые можно было взять почитать.

– Читал Моэма? – спросила я, когда мы сняли верхнюю одежду и заняли места за столом. Я вытянула книгу с серым корешком с полки и перелистнула несколько страниц.

– Тоже измена, как в спектакле, – вздохнул он негромко.

– Только здесь героиня в итоге поняла, что была тупой стервой. Странно, что авторы так часто прибегали к этой теме.

– Ничего странного. На мой взгляд, предательство – это всегда больно.

За столиком повисло молчание. Я листала книгу, а Никита рассматривал меня, пока официантка не принесла напитки.

Интересно, о чём думал Астахов в этот момент? Я думала всё это время только о том, что они и есть настоящие предатели, которые предали Машу и всех девочек, по глупости своей летевших к ним, словно мотыльки.

Принесли заказ, и я набросилась на свой салат с креветками, которые пыталась в нём найти, потому что листьев салата навалили с горкой, а вот то, что ещё входило в состав этого шедевра, стоило поискать.

– А тебя предавали? – вдруг спросил он, откусывая от гамбургера.

– А тебя?

– Э-э-э… – задумался парень. – Тут с какой стороны посмотреть. Иногда сначала кажется, что это предательство, а потом понимаешь, что всё к лучшему. Вдруг открываются глаза на то, что ты и так всё знал и ждал такой развязки.

– Как-то это всё…

Я обвела зал рукой.

– Расплывчато…

– Как есть, – хмыкнул Никита.

Я продолжала ковыряться в салате, вымещая эмоции на нём. Меня распирало желание обвинить Астахова в смерти Маши, выспросить обо всём, что случилось тогда, на что намекал Андрей, но я лишь яростно жевала листья салата.

– Ты хочешь его съесть или покрошить на мелкие кусочки?

Слова парня вырвали из размышлений, заставив обратить внимание на его улыбку и теплоту взгляда.

Мне вдруг пришла в голову гениальная идея: наесться чего-нибудь вредного, чтобы притупить негативные эмоции. Читала об этом недавно в одной из умных книг сестры, которая вечно старалась сидеть на диете.

– А можно мне? – Я указала вилкой на картошку фри, которая подавалась к бургеру.

– Только если ты угостишь своим несчастным салатом, – подмигнул Никита.

– Ой, ешь сколько влезет.

Я подвинула ближе к нему тарелку с салатом, а сама потянулась к его, чтобы зацепить побольше тонких кусочков золотистого картофеля. Не знаю, как это выглядело со стороны, но меня подкупало то, что Астахов оказался не жадным и поделился картошкой.

Мы улыбались, жуя блюда друг друга, но тут в глазах Никиты я увидела тревогу. Он всё так же смотрел на меня, пытаясь улыбаться и проглотить салат, но как-то неестественно.

– Прости, – быстро проговорил он. – Мне надо отойти.

Я не поняла, что случилось, но согласно кивнула и, как только он повернулся ко мне спиной, тут же нацепила на вилку ещё несколько кусочков фри. Пока Астахова не было, я практически доела картошку, и настроение улучшилось.

Я улыбалась, забив на то, что хотела вызвать ненависть парня. Решила, что надо наслаждаться моментом, а проблемы решать по мере их поступления, поэтому хотела предложить прогуляться и… тут я увидела Никиту. Вид у него был болезненный и странный: он часто дышал, лицо покрылось испариной, волосы торчали в разные стороны.

Я вскочила со стула, тут же оказавшись с ним рядом.

– Что происходит? – нервно спросила я.

– Вик, всё будет хорошо, – он взял меня за руку, а мне показалось, что его пальцы стали какими-то скользкими. – Я уже вызвал скорую. Не думал, что так всё получится. Ты только не нервничай.

– Никит, что случилось?!

– Всё будет хорошо. Без паники.

– Скорая? Зачем скорая?!

– Я что-то съел не то, кажется, – он еле выговорил эти слова, продолжая хрипло дышать.

Мне пришлось усадить Никиту в кресло, на ногах он еле держался, прикрывая глаза. Паника всё же охватила меня, я испугалась так, как ещё никогда ни за кого не переживала. Не зная, что с ним, как помочь, всё время думала только о том, чтобы скорее появились врачи.

– Всё будет хорошо, – прошептал он.

И в тот момент, когда он вдруг повалился на бок, я услышала шум из соседнего зала и что было сил заорала:

– Сюда! Скорее!

В глазах стояли слёзы. Вокруг суетились администратор зала и врачи. А Никита лежал на полу без сознания…

Мне кажется, я продолжала что-то кричать, чувствуя, как меня кто-то обнял за плечо и поднёс что-то к носу. Резкий запах привёл в чувства, но не успокоил ни один нерв, заставляющий внутренне сжиматься от ощущения страха за жизнь другого человека.

– Успокойтесь, – сказал кто-то из врачей. – Вы были вместе?

– Да, – еле выговорила я.

– Тогда надо успокоиться и ответить на несколько вопросов.

Я ответила на всё и забралась вместе с ними в машину скорой, держа в руках куртку Никиты, свою шляпу и телефоны. Надо было связаться с его отцом, но я никак не могла войти в запароленный сотовый.

Пришлось позвонить Кравцову, который тут же изъявил желание убить Астахова, но я его остановила, потому что тот и так выглядел практически неживым. Андрей пообещал выяснить у классной или у мачехи номер и перезвонить. Я же, разглядывая серое лицо Никиты с кислородной подушкой, которая помогала ему дышать, боялась подумать о том, что чувствовала в эти минуты. Страх?

Нет, это было сильнее страха и грусти. Почему-то картина моей жизни без этого человека становилась невыносимо тусклой, безжизненной и обречённой.

Я вздрогнула от прикосновения холодных пальцев к моей руке и посмотрела на него. Он тянулся к телефону. Я включила экран, парень набрал пароль, и рука его опять повисла.

Слёзы катились сами собой, когда я читала сообщение Кравцова, когда набирала номер отца Никиты, когда спустя время в приёмном покое передавала ему вещи сына, ловя на себе неприятный изучающий взгляд. Я плакала на плече у сестры, которая приехала за мной, в её машине и дома в постели, пока слёзы совсем не закончились, а горло не стало неприятно саднить. Тогда я провалилась в сон, мечтая о том, чтобы это всё мне приснилось, а не было реальностью.

Утром, конечно, всё показалось не таким страшным: в окно светило солнце, кружился снежок, напоминая о том, что скоро наступят новогодние праздники и закончится этот дурацкий год. Но после сообщения Никиты: «Прости, что напугал. Я живой. Такое бывает нечасто. Так что спорный вопрос, кто из нас ненормальный» – меня снова накрыла волна паники.

Я опустила руки с телефоном на колени и снова расплакалась, жутко желая переложить на кого-нибудь все свои проблемы. Этим кем-то стала сестра, которая в очередной раз спросила, что происходит. И мне пришлось всё рассказать: про игру, про Машу, про Кравцова и то, что он выяснил, про то, что чувствую себя забавным зверьком или игрушкой для всех в этой школе.

– Ты что-нибудь сделаешь? – с надеждой в голосе спросила я.

– Я…

Сестра странно на меня посмотрела и с серьёзным видом сказала то, чего я никак не могла ожидать:

– Что я могу сказать и кому? Знаешь, Никиту я сама просила за тобой присмотреть…

– Ах присмотреть? Странно он это делает. Поцелуй тоже входил в просьбу?

Я вскочила с дивана, не желая слушать то, что она собиралась сказать.

– Вик, пойми, я могу сказать что-то мальчикам, но не выносить это всё на педсовет или идти к директору. Ничего же страшного не происходит. А работа и это место…

– Ах да. Ничего же страшного не происходит. Мы же дети, всё сами решим как-нибудь.

Она не хотела встречаться со мной взглядом, потому что отчасти я была права.

– Знаешь, Маша Соловьёва, наверное, тоже так думала. Но мне, в отличие от неё, не хочется стоять на крыше многоэтажки.

– Да что ты такое говоришь, Вик?

– Что я говорю? Что?

– Ты должна понять, что я единственная, кто в семье приносит деньги в дом. Мы должны что-то есть и ипотеку платить чем-то. В обычной общеобразовательной школе я уже не буду столько получать…

– Подавись своими деньгами. Вот когда я сдохну, тогда вспомнишь, на что меня променяла!

Не слушая её объяснений, я развернулась и бросилась в ванную, где включила кран, чтобы заглушить её слова и вопли. Мне казалось, что выхода из этого кошмарного сна, который вовсе не сон, а моя действительность, нет. Что даже переход в другую школу в середине года будет ещё более травмирующим, чем видеть каждый день лица этих мажоров и знать, что у них на уме.

А ещё я вспомнила безжизненное лицо Астахова и застонала от досады, что забыла на диване телефон, где можно было перечитать все его сообщения, рассмотреть фото, сделанное в больничной палате, и… В груди как будто что-то скреблось и просилось выйти, когда я вспоминала про этого парня. Посмотрев на себя в зеркало, я набрала горсть воды и брызнула в отражение. Надо было забыть и не думать о нём вообще.

Закрыв лицо руками, я разревелась в очередной, но последний раз за этот день. Меня ждали уроки и серпентарий с его учениками. Душ смыл усталость прошлого дня и приободрил, к тому же за это время я смогла подумать и взвесить все за и против, решить, что сестра права, а я просто истеричка. И что она единственный человек, который и так делает всё возможное. Кажется, мне даже в какой-то момент стало стыдно.

Настя постучала в дверь, сообщая, что мы можем опоздать, если я буду там так долго сидеть. А потом она сказала:

– Прости меня.

И я открыла дверь и обняла её:

– Нет, ты меня прости. Я неблагодарная. Не понимаю, как тебе сложно. Я…

– Я поговорю с ними, – выдохнула она мне на ухо. – Обязательно поговорю.

Перед входом в школу меня ждал Кравцов, желающий узнать все подробности случившегося. Но оказалось, что о происшествии знал не только он. Ученики косились в мою сторону чаще, чем обычно, а я пыталась делать вид, что ничего не замечаю. Но ехидная ухмылка Скворцовой, говорившая «видишь, ты ничего о нём не знаешь», и довольная улыбочка Репина, который тоже хотел сказать что-то вроде «и тебе нужен такой урод?», выводили из себя. Я бы с удовольствием крикнула, чтобы все заткнулись и занимались своими скучными делишками, но держала себя в руках.

Школа преображалась к праздникам: всюду висели гирлянды, ёлочные украшения, а в холле, чтобы пройти к раздевалке, надо было обойти огромную искусственную ёлку, которая выглядела лучше, чем настоящая. Огоньки искрились жёлтыми и белыми бликами, отражаясь в стеклянных шарах и мишуре. На макушке сидел ангел, рассмат-ривая меня сверху, как маленького подопытного кролика, которым я себя здесь и чувствовала.

Приближения праздничных дней я не ощущала, думая о том, что все выходные проведу у тётки в другом городе, потому что Настя собиралась с какой-то подружкой отправиться в отпуск в Тайланд. Билеты и путёвку они купили ещё в начале года, когда никто не думал, что мама вот так быстро угаснет.

В глазах образовалась предательская пелена из слёз, готовых хлынуть в любой момент. Я подняла голову и посмотрела на макушку ёлки, совершенно не слушая, что бубнит рядом Кравцов.

– Я ничего не буду рассказывать, – ответила я. – Ты молчишь, и я теперь буду молчать.

– Отличная позиция, Вик, – нахмурился Андрей и потёр свой шрамик на щеке.

Каждый раз, когда я касалась этой темы, он нервничал, и этот жест выдавал парня с потрохами. У всех должны оставаться свои секреты, почему я обязана была рассказывать о тайне Никиты?

– Я всё ещё жду, что ты расскажешь наконец, что происходит у вас дома и у тебя в башке конкретно. И тогда подумаю, посвящать ли тебя в мои мысли и дела.

– Ты снова хочешь поругаться? – не выдержал он.

– Да, потому что у меня чертовски отстойный день. И я не хочу ни о чём говорить.

– Окей, – согласился он и двинулся в раздевалку, а я за ним.

Весь день от Астахова продолжали сыпаться сообщения, некоторые я даже не читала. К концу последнего урока, английского, с которого я просто выползла, хотелось отправить Никиту в блок или удалить мессенджер безвозвратно.

Кто знал, что ему написать? Я – нет. Это чувство, когда ты вроде бы справился с одной трагедией, болезнью, которая незримо присутствовала в твоей жизни, заставляла мысленно возвращаться к ней, переживать, кусать губы, сдерживать слёзы, говорить себе, что всё будет хорошо, когда ничего уже нельзя вернуть. И вот теперь я хотела отстраниться от человека, которому не могла помочь. Конечно, ничего похожего на болезнь матери здесь не просматривалось, но только одна мысль, которая всё повторялась и повторялась, снова пугала так, как не смогла напугать меня ни одна книга Кинга.

Поэтому я молчала.

А после того как ко мне подошёл этот напыщенный самовлюблённый друг Астахова Гарик, смотря на меня, как тот ангел с ёлочки, и как бы между прочим спросил, что у меня с телефоном и почему я не отвечаю на сообщения, осталось только согласиться на свидание с Репиным, чтобы все от меня отстали.

Да, наверное, я совершала ошибку за ошибкой, не задумываясь о том, что кому-то делаю больно, потому что самой хотелось избежать боли. Хотелось веселиться, ведь именно об этом говорят все, когда вспоминают свою школьную жизнь. И именно это делают глупые люди, когда пытаются избежать проблем.

Свидание оказалось бы волшебным, если бы не моё к нему отношение. Матвей пригласил меня на съёмки «Новогоднего огонька», который должен был выйти в эфир в самую главную ночь года. Парень пытался одновременно и поразить меня, и удивить, и создать сказку – такую, чтобы я пала к его ногам.

Мне хотелось весёлой непринуждённой обстановки, где можно болтать о чём угодно, выспросить о Маше, девочках и понять, что делать дальше. Но поговорить совсем не получалось.

Сначала меня гримировали, как какую-нибудь актриску, потом подбирали платье, причёску, поили лимонадом, чтобы я развеселилась и поддалась всеобщему сумасшествию, словно сегодня точно наступает Новый год. А когда всеобщее веселье и шум вокруг достигли своего пика, нас рассадили за столики и включили фонограммы певцов. Матвей сидел рядом, улыбался и болтал всякие комплименты, я же смотрела и не понимала, зачем такому симпатичному и, в общем-то, умному парню устраивать этот цирк с конями, если он может познакомиться с любой девушкой и быть счастливым.

– Зачем тебе всё это? – вырвалось у меня в итоге в ответ на какое-то его наимилейшее замечание о цвете моих глаз.

– Что? Не понял.

– Зачем тебе я? Ты можешь встречаться с любой девушкой, которая действительно тебе понравится.

– Ты мне нравишься, – обольстительно улыбнулся он, поднося бокал с шампанским к моему.

Я наклонила свой, и они негромко звякнули.

– Это неправда, – изобразила я в ответ его улыбку.

– В смысле?

Он отставил бокал, улыбаясь на публику, и придвинулся ближе, чтобы я смогла его расслышать.

– Если тебе наплёл что-то Астахов, то не стоит слушать. Он постоянно клюёт на тех, кто мне нравится. Знаешь, достал.

Я развернулась и посмотрела в глаза Матвею, он всё так же безмятежно улыбался, будто говорил совершенно очевидные вещи.

В зале включили какую-то попсу, от которой начало шуметь в голове и стучать в висках. С потолка сыпались конфетти и серпантин, за столом все веселились, подмигивали и поднимали бокалы. Я старалась делать вид, что мне хорошо.

– Астахов ничего мне не говорил, – попыталась оправдать парня я.

– Тогда зачем эти дурацкие вопросы? Давай лучше веселиться. Хочешь, потанцуем?

Он не стал дожидаться ответа и потянул меня за собой на танцпол, где кружились парочки. Среди них находились и звёзды шоу-бизнеса, они изо всех сил изображали праздничное настроение, и у них получалось лучше, чем у нас. Мне же казалось, что вот там, в темноте, за этим ярким пятном площадки для съёмок, всё намного честнее и лучше.

Кто-то толкнул меня, и Репин вовремя поймал, притягивая к себе за талию. В этот момент заиграла тихая мелодия и послышался бой курантов. Шум нарастал, люди делали вид, что отсчитывают минуты до наступления Нового года, я же просто прикрыла глаза, но тут же почувствовала губы Матвея на своих. Он целовал нежно и осторожно, будто спрашивая разрешения, и я позволила, надеясь, что пойму, для чего всё это.

– С Новым годом, – сказал он.

– Ага, – смутилась я.

Мне вдруг показалось, что там, за бронёй, за всей этой мишурой и глупыми улыбочками, скрывается другой человек, который сейчас целовал меня и серьёзно говорил о том, что Никита просто завидует, оттого и цепляется ко всем девочкам Репина.

Но тут же Матвей рванул в сторону и появился передо мной с тарелкой ягод.

– Виктория для Виктории, – он расплылся в улыбке.

Оставалось только закатить глаза и отправиться в темноту, подальше от съёмочной площадки. Чувствовала я себя в тот момент отвратительно, срочно захотелось сбросить наряд, умыть лицо и продезинфицировать всё тело.

– Вик, Вика?!

Репин побежал за мной, но мне нечего было ему сказать. Перезагрузки не произошло, всё выглядело противно и лживо.

– Вик, ну что случилось? Что я сделал не так?

– Всё так, Матвей, – виновато ответила я.

– Нет, с самого начала было что-то не так, – стоял на своём парень.

– Просто это всё не моё.

– Что всё? Подожди… – он догнал меня и потянул за локоть.

– Игры, мишура, серпантин, улыбки – всё это картинка из соцсетей, а за ней – пустота.

Мой кавалер нахмурился, внимательно рассматривая меня. Он пытался понять что-то, но не понимал, только поглядывал в сторону съёмочной площадки.

– Может, я ошибся со свиданием?

– Ты ошибся с девушкой, Матвей.

Он как-то странно усмехнулся, развязывая бабочку и расстёгивая пуговку на рубашке.

– Думаешь, он лучше меня? – вдруг вырвалось у него, когда я уже собиралась идти в гримёрку и смыть с себя всё это.

Отвечать не хотелось, мы стояли молча, гипнотизируя пол под нашими ногами.

– Зачем тебе больной урод, который ставит себя выше всех и не считает нужным разговаривать с теми, кто ниже его статуса? Думаешь, он вот так просто на тебя обратил внимание? Ты грязь на его подошве…

Слова звучали зло и неприятно, они проникали внутрь и скапливались огромным комом у меня в горле, не давая высказаться в ответ.

– Я же никогда не разделял людей, а тем более девушек. Ты мне нравишься, серьёзно.

– А Маша? – еле слышно вырвалось у меня, парень даже наклонился, чтобы расслышать.

– Маша…

Кулак из его кармана взметнулся вверх и прижался к губам, Матвей шумно выдохнул. Он собирался что-то рассказать, я видела это по глазам, но внезапно рядом что-то упало. Мы отскочили, уворачиваясь от разбившегося софита. И момент исчез, а парень, схватив меня за локоть, потащился к гримёркам, увлекая за собой.

Мы остановились за дверью площадки, Матвей долго раздумывал, но, скорее всего, сказал уже не то, что хотел сначала:

– Вик, ты должна знать, что вы вряд ли раскроете с Кравцовым какую-то тайну. Её просто нет. Так что вам лучше закончить своё детективное расследование и не расспрашивать о случившемся.

Я раскрыла рот, чтобы возразить, но не успела. Парень продолжил говорить, словно что-то всё же подтолкнуло его к тому, чтобы высказаться:

– Все те дурочки, которые что-то наговорили про меня, сами хотели залезть ко мне в трусы. И никто из них потом не был чем-то недоволен. Да, кого-то там высмеивали, но не только я. С Машей вышло нехорошо. Это…

– Нехорошо? – вспыхнула я. – Нехорошо?!

Всплеснув руками, я подбирала слова, чтобы не кричать на него матом:

– Вы её убили, Матвей! Убили!

Всё, что мне оставалось, – это поспешно убежать от него, просто убежать, потому что цинизм того, что Матвей наговорил, перекрыл абсолютно всё, что произошло до этого. Так плохо, кажется, я не чувствовала себя даже после разрыва с Русланом. Я понимала Машу, теперь понимала, хотя и не знала точно, так же с ней поступали или нет. Но теперь я хотела узнать об этом ещё больше. Жаждала узнать и рассказать всем!

Декабрь 2017 г. Вика

Приближение новогодних праздников вгоняло в тоску. Я смотрела на красиво поблёскивающий в свете уличных фонарей снег и морщилась от его яркости, размышляя о том, как бы закрыться в квартире одной, чтобы никого не видеть и не слышать. Почему подросткам нельзя взять отпуск и просто посидеть дома? Переждать этот период, пытаясь доказать, что ты уже не ребёнок и понимаешь иногда больше, чем лживые взрослые. Развлечением последних нескольких дней стала отправка в блок всех, кто писал в чат…

Воскресенье проходило тухло: его скрашивали фильмы про Гарри Поттера и кофе со взбитыми сливками. Настя уехала в торговый центр, а я плакала, вспоминала маму и в который раз перебирала её вещи. Хотелось найти что-то, что подсказало бы мне, как жить дальше, не совершать ошибок и исправить старые, как не чувствовать чужой боли, а свою – заглушить и забыть.

Вернулась сестра, посмотрела немного со мной фильм, погрустила и спросила, не отменить ли ей поездку. Я ответила, что не стоит менять планы, этим она Новый год не спасёт, потому что всё равно нет мамы, её занудства, медового торта, над которым она колдовала с самого утра тридцать первого. Да и всё, в общем, было совсем не так, как всегда. Так что Новый год с семьёй тётки не такая уж и плохая альтернатива, чтобы забыть о своём одиночестве и грусти.

Оставалось отучиться каких-то три дня, а потом сесть на поезд и уехать от проблем.

Но и эти три дня сводили с ума.

Сначала доставала Мила, которая никак не могла смириться с тем, что переходит в другую школу. Ходили слухи о том, что их с Жекой мать разводится с отцом и всё ужасно, потому что они теперь не будут жить в шикарном коттеджном посёлке, а уедут в обычную квартиру всего лишь с пятью комнатами. Я только поражалась тупости и снобизму этих богатеев. Никто не поддерживал её, наоборот, все пренебрежительно пытались делать вид, что сочувствуют, а за спиной говорили, что так и надо, заслужила. Когда я услышала один из таких разговорчиков, меня передёрнуло от жестокости и безразличия. Стало страшно за этих детей, у которых даже друзей близких не было.

Но Скворцова не сдавалась и донимала записками, что я должна отомстить им всем, ведь и Астахов, и Репин – козлы, а я та самая Сойка-пересмешница24, которая откроет всем глаза. Только вот истинные причины становились всё очевиднее. Оказалось, Мила тоже принимала участие в травле, унижала и обзывала тех, на кого обращал внимание Никита. Она давно была влюблена в него, вот только он не отвечал взаимностью, этот мрачный красавец никого не подпускал к себе. В том числе и её.

Бесили эти её записочки ужасно, особенно когда в них говорилось о том, что нужно отомстить парням и оставить их ни с чем.

В кабинете у математички терпение моё переполнилось. Посмотрев в глаза портрету Софьи Ковалевской, я решила, что пора завязывать с односторонней перепиской, вытащила все бумажки и подошла к урне у двери. Я рвала записки с такой кровожадностью, чтобы Мила поняла, как я отношусь к ней и её запискам. Если, конечно, заметила.

Оставалось выкинуть последние клочки, когда я услышала рядом:

– Одна из них была моей.

Гарик.

– Что?

– Выйдем?

Он подмигнул, когда я посмотрела на сияющее ухоженное лицо подростка с аккуратной стрижкой. Раньше я не замечала, насколько яркий и смазливый у него образ. Вот только в глазах читалось презрение, причём он смотрел так на всех.

Мы вышли из кабинета и остановились недалеко в коридоре, среди школьной суеты. Стоял гул, какой бывает только в школах, но мы отлично слышали друг друга.

– Что там у вас произошло?

– Что?!

Он вздохнул. Я промолчала. Гарик прошёлся рукой по волосам, посмотрел за спину, почесал кончик носа и наконец спросил:

– Не знаешь, почему он ни с кем не хочет разговаривать?

– Кто? – сказала я, сделав вид, что не понимаю, о ком он спрашивает.

– Никита. Он просто не отвечает никому. Лежит всё ещё в больнице. Его отец сказал, что с ним всё хорошо, но он не берёт трубку, не читает сообщения и вообще…

– Может быть, хочет побыть в тишине? – усмехнулась я. – Почему ты спрашиваешь меня?

– Потому что он…

Парень замолчал, облизал губы, оглянулся, кивнул кому-то проходившему мимо и только потом ответил, словно всё это время раздумывал о том, что может сказать.

– Кукушка у него от тебя поехала, – раздражённо бросил он.

– На комплимент не похоже, – заметила я.

– Ты меня поняла. С тех пор как вы начали репетировать, он стал совсем молчаливым и замкнутым. И раньше-то…

– Не замечала такого, – отрезала я.

– В том и дело, что с тобой болтает о всякой ерунде, а старые друзья не нужны стали.

– Тебе бы сказки сочинять, Саркисян, отлично бы вышло. Он меня так же не замечает, как и все вы. И то внимание сам знаешь, чем вызвано. Так что просто отстаньте от меня.

Получилось, что я задела его плечом, возвращаясь в класс. Но сама, усевшись за парту, не переставала прокручивать слова парня: «Кукушка у него от тебя поехала».

Что он имел в виду? Что пока меня тоже не доведут до самоубийства, не успокоятся? Или… Нет, о том, другом смысле, думать я не хотела. Даже боялась предположить. И всё чаще чувствовала себя неудачницей, которая постоянно, как героиня «13 причин почему», совершала глупости, которые доставляли проблемы не только ей, но и всем вокруг.

На перемене я решила спрятаться в «аквариуме» и что-нибудь почитать, чтобы никто не втягивал меня больше в эти разговоры о Никите.

Выбрав самый тихий и дальний уголок, где меня не заметили бы даже из коридора через стекло, я погрузилась в первые строчки «Героя нашего времени», но тут же захлопнула книгу, потому что герой романа смутно мне кого-то напоминал. Того, о ком не хотелось говорить.

«Ещё два дня», – напомнила я себе.

Книга осталась лежать на коленях, а я повернулась к девочке с мальчиком, которые недалеко от меня рассматривали картинки в книжке про космос. Мальчишка пытался казаться умным, важно повторяя «исходя из того» или «я должен тебя предупредить». Наверное, так разговаривал его отец или тот, кто был для него авторитетом. А девочка просто слушала, не перебивая.

– Привет, есть время? – произнёс кто-то рядом, отвлекая меня от забавных ребят.

– Томсон? – озадаченно спросила я.

Всё ещё не веря, что это он, я повернулась вполоборота, чтобы убедиться.

– Сиди где сидишь. И смотри в книгу, – строго сказал он, хотя это больше было похоже на приказ.

Я раскрыла книгу и нашла место, где остановилась, косясь в его сторону.

– Я думала, ты аутист, все так говорят. И не разговариваешь, только правила и формулы на уроке выдаёшь…

– Все мы что-то думаем. Кстати, вес среднестатистического мозга человека составляет приблизительно полтора килограмма. Иногда этот показатель варьируется в сторону как уменьшения, так и увеличения, однако не существует какой-либо взаимосвязи между интеллектуальными способностями человека и размерами его мозга. Вместе с тем мозг, будучи одним из важнейших органов в организме любого существа, отвечает за создание мыслей, которые являются своеобразными триггерами к тому или иному действию индивида.

– Отлично…

– Но я отвлёкся, – нервно буркнул парень. – Почему ты ему не отвечаешь?

– Астахову?

Поведение Томсона удивляло. На уроках он молчал, учителя его не спрашивали, но контрольные он всегда писал на отлично. А вот с общением у него реально были проблемы. Иногда я видела его в компании Никиты и Гарика, но чаще всего он сидел один с учебником или какими-то книгами по термодинамике и тому подобной мути. И теперь он разговаривал со мной! Голова шла кругом.

– Отец у него строгий. Ник теперь без телефона.

– Но при чём тут я? Я же просто…

– Всё время ждал сообщения от тебя, пропускал процедуры. Потом решил сбежать, но не получилось.

– Жесть какая-то, – наконец проговорила я, когда стало неловко молчать. – Так ты не аутист?

– Странно, что он выбрал себе такую тугодумную самку.

– Кого? Ты что болтаешь, придурок?!

– Можешь считать меня аутистом. Надеюсь, это тебе не помешает написать мне свой мейл, чтобы Ник смог отправить письмо, которое ты прочитаешь.

– Я? Да без проблем, – ответила я, всё же поворачиваясь к нему.

Открыв заметки в айфоне, Томсон протянул его мне, и я написала адрес электронной почты, понимая, что просто не могу отказать этому парню. Да и Астахову после всего услышанного сложно отказать.

– Кстати, как тебя зовут? В жизни. По-настоящему.

– Егор.

Он посмотрел на символы, записанные мной в смартфоне, чему-то ухмыльнулся и встал, собираясь уходить.

– Знаешь, мне кажется, раньше жилось лучше.

Томсон посмотрел на меня сверху вниз и пожал плечами. Форма на парне топорщилась в коленях, обтягивала худую фигуру, делая его несуразным и странным. Рукава и брюки казались короче, чем положено. Я написала Томсону адрес, но в этот момент засомневалась, стоило ли.

– Когда раньше? – перебил мои мысли он.

– Мама рассказывала. В их время не было радужных, аутистов, анорексиков, небинарных личностей, аллергиков… У них были пионеры.

– Тоже ничего хорошего, – бросил он, отворачиваясь от меня.

Из «аквариума» он исчез так же неожиданно, как и появился там, оставив меня в растрёпанных чувствах. Во-первых, от того, что рассказал об Астахове. Во-вторых, потому, что он со мной просто поговорил. Получалось, что Никита ни с кем не общался, кроме Егора. И писал мне сообщения, пока я не заблокировала его. А ещё меня раздражали слова о выборе Астахова. Что ещё за выбор?

Голова шла кругом в ожидании письма, а я точно его ждала, и это страшно выбешивало тоже. Хотелось скорее вернуться домой, залезть в свою растянутую футболку и легинсы, смотреть в окно на снег и пить какао, разгоняя тараканов в голове.

Письмо пришло после сотого нажатия обновления почты. Длинное и тёплое, как кружка, которую я держала в руках.

А я действительно улыбнулась, прочитав эти слова.

Я отложила телефон и пошла в ванную, чтобы включить свет над зеркалом и посмотреть на своё бледное отражение, которое я заставляла улыбаться, чтобы не думать о чувствах, вызванных его письмом и воспоминаниями о том дне в кафе.

Открыв кран, я набрала в ладони воды и умылась, посмотрелась вновь в зеркало, промокнула полотенцем остатки влаги и вернулась к письму.

Я отбросила телефон, встала, прошлась до кухни, приподняла крышку сковородки, закрыла. Свет падал только над плитой, а моё отражение всё равно кисло скривилось на глади окна. Ужасно хотелось поверить, что ему не всё равно. Но я на корню придушила этих бабочек в животе. Расставила всё в своей голове по полочкам, которые охраняли мои тараканы. А потом открыла почту, нажала «Ответить».

И написала о своих страхах.

Закатив глаза, я смотрела на то, что написала. Глупость какая-то выходила, но я не могла общаться с ним иначе.

Оказалось, интересно писать друг другу письма, а не короткие сообщения в чатах соцсетей, хотя и могли, но Никита сказал, что не помнит паролей, чтобы войти с компьютера.

Я хотела заболеть и не ходить в школу последние несколько дней, лежать на диване и читать строчки его писем, иногда слишком откровенных. О матери, об отце, мачехе и сестрёнке. Мне тоже хотелось раскрыться, но я не могла.

Заболела я тридцатого, когда вывалилась из духоты вагона на перрон, а двоюродный брат подхватил меня и сказал, что у меня жар. Болеть в новогоднюю ночь фигово, но хоть раз в жизни каждый просыпал этот переход от старого к новому. Так что я спокойно проспала крики и взрывы петард, а утром наелась прошлогодних салатов и сладкого ананаса.

С Астаховым мы так и не увиделись до праздника, но переписывались каждый день. Иногда он писал разные глупости, иногда просил послушать песню или посмотреть фильм и обсудить с ним. Он даже сказал, что прочитает «Гордость и предубеждение», потому что не раз видел меня с этой книгой. Я только посмеялась: не верила, что парню может понравиться такой роман.

Мне необходимо было это время, чтобы подумать, простить и кое-что отпустить. И я начинала привыкать к Никите, ожидать его писем, шуток и глупых подколов. Бабочки опять расправили свои крылья и пытались во всю мощь барахтаться у меня в животе.

Только вот за несколько дней до окончания каникул написал Кравцов. Он просто напомнил, чтобы я не забывалась. Напомнил о том, что скоро получит некоторые сведения о парнях и Маше, и эти сведения точно мне не понравятся. И я сникла.

Наверное, это чувствовалось в нашей переписке с Никитой, потому что он несколько раз об этом спросил, а я просто отшутилась, как обычно. А за день до возвращения в мажорский серпентарий в квартире раздался звонок, и Настя попросила меня открыть дверь.

Шаркая в своих тёплых носочках-мышках и поскальзываясь на ламинате, я посмотрела в глазок, но никого не увидела и спросила:

– Кто там?

– Это я. Откроешь? – услышала в ответ, и бабочки просто сошли с ума.

Замок тут же поддался моим пальцам, и я распахнула дверь. Никита прислонился к стене возле лифта и улыбался, сбрасывая капюшон чёрной толстовки. Тёмно-синяя пуховая куртка была расстёгнута, но парень придерживал край рукой. На плечах и рукавах виднелись сырые разводы – в последний день каникул снова шёл снег, укрывая город от приближающихся крещенских морозов.

– Привет, – наконец сказал он.

– Привет.

Казалось, мы не знали, что ещё сказать друг другу. Мне вдруг стало стыдно за свои растянутые на коленках легинсы и худи с пятном от кофе на животе. Я натянула рукава, закрывая пальцы, и сложила руки на груди, хотя защищаться не стоило.

– Э… я тут сумел вырваться из дома. Только сейчас.

Он сделал шаг навстречу мне и, кажется, что-то поправил у себя за пазухой.

– Кто там? – крикнула из квартиры Настя.

Я не отозвалась, наблюдала за Никитой, который доставал что-то из куртки. Послышался писк, ругательство парня.

– Что у тебя там?

Я всё ещё стояла в дверях, а за спиной Настя опять спрашивала, кому я открыла. Пришлось повернуться к ней и крикнуть в ответ, что это Никита. Сестра выглянула из кухни, приподняла бровь и ехидненько усмехнулась.

А когда я вновь обратила взгляд к Астахову, у него в руках тоненько попискивал чёрный котёнок.

– Вот, – неуверенно протянул он мне малютку. – Это Шопен.

Я уставилась на парня, который дарил мне котёнка с именем моего любимого композитора. Причём делал это так неуклюже и мило, что я готова была разрыдаться, ведь в этом году особенных подарков у меня не предвиделось. Так… пару тысяч от тётки на «что-нибудь интересное», книга от двоюродной сестры и наушники от брата. Настя привезла фрукты и какую-то закладку с ракушками.

И вот у меня в руках мягкий тёплый комочек.

– Шопен… – повторила я и приподняла в руках котёнка, рассматривая его серые глазки. – Где ты его взял?

– Долгая история, – ответил парень, чему-то ухмыляясь. – Подумал, тебе нужен друг.

– Спасибо.

Прижав котёнка к груди, я улыбнулась Никите, всё ещё не осознавая, что происходит.

– Что у вас тут? – влезла сестра в щель открытой двери.

– Вот, – протянула я ей малыша. – Шопен.

– Нет, – тут же сказала Настя. – Нет, нет и нет. Даже не вздумай.

– Смотри, какой он хорошенький, у него белый галстучек на шее, – промурлыкала я, задабривая сестру и поднося кота поближе к её лицу.

И тот, словно зная, что именно от этого человека зависит его судьба, высунул розовый язычок и лизнул её в нос.

– Ой, – растерялась Настя.

– Вы не волнуйтесь, Анастасия Сергеевна, у него все прививки есть. Я проверил.

– Астахов, – строго начала сестра, но потом встретилась со мной взглядом и продолжила мягче: – Прежде чем приносить животных в дом, надо уточнить, нет ли там у кого-нибудь аллергии.

Последнее слово отдалось где-то внутри. И не у меня одной. Я повернулась к Никите, который уныло улыбнулся. Как бы я ни противилась, но нас уже что-то связывало с ним. Что-то, чего иногда даже объяснять не стоит.

– Да, понимаю. Но мы переписывались с Викой, и она сказала…

– Так это вы с Викой всё спланировали?

Она забрала котёнка у меня из рук и, усадив его на одну ладонь, нежно погладила по спинке. У соседей открылась дверь, и оттуда вышел мужчина, а из квартиры высунулась его жена Лена, которая иногда приходила к Насте пить чай.

– У вас всё хорошо? – спросила она.

– Да, Лен, привет. Всё хорошо.

В подъезде снизу послышался смех, соседка захлопнула дверь, а лифт открылся, запустил пассажира и поехал вниз. Всё это время Никита пытался поймать мой взгляд, а я пыталась не встречаться с ним.

– Почему он так пищит жалобно? – нарушила затянувшуюся тишину сестра.

– Наверное, проголодался, – отозвался Астахов. – Я тут…

Он отошёл к ступенькам за лифтом и вынес оттуда пакет.

– Здесь туалет, чашки, корм. Мне сказали, это всё, что нужно котёнку на первое время.

Теперь уже я приподняла бровь и рассматривала Никиту словно Дедушку Мороза, который заранее готовил подарок.

– Просто я зашёл в зоомагазин, и там продавщица…

– Так, ладно, – опять прервала его Настя. – Вы тут болтайте, а я пойду его покормлю. Давай свой пакет. Но… знай, Астахов, что зря ты это всё затеял.

– Я подумал…

– Ты бы так на уроках думал, Никита. Цены бы не было.

Он опустил глаза, рассматривая сырые мыски своих «тимберлендов», и протянул пакет.

Сестра строго зыркнула на меня, перед тем как вернуться в квартиру и прикрыть за собой дверь. Было понятно, что потом придётся выслушать строгий монолог о том, что так не поступают и вообще она предупреждала, что никаких животных в доме не будет. Пусть. Внутренне я радовалась, кот – это нежность.

– Спасибо, – сказала я и взглянула на парня.

– Пожалуйста.

Мы снова молчали, хотя в сети всегда хватало слов, чтобы сказать то, что думаешь, или посмеяться над чем-то серьёзным.

– Не замёрзнешь? – вдруг спросил он.

– Не-а.

– Ладно, я пойду, – неловко пятясь к лифту, пробубнил он.

– Ты, это…

Парень остановился и посмотрел прямо в глаза, стараясь проникнуть дальше.

– Не думай, что в битве это будет считаться за дополнительную галочку твоей стороне.

Он хохотнул и подошёл снова, улыбаясь чему-то своему. От него пахло свежестью, снегом и корицей, а ещё каким-то парфюмом, но я не могла его уловить.

Никита осторожно поправил прядь, упавшую мне на лицо, и произнёс то, что мне хотелось услышать:

– Это уже не игра, Вик. Я тебе написал, что выхожу из неё. Если тебе нравится Матвей, я мешать не буду. Только…

– Только что? – резко заметила я.

– Только ты должна знать, – он снова отступил, увеличивая дистанцию между нами. – Репин не прощает обид. Никогда. Так что будь осторожна с ним.

– Хочешь меня запугать?

– Нет, всего лишь предупреждаю.

– Какой ты благородный. Хм… В списке BBC26 напротив книг Остин можно ставить галочку?

Мой язык бежал впереди меня, если задевали чьи-то слова.

Никита усмехнулся, зачёсывая рукой волосы.

– Я далеко не Дарси, – сознался он, снова открыто смотря мне в лицо. – Но если тебе понадобится помощь, то я всегда рядом. Только попроси.

Он картинно покрутился на носке огромного ботинка и шагнул к лифту.

– Подожди, – я шагнула за ним.

– Да?

Мы стояли так близко, чувствуя дыхание друг друга, тепло и что-то ещё, что тянуло нас друг к другу, но в то же время отталкивало, словно магниты с одинаковыми полюсами, то ли южными, но, скорее всего, холодными, северными.

– Расскажи о Маше, – наконец выпалила я.

Глаза, которые смотрели на меня внимательно и участливо, за секунду стали холодными и неприступными, а брови сошлись на переносице. Парень закусил верхнюю губу, мотнул головой и выдохнул:

– Прости. Это не мой секрет. Про Машу сказать не могу.

– Да пошёл ты, Астахов.

Я так же покрутилась на носках, зашла в квартиру и хлопнула дверью.

И мир не рухнул, а жизнь потекла своим чередом, напоминая, что, кроме прочих девичьих переживаний, есть в нём ещё место школе, оценкам и репетиторам, с которыми Настя договорилась, чтобы я занималась для пущей уверенности, что сдам нормально ЕГЭ и поступлю хоть в какой-нибудь вуз.

Кравцов подарил мне шикарнейшее издание «Графа Монте-Кристо» и напросился в гости, чтобы потискать Шопена и послушать музыку его знаменитого тёзки.

Никита продолжал писать письма, но я отвечала сухо, сохраняя дистанцию. Тайны, связанные с Машей Соловьёвой, не давали покоя, мне хотелось знать правду и не мучить себя напрасными иллюзиями насчёт мальчика, который нравился всё больше.

Настя, как и обещала, поговорила с парнями. Но это ничего не изменило. Репин отнекивался и говорил, что я ему просто нравлюсь. А Астахов напомнил, что она сама просила его присмотреть за сестрой. Он и присматривал в силу своих возможностей. А поцелуй – это просто побочный эффект, слишком глубокое погружение в поставленную цель.

В общем, сестрица успокоилась на том, что никто не хочет меня обижать и всё это беспочвенные страхи. Просто я новенькая в школе, непохожая на других девочек, которые росли в иной среде. Как иностранка.

Но я бы сказала – как новая игрушка, которой давно хотелось поиграть и вот выдался шанс. И что же будет делать малыш, получивший игрушку? Он будет играть, пока она ему не надоест. Или пока она не сломается…

Я очень ждала первого, ведь когда-то это должно было произойти.

Но Кравцов напомнил о том, что эти люди идут до конца, поэтому я должна быть готова к непредвиденным ходам и подножкам. Но сам так ничего и не успел рассказать из того, что собирался выведать у своих дружков по команде. Его пригласили на вечеринку с алкоголем и девочками. Но после неё и выходных Андрей не появился в школе, а на связь вышел только в среду, когда я уже подошла к его мачехе и всё выяснила сама. Температура под сорок и непонятное поведение парня волновали не только меня. Так что она обрадовалась, узнав, что у сына её мужа есть друзья, и пригласила меня в гости.

Наверное, именно поэтому он потом долго ругал меня за то, что подошла к ней. Ох уж эти тайны моего друга…

И всё же навестить Кравцова я решилась.

Предупредила сестру, дошла до остановки и стала ждать автобуса, который ходил здесь по какому-то таинственному графику, известному только самому водителю. Мороз щипал щёки, но было терпимо, хотя я понимала, что ещё минут тридцать – и у меня начнут стучать зубы. И никакие варежки, шарф и тёплые колготки всё равно не помогут.

Чёрный внедорожник остановился именно в тот момент, когда я собиралась немного попрыгать, чтобы согреться. Точнее, автомобиль проехал, потом дал задний ход, притормозил напротив меня, оглядывающейся по сторонам, где вокруг, кроме кустов, занесённых снегом, и голых деревьев, ничего и никого не было, только остановка напротив.

Окно с пассажирской стороны опустилось, и улыбающийся Никита в распахнутом пуховике, оценивая обстановку, предложил:

– Подвезти?

Я закатила глаза, зажимая в варежках пальцы, чтобы согрелись.

– Ты домой? Тебе же в другую сторону.

Рассуждения Астахова тянули на Нобелевку.

– Ты не домой.

– Нет, я собиралась навестить Андрея.

Он задумчиво усмехнулся чему-то, потом повернулся к водителю, что-то с ним обсудил и сказал:

– Садись, мы тебя отвезём. Я же говорил, Вик, только попроси.

Дважды повторять мне не требовалось, я уже продрогла так, что согласилась бы и домой к нему поехать.

В салоне пахло кожей и хвоей, было тепло, и я скинула варежки, подставляя руки под струи тёплого воздуха. Никита ещё раз повторил водителю название посёлка, где жила новая семья отца Кравцова, и машина плавно двинулась по заснеженной дороге.

Астахов повернулся на сиденье и посмотрел на мои покрасневшие пальцы.

– Почему тебя не отвезла сестра?

Его рука легла на бардачок между сиденьями и сжалась в кулак.

– Замёрзла?

– Всё в порядке, – ответила я. – Уже согрелась.

Я посмотрела ему в лицо и вновь поймала этот сосредоточенный взгляд.

– Сестра занята. Мы решили, что я доберусь сама.

– Зря вы так решили, – как-то зло бросил он и отвернулся.

Дальше мы ехали в полной тишине, только музыка из колонок скрашивала наше недолгое путешествие.

На посту охраны мне пришлось набрать Кравцова, так что сюрприза не получилось, но зато через десять минут машину впустили, и я передала телефон водителю, чтобы он разобрался, как проехать к дому.

– Зайдёшь со мной? – спросила я Никиту, чувствуя себя виноватой. – Или вам надо ехать?

– Нет, мы подождём. Я не… это… У меня не самые хорошие отношения с Кравцовым, – пробубнил он.

– Но не сидеть же тебе в машине. Мне будет неуютно. Да и в компании… В общем, я не…

– Хорошо, – он нехотя вылез из машины. – Пошли, нас, кажется, уже встречают.

На пороге красивого дома классического стиля стояла мачеха Андрея с большой серой собакой. За окнами горел свет, по краю карниза светилась гирлянда, какие-то кустарники перед домом стояли в чехлах. Женщина улыбалась с такой теплотой, что мне оставалось снова теряться в догадках, что же так всё время мучило друга.

– Заходите! – крикнула она.

Никита приобнял меня и подтолкнул вперёд.

В холле мы сбросили верхнюю одежду, оставив её на небольшом диванчике. Обувь сменили на тёплые тапочки из «Икеи». Никита смотрелся смешно в школьном костюме и огромных тапках, и я хихикнула, на что он только закатил глаза.

– Проходите в гостиную, – предложила мачеха Кравцова. – Андрей ещё очень слаб, он в своей комнате наверху. Может быть, пока чаю?

– Ой, нет, – сразу сказала я. – Можно к нему подняться?

– Да, конечно.

Мы прошли в гостиную с огромными окнами вместо стен, в которых отражалась необычная люстра. В доме было уютно и стильно, хоть ничего особенного, кроме большого пространства, и не цепляло глаз, но выглядело всё так, как на картинках по дизайну в одной известной соцсети с интерьерами.

– Я, наверное, посижу здесь и соглашусь на чай, – наклонившись ко мне, прошептал Никита. – Не думаю, что Кравцов обрадуется встрече.

– Да ладно. Прекрати.

– Нет, иди одна. Я потуплю в телевизор и развлеку Маргариту Александровну.

– Хорошо, – нерешительно согласилась я, поглядывая на мачеху моего приятеля, которая ждала, чтобы показать, как пройти на второй этаж.

Она проводила меня до лестницы и сказала, что комната Андрея в конце коридора направо. Взбежав по лестнице, я услышала шум за той дверью, что мне указали, и тут же поспешила её открыть. Андрей сидел на полу возле кровати, утирая лицо краем белой футболки, оголив живот.

– Думал, спущусь вниз, – устало проговорил он.

– Давай помогу.

Я скинула рюкзак и подлетела к нему, нырнув под руку, чтобы помочь встать.

– Просто слабость ещё, и температура держится.

– Ты, наверное, ещё и лечиться отказываешься, как все мужики. Считаешь, что само пройдёт.

– Тебе-то откуда знать про всех мужиков?

– Встречались такие, – размыто сообщила я.

– Тётке, сестре и маме?

Я помогла Андрею забраться на кровать и подложила ему под спину подушку. Глаза парня выглядели больными и влажными, да и вообще вид у него был не очень.

– Тебе, Кравцов, никто премию не обещал за твои рофлы?

– Уже заплатили, и даже потратил.

Он встретился со мной глазами и тут же отвёл взгляд, хватаясь за сотовый, лежащий на кровати.

– Я лучше присяду на стульчик, – сообщила я, возвращаясь к столу и усаживаясь возле него. – Интересно, что ты делал на той вечеринке, что так фигово сейчас?

– Собирал информацию для тебя, детка, – хмыкнул он.

И наши глаза опять встретились. Я пыталась понять, на что он хочет намекнуть, и угадать, чего такого он смог разузнать.

– Кстати, с кем ты приехала? Я слышал голоса, да и водитель… Что за водитель тебя привёз?

– Несомненно, Кравцов, ты станешь прокурором. Может, тебе на юридический пойти? – усмехнулась я.

Мне пришлось встать и подойти к рюкзаку, валявшемуся у двери, чтобы достать из него то, чем хотелось порадовать друга.

– Так кто? – повторил вопрос он.

– Подожди. Вот твои любимые плюшки из столовки. Обычно ты берёшь пять, но у меня денег хватило только на две.

И я протянула ему сдобу, завёрнутую в промасленные салфетки.

– Очень мило, – ответил Андрей и протянул руку, чтобы взять. – И всё же кто?

– Никита, – нехотя созналась я и отвернулась к окну.

– Ты спятила, Гончарова, – выругался он.

Я села снова на стул и бросила рядом рюкзак, сложив руки на груди.

Комната Кравцова была небольшой. Вероятно, предназначалась она когда-то для гостей или маленького ребёнка, потому что казалась тесноватой для него. Правда, кровать стояла большая, можно было скакать на ней, как на батуте, и шкаф тоже в углу примостился огромный. Наверняка даже заполненный только наполовину. Но всё, что нужно парню, здесь имелось: и стол с техникой последней модели, и большой телевизор, и стереосистема, и даже игровая приставка.

– Всё рассмотрела? – позвал меня Андрей. – Можно теперь дальше говорить?

– Я и до этого слушала.

– Вроде ты умная, Вик, а иногда такие глупости совершаешь, что заставляешь сомневаться в этом.

– Я не умная, Андрей. Что дальше? – вздохнула я.

– Вот только обижаться не надо. Я просто…

Он тоже как-то обречённо вздохнул, вытер лицо рукавом футболки, смачно чихнул и продолжил:

– В общем, всё сложно. Я давно так не напивался, Гончарова. Всё ради тебя.

– Спасибо, я оценила.

– Вик, не влюбляйся в него, – он помотал головой. – Не знаю, что он там тебе говорит, но ничего не понятно с Машей.

Я внутренне напряглась, собираясь услышать что-то неприятное про Никиту.

– Во-первых, все говорят о том, что была записка у неё, у Маши. Что-то вроде предсмертного пожелания. Говорят, что её подменили или изменили, точно я так и не понял. У всех разная информация. Кто-то даже сказал, что было две записки, но одну Репин и Астахов спрятали или сожгли.

Я часто заморгала, пытаясь осознать услышанное.

– Во-вторых, ходят слухи, что Матвей встречался с Машей. И их кто-то видел в школе, хотя они скрывали. Один парень рассказал, что видел, как они целовались, и Репин взял её за задницу, а в ответ получил смачную оплеуху. После этого он разозлился, и по школе поползли слухи, что Маша связалась с отбросами и стала подстилкой каждому встречному. В чатах и «Подслушано» ходили сплетни о том, что она сосётся с теми, кто ей ботинки должен целовать, что она не разбирается, с кем спать, а с кем нет. Да и ей самой, возможно, тоже что-то писали. Травили, в общем. Давили на психику.

– Я поняла, Андрей. Можно не повторять одно и то же несколько раз.

Мне уже хотелось пойти и надавать кому-нибудь пинков и тумаков.

– Но Астахов, получается, ни при чём, – с надеждой то ли спросила, то ли сказала я.

– Вика…

Я опустила руки, разглаживая край форменной юбочки.

– Знаешь, не все хотели делиться информацией. Я бы даже сказал, никто не хотел говорить на эту тему.

– Их кто-то запугал?

– Это вряд ли, – выдохнул друг. – Просто никто не хочет считать себя виноватым в её смерти.

У меня в голове мелькали какие-то картинки, ниточки, связывающие всё вместе, но сути уловить никак не получалось. Я не могла понять, что же могло произойти и почему они втроём оказались замешаны в этом.

– А Никита?

– Тебя волнует только он, – как-то обиженно произнёс Андрей.

– Нет, но и это тоже.

– Никиту часто видели с Машей. Говорят, они хорошо общались, может быть, поэтому она позвонила ему в тот день, и он первым оказался на месте происшествия. Либо он ей что-то сказал, чем подтолкнул.

– Я не верю в это.

– А во что ты веришь? – зло бросил он. – Пока ты ходишь на свидания, они в чате ведут счёт, чтоб ты знала.

– Он сказал мне, что вышел из игры, – я развела руками.

– А я Елизавета Вторая. И кому ты веришь больше?

– Елизавете, конечно, – усмехнулась я, хотя было совсем не до смеха.

Ещё несколько минут я старалась успокоить Андрея и убедить нас обоих в том, что мне вовсе не нравится Никита и я не строю никаких иллюзий на его счёт. Мне пришлось пообещать, что, пока Кравцов будет на больничном, я не буду ввязываться ни в какие авантюры и соглашаться на свидания. Обещать пришлось и быть более осторожной и с тем, и с другим парнем. Только тогда друг сказал мне выметаться и ехать прямиком домой.

На обратном пути Никита сел рядом со мной, но я бы предпочла, чтобы он ехал с водителем. Вела я себя сухо и сдержанно, он это заметил. Но я не знала, что делать. Астахов выглядел взволнованным и растерянным, когда я выхватила свою куртку у него из рук и оделась сама. Конечно, он привык к моим дурацким выходкам, но я чувствовала, что обидела его. Парень наверняка отменил свои планы, чтобы отвезти меня к Андрею, а я после всего, что узнала от друга, не могла смотреть ему в глаза.

– Он правда так много для тебя значит? – спросил Никита, когда машина выехала на шоссе.

Я чувствовала его пристальный взгляд, холодные пальцы, которые осторожно поглаживали мою ладонь, но сказать ничего не могла. В горле стоял ком, который мог в любой момент прорваться потоком слёз сожаления.

Ноябрь 2018 г. Никита

Гончарова не появлялась в универе неделю после моей глупой выходки в кафе. Не ожидал от себя такого. Но когда увидел, как она флиртует с Кириллом, переклинило. Хотелось вытрясти из однокурсника всю душу, но сдержался. А вот сделать Вике больно – нет.

Сестра объяснила её отсутствие простудой, больше от Анастасии Сергеевны добиться ничего не получилось, и я бесился, не зная, куда себя деть, пока не начал переписываться с Витой из социальной сети. Она называла меня козлом и долбаным крашем, который разбивает женские сердца. Не знаю, что конкретно она имела в виду, когда писала свои унизительные сообщения, которые веселили меня. Да это было и неважно, я просто отвлекался в переписке, и вот теперь мы наконец договорились о встрече, запланировав её на выходные. Я чувствовал некое возбуждение от предстоящего знакомства в реальности, надеялся, что всё это происходит для того, чтобы я встретился с этой незнакомкой из сети, и появилась та самая белая полоса, которая наступает в жизни после полной темноты. Ведь для чего-то люди переживают все эти мучения, не просто так, по чьей-то прихоти?

Если честно, абсолютно не думал, как может выглядеть девушка, фото которой я даже не видел. Надеялся только, что она не похожа на Женю из сериала «Трудные подростки»27. Хотя и это не имело значения. Я просто ждал чего-то хорошего, чего мне не хватало в жизни.

Вскоре Вика появилась на лекциях, но не подошла к нам, хотя теперь мы тусили втроём: я, Полина и Кирилл. Причём Полина и Кирилл, кажется, неплохо проводили время и вдвоём. На общих лекциях они сидели рядом, а в конце дня дожидались друг друга в холле и шли вместе домой. Иногда целовались, думая, что никто этого не замечает.

Я всё время по этому поводу прокручивал в памяти фразу матери: «Нет худа без добра».

Вот только моя выходка в кафе привела к иным последствиям: пришлось рассказать ребятам, что мы знакомы с Викой, причём знакомы давно и близко. Тогда, в кафе, я понял, что пришло время открыться хоть кому-то, кто сможет поддержать.

– Почему вы скрывали? – спросил Кирилл, когда я вернулся в кафе. – Мог бы сразу мне сказать.

Получилось некрасиво, даже противно от самого себя стало. Хорошо хоть ребята не перестали общаться из-за всего, что произошло.

– Между вами что-то было? – выпалила Полина.

У девушки покраснели нос и щёки, и она всё ещё обхватывала себя за плечи, которые подрагивали от холода. А я не заметил, когда выскочил, что на улице совсем не плюс тридцать, а девушка, с которой я пришёл на свидание, тоже выбежала за Викой раздетой, в одной блузке.

– Не стоило выбегать без куртки, – буркнул я.

– Не стоило скрывать правду.

Когда мы вернулись в зал, Полина встала у стола, сложив руки на груди: ждала моих оправданий. Но я всё тянул, не знал, с чего начинать рассказ и что им говорить. Я и так уже выглядел в их глазах полным козлом. Да и чувствовал себя так же.

К столу подошла официантка – именно в то время, когда их совсем не ждут и не хотят, чтобы они подходили. Но сейчас я был даже рад, что она суетится рядом. Несколько минут давали время собраться.

– Всё хорошо? Что-то ещё нужно? – спросила девушка.

Она забрала пустые тарелки и протёрла стол, убирая следы опрокинутого соуса, в который Вика запустила таблетки от аллергии, которые почему-то были у неё. Я помню, что рассказывал ей о лекарстве, которое помогает, если что-то не то съешь. Но не думал, что лекарство окажется в её сумочке.

– Нет. Ничего не нужно, – ответил Кирилл.

Он поставил локоть на стол, опёрся щекой о кулак и тоже ждал от меня объяснений.

– Хорошо. Присядь, Полин, – попросил я.

В принципе, мне было всё равно, стоит она или сидит, но я тянул время и не мог сосредоточиться.

С одной стороны, радовался, что могу рассказать всё, что получилось разорвать связь с Кириллом (надеялся, что разорвал). С другой стороны, ребята могли принять сторону Вики, и тогда… Что ж, я и так всегда был один.

Полина села рядом с Кириллом, откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. Она ждала моих объяснений. И я начал с самого главного:

– Я люблю Вику. Ещё со школы.

Мой одногруппник даже присвистнул и, опустив руку, повторил позу Полины.

– Просто я её очень сильно обидел.

– Между вами что-то было? – повторила вопрос одногруппница Вики, закусывая губу.

Она свела брови и насупилась, поза её говорила о крайней степени злости.

– Да, – ответил я, потирая край стола указательным пальцем.

Я поднял взгляд, встречаясь глазами с Кириллом.

– Я не знаю, как вам всё объяснить.

Мне хотелось выбежать из кафе, грудь сдавило, и я встал, потом опять присел за стол. Куда бы я побежал? Опять прятаться от всех, ковыряться в поступках, разбирать свои ошибки. Иногда тупо хочется свалить проблемы на других. И вот этот шанс выпал.

– Всё начиналось как игра… Ну, знаете, когда девушка выбирает между двумя парнями. Мы предложили ей выбор – свидания и потом решение. Вика согласилась и…

Я вдруг задумался: а чем всё это стало для неё? Конечно, я думал об этом раньше. Она хотела отомстить, но вначале? До того, как узнала о Маше? Не знаю, какого ответа мне хотелось. Скорее всего, чтобы тогда в чате всплыло не имя новенькой, а чьё-то другое.

– Для меня это сразу перестало быть игрой, но никто не верил. А потом оказалось, что это она с нами играла, хотела наказать.

– Бред какой-то! – психанула Полина, вскочив со стула.

– Подожди, – Кир взял её за руку и усадил на место.

Мы молчали. Я не знал, о чём продолжать рассказывать, а они не спрашивали ничего. Вокруг ходили люди, кто-то снимал с вешалки одежду, кто-то, наоборот, вешал. В зале играла лёгкая непринуждённая музыка, что-то исполненное на рояле. Вика наверняка сказала бы, кто композитор.

– Почему вы оба делали вид, что незнакомы? – наконец заговорил Кирилл.

– Я не собирался, но Вика не шла на контакт и делала вид, что меня не замечает.

– Но ты мог сказать мне, что вы знакомы.

Он всплеснул руками и добавил:

– Она мне действительно понравилась.

– Не сомневаюсь, – пробурчал я.

В ответ Кирилл лишь приподнял бровь и усмехнулся.

– Поверьте, я меньше всего хотел делать из вас дураков или обидеть. Всего лишь пытался быть ближе к ней. Она молчала, поэтому и я молчал.

Вздох, который вырвался у меня, опустошил не только лёгкие, но и меня самого:

– Вы бы ничего так и не узнали… возможно. Просто видеть, как кто-то с ней флиртует…

У меня сел голос. Длинные речи никогда не были моей сильной стороной. Пришлось глотнуть воды, продолжая слушать только шум зала и уклоняться от пристальных взглядов моих собеседников.

– В общем, я приревновал, поэтому и совершил этот глупый поступок. Просто Вика знает, что у меня страшная аллергия на креветки. Вызывает анафилактический шок, если вовремя не принять лекарство. Однажды я отключился у неё на глазах, и тогда я пообещал, что такого больше не повторится.

– Похоже, обещания твои ничего не стоят, – грубо заметил приятель.

– У меня всегда с собой лекарство.

Я вытащил из куртки портмоне и показал им блистер с таблетками.

– Ничего бы не случилось.

– Ты знал, что что-то произойдёт, – заговорила Полина. – Ты знал, что однажды она уже пережила такое…

Она опять вскочила, не собираясь уже никого слушать. Схватив куртку, Полина выдернула из рукава шарф, небрежно намотала его на шею, натянула шапку и, не застегнув молнию, заторопилась к выходу.

– Не знаю, что на меня нашло. Иногда я творю какую-то фигню, когда не знаю, что ещё сделать, чтобы вернуть её.

Сложив руки на столе, я опустил на них голову, не собираясь ни с кем встречаться взглядом. Я ждал, пока уйдёт Кирилл, потом расплатился, оставил официантке на чай, и вышел на воздух.

Зазвонил сотовый, который странно молчал всё время, пока мы сидели в кафе.

– Да, – не глядя на экран, ответил я.

– С тобой всё хорошо? – услышал я любимый голос и, кажется, даже дышать перестал. – Никита? Ты хорошо себя чувствуешь? Где ты?

– А? Да… – отмер я. – Со мной… ну… относительно всё хорошо, Вик.

– Отлично.

– Вик…

Но в телефоне уже шли гудки. Я опять всё потерял.

После выходных, перед парами, ко мне подошли ребята. Полина долго говорила о том, что она бы меня тоже ни за что не простила, потому что считает, что я и с ней поступил гадко. Использовал, чтобы быть ближе к Вике. Но Кирилл её успокоил, обняв за плечи и клюнув в щёку.

Я постарался сделать вид, что ничего не понимаю, но они не мы, ребята ничего не скрывали. Так и сказали, что им интересно вместе, а я дурак, раз потерял такую девушку, как Вика. А Кир ещё и добавил:

– Я бы точно такую не упустил.

За это получил тычок в бок от Поли.

И вот теперь, спустя почти две недели после всего, они сидели рядом со мной в аудитории и о чём-то шушукались, пока я переписывался с Витой. И момента, когда вошла Вика в аудиторию, я не заметил.

– Она с нами не садится, – заметила Полина. – Всё из-за тебя.

– Могу отсесть, – психанул я и, собрав тетради, пересел на три стола дальше.

Да, они были правы: во всём виноват я. Мне не стоило её упускать, не стоило спать в ту ночь, не стоило отправлять то сообщение, не стоило приглашать к себе, не стоило… Много чего не стоило делать. Не стоило подначивать выбирать из нас двоих. Не стоило её ни с кем делить. Я это понял ещё тогда, когда Репин подошёл ко мне со своим тупым разговором. Он ужасно злился на то, что мы с Викой ездили к Кравцову. Хотел, чтобы эта поездка считалась очередным свиданием. Хотел, чтобы я проиграл, а он – выиграл.

Каждый раз мысли о том, как могло бы быть, возвращали меня в прошлое, чтобы я ничего не забыл.

Февраль 2018 г. Никита

В тот день в начале недели мы с Матвеем договорились, что уйдём с последнего урока и поговорим по-пацански один на один за школой. В таких вопросах Репин никогда не подводил: нас связывала тайна, которую так просто не забудешь. Да и делиться ею никто не собирался тоже.

На улице по-февральски мело, мокрый снег летел в лицо. Чувствовалось приближение весны, когда солнце светит уже по-весеннему ярко, но снег ещё идёт, по-зимнему заметая улицы. Ветер задувал в распахнутую куртку, я поправил рюкзак и посмотрел на тёмный силуэт, который крутился недалеко за школой, укрываясь капюшоном от мелкой снежной крупы.

Увидев меня, Матвей зашагал навстречу. В его движениях сквозили уверенность и вызов. Я чувствовал себя так же, даже готов был броситься в драку, если что.

– Ну, говори, – хмыкнул он, стряхивая снег с опушки капюшона.

Я затолкал руки в карманы куртки, сморгнул капли с ресниц и посмотрел Репину прямо в глаза.

– Оставь её в покое, понял? Я не играю. Это серьёзно.

Горло сдавило, внутри всё рвалось, даже не заметил, как в карманах сжались кулаки.

– Угу, – буркнул он. – Спешу и падаю.

Я вспомнил похожий разговор год назад и поёжился от неприятных воспоминаний. Тогда с такой же просьбой ко мне обратился Репин, и говорил он о Маше, а я ответил: «Хорошо, больше не играю, мы просто дружим».

Теперь я просил сам. Ситуация повернулась так, что я оказался просящим и действовать собирался иначе. Мой внутренний голос шептал, что я готов пойти на всё.

– Матвей…

Он часто моргал, снег мешал ему смотреть на меня.

– Ну?

– Считай, что выиграл, я заплачу тебе, только оставь её, – я хотел сказать это так, чтобы в моём голосе чувствовался вызов.

– Боюсь, денег не хватит, – зло ответил он.

И тут же сплюнул в сторону.

– Забыл, да? – протянул он. – Ты забыл, как я тебе говорил, чтобы ты оставил Машку? И ты сказал, что оставишь. А сам? Напомнить? Я могу напомнить.

И он толкнул меня, вскинув обе руки. Это произошло неожиданно. Да, я готовился к драке, но именно в этот момент не ожидал, что его ладони врежутся мне в грудь, и я еле устою, отскочив назад в сугроб. Сменка намокла, но меня это не остановило. Поправив рюкзак и запахнув куртку, я опять приблизился к нему.

– Мы с ней были друзьями. Всё, что нас связывало, – это разговоры по душам, – напомнил я.

– Разговоры… Всё, что ей было надо – это прикрытие. Не стало меня – появился ты.

– Нет. Ты же знаешь, что было не так, – пытался оправдаться я.

– Ненавижу её! Ненавижу тебя!

Я сглотнул. Мне не нравилось выражение лица Репина. Ноздри его расширились, дыхание стало рваным, а кулаки сжались так, что руки побелели, особенно костяшки.

– Вика здесь ни при чём, ведь ты же знаешь. Оставь её. Просто не ходи с ней на свидание, а то…

– А то что, красавчик? Ну, что?

Он бросал мне вызов, на который я собирался ответить.

Мне хватило мгновения сбросить рюкзак, подскочить к нему и, схватив за полы куртки, толкнуть к стене школы. Прижав Репина к плиточной облицовке, я готов был стукнуть его башкой о стену. Внутри бушевали адреналин, злость, ревность – всё это отшвырнуло в сторону установки, которые когда-то прорабатывались с психологом.

Он схватил меня за запястья и пытался вырваться, но я держал крепко.

– Тогда ты сам знаешь, что будет. Вскроется всё, – мой локоть надавил на его кадык.

– Мы спалимся вдвоём, – прохрипел он.

– Не я сжигал ту записку. Я даже не знал, что там было.

– Я читал её вслух!

– Правда? – слукавил я. – Не помню, чтобы читал.

– Ах ты…

Он с силой рванул, отцепившись от меня, и тут же его удар прилетел мне в скулу, разбив губу. Вкус крови чувствовался во рту, но на это не было времени, потому что, следуя инстинкту, моя рука уже замахнулась, чтобы оставить Репину под глазом фингал. Всё произошло быстро: мне снова прилетело под ребро, а я ответил в челюсть, и тут же мы отскочили друг от друга. Но не успел я стереть кровь, которая размазалась по лицу, как Матвей опять подскочил ко мне и повалил на землю, башкой я крепко приложился об лёд, оказавшийся под снегом.

Не знаю, сколько прошло времени, пока мы мутузили друг друга, валяясь в снегу. Помню, что он оторвал рукав у моей куртки, а я выдрал весь мех у его. Мокрых и злых, нас растащили ребята, удерживая от дальнейшей драки, хотя казалось, что никто из нас уже не хотел драться. Выскочил охранник вместе с завучем, и вторая, срывая голос, воззвала к нашей совести и разуму. Никто из нас не отвечал. Матвей кивал своему другу, который что-то говорил ему прямо в ухо. Я смотрел на него, всё ещё еле сдерживаясь. Гарик и Томсон держали меня за руки, чтобы я не рвался вперёд.

– Просто скажи, что он первый начал, – посоветовал Саркисян. – Ты знаешь, тебе поверят.

– Угу… – бросил я, только бы он от меня отстал.

Я вытер лицо рукавом, а потом заметил её, стоящую недалеко от завуча. Охранник же загородил Вику, когда подходил ближе, чтобы проводить нас к директору, но мы с Репиным и так пошли за ним, а за нами – остальные парни. Все остановились возле Варвары Андреевны, нервно поправляющей очки. Она, кажется, была растеряна и не хотела смотреть в нашу сторону.

– Как же это вы? Зачем?.. – спрашивала она не у нас вовсе, а обращаясь к снегу или железкам забора, огораживающим школу.

Я сделал шаг в сторону Гончаровой, но охранник схватил меня за оторванный рукав. Я вырвался, оставив рукав у недоумевающего блюстителя порядка, и подскочил к ней.

– Вик… – не знаю, что я хотел сказать. – Вик, это всё…

Она лишь закатила глаза, помотала головой, вздохнула как-то безнадёжно, развернулась и, ничего не сказав, ушла.

– Вик, ты ведь всё равно пойдёшь на свидание? – последние слова я уже не кричал, потому что она завернула за угол школы, где вряд ли услышала бы меня.

– Никто никуда не пойдёт, Астахов, кроме кабинета директора. Будете объясняться там, – опять повысила голос завуч.

И я подумал, что теперь она назло мне пойдёт с Репиным. И это меня волновало больше, чем выговор от директора школы, наказание в виде посещения литературного кружка и разговор с отцом, который состоялся в этот же день и вышиб из меня последние силы.

Чувствовал я себя дерьмово. С Викой после драки поговорить не удалось, на сообщения она не отвечала, а водитель всю дорогу до дома косился на мою распухшую губу и побагровевшую скулу.

Кинув вещи в комнате, я переоделся в трико, майку и кроссы для тренировки и спустился в зал. Здесь пахло чистящим средством, спёртым воздухом, по́том и железом. Дёрнув с крючка пару боксёрских перчаток, я покрепче затянул липучки на запястьях и принялся молотить грушу, пока не почувствовал, как капельки пота стекают по спине в трусы. Вместо висящей кожаной штуковины представлял всё это время ехидно улыбающуюся физиономию Репина, который отказывался оставить в покое Гончарову. Он реально хотел выместить свою обиду на девочке, которая к этому не имела никакого отношения.

Понятно, почему он этого хотел. Матвей догадался раньше меня, а ведь я всё ещё боялся признаться себе, что она не просто одноклассница, не просто игрушка, Вика – девушка, которая по-настоящему мне дорога.

Дотронувшись перчаткой до нывшей скулы, я поднял взгляд на окна. Они находились под самым потолком и практически не освещали зал, но понять, что наступает вечер и мне предстоит разговор с отцом, было можно. Даже обдумать эту мысль не успел, как дверь распахнулась и вошёл мой старик.

Обычно он всегда отправлялся сначала в свою комнату, принимал душ после рабочего дня и только потом, опрокинув небольшой стакан коньяка или виски, начинал бубнёж о том, как мне вести себя, чтобы не позорить семью и память матери. Сейчас же он влетел в зал, резко сбрасывая пиджак, его глаза, точно иглы, пытались проткнуть меня насквозь.

Я растерялся, замерев с полотенцем в руках, когда пиджак полетел на руль велотренажёра, потом туда же отправились галстук и рубашка.

– Привет, – настороженно проговорил я, вытирая лицо.

– Привет-привет, – ответил отец, снимая носки.

Те остались лежать на полу, а родитель потянулся к крючку, где висела ещё одна пара боксёрских перчаток.

– Я… – запнулся я, столкнувшись со взглядом отца. Мне стоило труда разгадать, что плескалось там, – ненависть, злость или разочарование. – Ты сам говорил, что надо заступаться за женщин.

– Ага, – произнёс он, застёгивая липучки. – А ты сказал, что будешь ходить на терапию и разберёшься со своими приступами агрессии.

– Пап, я…

Его строгий холодный взгляд остановил меня. Я понимал, что ничто не сможет меня оправдать.

– Давай будем драться. Ты ведь хочешь драться, цивилизованно решать вопросы так сложно, – он попрыгал на месте, стуча перчаткой о перчатку и разминая плечи.

Отец находился в отличной форме в свои сорок с хвостиком, занимался с тренером три раза в неделю и ещё боксом пару раз. Я тоже занимался единоборствами, но почему-то думал, что этот бой проиграю.

– Я не хочу драться, я просто…

– Тогда защищайся, – бросил он и сделал выпад в мою сторону.

Я увернулся, отбрасывая полотенце, пришло осознание, что он не шутит. Не помню, когда в последний раз мы боксировали вместе. До смерти матери? Пять, шесть лет назад? Теперь мне почти восемнадцать, и мы танцуем здесь друг перед другом, чтобы доказать свою правоту.

– Я слежу за здоровьем, выполняю все уроки, занимаюсь с репетиторами. Стараюсь не создавать вам проблем.

Блок помог мне закрыть лицо, но удар получился неслабым.

– Из-за девки. Опять из-за девки!

Я вытаращил глаза, потому что никак не получалось сообразить, что не так. Потом вспомнил о Маше.

Напряжение между нами становилось невыносимым. Я помнил, что они с мамой начинали встречаться ещё в школе, они влюбились тогда, а потом он долго её добивался. И когда-то он говорил, что всё, что у него есть, он создал ради матери. И… не уверен, что его отец воспитывал так же, как он меня сейчас.

– Эта девушка мне дорога. У неё тоже нет мамы. Мы понимаем друг друга, – попытался защититься я.

Отец сделал выпад, я снова увернулся, отскочил в сторону, не собираясь бить в ответ.

– У тебя есть обязательства. Экзамены, университет, я говорил, что обещал матери, – его голос сорвался.

Я опустил глаза. Отец перестал прыгать, как заведённая на несколько оборотов игрушка, которую он привёз мне однажды из Японии. Он подходил ближе, я посмотрел на него, но тут же отвернулся. Толчок в плечо заставил сделать шаг назад.

– Ты обещал ей!

Ком в горле никак не проглатывался, а в носу начинало щипать.

– Я много чего обещал! Как и ты! Чего только ни наобещаешь, когда понимаешь, что скоро любимого человека не станет…

Отец часто дышал, и грудь его вздымалась довольно резко. К моим ногам упали боксёрские перчатки, а указательный палец заставил сфокусировать внимание на нём.

– Это не шутки, – немного охрипшим голосом сказал он. – И ты не будешь видеться с этой девочкой.

– Но…

– Я запрещаю тебе! – рявкнул он, развернулся и пошёл к выходу.

Меня душили обида и злость. Хотелось расколотить все зеркала, которые отражали наши чувства. Но больше всего наконец хотелось сказать всё, что я столько лет носил в себе:

– Ты не виноват! Не виноват в её смерти!

Он остановился за шаг от двери, но не повернулся ко мне, только, кажется, кулаки сжались в карманах брюк, но я всё равно решил сказать то, что думал:

– Прости себя наконец. Ты не виноват в том, что она заболела и оставила нас. Просто такова жизнь. Позволь себе жить здесь и сейчас, а не только тем, что ты ей обещал.

Он всё же развернулся, сверля меня грозным взглядом.

– Щенок! – сдавленно выплюнул он.

– Да, я щенок. И по-твоему, не имею права ничего такого говорить. Но прошу тебя выслушать.

Отец шагнул ко мне, а я будто пытался принять защитную позу, продолжая говорить:

– Ты не виноват ни в чём. Ни в том, что я болен, ни в том, что я похож на неё. Ты должен дать себе шанс стать счастливым снова. Любить Марину и дочь. Они не заслуживают…

Он сделал ещё шаг и ткнул в меня пальцем.

– Ты…

Но тут же развернулся, схватил свою одежду и ушёл босиком наверх, оставив меня в зале одного со всем этим дерьмом, в котором я оказался. Перчатки полетели в сторону тренажёров, я упал на пол и, кажется, разревелся. Такое со мной случалось в последний раз только после похорон матери.

Стоило признаться себе, что я совершал ошибку за ошибкой, оправдываясь тем, что поступаю правильно. Но в итоге получалось, что чувствовал себя только хуже. Мне срочно надо было связаться с Викой, но она не отвечала на сообщения и звонки.

Я открыл почту и написал ей развёрнутое письмо в духе нашей недавней переписки. Но в ответ пришло автосообщение, что письмо не доставлено. Я попробовал ещё несколько раз, пока до меня не дошло, что мой любимый родитель решил перекрыть мне не только социальные сети, но и почту. Тогда пришлось попросить об одолжении друга, который согласился переслать мейл.

Ответа я ждал очень долго, но он так и не пришёл. В два ночи я вырубился, решив подойти к Вике в школе даже вопреки запрету отца. И весь следующий день нервничал, как прыщавый подросток, который никогда не разговаривал с одноклассницей.

Хотелось сделать это незаметно от остальных, чтобы отец не смог выспросить у классухи или у Гарика, разговаривал ли я с Гончаровой. Но, как назло, она сама в этот день избегала меня. Всё повторялось. Со звонком она выходила из класса, а потом растворялась в коридорах школы, пока не звучал сигнал к началу нового урока. Не помню, о чём мы болтали с друзьями в этот день, всё моё внимание фокусировалось только на том, как сказать и убедить Вику не ходить на свидание с Репиным и не слушать его.

«Зачем я только убеждал её согласиться на эту ерунду со свиданиями?» – размышлял я.

Сам виноват, сам влип, сам теперь разруливай этот хаос.

Вырвав из тетради листок, я незаметно на перемене написал записку и попросил одного из одноклассников передать ей: кинуть на стол или отдать в руки где-то в коридоре школы. Написал только место, где буду ждать её.

После уроков даже и не надеялся, что увижу Вику на боковой лестнице, на последнем этаже, возле подъёма на чердак. Шёл, раздумывая о том, что могу сказать, а сам всё сомневался. Трогая языком рану на губе, думал, придёт она или, как всегда, сбежит. Но поднимаясь по ступенькам, боковым зрением я заметил её ноги, а потом и силуэт, склонённый над телефоном. Сердце затрепыхалось и попыталось вырваться, чтобы поскакать вверх вперёд меня.

Подкинув рюкзак, я сделал глубокий вдох и направился к ней. Вика делала вид, что увлечена чем-то в смартфоне, и даже не обратила внимания, что я присел рядом на верхнюю ступеньку, снял сумку с плеча и поставил между ног, рассматривая девушку вблизи, её нахмуренные брови и закушенную губу.

– Всё нормально? – вдруг спросила она.

– Да, – смутился я.

– Тогда… зачем хотел встретиться и поговорить? – Её левая бровь приподнялась, а взгляд сфокусировался на мне. Она ждала ответа.

– Вик…

Она повернулась в мою сторону всем телом и подпёрла кулаком щеку, делая вид, что всё её внимание принадлежит мне. Я видел в её глазах тонкий ободок от линз, видел комочки туши на ресницах и маленький прыщик на подбородке. Всё, чего мне хотелось, – вот так просто сидеть рядом и рассматривать её, а не устраивать эти долбаные разборки.

– Не ходи с ним на свидание, – просто попросил я, пряча от неё взгляд.

Я посмотрел в окно, где грязные кучи снега собирались растаять и обнажить мёрзлую землю.

– Вы из-за этого подрались?

– Да, – тут же ответил я, возвращаясь к её глазам.

– А теперь скажи, почему я не должна?

– Вик, он просто хочет отомстить мне. Он…

Я всплеснул руками и хлопнул себя по коленям, не зная, как объяснить ей, что теперь Матвея уже не увлекает игра, теперь он хочет сделать что-то плохое, то, что заставит страдать нас обоих. Это что-то должно было причинить нам такую боль, которая сумеет перекрыть его боль от того, что не стало Маши.

– А как же счастливые люди, Астахов, а? Помнишь, ты так яростно уговаривал меня сделать кого-то счастливым? Начать с вас?

Я потёр лицо ладонями. Вика в словесных баталиях являлась отличным оппонентом, ставящим в тупик.

– Ах да. Вы же не думали, что я могу что-то узнать. Я же лохушка, бедная сиротка. Должна кланяться вам в ножки, небожители.

Она вскочила, схватила куртку со ступеней и поправила сумку на плече, собираясь снова сбежать.

– А знаешь, я не пойду с ним на свидание.

Я тут же вскинулся, ожидая продолжения. Вика отвернулась. Кажется, она что-то рассматривала в окне напротив нас. А потом неожиданно взглянула вновь, и мы встретились глазами. Она долго вглядывалась в меня молча, и я не мог отвести взгляд. Тогда куртка и сумка упали снова на лестницу, а она шагнула ко мне. Я даже зажмурился, ощущая прикосновение её руки к своей скуле, которая уже не болела и начинала желтеть от лекарств после лечения домработницы.

Разлепив веки, я сглотнул от того, какой неловкой казалась наша близость сейчас. Всего несколько сантиметров разделяли наши лица, и мне ужасно хотелось поцеловать её. Как тогда, в раздевалке, украсть поцелуй в последний раз, потому что знал: если Репин наговорит ей чего-то, этого никогда уже не произойдёт.

Рука сама обхватила её затылок, а губы впились в полураскрытый рот. Вот так я выполнял наказ отца – жадно и самозабвенно. Вика отвечала тем же. Я притянул её к себе на колени, и мы выпали из реальности. Как же прекрасно ощущать в объятиях того, о ком давно мечтал, о ком думал многие бессонные ночи. Всего лишь на это недолгое мгновение я почувствовал, что это такое, когда чувства взаимны.

Но длилось это всего миг.

– Я не пойду с ним, – прекращая поцелуй и облизывая губы, сказала она. – Я не пойду с ним, если ты расскажешь мне о Маше.

Её глаза горели, но руки всё ещё держались за мои плечи. Ладони, недавно обнимавшие её, чувствуя тепло кожи под свитером, сжались в кулаки, я вздохнул, поднимая нас с лестницы.

– Не могу, – замотал головой я.

– Расскажи ты. Я хочу, чтобы всё рассказал ты, а не он.

– Вик, ты просишь о невозможном.

Зачесав растрепавшиеся волосы, я осмотрелся, словно ища поддержки, словно кто-то ещё смог бы помочь мне разубедить её, но никого не было рядом.

– Расскажи мне…

Её рука нашла мою ладонь, и наши пальцы переплелись, взгляд не отрывался от моих глаз, но я не мог рассказать. Слишком многие ожидали от меня молчания.

– Я говорил, что не могу. Это не мой секрет.

И в тот же момент её настроение изменилось. Вика отбросила мою руку, схватила вещи и быстро спустилась с лестницы. На последней ступеньке она остановилась и обернулась.

– Не ходи, – попросил я в последний раз.

– Я пойду, пойду лишь для того, чтобы ты наконец оказался с другой стороны игры. Пойду, чтобы понять. Чтобы узнать, что произошло.

За окном резко потемнело, пошёл мокрый грязный снег, и на душе тоже стало темно. Наверное, именно в этот момент я понял, что жизнь – дерьмо, но осознать это можно только тогда, когда опустишься на самое дно бочки с ним. Когда вместо продолжения жаркого поцелуя тебя макают башкой в эту бочку и держат там до тех пор, пока не задохнёшься. Иногда именно в такие моменты тебе приходится делать выбор.

Ноябрь 2018 г. Вика

Холодный ноябрьский ветер пронизывал насквозь. Даже тёплый шарф, в котором я прятала нос и щёки, не спасал. Сыпал колкий противный снег, а я всё шла, не понимая куда. Казалось, если остановлюсь на секунду и подумаю обо всём, то не смогу справиться ни с мыслями о Никите, ни с тем, что с нами происходит. Я шла против ветра и мелких мошек снега, натыкалась на прохожих и иногда спотыкалась, не замечая люков канализации. В голове царил хаос: смешались эмоции, надежды, сожаления об ошибках, боль и жгучее желание всё исправить.

Пока добралась до остановки и дождалась нужного автобуса, продрогла до костей, не чувствовала пальцев ног, но всё время думала о том, что сейчас приеду домой, заберусь в тёплую ванну с пеной, проревусь, поговорю с сестрой, и всё будет хорошо.

Но ванна отменилась.

Когда я вошла в квартиру, меня насторожила тишина, подсветка на кухне и шёпот, доносящийся из комнаты Насти. А потом я заметила чужую куртку и ботинки у входной двери. Захотелось тут же сбежать, но я тихонько прошла в кухню, плеснула в стакан воды, схватила из вазочки горсть сушек и вышла из квартиры.

Постояв в подъезде и встретившись с соседкой, которая странно на меня косилась, решила выйти во двор, где кто-то сверху основательно решил посыпать всё вокруг белыми крупинками.

С сушкой за щекой я шла и думала, что сестра, естественно, не должна положить свою жизнь на алтарь, чтобы вырастить меня, так поступила только мама, которая одна воспитывала нас, работала на двух работах, пыталась помочь во всём и ещё скрывала реальность, чтобы мы думали, что мир – это сказочная страна. Я так и думала долгое время.

Мне дико её не хватало, я понимала, что больше никто и никогда не будет меня так любить и делать для меня всё, что делала она. Мне не хватало её нежности, заботы, терпения, понимания. Не хватало тёплых рук, которые могли обнять так, что я чувствовала себя защищённой от всего на свете.

Я сморгнула слёзы, накопившиеся в глазах, достала сотовый и нашла заблокированный номер. Пришлось вернуть его из чёрного списка и набрать, слушая гудки, а потом его голос. И это означало, что с ним всё хорошо. Слёз стало больше, из носа потекло, а мне некуда было идти, кроме детской площадки рядом с соседним домом.

Усевшись на качели, оттолкнулась и начала раскачиваться. Мысли в голове копошились, словно безумная каша из нот, ждущих, когда их расставят по местам. Снег наконец закончился, покрыв тонким полотном серую замёрзшую землю. На площадке виднелись мои следы, петляющие от скамейки к горке, а потом – к качелям.

«Как моя жизнь», – промелькнула мысль.

Я вытерла нос краем перчатки, смахнула слёзы и достала сотовый, открывая социальную сеть. Вот он, его последнее фото и фраза: «Сегодня всё решится».

И кое-что правда решилось. Например, я задумалась о том, что ложь иногда заводит слишком далеко и жить с ней не так уж легко, даже если не можешь без неё.

А ещё пришло понимание, что вечно ждать меня Никита не будет, вокруг него всегда кто-то крутится, кто-то строит глазки, кто-то тут же соглашается танцевать и идти на свидание. И Полина была только первой из вереницы его «обожашек».

Поэтому я ещё раз напомнила себе, что одна ложь уже убила когда-то человека. Что она была напрасной, а я ошибалась, выискивая истину. И как бы мне ни хотелось прятаться за очередным враньём, сейчас наступило именно то время, когда стоило раскрыть карты и рассказать о том, что за ником @vita_karamel скрываюсь я.

Открыв комментарии под фото, я заледеневшими пальцами отбила: «Ну как? Решилось?»

Ответ пришёл личным сообщением в чат очень быстро, мне только оставалось гадать, была с ним рядом Полина или он вернулся домой один.

Я не знала, что ответить ему на это, да и не успела. Сообщения от собеседника посыпались сами.

Сердце замерло, и горло сжалось, но я попробовала отдышаться и не разреветься. Всё ещё можно было спасти. Нас ещё можно было спасти!

Следующие несколько минут мне пришлось держать телефон близко к уху, чтобы прослушать на полной громкости версию Никиты о том, что произошло в кафе. И она разительно отличалась от моей. Если я думала, что он всё это совершил, чтобы насолить мне, то с его стороны это выглядело так, что я хотела сделать ему больно, решив пойти на двойное свидание с его новым другом. И он просто взбесился из-за наших милых сюсюканий.

Мне очень хотелось написать: «Это ты с Полиной сюсюкал! Это ты пригласил её на свидание, чтобы сделать мне больно! Это ты не…»

Но я не написала, потому что пришло сообщение от него.

Я написала это и тут же захотела удалить сообщение, задумалась, опасаясь разрушить то, что и так уже было трудно склеить. Ждала ответа, а сердце бешено колотилось, в висках запульсировала жилка. Я подула на руки, гипнотизируя экран смартфона.

В окошке сообщений светились три точки, но ответа всё не приходило.

Я закусила губу и вышла из чата. Полистала фото в ленте, посмотрела парочку видео с котиками. И только потом открыла чат и прочла, что написал Никита.

Конечно, такое рвение только подтверждало тот факт, что один он не останется точно, пока я буду переживать о том, что написать или сказать. Сколько же девочек реально крутилось возле него? Если бы я не знала, что @vita_karamel – это я, то и к ней бы приревновала.

Но сейчас меня беспокоило другое. Что он скажет, когда увидит, кто такая Вита. Не возненавидит ли он меня?

Написала и задержала дыхание, но ответ пришёл быстро.

Тянуть и мучиться от ожидания не хотелось, поэтому я ответила сразу.

Эту фразу я уже слышала когда-то, но не от Никиты. Эта фраза врезалась в мою память навсегда. Эта фраза напомнила мне многое из прошлого, которое я хотела забыть. Эта фраза вернула меня в последние месяцы последнего учебного года…

Март 2018 г. Вика

– Я всегда прихожу раньше, – передразнила я Репина, рассказывая Андрею о том, что согласилась на свидание. Мне хотелось пересказать всё в красках, в ролях и не за пять минут. Но получилось как получилось.

Кравцов лишь ехидно усмехнулся, вышагивая рядом, даже вопросов не задавал. Я всё рассказала сама на большой перемене во время обеда и потом, когда мы отправились по своим урокам, обсуждая мои попытки вновь отыскать истину. Точнее, болтала, как обычно, я, а Андрей слушал.

– Спроси меня зачем.

– Что «зачем»? – уточнил друг.

– Зачем я согласилась пойти с ним. Спроси меня об этом, – настаивала я, хватая его за руку и утягивая к окну, где был свободный подоконник.

Мы уселись рядом, как только я отпустила руку Андрея. Он закатил глаза, что-то пробубнил себе под нос, но всё же озвучил вопрос.

– Ну и зачем?

Он тяжко вздохнул, будто ему надоел наш разговор, но посмотрел на меня снисходительно, словно на любопытного ребёнка, который всё равно не угомонится, пока не засунет в нос игрушечный шарик от конструктора.

– Да-да, я помню, ты считаешь, что я совершенная глупышка и поступаю нелогично, – пришлось показать ему язык.

– И по-детски.

– Ага.

Взяв Андрея под руку, я положила голову на его плечо и ответила, скорее всего, себе:

– Наверное, достаточно было того, что ты узнал: про записку, про то, что они первыми оказались там, у дома, где Маша это сделала, и про их тесную дружбу.

Я почувствовала, как он приподнял и резко опустил плечи.

– Ты не знаешь. А я знаю? Я просто думаю, что Маше было бы приятно, что хоть кто-то решил рассказать всем правду, а не сплетни, которые разносятся и обрастают неправдоподобными фактами.

– Угу, – вроде бы согласился Андрей.

– Что я сейчас могу написать в «Подслушано»? – продолжала я. – Всё только с чьих-то слов. Говорят то, говорят это. А кто говорит? И почему говорит именно это? Надо проверять источники, как учат журналистов. Знаешь, если у меня есть шанс узнать всё у главных участников, то я хочу попробовать.

– Кто-то хотел держаться подальше, – он взял мою ладонь и переплёл пальцы. – Просто…

Кравцов не договорил: мимо нас проходил Никита со своей свитой, я выдернула руку и спрыгнула с подоконника, когда тот состроил брови домиком, реально изображая побитого щенка.

Они уже прошли, но он обернулся и ещё пытался поймать мой взгляд.

– Знаешь, Гончарова, по-моему, тут и спрашивать не стоит, зачем ты согласилась. И так всё понятно.

Андрей поправил лямки рюкзака, многозначительно закатил глаза, засунул руки в карманы и зашагал на свой урок, а я осталась одна, слушая безумную трель звонка. В класс я вошла с опозданием и под пристальным взглядом всё тех же обиженных глаз.

Но как бы они ни сверлили и умоляли меня, решение отменять я не собиралась. С Матвеем мы встретились в центре города в один из мартовских выходных. Зима никак не собиралась уступать весне, и город засыпало большими ватными снежинками. Конечно, они собирались на асфальте грязной жижей, но это не отменило нашего решения прогуляться по центру.

Разговор особо не клеился, но мы продолжали идти куда-то вперёд, обсуждая погоду, преподов, предстоящие экзамены, поступление и премьеры фильмов. Именно разговор о старых чёрно-белых картинах привёл нас в один из винтажных кинотеатров, о котором я даже не знала. Мы перешли Яузу и оказались на Котельнической набережной. В кинотеатре было тепло и пахло кофе, так что мы двинулись на запах оптимизма.

Но и здесь, устроившись за столиком с чашкой горячего напитка, мы с Матвеем болтали обо всём и ни о чём. Хотя я думала, что парень будет таким же напористым, как и в прошлый раз, но он сохранял относительное спокойствие и не клоунадничал. И говорили мы на отвлечённые темы: о Мэрилин Монро28, на фильм с которой собирались пойти; о серьёзных антиутопиях, Оруэлле и Бёрджессе29; о влиянии социальных сетей на жизнь подростков.

Оказалось, что Репин не такой тупой, каким всё время хотел казаться, может быть, поэтому разговор о том самом он завёл только в темноте зала, когда на экране появились первые кадры.

Я почувствовала, как он придвинулся ближе и нагнулся ко мне. Поток воздуха, когда он начал говорить, коснулся волос и уха.

– Машка была особенной. Ты же про неё хотела узнать?

– Да, но…

Но он не слушал меня, продолжая рассказывать. Краем глаза я видела, что Матвей смотрит на экран, но взгляд его не следил за картинкой, а смотрел сквозь, казалось, что он ушёл в себя, вспоминая прошлый год.

– Знаешь, я не очень понимаю всю эту сентиментальность. Просто если люди нравятся друг другу и им весело проводить время вместе, это… ок.

Он потёр лоб и посмотрел на меня. В темноте зала наши взгляды встретились, и в его глазах я заметила боль и отчаяние.

– Смотри фильм, он хорош, – ухмыльнулся Матвей.

Я отвернулась, понимая, что вот так он чувствует себя в безопасности больше, чем когда я могу рассмотреть эмоции, предназначенные не всем.

– В её взгляде я видел себя другим, даже нравился себе таким… каким она меня видела. Смешно, но я чувствовал себя нормальным, хорошим парнем. Не подонком и клоуном местным. Она говорила то, что я хотел услышать, смотрела так, как хотелось, чтобы на меня смотрели. Мне кажется, я даже полюбил себя такого, каким был в её глазах.

Я глубоко вдохнула и выдохнула, по спине пробежал холодок. Может, я совсем не этого ожидала? Или я ожидала такого рассказа от Никиты?

– И влюбился в неё.

Его голос надломился, он шмыгнул носом, но тут же закашлялся. Я сделала вид, что ничего не заметила, и постаралась сфокусироваться на картинке на экране. Но не могла. Рядом сидел человек, который выворачивал душу, а я вдруг подумала, что не хочу этого.

И ещё вдруг Маша стала не какой-то эфемерной девочкой, которая присутствовала в наших разговорах и моих мыслях. Я вдруг сейчас очень остро ощутила, что она была реальным человеком.

Мне стало жутко, будто я почувствовала её взгляд и руку на своей руке. И я посмотрела на свою руку на подлокотнике, а потом на место рядом. Но слева от меня никто не сидел, хотя ощущения оставались реальными.

– Мне всё это не стоит поднимать. Но я хочу рассказать, потому что…

Он выругался, пока я всё ещё смотрела на пустующее кресло слева.

– Надоело всё скрывать. Конечно, скрывать тут нечего. Но… знаешь… Не всем можно доверять. Некоторые люди – неплохие актёры.

Я повернулась к нему, пытаясь понять, о чём говорит Матвей.

– Да-да, – усмехнулся Репин. – Никитос отлично играет, когда это надо. И не только на гитаре.

Пришлось промолчать в ответ, хотя возразить очень хотелось.

– Хочешь пруфы? Я знаю, что он говорит. «Это не моя тайна. Не могу рассказать».

Матвей усмехнулся, потирая ладонью колено.

– Это так, но это и его тайна тоже. Он помогал всё скрывать.

– Что? – хрипло вырвалось у меня, словно я не владела голосом.

– С Машей всё было непросто. Ты, наверное, уже слышала про игру «завлеки и переспи». Развлекуха классная у нас была на протяжении пары лет. Где-то в начале десятого класса старшаки нас позвали присоединиться. Все не против были.

Он немного помолчал.

– Ну как «не против». Первые девочки слёзы лили, писали записочки, думали, что у нас любовь до гроба. А потом уже многие с начала года просили, чтобы выбрали их. Мы чувствовали себя королями, хотя ещё не учились в одиннадцатом.

Я скривилась, неприятно было слушать о том, что девушки для этих парней были всего лишь игрушками, средством развлечения от скуки.

– Машка подошла к нам сама. Сказала, что ей птичка принесла слухи о том, что она следующая. Что выбрали её, потому что она не хочет привлекать к себе внимания и никогда не была замечена с мальчиками. Она ведь сама согласилась, практически как ты. Сказала, по приколу ей.

Всё больше образ Маши вырисовывался в моей голове, и всё больше я понимала, что она не была ведомой забитой куклой. И всё же понять, почему с ней такое произошло, я не могла.

– На свидания она не соглашалась, мы с Астаховым из кожи вон лезли, чтобы уговорить её. В итоге решила пойти со мной. Я так радовался, дебил. С этого дня и понеслось. Сам не знаю, понимал же, что это Машка из параллельного, помню, она в началке козявки ела. Бр-р-р. И всё равно пялился на неё как под гипнозом.

Он опять усмехнулся и вздохнул. Будто рассказ этот забирал у него все силы:

– Она меня с родителями познакомила. Представила таким хорошим и замечательным, что сам поверил в это. А потом… неизвестно, почему всё началось. Сначала: «Матюш, скажи, пожалуйста, если что, родителям, что я у тебя была. Мне надо отлучиться, потом всё расскажу». Или: «Матюш, я сегодня с Катей хотела встретиться, но родители не разрешают с ней общаться, прикроешь?»

Мысленно я пыталась разгадать, что скрывала эта девочка, и с нетерпением ждала развязки.

– Катя… Потом ещё подружка… Чего только Машка ни выдумывала. Конечно, такое было нечасто, но…

– А Никита? – не удержалась я.

– В том-то всё и дело, оказалось, что его она тоже познакомила со своими родителями. И его тоже просила прикрывать её странные отлучки. И он с радостью помогал ей. А потом…

Пальцы вцепились в подлокотники, и всё тело напряглось, будто давно ожидало этого «а потом».

– А потом я их увидел. Отвратительно и омерзительно. Думал, мне всё это кажется, думал, что просто ошибся. Всё что можно передумал и перебрал в своей башке. Меня даже стошнило от раздирающих сомнений. А может, и от другого.

Мои мысли разбегались, как тараканы, по которым фигачили из баллончика дихлофосом. Я не могла уловить ни одной мысли. А Репин продолжал:

– Не знаю, чего я хотел от неё. Скорее всего, ты слышала, что я набросился на неё при всех в школе. Но я не набросился, я просто хотел удержать это всё, что ли. Не знаю, хотел проверить, что она чувствует. Понять, куда делись все эти «Матюша, ты такой хороший». Я стал её целовать, но она оттолкнула меня, обозвала придурком и убежала. А я со злости обозвал её. Стал распускать слухи о причине, по которой мы расстались. Сказал, что она мне изменила и спала ещё с пятью парнями. Что она нимфоманка и всем даёт. И всё такое… Хотя всё было не так.

Рассказ выглядел спутанным, на сильных эмоциях, и я никак не могла уловить в нём главного. Где-то на задворках крутился скрытый смысл, но не поддавался осознанию.

– Никита? – опять спросила я.

– Он остался с ней. Это он виноват, что всё так получилось. Задурил ей мозги, и вот к чему это привело.

– Не понимаю, – сказала я.

И действительно, я не понимала, почему она пошла на такое.

– Вы травили её? Это были не просто обзывательства, – продолжала говорить я. – Что-то должно было подтолкнуть её. Что случилось?

Матвей молчал.

– Астахов знает подробности, – наконец бросил он. – Просто в тот момент от неё все отвернулись, даже подруга лучшая.

– Но начал ты? – допытывалась я.

– Нет, не я. Если бы не глупые разговоры Никиты с ней, она была бы жива.

В груди всё сжалось. Надежда ускользала, давая понять, что Астахов на самом деле не тот, кем хочет казаться. И что я ошибалась.

– Я любил её, – вдруг вырвалось у Матвея. – И хотел от неё всего лишь того же.

На руках снова поднялись волоски. История с Машей, этот треугольник и то, что никто из парней не остановился, а в этом году продолжил свою глупую жестокую игру, не давали покоя. Внутри всё бурлило. Я не могла оправдать для себя ни Репина, ни Астахова.

– Слышал, ты хотела бы отомстить за девочек…

Слова Матвея заставили повернуться и посмотреть на него. Откуда? Откуда он знал?

– Вы с Кравцовым слишком дотошно всех расспрашиваете об этом. Какой ещё интерес у вас может быть к этой истории?

– Но мы никому…

– Как никому, – снисходительно усмехнулся Матвей, – а с дурами этими разговаривала, которые как бы пострадали от наших игр. Практически каждая из них подошла и рассказала всё. Одной из них ты сказала, что так всё оставлять нельзя, надо что-то предпринять.

Я сложила руки на коленях, не понимая, почему девочки, которых обидели парни, пошли и выдали меня. Ведь я хотела помочь, но получается…

– Если хочешь отомстить, мсти Астахову. Заставь его чувствовать себя так же.

Слова Матвея звучали вместе с музыкой и титрами на экране. Он закончил рассказ, но на самом деле всё только начиналось.

После кинотеатра я чувствовала себя настолько потерянной и запутанной, что попросила Матвея не провожать. Хотелось подышать свежим воздухом и определиться, что я чувствую по отношению к каждому из них. Что я должна сделать, как поступить?

По дороге я надиктовала Дашке голосовое сообщение. И часть рассказа для меня открыла кое-что совершенно иное. Хотелось понять, действительно ли парни делили Машу или тут что-то другое. Может быть, они хотели укрепить свой авторитет? Или решали свои детские обиды? С чего вдруг после смерти девочки ребята перестали общаться, а теперь вновь ввязались в эту игру?

Подруга удивила ответом: она рекомендовала держаться подальше. Написала, что её смущают признания Матвея и явное смещение фокуса вины в сторону Астахова. Обычно так поступают люди, которые не хотят признавать свою причастность. А ещё она написала, что беспокоится за меня, чтобы я думала об экзаменах, а разборки оставила ребятам. И конечно, Дашка тоже отметила, что Маша была не обыкновенной серой мышкой, что наверняка у девочки имелись свои тайны.

Кравцов придерживался такого же мнения, хотя и не знал её лично, но советовал никому не доверять, кроме своей интуиции. Но та в самый ответственный момент заснула. А те, кто пытался манипулировать моим мнением, наоборот, активизировались.

Пока мы с Никитой пытались избегать друг друга, все вокруг давали советы.

Матвей писал о том, что может помочь соблазнить и бросить Астахова, чтобы тот тоже почувствовал себя отвратительно и понял, что натворил.

А на телефон приходили сообщения от Милы, которая становилась с каждым разом всё разговорчивей. Она вдруг сообщила, что Маша разрушила дружбу парней, которая зародилась ещё в первом классе. Писала, что Никита очень скрытный и мало кто знает, что на самом деле творится в его голове, что он посещал психолога и пил лекарства после смерти матери. Что и сейчас он продолжает встречаться с мозгоправом, потому что его мучает чувство вины из-за смерти Соловьёвой. Что правду о том, что случилось, знает только Маша, и она с радостью покажет, где найти её холмик с крестом.

– Не верь ей, – бросил Андрей, когда мы встретились после выходных в «аквариуме».

– Я не знаю, кому верить. Но странно, да? И Репин, и Скворцова катят на Никиту. Репин ещё готов и помогать во всём.

Андрей только усмехнулся.

– Что? – спросила я.

– Вик, ты хочешь его оправдать или правду узнать? – Он повернулся ко мне, чтобы встретиться взглядом.

– Правду, конечно.

И тут я не врала, потому что правда могла и оправдать Никиту, и успокоить меня.

– Тогда ты знаешь, что делать.

– Нет. Он ничего мне не расскажет. Да и запретили ему со мной общаться.

– Перестань его избегать, – заметил Кравцов. – Доверься сама в чём-то, чтобы вызвать ответное доверие.

– Как у тебя всё просто, смотрю.

– Это ты всё усложняешь. Невооружённым глазом видно, что он запал. Репин тебе сам сказал.

– Да, и Репин, и Мила активизировались не просто так. И Гарик там что-то говорил. Не знаю!

– Вик?

– А?

– Я пойду, хотел пораньше вернуться в класс.

Он встал с диванчика, задев пальму позади, когда набросил на плечо рюкзак. До своего шрамика он не дотрагивался, и я осознала, что всё, что Андрей произнёс, он давно обдумал и взвесил.

– Если хочешь узнать правду, сама знаешь, что делать. Все эти ваши женские штучки. Посмотри «Отчаянных домохозяек»30.

Он закатил глаза, поигрывая бровями.

– Откуда ты…

– Мама смотрела, – оправдался он. – Ответь ему взаимностью.

Я же расплылась в наигранной улыбке в ответ:

– Ты считаешь, что я должна соблазнить его?

Я дёрнула Андрея за рукав рубашки, чтобы он вернулся на диванчик, и прошептала в ухо:

– Мне с ним переспать, влюбить его в себя?

Андрей посмотрел на меня снисходительно, но глаза у него были серьёзными.

– Да. Только не попадись сама.

– Может, ты тоже с ними заодно?

Он не ответил, только нашёл мою ладонь, сжал её и встал, чтобы разорвать рукопожатие и покинуть «аквариум».

Я не успела прийти в себя и оценить идею, подкинутую Кравцовым, как прозвенел звонок. Затолкав в рюкзак учебник по физике (этот предмет мне хотелось повторить на перемене), я вскочила и собралась рвануть со всех ног, чтобы не злить препода, но передо мной появилась незнакомая девочка. Я никогда не замечала её в школе, поэтому насторожилась.

Она появилась будто из ниоткуда: только что никого из старшаков здесь не было, кроме нас с Андреем, и вот стоит она. Серьёзные глаза смотрят упрямо, тёмные волосы аккуратно убраны с лица ободком в цвет школьного костюма. Каре открывает милое лицо без косметики, но бледная кожа щёк окрашена лихорадочным румянцем, будто сейчас девочка упадёт в обморок от волнения.

– Можно с тобой поговорить? – хрипло произнесла она в подтверждение моих догадок.

– Я…

На минуту я остановилась, понимая, что физик будет в бешенстве. Мне хотелось придумать тысячу причин, чтобы убежать отсюда, но девчонка, не теряя времени, заговорила вновь:

– Мне надо сказать тебе о Маше.

Её взгляд и слова пригвоздили меня к месту, и я решила остаться. Ощущения, посетившие меня в тёмном кинозале, напомнили о себе. Казалось, что Маша рядом. Мне стало зябко, руки похолодели, померещилось лёгкое прикосновение к плечу, и я обернулась. Но никого не было.

– Можем мы присесть? – попросила незнакомка.

– Я тебя знаю? Кто ты?

Но её, кажется, не волновали мои вопросы. Она схватила меня за руку и толкнула на диванчик. Я приземлилась на попу, не совладав с координацией, ошарашенная и немного напуганная.

– Он не виноват.

– Кто? – не поняла я.

– Он ни в чём не виноват, что бы они ни говорили.

Я мысленно сделала вдох-выдох, пытаясь оставаться спокойной, и ещё раз спросила:

– Кто – он?

– Никита был её другом. Он помогал. Всегда только помогал.

Множество вопросов пытались вырваться и прозвучать вслух, но я останавливала себя, давая право высказаться незнакомке.

– Слушай, я не могу всё рассказать. Я дала слово.

«Ещё одна», – подумала я. Все они давали слово кому-то, только хотелось бы знать, кто именно просил их молчать.

У меня вспотели ладони, но я не могла отвлечься и протереть их о край юбки, да и девочка вцепилась в моё предплечье, пытаясь что-то втолковать. Её маленькие тёмные глаза искали понимания в моём лице.

– Почему она это сделала? – неожиданно выпалила я.

– Не могла жить с чувствами, которые должна была скрывать.

– Никита? Они были влюблены?

– Нет. Он друг и сильное плечо.

– Тогда кто же?

Этот блиц длился не так долго, но мы понимали друг друга с полуслова. Возможно, я наконец получала то, что хотела, после стольких бесполезных попыток. Девочка немного расслабилась, отпустила мою руку, но смотрела пристально, не мигая. Её глаза затягивали в темноту, но она не пугала.

– Она не хотела, чтобы кто-то знал об этом. И не хотела бы, чтобы кто-то ворошил прошлое и вскрывал чужие тайны.

– Поэтому никто не знает, что случилось? – Я перешла в наступление, чтобы успеть выспросить как можно больше.

– Её родители сделали всё, чтобы многое скрыть.

– А Никита?

– Он знает. И Репин тоже.

– Но…

Мне хотелось сказать так много всего! Сказать, что не надо молчать, что все должны узнать правду, какой бы она ни была, что мы должны защитить остальных. Но я не успела: за стеклом «аквариума» появилась моя сестра.

– Не надо ничего вспоминать, не надо копаться в истине, – незнакомка пыталась говорить быстрее, потому что тоже видела мою сестру, которая нахмурилась, заметив нас.

– Но это заставило бы ребят больше не поступать так с девочками, – успела сказать я, когда девушка встала, собираясь покинуть комнату.

Она обернулась к двери, пытаясь ещё что-то сказать:

– Это принесёт больше проблем.

Она пятилась к выходу, не отпуская моего взгляда, но торопилась, чтобы не столкнуться с Настей.

– Подожди… а ты кто? – задала я последний вопрос.

– Я Сатэ, близкая подруга Маши. И от её имени прошу: забудь всё.

Я резко вскочила с диванчика, мне хотелось сказать или спросить её о многом, но в этот момент вошла сестра и столкнулась с девочкой. Она возмущённо прикрикнула на нас:

– Урок давно идёт, а вы что здесь забыли?

– Мы… просто говорили.

– Быстро на урок, Вика. Или ты хочешь за два месяца до окончания школы вылететь из неё?

Сестра ругалась, словно давно искала повод, чтобы на меня накричать. И я понимала, что за этим что-то скрывается. Возможно, ответы на вопросы, которые я не успела задать. А может, просто желание защитить меня.

Конец апреля 2018 г. Вика

Машина притормозила возле одной из многоэтажек элитного жилого комплекса. Такие обычно строились у набережных, чтобы у всех этих мажоров был свой парк и зона для отдыха отдельно от тех, кто ниже рангом. Я могла только открывать рот, озираясь от удивления по сторонам, молча запрокидывать голову, чтобы рассмотреть облака, в которых прятались верхушки домов, и, спотыкаясь, не отставать от Андрея.

– Ты здесь уже был?

– Да, пару раз, – ответил друг. – В первый раз тоже искал свою челюсть под ногами.

Он хохотнул, и мне стало спокойнее. А ещё успокаивало то, что я увижу Никиту, и здесь мы сможем побыть наедине хоть какое-то время.

Оказалось, что выдуманный нами с Кравцовым план с раскованной соблазнительницей а-ля «опасная домохозяйка» провалился практически сразу. Как можно соблазнить парня, если ему не разрешают к тебе приближаться? Никак!

И всё же записочки и сообщения на новый номер, который мне украдкой затолкал в рюкзак Томсон, помогли нам с Никитой сблизиться. И мне было страшно от того, насколько иногда мы предугадывали мысли и желания друг друга. Я думала о том, как правы все эти книги, описывающие невозможные чувства и отношения, когда каждая минута с человеком, который тебе нравится, превращается в жажду.

Нравился ли мне Никита? Да, конечно. Пытаться отрицать это даже не стоило. Вот только…

Я не успела додумать: Андрей взял меня за руку, и мы вошли в освещённый вестибюль. Консьерж спросил, в какую мы квартиру, связался с кем-то и указал на лифт.

Безжизненная сталь обшивки внутри лифта холодила руки, пока я держалась за поручень. Мы с Андреем стояли друг против друга, поднимаясь на тридцатый этаж. Андрей смотрел по сторонам, но иногда я ловила его взгляд на себе.

– Платье? – наконец спросил он, приподняв бровь.

Да, платье, белые кеды и лёгкая парка с капюшоном. Мне тупо хотелось быть красивой.

– Да, – как бы извиняясь, ответила я.

Андрей лишь усмехнулся, взгляд его проследовал от моих глаз к ногам, и приятель покачал головой.

Меня он смутил, казалось, что творю что-то запрещённое.

– Этого я и боялся.

– Чего? – насторожилась я.

– Ты влюбилась, Гончарова, – буркнул он, рассматривая что-то на мысках кроссовок.

– Нет, – неуверенно ответила я. Кажется, саму себя хотелось в этом убедить, поэтому снова уверенно произнесла: – Нет.

Двери лифта распахнулись, и мы вышли. Кравцов шёл впереди, опустив голову и сунув руки в карманы джинсов. Я смотрела на его спину и думала обо всём и ни о чём.

– Было бы неплохо, если бы вы на самом деле… Ну, это…

Я не совсем расслышала, что это, но напомнила:

– Сам знаешь, почему нет.

– Вик? – Он развернулся возле приоткрытой двери, за которой слышалась музыка. – Может быть, эта девочка права и…

Он не успел договорить; дверь распахнулась шире, и на пороге появился одноклассник Андрея, Даня.

– О, наконец-то, а я вас тут жду. Заходите.

Он схватил меня за руку и втянул в квартиру.

Первое, что я заметила в богатеньком жилье, был приглушённый свет и всполохи голубого и розового света на потолке, создающие красивые авангардные картины. Из огромной гостиной по сторонам расходились коридоры, ведущие неизвестно куда, но там, в конце, горел свет. Когда привыкли глаза, заметила парочки и просто группки парней и девчонок, сидящих на диванчиках и стоящих у стеклянного шкафа с полками и у камина. «Темнота – друг молодёжи», – звучало сейчас как закон притяжения.

– Кухня и выпивка там, – сказал Даня, показывая на свет в конце тоннеля справа. – А там – сбросить куртки.

Он показал на дверь слева, я сняла куртку и протянула ему.

– Хорошо, мы разберёмся, – ответил Андрей и подтолкнул меня к коридору.

Даня тут же отпустил меня и исчез в темноте комнаты. Откуда-то донеслось:

– Развлекайтесь.

Я поискала глазами Никиту, и тут от него пришло сообщение: «Ты где?»

Пытаясь успеть за Кравцовым и не врезаться ни во что и ни в кого, я печатала сообщение, не попадая по буквам, пока, споткнувшись, не влетела в кухню. Необходимость писать отпала.

Никита стоял возле какого-то шкафа, опираясь на него плечом. Внимательные глаза с интересом смотрели на собеседницу, которая улыбалась и поправляла волосы. Вот она коснулась Никиты, и он перевёл безучастный взгляд на её руку. Тёмные джинсы, серая футболка и любимое удлинённое худи бросались в глаза в разномастной толпе одноклассников, хотя он, наоборот, пытался не выделяться.

Его взгляд мельком мазнул по мне, будто не узнал, а потом опять вернулся, изумлённо встречаясь с моим. Никита повернулся и улыбнулся, выпрямился, что-то сказал девушке и оставил её одну.

– Привет, – его голос почему-то звучал хрипло, а взгляд пытался ухватиться за какую-то деталь на мне, но в итоге ничего не нашёл и остановился на глазах.

– Привет, – ответила я.

Он протянул руку Андрею, и тот неохотно пожал её, кивая в знак приветствия и посматривая на меня.

– Здесь наливают? – спросил мой друг-спортсмен.

Я всегда подозревала, что не все они борцы за здоровый образ жизни.

– В углу бочка с пивом и там, на столе, ещё вино, – ответил Астахов, не отводя от меня пристального взгляда.

Я улыбалась ему и чувствам, заставляющим искриться воздух вокруг, когда мы стояли рядом.

– Кто будет пиво?

Мы не ответили.

– Ладно, всё понятно, – бросил Кравцов и оставил нас. – Будьте осторожны.

– Слушаюсь, папочка, – как обычно, съязвила я.

Ладони покалывало от желания дотронуться до парня напротив, но мы глупо делали вид, что просто разговариваем, хотя не сказали друг другу ни слова после того, как отошёл Андрей. Просто смотрели, улыбались и сходили с ума – по крайней мере, я точно.

– Здесь душно, гоу на балкон? – наконец предложил Никита, переминаясь с ноги на ногу.

– Ага, – согласилась я.

Не касаясь друг друга, мы вернулись в тёмную комнату, где лица присутствующих отсвечивали то синим, то розовым. Астахов вдруг обнял меня за талию, и не успела я опомниться, как оказалась за шторой и почувствовала его губы на своих.

– Ужасно соскучился, – прошептал он, не отрываясь от поцелуя.

Я лишь хихикнула, обнимая его за плечи. Хотелось бы мне показать, как я скучала по нему, но слова Кравцова вернули в реальность. «Это всего лишь игра», – постоянно напоминала я себе.

– Здесь где-то выход на балкон, если что, – теперь он говорил мне в ухо, и воздух щекотал и одновременно посылал по позвоночнику тысячи мурашек.

– Я поняла, ты совсем не хотел меня целовать.

Он рассмеялся, потом открыл дверь и пропустил меня вперёд, прикрывая её за нами.

– Вот, – он стащил с себя худи. – И не возражай. Платье красивое, но здесь прохладно.

– Никит…

Я повернулась к нему, парень в этот момент замер, потом прижал меня к себе, набрасывая толстовку, снова обнял и глубоко вздохнул. Я тоже замерла, не зная, что сказать. Ветер трепал мои волосы, они закрывали нас от звёзд и тёмного неба.

Иногда мне хотелось поверить, что ставки, которые делали ребята в чате, всего лишь выдумка. Что это всё в другой жизни, в другом мире, где нас с Никитой нет. Но факт оставался фактом: я не знала точно, кто из нас играет. А ещё я до сих пор не знала, что точно случилось с Машей, поэтому пыталась оставаться хладнокровной.

– Ты… я…

– Мне тоже нелегко. Я никогда не пряталась и…

– Прости.

– Нет, ты не…

Но я не знала, что сказать. Не понимала: если это игра, почему он устраивает эти мимолётные встречи на лестнице, в пустом классе, сейчас здесь. Всё это наперекор отцу, скрываясь от тех, кто мог бы его сдать со всеми его скрытными потрохами.

– Это из-за меня. Я не такая, как вы все. Простая и…

– Глупости. Здесь другое. Это просто наше давнее противостояние между отцом и мной. А скорее это просто его желание всё держать под контролем. – Никита психанул, расцепил объятия и отошёл к балконному бордюру, засовывая руки в карманы джинсов.

– Может, он боится? – предположила я.

– Чего? – усмехнулся Никита, и его плечи немного расслабились.

– Боится потерять тебя? Ты единственное, что у него осталось, что напоминает о твоей матери. А ты говорил…

– Да, он очень её любил. Но это не значит, что теперь я всю жизнь должен делать то, что он обещал ей перед смертью. У меня своя жизнь.

Его глаза горели. Отстаивая своё, Никита говорил правильные и нужные вещи – так, что невозможно было не поверить. Наверное, поэтому к нему тянулись ровесники.

Он смотрел с балкона вниз.

– Пока нет, тебе ещё нет восемнадцати.

– Скоро исполнится.

За спиной распахнулась дверь, и на пороге появилась Сатэ.

– Вы тут? – спросила она, но не дождалась ответа. – Хорошо. Скажу, чтобы никто не выходил на балкон.

Она улыбнулась и ушла. Кажется, и не надо было ничего говорить, только её роль и слова тогда, в библиотеке, никак не выходили из головы. И Кравцов ни у кого не мог выяснить, какое участие принимала во всём эта девочка и кто она вообще такая. Иногда хотелось схватить Никиту за грудки, встряхнуть и заставить говорить. А иногда…

– Это квартира Сатэ? – перевела я разговор на более нейтральную тему.

– Да. Она согласилась устроить вечеринку.

– Ты попросил её?

Никита, наконец, повернулся, рассматривая что-то во мне своими пронзительно-синими глазами. Он пожал плечами и пробормотал:

– Мне иногда кажется, что ты знаешь меня лучше, чем я.

– Ерунда, – я смутилась и опустила голову, накручивая на палец ткань худи.

– Я попросил её, потому что… сама знаешь почему. Это сюр какой-то.

Он громко вдохнул и выдохнул. Я подумала, что, может, он знает, что я с ним тоже играю, но тут же откинула эту мысль, потому что об этом знал только Андрей. И я сама ещё ничего не решила. Так что не знала, играю ли.

– Ничего не сюр. Представь, как раньше влюблялись по переписке и коротким взглядам в церкви или на улице.

– То есть ты получаешь от этого удовольствие? – ухмыльнулся Астахов, подходя ближе.

Но я ничего не ответила, перебирая в голове героев любимых романов.

– А я, признаться, нет. Если б ты только знала, какие мне сны снятся каждую ночь…

Он смущённо прошёлся рукой по затылку и выдохнул.

– Представляю, – ответила я. – Но не знаю, что делать.

– У меня предложение, – он подошёл и обнял меня, сцепив руки на моей пояснице.

– Пусть только это будет не чья-то квартира и очередная вечеринка, – бросила я, поёжившись.

– Нет. Это будет мой дом.

Я недоверчиво посмотрела на него. Что он задумал? Ускорить развязку? Наконец бросить меня? Тысячи мыслей вертелись в голове, мне хотелось поймать за хвост хотя бы одну и обдумать её более тщательно, но слова Никиты создавали туман, и думать было сложно.

– И там не будет вечеринки. Только мы.

– Но…

– Они все уезжают на майские праздники. Каждый год одно и то же – море, солнце. Я отказался. Едут вместе с мачехой и мелкой.

– И отец так просто согласился?

– Нет, не просто. Буду заниматься с репетиторами по два часа в день. Но зато у нас будут пять дней вдвоём.

– Никит, я не…

Я попыталась вырваться из его рук, чтобы немного прийти в себя и осознать, что он говорит и что делать мне.

Если рассуждать здраво, то получалось, что это конец, что мне придётся сделать выбор – поехать к нему домой, провести эти дни, наслаждаясь близостью, а потом… Потом просто бросить его и сделать вид, что я остаюсь с Репиным?

В груди заныло. Может, Андрей оказался прав, и в этот раз для меня это уже не игра? Как-то нужно было определиться, чего я хочу.

– Подожди. Не отказывайся сразу.

Он обошёл меня и встал напротив, взял за руку и потряс её, призывая поднять голову и встретиться с ним взглядом. Я пока не могла.

– Это эгоистично, я понимаю. Но я хочу сидеть с тобой рядом, смотреть фильмы, читать книги, хочу быть с тобой, целовать, обнимать…

– Перестань, – я выдернула руку и посмотрела на него. – Ты просто хочешь переспать со мной.

– Вика…

По лицу было видно, что он обижен, но мне хотелось его уколоть, почему-то я всё ещё пыталась сопротивляться нашему взаимному притяжению друг к другу. Хотя, скорее всего, я сопротивлялась тому, чем всё это должно было закончиться. Тому, что когда-нибудь это должно закончиться.

– Я не буду врать, что думаю об этом практически двадцать четыре часа в сутки. Но это не главное. Я просто хочу, чтобы мы были нормальными.

Теперь обе его ладони запутались у него в волосах, и, сцепив пальцы на затылке, он посмотрел в небо, а потом на меня.

– Я просто хочу побыть с тобой, без оглядки на время до звонка на урок, на то, что нас засечёт камера в школе, что кто-то проболтается или просто случайно расскажет.

– Но ведь он всё равно узнает, – настороженно сказала я.

– Узнает, – нервно согласился он. – Но будет далеко и ничего не сможет сделать. А потом будет уже всё равно.

Последние слова он практически выкрикнул, как будто злился на кого-то.

Я подошла и обняла его за талию, а он обнял меня. И слов было больше не нужно.

Потом были песни под гитару, которую притащила Сатэ, смех до слёз от анекдотов Дани, взгляды и намёки от Андрея, прощальный поцелуй и слова надежды от Никиты, а между ними – мысли по кругу о том, что всё это должно иметь логический конец, который для всех придумала я сама.

Хотелось отстраниться от решения проблем, зависнуть на сутки с новым сериалом или видео в интернете, читать про чужие проблемы, задвигая свои подальше. Но дело в том, как бы ты ни хотел сбежать от ответственности за свою жизнь, всё равно никто за тебя ничего решить не сможет.

Я пыталась переложить решение на подругу, но Даша стояла на своём, давая понять, что только мне решать, чего я хочу от парня, который мне действительно нравится. Либо вновь довериться и решиться, либо отомстить за всех… и за себя.

А как довериться, когда ты знаешь, что всё это, возможно, просто игра, которую ведут два избалованных вниманием мажора, которым просто скучно жить?

– Я не буду покрывать тебя, – подвёл итог Андрей, когда мы встретились в «аквариуме», чтобы ещё раз поговорить о том, что мне делать. – Я против.

Он вскочил с диванчика и схватил рюкзак, давая понять, что разговор окончен. Но только не для меня. Ужасно бесило, что никто не хотел помочь и решить за меня, что делать. Почему? Почему я должна решать, ехать мне к Астахову или нет?

И всё так просто у Кравцова. Сначала он сам был за то, чтобы я выведала правду о Маше. Ответила Астахову, играя во взаимность, а теперь что? Теперь он против того, чтобы я ехала к парню домой.

– Андрей, послушай, – остановила я его. – Написать в «Подслушано», как ты предлагаешь, – это бред. К тому же что писать? Что парни не поделили девушку, и каждый, действуя в своих интересах, доводил её? Ты же сам говорил, мы не знаем правды.

Кравцов развёл руками.

– Этого достаточно. Это уже правда, которую все скрывают.

– Ты сам-то веришь в то, что это могло стать причиной?

– Почему нет? – Он задержался и снова присел на край диванчика, лист от цветка лёг ему на голову, что заставило меня улыбнуться.

В «аквариуме», как и всегда, было людно и шумно. Малышня выясняла отношения, но я не вдавалась в подробности. Ещё парочка целовалась в уголке, а группки девчонок о чём-то шушукались. Мы разговаривали в самом углу, на одном из круглых диванчиков, где цветок с широкими листьями закрывал нас от всех, хотя полностью замаскироваться не получалось.

Кто-то смотрел на нас, гадая, что мы в очередной раз обсуждаем, кто-то делал вид, что не обращает внимания, а кто-то действительно не обращал.

– Слушай, бывает же так, что твоя жизнь становится невыносимой из-за кого-то, в школу не хочется ходить, и есть ощущение, что весь мир рушится. Родаки не понимают, им кажется, что это просто переходный возраст и через пару лет станет проще. Но это не так.

Многих из нас не понимали. У меня не было родителей, но сестра всегда смотрела снисходительно и говорила точно так же, как кому-то родаки.

– Андрей, если бы в меня влюбились двое, то я бы сияла, как Блэр из «Сплетницы»31, когда примеряла новое платье. А тут…

– Что-то я сейчас не вижу счастья в твоих глазах, – заключил друг.

– Это совсем другое, – ответила я.

– Ну-ну, – он сложил руки на груди и надулся.

Мальчишка из малышни подскочил к нам, пытаясь укрыться от удара портфелем одноклассницы и строя ей рожицы. Кравцов прогнал его, улыбаясь, словно не дулся на меня последние несколько минут.

Я подумала о том, как здорово быть ребёнком, когда не надо отдавать себе отчёт за каждый сделанный шаг, думать о том, что будет дальше. О том, как сдать этот проклятый ЕГЭ, чтобы поступить в хороший вуз и не подвести родителей, а в моём случае – сестру. О том, как быть идеальным подростком, который не доставляет хлопот. У них всё это впереди, а у нас – сейчас. Плюс все эти проблемы доверия и честности.

– Послушай, ведь хороший план? – опять начала я. – Смотри…

Андрей повернулся и стал слушать. Хотя я сама не была уверена в том, какие мотивы мной движут.

– Я поеду к Астахову.

Кравцов закатил глаза и покачал головой.

– Да, ты можешь думать, что я просто влюбилась и сама хочу запрыгнуть к нему в постельку, но это не так. Подожди, не перебивай, – попросила я. – Мы же этот план изначально вместе придумали. Не смотри так, вместе-вместе.

– Я…

– Ты согласился, что это будет отлично. Я поеду к Астахову, мы проведём ночь. Он будет думать, что я ему доверяю. Я попробую его разговорить и всё узнать. Это последний шанс, Андрей.

Кравцов треснул себя по лбу ладонью.

– Последний шанс понять, влюбилась ты или нет? – Он приподнял бровь. – Или тебе обязательно надо, чтобы мужчины причиняли тебе боль, ты только тогда спокойна, когда понимаешь, что тебя ненавидят?

Я вытаращилась на него. Кравцов был спокоен и говорил всё это совершенно хладнокровно.

– Что… что ты несёшь? Ничего такого… нет.

– Глупый план, Вик. Ты играешь чувствами людей.

Я замолчала, соображая, что меня так разозлило в словах друга. Почему он пытается меня отговорить? Хмуро взглянув на перешёптывающихся девчонок, которые явно обсуждали нас с Кравцовым, я вдруг спросила:

– Ты что, тоже за него? С ним заодно? Как Сатэ, которая просила его не трогать?!

Меня жутко взбесило то, что Кравцов, который ещё в начале года внушал, что мы команда и он меня не бросит и защитит, вдруг сейчас оказался против. Против того, чтобы показать всем этим избалованным и отчасти поломанным деткам, родителям которых нет до них никакого дела, пока это не касается статуса, имиджа или бизнеса, что сила в правде, а не в их показном лицемерии.

Он говорил какую-то фигню, которая должна была заставить меня всё прекратить. Заставить отступиться от разоблачения и поиска правды, когда мы были практически у цели.

– Подожди, – Андрей попытался схватить меня за руку, но я вырвалась и бросила на него, как мне казалось, рассерженный взгляд. – Фух. Вик, это никого ничему не научит. А девочки только счастливы, когда на них обращает внимание первый красавчик школы. Каждая из вас мечтает о самом красивом и популярном парне, даже самая страшненькая.

– Но это не даёт право унижать нас. Если тебе не нравится девушка, можно просто поговорить, уважая чувства другого человека. А не поднимать её на смех, показывая, что она всего лишь страшная дурочка, не достойная быть рядом с принцем.

– Ты считаешь, это парни такие?

Андрей опять вскочил, дёрнув рюкзак на себя.

– А вы?!

– Что – мы?! – Я тоже поднялась, готовая защищаться.

– Вы тоже всем недостойным объясняете уважительно?

Сейчас уже сложно было понять, что мы пытаемся выяснить с Кравцовым, кажется, я задела его за живое, а он точно уязвил меня. В таких ситуациях редко кто может остановиться в нужный момент.

– Вы жестоко поступаете с теми, кто вам не нравится. Бьёте по самому больному, чтобы уже не смог подняться и посмотреть в глаза. Растаптываете чувства, смеясь! – Его палец ткнул в мою сторону.

У меня пересохло в горле, потому что теперь я наконец видела боль Кравцова, который постоянно скрывал от меня то, что случилось в прошлой школе и как он всё это перенёс. Но, кажется, сам он был не в восторге, что сорвался и накричал, обнажив раны. Он гулко выдохнул, развернулся и стремительно зашагал из «аквариума».

– Андрей! – позвала я.

Мне хотелось извиниться, сказать, что не хотела, что я не знала, что… Но я и так ничего не знала и не могла знать, что так могу обидеть его чем-то. И ещё я просто защищалась, ведь, кажется, и он задел меня.

Наверное, мне надо было побежать за ним, пусть даже этот проклятый звонок заставил всех разбежаться по классам. Но я не догнала, не написала сообщение и не дождалась его после уроков.

А он просто перестал со мной общаться.

Май 2018 г. Вика

Жаль, что детство заканчивается. Жаль, что в определённый момент тебе говорят: ты уже взрослый, принимай решения сам. Именно в тот момент, когда ты не можешь переложить выбор на кого-то другого, приходит осознание, что ты повзрослел.

Конечно, кто-то до старости остаётся инфантильным и убегает от проблем, прячется за мамину юбку и папин кошелёк. Есть много способов оставаться маленьким. Ведь взрослые, возможно, ещё более одиноки, чем подростки. Они сами каждый день делают выбор и совершают ошибки, за которые сами отвечают и сами же пытаются потом их исправить.

Возможно, если бы я не повзрослела так рано, потеряв маму, то сбежала бы и послушала Андрея, но что-то внутри заставляло пойти до конца, чтобы сделать выбор: оправдать или начать ненавидеть. Пора было выяснить, могу ли я доверять Никите.

С Настей всё решилось без проблем. Она отвезла меня на вокзал, до станции не провожала – не любила прощаний, да и парковаться надолго не хотела. Так что я клюнула её в щеку, пообещала быть осторожнее и скрылась с чемоданом в здании вокзала, где сдала билет до тёткиного города, поймала такси и через сорок минут вышла возле шлагбаума закрытого посёлка, где ждал Никита.

Пока ехала в такси, ещё сомневалась и пыталась связаться с Кравцовым, но он молчал. Дашка меня не удивила, сказав, что стоит расслабиться и получить удовольствие. В общем, подруга оставалась в своём репертуаре. Для неё жизнь и так была игрой – что уж какой-то её эпизод!

Поэтому когда я выскочила из такси, для нас всё окончательно решилось. По крайней мере, так я думала.

Мы чувствовали себя неловко, когда забрались вместе на сиденье за водителем. Мужчина за рулём рассматривал нас в зеркале заднего вида, а я прятала глаза, чувствуя себя неуютно рядом с парнем, с которым планировала провести несколько дней вместе. Всё же Кравцову удалось посеять во мне сомнения в том, правильно ли я поступаю. Но жизнь такова: совершать ошибки, пробовать, потом исправляться и накапливать опыт – в этом и заключается, наверное, её самый главный смысл.

Так что бежать было некуда. Машина въехала в раздвижные ворота, оставила позади сторожку охраны и плавно двигалась по грунтовой дороге мимо пушистых плакучих ив к дому, который виднелся вдалеке.

– Мой дом, – скромно заметил Никита, когда мы выбрались из автомобиля.

Кажется, он хотел сказать что-то ещё, но, странно мотнув головой, остановился.

Мы оставили чемодан в машине и отправились в дом, за стеклянной дверью входа нас ждала лестница, по которой мы поднялись и оказались на просторном открытом балконе. Я подумала, что Никита любит балконы и открытые пространства. Вспомнились слова Милы, которая предупреждала о странностях парня.

– Отсюда видно всю территорию, – пояснил Никита.

Я слушала, но мысли мои блуждали где-то далеко, время от времени возвращаясь к действительности.

«Сколько же всего влияет на наш выбор и решение», – думала я.

Мы подошли к стеклянному бортику.

– Там озеро, там въезд, там можно поиграть в теннис, погонять на картах. Там просто парковая зона, а перед домом – бассейн с подогревом.

Он показывал рукой по сторонам, а я только и успевала поворачивать голову в нужном направлении.

– Может, фреш хочешь? Я не знал, что ты любишь, поэтому попросил Галину Петровну…

Он потёр затылок.

– Это помощница по хозяйству. Попросил сделать несколько на выбор. Вот здесь апельсиновый, клубничный, киви и ягодный.

Я бы выпила все, только бы Никита успокоился и не нервничал, а то его настроение передавалось и мне.

Он прошёл к столу и диванам, занимавшим часть пространства на балконе. На столе нас ждали напитки и высокие стаканы. Никита на ходу стащил с себя худи и кинул на один из плетёных диванчиков.

На улице стояла прекрасная погода, май радовал тёплыми деньками, когда днём можно и в футболке прогуляться. Небо смешалось с голубизной глаз парня, который нёс два стакана – с зелёным и оранжевым фрешем. Вокруг пели птицы, жужжали жуки, и дул лёгкий тёплый ветерок, донося запах воды и свежей зелени.

– Апельсиновый, – ответила я. – И, может, прогуляемся?

– Если ты хочешь, – неуверенно ответил Никита.

Опять у него промелькнул этот взгляд, словно он хотел что-то сказать, но решил уступить мне и отложить разговор на потом.

– Пошли, – сказала я. – Покажи мне озеро.

Мы вновь спустились по лестнице.

– Очень вкусно, – улыбнулась я, потягивая сок через трубочку.

– Отлично, – услышала я в ответ и остановилась, рассматривая напряжённые плечи и серьёзное лицо Астахова.

Меня тоже мучили неопределённость и желание. Хотелось, чтобы всё произошло быстрее, чтобы не было этих неловких моментов, которые обычно бывают. Ведь это только в фильмах всё выглядит идеально, на самом деле всё происходит иначе. Никита казался слишком усталым и задумчивым, только вот я не понимала причин.

– Что случилось?

Он состроил смешную моську и отшутился.

– Случился взрыв головного мозга. Но ничего, я выживу.

Хотелось забрать его проблемы, разгладить морщинку между бровей и утонуть в его глазах, поэтому я подошла ближе, обняла, проводя пальчиками по затылку с коротким ёжиком и прижалась своими губами к его.

– М-м-м… – промычал он и с готовностью ответил на поцелуй.

Быть ещё ближе друг к другу нам мешали стаканы в руках. Но с другой стороны, они нас удерживали.

– Пошли, – прервав поцелуй, сказал Никита.

Он взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и повёл к аллее кустарника, который цвёл маленькими белыми цветочками. В какой-то момент аллея предложила три тропы, и я заметила, что нам, как в сказке, нужно выбрать правильный путь.

– Ничего не надо выбирать, я уже всё решил, – серьёзно ответил Астахов, целуя меня куда-то в висок.

Так что по одной из дорожек мы спустились к озеру, постояли возле перил террасы, которой заканчивался причал с лодками, понаблюдали за птицами и за рябью воды, порассуждали о клёве и решили вернуться к дому.

Никита вёл меня за руку, обещая показать что-то интересное, пока перед нами не возник огромный старый дуб с какой-то постройкой примерно в метре над землёй.

– Это домик на дереве, – хмуро пояснил мой экскурсовод.

– Он был построен… ля-ля-ля… в таких-то мохнатых годах, – передразнила его я и увидела смущённую улыбку Никиты.

– Его построил мой отец, – продолжал он. – Мне было года четыре, наверное. И я часто убегал сюда, когда обижался на родителей или хотел спрятаться от наказаний и нравоучений.

Я подняла руку и поправила локон, который кинул на лоб ветер. Парень смутился, но тут же взял меня за руку и повёл по лесенке вверх.

– Мы не рухнем? – озабоченно спросила я.

– Нет, не переживай. Домик крепкий, – заверил Никита.

Внутри домик оказался довольно вместительным. Там валялись подушки, стоял небольшой столик с чашей, наполненной льдом, а сверху лежало мороженое в маленьких стаканчиках. И всё же нам пришлось нагнуться и проползти почти на коленях, чтобы добраться до столика.

– Ты любишь с солёной карамелью.

Никита протянул мне мороженое. Было приятно знать, что он старался угодить, помня, что я люблю.

Сам он тоже взял стаканчик и выбрался наружу, располагаясь на открытой части домика, как на балкончике, свесив ноги вниз. Я устроилась рядом, поставила стаканчик с мороженым на пол и потянулась к Астахову, чтобы взять его за руку.

Теперь я ещё сильнее чувствовала, что нас ждёт какой-то разговор, а вовсе не то, о чём я так сильно переживала, когда ехала в такси.

– Я… – он откашлялся. – Я хочу рассказать тебе о Маше.

Это было неожиданно. Пульс ускорил свой бег, а я потеряла контроль над дыханием. Кажется, вокруг даже жуки и пчёлы перестали жужжать.

– Но ведь это не твоя тайна, – пробормотала я, делая вдох.

– Хочу, чтобы ты знала, – просто сказал он, и моё сердце болезненно сжалось. А может, пошло трещинами.

– Никит, не надо. Ты сам столько раз говорил…

Его большой палец остановил меня, прижавшись к губам. Ладонь обхватила лицо, а наши глаза не хотели отпускать взгляды друг друга.

– Хочу, чтобы ты мне доверяла.

– Я…

– Для меня это важно, – он сглотнул, и желваки на лице напряглись.

Я положила руку поверх его ладони и легонько сжала её в знак поддержки.

– Тебе так много всего наговорили, что я даже не знаю, смогу ли выглядеть в твоих глазах нормальным.

– Откуда ты… Подожди, кто мне что наговорил?

Вопросы вылетали сами, я не успевала за ними.

– Матвей, Мила, возможно, Сатэ. Я не знаю, – сказал он. – Но знаю, ты считаешь, это я виноват в её смерти.

– Я так не думаю, – взволнованно ответила я. Мне и себя хотелось в этом убедить. – Просто я ничего не знаю. Совершенно ничего не знаю и не понимаю.

– Вик? – позвал он, когда я опустила взгляд.

Непонятно было, чего я испугалась больше: самой правды, которую предстояло услышать, или того, как мне придётся с ней жить дальше. Иногда правда ранит, поэтому не всегда хочется её знать. Теперь, кажется, я жалела о том, что копалась во всём этом.

Вокруг стояла тишина, только шелестели листочки на деревьях, щебетали птицы и доносилось кваканье лягушек с озера. Никто не мог помешать Никите сказать правду, даже я не смогла бы его остановить.

Он опустил руки на колени и сцепил их в замок. Казалось, парень внутренне сжался, совершая этот шаг.

– Я многое тебе рассказал в переписке, делился иногда самым дорогим. Так почему я не могу рассказать то, из-за чего ты постоянно смотришь на меня, словно ждёшь подвоха?

Слова были сказаны так эмоционально, что я не нашлась, что ответить. Так и сидела с открытым ртом до его следующей фразы.

– Всё вышло очень глупо. И жестоко.

– Не вижу ничего глупого в смерти девочки, – вырвалось у меня.

Глаза Никиты недобро загорелись, когда он повернулся ко мне. В это же время порыв ветра задел ветки деревьев, и домик слегка качнулся. Будто природа говорила, что всё вокруг слишком шатко.

– Да, всё серьёзно. И жизнь не книга, её нельзя отложить в сторону. Но мы всего лишь дети.

– Да. И всё же дети не смогли отложить книгу, пока не добрались до последней страницы, – эмоционально отреагировала я.

Он всплеснул руками.

– Постой. Только не обвиняй меня во всём. Послушай сначала.

Никита вздохнул и снова посмотрел на меня. В этот раз его взгляд был чуть теплее.

– Хорошо. Прости.

Он начал издалека, давая возможность понять, как они познакомились с Матвеем, как стали дружить и как разбавляли будни всякими дурацкими шутками и приколами. Никита смотрел куда-то вперёд: на кромку воды, которая виднелась вдалеке, на лес, свои руки, на собаку, пробежавшую под деревом, – только не на меня. Возможно, пытался себя оправдать, но понимал, что не сможет. Я не знала, чего он боялся сильнее всего: сказать правду или последствий от сказанного.

– Мы учились в девятом, когда старшаки устроили спор на девочку. И все в школе стали следить за тем, к чему это приведёт. Но всё быстро сошло на нет. Она сказала родителям, родители обратились в совет. Короче, от жертвы отстали. И всё закончилось, не успев начаться. Спустя время одиннадцатиклассники снова решили устроить похожую игру. Сначала просто заключили пари, но потом кто-то создал чат, где стали обсуждать, кто и что из них предпримет, и многие стали делать ставки. Мы уже учились в десятом, и нас включили в чат.

Со стороны всё это выглядело ужасно, но, по словам Никиты, выходило так, что со временем некоторые девочки сами стали проситься, чтобы их взяли в игру. Оказалось, что каждая хотела внимания.

– Но Маша не просилась, нет, – угрюмо ответил он на мой непроизнесённый вопрос. – Может, Матвей и сказал, что она сама напросилась. Но было не так. Кто-то ей рассказал, что выбрали её, и она подошла сказать, что против, что ей это неинтересно, пусть играют на тех, кто заинтересован. А нам было просто скучно завоёвывать девочек, которые сами просились.

Он не поднимал головы, крутил в руках палочку от мороженого, опустив плечи, но продолжал говорить:

– Маша назвала нас кобелями или ещё как-то, уже не помню. А Репин тогда сказал: «Ну всё, девочка, ты сама напросилась».

И игра началась, только никто не мог предположить такого финала. Да и развития истории тоже никто не мог угадать. Получилось, что Матвей по-настоящему влюбился в Соловьёву. Они проводили много времени, болтали, смеялись. Никита стал беспокоиться за друга. Его задевало, что Репин всё чаще забывал про старого кореша и проводил время с Машей.

– Не знаю, что это было: или дружеская ревность, или злость на то, что он, скорее всего, в этот раз выиграет. Наверное, всё вместе. Все эти чувства подтолкнули поговорить с Машей начистоту, – продолжал Никита.

Никита не поворачивался ко мне, но я и так чувствовала его настроение и внутренне съёжилась, ожидая развязки и приближения к самому главному в этой истории.

– Я хотел поймать её на перемене… перед последним уроком, но не успел. Заметил, что она выходит из школы, – он выдохнул и продолжил: – И пошёл за ней. Держался на расстоянии… Она и не замечала. А я не знаю, почему не окликнул и не подбежал.

Никита на несколько секунд замолчал, посмотрел вдаль и стал дальше говорить:

– Соловьёва вышла за ворота в распахнутой куртке и побежала через футбольное поле к трибунам. И я за ней… – он перевёл дыхание. – За ними был проход через забор. Обычно там пролезали, чтобы выйти в лес или сбегать в магазин. За лесом находился посёлок.

– Если тебе так тяжело… – хотела остановить его я.

– Нет, наоборот, – ответил Никита и посмотрел на меня. – Мне становится легче. Спасибо, что слушаешь.

Я взяла Никиту за руку, понимая, что всё, что он сейчас расскажет, уже не имело значения для меня и моих чувств. Я приму всё, приму и оправдаю. Обманывать себя – всё равно бесполезное занятие.

Снова задул ветер, и на небе появились облака.

– Я тоже пролез, заметил, в какую сторону она пошла, и направился туда же. Только не думал, что увижу что-то такое…

Он бросил отчаянный взгляд на меня, но я лишь кивнула, поправляя волосы, раздуваемые ветром.

– Они целовались. Так… – он сглотнул и остановился на несколько мгновений. – Кажется, тогда даже в штанах стало тесно. Я просто таращился, пребывая в каком-то шоке. Не верил своим глазам.

– С кем она была? – не вытерпев, спросила я.

– Это был незнакомый мне парень. Потом я узнал, что его звали Акмал. Парень не учился в нашей школе, он был чуть старше нас. Они вроде бы познакомились в посёлке, и так закрутилось всё…

Никита потёр ладонями лицо и повернулся, встретился со мной взглядом и долго не отводил глаз, следя за реакцией. Меня пронзило леденящее душу осознание всей этой трагедии непонимания, ревности и злости. Обычный парень, не из привилегированной семьи, не ровня.

– Но зачем это было Маше?.. Почему? Я же не…

Я не понимала, что хочу сказать.

– Никто никогда не понимает, почему и как это происходит.

Он отвернулся, невесело усмехнувшись:

– Знаешь, когда простые ребята говорят, что им так сложно подойти к кому-то, построить отношения с тем, кто нравится… это пустяки. Сложно, когда вот так, когда ты никому не можешь рассказать, когда не можешь просто пойти в кино, просто поцеловать, когда хочется, просто… А всё сложно. К тому же…

Никита замолчал, я не подгоняла его больше. Молчала, стараясь принять то, что услышала.

– Тогда для них это стало катастрофой. Я кое-что услышал ещё, прячась за дерево. То, что не стоило слышать. Но они вскоре заметили меня. Растерянные, они пытались сказать, что я всё не так понял. А я…

Я ждала, что он скажет дальше, рассматривая его профиль и опущенные плечи.

– Я просто ушёл. Просто вернулся к лазу в заборе и направился в школу. Никому ничего не говорил, отдалился от Матвея, пытаясь не выдать то, что могло бы уничтожить этих двоих и друга в придачу.

– Почему она сама не рассказала ему? – возмущённо спросила я. – Наверное, так поступить было бы правильнее?

– Никто не собирался рассказывать. Она прикрывалась Репиным перед родителями. Они не приняли бы этого взрослого парня не их круга, который, по их мнению, скорее всего, просто воспользовался богатой милой девочкой. И непонятно, что сделали бы, если бы узнали о беременности.

– Беременности? Она ждала ребёнка?!

– Да, срок был небольшой, – продолжал Никита. – Я сам всё слышал тогда, но не знал, что делать. Они хотели сбежать. Но куда и как – не знали. Маша боялась рассказать своим родителям, которые старались держать её в строгости и нагружали репетиторами и дополнительными занятиями. Они страшились просто рассказать кому-то, потому она несовершеннолетняя, а он нелегал без российского гражданства. Он боялся, что все подумают, что он специально всё подстроил.

– Но как они? Как всё это получилось?

– Так уж вышло, что они случайно поняли, что нравятся друг другу. Машка говорила, что часто видела симпатичного парня, который что-то ремонтирует по школе, потом встретила его в посёлке рядом, когда бегала в магазин. Однажды она выбежала на перемене чем-то расстроенная и наткнулась на него. Он выслушал её, а потом ещё и ещё не раз. Иногда просто нужен человек, который тебя понимает, так она сказала тогда.

– Но где же они?..

– Я не знаю. Но они долго встречались, используя то Матвея, то меня для прикрытия. Только, если я всё понимал, Репин понимать отказывался. Он очень сильно злился, ревновал и в итоге распустил много разных сплетен о Маше.

– Но при чём здесь игра?

– Просто так вышло. Судьба, что ли. Она началась ещё когда никто ничего не знал. А потом всё зашло слишком далеко.

Никита сломал палочку от мороженого, вымещая на ней свои переживания. А мне хотелось разделить груз переживаний, забрать часть боли и вины, которую он на себя возложил.

Погода как будто менялась, вдалеке зарокотало.

– Маша просила, чтобы мы отстали, но в итоге всё вышло даже лучше. Она познакомила Матвея с родителями, те ослабили контроль, обрадовались, что у неё появился хороший парень, сын уважаемого человека. Они были рады Репину, вот только ему хотелось большего, а Маша уже была влюблена в другого. Того, о ком родителям не рассказывают.

– Но почему она промолчала? Они бы вместе нашли выход, – тихо проговорила я. – Всегда есть выход.

– Не всем родителям легко принять, что твой ребёнок не такой, как все. Вот им бы у родителей Томсона поучиться, они за него глотку перегрызут, пусть он и странный. А у Соловьёвой… Не поняли бы. Можно вообразить, что случилось бы, если бы она рассказала правду. Простой парень, беременность, школа, авторитет семьи, этические нормы, правила… Подумай сама.

– Это страшно, когда ты не знаешь, как поступить и у тебя нет поддержки, – пробормотала я.

На глаза навернулись слёзы. Как можно не принять своего ребёнка за то, что он всего лишь не такой, как все, и поступил не так?

– В этой ситуации страдали все. Маша, которая не находила поддержки. Акмал, которого после того, как его дядя, с которым они вместе работали, всё узнал, отправили на другую работу, в противоположный конец города. Матвей, который просто помешался на Соловьёвой и не понимал, что происходит, почему она вдруг его динамит. Дошло до того, что он меня просил не общаться с ней, бросить игру, хотя уже давно никто не играл. Я просто хотел её защитить и как-то помочь.

– Он их видел. Матвей рассказал мне это, но я не поняла тогда, – взглянув на Никиту, поделилась я. – Я думала, это тебя он с ней увидел.

– Нет. Теперь ты знаешь. Я пытался скрыть это от него, боялся сделать другу больно, хотел сохранить секрет, как просили Маша и Акмал. Но тайное, как известно, всегда становится явным. Репин их увидел и пришёл в ярость. Избил парня, а потом разыграл сцену в школе перед Машей, передо мной. Дружбе пришёл конец, потому что я не предупредил его, не рассказал, выставил дураком. И если унижать меня возможности не было, то издеваться над ней у него отлично получалось чужими руками.

– Но ведь ты хотел как лучше, – вступилась я.

Вдруг потемнело, огромная туча заслонила собой солнце.

– Да кому нужно это «как лучше»? Всё разваливалось. А особенно жизнь Маши. Она делилась тем, что происходит, потому что никто, кроме меня, не хотел с ней разговаривать. Акмала она стала видеть реже, Матвей устроил травлю в сети и в школе, родители приставали к ней с вопросами о Репине и обо мне. Она не знала, что делать, что сказать. Выставить одного из нас отцом ребёнка Маша отказалась. Чувствовала себя в ловушке, запертой один на один со своими проблемами. Однажды я нашёл её на той лестнице, где мы с тобой встречались. Она сидела заплаканная, а на форме и в волосах виднелись плевки. Маша рассказала, что одна из девчонок собрала обожашек Матвея, они её зажали в туалете и плевали в лицо, обзывая.

Я стёрла слёзы со щёк, принимая близко к сердцу то, в какой сложной эмоциональной ситуации в тот момент оказалась Маша.

– Почему вы не пожаловались?

– Она пыталась рассказать о травле дома, но родители сказали, что это всего лишь школа: учёба закончится, и всё это уляжется. Знаешь же, что у взрослых всегда есть свои проблемы, иногда им нет дела до того, что у ребёнка в душе. Я пытался защитить её, но родители были настроены воинственно. Они сказали, что после окончания школьного года она поедет учиться за границу, где забудет обо всех школьных проблемах. А потом все ещё позавидуют, что она училась в одном из университетов Лиги плюща. Они говорили, что там такие нагрузки, что времени на мальчиков совершенно не останется, как и сплетен, которые всегда окружают тех, кто встречается с парнями. Они её не слышали и не понимали. Им нужна была лишь красивая картинка, которой можно хвалиться перед соседями и партнёрами. Но Маша знала, что не может уехать, не сможет там учиться. Поэтому нашла один-единственный выход…

– Перестань, – попросила я. – Я больше не хочу!

– Вик? Ты же сама просила…

Вскочив, я только сжала кулаки, не зная, что ответить, и поползла через домик назад, к лестнице. Мне нужен был воздух, пространство, свобода. Я не хотела знать, что подтолкнуло Машу к тому, чтобы шагнуть с высотки. К тому, чтобы уйти из этой ненавистной для неё жизни.

Солнце совсем скрылось за тучами, в небе загремело, я на секунду остановилась внизу лестницы, а потом направилась прямиком к озеру. Мне хотелось вдохнуть этот пропитанный тиной воздух, чтобы не чувствовать боли, которая скопилась внутри.

– Вика, подожди! – услышала я Никиту, но остановиться не смогла. Меня душили слёзы.

Вокруг как-то быстро потемнело, сверкнула молния. Я вздрогнула от испуга, остановилась и развернулась, чтобы побежать назад, но врезалась в Никиту. Он крепко обнял меня, поглаживая по спине, когда снова прозвучал раскат грома.

Я почувствовала поцелуй в макушку и услышала его успокаивающие слова:

– Всё хорошо. Я рядом.

– Вы все виноваты, – тихо всхлипывала я. – Мы все виноваты.

– Да… – потерялись в новом раскате грома его слова.

И пошёл дождь…

Крупные капли разбивались о мои плечи и спину Никиты, майская гроза расходилась всё сильнее, заставляя прижиматься к парню теснее, прячась от вспышек молнии и звуков грома. И всё же дождь влиял на меня благотворно, казалось, что с водой и слезами я что-то отпускала, освобождалась.

Никита, весь промокший, не выпускал меня из объятий, улыбаясь так открыто и широко, как я никогда раньше не видела. Я подставляла лицо дождю, но парень, державший меня в объятиях, сцеловывал капли со щёк, век и губ.

– Мы уже промокли насквозь, – пробормотал он мне в ухо. – Пошли в дом?

Я посмотрела на него, запрокинув голову, но он лишь многозначительно прикрыл глаза, улыбнулся и чмокнул меня в губы – как тогда, в школьной раздевалке. Обняв Никиту за шею, я уткнулась ему в грудь, слушая, как часто бьётся сердце.

– Пошли, – согласилась я. – Ты хотел показать свою комнату.

Так же обнявшись и тесно прижавшись, мы зашагали к дому. В домик на дереве возвращаться не хотелось, хотя там, наверное, тоже можно было переждать грозу. Мы подошли к стеклянным дверям особняка, и Никита сдвинул створку в сторону, пропуская меня вперёд.

– Быстрее, быстрее, – заторопила нас женщина в костюме, напоминающем форму врачей из поликлиники, только брусничного цвета. Её гладко зачёсанные волосы были собраны в пучок на затылке, глаза весело улыбались.

– Ой, только, пожалуйста, обувь здесь оставьте, – попросила она.

– Хорошо, Галина Петровна, – ответил Никита.

Я поняла, что это и есть помощница по хозяйству. В глазах её светилось тепло. Оно было практически материнским, но Никита, видимо, настолько привык к этому, что не замечал.

– Нужно раздеться – и под горячий душ, – сказала она, забирая наши промокшие кеды.

Астахов смущённо хмыкнул, взял меня за руку и обронил:

– В душ так в душ…

Но до душа мы не дошли. Оказавшись в комнате Никиты, где от ветра, словно паруса, колыхались светлые шторы, мы закрыли дверь на балкон, соприкоснувшись руками и взглядами. Он тут же сбросил сырую футболку, ловя мой взгляд, который блуждал по его груди.

«Наверное, – пронеслось у меня в голове, – можно тысячу раз быть с тем, в кого, кажется, влюблена… но когда ты по-настоящему любишь, то совсем не знаешь, как быть».

Я отвернулась и прошла к выходу, потом остановилась, взялась за края футболки и тоже скинула её, обнимая себя руками. Через несколько секунд почувствовала поцелуй на плече, а потом на шее, у самой кромки волос. И горячие руки притронулись в том месте, где недавно был поцелуй, спуская с плеча лямку бюстгальтера.

Я задержала дыхание и, кажется, выдохнула только тогда, когда мы, обнажённые, оказались на кровати, продолжая целоваться и согревать друг друга в объятиях.

Буквально за секунду до того, как я услышала шёпот у уха:

– Я люблю тебя…

И мы соединились, становясь не отдельными частицами, а одним единым клубком любви, беря и отдавая взамен.

Только потом был душ, какие-то сэндвичи, которые Никита притащил с кухни, и тёплый чай. Мы больше не касались темы Маши, болтали о каких-то мелочах, боясь спугнуть то немногое, что вдруг зародилось здесь, в этой комнате.

Потом мы снова любили друг друга, изучая и познавая то, что до времени было скрыто. Никита оказался одновременно нежным, страстным и нетерпеливым, но мы нашли общий язык, и с ним я почувствовала себя наполненной и живой.

Кажется, мы задремали, когда за окном уже всходило солнце, но точно вспомнить не могла, потому что последние часы перед рассветом мы лежали, обнявшись, и болтали о детстве, всяких глупых считалочках и вспоминали момент из фильма «Гордость и предубеждение», когда Дарси в дождь решил так неумело поведать о своих чувствах Элизабет. Мы оба решили, что в нас совершенно нет романтики, а потом я заснула.

Меня разбудил звук мобильника, точнее вибрация. Оказалось, что во сне я выбралась из объятий и отвернулась от Никиты, меня согревала его футболка, которую я попросила ночью. Он же спал, закинув руку за голову, а вторая рука тянулась ко мне.

Я осторожно выбралась из кровати, обошла её и засмотрелась, улыбаясь, на полуобнажённого спящего парня. На цыпочках вернулась к своей стороне, где оставила телефон, включила его, нашла камеру, снова обошла кровать и сделала фото на память. И тут его смартфон издал тот же звук, от которого я проснулась.

Знаю, что заглядывать в чужой мобильник подло, неправильно и глупо, но высветившееся имя «Мила» и текст: «Поздравляю. Я знала», – заставили меня застыть на месте, прежде чем пришло осознание.

А потом его айфон опять завибрировал, я взяла его с тумбочки и увидела новое входящее: «Ты выиграл, бро. Я не сомневался».

Тут же пиликнул в руках и мой смартфон, и я выронила телефон Никиты. Он упал на коврик возле кровати и издал приглушённый стук, от которого парень зашевелился.

Я смотрела то на Астахова, то на свой мобильник, не решаясь открывать личные сообщения. Но какая-то часть меня уже знала, что я посмотрю и почувствую то, чего боялась.

Наверное, подсознательно я не верила в то, что всё в моей жизни может быть просто. Не верила, что что-то настолько стоящее, честное и хорошее может произойти со мной. Вся жизнь была наполнена непонятной болью и лишениями, поэтому я ждала подвоха. И дождалась.

Смахнув уведомления, я нажала на значок мессенджера и открыла сообщение от Милы:

Наверное, если бы я была вампиром, то сейчас могла бы сказать, что у меня в сердце торчит осиновый кол. Хотелось выть, но я даже вздохнуть не могла, просто хватала короткими надрывными вдохами воздух, пытаясь найти разбросанные по полу вещи. Мне попался на глаза чемодан.

Я достала чистую одежду, переоделась бесшумно, хотя в какой-то момент мне захотелось разбудить Астахова и со всей силы заехать ему кулаком по лицу. Потом на автомате сложила сырые джинсы и футболку, затолкала в чемодан, постоянно прокручивая то, что увидела и услышала.

«Как я могла поверить?!» – стучало в висках.

Как он мог так поступить? Рассказать всё, вызвать моё доверие, полнейшее, безоговорочное. Я же… я влюбилась, впустила его в себя.

А эти его слова? Или это всего лишь привычка? Как мне сказал однажды Руслан, такие слова о любви ничего не значат, просто их говорят, чтобы ничего не сорвалось в последний момент. Как же это подло!

Я закусила палец, чтобы не разрыдаться в голос. Но что-то нужно было сделать. И всё, на что я решилась, – записка. Я вырвала из блокнота на столе листок, взяла ручку и написала то, что крутилось в голове, слёзы капали на бумагу.

Смысла оставаться в его доме не было, я не хотела его видеть, а тем более слушать глупые оправдания. Схватив чемодан, я вышла из комнаты, осторожно прикрыла дверь и чуть не потерялась в этом огромном особняке. Только когда оказалась на воздухе, поняла, что могу дышать легче.

Слёзы текли даже тогда, когда я просила охрану выпустить меня, и потом, за забором этого холодного замка, в котором осталась часть моей души. Спасибо парню из охраны, он объяснил, как дойти до пропускного пункта. Но ушла я недалеко – шум и крики, доносившиеся за спиной, заставили спрятаться на участке строящегося дома. Я села на какие-то кирпичи за забором и увидела, как пронеслась машина; потом она проехала назад, а я не могла сдвинуться с места, лишь всхлипывала. В итоге набрала номер Кравцова, он почему-то на этот раз ответил. Пришлось сказать, что чуда не случилось, что, видимо, в жизни я достойна только страдать. Что жизнь – дерьмо, но вот мстить и доказывать мажорам, что они копошатся в этом дерьме, мне расхотелось.

Я не поехала к Репину, не сделала никому больно. Я просто решила сама утонуть в своей боли, отправиться, как и планировала, к тётке и постараться забыть всё, что со мной случилось.

Ноябрь 2018 г. Никита

Сообщение от Виты пришло именно в тот момент, когда всё казалось совсем разрушенным. Она пыталась шутить и поддерживала меня, заставляла не опускать руки. Но я знал, что после всего, что я сделал, никогда Вика меня не простит и не примет назад. Стоило оставить всё как есть и идти дальше.

Наверное, поэтому я так быстро согласился на встречу с незнакомкой из сети. Хотелось, чтобы жизнь наконец начинала доставлять удовольствие, а не тянулась, как вязкая конфета.

Вышло не так, как я планировал. Вита простыла и пропала как раз в тот же период, когда и Вика не появлялась в универе. Встречу мы перенесли на две недели, и дни сменяли друг друга слишком неспешно.

Чувствовалось, что время дано мне для передышки, чтобы я осознал, куда хочу двигаться и что делать. Жизнь заставляла продолжать идти вперёд, строить новые планы, укреплять бизнес, благодаря которому я смог уйти из дома и жить один. Да, создание сайтов для клиентов – не бог весть что, и всё же я неплохо зарабатывал. Начинал я всё, когда учился в выпускном классе, а теперь у меня появились помощники и нормальный доход.

Май 2018-го выдался тревожным, но только спустя несколько месяцев я понял, что не захотел бы ничего менять в то время, которое стоило мне стольких сил и переживаний. Я часто думал потом, что благодарен каждому дню, даже тем, в которые чувствовал себя совершенно отвратно. Но спасибо Вике за то, что она показала мне, как быть, когда не хочешь терпеть то, что происходит каждый день.

И всё же именно в тот момент, когда она ушла и перестала разговаривать со мной, я не знал, что делать. Казалось, жизнь – это полное дно.

Друзья давали тупые советы, которые мне не подходили. Я не мог забить ни на ситуацию, ни на Вику. Знал, что именно такой девушки у меня никогда не было и не будет, если я всё оставлю так, как есть.

Единственным, кто поддержал меня и протянул руку, чтобы вытащить из всего этого дерьма, стал, как ни странно, Кравцов. Он рассказывал о Вике, о том, что она говорит, и о том, что на самом деле произошло.

Именно от него я узнал, что она увидела сообщения на моём телефоне и получила от Милы неприятные строчки. Он рассказал, что изначально Вика хотела наказать нас с Репиным за смерть Маши, показать, какие мы недалёкие и мерзкие, раз поступали так с девочками, но всё изменилось за одну ночь. Только Андрей сам не понимал, что повлияло на решение Вики. Почему она сбежала в то утро, могла же довести до логического конца свою задумку.

Я же знал, – сообразил после разговора с Мариной, ещё раз отметив, что недооценивал мачеху.

Нас всех обволакивает страх, когда мы вдруг теряем опору, когда привычные вещи вдруг перестают работать и выход из ситуации кажется не таким лёгким. А ещё страшно довериться, а потом болезненно переживать, если тебя предадут или не оправдают ожиданий. Конечно, каждый из нас хочет идти по жизни лёгкой походкой, не встречая никаких препятствий. Но главное, что нужно понять, – жизнь со всеми её ошибками, препятствиями и катаклизмами учит нас быть сильнее и мудрее, отважнее смотреть на мир.

Кто-то, как мой отец, после серьёзных испытаний замыкается и перестаёт доверять. Да, он пытается строить жизнь, но до конца не открывается никому. Мне не хотелось так жить, поэтому я решил сделать всё, чтобы объясниться с Викой, чтобы высказать свою точку зрения и прояснить ситуацию с тупыми сообщениями Милы, которые привели к лавине, обрушившейся на нас в школе.

Я хотел, чтобы она поняла, что всё это не было игрой. Что все свидания и она сама для меня много значили. Я хотел сказать это, смотря в её глаза. Хотел, чтобы страх, из-за которого она не разбудила меня тогда, а сразу сбежала, не узнав, как всё получилось, исчез, и в её глазах снова затеплилась надежда.

После уроков и встречи с психологом я уговорил водителя заехать за цветами и отправиться к Вике домой.

На улице стояла отвратительная погода, после прекрасных тёплых дней в майские праздники наступили холода. Прохожие вновь закутались в пальто и плащи, чтобы хоть как-то согреться до первых летних деньков.

Я удачно заскочил в подъезд вместе с каким-то парнишкой и поднялся на этаж, где жили Гончаровы. Руки дрожали, букет казался некрасивым, я сам себе казался не таким, каким стоило появиться перед ней. Но решимость поступка заставила нажать на звонок, стоять и переминаться с ноги на ногу.

Дверь открыла Анастасия Сергеевна, кутаясь в коротенький халатик. И тут же в проёме показалась мордочка Шопена, пытавшегося выскочить на свободу. Сестра Вики толкнула его осторожно ногой и пригрозила пальцем.

– Никита?

Кажется, она не знала, как поступить: впустить меня или сказать, что сестры нет дома.

– Мне нужно поговорить с Викой, – твёрдо произнёс я.

– Я…

Она на секунду задумалась, но тут же распахнула дверь, пробубнив что-то себе под нос. Я услышал только, что слова эти касались меня и её младшей сестры.

– Проходи, она в комнате. Сидит как в коматозе уже не один час.

Я вошёл в квартиру, разулся. Полка, разделявшая прихожую и комнату, частично скрывала стол и девушку рядом, но можно было заметить, что она сидит к нам спиной. Услышав голоса, Вика крутанулась на стуле и повернулась.

– Я же сказала, меня нет ни для кого. Особенно для него.

Она вскочила и подошла ближе. Рассерженная, волосы забраны в хвост, глаза воспалённые, точно плакала, очки в руках, на плечах – тёплая рубашка в клетку.

– Уходи!

Слова прозвучали так холодно, что лёд во взгляде посоперничал бы с реальным за право заморозить меня.

– Сами разбирайтесь, – бросила Анастасия Сергеевна и скрылась в другой комнате.

Шопен потёрся о ногу младшей сестры и тоже прошмыгнул в дверь.

Вика, не взглянув на меня, вернулась на стул и уселась лицом к окну. Я быстро сбросил куртку, перехватил в другую руку цветы и подошёл к ней, отвлекая от разглядывания серого неба за стеклом.

– Прости меня, – сразу сказал я.

Девушка, которую я всем сердцем хотел вернуть, только посмотрела на экран своего ноутбука. Делала вид, что ей всё равно, кто стоит перед ней, держит цветы и пытается оправдаться.

– Ладно, пусть тебе всё равно. Я должен объясниться.

Молчание.

– Тогда… у меня ты вышла в ванную, помыть руки вроде бы. Тогда и пришло сообщение от Милы. Я не…

Она зажала зубами нижнюю губу и сложила руки на груди.

– Я не играл. Можешь мне не верить. Она написала много всего, но я перестал разговаривать с ней. Она капсила, что так дружба не может закончиться. Мы с ней с самого детства общались, понимаешь? Наверное, совесть в тот момент проснулась, потому что счастлив очень был. Вот и ответил на её вопрос, что у меня всё хорошо. И на второй, что да, я с тобой.

Вика качнула головой, я приходил в отчаяние.

– Я не писал в чат. Это она скинула скрин моего сообщения. И она же написала Репину. Все узнали.

– Хорошая подруга, – пробурчала Вика.

Я вздохнул с облегчением, услышав ответ.

– Да она больше не подруга. Это просто была ревность.

Цветы болтались в руке, я решил, что момент пришёл, и протянул их девушке напротив. Она снова отвернулась к экрану ноута.

– Я совершил ошибку, много ошибок. Не смог спасти Машу, не смог защитить её тайну, играл чувствами людей, был эгоистичным и замкнутым, считал, что это норма. Но я хочу исправить хотя бы одну.

Вика посмотрела на меня, и наши глаза встретились. Горло сдавило. Всё, чего я хотел сейчас, – это обнять её, прижаться и шептать тысячу раз «прости», только чтобы не видеть этого надменного и холодного взгляда.

– Я люблю тебя, – твёрдо произнёс я, хотя чувствовал боль в горле. – И хотел бы сделать тебя счастливой, чтобы ты никогда больше не плакала.

Она молчала, я тоже молчал. Её губы притягивали мой взгляд, ярко-красные от того, что она их кусала, они просили их поцеловать, отметить моим признанием.

– Я не могу, – тихо всхлипнула Вика. – Это всё слишком для меня. Тайна Маши, ваши игры, боль девочек, жестокость, ложь, презрение, ревность, ненависть всех. И потом, я им обещала…

Слёзы капнули на щёки, и её нос моментально покраснел, делая настолько трогательной, что не оставалось сил смотреть на неё. Я моргнул, переводя дыхание.

– Кому?

– Я обещала девочкам, что отомщу за их слёзы. И Матвею, что тебе будет так же больно.

Я вздохнул, но понял, что это не имеет значения.

– Наплевать на них. Все забудут об этом за лето. А там учёба, университет, другие интересы.

Она спрятала лицо в ладонях, пытаясь справиться со слезами, вытерла нос рукавом и всё равно произнесла:

– Ты же выиграл, что тебе ещё от меня нужно? Будь счастлив!

Гнев вдруг всколыхнулся внутри. Я злился на всех, кто манипулировал нами, кто весь этот год играл нашими чувствами:

– Счастлив?! Да мне сдохнуть хочется от всего, что я натворил!

Я ждал её ответа, но Вика смотрела в пол и молчала. Слышно было только, как что-то шкворчит на плите, и всё. Потом она зашмыгала носом, а я стоял перед ней, как нашкодивший ребёнок, который ждёт, что его наконец простят. Но никто не собирался этого делать, я осознал это, понимая, что она не готова простить, не готова отпустить себя и свои страхи. Бросив цветы на стол, я заговорил громче, чем хотелось бы, чтобы она всё-таки поняла:

– Я люблю тебя, Вика! Ты слышишь меня? Люблю. Это не игра.

Но то, что я услышал в ответ, вновь разбило сердце:

– Пожалуйста, уходи.

И я ушёл. Ничего больше не оставалось, как закрыть за собой дверь.

Но я надеялся, что первые сильные чувства не проходят просто так, не заканчиваются недопониманием. Я уходил, но знал, что это не конец, а только начало. По дороге домой обдумал план, с которым обратился к отцу. Разговор вышел доверительным, но неприятным и долгим. Мы выяснили, чего мне хотелось бы от жизни. Он принял мои доводы, обещал помогать и давать только нужные советы. Разрешил набивать шишки самому.

Я чувствовал, как ему сложно было отпустить эту часть своей жизни, как сложно отпустить меня, напоминающего всё время о прошлом, которое не вернуть. Но наш разговор продлился не один час и помог понять, пусть не до конца, что мы должны совершать свои ошибки, идти по своему пути и искать своё счастье.

Отец помог развить бизнес. Я создавал сайты для различных компаний и частных лиц, мне помогал Томсон, и вместе у нас неплохо получалось. С поддержкой отца мы смогли найти новых состоятельных клиентов и нанять помощников. Я не зарабатывал миллиардов, но вполне мог позволить себе вуз, который выбрал сам, квартиру и скромный автомобиль. И, конечно, надежду на то, что если буду рядом с Викой, то она изменит своё мнение.

Но я ошибался. Не изменила, только стала ещё больше ненавидеть меня.

Все мои попытки подступиться к ней лишь ухудшали ситуацию, казалось, это конец. Тогда я решил двигаться дальше и пойти на свидание с Витой, с которой у нас завязалась переписка в соцсети. Советы мне были не нужны, и я не рассказывал о незнакомке никому, кроме Томсона, который прочитал лекцию о возможности найти свою вторую половинку в интернете. Статистика была за. Я же просто мечтал попробовать снова чувствовать лёгкость в отношениях.

Но когда до ресторана оставалось каких-то сто метров, меня охватили волнение и страх. Затея казалась смешной и бесполезной. Я знал, что чувства к Вике всё ещё не угасли. Помнил, как её взгляды в кафе заставляли чаще биться сердце, и я не мог просто так наплевать на нас. И потом этот её звонок после всего… Забота…

Я топтался возле входа в здание, где находился ресторан, приминая свежевыпавший снег, не ощущая холода, пока парень и девушка не попросили меня отойти и пропустить их внутрь. Тогда интуиция подсказала отбросить сомнения и войти вслед за ними. Я сделал шаг и закрыл за собой дверь. Там, на улице, остался лёгкий декабрьский морозец, снег и всё то, что рождало тревогу.

Тепло помещения окутало сразу, заставляя гореть щёки. Поднимаясь по лестнице, я открыл социальную сеть и написал сообщение Вите. Пусть она и предупредила, что у неё тёмные волосы и оранжевый свитер, всё равно хотелось не допустить ошибки при встрече с незнакомкой. Она меня видела на фото, а я даже не догадывался, с кем встречаюсь.

Чёрт! Впервые девушка пришла раньше меня, хотя я не опаздывал. Подошёл точно вовремя, а она уже ждала за столиком. Я расстегнул куртку, снял шарф и, набрав в лёгкие воздуха, шагнул в зал, осматривая посетителей.

– Вас ждут или предложить столик? – отвлекла меня официантка.

– А? – повернулся к ней я. – Ждут.

– Тогда проходите, – она мило улыбалась, а я был слишком напряжён, чтобы ответить на улыбку.

Взгляд метнулся к столикам, я по инерции сделал несколько шагов вперёд и остановился. Слева, на диванчике, за одним из столиков сидела Вика.

В «Счастье» на самом деле было много свободных мест, занятые я мог пересчитать по пальцам. За одним сидела парочка, которая просила пропустить их, за другим – две подруги, за третьим – двое мужчин пришли пообедать. И… Вика…

Я выдохнул и опять вдохнул, повернулся к официантке, посмотрел на бармена, в телефон. Пришло сообщение от Виты.

«Может быть, она передумала», – промелькнуло почему-то голове.

И потом ещё одно.

Я поднял глаза от телефона и посмотрел на Вику: тёмные волосы струились по плечам, оранжевый свитер мягко облегал фигуру, а сквозь очки её внимательный прищур ловил мой взгляд.

– Всё нормально? – услышал я со спины слова официантки.

– Я? Да… нет… не знаю…

Больше сказать ничего не получилось. Чтобы не выглядеть полным идиотом, я подошёл к столику Вики и спросил:

– Это шутка какая-то? Розыгрыш?

Она встала из-за стола, поправляя волосы, и сделала шаг ко мне. Я отступил, помотав головой.

– Никит, – голос у неё сорвался, но она откашлялась и продолжила: – Я хотела тебе сказать сразу, но не смогла.

Из окон у неё над головой струился серый свет, но зал освещался люстрами, тёплое мерцание ламп падало на уставшее лицо девушки с воспалёнными глазами. И очки… Память услужливо подкинула причины того, в каких случаях она использовала их, а не линзы.

Кому-то пронесли борщ, в животе тоскливо заныло.

– Подожди. А где Вита?

Она всплеснула руками, а потом затолкала их в задние карманы джинсов.

– Виты нет. Не было никогда. Это я.

Обычно уютное и светлое помещение ресторана вдруг стало серым и невзрачным. Столики эти с деревянными стульями, цветы, длинная барная стойка.

– Никогда не было, – повторил я за Викой.

И осознание от её слов постепенно начинало обрушиваться на меня.

– Значит…

– Это я переписывалась с тобой, – прервала меня она. – Понимаешь…

Дальше я слушал, но слова словно проплывали мимо меня, задерживаясь на последних буквах. Мне хотелось поймать их, остановить, хотелось оставить рядом с собой, чтобы понять смысл. Я приложил палец к губам и сказал:

– Тс-с.

Вика замолчала. Она сняла очки, выдохнула, стирая дорожки слёз со щёк. Всё встало на свои места. Вдруг перед взором пронеслась вся картинка прошедших шести месяцев. И мне захотелось ударить себя по башке, настучать по щекам и очнуться.

Я повернулся к барной стойке, где бармен наливал в бокал красное вино. Не знаю, что я хотел там увидеть.

Вике принесли заказ: какой-то салат и колу. Между нами звенела тишина, прерываемая только её всхлипами. Листья салата придавали яркости всей картинке, я сосредоточился на них, ещё раз перебрал в голове всё, что сейчас услышал, сделал шаг назад, ещё… ещё один. Не слыша никого вокруг, развернулся и вышел из ресторана.

Последнее, что я расслышал, был возглас Вики:

– Пожалуйста, Никит!

Декабрь 2018 г. Вика

Вспышки разноцветных прожекторов освещали лицо парня, с которым мы раскачивались на танцполе под медленную музыку. Он улыбнулся мне, и я смущённо ответила на улыбку. Сильные руки прижимали меня ближе, я чувствовала рельеф его груди и видела напряжённые мышцы из-под коротких рукавов футболки. Ничего себе. Не ожидала, что он так просто развернёт меня, схватив за ладонь, и начнёт танцевать и прижиматься.

Звучал хит Гагариной «Обезоружена»32, но я не могла насладиться ни музыкой, ни парнем. Взгляд блуждал по лицам танцующих парочек, которые то освещались, то пропадали в тени прожекторов. Недалеко двигались друзья, изумлённо пожимая плечами.

Парень спрашивал, как меня зовут и нравится ли мне клуб. Я отвечала рассеянно, отодвигаясь от него каждый раз, когда его губы задевали мне ухо. Наверное, в другое время, когда мне хотелось нравиться всем и вызывать чувство восхищения, я бы гордилась тем, что такой парень обратил на меня внимание, и флиртовала бы с ним до утра. Но сейчас хотелось сбежать, и я ждала, когда же кончится эта композиция.

Длилась она недолго. И как только отыграли последние аккорды и прозвучали последние слова, я опустила руки и сделала шаг назад. Моё «спасибо» прозвучало как извинение. Но, кажется, парень не расстроился, лишь удивился. Мне было всё равно, потому что я наконец почувствовала знакомые пальцы, сжимающие мою ладонь. Меня выдернули из толпы, и я с удовольствием подчинилась тому, кто тянул за собой.

Мы упали на диванчик возле нашего столика, и его ладонь нежно обхватила моё лицо.

– Тебя и на пять минут нельзя оставить одну, – проговорил Никита мне на ухо, чтобы я смогла расслышать его сквозь энергичные биты, сотрясающие здание клуба.

– Я не собиралась танцевать, – крикнула я.

Он лишь улыбнулся, зарываясь в мои волосы, и чмокнул в висок.

– Всё произошло неожиданно, – оправдалась я. – Раз – и я уже танцую с ним.

Лёгкий поцелуй заставил меня замолчать.

– Знаешь, мне нравится, что ты всё время не даёшь мне расслабиться.

– Но я же…

Он снова не дал мне договорить, целуя. И это был не просто лёгкий и невинный поцелуй. Я отвечала так же пылко, довольная, как слон. Довольная тем, что он меня целует, что он со мной, что он тогда вернулся. Сейчас даже думать было страшно – а если бы ушёл?

Не знаю, зачем я решила завести левый аккаунт и начать переписку с Никитой, скрывая своё истинное «я». Боялась открыться, потерять, выглядеть не такой, как все, взять ответственность за свои поступки? Все совершают ошибки, я это знала, но не все способны их исправить. Мне казалось, что я совершаю их постоянно, а исправить не могу ни одной.

Я прогнала Никиту, когда он пришёл и объяснил всё. Да, я была обижена, и мне всего лишь стоило попросить чуточку времени, чтобы обдумать всё, а не прогонять его. Так что, когда он закрыл за собой дверь, я поняла, что в очередной раз поступаю неправильно. Я запуталась и сразу сказать то, что крутилось в голове, не смогла.

Но решила, что поговорю с ним позже. Только вот всё откладывала этот момент. Сначала не могла поехать к нему домой из-за отца, который запретил со мной общаться. У меня не было денег на такси. А в школе… в школе не хотелось привлекать внимание. Думала, успею ещё всё объяснить и извиниться. Конец года расставлял свои приоритеты – экзамены, поступление в университет…

Время шло, медленно ускользало песчаными крупинками сквозь пальцы, а я всё не решалась поговорить с Никитой. И только потом, когда смогла выдохнуть из-за напряжения после ЕГЭ, поняла, что упустила что-то важное в жизни. Упустила человека, который действительно полюбил меня.

Сидеть целыми днями и рассматривать его фотки в телефоне было ошибкой, но я продолжала это делать изо дня в день, пока мне не пришла гениальная идея – притвориться кем-то, кто не знает его лично, и писать гадости, вымещая так свою обиду. Но чем больше я ему писала, тем больше понимала, что сама влипла по самые уши. Я видела в нём того, кого выдумала себе, впервые встретив. Парня, который запутался, но отчаянно искал правильную дорогу.

Сколько раз я пыталась в переписке сообщить, кто я. Иногда что-то писала, не подумав, давая себе шанс не оправдываться, но я всё больше увязала во лжи и боялась сознаться, что Вита и Вика – это одно лицо.

Мне казалось, что Никита возненавидит меня за ложь, и я потеряю доверие, которое образовалось между нами в сети. Но как же я ошибалась, воображая, что ложь поможет! Она, наоборот, делала только хуже. И когда я наконец решилась всё рассказать, то поняла, что могу потерять его навсегда.

Ник долго не понимал, что происходит. Почему в кафе его ждала я, а не девушка из сети? Почему он позволил себя обмануть?

Я расплакалась, объясняя, почему поступила так.

Рассказала, что влюбилась в него ещё до того, как оказалась в его доме, что восприняла его признание с надеждой, которая разбилась в то утро. Осколки разлетелись во все стороны, но один из них засел в сердце и постоянно ныл, не давая ясно видеть то, что происходило потом.

Обида душила, поэтому я никого не слушала и не хотела видеть очевидного. Даже когда Никита пришёл ко мне домой, пытаясь всё объяснить, я не смогла переступить через свою гордость, хотя это был отличный момент всё выяснить и высказать самой. Но я думала, что парень должен сам догадаться, что я чувствую, и всё понять.

К сожалению, люди – это просто люди, мы не обладаем способностями суперменов или вампиров, не можем читать чужие мысли и понимать их на расстоянии.

И он ушёл…

А я сильно скучала и не знала, как всё исправить. Поэтому сначала из любопытства, а потом и по привычке заходила на страничку Никиты. Мне казалось, что я присутствую в его жизни; но только казалось. Так что я стала комментировать фото, а потом выдумала Виту, которая могла бы без всяких «но» общаться с ним. Так я запуталась в сети лжи, которую сама и выдумала.

Ник был шокирован моим признанием. Он смотрел на меня, но словно сквозь. А потом просто моргнул и выбежал из кафе.

Официант принёс заказ, но я чувствовала, что сейчас меня вывернет: ни пить, ни есть я не могла. Слёзы текли, обещая превратиться в истерику. Я сидела, закрыв лицо руками, и думала о том, что я полная идиотка. Что сама всё разрушила, что не могу удержать людей, которые меня любят.

Наверное, если бы мы всё же могли читать мысли друг друга, то я отправилась бы вместе с Никитой на улицу. Прошлась бы по Тверской, постояла возле кафе, откуда его увезли на скорой, возможно, дошла бы до Театра оперетты и вспомнила те чувства, что подталкивали нас друг к другу.

Позже он рассказал, что бесцельно бродил по улицам, взвешивая все за и против. И каждый раз, когда искал «против», всё равно меня оправдывал. А ещё он загадал, что если вернётся, а я всё ещё буду сидеть за столиком, то судьба за нас.

И я сидела, не знаю почему, сидела и ждала, что всё как-то решится. Не могла просто взять и уйти. И хорошо, что не решила иначе.

Теперь мы сидели на диванчике рядом.

– Просто я люблю тебя, – сказал Ник, вставая и протягивая мне руку.

Я взялась за ладонь и поднялась, рассматривая его лицо и тёплый взгляд, – в нём было столько нежности, что не верилось, что она вся предназначается мне. Никита обнял и прижал к себе, целуя в раскрасневшиеся щёки. Мы медленно начали раскачиваться под «Ты мне скажешь так просто о любви…»33. Наши улыбки и взгляды смешили друзей, кто-то даже зааплодировал.

– Я тоже тебя люблю. Очень, – призналась я, уткнувшись ему в шею.

Не знаю, что ждёт нас впереди, какие ещё ошибки мы совершим. Знаю только одно. Как сказал Никита, когда вернулся ко мне:

– Ошибки совершают все. И нам должно хватить сил, чтобы исправить их. Никогда не поздно. Особенно если вдвоём…

Жаль, что Маша этого не знала.

Спустя несколько месяцев. Март 2019 г.

Песня российского исполнителя Басты вышла в 2016 году.

Тор и Локи – герои скандинавской мифологии, известные современным подросткам по американским комиксам Marvel.

Райан Гослинг – канадский актёр, известный по фильмам «Ла-Ла Ленд», «Дневник памяти».

Прозвище дано в честь Джозефа Джона Томсона – английского физика, лауреата Нобелевской премии по физике 1906 года.

Стихотворение известного русского поэта Сергея Есенина «Отговорила роща золотая».

Российский исполнитель Рома Зверь – фронтмен группы «Звери», исполняющей песни «До скорой встречи», «Просто такая сильная любовь», «Районы-кварталы».

Песня композитора М. Таривердиева на слова В. Киршона. Сергей Никитин исполнил её для фильма «Ирония судьбы, или С лёгким паром».

Героиня серии книг «Сумерки» автора Стефани Майер.

Американский сериал, рассказывающий о травле девочки-старшеклассницы и её самоубийстве.

Герои книги английской писательницы конца XVIII – начала XIX века Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

Пеннивайз – главный антагонист романа Стивена Кинга «Оно».

Американский фильм «Как стать принцессой», где обычная девочка – серая мышка в очках – узнаёт, что она принцесса маленького королевства.

Герой книг Артура Конан Дойля «Записки о Шерлоке Холмсе» и др., герой одноимённого сериала «Шерлок».

Французская певица Zaz, известная в России своей композицией Je Veux. В песне поётся о том, что деньги не принесут радости, главное – чистое сердце и быть такой, какая ты есть.

Строчка из песни «18 мне уже» группы «Руки Вверх».

Билли Айлиш – американская певица. Здесь упоминается её песня Ocean Eyes.

Селена Гомес – популярная американская актриса и певица, известная по песне Love You Like a Love Song.

Ирландский музыкант и певец, известный по песне Take Me to Church.

Норвежский подростковый сериал о повседневной жизни старшеклассников.

Американский политический сериал, главную роль в котором играл Кевин Спейси.

Речь идёт о главной героине трилогии книг Сьюзен Коллинз «Голодные игры» Китнисс Эвердин, которую прозвали Сойкой-пересмешницей. В романе эта вымышленная птица – символ революции, восстания.

Популярный американский сериал.

Широко известный список 100 лучших книг по версии Британской вещательной компании – ведущей общественно-информационной медиаорганизации в мире.

Героиня российского сериала про школьников из спецшколы «Трудные подростки».

Культовая американская актриса, известная по фильмам «В джазе только девушки», «Джентльмены предпочитают блондинок».

Джордж Оруэлл и Энтони Бёрджесс – авторы известных во всём мире антиутопий, которые входят во всевозможные литературные списки. Речь идёт о романах «1984» Оруэлла и «Заводном апельсине» Бёрджесса.

Американский трагикомедийный сериал про домохозяек из небольшого городка.

Американский сериал про подростков и сплетни в старшей школе.

Песня известной российской певицы Полины Гагариной.

Песня российского исполнителя Мота «Соло».