Лунный свет падает на мою кровать, в ноги, и лежит там, словно большой светлый сплюснутый камень.

Когда полнолуние начинает сходить на нет и левая сторона ночного светила будто темнеет и дряхлеет – как лицо проваливающегося в старость человека, – в такие ночи меня окутывает мучительная скорбная хандра. Я не сплю и не бодрствую, и в полудреме в душе моей пережитое мешается с прочитанным и услышанным – будто речушки разной степени чистоты сходятся в главном мощном потоке.

Прежде чем лечь, я почитал о жизни Гаутамы Будды, и тысячу раз крутится у меня в голове одно место из книги: «К камню, видом своим напоминавшему срез жира, прилетел ворон и подумал: нельзя ли тут поживиться чем-нибудь вкусным? Но вкусного не нашлось, и ворон упорхнул прочь. Как тот ворон, что летел к камню, так и мы – грешники в вечных поисках – покидаем аскета Гаутаму, когда перестаем находить удовлетворение в нем». И образ камня, смахивающего на срез жира, вырастает в моих мозгах до чего-то безобразно-большого.

Я бреду по пересохшему руслу реки и подбираю шлифованные водой голыши, гальку. Серовато-голубые с вкрапленным блестящим песком – я думаю о них, думаю и все никак не пойму, что с ними делать, – потом черные с сернисто-желтыми пятнами, напоминающие наспех слепленные ребенком фигурки пятнистых саламандр. Зашвырнуть бы их подальше – но всякий раз каменный снаряд выскальзывает из руки, и я не успеваю отследить, куда же он упал.

И все те камни, что играли хоть какую-то роль в моей жизни, вот они – выплывают передо мной. Одни неуклюже стараются выползти на свет из-под песка, как блестящие, аспидно-черные крабы во время прилива, и будто любой ценой хотят завладеть моим вниманием, чтобы поделиться знанием большой, непомерной важности. Другие вестники – уставшие, изнемогшие – откатываются назад в свои норы-гнезда, уже не надеясь выговориться.

Иногда я выныриваю из мрака этих половинчатых грез и в какое-то мгновение снова вижу на свалявшемся в ногах одеяле лунный свет – как большой пласт сланца. Ну а потом вновь угасает сознание, и я опять вслепую нашариваю камень, тяготящий меня: наверное, груда полночных воспоминаний скрывает его от меня…

Я представляю себе: рядом с ним на земле – отверстие водосточной трубы, изогнутой под тупым углом, с изъеденными ржавчиной краями. Я упорно желаю удержать этот образ, чтобы обмануть расстроенные мысли, убаюкать их в своем мозгу.

Не удается.

Снова и снова с глупой настырностью в душе бубнит своенравный, капризный голос – будто ставенка на ветру монотонно хлопает о стену: ты думаешь – да, но, конечно же, «нет», и это не камень, похожий на жировик, а всего лишь обманчивый свет…

И никак не спастись мне от этого голоса. Хоть сто раз возражу я ему в голове, что мой поиск имеет смысл, – он на кратчайший миг утихнет, а потом опять заведет: ну ладно, ладно, пускай, но ты все же знай – никакой это больше не камень…

Постепенно мной овладевает нестерпимое ощущение полнейшей беспомощности.

Что ждет меня дальше? Да если б я знал. Перестал ли я добровольно сопротивляться или же мысли осилили меня и сковали? Знаю только, что мое спящее тело лежит на постели и что чувства мои больше от него не зависят.

И кто я теперь, хочется вдруг спросить, но тут я вспоминаю, что у меня нет больше языка, позволяющего задать этот вопрос. Кроме того, боюсь, как бы не послышалось опять несносное бормотание; как бы не стало оно снова дурить мне голову камнями и жиром…

И я отворачиваюсь к стене.

И вот вдруг я уже стою в каком-то мрачном дворе и через красноватую арку ворот вижу по ту сторону узкой грязной улицы еврея-старьевщика возле подвала.

Над дверью стена сплошь увешана всяким допотопным железным ломом: нерабочим инструментом, проржавевшими стременами, тупыми коньками и множеством иной стальной мертвечины. Картина эта разит жалким однообразием, свойственным, в сущности, любому повседневному опыту – то есть, глядя на все это, я не испытал ни удивления, ни любопытства. Казалось, я вообще довольно давно живу тут, в этом доме. Хотя как же так вышло? Мирное оседлое чувство столь резко расходилось со всем, что еще недавно я знал и чувствовал; с этим бессознательным «вдруг», пришедшим на ум после моего появления здесь.

«Наверное, я где-то читал или слышал такое оригинальное сравнение камня со срезом жира», – мелькнула у меня неожиданно мысль, когда, восходя по истертым ступеням к себе в комнату, я обратил внимание на затрапезный вид каменной лестницы, тоже как будто бы зажиренной или осклизлой.

Тогда же я услышал чьи-то шаги на лестнице – кто-то по ней сбегал – и, уже подойдя к своей двери, столкнулся с четырнадцатилетней рыжей Розиной, дочерью старьевщика Аарона Вассертрума. Чтобы пройти мимо нее, пришлось зацепиться; она прижалась спиной к перилам, зазывно откинувшись назад. Ее голые по локоть руки просвечивали из густого мрака – по крайней мере, те их части, где кожа не отличалась крайней немытостью. Я отвел взгляд. Меня коробило от ее похотливой улыбки и воскового личика, так похожего на морду карусельной кобылки. Наверное, все ее тело такое: бледное, чуть дряблое, как у аксолотля, давеча виденного в лавке птичника. А эти рыжие ресницы… будто кроличьи, ей-богу.

Я юркнул в проем и хлопнул за собой дверью.

Из окна я увидел старьевщика Аарона Вассертрума. Он привалился к стене у мрачной арки и щипчиками обкусывал ногти. Может, Розина ему вовсе и не дочь, а племянница? Ну ни капли сходства не наблюдается.

Среди еврейских лиц, день ото дня мозоливших мне глаза на Ганпасгассе, я очень ясно различал все двенадцать колен израилевых. Отличия эти, похоже, не сглаживаются даже близким родством отдельных индивидов – не растворяется масло в воде, и все тут; и не выходит понять, кто здесь брат, кто отец, кто сын… Вот – человек из одного колена, вот – из другого; вот и все, что можно вычитать из черт их лиц.

И будь Розина хоть копией старьевщика – что бы это мне дало?..

Разные колена питают друг к другу скрытые ненависть и отвращение. Эти чувства иногда прорываются наружу вопреки даже тесному родству по крови. Но от гоев они этот антагонизм наловчились скрывать, как какую-то важную тайну. Ни один из них этой тайны не выдаст; в своем единодушии они похожи на ненавидящих друг друга слепцов, тянущих одну на всех лямку. Кто-то вцепился обеими руками, кто-то – так, от силы палец приложил. Но всех сплачивает суеверный ужас перед неизбежной гибелью: та постигнет их всех, если лямка вдруг порвется и они, как бусы с нитки, разлетятся кто куда.

Розина – рыжая. Свойственный ей тип производит еще более неприятное впечатление, чем остальные. Мужчины из этого колена все как один узкогруды: у них длинные, курячьи шеи с острым кадыком; они усыпаны веснушками так, будто у них на лице черти молотили горох; и им присуща до того сильная половая нужда, что их потряхивает при ходьбе. Борясь ежеминутно с огнем в чреслах, они ходят и трясутся – ни дать ни взять ипохондрики.

А с чего, собственно, я решил, что Розина в близком родстве с Вассертрумом? Я ни разу не видел ее в компании старика. Ни разу не слышал, чтобы они перебросились хоть бы и словом. Она проводила много времени у нас на дворе, когда не пряталась в доме, в темных дверных проемах и на лестничных клетках. Наверное, соседская молва как-то породнила ее со стариком, записала хотя бы в воспитанницы, но я уверен: все это беспочвенно. Вот бы вообще выкинуть эту Розину из головы! Напряженным взглядом я уставился вниз, на серую Ганпасгассе.

Будто уловив мой интерес, Аарон Вассертрум вдруг поднял голову.

У торговца оказалось уродливое неподвижное лицо с круглыми, как у рыбы, глазами и вздернутой верхней губой. Экий паук, подумал я: чувствует легчайшее касание к своей ловчей сети, хоть внешне и притворяется абсолютно безучастным. Чем он живет? О чем раздумывает? Каковы его планы? Да если б я знал.

На стенах его лавки, под сводом ворот, день изо дня, год из года висят все одни и те же мертвые, никому не нужные вещи. Я мог бы, даже и закрыв глаза, перечислить их: вот старая жестяная валторна с помятой клапанной трубкой, а рядом – выцветшая олеография, изображающая каких-то странных солдат неизвестной армады. Еще – связка заржавленных шпор, стянутая бахромчатым ремнем, и всякая другая никчемная «никомунепотребщина»… А тротуар у порога до того захламлен грудами жестяной кухонной утвари, что поди шагни за этот самый порог лавчонки; без навыков эквилибриста – не выйдет ведь.

Всех этих товаров никогда не прирастало и никогда не убывало. Стоило случайному прохожему остановиться и прицениться к чему-нибудь, старик тут же зримо нервничал. Каким-то невероятно жутким образом он закатывал свою заячью губу и дребезжащим, без меры желчным тоном выдавал что-то непонятное. У несостоявшегося покупателя тут же отпадала всякая охота переспрашивать, и он, ошеломленный, шел своей дорогой.

Аарон Вассертрум отвел глаза и теперь пристально-любопытно разглядывал голую кладку соседнего кирпичного дома. Что, интересно, он там видел? Дом ведь стоял тылом к Ганпасгассе, а его окна смотрели во двор! Лишь одно выходило на улицу.

Скрипнула дверь. В помещение, примыкающее к моим покоям – просторное, по типу студии живописца, – кто-то вошел. До моих ушей донеслись приглушенные голоса двух человек: мужчина и женщина вели оживленную беседу.

Едва ли старьевщик, стоя на улице, мог уловить их.

У моей двери кто-то шаркнул ногой, и я понял, что это Розина: стоит в царящем там, на лестнице, полумраке и все ждет, не сподоблюсь ли я затащить ее к себе. А на пол-этажа ниже на лестнице, едва дыша, рябой подросток Лойза тоже подстерегает. Я почти слышу, как он ревниво сопит, закипая от неприязни ко мне. Он был бы рад подкрасться поближе, да только тогда Розина его заметит. Он знает, что в этой игре она – сторож, а он – вороватый лис. Но как хотелось бы, отринув всякую предосторожность, перемахнуть лестницу в два прыжка – и дать волю своим звериным порывам!

Я сел за рабочий стол, разложил перед собой кисти и стальные резцы. Но что-то дело не ладилось: руке не хватало твердости, чтобы совладать с тонкостями японской гравюры. Угрюмый и понурый быт дома не дает мне покоя, а взгляд то и дело застилают картины из прошлого.

Лойза и его брат-близнец Яромир оба всего на год старше Розины. Их отца, бывшего церковного пекаря, я почти не помню; сейчас они, кажется, на попечении одной старухи. Не ведаю, какой именно. Их так много в этом доме – попрятанных, что кроты по норам.

Она заботится об обоих мальчиках, точнее говоря – дает им пристанище. А за это они должны приносить ей все, что им удается стянуть или выклянчить. Кормит ли она их? Не думаю, домой она приходит только под самый вечер. От кого-то я слышал, что ей платят за обмывание покойников.

Лойзу, Яромира и Розину я застал еще детьми, в пору невинных дворовых игр. С тех пор, однако, много воды утекло. Теперь Лойза весь день ходит по пятам за рыжей девушкой. Его домогательства бесплодны, и если он нигде не может ее найти, то встает, как часовой, у моей двери – и ждет со злобной гримасой, когда она тайком прокрадется под порог. Сидя за рабочим столом, я так и вижу, как он караулит на лестничной клетке и прислушивается, вытянув худую, костлявую шею.

Порой тишину нарушают чьи-то дикие стенания. Это глухонемой Яромир, сам не свой от животной страсти к Розине. Он слоняется по паркету и издает нечленораздельный не то вой, не то лай. Звук, впитавший самое низкое в этом существе, до того жуток, что я невольно ежусь и зябко повожу плечами.

Яромиру всюду мерещатся брат и Розина – буквально в каждом из тысячи грязных закоулков нашего дома. И повсюду он разыскивает их – в слепой ярости, гонимый одной-единственной мыслью: за братцем нужен глаз да глаз, дабы он не учинил над Розиной чего-то потаенного; такого, чего желал бы сам Яромир. Сдается мне, именно эти непрестанные муки инвалида то и дело подзадоривают Розину искать близости с его братом.

Когда ее влечение и готовность отдаться теряют силу, Лойза придумывает каждый раз новую мерзкую каверзу, чтобы заново взбудоражить похоть Розины. Тогда оба умышленно делают вид, будто калека застал их врасплох, и коварно заманивают опьяненного желанием глухонемого в темные коридоры, где заранее наставили предательских ловушек из ржавых бочковых обручей, стреляющих пружиной, если на них наступить, или из нагроможденных железных грабель зубцами кверху. Попав в ловушку, бедняга калечился до крови.

Время от времени, чтобы довести страдания парня до крайнего предела, Розина сама выдумывает Яромиру какую-то адскую муку, делая вид, что вдруг меняет в его отношении гнев на милость. От одной ее неизменной улыбки калека впадает почти что в транс; что уж говорить об исполненных шаловливого намека жестах, не оставляющих ему вообще никакой надежды на спасение. Как-то я видел, как он стоял перед ней во дворе, а она что-то говорила ему, так бурно артикулируя и жестикулируя, что казалось, бедняжка вот-вот грохнется в обморок от неистового возбуждения. Пот градом катился по его лицу от нечеловеческих усилий уловить смысл нарочито запутанного, торопливого сообщения.

Весь следующий день Яромир просидел в томлении на темной лестничной клетке полузаброшенного дома, стоящего поодаль на той же узкой и запаскуженной Ганпасгассе. Порой какой-нибудь прохожий кидал ему в шапку крейцер[3]-другой. Когда поздно вечером, полумертвый от голода и волнения, он захотел домой, названная мать уже давно заперла дверь и не пустила его на порог. Так и остался бедный калека с носом.

Веселый женский смех донесся до меня сквозь стены из соседних покоев.

Смех? Веселый смех в этих домах? Да во всем городе не найти человека, умеющего радостно смеяться!

Вдруг мне припомнилось: несколько дней назад старый кукольник марионеточного театра Цвах признался, что молодой приличный барин снял у него за немалую плату студию – очевидно, для того, чтобы без помех встречаться с избранницей сердца. Ему каждую ночь приходилось втайне, чтоб не заметили соседи, перевозить понемногу мебель нового жильца – недешевую, стоит заметить. Цвах довольно потирал руки, рассказывая мне о своей сделке, и тешился, как ловко все устроил: никто из соседей даже догадаться бы не смог о проделках влюбленной парочки. А главное достоинство помещения, словно специально созданного для тайных свиданий, состояло в том, что проникнуть в него можно было тремя разными путями! Один из них, самый древний и таинственный, вел через люк, вмурованный в пол студии. Даже через наш дом можно было незаметно покинуть это гнездышко. «Чердак-то общий! – смеялся Цвах. – Всего-то и нужно, что открыть железную дверь – ту, что рядом с проходом в вашу комнатушку… Что? Наглухо забита, говорите? Ерунда: со стороны студии она отворяется очень даже просто… а уж опосля – сами знаете, несколько шагов по коридору – и вы на лестничной клетке».

Из-за стены снова донесся беззаботный смех, возбуждая в моем воображении смутные воспоминания о другом роскошном жилище одной аристократической семьи, куда меня часто звали для мелких реставрационных работ ценных древностей.

Вдруг рядом слышится пронзительный крик. Я обратился в слух.

Железная дверь чердака неистово скрипит, а в следующее мгновение в мою комнату влетает дама. С распущенными волосами, бледная, как стена в побелке, в накинутой прямо на голое тело – больше на ней ни клочка одежды – золотой парчовой ткани.

– Мастер Пернат, спрячьте меня!.. Ради бога! Ничего не спрашивайте, только спрячьте меня здесь!

Не успел я ей толком ответить, как дверь снова рывком распахнулась – и тотчас вновь захлопнулась. На секунду в проеме мелькнула оскаленная физиономия старьевщика Аарона Вассертрума, похожая на страшную маску…

…Пятно света появляется передо мной, и при луне я снова узнаю изножье кровати.

Сон все еще укрывает меня тяжелым шерстяным войлоком, а впамяти пульсирует отчеканенное золотыми буквами: мастер Пернат… Афанасий Пернат.

Откуда мне известно это имя?

Мне кажется – да, всего лишь кажется, – что когда-то давно-давно я где-то по ошибке взял чужую шляпу и удивился тому, что она так хорошо мне подходит, хотя отличаюсь я крайне нетипичной формой головы. Изучив подкладку столь универсального головного убора, я… да, по-моему, именно тогда увидел вышитое золотой нитью на белом фетре имя:

АФАНАСИЙ ПЕРНАТ

От увиденного меня ни с того ни с сего обуял беспричинный страх.

Вдруг успевший уже позабыться голос, дознающийся о камне и жире, свистнул, точно стрела, у самого моего внутреннего уха. Я немедля представил Розину – рыжую, слащавую, улыбчивую, – и мне удалось увернуться от стрелы, сразу канувшей куда-то во мглу.

Да, лицо Розины! Оно имеет большую силу, чем этот злостный бубнеж. Что ж, теперь, снова спрятавшись в своей каморке на Ганпасгассе, я могу быть вполне спокоен.

Если мое чутье, будто кто-то, соблюдая дистанцию, поднимается вслед за мной по лестнице с намерением зайти ко мне, не подвело, то теперь этот кто-то должен стоять где-то на последней ступеньке.

Вот он заворачивает за угол, где обитает архивариус Шемай Гиллель, переступает со стертого кафеля на лестничную клетку верхнего этажа, выложенную красным кирпичом. Вот он ощупью шарит вдоль стены – и сейчас, именно сейчас, с большим трудом разбирая впотьмах буквы, прочтет мою фамилию на дверной табличке.

Выпрямив спину, я встал посреди комнаты и взглянул на дверь.

Та отворилась. Гость вошел; сделал полшага навстречу ко мне, не снимая шляпы и не здороваясь. «Как к себе домой», – подумал я, но без возмущения: пусть себе.

Гость опустил руку в карман и извлек оттуда книгу. Он долго листал ее на моих глазах. Оправленная в металлический переплет, книга выглядела экзотично: в ее обложку даже были вделаны какие-то драгоценные каменья или имитации таковых. Найдя, видимо, какое-то нужное ему место, гость поманил меня к себе пальцем.

Раздел назывался «Иббур»[4]. Большая, выведенная золотом и киноварью первая буква «И» занимала почти половину всей страницы, которую я невольно пробежал глазами, и по краям слегка поистерлась. Судя по всему, этот дефект мне и предстояло исправить.

Литера не была наклеена на пергамент, как порой бывает в старинных изданиях. Я бы скорее поставил на то, что она состояла из двух листиков тонкого золота, спаянных в центре и концами охвативших пергамент по краям.

Значит, в странице вырезано отверстие? Ежели так, тогда на обороте я увижу ту же самую «И», как бы отраженную? Я перелистнул – и моя гипотеза подтвердилась.

Невольно я прочел и эту, и следующие страницы.

И продолжал читать, забредая все дальше и дальше.

Книга взывала ко мне, как взывает сон, разве что куда более понятным образом, без присущих Морфею кривотолков. Слова струились из невидимых уст, оживали, подступали ко мне. Они кружили вихрем передо мной, словно пестро одетые рабыни, устилали землю яркой листвой или рассасывались, будто туман, в воздухе, уступая место следующим. И всякое слово, казалось, надеялось, что я остановлюсь на нем, а все прочие – отрину. Одни слова приходили заискивающе, с почтением, другие – как королевы, правда, постаревшие и побитые временем, со свойственным проституткам заломом уст и морщинами под грубым слоем отвратительного грима.

Одни миновали меня, поступали другие; я провожал взглядом длинные вереницы слов столь обыденных и безыскусных, что нечего было и надеяться сохранить их в памяти.

Потом они притащили женщину, целиком голую и рослую, словно истукан.

На мгновение эта женщина остановилась, подалась ко мне. Ее ресницы были такими длинными, что могли бы обвить, как кокон, все мое тело. Она молча указала на запястье своей левой руки: пульс в набухшей жиле бился, точно землетрясение; я чувствовал в ней жизнь целого мира.

Процессия корибантов[5] шествовала навстречу мне. Какие-то незнакомые мужчина и женщина страстно обнимались. Я видел, как их призрачные фигуры наплывают издалека – тем более ясные, чем ближе подходило шествие. Звонкое, экзальтированное пение звучало совсем рядом. Глазами я выискивал в мельтешении фигур слившуюся в объятиях пару.

Но пара обернулась единой фигурой – не мужчиной и не женщиной, а первородным Андрогином, восседавшим на перламутровом троне. Корону Андрогина опоясывал обруч из красного дерева; будто жук-древоточец выгрыз в нем таинственные руны.

Вздымая пыль, прибежала отара маленьких заблудших овечек: их привел с остальной свитой гигантский Андрогин на съедение корибантам, чтобы поддержать в них огонь жизни.

Время от времени среди существ, струившихся из невидимых уст, попадались фигуры восставших из могил – с забинтованными или как-то иначе закрытыми лицами. Становясь передо мной, они голодными очами всматривались в самое мое сердце, так что от ледяного страха цепенел мозг и кровь замирала в жилах – точно река, неожиданно перегороженная посреди русла исполинской скалой, сверзившейся с неба.

Миновала меня и женщина, чьего лица я не увидел вовсе: слишком быстро она его отвернула. Облаченьем ей служил плащ, сотканный из струящихся слез.

Процессия масок обтекала меня, танцуя и смеясь: я их ничуть не интересовал. Один только Пьеро задумчиво обернулся на меня и воротился назад. Встав прямо передо мной, он заглянул мне в лицо так, будто это зеркало, – и стал корчить такие гримасы, да так руками задорно махать, что я невольно стал ему подражать: то глазом подмигну, то плечом пожму, то губы трубочкой вытяну.

Но шута нетерпеливо оттесняют другие гости: все хотят узнать меня получше.

Ни у одного из этих новых существ, впрочем, нет определенных очертаний. Они – как жемчужные четки, нанизанные на скользкий шелковый шнур, как ноты на стане всеобщей мелодии, исполняемой незримым виртуозом.

Со мной уже говорила не книга. Говорил Голос. Он требовал чего-то от меня, но я не понимал, чего именно, как ни напрягался. Он пытал меня жгучими, неясными вопросами; и, хоть и произносил живые, весомые слова, был, однако же, мертв и беззвучен.

Каждый шум в нашем мире располагает набором отголосков – равно как и всякая вещь отбрасывает лишь одну большую тень, но много-премного маленьких. Голос был обделен всяческим эхом; все его отзвуки давным-давно развеялись и истаяли.

До самого конца дочитал я книгу – и все еще держал ее в руках, как вдруг показалось, будто, пытливо перелистывая, изучал я не бумажный фолиант, а собственный рассудок. Все изреченное Голосом я носил в себе всю жизнь – где-то на задворках, в зашифрованных и отчасти позабытых сигналах. До сегодняшнего дня это знание пряталось от разумения…

Я смущенно заозирался.

Где тот человек, что принес мне книгу? Уже ушел?..

Вернется ли он за ней, когда я ее отреставрирую?

Или мне самому придется ее доставить?

Но я не мог вспомнить, назвал ли клиент свой адрес.

Я силился воскресить в памяти его облик – все тщетно.

Как он был одет? Стар или молод? Какого цвета волосы? Борода – есть или нет?..

Ничего, ну совсем ничего не мог я вспомнить. Отдельные черты, какие я себе рисовал, расплывались бесследно, стоило попытаться мысленно «сшить» их в цельный образ.

Я закрыл глаза и надавил пальцами на веки. Внутренняя темнота не откликалась.

Тогда я встал посреди комнаты, уставился на дверь – так же, как когда он вошел – и представил: вот сейчас он поворачивает за угол, пересекает лестничную клетку, читает мою дощечку на двери: «Афанасий Пернат» – и заходит.

Пустой номер.

Его облик не вспомнился.

Я видел на столе книгу и старался представить себе хотя бы ту руку, что вынула ее из кармана и подала мне, но не мог даже вспомнить, была ли рука эта в перчатке, была ли она гладкая или в морщинах, имелись ли кольца на пальцах.

Тут мне кое-что пришло на ум – четкая, назойливая догадка; блажь, если угодно. Надев пальто и шляпу, я вышел на лестницу, спустился во двор. Медленно поднялся обратно – медленно, медленно, точно так же, как гость. Когда я отворил дверь, комната купалась в полумраке. Но как?.. Разве, когда я только что спустился во двор, не было еще очень светло?

Сколько времени я должен был простоять в колодце двора в раздумьях, чтобы время пролетело так быстро?

Я всего лишь попытался подражать походке и мимике незнакомца, но не смог их себе припомнить. На что я, собственно, рассчитывал – со своей-то пустой головой, с летописью мыслей столь же чистой, сколь только что изготовленный папирус? Чего я ждал?

Уж точно не того, что произошло дальше.

Моя кожа, мои мышцы, мое тело вдруг сами, без участия мозга, кое-что вспомнили.

Они повели себя так, как я не имел ни намерения, ни желания себя вести.

Мое тело будто вовсе не принадлежало мне!

Стоило мне сделать несколько шагов по комнате, как походка вдруг стала нескладной и чужой – как у человека, вот-вот готового опрокинуться навзничь.

Да, да, да, это была его поступь! Я точно знал: она как раз такая.

Тут же ко мне как бы «прилипло» чужое бритое лицо с выпяченными скулами и косо посаженными глазами. Хоть я ине мог себя видеть, я это чувствовал. «Это не я!» – рвался из груди испуганный крик, но связки не слушались. Рука сама собой нырнула в карман – и извлекла на свет Божий книгу… точь-в-точь как это сделал гость.

И вдруг я уже без пальто, без шляпы, сижу за столом – я, я, я, Афанасий Пернат.

Меня трепало от ужаса, сердце неистово колотилось, готовое разорваться. Фантомные персты, только что копавшиеся в моих извилинах, отцепились от моего существа, но до сих пор мне холодило затылок от их прикосновения.

Теперь я знал, каким был незнакомец. Я мог снова почувствовать себя на его месте, в любой момент – достаточно лишь захотеть. Но представить его, так, если бы он стал лицом к лицу со мной, я все еще не мог. Да и никогда не смогу…

Я понял, что он – негатив, незримая форма с непостижимыми очертаниями. Ежели я хочу воспринять его, мне нужно самому им стать, переняв его привычки и манеры.

В ящике моего рабочего стола валялась без дела жестяная шкатулка. Я решил, что в нее-то и спрячу книгу, – и только почувствовав, что временное умопомрачение отхлынуло, я вновь достану ее и возьмусь за реставрацию облупленной литеры «И».

Я взял книгу со стола – будто загреб горсть воздуха. Схватил шкатулку – то же самое «ничего». Будто ощущению надобно было пробраться длинным-предлинным тоннелем в глубокой темноте, прежде чем достаться моему сознанию; будто вещи удалены от меня на огромный временной промежуток – на целые годы, не иначе! – и принадлежат прошлому, уже давно мной отжитому!

Голос разносится в темноте: ищет меня, чтобы помучить жиром и камнем. Но он слеп. Его вотчина – чертоги сна; но пережитое мной только что – подлинно, и поэтому-то, чувствую я, он меня не заметил и все еще ищет в напрасной надежде.

Рядом со мной мерз студент Харузек, подняв воротник тонкого, сильно изношенного плаща. Я слышал, как от холода его зубы выбивают чечетку. «Еще простудится до смерти в этой холодной подворотне», – подумал я и пригласил его в свое жилище через дорогу. Но он отказался.

– Благодарю вас, мастер Пернат, – пробормотал он, дрожа, – к сожалению, у меня не так много времени… тороплюсь в город. К тому же мы оба промокнем до нитки, как только выйдем из-под арки. Даже пройдя несколько шагов! Ливень и не думает утихать.

Дождь заливал крыши и струился по фасадам домов, словно горькие слезы.

Выглянув немного из-под арки, я мог увидеть на четвертом этаже дома, по ту сторону переулка, свое окно; стекла сквозь дождь казались размякшими, тусклыми и бугристыми, словно извлеченные из тушек рыб плавательные пузыри. Сточные воды грязно-желтого оттенка заливали тротуары. Под аркой съежились прохожие, пережидавшие непогоду.

– А вон плывет букетик невесты, – вдруг произнес Харузек, показывая на увядший миртовый цвет, пронесенный мимо нас потоком. Кто-то позади громко засмеялся с его слов. Оглянувшись, я увидел старого, седого, дорого одетого господина с одутловатым лицом.

Харузек тоже стрельнул глазами через плечо и что-то тихо пробурчал.

От старика веяло чем-то отталкивающим. Я потерял к нему интерес и рассматривал выцветшие дома, ютившиеся друг к другу, словно раздраженные дождем старые клячи.

Как неуютно и убого смотрелись они – построенные будто безо всякой цели, скорее даже выросшие на этой бесприютной земле, как какие-нибудь сорняки.

К низкой каменной стене – единственной уцелевшей части старого длинного здания – прислонили их всех два или три столетия назад, беспорядочно, не принимая во внимание соседнюю застройку. Здесь – кособокая хибара со скошенным чердаком, там – неопрятного вида барак, смахивающий на оставшийся от сгнившего зуба «пенек». Кажется, что все они спят под нависшим мрачным небом; никто не догадается об их незримой жизни, о затаенной враждебности, порой излучаемой ими, когда осенний вечерний туман заползает в переулок и помогает им скрыть тихие, едва заметные проявления самобытности.

За весь прожитый здесь век я удостоверился – и никогда уже не разуверюсь, – что под покровом ночи эти дома оживленно ведут между собой тихие, потайные переговоры. Стены порой пронизывает непостижимая, едва ощутимая дрожь. Вспучивается черепица, гнутся со стоном водостоки – но мы равнодушно воспринимаем все это, не доискиваясь причины; наше чутье притупилось.

Часто снилось мне, будто я прислушиваюсь к призрачной жизни домов и со страхом и удивлением узнаю, что именно они являются настоящими негласными хозяевами улицы, могут делиться с ней своими жизнью и чувствами, а потом снова впитывать в себя. Днем они одалживают толику этой жизненной энергии жильцам, обретшим в их телах приют, а ночью – отбирают ее, не забыв назначить ростовщический процент. Пропуская через свое сознание этих чудных людей, обитающих здесь, словно тени, словно создания, не рожденные из лона матери, в своих помыслах и деяниях кажущихся беспорядочно слепленными воедино, я все больше склоняюсь к мысли, что эти сны таят в себе скрытую истину, наяву ускользающую – оставляющую после себя в душе лишь тоненький отголосок увиденной красочной сказки.

Тогда в моей памяти исподтишка снова всплывает легенда о Големе, искусственном человеке, которого когда-то здесь, в гетто, создал при помощи стихий один раввин, искусно постигший каббалу, а затем оживил его ради бездумного автоматического существования, уложив ему за зубы магическую тетраграмму[6].

И думается мне, что, как и тот Голем, что обернулся глиняной грудой в тот же миг, как ему вынули изо рта таинственные знаки жизни, так и все эти люди должны моментально упасть замертво, лишенные души, достаточно потушить в их мозгу какую-то крохотную искру – одно только неясное, безотчетное упование на что-то туманное, неопределенное.

Какого же вечного, незабываемого страха полны эти создания! Никогда не видишь их за работой, а все же с самой ранней зари они уже на ногах: бодрствуют и, затаив дыхание, ждут какого-то палача, что по ним никогда не приходит. От этого страха они могли бы даже начать пожирать друг друга, сильные – слабых, но город настолько отравил их, что больше не осталось такого слабого, на которого у них хватило бы смелости поднять руку.

– Вырожденцы, беззубые хищники – у них не осталось ни славы, ни силы, – медленно произнес Харузек и уставился на меня. Ему-то откуда известно, о чем я тут раздумываю? Да, верно говорят: иной раз мысли человека до того громки и сильны, что чуткое сознание без труда их уловит.

– И чем только живут?.. – задал я вполне риторический вопрос.

– Чем живут? – Харузек гоготнул. – Да тут полно богачей!

– Вот как? – с подлинным удивлением вопросил я.

Студент задрал голову к небу, затянутому свинцовыми тучами. Он будто не услышал моей реплики.

– Да как же это, богачи – и в таком убогом районе? – повторил я чуть громче.

Харузек окинул меня презрительным взором и ткнул пальцем в сторону лавки Аарона Вассертрума. Упругие струи дождя, бомбардируя развешанный по стенке хлам, счищали с него ржавчину и посылали вниз, к тротуару, похожие на кровь разводы.

– А взять хотя бы этого старьевщика Вассертрума! Он так богат, что выкупил себе в пользование треть этого гетто. Неужто вы не в курсе, мастер Пернат?

Я потрясенно развел руками. Аарон Вассертрум? Убогий старьевщик Вассертрум – и при таких-то деньгах?

– О, я его хорошо знаю, – с желчью в голосе вел дальше Харузек, будто только того и ждал вопроса. – Я и его сына знал, доктора Вассори. Слыхали о таком? Знаменитый окулист доктор Вассори! Еще год назад весь город увлеченно говорил о нем как о великом ученом. Тогда никто не знал, что он сменил фамилию, а раньше назывался Вассертрумом. Доктор охотно играл роль ученого мужа, далекого от светской жизни, а когда как-то зашла речь о его происхождении, скромно и растроганно намекнул, что его отец происходит из гетто, а сам он вынужден был ценой страданий и непомерных усилий прокладывать себе путь к свету науки от самых низов. Ага! Ценой страданий и непомерных усилий! Чьих страданий и чьих усилий? И с чьими средствами? Этого-то он и не сказал! Я знаю, при чем тут гетто! – Схватив мою руку, Харузек истошно потряс ее. – Мастер Пернат, я с трудом верю, что опустился до такой бедности. Я вынужден ходить полуголый, как бродяга. Сами гляньте! А я же студент-медик – образованный человек! – Он распахнул на себе пальто, и я с ужасом увидел, что на нем ни рубашки, ни брюк: глазам моим предстали голые мослы. – И таким нищим я был уже тогда, когда довел до краха ту бестию, того всемогущего, вседостойного доктора Вассори. До сих пор никто не догадывается, что это я, именно я его погубил… Все в городе думают, будто виноват во всем некий доктор Савиоли, будто бы это он разоблачил мошенничество Вассори и довел его до самоубийства. Но говорю вам: доктор Савиоли был лишь орудием в моих руках! Я сам придумал план, собрал все материалы, раздобыл улики и тихо, незаметно, камень за камнем расшатывал стены достатка доктора Вассори до тех пор, пока уже никакие деньги на свете, никакое гетто не могли предотвратить катастрофу. Для окончательного краха было достаточно лишь незначительного толчка… знаете, как… как при игре в шахматы. Щелкнешь пальцем по фигуре – она и свалится с доски. И никто не знает, что это я повалил Вассори! Старьевщику Аарону Вассертруму порой не дает спать ужасная догадка, что руку к сокрушению его сына приложил кто-то еще, кого он не знает, не может вычислить; не доктор Савиоли, но кто-то другой – и этот кто-то очень близок! Да, пускай Вассертрум и наловчился видеть сквозь стены, все же ему невдомек, что остались еще люди, способные в точности рассчитать, каким образом незримыми, длинными иглами с ядом можно пронзить все заслоны – не задев ни кирпичей, ни золота, ни замазанных там кладов – и вонзиться прямо в вожделенную артерию жизни!..

Прервав тираду, Харузек хлопнул себя ладонью по лбу и дико загоготал.

– Что ж, скоро я его просвещу. Аккурат в ту пору, когда старик возжелает отомстить Савиоли, якобы погубившему его кровинушку. Да, да, не раньше и не позже… Шахматный ход с моей стороны идеально взвешен и выверен, и на все возможные выпады Вассертрума у меня заготовлен убийственный контрвыпад – ныне и присно… Кто клюнет на условия моего гамбита – тот обречен, слышите, обречен! Он будет марионеткой в моих руках, что балансирует на ниточке… и эту нить один лишь я – да-да, я! – буду дергать.

Студент вещал, точно в тяжком бреду; я с ужасом разглядывал его.

– Что сделали вам Вассертрум и его сын, что вы их так ненавидите?

Харузек возбужденно отмахнулся:

– Оставим это! Спросите лучше, что погубило доктора Вассори. Может, поговорим об этом в другой раз? Дождь утихает… вы, верно, хотите, пожалуй, домой?

Он понизил голос, как вдруг успокоившийся человек. Я покачал головой.

– Вы слышали когда-нибудь, как нынче лечат катаракту? Нет? Я должен вам подробно объяснить, чтобы вы лучше меня поняли, мастер Пернат! Катаракта – тяжелое заболевание сетчатки глаза, приводящее к слепоте. Есть только один способ предотвратить недуг: так называемая иридотомия. Она заключается в удалении из радужной оболочки клиновидного фрагмента. Неизбежное следствие вмешательства – значительный упадок зрения, который сохраняется на всю жизнь, но хоть так удается затормозить развитие полной слепоты. Но у диагностики катаракты есть свои особенности… иногда, особенно в начале болезни, самые яркие симптомы как бы исчезают. Тогда врач, даже если не обнаруживает вовсе признаков, все же не может с уверенностью утверждать, что его предшественник непременно ошибся, дав такой диагноз. Если иридотомия все же сделана – ее можно провести и на больном, и на здоровом глазу, – то уже невозможно установить, была катаракта или нет. Вот на этих и других моментах и выстроил доктор Вассори свой гнусный план! Множество раз, особенно у женщин, он диагностировал катаракту там, где речь шла о невинном ухудшении зрения. Лишь бы сделать операцию, не стоившую ему усилий, зато стоящую немало денег. Жертвы сами шли к нему в руки – ему не требовалась даже та отвага, коей отличается самый простой домушник, чтобы обобрать их! Понимаете? Гаденыш воровал, ничем не рискуя! Кучей сфальсифицированных публикаций в медицинских журналах Вассори сумел создать себе славу выдающегося специалиста, ему даже удалось напустить туману на своих коллег-врачей, слишком доверчивых и благородных, чтобы распознать его обман. Логично, что к нему в поисках исцеления потянулись табуном пациенты. Едва кто-то с незначительными нарушениями зрения обращался к нему за консультацией, доктор Вассори сразу брался за воплощение своего коварного плана. Сначала он, как это заведено, собирал анамнез, но на всякий случай тщательно записывал лишь те ответы, которые свидетельствовали в пользу катаракты… осторожно выяснял, что за диагнозы ставились врачами до него… в разговоре как бы мимоходом замечал, что его настойчиво приглашают за границу на важный научный симпозиум и отправляться надо уже завтра. При дальнейшем осмотре глаза с помощью пучка электрического света он старался причинить пациенту как можно больше боли. И все это – с умыслом! Все – с умыслом!

– С умыслом, – эхом повторил я.

– Именно! Когда по завершении осмотра пациент с тревогой в голосе спрашивал, есть ли повод волноваться, доктор Вассори делал свой первый ход на шахматной доске. Он садился напротив больного, выдерживал минутную паузу и размеренным, громким, хорошо поставленным голосом произносил сакраментальную фразу: «Полной слепоты не избежать уже в ближайшее время». Кому-то от его слов становилось дурно, кто-то ударялся в слезы. Лишиться зрения – это ведь лишиться вообще всего! Когда несчастная жертва хватала доктора Вассори за колени и вопрошала, неужели, ради бога, ничем в целом мире нельзя помочь – этот упырь, этот гаденыш делал новый ход на шахматной доске: сам становился Всемогущим Господом! Все, все на свете, мастер Пернат, лишь игра в шахматы! Вот что он говорил первым делом: «Экстренная операция – пожалуй, единственное спасение». Вторым делом он, поддавшись какому-то полупохотливому тщеславию, принимался расписывать «случаи из практики», которые – вот так удача! – имели невероятно сильную схожесть со случаем окучиваемого пациента. Он рассказывал, как многие больные именно ему обязаны сохранением зрения – и все в таком духе… Хмель славы от того, что его почитают чуть ли не каким-то высшим существом, в чьи руки вложены счастье и горе людей, кружил этому отродью голову. Беспомощная жертва, ошарашенная известием, с сердцем, переполненным жгучих чаяний, с орошенным холодным потом лбом не отваживалась прервать его тираду: чтобы, не дай бог, не прогневить его, того единственного, кто способен помочь. Словами, что к операции он, к сожалению, сможет приступить только через несколько месяцев, как вернется из научной командировки, доктор Вассори заканчивал свою речь. «Вдруг повезет, – говорил он, – в таких случаях остается только надеяться на лучшее, вдруг еще и тогда не будет поздно»…

– И тут больной в ужасе вскакивал, крича, что ни при каких обстоятельствах даже дня ждать не хочет, и умолял посоветовать другого окулиста, способного прооперировать? – уточнил я, понимая, к чему клонит Харузек.

– Ну да, разумеется! Доктор Вассори в глубокой задумчивости мерил шагами кабинет, озабоченно морщил лоб и в конце концов со скорбным придыханием говорил, что другой врач непременно будет исследовать глазное дно с помощью электрического света. Пациент уже и сам знает, насколько это больно, а повторное облучение может только навредить… Да и среди хирургов редко кто владеет необходимым навыком. Так или иначе, врач заново может обследовать глаз лишь по истечении долгого времени, дав успокоиться зрительному нерву. Хирургическое вмешательство откладывается…

Харузек сжал кулаки.

– На языке шахмат это называется вынужденным ходом, дорогой мастер Пернат. И то, что происходило дальше, тоже – вынужденные ходы. И так – пункт за пунктом… Люди, доведенные до отчаяния, умоляли доктора Вассори сжалиться, отложить хоть на день свою поездку и самому провести операцию. Ибо речь шла о большем, чем близкая смерть. Речь шла о невыносимом страхе, остужавшем сердце, страхе в любой момент ослепнуть – что может быть страшнее этого! Чем отчаяннее упирался и жаловался этот монстр – мол, какой сильный вред нанесет его репутации отсрочка поездки, – тем больше денег ему предлагали. Если сумма гонорара виделась доктору достаточно высокой, он поддавался уговорам, в тот же день – чтобы случайность не помешала его планам – нанося обоим здоровым глазам жертвы непоправимый вред. Отныне человек был обречен на пожизненную муку: смотреть на мир будто сквозь тусклое стекло. Преступление без единой улики! Благодаря операциям на здоровых глазах доктор Вассори сумел не только приумножить славу непревзойденного целителя, которому каждый раз удается остановить слепоту, но и удовлетворить безумную жажду денег и тщеславно потешиться, когда доверчивые души, пострадавшие физически и финансово, смотрели на него как на благодетеля и величали спасителем.

– Да уж, подлый человек! – согласился я, искренне негодуя.

– Только тесно связанный с гетто, знакомый с его ухищрениями, с детства привыкший жить, как паук, постоянно держащийся настороже тип… тот, кто знает в городе всех и ко всякому может залезть в карман… только такой вот псевдопровидец мог столь долгое время водить всех за нос. Не вмешайся я, так бы он и обстряпывал свои черные дела до самой старости и ушел бы потом на заслуженный отдых – со всеми почестями. Охотно верю – его бы еще ставили в пример молодым врачам… и только Божий суд призвал бы эту гнусь к ответу. Но я ведь тоже из гетто… здешнее коварство – и у меня в крови… потому-то я его и сразил – как молния в ночи, как незримый рок. Молодому Савиоли принадлежит заслуга в разоблачении Вассори, но это я стоял у него за спиной и собирал факт за фактом, пока не наступил день, когда рука закона ухватила господина окулиста за запястье. Но эта погань и тут умудрилась вывернуться – покончив с собой! Ну, хоть так! Словно рядом с ним стоял мой двойник и направлял его руку – он лишил себя жизни, выпил амилнитрит из колбы, оставленной мной умышленно на всякий случай в его ординаторской, когда однажды я сам уговаривал его поставить мне очередной ложный диагноз глаукомы, умышленно и страстно желая: пусть этот амилнитрит нанесет ему последний удар. В городе ходили слухи, что его постиг апоплексический удар. Отравление парами амилнитрита способно нарисовать такую клиническую картину… но в любом случае и дураку было ясно, что на самом деле с ним стряслось. – Харузек рассеянным взглядом уставился в одну точку, как будто углубился в некие важные думы, потом вновь потряс пальцем в сторону лавки Аарона Вассертрума.

– Теперь он один, – пробормотал он, – один-одинешенек, наедине со своей алчностью и с этой… с этим… манекеном из воска!

Сердце мое тревожно сжалось. Я испуганно взглянул на Харузека.

Не бредит ли он? Не иначе как болезнь ума заставляет его нести околесицу.

Да ведь наверняка!.. Наверняка ему все это пригрезилось! Та ужасающая правда об окулисте, какую он мне выложил, – почти наверняка морок, навеянный чахоткой. А у этого Харузека, шастающего под дождем в плаще на голое тело, скоро в терминальную форму и без того серьезная болезнь войдет…

Я хотел было отвлечь студента, развеселить какой-нибудь шуткой, направить мысли в другое, не такое безысходное русло – однако не успел и слова вымолвить, как в памяти моей, словно озаренное внезапной вспышкой молнии, возникло лицо Аарона Вассертрума с заячьей губой и выпученными рыбьими глазами. Кто еще тогда мог ждать снаружи?..

Ах, Савиоли! Доктор Савиоли! Да-да, именно это имя под великим секретом шепнул мне на ухо кукольник Цвах, похваляясь юным благовоспитанным жильцом, арендовавшим его студию…

Растревоженный, я уже открыл было рот, чтобы поведать Харузеку о странном случае, приключившемся со мной на днях, но хилого студента вдруг сотряс столь сильный приступ кашля, что он едва не опрокинулся наземь. Я замер, не ведая, что делать, и лишь оцепенело смотрел, как Харузек, судорожно цепляясь за облупившиеся стены арки, вышел под вновь зарядивший дождь и, с трудом обернувшись, кивнул мне на прощанье.

И все-таки он рассказал мне правду!

В его словах не чувствовалось пустой блажи умирающего. Будто бесплотный дух зла, денно и нощно шастающий по улицам этого города в поисках физического воплощения, прошел мимо меня – незаметный для глаза, но вполне ощутимый душой. Порой обуревает он того или иного грешника, а нам и невдомек – списываем все на рябь воздуха, игру света, смог. А потом только весть об очередном ужасном преступлении или даже целом зловещем заговоре доходит до нас, указывая на то, что дьявол указал на жертву – и назначил палача.

И, верю, открылась мне вдруг сокровенная сущность этих кровожадных призраков, обступающих нас со всех сторон: некая грубая сила протаскивает их сквозь наше бытие – совсем как тот увядший миртовый цвет, плывущий по сточной канаве.

Мне показалось, будто окружающие дома взирают на меня с необъяснимой злобой. Ворота – разинутые черные пасти без языков; глотки в недрах вибрируют, готовясь родить сокрушительный вопль, пронимающий губительным ужасом все естество…

Что еще напоследок сказал студент о старьевщике? Я шепотом повторил его слова. Кого он имел в виду, говоря о кукле из воска? Верно, какое-то образное выражение – из тех парадоксальных метафор, к коим студент Харузек питал страсть. Собеседники обычно знай себе смеялись над его манерой выражаться, но лишь до тех пор, пока абсурдные сравнения и обобщения не принимали, хоть бы и в ярком свете дня, зримые воплощения – до того непотребные и фантастичные, что тут уже делалось не до смеха.

Я перевел дыхание, чтобы успокоиться и отогнать страх, навеянный рассказом. Чуть пристальнее присмотрелся к людям, ютившимся вместе со мной в подворотне. Подле меня стоял одутловатый старик – тот самый, что посмеялся над репликой про букетик. На нем были черный длинный сюртук и перчатки. Своими выпученными глазами он дотошно изучал ворота противоположного дома. Я невольно проследил за его взглядом и заметил, что он прикован к рыжей Розинe: она стояла напротив, улыбаясь, как и почти всегда.

Старик явно пытался привлечь ее внимание; и было видно, что Розина это понимает, но строит из себя неразумеющую. Наконец он не выдержал и вороватым шагом пересек улочку – забавно, с грацией большого черного резинового мяча перепрыгивая через лужи. Его, очевидно, здесь все знали, ибо отовсюду посыпались ремарки в его адрес. Босяк позади меня в красном плетеном шарфе, в синем военном картузе и при самокрутке, начиненной «Вирджинией»[7], за ухом гримасничал у корпулентного мужчины за спиной, однако смысла тех кривляний я не понимал.

Я понял только, что в еврейском квартале старика называли «масон»: на их жаргоне кличка эта применялась к человеку, охочему до незрелых подростков обоего пола и, в силу обширных связей, совершенно не боящемуся полиции.

Через минуту фигура Розины растворилась в темноте за воротами.

Мы открыли окно, чтобы выветрить табачный дым из моей крошечной комнатки.

Холодный ночной ветер пробрался внутрь, налетел на скудные пальто, висевшие на дверях, и они тихо заколыхались туда и сюда.

– Достойный головной убор Прокопа вознамерился улететь себе прочь, – молвил Цвах, показывая на большую шляпу музыканта, чьи широкие полы трепетали, как черные крылья.

Иешуа Прокоп весело подмигнул.

– Вольная птаха, – пробормотал он, – эта черная шляпа…

– Рвется до «Лойсичека», на танцульки… – молвил свое слово Врисландер.

Прокоп засмеялся, отбивая рукой такт под тонкий плач зимнего ветра над крышами. Потом он снял со стены мою старую, разбитую гитару, сделал вид, будто играет, и бравурно затянул писклявым фальцетом известную блатную песенку:

– Жил на свете Хаим, никем не замечаем, алте шмотес Хаим продавал…

– А быстро это ты наблатыкался в языке прохиндеев из гетто! – похвалил Врисландер, смеясь и тут же подхватывая куплет: – Хаим, гениг шойн, лавочку закрой, нам самим бы сбыть здесь самопал…

Хором Прокоп и Врисландер завели:

– Ай-ца, гоп-ца, а вот такое житье, ай-ца, гоп-ца – да вот такое бытье…

– Такие потешные частушки ежевечерне гнусавит у Лойсичека мишигене[8] Нафталий Шафранек в зеленых очках, а ему подбрасывает новые куплеты, подыгрывая на аккордеоне, расцвеченная бабеха, – объяснил мне Цвах. – Нужно нам как-нибудь сходить вместе до той кнайпе[9], мастер Пернат. Может, немного погодя, когда допьем этот пунш… что думаете? По случаю вашего очередного дня рождения!

– Да, да, пойдем с нами, – подхватил Прокоп, закрывая окно. – Такое стоит увидеть!

Далее мы пили горячий пунш, погрузившись в собственные размышления.

Врисландер выстругивал деревянную куклу-марионетку.

– Вы нас целиком отрезали от внешнего мира, Иешуа, – прервал тишину Цвах. – С тех пор как вы закрыли окно, никто и слова не произнес…

– Когда перед тем качались пальто, я лишь подумал о том, как это странно, когда ветер шевелит неживые вещи, – торопливо ответил Прокоп, словно извиняясь за свое молчание. – Какой причудливый вид имеют мертвые предметы, вдруг приведенные в движение! Разве нет? Как-то видел на безлюдной площади, как бешено кружили и скакали друг за другом, как в смертельной битве, лоскуты бумаги, хотя я не чувствовал ни единого порыва ветра, ибо схоронился за стеной дома. Потом лоскуты будто успокаивались, но через мгновение снова вскакивали и мчались, беснуясь, сбивались кучей в закоулке между домами, а потом заново рассеивались и в конце концов канули где-то за углом… Лишь толстая газета не поспевала за ними – остервенело билась на мостовой, будто задыхалась, хватая бумажным ртом воздух. Смутное подозрение зародилось тогда во мне, что и мы, живые существа, чем-то похожи на эту газету. Может, и нами играет невидимый, непостижимый «ветер», гонит нас, куда захочет, а мы, наивные, верим, будто сами руководствуемся свободной волей? А что есть жизнь, как не таинственный вихрь? Ветер, о котором говорится в Библии: знаешь ли ты, откуда он приходит и куда идет[10]? Разве не снится нам иногда, будто мы погружаемся в водную глубь и ловим там серебряных рыбок? На самом же деле то лишь холодный порыв ветра касается наших рук…

– Прокоп, вы сейчас говорите ну прямо как Пернат! Что это с вами? – Цвах пытливо уставился на музыканта.

– Это история книги Иббур вдохновила его на такие размышления. Жаль, вы поздно пришли и не слышали рассказа о ней, – молвил Врисландер.

– История книги?

– Собственно, история одного странного мужчины, ту книжку принесшего. Пернат не знает ни его имени, ни где он обитает, ни чего он хотел. И хотя внешность того мужчины должна была бы очень бросаться в глаза, Пернат не может его описать…

Цвах встрепенулся.

– Очень странно, – отозвался он. – Незнакомец без бороды, косоглазый?

– Возможно, – ответил я. – А хотя… хотя… точно ведь, он! Вы его знаете?

Кукольник покачал головой.

– Нет. Просто он напоминает мне Голема.

Художник Врисландер опустил руку с резцом.

– Голема? Я слышал много разговоров о нем. Вы что-нибудь знаете о Големе, Цвах?

– Кто может сказать наверняка, будто что-то знает о Големе? – Цвах пожал плечами. – Он принадлежит к сфере легенд, покуда в один прекрасный день на улицу не выплеснутся события, которые вдруг снова оживят его. Тогда какое-то время только и разговоров будет, что о нем, конечно же. Слухи разрастутся до неслыханных размеров, станут крайне дикими и преувеличенными – и в конце концов сами рассыплются в прах от собственной дикости. Говорят, эта история тянется где-то с семнадцатого века. По предписаниям ныне забытых текстов первичной каббалы, один раввин сотворил искусственного человека, прислужника, так называемого Голема. Тот должен был помогать ему звонить в колокола в синагоге и выполнять всяческую черную работу. Однако настоящим человеком Голем не стал. Тупое, полусознательное существование теплилось в нем, да и то лишь днем. Благодаря цидулке[11], вложенной за зубы, он притягивал к себе свободные космические силы Вселенной. И когда как-то перед вечерней молитвой раввин забыл вынуть у него изо рта запись имени божьего, Голем впал в неистовство и метался по темным улицам города, разрушая все на своем пути, пока раввин не перехватил его и не разрушил. От Голема ничего не осталось – всего-навсего маленький глиняный холмик. Его до сих пор показывают в старой синагоге.

– Того раввина пригласили как-то к кайзеру во дворец, чтобы он оживил мертвецов, – встрял Прокоп. – Говорят, он пользовался при том Laterna magica, волшебной фонарью…

– Да конечно же, какое нелепое объяснение не найдет одобрения среди современных ученых мужей! – невозмутимо вел дальше Цвах. – Laterna magica! Будто кайзер Рудольф, всю жизнь увлекавшийся магическими вытребеньками, не уразумел бы этакого грубого мошенничества… Я, правда, точно не знаю сути легенды о Големе, однако все-таки что-то, не подверженное смерти, до сих пор обитает в этой части города и тесно с ней связано. Вот в чем я уверен. Из рода в род здесь обитали мои предки, в гетто, и, пожалуй, никто из ныне живущих не располагает такими давними, простирающимися в глубину веков сведениями о периодических появлениях Голема, как ваш покорный слуга!

Цвах примолк, задумавшись о прошлом. Глядя, как он сидит за столом, подперев свои розовые, еще совсем молодые с виду щеки, диссонировавшие с седыми висками, я невольно сравнивал кукольника с застывшими лицами-масками его марионеток: он часто мне их показывал. На удивление похожими они были. То же выражение, те же черты лица.

«Есть на свете вещи, неотъемлемые друг от друга, – подумал я. – Вот, скажем, простая судьба Цваха. Мне кажется нереальным, ужасным даже, что такой человек, как он – вполне знатных кровей, воспитанный, готовый к карьере артиста, – обратился в ветхий сундук на ножках, набитый марионетками. Теперь волочится по ярмаркам, заставляя кукол, еще его пращурам обеспечивавших нищенское прозябание, выделывать коленца и играть скупые на всякую интригу сценки».

Старик, видать, попросту не может без них, а они – без него: куклы живут его жизнью, ну а когда им приходится расставаться, они поселяются в его мыслях и до тех пор лишают своего несчастного владыку покоя и сна, покуда тот не вернется к ним. Потому-то, думаю, старик и относится к деревянным человечкам с такой отеческой любовью и просиживает допоздна, выдумывая своим привередливым щеголям и кокеткам новые наряды, которые сам же и шьет из блестящей мишуры и сверкающих блесток.

– Цвах, что же вы приумолкли? Мы все с таким интересом слушали вас… – окликнул Прокоп старого кукольника, взглянув на Врисландера и на меня, будто испрашивая нашего согласия.

– Не знаю, с чего и начать, – задумчиво молвил старик. – История о Големе трудно поддается пониманию… вот, взять Перната: доподлинно знает, каким на вид был гость, но не может его описать. Примерно каждые тридцать три года на наших улицах происходит одно событие, будто бы ничем не примечательное и все же нагоняющее ужаса, и нет ему ни объяснения, ни оправдания. Итак, периодически какой-то странный мужчина азиатской наружности – безбородый, с желтоватого цвета лицом, в старомодном, наглухо застегнутом сюртуке – покидает ровной, но странно нетвердой походкой, будто с минуты на минуту готов упасть, дебри улочки Альтшульгассе. Пройдет этот тип по всему нашему еврейскому околотку, да потом вдруг раз! – исчезает. Слышал, обычно он просто заворачивает куда-нибудь за угол, а там уж и нет его… Одни говорят, он делает круг и возвращается к тому же дому, откуда вышел, к старинному дому вблизи синагоги. Другие, охочие до сенсаций, утверждают, что видели, как он, вывернув из-за угла, шествовал им навстречу. Его фигура им явилась отчетливо, но постепенно она терялась, как силуэт человека, направляющегося вдаль, а потом и вовсе исчезала. Шестьдесят шесть лет назад его появление подняло, видно, особо большой переполох, ибо припоминаю: когда я еще был совсем мальчишкой, одно здание на Альтшульгассе обыскали сверху донизу. Так вот, в том доме, как установили, существовала одна горница с решетками на окнах, у коей ни входа, ни выхода не было. Во всех окнах жильцам велели вывесить белье – и выявили, значит, эту комнату-могилу… Ну а поскольку дверь туда обнаружить так и не удалось, то не придумали ничего лучше, как спустить с крыши веревку… Никогда не забуду: нашелся смельчак, полезший по ней вниз, чтобы, повиснув меж небом и землей, заглянуть в эту горницу снаружи! Однако ж, едва он приблизился к зарешеченному окну, веревка оборвалась, он грохнулся прямо на булыжную мостовую и не собрал костей. Как шумиха поулеглась, любопытный народец решил вновь повторить попытку, но вот незадача: судили эти активисты тогда, рядили, какое именно окно им требуется, спорили-спорили да в итоге и переругались… и дело с концом.

– Поразительно, – откликнулся я.

– Да это-то еще пустяки. Я сам встретился с Големом впервые в своей жизни где-то тридцать три года назад. Он шел мне навстречу проходным двором, мы еле разминулись… До сих пор не ведаю, что произошло тогда со мной. Не каждый день, видит бог, человек сталкивается с мифической тварью! Но еще до того, как осознал, что смотрю прямо на него, клянусь, я самым нутром прочувствовал: вот он, это он! В тот же миг кто-то вынырнул из темноты подворотни и быстро прошагал мимо меня. А еще секунды через две хлынула мне навстречу толпа – лица сплошь бледные, взволнованные – и осыпала вопросами: видел ли я, куда он пошел?

– И вы видели? – спросил я.

– Я что-то им отвечал… и чувствовал, что язык мой не может остановиться, хотя до того был все равно что к нёбу прилипший. Я просто был ошеломлен, что еще мог двигаться, и тут до меня дошло: какую-то долю минуты, приходящуюся на удар сердца, я был в полном остолбенении. Я часто и долго размышлял о Големе, и мне казалось, что я ближе всего к истине, когда говорю, что в жизни у каждого пражского поколения обязательно есть такой момент, когда весь еврейский квартал сотрясает некий психический недуг. С целью, нам недоступной, он цепляет живые души и, как мираж, оживляет перед их глазами существ, живших, может быть, несколько столетий тому назад – и жаждущих нового воплощения. Может, это существо все еще ходит среди нас, но мы его не замечаем. Вот же ведь – мы не слышим звука камертона, пока не ударим по нему. Возможно, Голем – художественное произведение души без участия сознания, произведение, образующееся, как кристалл, при переходе жидкостей или газов в твердь, но сообразно своим законам… Кто его знает? Кто разберет? Если в душные дни воздух насыщен электричеством и напряжение перерастает в грозу, так почему невозможно, чтобы и бесконечное сгущение одних и тех же мыслей, травящих атмосферу в гетто, кончалось внезапным, резким разрядом, душевным взрывом – взрывом, бьющим по нашему одурелому сознанию лучом направленного света? Так и рождается в природе молния, а здесь, у нас – призрак Голема, массовое наваждение… и ничего удивительного, что все люди видят его одинаково: все мы из одной глины…

Как в природе иные явления предупреждают об ударе молнии, так и здесь – жуткие знамения предвещают грозное вторжение фантома в реальный мир. Отшелушенная краска со старой стены приобретает подобие человеческой фигуры; в морозных узорах на оконном стекле прорисовываются черты застывшего лица. Пыль с потолка сыплется как-то не так – и пробуждает у недоверчивого наблюдателя подозрение, будто скрытой рукой водит разум без тела, сбрасывает эту труху вниз – и втайне забавляется, пытаясь воссоздать какие-то конкретные образы. Смотрит глаз на обычную ткань или складки кожи, а ум уже чувствует, что у него обнаружился непонятный дар видеть везде подозрительно многозначные формы, имеющие в наших снах огромный смысл. И через все попытки скопившихся у нас мыслей опрокинуть барьер повседневности красной нитью идет неизменное и тяжкое осознание: наше сокровенное «я» истощается умышленно, но вопреки нашей воле и с одной только целью – чтобы призрак стал пластичным, принял нужные облик и форму.

Вот послушать Перната: тот сказал, что встретил человека без бороды, с раскосыми глазами. Предо мною тут же предстал Голем, каким я видел его всего один раз. Он вырос передо мной будто из-под земли! На мгновение меня охватил невнятный, притупленный страх, что опять что-то пугающее и необъяснимое будет угрожать нам, – тот самый ужас, испытанный мной еще в детстве, когда я узнал о существовании Голема. Помню случай – с тех пор уже где-то шестьдесят шесть лет прошло… Дело было однажды вечером, когда к нам пришел с визитом жених моей сестры, дабы согласовать с семьей день свадьбы. Мы устроили обряд отливки оловом[12]– так, забавы ради. Я стоял, разинув рот, не понимая смысл действа, и в незрелом моем мозгу отпечаталось, что все это как-то связано с Големом, ведь о нем мне частенько рассказывал дед. Казалось, дверь вот-вот откроется – и войдет он, кошмарный глиняный гость. Моя сестра вылила расплавленное олово в воду и весело надо мной посмеялась: уж очень я тогда разволновался. Дряблыми дрожащими руками мой дед выловил блестящий кусок олова и поднес его к языку свечи – всех вдруг охватило волнение. Начали громко спорить, перебивая друг друга; я хотел подобраться поближе, но меня оттеснили. Позже, когда я подрос, отец рассказал мне, что расплавленное олово застыло в форме небольшой, но однозначно узнаваемой головы – гладкой и круглой, будто отлитой в форме, – и была эта голова так похожа на голову Голема, что все страшно перепугались.

Мне приходилось не раз иметь беседу с архивариусом Шемаей Гиллелем, следящим за сохранностью фондов Староновой синагоги[13]. Есть там и пресловутая глиняная фигура эпохи кайзера Рудольфа. Так вот, весьма преуспевший в каббале архивариус считает, что этот грубо слепленный истукан является, как и запомнившаяся мне свинцовая голова, одним из прежних предвестников Голема. А загадочный незнакомец, расхаживающий по улицам, – видимо, лишь призрачный образ, вызванный к жизни творческой мыслью средневекового раввина еще до воплощения в материальную форму. С тех пор, постоянно соблазняемый нуждой к материализации, образ этот появляется вновь через определенные промежутки времени, при том же самом астрологическом расположении звезд, при коем впервые был создан. Покойная жена Гиллеля тоже столкнулась лицом к лицу с Големом – и тоже, как я, словно остолбенела, пока находилась подле этого загадочного существа. И знаете что? Она была вполне уверена в том, что это могла быть только ее собственная душа. Выйдя из тела, она встала на мгновение против нее – и в обличье Голема заглянула ей в лицо. Несмотря на отчаянный ужас, овладевший ею тогда, она ни на секунду не потеряла уверенности в том, что тот посторонний мог быть всего-навсего частицей ее собственного «я».

– Непостижимо, – задумчиво пробормотал Прокоп.

Художник Врисландер тоже погрузился в глубокие раздумья.

Вдруг в дверь постучали. В комнатку вошла старая женщина, которая каждый вечер приносила мне воду и все, в чем я нуждался, поставила на пол глиняный кувшин – и молча удалилась. Мы все встрепенулись, словно только что пробудившись, оглядели комнату – но еще долго никто не проронил ни слова. Будто вместе со старухой в дверь проскользнуло что-то новое, к чему еще предстоит привыкнуть.

– Ага! А вот у рыжей Розины тоже такой образ: никак не отделаешься, все время так и встает перед глазами, – выдал ни к селу ни к городу Цвах. – Этот оскал, примерзший к лицу, я наблюдаю всю жизнь. Сперва бабка, потом мамка! Всегда одно и то же лицо, хоть бы какой черточкой отличались! Все на одно имя – Розины. Будто одна Розина переходит в другую до бесконечности…

– Разве Розина – не дочь старьевщика Аарона Вассертрума? – спросил я.

– Говорят такое… – ответил Цвах. – Но Аарон славится своей плодовитостью. У него что сыновьям, что дочерям учету нет. Об отце Розининой матери тоже ничего не известно, да и сама она незнамо куда делась… родила в пятнадцатилетнем возрасте, с тех пор девки не видели. Пропажу, насколько припоминаю, связывали с одним убийством, совершенным из-за нее в этом же доме. Тогда она, совсем как теперь – ее дочь, заморачивала головы подросткам. Один из них до сих пор жив – частенько вижу его, но имени не помню. Другие вскоре поумирали: думаю, это она досрочно свела их в могилу. С той поры, надо сказать, я помню лишь разрозненные эпизоды. Вроде как выцветшие фотографии, порой всплывают они в памяти. Жил тогда один шлемазл[14], волочился от кнайпы к кнайпе, за пару крейцеров вырезал для посетителей фигурки из черной бумаги. Бедняге все наливали. Когда же он напивался в дым, то впадал в лютую тоску и, ревя в три ручья, вырезал один-единственный острый девичий профиль – покуда всю бумагу не истрачивал. Я уж и позабыл теперь, из чего тогда заключали, что он еще почти ребенком без памяти влюбился в некую Розину, очевидно, бабушку нашей Розины… по моим прикидкам, речь таки шла о бабушке нашей Розины… – Цвах замолчал и устало откинулся в кресле.

«Судьба в этом доме кружит кругом, всегда возвращаясь к одной точке», – подумалось мне, а перед глазами встала однажды увиденная отвратительная картина: кошка, которой снесло полголовы, остервенело кружилась на одном месте, покуда не преставилась.

– Теперь – голова! – услышал я вдруг звонкий голос художника Врисландера. Он вынул из кармана круглый кусок дерева и начал вытачивать. Утомление тяжко давило мне на веки, и я отодвинул свое кресло поглубже в тень комнаты. Вода для пунша булькала в чайнике, и Иешуа Прокоп наполнил стаканы по новой. Тихая ночная музыка неслась к нам сквозь притворенное окно. Иногда воздушные мелодии терялись, потом снова напоминали о себе – в зависимости от того, заносил ли их к нам ветер или растрачивал по дороге.

Минуту спустя музыкант предложил мне тост. Я ничего ему не ответил. Все мускулы в моем теле расслабились, и даже привести в движение губы казалось делом пустым.

Я, похоже, засыпал – до того сильный, нутряной покой овладел моим телом. То и дело приходилось щуриться на блестящий ножик Врисландера, упорно срезавший с деревянной болванки маленькие куски, просто чтобы удостовериться в собственном бодрствовании.

Где-то далеко гудел голос Цваха, продолжавшего травить разные дикие байки про марионеток и смаковать нюансы придуманных им для кукольного театра сюжетов. Зашла речь и о докторе Савиоли – и знатной даме, супруге одного аристократа, наносящей этому доктору тайные визиты в съемной студии. Снова пред мысленным взором без всякой на то охоты выкристаллизовался сардонический, самодовольный лик Аарона Вассертрума. «Не поделиться ли этим с Цвахом, – подумал было я, – не рассказать ли ему». Стоило ли оно того? Едва ли. Да и рассказчик из меня, как выяснилось, – так себе…

Вдруг все трое у стола внимательно посмотрели на меня, и Прокоп громко сказал:

– Он спит.

В силу странной интонации это прозвучало почти как вопрос.

Они продолжали беседу, понизив голос, и я понял, что речь идет обо мне.

Резец Врисландера плясал в руках, ловил свет от лампы и бросал острые отблески мне прямо в глаза. Мне послышалось слово «…обезумел», и я стал прислушиваться к разговору.

– Не стоит при Пернате обсуждать Голема, – с укором в голосе молвил Иешуа Прокоп. – Когда он упомянул книгу Иббур, никто из нас и слова не проронил, никому и в голову не пришло его расспрашивать. Бьюсь об заклад, ему это все приснилось.

– Ваша правда, – согласился Цвах. – Развивать при нем эти темы – все равно что идти к сухому, ветхому сараю, набитому деревянным хламом, с факелом в руке. Одной искры тут хватит, чтобы огонь вспыхнул до небес.

– И долго Пернат лежал в сумасшедшем доме? Жаль его, еще и сорока нет…

– Этого не знаю. Я даже представления не имею, откуда он и что делал раньше. По внешности, стройной осанке и острой бородке можно подумать, что перед нами – француз знатных кровей, прямиком из прошлого века. Много лет назад один старый знакомый врач попросил меня побеспокоиться о нем, подыскать ему маленькое жилище в нашем квартале, где бы его никто не знал и не допекал расспросами о прежней жизни. – Цвах взглянул на меня с отеческой добротой. – С тех пор он и живет здесь: реставрирует антиквариат, делает камеи из драгоценных камней. Неплохо зарабатывает на жизнь этим. К его счастью, он все свои навязчивые идеи позабыл. Только никогда не расспрашивайте Перната о чем-то, что способно разбередить старые раны. Об этом не раз просил меня старый врач! «Знаете, Цвах, – говаривал он, – особым методом, приложив немало усилий, мы как бы замуровали в нем болезнь. Будто огородили – как огораживают места, где произошло бедственное событие, с коими связаны злосчастные воспоминания».

Слова кукольника пали на меня, как нож мясника на шею беззащитной скотины. На сердце тут же заскребли кошки. Вот уже долгий срок я томился от мучительного парадокса – от чувства, будто я, обделенный чем-то важным, до середины жизненной дороги добрел на автомате, как сомнамбула, по самому краешку пропасти. Но до этого момента я не знал, чем это можно объяснить. А ларчик открывался просто – и содержимое у него оказалось неприглядное. Мне нередко являлся сон, будто я заперт в каком-то здании с протяженной анфиладой запертых от меня комнат… я мало что помнил о своей молодости, а из того, что помнил-таки, – очень немногое понимал… оказалось, я просто чокнутый! И меня «особым методом» изолировали от травмирующего опыта: заперли все, что могло травмировать, во «внутренних покоях», а самого забросили, как безродного космополита, в чужеродную клоаку гетто.

И память, наверное, уже никак не восстановить…

Стало ясно, что ключи от всех моих поступков и мыслей остались в той, другой жизни, отнятой у меня. Я – саженец в новом горшке или ветка, приживленная на неродной ствол. И даже если удастся мне напряжением подсознательных сил взломать замок на той гробнице в моем мозгу – где гарантия, что запертые там демоны не учинят надо мной нечто страшное?..

История о Големе, рассказанная Цвахом, вдруг отозвалась в голове зловредным эхо. Я неожиданно почувствовал, что существует очень тесная, таинственная связь меж былинной комнатой без дверей, где обретается незнакомец, и моим символичным сном. Все так! Моя веревка тоже оборвется, если я попытаюсь заглянуть в зарешеченное окошко собственного естества. Странная взаимосвязь становилась для меня все явнее – и внушала неописуемый ужас.

Я чувствовал: эти непонятные, неуловимые явления тесно переплетены – они в одной упряжи, точно слепцы-скакуны, не ведающие, где лежит их путь.

Тот же случай и в гетто: комната с окнами, но без дверей – и загадочное существо, обитающее в ней и лишь изредка кажущее нос на улицы, сея в народе панику и смуту…

Врисландер до сих пор возился с головкой – болванка скрипела под острым резцом. Звук неприятно царапал по ушам, и я сподобился посмотреть, скоро ли его поделка будет готова. Головка поворачивалась в руках художника во все стороны, и казалось, что взгляд у нее – на редкость осмысленный, высматривающий невесть что по углам. Затем ее глаза на миг обратились ко мне – и зажглись, будто довольные тем, что наконец-то меня нашли.

Не мигая, я уставился на это нечто из дерева.

На секунду резец замер – и решительно вывел последний штрих.

И тогда я узнал желтое лицо незнакомца, принесшего мне книгу.

Больше я ничего не разобрал: в глазах у меня потемнело, и сердце дыбом встало в груди. А мгновение спустя я сам стал этой головой, лежащей на коленях у Врисландера. Я видел потолок, его подбородок над собой, ощущал затылком хватку его пальцев. Затем в поле зрения вплыло перекошенное лицо Цваха – и я услышал, как он кричит:

– Голем! Боже правый, да ведь это он – Голем!

Завязалась потасовка; у Врисландера хотели силой отнять фигурку, но он вырвался и насмешливо крикнул:

– Да бросьте! Все равно у меня ничего не вышло!

Он метнулся к окну, распахнул его и выбросил деревянную голову на мостовую.

Сознание угасло. Я завяз в глубоком мраке, пронизанном только мерцающими нитями золота. Когда же спустя долгое, как мне показалось, время я пришел в себя, ясно услышал, как обтесанная деревяшка гулко стукнулась оземь.

– Вы спали так крепко, что мы еле вас добудились, – упрекнул меня Иешуа Прокоп. – Пунш весь уже выпит – не обессудьте.

Жгучая боль от недавно услышанного снова захлестнула меня. Я хотел крикнуть им в самые лица, что книга Иббур мне не приснилась, что могу вынуть ее из шкатулки в ящике стола и показать. Но мысли не сформировались в слова, да и зачем: так или иначе, они бы не смогли пробиться сквозь ропот моих гостей, уже толпившихся у входной двери.

Цвах силой накинул на меня пальто и сказал с улыбкой:

– Отправляйтесь-ка с нами к Лойсичеку, мастер Пернат! Вам не помешает развеяться!

Как заводная игрушка, я спустился на пару с Цвахом по лестнице.

Сырая вонь тумана, проникавшая с улицы в дом, чувствовалась все сильней и сильней. Иешуа Прокоп и Врисландер забежали чуть вперед, и слышно было, как они обмениваются у ворот репликами.

– Аккурат на водосток грянулась…

– Куда же она, черт подери, пропала?

Мы вышли на улицу; я увидел, как Прокоп нагнулся и ищет деревянную голову.

– Буду очень рад, если эта дурацкая поделка с концами сгинет, – проворчал угрюмый Врисландер. Он прислонился к стене; его лицо то ярко освещалось, то пропадало во мраке: он силился зажечь спичкой свою миниатюрную курительную трубочку.

Прокоп раздраженно отмахнулся и нагнулся еще ниже.

– Тише! Разве вы не слышите?

Мы сгрудились близ него. Он молча показал на решетку водостока и, напрягши слух, приложил к уху ладонь. С минуту мы простояли неподвижно.

И ничего не уловили.

– Да в чем дело? – не выдержал наконец старый Цвах. Но Прокоп с силой схватил его за руку. Одно мгновение мне показалось, будто внизу в железную доску – еле-еле слышно – скребутся чьи-то пальцы. Но не успел я толком обдумать саму возможность явления, как все уже стихло. Только в груди у меня, точно эхо, отдавался этот звук, и я вдруг понял, что перепуган не на шутку.

Впрочем, когда с улицы донеслись людские шаги, испуг отхлынул.

– Пойдемте. На кой мы тут стоим? – бросил Врисландер.

Мы зашагали вдоль ряда домов. Прокоп без энтузиазма плелся за нами.

– Клянусь: там, внизу, кто-то очень жутко кричал, – тихо произнес он.

Мы не удостоили его ответа, ибо оцепенели от страха.

Перебежками, то и дело нервно глядя через плечо, мы добрались под окна кабачка с алыми шторками. «КЛУБ ЛОЙСИЧЕК: СЕГОДНИ БОЛЬШОЙ ВЕЧЕР МУЗИКИ», гласила корявая, с ошибками, надпись на фанерной вывеске. Еще ту фанеру украшали фотоснимки каких-то притворно смущенных барышень в крайне скудных одеждах.

Не успел Цвах тронуть ручку двери, как ему открыли изнутри. На пороге нас встретил с низким поклоном карлик с прилизанными черными волосами, без воротника, с зеленым галстуком на голой шее и в жилетке, у которой вместо пуговиц были свиные зубы.

– Вот это публика! Почтеннейшая публика! – вскричал он. – Пан Шафранек, играйте скорее туш! – Звонкая команда пронеслась через всю залу, полную гостей.

В ответ – какофония; как если бы по клавишам рояля пробежала упитанная крыса.

– Да – вот это гости так гости! Это я понимаю – публика! – твердил все время низкий крепыш, помогая нам снять пальто. – Ага, да, сегодня тут – сливки общества, высший свет! – торжествующе бросил он в удивленное лицо Врисландера. На небольшой эстраде, от парадного помещения кабачка отделенной двумя ступеньками и перилами, и впрямь можно было наблюдать каких-то двух молодых людей благородного вида во фраках.

Клубы едкого табачного дыма парили над столами. Длинные дубовые скамьи у стен занимала сомнительная публика. Тут тебе и неухоженные продажные девки, чьи взбухшие груди еле-еле прикрывали пестрые платки, а на ногах у иных и вовсе обувки не было; и при них же – сутенеры в синих солдатских фуражках, курящие папиросы; и какие-то совсем уж неузнаваемые торговцы грехом и низостью – вполне возможно, опиоманы. Редко где можно было заметить какую-нибудь мелкую сошку: прыщавую физиономию щеголя-приказчика в клетчатых брюках или бездельника-официанта с наглыми глазенками.

– Я поставлю ширмы, чтобы вам никто не мешал, – пробасил наш коренастый протеже – и впрямь приволок откуда-то ширмы, расписанные фигурками миниатюрных китайских акробатов. Он выстроил их вокруг углового стола, занятого нами.

Резкие звуки арфы заставили смолкнуть шум голосов. На мгновение в зале воцарилась поистине мертвая тишина, будто все присутствующие одновременно затаили дыхание. До жути ясно слышалось лишь одно: как жестяные газовые рожки, шипя, выдувают какое-то двумерное, лишенное глубины и объема пламя, распадающееся на пляшущие огоньки в форме сердечек. Вскоре музыка снова нахлынула на это шипение и поглотила его.

Из табачного дыма прямо навстречу мне вдруг прянули две странные фигуры, доселе невидимые. Первым – старик с волнистой седой бородой библейского пророка, в черной шелковой ермолке, прикрывающей лысину почтенного иудея-главы семейства; следом за ним – полная, одутловатая дама с большим аккордеоном при себе. Взор старика отличался неприятной поволокой: слезящиеся голубоватые глазенки слепо таращились куда-то под потолок, губы беззвучно шевелились, костлявые пальцы дико скребли арфовые струны – точно так же ястреб когтями мог полосовать плоть. Фигуру дамы туго облегало засаленное темное платье, на шее болталось огромное распятие, на запястьях позвякивали браслетики из стекляруса – своим видом она буквально воплощала ханжескую буржуазную мораль.

Музыкальные инструменты этих двоих разразились страшным гомоном – но мелодия, очень скоро растратив свой звериный запал, перешла в вялый фоновый аккомпанемент.

Старик несколько раз куснул воздух и широко разинул рот, да так, что можно было перечесть черные пни зубов. Из его груди медленно вырывался дикий бас, сопровождаемый странными словами с сильным иудейским акцентом:

– Во-о-от сверкнет звезда ночна-а-ая, кра-а-асная да голуба-а-ая…

– Брынь! Крынь! – рявкнул аккордеон в руках дамы, и тут же меха провисли – будто и без того слишком многое себе позволили.

– С кра-асной сахарной зве-ездо-о-ой в дом беда-а-а придет нам, о-о-ой…

– Брынь! Крынь!

– Ротбарт, Грюнбарт нам пеку-у-ут – нас несча-а-астья, братцы, жду-у-ут…

Пары пустились в пляс.

– Это песенка про хомециген борху[15],– с улыбкой объяснил нам Врисландер, стуча по столу в такт музыке оловянной ложкой – видимо, ради пущей сохранности закрепленной на цепочке, сбегающей под столешницу. – Лет сто или больше тому назад двое пекарей-подмастерьев, Ротбарт иГрюнбарт, в вечер шаббес гагодель[16] подсыпали яд в сдобу – в те самые сахарные слойки в форме звездочек, с алой и голубой глазурью. Они хотели, чтобы вымерло побольше народу в еврейском квартале. Но один служитель общины по какому-то божественному наитию вовремя прознал о коварном плане и сообщил в полицию. И вот в память о чудесном избавлении от смертельной опасности ламдоним[17] и бохерлех[18] сочинили тогда эту странную песенку, под какую ныне пляшут бордельную кадриль всякие шлюхи…

Бр-рынь, кр-рынь, не унимался аккордеон. Внезапно мелодия стала более запутанной – и полегоньку обрела ритм а-ля богемский «šlapák». В тягучем танце пары льнули, партнер к партнерше, лоснящимися от пота щеками.

– Отлично! Браво! Хватай! Лови, гоп! – крикнул арфисту с эстрады стройный молодой человек во фраке и с моноклем в глазу. Он полез рукой в карман жилетки и бросил на сцену серебряную монету, но куда метил – не попал: подачка сверкнула поверх голов танцующих и вдруг пропала. Босяк, чье лицо показалось мне очень знакомым – уж не тот ли самый, что во время ливня ошивался в подворотне близ Харузека? – выпростал руку из-под передника своей партнерши, где все время тискал ее, и схватил монету на лету, даже не выбившись из танцевального ритма. Ни один мускул не дрогнул на лице плута – и только на лицах у ближайшей к нему танцующей парочки расцвели понимающие усмешки.

– Экий ловкач! Видать, из Эшелона, – с улыбкой заметил Цвах.

– Мастер Пернат, думаю, никогда не слыхал про Эшелон, – тут же ввернул Врисландер и тайком от меня подмигнул Цваху. Я сразу понял: они так со мной обходятся, потому что и впрямь считают немножечко чокнутым. Их сегодняшние разговоры в комнатке наверху – не пустой треп. Цвах должен травить мне байки, чтобы отвлечь от невеселых дум; матерь божья, только бы он не смотрел на меня так сочувственно и жалостливо! И без того уже – ком в горле, кровь к ушам прилила. Если бы он знал, как мне в тягость вся эта жалость!

Первые фразы, которыми кукольник начал рассказ, прошли мимо моего сознания – при этом я чувствовал, будто медленно истекаю кровью. Какая-то ледяная оцепенелость все сильнее охватывала меня – совсем как когда я деревянной марионеткой лежал на коленях Врисландера. Вот и теперь меня, точно безжизненную куклу, заворачивали в байку старика, в пожелтевшие от времени страницы, выдранные с мясом из какой-нибудь назидательной хрестоматии и заполненные мертвыми, не способными увлечь словесами.

– Ну, давайте-ка поговорим за юриста доктора Гилберта и его Эшелон… хотя что там рассказывать? Жил-был такой юрист Гилберт: рожа вся рябая да ножки короткие, что у твоей таксы, – бубнил Цвах. – Еще будучи юнцом, он ничего не желал знать в жизни, кроме науки. Все свое время он отдавал этой науке, подрывая последние душевные силы. На деньги, с величайшим трудом заработанные частными уроками, приходилось ему, горемыке, содержать хворую матушку. Как выглядят душистые луга, зеленые поляны и лесистые холмы, он знал, полагаю, только из книг. А сколько солнечного света проникает на мрачные улицы Праги – не мне вам говорить… Экзамен на присуждение степени доктора он выдержал с отличием, иначе и быть не могло. Ну а потом он стал известным юристом. Настолько известным, что все – и судьи, и старые адвокаты – приходили к нему за советом, когда чего-нибудь не знали. Сам он жил, будто нищенствующий: в утлой мансарде, окном выходившей на Тын[19]. Так шел год за годом, репутация доктора как общепризнанного мужа науки стала притчей во языцех. Никто не догадывался и не предполагал, что такой мужчина, как он, способен еще и на нежные чувства, тем паче что волос его давно поседел и буква закона казалась единственной его истинной страстью. Но нет же – и в таком замкнутом сердце, оказалось, могло разгореться пылкое влечение к женщине! В тот день, когда доктор Гилберт достиг высшей цели, о какой на студенческой скамье мог лишь мечтать… в день, когда его величество император австрийский пожаловал ему звание «ректор магнифик» в университете… да, в тот день вдруг распространился слух, будто доктор Гилберт обручился с молоденькой, очаровательной девушкой из бедной, но аристократической семьи!

– Ну дела, – наигранно воскликнул Врисландер; уж он-то точно эту историю слушал не в первый и, боюсь, даже не во второй раз.

– Да… с тех пор наступили для старика счастливые деньки. Детей у него, правда, не было, но свою молодку-жену он носил на руках. Ему-то доставляло величайшую радость исполнять каждое желание, какое только ему удавалось прочесть в ее глазах… Но в пример многим другим он, обретя счастье, не забывал про своих несчастных ближних. «Господь осуществил мою заветную мечту, – сказал он как-то, – и привнес в мое житье то, о чем я с детства грезил, как заблудший моряк о свете маяка. Он даровал мне прекрасную спутницу жизни – и теперь хочется мне, чтобы отблеск этого счастья озарял и других… это, конечно, в моих скромных силах». Поэтому-то он и принял активное участие в устроении будущего одного бедного студента, заботился о нем, словно о собственном сыне. Наверняка думал, горемыка: «Мне бы в его годы такую помощь, каким бы счастливым я вырос!» Но, уж так на этом свете водится, благими намерениями нередко вымощена дорожка в ад. Не каждый поймет, где семя благое, а где – дурное. Доброе дело доктора Гилберта принесло ему горе: молодая супруга воспылала вскоре тайной любовью к студенту, и жестокой судьбе было угодно, чтобы Гилберт, вернувшись однажды домой с букетом роз для своей возлюбленной именинницы, застал ее в объятиях того, кого все время осыпал благодеяниями. Говорят, что голубой василек может навсегда утратить свой цвет, если в землю, из которой он растет, попадет молния, – так и душа доктора навек выцвела в тот день, когда вдребезги разбилось все его счастье. Еще в тот же вечер он, не знавший ни в чем неумеренности, просидел до утра здесь и напился до потери сознания. «Лойсичек» стал для него приютом до скончания дней. Летом он спал на груде щебня у какой-нибудь стройки, зимой же – тут, на лавках.

– Неужто это не сказалось на его репутации? – спросил я.

– Звания профессора и доктора прав его не лишили. Ни у кого не хватало решимости ставить в укор ему, еще недавно столь известному ученому, его неприличное поведение. И так получилось, что мало-помалу вокруг него собрались все подонки еврейского квартала, и под его руководством образовалось то самобытное формирование, которое и до сих пор еще носит название «Эшелон».

– Ах, вот оно что, – протянул я.

– Афанасий, не перебивайте!.. Так вот, богатые юридические познания доктора стали оплотом для всех тех, за кем неусыпно следовала полиция. Когда только что выпущенный из тюрьмы арестант умирал с голоду, доктор Гилберт высылал его голым в центр города, и властям не оставалось иного, кроме как дать неимущему одежду и накормить. Или, скажем, бесприютную проститутку выдворяли из города – так стараниями доктора ее выдавали замуж за первого попавшегося оборванца, приписанного к определенному округу, и тем самым организовывали право жительства. Сотни таких решений знал доктор Гилберт, и по отношению к ним полиция всегда была бессильна. Все, что «зарабатывали» эти отщепенцы, добросовестно, до последнего гроша шло в общую кассу, откуда и черпались необходимые для общего пропитания Эшелона средства. Ни разу никто не посмел чего-нибудь утаить. Может, такая-то стальная дисциплина и объясняет название…

– А может, их многочисленность, – добавил Врисландер.

– Это верно замечено. – Цвах кивнул. – Ежегодно первого декабря, в день, когда явило свой уродливый лик горе, подкосившее доктора Гилберта, «Лойсичек» закрывал свои двери для всех рядовых посетителей, и в этом зале проходила мрачно-торжественная церемония. Нищие попрошайки и бродяжки, карманники, сутенеры и продажные девки, картежники и уличные кидалы, пьяницы и старьевщики – вся эта братия сходилась сюда, и благоговейная тишина, как на мессе, воцарялась под сводами злачного заведения. Доктор Гилберт стоял всегда там, где сейчас сидят музыканты, как раз под портретом его величества императора, и негромко, словно исповедуясь перед сбродом, заводил печальную песнь о жизни: про то, как успехами в науке заявил о себе, как заполучил докторскую степень и как впоследствии удостоился почетного звания ректора… Но ведь наступал и черед рассказывать о том, как с огромным букетом он вбежал в комнату своей молодой жены, чтобы поздравить ее с днем рождения, а также с другим не менее счастливым днем, когда он пришел к ней свататься и она стала его нареченной невестой… и тут голос старика всякий раз срывался. В рыданиях склонялся он над столом – и нередко какая-нибудь шлюха стыдливо и осторожно, лишь бы никто не заметил, совала ему между пальцев полуувядший цветок… Никто, конечно, слез не проливал: плаксивость людям с улицы неведома. Но все они стояли, потупившись, не смея его прервать… Ну а одним утром доктора Гилберта нашли на скамейке на набережной Мольдау[20] – там-то он и замерз насмерть. Я и сейчас еще хорошо помню, как его хоронили. Эшелон из кожи лез вон, лишь бы устроить все как можно более торжественно… Впереди при полном параде шествовал студенческий попечитель, сжимая в руках алую подушку со златой цепью, а сразу за ним и катафалком – весь Эшелон, как сомкнутый строй, грязные босяки в лохмотьях и тряпках… Немало нашлось таких, кто продал все и обмотался грязной газетой: так воздали они ему последние почести…

…На могиле его, на городском кладбище, стоит белый камень. На нем высечены три фигуры: распятый Спаситель и два разбойника на крестах, по левую и правую руку от него. Неизвестно, кто заплатил за это изваяние; поговаривают, его поставила бывшая молодая жена Гилберта. Ученый оставил после себя завещание, по которому каждый член Эшелона ежедневно имеет право получить в «Лойсичеке» бесплатную тарелку похлебки. Потому-то и прикованы здесь ложки к цепочкам, а эти углубления в столах – не что иное, как тарелки. Ровно в полдень в залу входит официантка и из огромной жестяной помпы разливает по ним похлебку. Ежели кто-то из едоков не может доказать свою принадлежность Эшелону, она через ту же помпу заливает подачку обратно. Ловко придумано, правда же? Приоритет изобретения по праву принадлежит «Лойсичеку». С этих вот столов и началось шествие благотворительной помпы по богадельням, сиротским приютам и ночлежным домам всего мира…

В кнайпе вдруг поднялся шум, выведший меня из летаргии. Последние слова Цваха еще звучали в моем сознании. Я еще увидел, как он руками имитировал движения помпы, а потом окружающие картины и образы замелькали перед глазами с такой быстротой, с такой невероятной выразительностью, что я показался себе колесиком живого часового механизма.

Какой-то люд заполонил зал до краев. Наверху, на эстраде – десяток мужчин в черных фраках: белые манжеты, блестящие кольца, драгунская форма с аксельбантами ротмистра. В этом столпотворении мелькнула дамская шляпка с пестрыми перьями страуса в ней.

Сквозь перекладины балюстрады выглядывало застывшее лицо Лойзы. Я понял, что он едва держится на ногах. Был тут и Яромир: невозмутимо смотрел в потолок, упершись в стену, словно его прижала чья-то невидимая рука.

Плясуны вдруг замерли посреди танца: наверное, крик хозяина их испугал. Музыка играла дальше, но тихо, как будто неуверенно. Она трепетала, я это отчетливо чувствовал. На лице хозяина вырисовывалась злорадная, безудержная радость…

На пороге стоит полицейский комиссар в униформе. Он растопыривает широко руки, чтобы никого не выпустить. За ним маячит фигура шуцмана из уголовного отдела.

– Так здесь все-таки танцуют? Несмотря на запрет? Я закрываю это змеиное гнездо! Вы, хозяин, пойдете со мной. Остальные – марш на выход! – Это не рекомендация, а самый настоящий приказ. Упитанный хозяин молчит, но злорадная гримаса не сходит с его лица. Оно все больше становится похожим на застывшую маску.

Испуганно квакнул аккордеон.

Арфа тоже дала петуха.

Лица гостей разом обернулись в профиль: все недоуменно воззрились на эстраду.

Благородная черная фигура непринужденно и спокойно сходит по ступенькам вниз и медленно идет к комиссару! Шуцман, завороженный, не сводит глаз с блестящих лаковых башмаков господина. Тот останавливается в шаге от полицейского, меряет его изнуренным взглядом с ног до головы, а потом – с головы до ног. Молодежь на эстраде вся перегнулась через перила и чуть не давится смехом, закрыв физиономии шелковыми платками. Вставив в глаз золотую монету вместо монокля, драгунский ротмистр от избытка чувств сплевывает изжеванный окурок сигары прямо в прическу девице, застывшей с разинутым ртом.

Полицейский комиссар, переменившись в лице и не отводя взгляд, смущенно глазеет на жемчужную брошь, приколотую к манишке аристократа. Он не в силах вынести холодного, тусклого взгляда с этого холеного, неподвижного лица с выдающимся горбатым носом. Взор заставляет его ощущать себя не в своей тарелке, подавляет волю. Повисшая в зале пауза становится все невыносимее.

– Все же помнят: в готических церквях на каменных гробах лежат статуи рыцарей со сложенными руками. Не правда ли, гость напоминает такую статую? – шепчет Врисландер, выразительно стреляя глазами в сторону молодого аристократа. Врисландер – художник, а потому и мыслит соответственно.

Гость наконец прерывает молчание:

– Хм-м-м… гм… – Он явно подражает голосу хозяина. – Эх-ма, чтоб мне так жить! Ну что за гости, что за лица! Есть на что полюбоваться!

В зале раздается такой взрыв хохота, что дребезжат стаканы. Сброд хватается со смеху за животы. Кто-то бросает бутылку об стену, и она разлетается дождем осколков. Дюжий хозяин шепчет почтительно:

– Его сиятельство князь Перри Аттенштадт пожаловал.

Князь протянул комиссару визитную карточку. Несчастный читает ее, сгибается в три погибели и расшаркивается. Вновь воцаряется тишина. Все затаили дыхание, желая узнать, что будет дальше.

– Дамы и господа, – продолжает аристократ, – которых вы можете здесь наблюдать… все они, гм… они – мои дорогие гости! – Его светлость широким жестом обводит сборище. – Может, хотите, господин комиссар, чтобы я вас представил?

Комиссар с вымученной улыбкой отказывается, что-то мямлит смущенно: мол, я вас прошу понять и простить, служебный долг и ничего личного. Наконец, овладев собой, он прибавляет:

– Вижу, здесь все проходит в рамках приличий…

Эти слова приободряют драгунского ротмистра. Он бросается в гущу, ориентируясь на дамскую шляпку с перьями страуса, и уже в следующее мгновение под одобрительный гомон аристократической молодежи вытягивает оттуда за руку на середину зала знакомую рыжую Розину. Она вдрызг пьяна: еле стоит на ногах, глаза ее полузакрыты. Шляпка, писк моды, стоящий немалых денег, сидит на ее голове криво. На ней нет ничего, кроме розовых драных чулок и мужского фрака, наброшенного на голое тело.

Подан знак: музыка срывается, как с привязи – дикий конь. Подает голос аккордеон – брынь-крынь, брынь-крынь – и заглушает гортанный вскрик, вырвавшийся у глухонемого Яромира при виде Розины.

Мы уже собираемся уходить. Цвах просит счет. За гомоном его еле слышно.

Ротмистр держит за руку полуголую Розину, медленно кружит с ней в танце.

Но вот толпа почтительно расступается. Со скамеек доносится приглушенный шепот, шеи вытягиваются, и к танцующей паре присоединяется другая, еще более скандальная: смазливый отрок в розовом трико, с длинными белокурыми локонами до плеч и аляповато, как у проститутки, накрашенными губами и нарумяненными щеками виснет на груди князя Аттенштадта.

Слащавый, до омерзения приторный вальсок источает арфа.

«До чего же гнусное житье», – думаю я, и от невыносимого отвращения перехватывает горло. Чувствую, что задыхаюсь, что нужно срочно глотнуть свежего воздуха. Ищу глазами дверь: там стоит комиссар и, стыдливо отводя взор, шепчет на ухо сопровождающему его шуцману какие-то инструкции. Тот запихивает в карман какую-то вещь. Судя по бряцанию, это наручники. Оба не спускают глаз с рябого Лойзы. Какое-то мгновение тот, казалось, хотел спрятаться, но потом, оцепенев, с побелевшим и обезображенным от ужаса лицом, застыл как вкопанный.

Одна картина возникает в моей памяти и мгновенно угасает – картина, виденная мною с час тому назад: Прокоп наклоняется, прислушиваясь, над решеткой сточной канавы, а оттуда доносится страшный, истошный крик.

Я тоже хочу крикнуть – и не могу. Холодные пальцы бесцеремонно вкладываются мне в рот, прижимают к небу язык, толкают его за зубы, словно кляпом затыкают мне глотку – и я не могу вымолвить и слово.

Я не вижу пальцев, знаю, что они бесплотны, но все же чувствую их физически.

И я, более того, прекрасно осознаю: этот же фантом руки направлял странного гостя, передавшего мне книгу Иббур на Ганпасгассе.

– Воды! Воды! – вдруг закричал над самым моим ухом Цвах.

Мне приподнимают голову, подносят к зрачкам пламя свечи…

– Надо вести его домой, и… и срочно – врача!..

– А может, лучше к архивариусу Гиллелю? Он в таких делах сведущ…

– Ну ладно, скорее к нему!

Сбивчивым шепотом друзья советуются надо мной.

Помню, что потом я неподвижно, как труп, лежал на носилках, а Врисландер выносил меня из заведения на пару с Прокопом.

Цвах взбежал по лестнице впереди всех. Я услышал, как Мириам, дочь архивариуса Гиллеля, встревоженным голосом расспрашивает его, а он пытается ее успокоить.

Я не напрягал слух, чтобы уловить, о чем они там говорят, и не признавал смысл слов, скорее догадываясь, что Цвах рассказывает: мол, с Афанасием Пернатом случилась беда, поэтому они пришли просить оказать первую помощь и привести меня в чувство.

Я до сих пор не мог пошевелиться, невидимые пальцы продолжали держать мой язык за зубами – однако мысль работала твердо и ясно, страх отпустил меня. Я знал, где я и что со мной происходит; воспринимал как вполне должное, что меня, как покойника, занесли на носилках в дом Шемая Гиллеля, уложили на пол и оставили в одиночестве. Спокойная благодать, какую чувствуешь, вернувшись после длительных странствий домой, разлилась у меня в душе. В комнате царила тьма, размытые очертания окна с крестовидной рамой проступали сквозь туман, клокотавший снаружи.

Все вокруг я воспринимал как должное и не удивился ни тому, что Гиллель вошел с менорой[21] в руке, ни тому, что он преспокойно поздоровался со мной – как с кем-то, чьего визита тут ждали. Пока он мерил шагами комнату, переставлял какие-то вещи на комоде, потом зажег от первой меноры вторую, мне сразу бросилось в глаза то, чего я никогда в нем не замечал за все годы, прожитые в этом доме, хотя мы и часто встречались на лестнице, три или четыре раза в неделю: пропорциональность всего его тела, изящные черты лица и благородный высокий лоб.

В отсвете свечей я увидел, что он не старше меня: лет сорок пять, не больше.

– Ты пришел, – заговорил Гиллель немного погодя, – на несколько минут раньше, чем я ожидал, не то свечи были бы уже зажжены. – Он указал на меноры, прошел к носилкам и своими темными, глубокими глазами уставился, как мне показалось, на кого-то, стоявшего на коленях позади моей головы. Но на кого именно? Я не мог рассмотреть. Затем он без звука выговорил какую-то фразу. Тут же невидимая хватка пропала с моего языка и ступор прошел. Я приподнялся и завертел головой. Никого, кроме меня и Шемая Гиллеля, здесь не было. Стало быть, это его доверительно-дружеское «ты» относилось ко мне! А этот более чем очевидный намек на то, что он рассчитывал на мое появление здесь?.. Но больше этих двух обстоятельств поразило меня, что я ничуть не удивился.

Шемай Гиллель, очевидно, отгадал мои мысли, потому что дружелюбно улыбнулся, помог встать с носилок и, указав на рядом стоящее кресло, произнес:

– Никакого чуда не произошло. Чувство парализующего страха вызывает у таких, как ты, только голодный морок, кишуф[22]. А жизнь сурова: она язвит, стирает до крови и жжет огнем. Но солнце духовного мира – теплое, благотворное и ласковое.

Я молчал, ни один ответ не приходил мне в голову. Но Гиллель, похоже, ответа и не ждал. Усевшись напротив, он непринужденно продолжил:

– Даже серебряное зеркало, если бы умело чувствовать, страдало бы от боли только в тот момент, когда его шлифуют. Блестящее и гладкое, оно отражает все картины без смуты и тревоги. Хорошо человеку, – добавил он тихо, – правомочному сказать о себе: «до блеска я отшлифован». – На минуту-другую он призадумался, и я слышал, как он прошептал по-еврейски: Lischuosecho kiwisi Adoschem[23]. Потом голос его обрел прежнюю силу:

– Ты явился ко мне в глубоком сне. Я только разбудил тебя. В псалмах Давидовых вот как сказано: «Тогда возгласил я в сердце моем: ныне приступаю я; десницей Всевышнего свершилось преображение»[24]. Вставая с ложа, люди думают, будто сбросили с себя сон, и не догадываются, что стали жертвой обманных ощущений и добычей нового, гораздо более глубокого сна, чем тот, из которого только что вышли. Существует только одно истинное пробуждение – к нему ты приближаешься. Расскажи об этом людям, и они будут считать тебя больным, потому что им тебя не понять. Так что бессмысленно и жестоко им об этом говорить. «Ты как наводнением уносишь их; они – как сон, как трава, что утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает»[25]…

– Кто тот незнакомец, пришедший в мое жилище и передавший книгу Иббур? Я и его видел во сне? – спросил я, но Гиллель ответил еще до того, как я договорил:

– Представь себе, человек, посетивший тебя и нареченный тобой Големом, означает воскресение из мертвых к духовной жизни. Каждая вещь на земле – не что иное, как извечный символ в тленном одеянии. Как все смертные, ты воспринимаешь внешний мир глазами. Всякий образ, открывающийся зрению, ты пытаешься постигнуть умозрительно. Но помни: видимые тобой вещи и образы были прежде тем, что люди называют призраком, просто эта призрачная реальность сгустилась и выпала в осадок в виде материи.

Я ощутил, как понятия, прочно и надежно стоявшие на рейде моего сознания, вдруг сорвало с якорей – и, подобно кораблям без руля и ветрил, унесло в безбрежный океан.

А Гиллель как ни в чем не бывало продолжал:

– Пробужденный однажды во веки веков не умрет; сон и смерть суть одно и то же.

«…во веки веков не умрет?..»

Сердце защемило от смутной, внезапно нахлынувшей тоски при этих словах.

– Две тропы следуют параллельно друг другу: стезя жизни и стезя смерти. Тебе была передана книга Иббур, и ты прочел в ней. И душа твоя потянулась к жизни…

«Гиллель, Гиллель, дай мне пойти тем же путем, что и у всех людей, – стезей смерти!» – заходилось в неистовом вопле все мое естество, охваченное паническим ужасом.

Лик Шемая Гиллеля словно застыл, стал суровее.

– Люди не идут никакой стезей – ни жизнью, ни смертью. Их только кружит, будто песчинки на ветру. В Талмуде говорится: «Прежде чем Бог сотворил мир, он поставил перед своими созданиями зеркало, чтобы они увидели духовные страдания бытия и наслаждения, какие впоследствии им уготованы. Тогда одни приняли страдания, другие отказались, и Бог вычеркнул их из книги живых». Ты же направляешься по своей дороге, избранной волей твоей. Даже если сам ты этого теперь не осознаешь, ты призван самим собой. Не печалься, всему свое время: со знанием придут и воспоминания. Ибо знание и память – одно…

Дружеский, почти ласковый тон, явственно звучащий в словах Гиллеля, вернул мне утраченное было спокойствие. Я чувствовал себя так уютно, словно больной ребенок на груди отца.

Подняв глаза, я увидел, что в комнате невесть откуда образовалась целая толпа каких-то людей, обступивших нас плотным кольцом. Одни были в белых саванах, традиционно полагавшихся усопшим раввинам, другие – в треуголках и старинного фасона башмаках с серебряными пряжками; но Гиллель махнул рукой у меня перед глазами, и помещение, как и прежде, опустело.

Потом, проводив меня до лестничной площадки, старый архивариус дал мне с собой зажженную свечу, чтобы я не споткнулся впотьмах на ступеньках и целым и невредимым добрался до своей чердачной каморки.

Лежа в постели, я долго ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть, но это не помогало, и мало-помалу мной овладело какое-то странное состояние: ни сон, ни бред, ни явь.

Свет я выключил, но и без него видел все вокруг так отчетливо, что мог различить каждую мелочь. Я чувствовал себя вполне комфортно: не донимала болезненная тревога, как это часто присуще таким состояниям.

Еще никогда в жизни я не обладал способностью мыслить так остро и ясно, как теперь. Здоровый, бодрый ритм дирижировал моими нервами, привел в порядок мысли, выстроил их стройными рядами, как армию, готовую к моим приказам. Стоило только крикнуть, и они вытянулись передо мной и выполняли все, чего бы я ни пожелал.

Мне вспомнилась камея из авантюрина[26], над коей я тщетно бился вот уже несколько последних недель, потому что многочисленные вкрапления кварцита мешали проступить чертам лица, вырисовывавшимся в моем воображении, – и вдруг решение пришло само собой! Я точно знал, как вести резец, чтобы совладать со структурой камня. Прежде – раб целой вереницы фантастических впечатлений и призраков, о которых и сам толком не знал, были то мысли или реальные ощущения, сейчас я сознавал себя господином в своем собственном отечестве.

Математические задачи, лишь с трудом разрешаемые на бумаге, я умел теперь легко одолевать сразу в уме. И все потому, что во мне пробудилась новая способность видеть и запоминать то, что как раз было мне нужно: цифры, формы, предметы и краски. А когда передо мной вставали вопросы, для чьего разрешения этих средств не хватало – проблемы философии и всякого прочего, – вместо внутреннего зрения вступал в игру слух, и я ясно различал голос Шемая Гиллеля.

Чудесные откровения стали доступны мне. То, что тысячи раз я безучастно пропускал мимо ушей, предстало передо мной, исполненное великой ценности. Что я прежде учил наизусть, то сейчас усваивал или даже присваивал себе. Предо мной раскрылись неведомые мне доселе тайны словообразования.

Влиятельные идеалисты с чванной физиономией и грудью, увешанной орденами, еще так недавно взиравшие на меня свысока, униженно снимали теперь маску и извинялись: они сами ведь – только нищие, трудящиеся во благо великого наглого обмана.

Может, и это – сон? Может, я даже не говорил с Гиллелем?

Я потянулся к креслу, поставленному у постели. На нем, задутая, стояла свеча старого архивариуса. Счастливый, как маленький мальчик в сочельник, убедившийся в том, что его чудесный рождественский подарок реален, я закутался в одеяло снова – и, как пес-сыщик, углубился в чащу тайн духа, окружавшую меня.

Прежде всего я постарался вернуться к тому моменту своей жизни, о котором у меня еще сохранялись воспоминания. Лишь оттуда, казалось мне, я бы, возможно, смог постичь отрезок своего бытия, по странному стечению судьбы оставшийся окутанным тьмой. Но, несмотря на все мои потуги, дальше темного двора нашего дома выбраться я не мог, видя только сквозь просвет подворотню Аарона Вассертрума, – будто век прожил резчиком камей в этом доме, будто резчиком камей и родился; ребенком я себя не помнил.

Я уже хотел, потеряв надежду, отказаться от дальнейшего копания в прошлом, как вдруг с невероятной ясностью понял: параллельно большой дороге всегда тянется выводок мелких. Большая дорога упирается в подворотню – пускай; почему же я обошел вниманием сплетение узеньких троп побоку? «Откуда, – почти криком зазвенело в ушах, – добыл ты знания, позволяющие тебе ныне жалко прозябать? Кто научил тебя резать камеи? А читать, писать, разговаривать и есть… ходить, дышать, думать, чувствовать?..»

Я сразу ухватился за совет своего внутреннего «я». Тщательно, шаг за шагом отмотал свою жизнь вспять. Заставил себя размышлять в обратной последовательности, не минуя ни единого пустяка: что случилось только что, с чего все началось, что было перед тем и что было после?

Вот опять я очутился у арки ворот.

Вот! Вот! Лишь маленький шажок в пустоту – и я перелечу пропасть, отделяющую меня от забытого… Проявляется картина, не замеченная мной во время обратного отсчета времени: Шемай Гиллель проводит ладонью по моим глазам – точь-в-точь как было перед тем в его комнате.

И вдруг все… стерлось.

Даже желание дальше искать истину где-то рядом.

Лишь одна правда по итогу открылась мне: событийный ряд жизни – путь, ведущий в тупик, каким бы широким и просторным ни казался. Узкие же, потаенные тропинки ведут к утраченной первородине. Лишь в том, что деликатным, едва заметным следом, а не гадким рубцом от грубого рашпиля запечатлелось в нашем теле, кроется разгадка высших тайн.

Так же, как мог я вернуться к дням своей юности, если бы стал перебирать алфавит в обратном порядке от омеги до альфы, стараясь дойти до того момента, когда начал учиться, так я мог бы проникнуть и в те дали, что лежат по ту сторону всяческого мышления…

Всего-то! У меня голова пошла кругом, когда я вообразил, что за колоссальная работа мне предстоит, – как будто весь мир лег на плечи. Подпирал же Геракл своей многомудрой головой небесный свод, вспомнилось мне, и скрытый смысл мифа забрезжил в сознании. Да, да, от непосильной ноши ему удалось избавиться благодаря хитрости – находчивый герой предложил великану Атланту: «Подержи, пока я обвяжу череп свой веревками, дабы непомерный груз не раздавил его». Может, и мне удастся обмануть судьбу и подобрать себе какую-нибудь замену.

Внезапно страшное подозрение проникло в мою душу, заставив усомниться в правоте моих мыслей: в мгновение ока утратил я былое слепое доверие к этим извечным поводырям смертных. Вытянувшись на кровати, я закрыл глаза и зажал ладонями уши, чтобы никакие впечатления не отвлекали меня; чтобы всякая мысль уничтожилась на корню.

Но моя стеклянная воля разбилась о стальное правило, по которому одну мысль лишь посредством другой реально изгнать. Умирала одна – на ее останках произрастала вторая. Я уплывал от дум по шумящим рекам собственного кровотока – они, оказавшись славными пловцами, настигали. Я искал убежища в закоулках сердца – миг, и они настигали меня и там. Хорошо, что опять пришел ко мне на помощь ласковый голос Гиллеля: «Следуй своей дорогой и не уклоняйся! Ключ от искусства забвения находится у наших собратьев, идущих путем смерти; ты же привлечен духом жизни». Передо мной появилась книга Иббур, и две литеры ярко вспыхнули в ней. Одна – женщина-великанша с мощным, как землетрясение, биением сердца. Другая, бесконечно далекая – Андрогин на перламутровом троне, в короне из красного дерева.

Тут Шемай Гиллель провел в третий раз рукой по моим глазам, и я заснул.

Дорогой, многоуважаемый мастер Пернат!

Страшно тороплюсь и в величайшем страхе пишу Вам это письмо. Прошу, порвите его, как только прочтете, – или, еще лучше, пошлите его обратно мне вместе с конвертом, иначе душевного покоя мне не видать. Не говорите никому, что я Вам писала. Не говорите и о том, куда Вы сегодня пойдете!

Ваше честное, благородное лицо во время нашей случайной встречи, произошедшей при весьма странных обстоятельствах – надеюсь, мой намек достаточно прозрачен и Вы догадаетесь, кто это написал, ибо подписываться мне боязно, – внушило мне сильнейшее доверие. Кроме того, еще с детства я помню Вашего покойного отца, достойнейшего из достойнейших. Все это заставляет меня обратиться к Вам – возможно, единственному человеку, еще способному мне помочь.

С мольбою жду Вас сегодня в соборе вГрадчанах[27], в пять часов вечера.

Ваша подруга.

Больше четверти часа просидел я с этим письмом в руках. Странное, благоговейное настроение, владевшее мной со вчерашнего вечера, в одно мгновение исчезло, рассеялось от свежего дуновения нового дня. С улыбкой, таящей в себе столько возможностей, идет ко мне юное существо, дитя новой весны. Живая душа ищет у меня помощи. У меня! Как сразу преобразилась вся моя комната! Старинный резной шкаф стал сразу приветливым на вид, а квартет кресел обрел невиданную прежде уютность.

Неужели засохшее дерево сумеет еще принести плоды?

Я почувствовал, как меня переполняют силы, до поры спавшие – скрытые глубоко в смертной оболочке, уставшей от повседневности: точно из-подо льда, сковавшего воду по зимней поре, забил родник. Сжимая письмо в руках, я был убежден, что испрошенную помощь окажу, чего бы мне это ни стоило: до того сильную уверенность давало ликование духа и тела.

Снова и снова перечитывал я одну строку: «Кроме того, еще с детства я помню Вашего покойного отца», и от этих слов захватывало дух. Разве же слова эти – не то же самое, что «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»[28]? В поисках помощи незнакомка сама посулила мне великий дар – весть из прошлого, на которое я так уповаю! Благодаря ей я наверняка смогу узнать, кем был прежде. «Вашего покойного отца» – как причудливо звучит, если повторить вслух! У меня был отец!.. На мгновение предстало передо мной усталое лицо старика, сидящего тут же, в одном из кресел – чуждое, безмерно чуждое и при этом безумно родное, – а затем мой взгляд обратился к действительности, и громкое биение сердца напомнило о скоротечности времени.

Я подскочил на месте: не опоздал ли?

Глянул на часы: нет, слава тебе, Господи – еще только половина пятого.

Со спаленки рядом я взял плащ, шляпу и двинулся вниз по лестнице. Какое мне сейчас дело до шорохов темных уголков и до злобных, мрачных, раздраженных угроз, которыми они всегда полнятся: «Не пустим тебя… ты целиком наш… не хотим, чтобы ты радовался… еще только радости не хватало в этом доме!»

Тонкая ядовитая пыль, извечно летящая из коридоров и закоулков и душившая меня, теперь куда-то улетучилась – прянула прочь от живого дыхания моих уст.

На минуту я остановился у дверей Гиллеля. Может, зайти?

Подавленная робость сдержала меня, и я не постучался. Как-то странно я чувствовал себя сегодня, словно мне теперь к нему нельзя. Десница жизни гнала меня вперед, вниз по лестнице.

Переулок утопал в снегу. Мне казалось, люди здороваются со мной; не помню, что отвечал им, то и дело нащупывая заветное письмо у груди. От бумаги веяло теплом… Я брел под арками переплетенных ветвей, мимо железного фонтана с кружевной решеткой, сплошь в сосульках; шел дальше – каменным мостом со статуями святых и Иоанна Непомука…

Внизу бурлила ненавистью вспененная река, ударяясь в подножье набережной. Как в полусне, пал мой взор на вытесанную из песчаника скульптурную группу, изображавшую «муки проклятых»[29]; снег густо лежал на веках кающихся и на скрюченных руках.

Меня поглощали высокие арки ворот, мимо медленно плыли дворцы с величавыми резными порталами; львиные головы стискивали в зубах медные кольца. Здесь тоже всюду лежал снег, снег, снег – мягкий и белый, как мех огромного белого медведя.

Высокие стрельчатые окна, надменно вскинув покрытые ледяной коркой карнизы, холодно и безучастно взирали на плывущие по небу облака. С удивлением я отметил про себя, как много там, наверху, перелетных птиц.

Покуда я поднимался к Градчанам по многочисленным гранитным ступеням, где на каждой уместилось бы по четыре человеческих тела, из виду постепенно исчезал город с его крышами и фронтонами. Уже сумерки скользили по фасадам домов, когда я вышел на пустынную площадь. Посреди нее стоял и тянулся ввысь, к ангельскому престолу, собор.

Следы ног с ледяными корочками по краям вели к боковому входу.

Откуда-то, из отдаленного жилья, неслись в вечерней тишине тихие, заблудшие звуки гармошки – словно тоскливые слезы скатывались в бездну одиночества.

За мной затворились церковные двери – я услышал точно вздох из их мягкой обивки. Меня окружала тьма: только золотой алтарь сиял недвижимым покоем в зеленом и голубом отблеске угасавшего света, лившегося через витражи. Алые стеклянные фонари брызгали вокруг тонкими искрами.

Блеклый аромат воска и фимиама щекотал ноздри.

Я опустился на скамью. В этом царстве покоя моя кровь кипит куда менее бурно.

Собор полон жизнью без биения сердца – потаенным, терпеливым ожиданием.

Священные реликвии спали вечным сном в своих серебряных ковчегах.

Вот! Откуда-то издалека донесся приглушенный стук копыт, едва ощутимо задел мой слух, словно хотел пробиться сквозь толщу стен, и затих.

За ним последовал звук неразборчивый: может, дверца кареты хлопнула…

Шелест шелкового платья приблизился, нежная женская ладонь коснулась моей руки.

– Прошу, пожалуйста, пойдемте к той колонне. Я не могу говорить здесь, на скамейке, о том, что хочу рассказать вам.

Торжественность обстановки обернулась трезвостью; все стало серым и невзрачным.

– Я действительно не знаю, как вас благодарить, мастер Пернат, что вы решились мне в угоду пройти немалый путь при такой непогоде.

Я в ответ пробормотал какую-то банальщину.

– Но я не знала другого места, где могла бы чувствовать себя в большей безопасности, не бояться слежки. Сюда, к собору, пожалуй, никто за нами не крался…

Я вытащил письмо и протянул его даме. Она была закутана в дорогую меховую шубу, но по одному звуку голоса я узнал в ней ту, что в прошлый раз в страхе перед Вассертрумом вбежала в мою каморку на Ганпасгассе. Впрочем, я не особенно удивился, ибо другую и не ждал.

Я посмотрел ей в лицо. В сумраке каменной ниши оно казалось бледнее, чем на самом деле. От ее красоты я вздрогнул и будто прирос к полу. Охотней всего я упал бы перед ней на колени и целовал бы ей ноги только за то, что должен помочь именно ей, за то, что она обратилась именно ко мне.

– Забудьте, умоляю, по крайней мере, пока мы здесь, о той ситуации, когда вы меня увидели, – преодолевая смущение, продолжала она. – Я даже не знаю, как вы относитесь к таким вещам…

– Я уже немолод, но еще ни разу за всю жизнь не решался брать на себя роль судьи над своими ближними, – только и ответил я.

– Благодарю вас, мастер Пернат, – просто и тепло отозвалась женщина. – Выслушайте меня вразумительно. Если не поможете мне выпутаться из беды, то хоть, может, придумаете совет. – Я чувствовал, как жестокий страх сжимает ее своими тисками, голос у нее дрожал. – Тогда, в студии, я с ужасом вдруг поняла, что этот монстр за мной следит! Уже не первый месяц я замечала, что, куда бы я ни пошла – одна ли, с мужем или с… с доктором Савиоли, – всюду передо мной появлялось откуда-то страшное, преступное лицо этого старика. Его косые глаза преследовали меня наяву и во сне. Я не знаю, почему он за мной следит, но тем ужаснее меня мучит по ночам страх: когда, наконец, он возьмется за меня всерьез?

– Но с чего… с чего вы решили, что он возьмется-таки? – робко спросил я.

– О, доктор Савиоли поначалу меня тоже успокаивал: мол, что вообще может такой жалкий персонаж, как старьевщик Аарон Вассертрум, сделать! Максимум вреда от него – ничтожный шантаж или что-то наподобие… Но ведь и сам доктор почему-то всякий раз бледнел, когда произносил это имя! Я сразу поняла, что доктор скрывает от меня что-то… что-то ужасное, что угрожает и его жизни, и моей!

– И что же это может быть?

– Этого сказать не могу, но я выведала, что старьевщик не раз посещал доктора среди ночи. Скажите на милость, что этому проходимцу от него нужно? Почему доктор Савиоли не сдаст его в полицию? Я вся на нервах – нужно срочно что-то предпринять. Что угодно, или я попросту свихнусь!

Голос женщины предательски дрогнул. Я хотел было сказать что-то утешительное, но она продолжила, мигом переведя дух:

– В последние дни все только хуже… Доктор Савиоли внезапно слег с тяжкой хворью. А я боюсь его навещать: кажется, скоро все узнают о нашей связи. Он лежит в бреду, и единственное, что я смогла узнать, – ему чудится, будто его преследует человек с заячьей губой… то есть как у Аарона Вассертрума! Я-то знаю, какой доктор смельчак, – тем жутче мне видеть, как он сломлен и парализован гнетом… гнетом, который и я сама ощущаю! Вы скажете, я трусиха; почему бы открыто не признаться в своей любви к доктору Савиоли, почему бы не пожертвовать всем: богатством, честью, славой! – Женщина вскрикнула так громко, что эхо отскочило от сводов церкви. – Но я так не могу! Я – мать, и моя любимая белокурая маленькая девочка… я ни за что не пожертвую ей! Неужели вы думаете, мой муж позволит ей остаться со мной? Вот, вот, мастер Пернат, возьмите! – Она выхватила маленький кошелек, набитый, насколько я видел и догадывался, жемчугом и драгоценными камнями, из кармана шубы. – Отнесите этому упырю! Я знаю, этого он хочет. Ну и пусть забирает себе все, чем владею, – только дочку мою не трогает! Он же согласится на сделку? Да не молчите вы, Христа ради! Скажите хоть слово, пообещайте, что поможете мне!

Я едва сумел усадить женщину на скамью и хоть немного унять ее истерику.

Я что-то говорил ей, сбивчивое и бессмысленное, – все, что на ум приходило.

Мысли полыхали в моей голове, я и сам не понимал толком, что говорили мои уста: какие-то фантасмагорические идеи рассыпались в прах, едва родившись. Я был как бы не в себе – прикипел взглядом к статуе монаха в стенной нише и говорил, говорил. Понемногу очертания каменной фигуры изменились: ряса обернулась рваным плащом с приподнятым воротником, а из-под этого воротника вдруг вынырнуло молодое лицо с впалыми щеками и лихорадочным румянцем.

Не успел я понять, что значит то видение, как юноша снова стал изваянием монаха.

Сердце мое слишком быстро колотилось в груди.

Несчастная женщина тихо плакала, склонившись на мою руку.

Я делился с ней силой, наполнявшей меня в тот момент, когда я прочитал ее письмо, и до сих пор меня переполняющей. Я почувствовал, как она медленно наслаждается и питается ей.

– Хочу вам рассказать, почему обратилась именно к вам, – отозвалась женщина после долгой паузы. – Виной тому слова, как-то сказанные мне вами, – их я запомнила на долгие годы…

Долгие годы? Кровь застыла у меня в жилах.

– Вы прощались со мной… уж и не помню, почему и как, я была еще ребенком… А вы сказали мне так ласково и грустно одновременно: «Пускай до этого никогда не дойдет – а все ж вы вспомните обо мне, если вдруг станет вам трудно по жизни. Может, с Божьей помощью – именно я сумею вам помочь». Я тогда резко отвернулась и швырнула мяч в фонтан, чтобы вы не увидели, как я плачу. Позже хотела подарить вам коралловое сердечко, которое носила на шелковой ленте на шее, но постеснялась: боялась показаться смешной.

Я вспомнил!..

Костлявые пальцы судороги сдавили мне шею. Словно марево далекой, забытой земли обетованной предстало передо мной – ни с того ни с сего, испугав меня: девушка в белом платье, лужайка дворцового парка, обрамленная старыми вязами. До боли четкая картина вновь открылась мне после долгих лет. Должно быть, я сильно изменился в лице – она уж слишком поспешно продолжила:

– Я понимаю, что тогда к этим словам вас подвигло прощальное мгновение, но они часто были мне утешением, и я вам благодарна уже за это…

Изо всех сил стиснул я зубы и подавил страшную боль, разрывавшую сердце.

Я понял: двери воспоминания закрыты для меня благодетельной рукой. Мимолетный отблеск прошлого раскрыл передо мной тайну: любовь, слишком сильная для моего сердца, на долгие годы помрачила разум, и амнезия стала лекарством для моего больного мозга.

Мало-помалу мной овладело спокойствие и осушило слезы на моих глазах. В соборе торжественно и серьезно раздался звон колокола – я нашел в себе достаточно сил, чтобы с приветливой улыбкой взглянуть в глаза той, что пришла искать у меня помощи.

И все повторилось в обратном порядке: глухо захлопнулась дверца экипажа, зацокали копыта – все тише, тише, покуда отзвук не заглох вдали.

По снегу, отражавшему голубоватую палитру сумерек, спустился я в город. Фонари подмигивали мне; наваленные кучей еловые деревца с мишурой и орешками, окрашенными серебряной краской, напоминали, что уже не за горами Рождество. На ратушной площади, у фигуры Мадонны, старые нищенки в серых платках и со свечками нашептывали молитвы.

А у темного входа в еврейский квартал кучковались палатки рождественского базара. Посреди них, обтянутая красной материей, ярко выделялась в отблесках коптящих факелов сцена марионеточного балагана под открытым небом.

Арлекин в красно-фиолетовом костюме, гордость театра, скакал туда-сюда по сцене на деревянной лошадке. В руке он сжимал длинную нагайку с оголовком в форме черепа. Перед сценой рядами, тесно прижавшись друг к другу, стояли детишки в натянутых на уши шапках и с разинутыми от восторга ртами слушали стихи пражского поэта Оскара Винера, из суфлерской будки декламируемые товарищем моим Цвахом:

Я шагнул в проулок, выходивший на площадь. У афишного столба там толпился люд. Кто-то запалил спичку, и я успел разглядеть только несколько отдельных слов. Они мне почему-то запомнились:

Безучастно, равнодушно, точно гальванизированный труп, поплелся я мимо темных домов, стоящих угрюмой грядой. Над их крышами, в узкой черной полоске неба сверкала горсточка крохотных звезд.

Мои мысли мирно устремились назад, к собору. На душе у меня стало еще спокойнее и тише… и тут вдруг с площади резко и отчетливо – будто над самым ухом – донесся по морозному воздуху голос Цваха:

До глубокой ночи я лихорадочно мерил шагами свою каморку, ломая голову, как бы помочь даме в беде. Иногда я порывался сойти вниз к Шемаю Гиллелю да рассказать ему о вверенной мне тайне, попросить совета. Но каждый раз что-то меня останавливало. Шемай казался мне таким титаном духа, что было, право слово, кощунством докучать ему всякой будничной чепухой. Потом снова волнами находили на меня жгучие сомнения, было ли все это на самом деле: ведь случилось совсем недавно, а уже так странно побледнело в памяти по сравнению с яркими впечатлениями прошедшего дня.

А может, это все-таки сон?

Мог ли я, человек, забывший о своем прошлом, хоть на секунду принять за данность то, единственным свидетелем чему выступала моя память?

Мой взгляд упал на свечу Гиллеля – она еще стояла на кресле. Слава богу, по крайней мере, в этом не было сомнений: я сталкивался с ним лично!

Может, не сомневаясь, броситься к нему, обнять за колени и, как человек человеку, пожаловаться на невыразимую тоску, точащую мое сердце?

Я уже схватился за щеколду и опустил руки, ибо знал, что ждет дальше: Гиллель мягко проведет ладонью перед глазами… нет, нет, только не это! Я не могу снова все потерять! Я заполучил доверие дамы в беде; и даже если опасность, угрожающая ей, лично мне виделась пустячной и надуманной, в ее глазах она обретала поистине ужасающий масштаб – и этого хватало с лихвой, чтобы за нее вступиться.

Спросить совета у Гиллеля я, если что, успею и завтра. Я заставил себя рассуждать трезво и разумно: беспокоить его сейчас, посреди ночи? Не годится. Так поступил бы только душевнобольной. Я задумал было зажечь светильник, но отказался от затеи: ведь луна озаряла комнату даже больше, чем мне хотелось, и я боялся, что ночь станет еще более бесконечной при ярком свете; утро отодвинется в недостижимую даль. Пройдя беспокойно к окну, я глянул наружу: словно призрачное, зависшее в воздухе кладбище, простиралось впереди море крыш и мансард. Каждая крыша, каждая мансарда – как надгробная плита со стертыми датами жизни и смерти поверх здания-гроба, и люди-черви корчатся в лунках и лазах, проточенных в бетонном покойнике…

Долго стоял я так, заглядевшись, пока медленно, очень медленно сквозь мое сознание не начало пробиваться удивление, почему не пугает меня шорох негромких шагов, отчетливо доносившийся до моих ушей из-за стены.

Я вслушался. Никакого сомнения: там снова кто-то ходил. Пол то и дело поскрипывал под чьими-то ступнями. Вмиг я пришел в себя; все во мне будто сжалось, усохло, оставив один лишь слух. Чувство времени свелось к насущному мгновению.

Вот еще один отрывочный скрип: будто испугался сам себя и стих. А потом – мертвая тишина. Настороженная, жуткая, предательская тишина, растягивающая минуты в века.

Я замер, припав ухом к стене. Горло перехватило от ощущения, что по ту сторону кто-то тоже стоит – так же, как я – и делает то же самое.

Я прислушивался, прислушивался…

Впустую. В студии по соседству все словно вымерло.

Беззвучно, на цыпочках я проскользнул к креслу у постели, взял свечу Гиллеля, зажег ее. Потом задумался: тяжелая железная дверь в коридоре, ведущая к доктору Савиоли, лишь с противоположной мне стороны могла быть отперта.

А рука моя уже машинально тянулась к рабочему столу – пошарив в гравировальных инструментах, нащупала среди штихелей и гратуаров изогнутый кусок проволоки, отменно годившийся на роль отмычки. Такого типа замки легко поддаются от первого же нажима, достаточно лишь приподнять пружину – и…

И что? Что дальше?

Крысой, которая сейчас шерстила уютное гнездышко двух несчастных влюбленных, мог быть только Аарон Вассертрум: видать, вынюхивал, нет ли каких-нибудь документов, писем, памятных вещиц или других улик, пригодных для шантажа. Много ли выйдет проку, если, поступившись позицией нейтрального лица, в этот конфликт ввяжусь еще и я? Если старьевщик там – стоит ли поднимать шум на весь дом?

Я одернул себя: к дьяволу сомнения, надо действовать! Только не сидеть сложа руки, иначе это бесконечное, изматывающее душу ожидание рассвета сгубит меня с концами!

И вот я перед металлической дверью – слегка поднажал, аккуратно погрузил отмычку примитивнейшего толка в замок, приноровился… Осторожное шарканье по-прежнему шло из студии. А вот что-то скрежетнуло: видать, поганец обшаривает выдвижные ящики!

Затвор поддался.

Заглянув в совершенно темное помещение, я сразу заметил – хоть и свеча меня скорее слепила – какого-то мужчину в длинном черном пальто. Тот в ужасе отскочил от стола; замешкавшись на мгновение, очевидно не зная, куда бежать, он хотел было броситься на меня, но что-то его удержало: сорвав с головы шляпу, он наскоро прикрыл ей лицо.

«Что вы тут забыли?» – хотел прикрикнуть я на него, но неизвестный опередил:

– Пернат! Это вы? Провидение Господне! Ради всего святого, уберите свечу!

Голос показался мне знакомым – точно не вассертрумов! Я послушно задул огонек. В студии воцарился полумрак – лишь из глубокой ниши мансардного окна проникал тусклый лунный луч, точно такой же, как в моей каморке. Долго мне пришлось ломать глаза, прежде чем в чахоточном румяном лице, торчащем над поднятым воротником, я признал знакомые черты студента Харузека.

«Монах!» – едва не сорвалось с языка, и я сразу понял, кто мне вчера померещился в соборе: Харузек! Вот человек, достойный обращения! Я вспомнил, как под проливным дождем, в подворотне, изрек: «Остались еще люди, способные в точности рассчитать, каким образом незримыми длинными иглами с ядом можно пронзить все заслоны – не задев ни кирпичей, ни золота, ни замазанных там кладов – и вонзиться в вожделенную артерию жизни». Достойный ли он союзник мне? Знает ли он, что происходит? Уже одно то, что он оказался в студии в такое время, почти подтверждало мое предположение, но я не решался спросить его об этом напрямую.

Харузек бросился к окну и выглянул из-за занавески вниз, на улочку.

Я догадался: он боялся, что Вассертрум может заметить свет моей свечи.

– Вы, должно быть, подумали, мастер Пернат, что я вор, рыщу ночью в чужом доме? – робко сказал он после долгого молчания. – Но клянусь вам…

– Успокойтесь, – перебил я его. – И в мыслях не было. – Чтобы показать, что ни в чем его не подозреваю и – даже больше – вижу в нем друга, я рассказал Харузеку с некоторыми необходимыми, по моему мнению, опущениями, имеющими отношение к жильцам студии, что одна моя близкая подруга вполне может стать жертвой шантажа старьевщика. По тому, как вежливо, не перебивая, он меня слушал, я понял, что Харузеку уже почти все известно – вероятно, даже с подробностями.

– Так и есть, – задумчиво сказал Харузек, когда я умолк. – Значит, я не ошибся! Ясно, что Вассертрум хочет отыграться на Савиоли, но, очевидно, еще не насобирал достаточно материала для мести. Иначе чего бы он тут слонялся! Именно вчера я, скажем так, случайно проходил по нашему переулку… так вот, я увидал, как Вассертрум сперва очень долго, этак будто не при делах, шлендрал у ворот… а потом, думая, что никто не видит, забежал в ваш подъезд. Я, конечно, увязался за ним – сделал вид, что пришел к вам, постучался в дверь, – и он испугался, что я увидел, как он шурует ключом у двери на чердак. Как я подошел, так он сразу, будто под тем же предлогом, затарабанил к вам – а вас дома не оказалось, вот нам никто и не открыл.

– Что вы предприняли дальше? – уточнил я.

– Навел скромные справки у кое-каких людей из гетто… мне сказали, некий богатый господин, по описанию – один в один доктор Савиоли, снимает здесь студию для тайных свиданий. Ну а так как респектабельный квартиросъемщик вот уже несколько дней лежит тяжелобольной, то сложить два и два мне не составило труда. Вот, посмотрите: я выгреб эти бумаги из отделений в столе, чтобы они не попали в лапы Вассертруму. Уж лучше мы заберем их… – добавил вполголоса Харузек, указывая на связку писем. – Больше тут ничего нет, ну или я не нашел. Обшарил все шкафы и сундуки – темень тут, конечно, страшная…

Слушая Харузека, я изучал комнату, и мой взгляд невольно зацепился за ляду[30] в полу – прямоугольную плиту с кольцом вместо защелки. Где-то в глубине сознания всплыл голос Цваха: однажды он упомянул о потаенном проходе, расписывая достоинства студии.

– Где спрятать эти письма? – спросил Харузек. – Вы, герр Пернат, да я – единственные во всем гетто, кого Вассертрум считает безвредными для себя; почему меня, к примеру, – на то есть особый резон… – Пока он говорил это, его лицо перекосила звериная злоба, и «р-р-резон» прозвучал настоящим львиным рыком. – А вас он считает, ну… – Студент подавился словом «юродивый», неловко закашлялся. Я догадался, что он имел в виду, но не обиделся. Счастье от того, что я могу ей помочь, захлестнуло меня до краев, притупив другие ощущения. В конце концов мы пришли к согласию, что письма лучше схоронить у меня, и перебрались ко мне в жилище.

Харузек давно уже ушел, а я никак не мог решиться лечь. Внутреннее недовольство неясной природы грызло меня и никак не отпускало. Мне стоило предпринять что-то еще – но что? Что?

Написать для Харузека план дальнейших действий? Нет, такая малость не докучала бы мне столь сильно. Да и с какой стати студенту следовать моим указаниям? В его глазах – пламя ярости, искренняя жажда отмщения; чем же ему так насолил Вассертрум?

Странная тревога росла во мне, едва не доводя до отчаяния. Что-то невидимое, потустороннее звало меня, а я не понимал того зова, словно вышколенный конь: такого дергают за повод – а он и не знает, какой трюк ему выполнять, не разумеет воли хозяина.

Спуститься к Шемаю Гиллелю?

Все во мне протестовало против такого шага.

Вчерашнее явление в соборе монаха с лицом Харузека – вот ответ на мою немую мольбу о совете и наказ не пренебрегать интуицией. Скрытые силы давно искали выхода во мне – я очень отчетливо это чувствовал, поэтому даже не пытался им сопротивляться.

Постигать дух буквы, а не просто считывать слова со страниц, создать всеведущего двойника, разъясняющего темный язык инстинктов, – вот он, ключ к безглагольному языку собственного «я».

«Имеючи глаза – да не видят, имеючи уши – да не слышат», – вспомнились мне слова псалма, многое объяснявшие.

Ключ, ключ, ключ, машинально повторяли мои уста, а дух, как заметил я, тем временем радовался обуявшим меня странным идеям.

Ключ…

Мой взгляд упал на согнутую проволоку в руке, которой я недавно открывал дверь, и неуемное любопытство вспыхнуло во мне: куда ведет из потайной комнатки ляда в полу? Недолго думая, я снова направился к студии Савиоли и со всех имеющихся сил потянул за кольцо, покуда крышка не подалась.

За ней поначалу царил лишь мрак.

Потом я увидел узкую скобяную лестницу, терявшуюся в глубокой тьме.

Я двинулся вниз; некоторое время – вел пальцами вдоль стены, но быстро устал. Везде – какие-то ниши, сырые от слизи и плесени, изгибы, провалы и проемы то по левую, то по правую руку от меня, закисшие в рамах гнилые деревянные дверцы, и параллельно этому – ступеньки-скобы, что снизу, что сверху. И всюду, всюду кругом – тошнотворный, терпкий запах сырости и земли и ни единого лучика света.

Если бы только я догадался захватить с собой свечу Гиллеля!

Наконец под ногами оказался ровный пол. По характерному скрипу из-под подошв я понял, что стою на мелкой гальке. Наверное, это – один из бесчисленных подземных ходов, каковые без цели и смысла проложены под гетто до самой реки. Я ничуть не удивился: под половиной города вьются с незапамятных времен такие подземные ходы, а у жителей Праги всегда имелось достаточно оснований избегать дневного света.

Я шел очень долго, но по полной тишине наверху, над головой, мог заключить, что я все еще в закромах еврейского квартала, где в ночной час весь живой гомон затихает на всякий случай. Будь надо мной оживленные улицы или главная площадь – я, как пить дать, внимал бы сейчас перестуку колес.

Тревожная мысль застала меня врасплох: а что, если все это время я хожу кругами? Вдруг я провалюсь, чего доброго, в какой-нибудь дренаж, сломаю себе ногу и здесь навек и сгину? Что станет с письмами дамы, оставшимися у меня в комнате? Они ведь неминуемо угодят в лапы Вассертрума.

И я снова вспомнил о свече Гиллеля: ее мне сейчас жутко недоставало. Странно, но стоило мне подумать об архивариусе, которого я уже иначе и не представлял, как своим наставником и проводником, и спокойствие затеплилось под сердцем. Из осторожности я все же двинулся медленнее, нащупывая ногами твердь и выпростав кверху руку, чтобы ненароком не удариться головой, если свод заберет низко. Время от времени, впоследствии – все чаще и чаще, я доставал пальцами до самого верха, а потом свод навис так низко, что пришлось мне идти дальше согнувшись.

Вдруг пальцы мои загребли пустоту.

Я замер, поднял голову.

Показалось, что с потолка ниспадает тусклый, прерывистый луч света.

Может быть, здесь кончается спуск в чей-то погреб?

Я выпрямил спину и обеими руками стал ощупывать четырехугольное отверстие над собой – жерло, окаймленное по краям кирпичом. Постепенно мне удалось обозначить таким образом очертания горизонтально уложенной крестовины. Я изловчился, ухватился за ее концы, подтянулся и взлез наверх.

Я стоял теперь на кресте, стараясь сориентироваться в пространстве. Если чутье меня не обманывало, то сюда сходила железная винтовая лестница – вернее, ее пережиток. После пары неловких выпадов руками я нащупал-таки ступеньку; вскарабкался на нее, дотянулся до второй. Всего я их насчитал восемь штук – каждая последующая находилась на высоте человеческого роста от своей предшественницы. Странно: лестница упиралась в какую-то обшивку, и сквозь нее равномерно, перекрестными лучами сиял слабый свет, замеченный еще снизу! Я нагнулся как можно ниже, чтобы издали яснее различить направление линий, и, к моему изумлению, увидел, что они образовывали шестиугольник, характерный символ синагоги.

Что бы это могло быть?

Вдруг я догадался: да это же очередная ляда, за чьи края просачивается свет!

Я уперся в нее плечами, поднажал и уже через мгновение оказался в комнатке, залитой ярким лунным сиянием; в помещении довольно тесном – и, если не считать груды хлама в углу, абсолютно пустом, с единственным мелко зарешеченным окном. Двери или какого-нибудь другого входа, кроме приведшего меня сюда, я не нашел, хотя и обшарил все стены тщательно.

Прутья оконной решетки стояли столь плотным частоколом, что нечего было и думать пропихнуть сквозь них голову, но кое-что я все же увидел: комната располагалась примерно на высоте третьего этажа, ибо крыши двухэтажных домов напротив лежали куда как ниже. Противоположная сторона улицы чуть-чуть виднелась, но из-за ослепляющей меня яркой луны казалась совершенно темной – вот я и не мог сличить мелочей. Улочка, без сомнения, вилась еврейским городом, окна были или замурованы, или обозначены только карнизами. Только в гетто дома так странно обращены спинами друг к другу.

Напрасно я мучился, ломал себе голову над тем, в какую странную постройку попал. Может, это заброшенный притвор греческой церкви? Или закрома Староновой синагоги?

Но окрестности явно не те…

Я снова оглядел комнату. Ничего, что дало бы хоть крошечную зацепку: голые стены и потолок, давно облупленная штукатурка… ни дыр от гвоздей, ни самих гвоздей, которые могли бы засвидетельствовать, что кто-то здесь когда-то жил. Пыль устилала пол ковром – как если бы десятилетиями по ней не ступало живое существо.

Разгрести хлам я брезговал. Темнота в углу не давала разглядеть, что там лежит. Будто какое-то увязанное узелками тряпье – на первый взгляд… а может, старые черные саквояжи или коробки? Я поддел кучу ногой, и мне удалось сдвинуть ее поближе к полоске лунного света, делящей комнату надвое. Оказалось, передо мной – объемистый темный сверток, тут же вываливший потроха навстречу мне.

Что-то в нем мимолетно сверкнуло – будто латунная пуговица.

Не сразу до меня дошло, что я смотрю на рукав какой-то одежки странного, древнего покроя. В рукаве лежала небольшая белая коробочка. Придавленная моим башмаком, она раскрылась веером потрепанных листочков картона.

Один такой листочек, попав в полосу света, явил мне картину.

Я склонился пониже. Маг! Старший аркан Таро под номером один!

Выходит, та «коробочка» – колода карт. Я поднял ее всю.

Вот так находка! Смех, да и только. Карты Таро – в таком загадочном месте! Я даже усмехнулся, хоть необъяснимый страх и успел тонко просочиться в мою сущность. Считая картонки, я искал сколько-нибудь банальное объяснение тому, как могли они сюда попасть. Полная колода, семьдесят восемь карт. Досчитал я их до конца, лишь превозмогая сильную дрожь в пальцах, так как с самого начала почувствовал что-то неладное: карты были словно выточены изо льда. Колода буквально вмерзла в мою руку, долго еще не выходило разжать сведенные судорогой пальцы. Вновь разум засуетился в поисках «здравого» объяснения: не по сезону легкая одежда, блуждание без пальто и шляпы по выстуженному подземелью, холод зимней ночи в голых каменных стенах – и, наконец, эта ужасная стужа, вместе с лунным сиянием сквозившая в зарешеченное окно. Удивительно, что озноб пронял меня только теперь! Верно, в том нервном возбуждении, владевшем мной все это время, я просто не придавал значения низости температур.

Дрожь пронзила меня, все глубже проникая в тело. Я чувствовал, как леденеет мой скелет: каждая косточка казалась холодным железным прутом с намерзшей плотью. Бегая по комнате, топая ногами и хлопая руками, я так и не смог согреться; пришлось даже сжать зубы покрепче, чтоб не стучали.

Смерть, сказал я сам себе, стискивает холодными пальцами мою голову.

Меня неудержимо клонило в сон, и яростно боролся я с его приятной, притупляющей всякую боль мягкой пеленой. У меня в комнате письма, письма дамы в беде! Все кричало во мне: эти письма найдут, если я тут умру. А она ведь положилась на меня! Только от меня ждет спасения!

Подтянувшись к окну, выходящему на пустынную улицу, я хрипло крикнул:

– Кто-нибудь! Спасите!

Эхо далеко разносило мой крик. Я упал на пол – и снова вскочил. Я не могу умереть, не имею права! Если потребуется – из собственных костей искры высеку и тем согреюсь!

Взгляд мой упал на тряпье в углу. Я бросился к вороху и дрожащими руками вцепился в пахнущую гнилью ткань. В куче нашелся оборванный костюм из грубого темного сукна, какого-то курьезного, допотопного покроя. Усевшись в противоположном углу, я сжался в комок – и ощутил, как плоть моя потихоньку теплеет. Одно лишь дикое чувство оледенения никак не проходило. Я сидел неподвижно, косясь кругом. Карта, увиденная мною первой, Маг, лежала на лунном Рубиконе, разделившем комнату.

На ней мой взгляд застыл.

Со своей дистанции мне показалось, что изображение на карте выполнено акварелью, причем весьма неумело – будто рисовала неопытная детская рука, – и представляло оно собой антропоморфный символ: некий мужчина в старинном франкском кафтане, седой, с ровно подстриженной эспаньолкой, чей силуэт явно напоминал иудейскую литеру «алеф». Левую руку он воздел к небу, правой – показывал куда-то себе под ноги.

Не похож ли этот нарисованный персонаж на меня, задался я вдруг вопросом. Эта бородка-эспаньолка… разве такую рисуют у Мага? Я подполз поближе и отпасовал карту к остальному старью в углу, чтобы не мозолила глаза. Так она там и лежала да взывала ко мне из мрака серо-белым размытым пятном.

Усилием воли я заставил себя думать, как попасть домой.

Ждать утра! Крикнуть прохожим из окна, чтобы передали мне наверх, по стремянке, свечи или фонарь! Я понимал, что без света едва ли найду обратную дорогу по подземному ходу. Если окно слишком высоко, можно попробовать спуститься по веревке…

И тут меня осенило. Ну конечно! Теперь я знал, куда угодил! Горница без дверей да с одним зарешеченным окном – в старинном доме на Альтшульгассе, который все обходили десятой дорогой! Как-то, много лет назад, один человек уже спускался на веревке с крыши, чтобы заглянуть в это окно, и веревка оборвалась… Так вот оно что: я попал в самое логово Голема!..

Безграничный ужас, коему я тщетно сопротивлялся и который даже напоминанием о письмах не мог подавить, парализовал мои мысли и заставил судорожно сжаться сердце.

Стынущими губами я скороговоркой твердил про себя, что это лишь ледяной ветер из окна колышет вещи там, в углу; хрипя и задыхаясь, твердил все быстрее и быстрее – тщетно: белое пятно там, в углу – игральная карта – вспучивалось бледным пузырем, сползало к полосе лунного света и снова возвращалось в темноту. Послышались неясные звуки: не то мне казалось, что я слышу их, не то я их действительно слышал. Они раздавались в самой комнате и вместе с тем еще где-то снаружи – то в глубине моего сердца, то опять в горнице, – такие, как при падении циркуля, вонзающегося острием в дерево и застревающего там.

И снова: бледный пузырь… белое пятно… но это же карта, ничтожная, глупая, самая обычная игральная карта, кричал я себе, да напрасно: вот она все-таки… все-таки приняла человеческий образ… уселась в углу и смотрит на меня моими же… моими же глазами.

Шли часы, а я по-прежнему сидел, не смея и шелохнуться, в углу: окоченелый скелет в ветхом костюме с чужого плеча. А он – занял угол напротив: неужели вон тот – это я?

Немой, застывший.

Мы всматриваемся друг в друга; первый – безобразное отражение второго…

Видит ли он, как лунный луч медленно, лениво передвигается по полу? Как стрелка невидимых часов Вечности заходит на стену и становится все бледнее?

Пронзив доппельгангера взглядом, я приковал его к себе, не позволяя раствориться в предутренней мгле, спешащей через окно ему на помощь.

Я крепко его держал – и горсть за горстью отвоевывал у него свою жизнь, ту жизнь, что была моей, но больше мне не принадлежала. И антипод все больше хирел и сжимался, а с первой зорькой забился назад в свою карту. Тогда я встал, подобрал Мага с пола и убрал себе в карман: то-то же!..

Переулок внизу был все еще безлюден и пуст.

Я перерыл угол комнаты в мутном утреннем свете: горшок, заржавевшая сковорода, еще какое-то ни на что не годное тряпье, бутыль в оплетке. Мусор – но до того знакомый!

И стены, пронизанные трещинами и выбоинами, – где только я все это видел?

Я сжал в руке колоду карт – и задумался: а не я ли сам рисовал эти картинки краской-акварелью? Когда-то давно, еще в детстве?..

Это была очень старая колода с еврейскими знаками… «Двенадцатый старший аркан – это Повешенный, – смутно припомнил я, – и болтается он головой вниз, заложив руки за спину». Я прошерстил карты – вот он, на месте.

Вдруг снова накатил полубред, и передо мной встала картина: почерневшее школьное здание, сгорбленное, покосившееся, угрюмое, злой ведьмовский дом – один корпус высок, другой припал к земле и воткнулся в дом по соседству. Нас несколько подростков – где-то здесь заброшенный погреб…

Потом я осмотрел себя: старомодный костюм показался мне совершенно чужим, и это снова сбило с толку. По мостовой прогрохотала телега, и производимый ей шум пробрал меня до дрожи. Я посмотрел вниз: все, уже ни души. Только большой ротвейлер торчал задумчивой статуей на углу.

Но вот! Наконец-то! Голоса! Человеческие голоса!

Две старухи черепашьим шагом ковыляли по улице. Я, насколько удавалось, высунул голову через решетку и окликнул их. С разинутыми ртами они стали высматривать, откуда их позвали, совещаться меж собой – но, увидев меня, закричали и бросились наутек.

Вскоре я сообразил, что они приняли меня за Голема.

Я стал ждать, когда соберется толпа зевак – с оными, по крайней мере, можно будет вступить в переговоры, – но прошел целый час, а внизу лишь пару раз промелькнули белые как мел лица: осторожно выглянув из-за угла, любопытные бросали в мою сторону робкий взгляд и тут же в страхе убегали.

Что же мне теперь, ждать долгие часы, а может, и до завтра, покуда не явится полиция – эти «проходимцы с государственной лицензией», как величает их Цвах?

Ну уж нет! Лучше попробую выяснить, куда дальше ведут подземные коридоры.

Может, теперь, с наступлением дня, хоть немного света пробьется ко мне из трещин в стенах?

Я слез по ступенькам в погреб и двинулся по тому же пути, по которому вчера пришел: по грудам крошащихся кирпичей, по заваленным погребам. Набрел на обломки лестницы и вдруг очутился… в той самой угрюмой школе, явившейся мне в видении.

Тут нахлынул на меня поток воспоминаний: заляпанные чернилами парты, тетради, унылый напев, мальчик, выпускавший майских жуков в класс, учебники с раздавленными между страниц бутербродами, запах мандариновых корок.

Теперь я был уверен: когда-то, мальчишкой, я здесь бывал.

Но ни к чему терять время на размышления; пора домой.

Первым, кто меня встретил на Зальнитергассе, был горбатый старик-еврей с седыми пейсами. Едва лишь взглянув на меня, он тут же спрятал лицо в руках и затянул иудейскую молитву.

Должно быть, на это унылое блеянье повыскакивал из закоулков народ: за спиной у меня поднялся неописуемый переполох. Обернувшись, я увидел шумную, взволнованную толпу с обезображенными страхом, бледными, как у мертвых, лицами. Толпа валом валила за мной следом.

Тут-то я и вспомнил, что на мне поверх обычной одежды до сих пор болтался костюм древнего кроя, и из-за него люди думают, будто перед ними Голем.

Я опрометью свернул за угол и у чьего-то подъезда сорвал с себя страшное тряпье.

В следующую секунду мимо меня с исступленными возгласами протопотала толпа, потрясая дрынами.

Несколько раз в течение дня я стучался в дверь Гиллеля. Я не мог успокоиться: нужно было поговорить с ним и узнать, что сулят мне все эти странные переживания. Но каждый раз мне отвечали, что его еще нет дома. Как только он вернется из еврейской ратуши, его дочь сейчас же меня известит.

Какая странная девушка эта Мириам! Никогда мне еще не приходилось видеть такой. Ее красота до того оригинальна, что в первый момент ее даже невозможно воспринять; как-то сразу смолкаешь и то ли робеешь, то ли еще о какое-то неясное чувство запинаешься. Ее лик вылеплен Творцом по канону, забытому уже многие века назад, – эта мысль пришла мне на ум, когда я позже пытался воскресить перед глазами ее образ.

Я думал о том, какой мне выбрать драгоценный камень, чтобы изобразить ее лицо в виде камеи, как можно достовернее передав при этом присущее ему выражение. Некоторая проблема состояла уже в том, чтобы запечатлеть черты: разве в силах резца вменить камню иссиня-черный блеск ее глаз и волос? Как врезать в камею неземную тонкость лица, весь его духовный облик, не впадая в раболепное стремление к сходству согласно требованиям теории искусств? Только мозаичный метод способен послужить моей цели, ясно понял я – но какие избрать материалы? Целую жизнь пришлось бы искать подходящие…

И куда пропал Гиллель? Я тосковал по нему, как по старому любимому другу. Ума не приложу, как я так сроднился с ним за несколько дней. А ведь, собственно говоря, всего раз в жизни с ним толком поговорил…

Да, вот в чем дело: необходимо получше припрятать письма дамы в беде, чтобы быть спокойнее, когда снова придется надолго отлучиться из дома.

Я вынул их из ящика: в шкатулке будет вернее.

Из стопки писем выпала фотография. Я не хотел смотреть, но было уже поздно.

В парчовой шали на обнаженных плечах – точно такая, какой увидел ее я в первый раз, в тот день, когда она вбежала ко мне в комнату из студии Савиоли – взглянула она мне в глаза. Мое сердце пронзила тоскливая боль. Не понимая значения слов, на обороте снимка я прочел: «Вечно твоя, Ангелина».

Ангелина!..

Как только я произнес имя, завеса, скрывавшая от меня молодость, разорвалась сверху донизу – и тут же показалось, будто вот-вот отчаяние сразит меня насмерть. Я судорожно сжимал и разжимал пальцы, давил в себе стоны, грыз ногти и заламывал руки. Всемогущий Господь – вот бы забыть опять! Вот бы вернуть эту блаженную, спасительную амнезию!

Боль сдавила мне горло, горечь подступила ко рту.

Ангелина.

Звук имени проник во все поры моего существа, будто призрачная рука огладила меня. Страшным напряжением воли я заставил себя, стиснув зубы, смотреть на фотографию, пока мало-помалу не одержал над образом победу.

Победу! Точно так же, как в горнице – над доппельгангером с игральной карты.

Наконец-то: шаги! Мужские шаги. С радостью ринулся я к двери и отпер ее.

На лестнице стоял Шемай Гиллель. За ним – как отметил я с досадой, за которую тут же себя упрекнул – маячил пожилой кукольник Цвах, румяный и круглоокий, как дитя.

– Я вижу, вы уже выздоровели, мастер Пернат, – произнес Гиллель.

Каким нежданным холодом повеяло от этих его слов!..

Резким, мертвенным – мигом выстудившим все мое жилище.

Рассеянно, краем уха слушал я торопливую и сбивчивую тираду Цваха:

– Слыхали, что?.. Голем снова объявился! Совсем недавно мы помянули его в беседе – помните, Афанасий? В еврейском квартале повсюду страшный гевальт[31]. Врисландер сам видел Голема. И опять, как всегда, явился он после убийства…

– Убийства? – изумленно переспросил я. Цвах сграбастал меня за руку.

– Ну да, Афанасий – разве не знаете? Полиция всюду рыщет в поисках убийцы того дородного масона, Цотмана… ну, я про главу местного страхового треста… еще в нашем доме арестовали Лойзу, а рыжуха Розина вообще неизвестно куда исчезла… и снова Голем! Волосы дыбом встают от таких дел!

Я ничего не ответил и взглянул на Гиллеля: почему он на меня смотрит так странно?

Неожиданно по его губам скользнула едва заметная, сдержанная улыбка.

Я понял: она предназначалась мне. От радости я готов был лобзать его щеки. Враз потеряв голову, я суетливо забегал по комнате. Что сперва подать? Бокалы? Бургундское? У меня где-то как раз была припасена бутыль. Может, сигары? Наконец я нашелся:

– Почему же вы не садитесь? – Я пододвинул своим друзьям кресла.

– Почему вы все время улыбаетесь, Гиллель? – вдруг возмущенно обратился к Шемае Цвах. – Вы что, не верите в появление Голема? Вы, сдается мне, вообще человек без веры!

– Я не поверил бы в него, даже если бы он материализовался прямо тут, в комнате, – спокойно ответил Гиллель, посмотрев в мою сторону. От меня не ускользнула двоякая суть его слов. Цвах с изумлением отставил поданный ему бокал.

– Так вы не придаете никакого значения показаниям целой толпы? Ну, это вы зря! Вы помяните мое слово, Гиллель: скоро по гетто прокатится целая серия убийств! Я уже знаю весь этот расклад! Раз Голем появился, значит, быть чему-то такому.

– В совпадении однородных явлений нет ничего сверхъестественного, – ответствовал Гиллель. Он встал, прошел к окну и стал смотреть на лавку старьевщика. – Когда долетают сюда теплые тропические ветры, хорошо растут все: и сорняки, и полезные культуры.

Цвах задорно подмигнул мне и кивнул на Гиллеля.

– Если бы ребе захотел, он бы мог порассказать нам такое, отчего поседеть впору, – произнес он вполголоса.

Шемай обернулся.

– Я – ни разу не «ребе», пусть даже и ко мне так обращаются иногда. На самом деле я – простой архивариус в ратуше. Веду счет живым и тем, кого уж с нами нет.

Я уловил скрытый намек, прозвучавший в его словах. Старый кукольник тоже что-то почувствовал и сразу притих; некоторое время мы сидели в полной тишине.

– Послушайте, ребе… ну, то есть господин Гиллель… – нарушил молчание Цвах чуть погодя подчеркнуто сдержанным и серьезным тоном. – Давно хотел спросить вас… ежели вдруг не захотите или не сможете мне ответить – так и не отвечайте…

– Я вас слушаю, дорогой Цвах.

– Известно ли вам еврейское тайное учение – каббала?

– Если и известно, то очень немногое.

– Я слышал, есть документ, по которому изучают каббалу, – кажется, «Зогар»…

– Да, «Зогар» – Книга Сияния.

– Ну, вот видите – она существует! – Кукольник горячо закивал. – Скажите же, разве не вопиющая несправедливость: книга, якобы содержащая ключи истинного толкования Библии и путь к блаженству…

Гиллель осторожно его прервал:

– Лишь отчасти.

– Да хоть бы и так – пусть даже один-единственный ключик, и тот недоступен нашему брату бедняку, ибо книга столь редка и ценна, что доступна только толстосумам. Я слышал, один экземпляр хранится в Лондонском музее – писанный не то на халдейском, не то на арамейском, не то черт его знает на каком еще. Так взять, к примеру, меня: да разве имел я когда-нибудь в жизни возможность изучить эти мудреные языки или поехать в Лондон?

– Неужто всю свою жизнь вы ни о чем другом не помышляли, кроме как проникнуть в тайны каббалы? – с легкой иронией осведомился Гиллель.

– Честно говоря, нет, – несколько смутившись, пробормотал Цвах.

– Тогда нечего и роптать, – сухо заметил архивариус. – Кто не жаждет познания всеми фибрами души, как задыхающийся человек жаждет воздуха, тот не способен проникнуть и в тайны господни.

Но должна же быть где-то Книга Книг, отвечающая на все вопросы, а не только на избранные, задумался я, бездумно касаясь потертой кромки карты Таро: находка до сих пор покоилась у меня в кармане. Но не успел я озвучить мысль, как за меня это уже сделал Цвах:

– Хорошо, а есть ли такая книга, где все тайны – как на ладони, куда собрана каббала целиком и без утайки?

Гиллель загадочно, как сфинкс, улыбнулся.

– Любой вопрос получает ответ в то самое мгновение, когда человек им задается.

– К чему господин архивариус клонит, а? – спросил Цвах, явно обращаясь ко мне.

Я молчал, даже дыхание затаил, стараясь ни единого гиллелева слова не пропускать.

Шемай тем временем продолжал:

– Вся жизнь – не что иное, как ряд облекшихся формой вопросов, уже заключающих в себе ответ, и ответов, чреватых новыми вопросами. Да, в таком разрезе воспринимать жизнь сложно…

Цвах хлопнул ладонью по столу.

– Все так! Вопросы всегда звучат по-новому, а ответы каждый понимает на свой лад.

– В том-то и суть, – ласково заметил Гиллель. – Изобретать одну на всех панацею – это слишком, скажем так, медицинский путь. Всякий спрашивающий должен получить тот ответ, что нужен именно ему, иначе всюду воцарится тоска и всякое стремление к чему-либо увянет в этом мире. Неужто думаете, что наши еврейские книги просто так написаны одними согласными буквами? Каждому предоставляется возможность подобрать именно те гласные, что явят особый, уникальный тайный смысл. Иначе всякое живое слово обернется безжизненным догматом.

– Интересно говорите, ребе… но тут нужно быть либо блаженным, либо магом, чтобы в этих ваших словесах разобраться! – раздосадованно ответил кукольник.

Услышав «маг», я буквально обмер. Пальцы в кармане стиснули карту.

– Но кто вы, если не маг, Цвах? Вы изготавливаете из мертвого дерева человечков и оживляете их при помощи своих ниток: разыгрываете сцены, решаете их судьбы… И кто вы, если не блаженный, Цвах – наделять смыслом каких-то там деревянных кукол! Кстати, вы же имели дело с картами Таро?.. – точно издали, донеслись до меня слова архивариуса.

– Конечно! В первый раз я разглядывал их еще ребенком.

– Тогда я удивлен вашим вопросом о книге, вобравшей в себя всю каббалу без утайки. Вы, готов поспорить, держали ее в руках не раз и не два.

– Я? Держал? – Цвах озадаченно почесал затылок.

– Да-да, вы! Замечали, что в колоде Таро – двадцать два старших аркана, ровно столько же, сколько и букв в еврейском алфавите? Да и сами арканы – Шут, Смерть, Дьявол, Суд – это очевидные символы? Друг мой, право слово, вы хотите, чтобы жизнь выкрикивала суть вещей вам прямо в лицо, – но разве так бывает? Вряд ли вы знаете, что «таро» – это то же самое, что и еврейская Тора, закон, или древнеегипетское тарут – тот, к кому обращаются с вопросом. Да и в древнеперсидском языке слово «тариск» означает призыв к ответу. Все-таки ученым следовало бы знать это, прежде чем говорить, что Таро восходит всего-то ко временам Карла Шестого. И так же, как Маг – старший аркан под номером один, так и люди – главные персонажи в глубоко личной иллюстрированной книге, сами себе – двойники. Литера «алеф» формой своей напоминает человека, одной рукой указующего в небо, другой – вниз. Это – символ, наглядно демонстрирующий: что наверху, то и внизу, что внизу – то и наверху. Лучше уразуметь это, а не роптать попусту, всуе… – Тут Гиллель как-то странно взглянул на меня, и мне вновь показалось, что его слова – лишь прикрытие для потаенного смысла. – Истинно говорю вам: не ропщите, Цвах! Если узнать слишком много – можно ненароком и потеряться в лабиринте, откуда нет никакого возврата для тех, кто пошел без спасительного клубка. Есть предание, что однажды трое мужей сошли в первородную тьму. Один там обезумел, другой ослеп, и только третий, ребе Бен-Акива, вернулся невредимым. Он рассказал, что встретил там самого себя. Вы скажете: не раз уже человек сталкивался лицом к лицу с самим собой, на мосту или на какой-нибудь перекладине, ведущей с одного берега на другой, смотрел прямо в глаза себе самому и притом не терял рассудка. Скажем, с Гете такое якобы приключилось[32]. Но это, полагаю, простые игры разума, а вовсе не то, что принято называть доппельгангер, – и уж точно не хавел герамим, что с арамейского переводится как «костный дух», о коем сказано: «Как сошел он, во прахе, нетленный в гроб, так воскреснет он в день Страшного суда». – Взгляд Гиллеля находил меня снова и снова, неотвратимый и неотступный. – Наши бабушки говорят про него: он живет высоко над землей, в горнице без дверей, с одним лишь окном, через которое невозможно докричаться до людей; кто сумеет его победить и укротить, тот обретет мир в себе. Понимаете, вся суть Таро в том, что карты в нем у разных людей и ложатся по-своему… но кто лучше считает, почему именно так, – тот и в преимуществе. А знаете, Цвах, что-то мы засиделись в гостях! Пойдемте, а то так, не ровен час, выпьем все бургундское у мастера Перната, и ему самому ни капли не оставим.

За окном творится нечто невообразимое: поистине, снежный заряд. Полки снежинок – крохотных солдатиков в белых пушистых шинелях – пролетали, догоняя друг друга, все время в одном направлении, будто панически убегали от какого-то беспощадного врага. А потом, словно охваченные необъяснимым приступом ярости, они возвращались – но сверху и снизу ударяли в них новые фланги вражеской армии, и все безнадежно запутывалось в эпицентре метели.

Казалось, месяцы минули с тех странных, не столь уж давних событий, и, если бы не ежедневные, все более фантастические слухи о Големе, возвращавшие меня к пережитому, я давно бы усомнился в том, что здоров душой.

Из красочных арабесок выплетенных вокруг меня событий яркими, режущими глаз цветами проступал рассказ Цваха о нераскрытом убийстве так называемого «масона». Я не очень-то верил в причастность к нему рябого Лойзы, хотя и не мог избавиться от какого-то невнятного подозрения: в ту ночь, почти сразу после того, как Прокоп вроде бы услышал загадочные звуки из сточной канавы, мы видели парня в клубе «Лойсичек». Да и, в конце концов, не было никаких оснований считать крик из-под земли, вполне способный мне привидеться, человеческим воплем о помощи. Вьюга за окном ослепила меня, все заплясало перед глазами. Я снова отвлекся на камею, эскизную восковую модель, вылепленную по образу и подобию Мириам. Если бы только удалось перенести ее черты на камень с лунно-голубоватым отливом – это было бы безупречное произведение; как бы я обрадовался! На счастье, в моих запасниках нашлось именно то, что нужно. Глубоко-черные жилки роговой оболочки придавали камню удачный блеск, а очертания экземпляра были таковы, как будто природа сама пожелала навеки запечатлеть тонкий профиль Мириам.

Сначала я намеревался воплотить в камее образ египетского бога Осириса – обличье Андрогина из книги Иббур, каковое, легко и чрезвычайно отчетливо возникая в уме, меня всячески вдохновляло. Но потом, оставив резцом первые же борозды, я понял, что камень как нельзя лучше подходит для лица дочери Шемая Гиллеля, и изменил первому порыву.

Иббур!..

В волнении я выпустил из рук штихель. Странные дела! Сколько всего пришлось мне пережить за последнее время!

Вдруг, как человек, очутившийся среди необозримой пустыни, я ощутил глубокое, беспредельное одиночество, крадущее мою персону у всего остального мира. Неужто смог бы я поделиться обстоятельствами пережитого с кем-либо из друзей, за исключением разве что Гиллеля? В долгие бессонные часы прошлой ночи я вспомнил о том, что все юные годы – с самого раннего детства – дико страдал от жажды чуда, прозябал в поисках чего-то крайне отличающегося от дел повседневных и преходящих. Однако свершение мечты налетело на меня слишком бурным шквалом, заглушив ликующий крик моего сердца. Я боялся минуты, когда приду в себя; морок спадет, а впечатления от него как от чего-то безумно, до одури реального останутся – и будут жестоко терзать меня.

Только бы не сейчас эта игра закончилась! Только бы успеть сперва насладиться ей – и уловить приближение невыразимого, вечного. Ведь это в моей власти! Только и нужно, что пройти в спальню и открыть шкатулку с книгой Иббур – подарком с той стороны!

Кажется, целая вечность прошла с тех пор, когда я последний раз держал ее в руках, пряча письма Ангелины.

Время от времени с улицы доносился приглушенный грохот, когда ветер сбрасывал с крыш снежные заносы, а потом наступала глубокая тишина: белое пушистое покрывало на мостовой поглощало любой звук. Я вознамерился снова приступить к работе, но вдруг в зачарованную тишину переулка ворвался звон металлических подков. Живо привиделись снопы искр, летящие из-под лошадиных копыт.

Открыть окно и выглянуть на улицу? Нечего было и думать: мороз замуровал рамы, а стекла до половины завеяло снегом. Я видел только Харузека и старьевщика Вассертрума: оба стояли внизу и вели, очевидно, вполне мирную беседу; я засвидетельствовал их непомерное удивление, когда они вытаращились на пока еще невидимый для меня экипаж.

Наверное, это муж Ангелины. Едва ли она прибыла сама. Ко мне, на Ганпасгассе, да собственным экипажем, на виду у всех? Это был бы шаг до того смелый, что почти уже безумный. Но что говорить ее мужу, когда он загонит меня в тупик вопросами?

Отрицать, конечно, от всего отнекиваться!

Я торопливо взвесил все варианты: определенно, это мог быть только ее муж. Получил анонимное письмо от Вассертрума о том, что она здесь устраивает свидания. А сама она, надо думать, сообразила какую-нибудь отговорку: например, заказала у меня камею, ну или что-то подобное…

Яростный стук в дверь; открываю – и передо мной Ангелина.

Не в силах вымолвить ни слова, она, однако, одним выражением глаз сообщила мне все, что нужно. Ей больше незачем было скрываться. Песенка спета.

Но что-то во мне протестовало против такого предположения. Не хотелось верить, что я жестоко обманулся в своей надежде ей помочь.

Я подвел ее к креслу, провел рукой по волосам. Она спрятала голову у меня на груди.

Мы слушали треск горевших дров в печке и смотрели, как красный отблеск на полу то вспыхивал, то меркнул… вспыхивал и меркнул… вспыхивал и меркнул. А где сердечко из коралла?.. – звучало сейчас во мне, и я встрепенулся: что происходит? Сколько времени она – здесь, со мной?..

И я стал расспрашивать ее: осторожно, тихо, совсем тихо, чтобы не взволновать, не разбередить терзавшую ее рану. Так, мало-помалу, урывками, я разузнал все, что хотел, – и картина предстала во всей красе.

– Ваш муж в курсе?..

– Нет, еще нет… он в отъезде.

Итак, речь шла о жизни доктора Савиоли. Харузек был прав в своей догадке. Именно потому, что дело касалось жизни Савиоли, а не ее, она явилась ко мне, и теперь ей, судя по всему, нечего было скрывать.

– Вассертрум вновь навещал доктора Савиоли, силой и угрозами проложив себе путь к ложу больного…

– И что дальше? Дальше? Что он от него хочет?..

– Что хочет? Кое-что сказал доктор, об остальном нетрудно догадаться. Он хочет, чтоб доктор… в общем, он хочет, чтобы доктор Савиоли… наложил на себя руки.

Ангелина знала теперь причину мести Вассертрума: когда-то доктор Савиоли загнал в могилу его сына, глазного врача Вассори.

Меня словно молнией озарило: надо бы сойти вниз, все рассказать старьевщику… что Харузек направлял удар тайком… не Савиоли – доктор был лишь орудием в чужих руках…

Предатель! Позор! – стучало у меня в мозгу. Ты всерьез хочешь направить жажду мести этого негодяя на бедного чахоточного студента?

И вдруг спокойная, холодная как лед мысль подсказала решение: глупец! Все можно устроить еще проще! Просто возьми штихель со стола, пойди вниз да всади его Аарону Вассертруму в глотку! Так, чтобы острие насквозь его прошибло…

– И что же, что – доктор?..

– Он ведь покончит с собой, если его не спасти. Сестры милосердия ни на минуту не оставляют его одного. Ему впрыснули морфий, но он может внезапно проснуться – как раз вот сейчас – и… и… нет, нет, пора уже мне ехать, нельзя терять ни минуты. Надо связаться с мужем, рассказать всю правду – пусть отнимает ребенка, если ему так хочется, пусть, но Савиоли должен быть спасен. Если самой во всем сознаться, Вассертрум лишится всех козырей.

– Не нужно опрометчивых шагов, Ангелина! – вскричал я и вспомнил опять о штихеле; но сказать ничего больше не смог от счастливого осознания своей силы.

Она засобиралась, но я преградил ей дорогу.

– Только одно еще: подумайте – неужели ваш муж поверит старьевщику на слово?

– У Вассертрума есть доказательства… мои письма… и фотографии, думаю, тоже… все, что лежало в письменном столе студии…

Письма? Фотографии? Письменный стол?

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я притянул Ангелину к своей груди и стал целовать ее: в губы, в лоб и в глаза. Ее белокурые волосы закрыли мне лицо золотистой вуалью. Я взял ее за маленькие, узкие ручки и торопливо стал рассказывать, что бедный чешский студент, смертельный враг Аарона Вассертрума, отыскал ее бумаги – и что все они у меня, в полной сохранности.

Смеясь и плача одновременно, Ангелина бросилась мне на шею. Поцеловала меня. Подбежала к двери. Снова вернулась – и снова поцеловала.

Потом она исчезла.

Я стоял как громом пораженный, все еще чувствуя на своем лице ее дыхание.

Послышались грохот колес по мостовой и бешеный галоп лошадей.

Через минуту все стихло, как в склепе: и в мире, и в моей душе.

Вдруг у меня за спиной робко скрипнула дверь, и в комнате появился Харузек.

– Простите, герр Пернат. Я долго стучал, а вы, видать, не слышали…

Я только молча кивнул.

– Надеюсь, вы не подумаете, что я помирился с Вассертрумом. Ведь вы видели, как я разговаривал с ним? – Студент состроил саркастичную гримасу. – Знайте, мастер Пернат: мне, кажется, начинает везти – эта каналья стала мне доверять. Странная все-таки вещь – кровные узы, – добавил он тихо, как будто про себя. Я не понял, что он хотел этим сказать, и решил, что чего-то не разобрал на слух. Меня все еще приятно потряхивало после визита Ангелины.

– Он хотел подарить мне пальто, – продолжал Харузек. – Ясное дело, я поблагодарил его и отказался. Меня одна только собственная шкура опаляет омерзительным жаром. Ну, впрочем, немножко денег он мне все-таки навязал… Я никогда бы не подумал, что мне при этом будет так искренне хорошо! – Студент взял паузу, скорчил очередную мину. – Разве не отрадно – видеть, сколь мудр и благостен труд Провидения Божьего! – Он вещал, будто священник перед приходом, и при этом – перебирал звякающие медяки в кармане. – Мой высший долг – употребить этот дар, отмеренный беспечной рукой, на благороднейшую из возможных целей, весь до крайнего медяка…

Я не понимал, напился ли Харузек, или на него снизошло временное помрачение.

– Не правда ли, забавно, – продолжил студент, взяв несколько иной тон, – что Аарон Вассертрум сам заплатит за свое отравленное яблочко? Как думаете?

Я стал смутно догадываться, на что намекал Харузек. Его сверкавшие лихорадочным блеском глаза ввергали в трепет и оторопь.

– Впрочем, об этом пока нет смысла говорить, мастер Пернат. Давайте лучше о делах насущных. Я смотрю, вас посетила та самая дама в беде? Зачем же она решилась заявить о себе таким приметным визитом?

Я рассказал Харузеку про наш с Ангелиной разговор. Он перебил меня радостно:

– У Вассертрума, безусловно, нет никаких доказательств. Иначе он не стал бы сегодня утром опять обыскивать студию. Удивительно, как вы его не слыхали. Битый час эта крыса провозилась там.

Удивленный такой осведомленностью студента, я указал ему на это.

– Вы позволите? – Харузек взял со стола сигару, раскурил ее и только тогда ответил на мой вопрос: – Видите ли, если сейчас открыть входную дверь, табачный дым очень скоро выветрится на лестничную клетку. Сдается мне, этот закон природы известен Вассертруму лучше многих прочих. Дело в том, что в стене студии, выходящей на улицу, он проделал небольшое, еле заметное отверстие, вроде как под вытяжку… ведь это его дом, как вы уже знаете. Снаружи эту дырочку закрывает маленький красный флажочек. Если он полощется, Вассертрум снизу это сразу же замечает – и понимает, что кто-то вышел или вошел через дверь, породив сквозняк. Такая вот тайна… правда, теперь и я о ней знаю. – Студент желчно хмыкнул. – Я тоже могу теперь наблюдать за флажком из подвала, куда милосердная судьба меня временно определила.

– Как же вы его ненавидите, раз выслеживаете так настойчиво, как дичь! И уже давно, по-видимому! – заметил я.

– Ненавижу? – Харузек засмеялся и закашлялся. – Речь о ненависти уже не идет. Не то это слово – ненависть. Еще только предстоит придумать такое слово, которое отражало бы всю мою палитру чувств к нему. Строго говоря, не он сам мне ненавистен… не он, но его кровь. Понимаете, о чем я? Как хищный зверь, я чую, когда хоть одна капля его крови течет в жилах другого, а здесь… – Он скрипнул зубами, запнулся. – Здесь, в гетто, это не редкость. – Явно переволновавшись, он умолк, подошел к окну и уставился вниз. Его спина ходила ходуном: он всячески подавлял в себе приступ кашля. – Смотрите, что же это? – вскрикнул он вдруг и поманил меня рукой. – Да скорее же, скорее. У вас тут найдется бинокль или что-нибудь наподобие?..

Мы стали осторожно наблюдать из-за занавески.

У входа в лавку старьевщика стоял глухонемой Яромир и, насколько мы могли счесть по его жестам, предлагал Вассертруму купить у него маленькую вещицу, поблескивающую у него в ладони. Старьевщик, как коршун, выхватил подношение и ринулся в лавку. Через мгновение он вновь появился – бледный, словно смерть – и схватил Яромира за шиворот. Тот не поддался, и между ними началась потасовка. Но неожиданно Вассертрум оставил юношу и о чем-то задумался, со злобным видом закусив свою заячью губу; потом бросил на мое окно подозрительный взгляд и, дружески взяв Яромира под руку, повел его в лавку.

Мы ждали около четверти часа: очевидно, они никак не могли сторговаться.

Наконец глухонемой с довольным лицом вышел на улицу и скрылся из виду.

– Что на это скажете? – спросил я. – По-видимому, ничего серьезного не было? Бедняга просто-напросто хотел ему что-то продать…

Студент, не удостоив меня ответом, молча сел за стол. Очевидно, и он не придал сцене значения, ибо начал с того, на чем прежде прервался:

– Да, как я уже вам сказал, мне скорее уж ненавистна его кровь. Дайте мне знать, мастер Пернат, если я опять начну выходить из себя. Хочется донести до вас мысль без горячки. Да и разве могу я растрачивать свои эмоции сейчас? Так, того и гляди, и раскаянье пару палок в колеса вставит. Поистине стыдящийся должен говорить смиренно, без пафоса, как проститутка или… или как бард. С тех пор, как мир существует, никому не пришло бы и в голову от горя заламывать руки, если бы этот наглядный жест не выдумали актеры.

Я понял, что он сознательно уходит от сути дела: прежде всего, чтобы успокоиться. Вряд ли, впрочем, ему это удавалось. Меряя нервными шагами комнату, он подхватывал то один, то другой предмет, рассеянно изучал его, водворял обратно.

Потом вдруг Харузек снова заговорил:

– Я различаю его кровь по малейшим, ничтожнейшим человеческим жестам. Я видел детей, похожих на него. Их считают его детьми, но они не его породы, меня не обманешь в этом вопросе. Много лет я не знал, что доктор Вассори – его сын, но в конце концов – почуял это… Еще мальчишкой, когда я понятия не имел, что меня связывает с Вассертрумом, – он на мгновение воззрился на меня испытующе, – еще в детстве я обладал этой способностью. Меня топтали ногами, меня били – во мне живого места не сыщешь; меня морили голодом и жаждой – но никогда я не мог ненавидеть тех, кто меня истязал. Я не мог ненавидеть. Во мне не было больше места для ненависти. Вы меня понимаете? Но, несмотря на это, все мое существо было проникнуто этим чувством. Вассертрум никогда ничего дурного лично мне не делал: не бил, не унижал и даже не бранил, когда я шатался с уличной шпаной… да, это все я прекрасно осознаю… и все-таки вся моя ярость, вся жажда отмщения направлены на него одного. Удивительно, что при всем при этом в детстве я никогда не пакостил ему. Если другие в моем кругу что-то замышляли против него, я разворачивался и уходил. Зато потом я часами мог стоять в воротах, за дверью, и смотреть на него через проем – до тех пор, пока не темнело в глазах от необъяснимой, изматывающей неприязни. Тогда-то, сдается мне, и зародилось то особенное чутье, что неизменно дает о себе знать, когда я вступаю в контакт с людьми или даже вещами, имеющими к Вассертруму отношение. Бессознательно изучив тогда в совершенстве всю его параферналию – как он одевается, как ест и пьет, как вертит предметы в пальцах и кашляет, – я с первого взгляда безошибочно различаю его следы во всем и повсюду.

– Настолько это въелось вам в душу, – вырвалось у меня.

– Да, и впоследствии это обернулось чуть ли не манией. Я чурался самых невинных вещиц лишь потому, что меня донимал вопрос, не побывали ли они в его руках. А другие вещицы я, напротив, особо ценил и лелеял за абсолютно доказанную непричастность… как друзей, которые тоже хотят ему зла. – Харузек замолчал на мгновение и устремил вдаль отстраненный взгляд. Бездумно положив руку на мой стол, он нащупал штихель и чуть сжал его. – Когда же потом сострадательные люди собрали для меня деньги и я стал изучать медицину и философию… а главное, освоил последовательный анализ… тогда я понял, что подобный глубокий антагонизм можно испытывать лишь к чему-то, что составляет часть тебя самого. И когда впоследствии мне удалось постепенно узнать все: и то, кем была моя мать, и… и кто она и сейчас, если она еще жива… и то, что мое собственное тело… – Он отвернулся, чтобы я не видел его лица. – Мое собственное тело – это тоже его достояние. Ну да, Пернат, к чему мне скрывать от вас: этот негодяй приходится мне отцом! Тогда все наконец стало ясно как божий день. Порой я готов даже объяснить себе этим и болезнь свою, и то, что я харкаю кровью: тело протестует против нее, она ведь – как у него. Протестует и в порыве отвращения извергает наружу…

Я шокированно покачал головой.

– Нередко моя ярость закипала даже во сне, – продолжал Харузек, – тешила картинами всевозможных мук, которые я мог бы уготовить отцу. Но я прогонял все эти образы: они оставляли во мне лишь тягостный осадок неудовлетворенности. Когда я размышляю о себе самом и с изумлением нахожу, что, кроме отца и его крови, нет, в сущности, во всем мире никого и ничего, достойного моей ненависти или даже простой антипатии, становится как-то даже тоскливо, противно: мол, я ведь мог бы и добрячком прослыть. Но не прослыву уже, слава богу. Не подумайте только, что меня так ожесточила печальная участь. О том, что он сотворил с моей матерью, я узнал только сравнительно недавно. Нет-нет, и у меня был счастливый день – самый счастливый, какой только может выпасть на долю смертного! Я не знаю, знакомо ли вам внутреннее, искреннее, пламенное благоговение – до того дня я тоже его никогда не испытывал, – но в тот день, когда Вассори покончил с собой и я стоял внизу и смотрел, как Вассертрум получил это известие… как с тупым видом принял его, как потом битый час простоял неподвижно, вздернув только еще выше свою багровую губу и по-особому подобравшись… вот тогда-то я ощутил подлинную благодать. Вассертрум считал Вассори одним из лучших своих созданий, если не наилучшим, – и вот теперь его нет. Знаете почерневшую от времени икону Божьей Матери в нашей церкви? В тот день я преклонил перед ней колени и почувствовал себя так, будто попал в рай. А в раю, знаете ли, тихо, и темно, и очень-очень радостно…

Я смотрел на стоявшего передо мной Харузека, на его большие мечтательные глаза, полные слез, и мне вспомнились слова Гиллеля о непознаваемости темного пути, которым следуют люди, предназначенные смерти.

Харузек заговорил опять:

– Глупо было бы отрицать, что у моей вражды есть и более понятные основания, так сказать, «внешние обстоятельства»… но о них неинтересно говорить. Все эти факторы хоть и притворяются дорожными указателями, вехами, на самом деле – пустая скорлупа. Факты – это выстрелы пробок в потолок, брызги шампанского на столе… и надо быть кретином, чтобы считать это истинной сутью праздника. Вассертрум сумел охмурить мою мать… да, он охмурил ее, а потом продал в публичный дом. Не такое уж и большое дело, когда у тебя много друзей и родни в полиции… но он сделал это не потому, что она, красивая женщина, ему надоела. Вовсе нет! Я слишком хорошо знаю его суть. Он продал ее в тот самый день, когда с ужасом понял, что слишком сильно ее любит. Такие, как он, поступают иногда как будто себе в ущерб, но зато всегда одинаково. Жажда наживы просыпается в нем всякий раз, когда является перекупщик, не намеренный продешевить. Он обставляет все так, словно ему неприятно или даже жалко расставаться с товаром… он насквозь пропитан чувством собственности. Будь в нем какой-то идеализм – наивысшим идеалом для Вассертрума стало бы в один прекрасный день раствориться в абстрактном понятии обладания. Но тогда его целиком захватил безумный страх, что он уже не может больше на себя положиться, что не хочет, а должен с чем-то расстаться… что кто-то свыше сковывает его волю – или то, что ему кажется собственной волей, – наслав на него этот морок любви. Вот и вся причинно-следственная связь: поверив, что для того, чтобы и дальше оставаться собой, ему нужно продать мою мать в бордель, он ее, конечно же, продал. Продал – и будто двух зайцев одним выстрелом убил, потешил сразу две низменных страсти: жажду наживы и… врожденный мазохизм. Простите, мастер Пернат, – голос Харузека неожиданно зазвучал так сухо и так дeловито, что я испугался, – простите, что я говорю обо всем этом с таким спокойствием. Когда учишься в университете, съедаешь фут ненужной книжной пыли – и приучаешься невольно излагать на каком-то птичьем языке…

Ради него я заставил себя улыбнуться. В глубине души я хорошо понимал, что он еле сдерживает рыдания. Ему требовались моя помощь или хотя бы временное послабление страданий. Я незаметно достал из комода последние сто гульденов и спрятал в карман.

– Скоро вы закончите университет, – сказал я, – и станете врачом. Попадете в другую среду – и в душе у вас наступит мир. Когда у вас финальный экзамен?

– На днях. Я должен сдать его ради своих благодетелей. Хотя смысла, в сущности, нет ни малейшего: жить немного осталось, дни мои сочтены.

– Вы слишком сгущаете краски.

– Так экспрессивнее, а экспрессия сбивает планку моих страданий. Да и потом, у меня перед глазами день и ночь стоят не лучшие образцы профессии: тот же Вассори… Разве что жаль, что моя благотворительная деятельность в гетто окончится. – Он взялся за мятую шляпу. – Что ж, не смею больше занимать вас. Думаю, вопрос обсужден – ведь так? Если узнаете что-нибудь новое про судьбу доктора Савиоли, буду рад весточке. Скажем, поставьте на подоконник зеркало, когда будете готовы встретиться; так я пойму, что стоит зайти к вам. А вот ко мне в подвал, прошу, не заходите: Вассертрум сразу же пронюхает, что мы сообщники. Вообще, страсть как хочется узнать, какой дорожкой он пойдет к вам теперь, после приезда к вам этой дамы… Сошлитесь на то, что она привезла вам в починку какое-нибудь украшение, а если он будет очень настойчив в расспросах – нахмурьте брови и упрекните во вторжении в частную жизнь… так, потехи ради.

Я никак не мог улучить подходящий момент, чтобы вручить Харузеку деньги. Взяв с подоконника восковую формовку, я обратился к нему:

– Пойдемте, я немного провожу вас.

– Не отвлекайтесь, правда.

– Нам в любом случае по пути. Я… я хотел зайти к Гиллелю, – приврал я.

– Вы с Гиллелем знакомы? – оторопел студент.

– Да… получается, и вы тоже? Неужели этот достойный человек – тоже ваша цель?

– Что вы, что вы. Типун вам на язык.

– Вы так серьезно это сказали, будто я вас ненароком задел.

Харузек задумался.

– Нет, не задели. Но Гиллель – и впрямь человек достойнейший. Полагаю, тут что-то бессознательное: всякий раз, как встречаю его на улице, хочется сойти с тротуара и пасть на колени перед ним… как перед монахом, несущим хлеб и вино. Этот человек – полный антипод Вассертрума. У христиан здесь, в еврейском квартале – и они в этом конкретном случае осведомлены очень плохо – он слывет за скопидома и тайного богача, хотя на самом деле безумно беден.

– Беден? – удивился я.

– О да. Как бы не еще более нищий, чем я. Слово «прибыль», полагаю, знакомо этому человеку только из книг. Когда он первого числа возвращается из ратуши, все еврейские попрошайки окружают его: они знают прекрасно, что он готов отдать первому встречному все скудное жалование, чтобы потом на пару с дочкой еле тянуть лямку от голода. Если есть правда в древнем предании Талмуда, будто из дюжины еврейских колен два – святые, а десять – прокляты, то Гиллель олицетворяет оба святых колена, аВассертрум вобрал в себя все десять колен безбожников. Никогда не замечали, что творится со старьевщиком, когда архивариус проходит мимо? Любопытное зрелище. Такая кровь смешаться не может: дети родились бы мертвыми, если бы только сами матери не отдали душу прежде от ужаса и гнета. Опять же, Гиллель – единственный, кого Вассертрум не просто избегает, а боится как огня. Наверное, потому, что не может его разгадать… или чувствует в нем каббалиста.

Мы пошли вниз по лестнице.

– По-вашему, сейчас есть еще каббалисты – и каббала что-нибудь значит? – спросил я, с нетерпением ожидая его ответа. Но он, по-видимому, не расслышал.

Я повторил свой вопрос.

Он уклонился от ответа опять и показал на дверь, сколоченную из старой коробочной древесины.

– У вас новые соседи – евреи, очень бедные: юродивый музыкант Нафталий Шафранек с дочерью, зятем и внучатами. Ближе к ночи, если он остается один с девчонками, на него находит дурь: он их связывает за большие пальцы, чтобы не убежали, втискивает в старую клетку для кур и наставляет в «пении», как он это называет, чтобы позднее они сами могли заработать на кусок хлеба. Заставляет их разучивать самые бессмысленные песни, какие только вообще существуют, неизменно на немецком. Он их сам, видимо, где-то и когда-то подслушал – и теперь думает, болезный, будто это прусские патриотические гимны или что-то вроде того…

И действительно: из-за двери сочилась тихая, странная музыка. Смычок на высоких нотах однообразно тянул похабный мотивчик, а два тоненьких детских голоса выводили нестройно:

Звучало это в равной степени дико и смешно, и я невольно расхохотался.

– Зять Шафранека обивает пороги почтовых отделений, сковыривает с выброшенных конвертов марки. Дома – сортирует, и если попадаются такие, что проштемпелеваны только с одного края, он их складывает и режет пополам. Нештемпелеванные половинки он потом склеивает и продает, будто новые. Поначалу – прибыльное дело было, до гульдена в сутки приносило. А потом об этом прознали крупные пражские негоцианты, тоже жиды, и сами наловчились такой гешефт[33] проворачивать. На их долю теперь – все сливки… Ну а жена его – а что жена? Слышал, торгует рассолом у входа на рынок.

– Скажите, Харузек: вы помогали бы нуждающимся, будь у вас лишние деньги? – скороговоркой спросил я. Мы стояли уже у двери Гиллеля, и я постучался.

– Вам кажется, не стал бы? Эх, плохо же вы обо мне думаете…

Из-за двери раздались шаги Мириам, и я все ждал, как она повернет ручку. Когда это все-таки случилось, я подался к студенту и ловко сунул ему деньги в карман.

– Я-то как раз думаю о вас исключительно хорошо. Это вы были бы вправе считать меня плохим человеком, если б я вам не помог.

Он не успел отнекаться: я пожал его руку и юркнул в квартиру архивариуса. Бросив Мириам приветствие, я вслушался: как он поступит дальше?

Студент Харузек постоял немного, потом тихо расплакался и медленно, нетвердой поступью стал спускаться по лестнице. Он шел, будто старик или инвалид, которому, чтоб не упасть, непременно нужно держаться за перила.

В квартире Гиллеля я очутился впервые.

Обстановка казалась почти спартанской: скорее тюремная камера, нежели жилье. Из мебели здесь имелись только два стула, стол и секретер; деревянные полки висели на стенах справа и слева от меня.

Пока Мириам сидела передо мной у окна, я правил свой восковой образец.

– Разве нужно видеть перед собой лицо, чтобы уловить сходство? – робко спросила она – единственно, похоже, для того, чтобы тягостное молчание не затянулось. Я старался не встречаться с ней взглядом. Она не знала, куда девать глаза от стыда за убогость жилья, а я краснел от раскаяния: ни разу ведь не позаботился узнать, как им с отцом живется.

Но я должен был все же ответить:

– Не столько для того, чтобы уловить сходство, сколько чтобы сравнить, верно ли память рисует образ. – Говоря это, я понимал, что лгу, сотрясаю попусту воздух. Долгие годы я слепо придерживался ошибочного правила, будто для художественного творчества необходимо изучать внешнюю природу; и только с тех пор, как в ту ночь меня разбудил Гиллель, я уразумел секрет ока разума – истинного видения с закрытыми глазами, которое мигом уходит, стоит подняться вéкам. Эту способность охотно приписывает себе каждый второй, а на самом деле, сдается мне, возьми хоть миллион людей наугад – и можешь ни у одного ее не обнаружить.

Смысл был мне говорить о возможности проверять лишенное погрешностей суждение ока разума грубыми средствами обычных глаз! Мириам, по-видимому, думала о том же, судя по удивленному выражению лица.

– Не поймите это излишне буквально, – попытался оправдаться я. Она внимательно наблюдала, как я размечаю воск грифелем.

– Должно быть, очень трудно перенести это потом в совершенной точности на изделие из камня, – заметила она.

– Дело привычки… сто раз ошибешься, а со сто первого и до конца дней своих – ни за что. – За этим моим ответом вновь растянулся период безмолвия.

– Можно будет взглянуть на камею, когда она будет готова? – наконец обратилась ко мне девушка.

– Конечно. Я ее только для вас и делаю, Мириам.

– Ох, не надо. Мне… мне правда не нужно… – Она в волнении сжала кулаки.

– Неужто даже такой пустяк вы от меня не примете? – спросил я. – Я бы хотел сделать для вас гораздо больше.

Девушка поспешно отвернулась.

Да что это я! И кто меня только за язык тянул с моими дурацкими предложениями! Все прозвучало так, словно я намекал на их бедность. И как оправдаться? Не выйдет ли мне попытка сгладить неловкость боком?

Осторожно подбирая слова, я начал издали:

– Выслушайте меня спокойно, Мириам! Прошу! Я обязан вашему отцу многим – вы себе не представляете даже…

Она посмотрела на меня нерешительно и, очевидно, не поняла.

– Да, да – бесконечно обязан. Обязан больше, чем жизнью.

– За то, что он вам помог, когда вы упали в обморок? А кто бы не помог!

Тут я понял, что ей неизвестны тайные узы, связующие меня с ее отцом. Дальнейший разговор протекал осторожнее: я пытался понять, сколь много мне дозволено сказать, не выдавая того, что Шемай скрывал от нее.

– Внутренняя поддержка гораздо важнее, по-моему, чем внешняя помощь. Я говорю о духовном влиянии одного человека на другого. Понимаете, Мириам, что я подразумеваю? Не только тело, но и душа подлежит излечению.

– И что же… разве отец…

– О да, он это сделал! – Я взял ее за руку. – И для меня большая честь – услужить если не ему самому, то хоть кому-то близкому! Будьте со мной хоть немного откровенны: у вас нет ни одного желания, которое я мог бы исполнить?

Она покачала головой.

– Думаете, мне судьба не мила?

– Думаю, у вас случаются заботы, от каковых я мог бы освободить вас. Вы обязаны – слышите? – обязаны дать мне шанс разделить их с вами! Вы живете с отцом на темной и неуютной улице, и вы еще так молоды, а я…

– А вы тоже живете тут, герр Пернат, – перебила она, улыбаясь. – Что же вас держит?

Я умолк. Она задала хороший вопрос. Почему я, собственно, здесь? Едва ли я мог себе это объяснить. «Что меня держит?» – спрашивал я про себя снова и снова и не мог никак это объяснить. На мгновение я позабыл, где нахожусь, а голова моя, будто отделившись от тела, воспарила куда-то высоко… в какой-то цветник, дышащий волшебными ароматами бузины… внизу, подо мной, был виден город…

– Кажется, для вас это непростой вопрос… скажите, я не сделала вам больно? – откуда-то издалека донесся до меня голос Мириам. Оказалось, она склонилась надо мной, глядя прямо в лицо с беспокойством. Очевидно, я долго сидел неподвижно, если так встревожил ее. На миг что-то заколебалось во мне и вдруг вырвалось неудержимо, переполняя; и в этом порыве я излил дочери архивариуса все, что имел за душой.

Я рассказал ей – как старому близкому другу, знакомому всю жизнь и надежному до такой степени, что никаких тайн меж нами быть не могло, – каким образом, со слов Цваха, узнал, что пережил умопомрачение и лишился воспоминаний о прошлом. Я поведал, что в последнее время все чаще и чаще перед глазами встают образы, относящиеся, наверное, к этим далеким годам; я содрогаюсь при мысли, что настанет минута, когда вновь обрету это прошлое – и, вполне возможно, снова свихнусь. Только то, что я посчитал связанным с ее отцом – мои переживания в подземном лабиринте и все последующее, – я скрыл от Мириам. Она придвинулась ко мне поближе и слушала, затаив дыхание, с глубоким, доставлявшим мне невыразимое наслаждение участием. Наконец-то рядом кто-то, кому можно довериться в час тягостного одиночества. Конечно, оставался и Гиллель – но мне он казался далеким и превосходящим во всем, как ангел, и таким же неуловимым, как свет.

Я сказал это ей, и она поняла меня. Он представлялся таким же и ей – хотя и был ее отцом. Он очень любил ее, и она отвечала тем же.

– И все-таки между нами – будто какая-то стена из стекла, – призналась Мириам. – И за эту стену мне путь заказан. Сколько себя помню – всегда так было. Когда я еще ребенком видела его склонившимся над моей кроваткой перед сном, он представлялся мне как какой-то персонаж Завета, патриарх с лухот хабрит[34] и носитель лазоревого нимба над головой. По-моему, его любовь безмерна – она слишком сильна, чтобы мы могли ее воспринять. Так думала и мать, когда мы с ней тайком говорили о нем. – Девушка поежилась и, поймав мой встревоженный взгляд, сказала: – Я в порядке… мне просто вспомнилось… Когда умерла мама – только я знаю, как он любил ее, я была тогда еще совсем маленькой, – мне казалось, я умру с горя: я побежала к нему, вцепилась в его сюртук, хотела кричать, но не могла, меня всю будто парализовало. А он посмотрел на меня, улыбнулся – у меня и поныне пробегает по коже мороз, как вспомню – и провел рукой перед глазами. И с той минуты до сих пор я не испытала ни разу горького чувства по поводу утраты матери. Когда ее хоронили, я не проронила ни слезинки. Солнце на небе казалось мне сверкающей дланью Господней, и я удивлялась, почему другие плачут. Отец шел за гробом вместе со мной, и всякий раз, когда я к нему поднимала глаза, он тихо улыбался. Я замечала, как все обращали на это внимание и ужасались.

– Но вы ведь счастливы, Мириам? Счастливы? Скажите, вам ни разу не было страшно от мысли, насколько ваш родитель отличается от всех остальных? – осторожно спросил я.

Мириам радостно покачала головой.

– Я живу точно в чудесном сне. Когда вы меня недавно спросили, герр Пернат, нет ли у меня забот и почему мы живем здесь, я чуть не расхохоталась.

– Ну, у нас тут суровый и тусклый пейзаж… мы далеки от природы… – попытался я объяснить ей.

– А что, природа так уж прекрасна? Ну да, деревья – зеленые, а небо – пронзительно-голубое, но я могу представить все это даже более прекрасным, стоит только закрыть глаза. Разве должна я непременно жить в лесу, чтобы знаться с природой? Что есть заботы и что есть тяготы, даже самые страшные из них – вроде голода? Все это тысячекратно окупается надеждой и умением ждать.

– Умением… ждать? – переспросил я изумленно.

– Да, ждать чуда. Вы вот никогда его не ждали? Ни разу? Господи, несчастный вы мой человек! – Она всплеснула руками. – Но вы не один такой. Посмотрите на меня: я никуда особо не хожу, ни с кем особо не знаюсь. Прежде у меня, правда, были подруги – конечно, еврейки, как и я, – но мы не могли сговориться: они не понимали меня, а я – их. Когда я им говорила о чуде, они думали сначала, что я шучу, а как убеждались, что я отношусь к этому очень серьезно и понимаю под чудом совсем не то же самое, что ученые германские господа в очках – не естественный рост агрокультуры и тому подобные вещи, а скорее совершенно обратное, – они думали, у меня что-то не в порядке с головой. Никто не говорил мне в лицо об этом: не рискнули бы! Я была развитее их, знала древнееврейский и арамейский языки, умела читать таргумим[35] и мидрашим[36]. Им надо было как-то меня назвать, вот они и нашли мне прозвище «чудила». Но что стоит за этим словом? Да ничегошеньки. Когда я старалась им объяснить, что вБиблии и в других священных текстах для меня самое главное, самое существенное – чудо и только чудо, а вовсе не предписания морали и этики, они спорили со мной при помощи самых общих, расплывчатых слов. Им не хотелось просто признаться, что вПисании они принимают на веру лишь ту часть, которая с тем же успехом могла быть прописана в любом законодательстве. Один только термин – чудо– сбивал их с толку, и они не понимали, о чем весь разговор. Послушать тебя – так ничего в мире не понятно, и земля из-под ног уходит… как будто может быть что-то прекраснее, чем ощутить отрыв от тверди земной! «Мир для того и создан, чтобы мы рисовали себе его гибель, – сказал как-то раз отец, – и только за этой гибелью начнется настоящая жизнь». Не знаю, какой смысл он вкладывал в это слово – «настоящая», – но временами мне кажется, будто я только сплю и все никак не проснусь. Просыпаться от такого долгого сна – боязно, конечно: кто знает, как придется жить тогда? Но, думаю, в этом-то и заключено чудо. «Ты так ждешь чуда – а хоть одно при этом раньше видела?» – спрашивали меня часто подруги. Я говорила: нет, не видела. «Ну и о чем разговор», – фыркали они и делали вид, что одержали верх в споре. Как же с такими людьми быть – вы скажите мне, мастер Пернат! О том, что на мою долю все-таки выпали кое-какие чудеса… пусть даже и маленькие, крохотные… о таком я при них и мельком упоминать не хотела. – Глаза Мириам заблестели. Ее голос дрожал от слез – но от слез радостных, лишенных тоски. – Но вы поймите меня: часто, неделями и даже месяцами напролет мы жили, уповая только на чудо. Когда в доме совсем не водилось хлеба, даже и кусочка, я всегда чувствовала: вот оно, совсем близко! Я сидела тут и ждала, слушая только сердце, бьющееся в груди. И в какой-то момент, как бы под чьим-то руководством, я вдруг срывалась с места, скатывалась по лестнице и обегала по закоулкам улицу, стараясь поспеть до прихода отца назад, домой. И я… я всякий раз находила деньги! Когда побольше, когда и поменьше, но всегда хватало на самое необходимое. Случалось так, что посреди улицы лежал гульден – я примечала его блеск еще издали. А другие наступали на него, некоторые – поскальзывались и чуть ли носом к нему не падали… но не видели. После таких случаев я стала до того самоуверенной, что перестала даже выходить на улицу, а ползала по полу в кухне, как ребенок: смотрела, не упала ли где горбушка или монетка.

Я живо представил себе и улыбнулся; самым краешком губ – но Мириам заметила.

– Не смейтесь, герр Пернат, – попросила она с мольбой. – Поверьте мне, когда-нибудь наступит такое время, когда чудес будет гораздо больше, чем сейчас.

– Я не смеюсь над вами, Мириам, – торжественно ответил я ей, – с чего вы решили?.. Я просто радуюсь, что вы – не такая, как люди, для всякого явления ищущие резон. Люди, прямо-таки выходящие из себя, если этого резона не отыскать… Мы же в таких случаях говорим: «Божий промысел»!

– Надеюсь, – откликнулась Мириам, – теперь-то, герр Пернат, вы покончите с этими странными попытками предложить мне – или нам с папой – помощь. Вы же поняли, что так лишаете меня оказии испытать чудо?

Я пообещал ей, хоть душа моя и протестовала.

Отворилась дверь, и вошел Гиллель. Мириам обняла его. Он поздоровался со мной, радушно и дружелюбно, но от меня не укрылось, что он либо слегка утомлен, либо чем-то взволнован. Впрочем, может, так лишь казалось.

– Вы, полагаю, пришли за советом? – начал он, когда Мириам оставила нас одних. – Касательно той дамы, угодившей в беду?

Я изумленно разинул рот, и он тут же продолжил:

– Мне обо всем рассказал студент Харузек. Мы разговорились на улице – я удивился еще таким явным переменам в его наружности. Да, он про все мне рассказал, без утайки. И про то, что вы дали ему денег, – тоже. – Гиллель внимательно посмотрел на меня, и этот его взгляд я не понял. – Конечно, ему они пригодятся, и на сей раз, вполне возможно, вреда от них не будет, но… – Архивариус будто задумался. – Иногда благое начинание приводит к одним только страданиям. Помогать – не такое-то и простое дело, как может показаться, дорогой Афанасий! В противном случае спасение мира оказалось бы плевым, до смешного простым делом… как думаете?

– Но разве вы сами не подаете беднякам? Разве сами не растрачиваете на них все, что имеете? – вопросил я.

– Похоже, вы записались в талмудисты, мой друг, – заметил Гиллель, улыбаясь и качая головой. – Отвечаете вопросом на вопрос… при таком подходе трудно спорить. – Он умолк, будто ожидая ответа, но я едва ли понимал, чего он от меня добивается. – Впрочем, давайте-ка лучше вернемся к делу, – добавил архивариус совсем другим тоном. – Как по мне, вашей подруге сейчас ничто всерьез не грозит. Пустите пока на самотек это дело. Считается, что умные люди предрекают развитие событий, но я скажу: гораздо умнее тот, кто умеет ждать и ко всему при этом готов. Уж если суждено Аарону Вассертруму повстречаться со мной, то инициатива должна исходить от него – я не сделаю в его сторону ни шагу, пускай идет первый. И нет особой разницы, к кому из нас он придет: ко мне или к вам. Если ко мне – что ж, я с ним потолкую. Таким образом ответственность за принятое решение – последует он моему совету или нет – будет возложена на него. А я постою в сторонке…

Робея, я всмотрелся в лицо Гиллеля, силясь понять, что у него на уме. Таким мне его видеть еще не доводилось: его голос угрожающе похолодел, а глаза будто скрылись вглубь орбит, оставив по себе два черных, бесчувственных провала.

Все-таки между нами – будто какая-то стена из стекла, вспомнил я слова Мириам.

Мы обменялись рукопожатиями, и я засобирался. Гиллель проводил меня до двери. Поднимаясь по лестнице, я бросил через плечо прощальный взгляд – и заметил, что он все еще стоит внизу и спокойно улыбается… будто ему еще есть что сказать, но по каким-то причинам он вынужден хранить молчание.

Я хотел захватить пальто и трость и пойти поужинать в маленькую харчевню «Старик Унгельт», где каждый вечер до поздней ночи сидели Цвах, Врисландер и Прокоп и травили по очереди небывалые байки. Но стоило мне шагнуть за порог, как все желание мигом улетучилось – буквально отпало, как засохшая корка с раны.

В воздухе разлилось напряжение. Я не мог его себе объяснить, но было оно вполне ощутимым и уже через несколько секунд охватило меня. От внутренней тревоги я не знал, за что первым делом хвататься. Зажечь огонь? Запереть дверь за собой? Усесться в покое – или, наоборот, ходить по комнате?

Не проник ли кто сюда за время моего отсутствия? А если проник-таки – где он сейчас спрятался? Не передался ли мне этот страх незваного гостя обнаружить свое присутствие? Может, Вассертрум побывал тут?

Я поднял гардины, распахнул шкаф, осмотрел соседнюю комнату: пусто.

Шкатулка тоже никуда не делась.

Если иного выхода нет – может, лучше сжечь все эти письма, тем самым раз и навсегда покончив с тревогой? Я принялся шарить в кармане жилета в поисках ключа, но вовремя спохватился. Дело разве горит? До утра – хороший запас времени…

Шаг первый – разжечь огонь…

Я не смог найти спички.

Может, все-таки запереть дверь?

Я сделал несколько шагов назад – и снова замер.

Что же меня так гнетет? Ни с того ни с сего…

Я уж было хотел упрекнуть себя в трусости, как вдруг обмер, все мысли исчезли.

Безумный порыв приказывал запрыгнуть как можно резвее на стол, подхватить стул и приложить им по голове того, кто там ползает по полу… если вдруг этот кто-то осмелеет и подкрадется со своими дурными намерениями поближе.

– Но здесь никого нет! – вслух, громко отчеканил я, безмерно сердитый сам на себя. – Вот чего бояться, скажите на милость?

Бравада не помогла. Я попробовал набрать полную грудь воздуха – и не смог: до того разреженным он показался.

Если бы мне показался реальный, зримый враг – пусть даже ужаснейший с виду, – я бы стряхнул всякий страх и ринулся в бой. Но никто не спешил обозначить свое пребывание здесь, и ничто не двигалось втайне.

Я с пристрастием осмотрел все углы.

Ничего.

Кругом – только привычные вещи: мебель, сундук, лампа, картина, настенные часы. Безжизненные, старые, верные друзья.

Я почти надеялся силой и тяжестью взгляда заставить их переменить обличье. Хоть так я смог бы объяснить свой терпкий ужас: тем, что зрение меня обманывает. Напрасно. Все такие же неподвижные, предметы обихода сохраняли предписанную им форму.

Слишком неподвижные. Неестественно неподвижные в полумраке комнаты.

Их угнетает то же, что и меня, – вот они и не решаются даже немного дрогнуть, пришла в голову абсурдная мысль.

Почему не тикают часы?

Просто тишина стояла такая, что любой звук глох.

Я налег на стол, сдвигая его с места, – и удивился отчетливому скрипу ножек.

Хоть бы ветер взвыл на улице! Даже этого нет! Или бы дрова в очаге потрескивали… Но огонь давно погас. И эта невыносимая, жуткая напряженность в воздухе – непрерывна, беспросветна, точно струя воды.

Да почему, почему нервы мои до сих пор на пределе? Того и гляди, сил не хватит – и порвусь, как струна! В комнате – море глаз, но самому мне их не увидеть; лес рук – и ни к одной мне не притронуться.

Мне страшен сам страх, вдруг дошло до меня, обезоруживающий страх перед чем-то непостижимым – перед Ничто, не имеющим формы и не укладывающимся в мой образ мышления.

Я стоял и ждал.

Ждал, должно быть, с четверть часа, думая: надо обмануть врага – пускай крадется со спины. Пусть думает, я не чую – и там я его!..

Я развернулся, сделал резкий выпад…

…в пустоту. Снова.

В то самое несносное Ничто, которого будто нет, но в то же время вся комната полна знаков его жуткого присутствия.

Может, сбежать? Кто меня остановит!

Нет, «оно» пойдет за мной, как-то сразу, без тени сомнения понял я. Выйду на свет – оно и там меня настигнет. Найду спички, разожгу огонь – он его не отпугнет.

Фитиль свечки тлел, все не занимался. Язычок пламени никак не мог в толк взять, жить ему или умирать. Утвердив в конце концов собственное существование, он стал давать тусклый медянистый свет – и вся моя комната будто обернулась куском янтаря с включениями древней грязи.

Ну нет, уж лучше мрак!

Я стал произносить вслух слова, просящиеся мне на язык: принц, ствол, отрок, том– судорожно повторял их, покуда они не предстали передо мной обнаженными, лишенными смысла, устрашающими наборами звуков прямиком из доисторических, варварских времен. Приходилось напрягать все свои силы, чтобы вновь наделить их смыслом: п-р-и-н-ц, с-т-в-о-л…

Может, я уже сошел с ума? Или умер?

Я потрогал себя, чтобы убедиться, что реален.

Вставай! Садись в кресло!

Я тяжело упал в кресло.

Да лучше, право слово, издохнуть, чем томить себя этой бескровной пыткой, терпеть это жуткое напряжение!

– Довольно с меня! Хватит! – кричал я. – Слышите, вы?..

Вскоре я в полнейшем бессилии откинулся на спинку кресла – ни жив ни мертв.

Не способный ни думать, ни действовать, я отстраненно смотрел перед собой.

«Почему он так настойчиво предлагает мне зерна?» – сверкнула в голове мысль и тут же куда-то канула. Снова вернулась… исчезла… явилась.

С трудом до меня дошло, что передо мной стоит какое-то странное существо. Давно уж, наверное, стоит – похоже, с тех самых пор, как я уселся в кресло – и протягивает мне руку. Замотанный в серое, широкоплечий, ростом со среднего, плотно сложенного человека, этот незнамо кто стоял, подпершись спиралевидной тростью из светлого дерева. Там, где должна была быть его голова, я мог различить только сферу из сизого дыма. Тяжким духом сандалового дерева и мокрой глины веяло от этого явления.

Чувство совершенной беззащитности едва не лишило меня сознания. Весь этот гнет, скопившийся и разъедавший изнутри, излился непомерным ужасом – и обрел наружность этого существа.

Инстинкт самосохранения подсказывал, что я сойду с ума, если увижу лицо призрака – не просто подсказывал, а буквально кричал в самое ухо, – и все же загадочный гость манил меня, точно магнит. Я не мог отвести взгляда от сотканной из дыма сферы, доискиваясь в ней глаз, носа и рта. Однако, сколько ни вглядывался я, мгла не рассеивалась; тогда я решил примеривать к туловищу различные головы – перебрав лица всех известных мне людей и даже морды животных. Пришлось признать вскоре, что потуги воображения не способны приблизить истину хоть на йоту: эти «нахлобучки» расплывались в воздухе в тот же миг, как я их воображал, и только глава египетской птицы ибиса продержалась какое-то время.

Очертания призрака дрожали в неясном мареве, то едва заметно сжимаясь, то снова расширяясь, точно легкие от протяжного вдоха, и это было единственное движение, какое отмечал глаз. Я заметил, что у гостя отсутствовали ступни: в пол упирались обрубки голых костей, а серое, бескровное мясо ног, засученное до середины голени, походило на грязные манжеты.

Существо по-прежнему протягивало мне руку. В ладони лежали мелкие, размером с фасоль зерна, красные, с черными пятнышками на краях.

Что мне делать с ними?

Подсознательно я чувствовал: на меня возложена гигантская ответственность – такая, что выходит за пределы всего земного, – и если сейчас я не сделаю правильный шаг… Две чаши весов – на каждой по половине Вселенной – качаются где-то в царстве первопричин, догадывался я. На какую из них я брошу единственную пылинку – та и опустится.

Так вот откуда ужасающее напряжение вокруг меня!

«Не двигай и пальцем! – советовал мой разум. – Даже если смерть вовек не придет и не освободит тебя от этой муки!..»

«Но отказ от зерен – это тоже выбор, – шептало некое иное начало во мне. – Если ждать и ничего не предпринимать, будет слишком поздно».

Я беспомощно огляделся по сторонам: может, появится какой-то знак, подскажет, как поступать дальше.

Ничего.

И во мне самом – ничего: никакого мнения, никакого совета – пусто, мертво.

Полное ничто, в котором жизнь несметных поколений человеческих существ совсем ничего не значит, будучи невесомее перышка.

Должно быть, уже наступила глубокая ночь, ибо даже стен своей комнаты я не мог различить в темноте. За стеной, в студии, слышались тяжелые шаги: кто-то двигал шкаф, выдирал ящики и с силой швырял на пол. Я узнал голос Вассертрума – его хриплый бас, рассыпавшийся в диких проклятиях. Прислушиваться я не стал. Пусть себе шумит, пусть мышка за стенкой скребется всю ночь. Я смежил веки.

Длинной вереницей потянулись предо мной человеческие лица – незрячие, застывшие маски мертвецов; мой собственный род, мои предки. Одна и та же форма черепа, хотя черты – изменчивы, различаются. Предки выплывали из небытия с волосами то распущенными, то причесанными, кто в париках, кто с косицами. Век за веком, все ближе ко мне – их лица становились все более знакомыми и наконец слились в одно, последнее.

В лицо Голема – на нем цепь предтеч прервалась.

А затем тьма превратила мою комнату в безграничное пустое пространство, в центре которого восседал в кресле я, а передо мной снова стояла серая тень с протянутой рукой.

Когда же я открыл глаза, увидел, что нас окружили со всех сторон странные создания, разделенные двумя взаимно пересеченными кругами, изображавшими знак бесконечности.

В одном круге собрались те, кто был облачен в хламиды с фиолетовым отливом, а в другом – закутанные в черно-алые плащи: люди чужой расы, очень худощавые и страшно высокие, чьи головы покрывали тюрбаны из серебрящейся невесомой ткани.

Биение сердца в моей груди подсказало, что время принятия окончательного решения уже наступило. Пальцы потянулись к зернам… И тут я заметил, как дрожь проняла людей из черно-алого круга.

Не брать зерна? Тут затрепетал фиолетовый круг… Я пытливо взглянул на мужчину без головы: он стоял в той же позе, неподвижно, как прежде, и даже марево, скрывающее его, перестало мелко «гулять». Я выпростал руку, хотя и сам еще не знал, что буду делать.

И вдруг – ударил по ладони фантома, да так, что зерна рассыпались по полу.

На одно мгновение точно электрический разряд отнял у меня сознание, и показалось мне, будто я лечу в пропасть – но потом я снова почувствовал пол под собой.

Серая фигура исчезла, а с ней заодно – и существа черно-алого круга.

Фиолетовые хламиды окружили меня. На груди у их носителей сверкали надписи из золотых иероглифов. Между указательным и большим пальцами каждый держал красные зерна, выбитые мной из руки безголового призрака, – все это походило на присягу.

Я слышал, как снаружи барабанил град в окно, воздух встряхнул раскатистый гром.

Бессмысленная зимняя гроза в слепой ярости бушевала над городом. От реки сквозь завывание бури с равномерными промежутками доносились пушечные залпы: разбивали лед на Мольдау. Вспышки молний, следовавшие одна за другой, озаряли комнату. Я вдруг ощутил себя ужасно уставшим. Колени подкосило; пришлось поспешно сесть.

– Будь спокоен, – отчетливо произнес чей-то голос рядом. – Не тревожься, ибо сегодня – лель шимурим[37], спасительное время.

Постепенно непогода утихомирилась, на смену раскатам грозы пришел равномерный перестук града по крыше. Физическая усталость разморила меня. Я воспринимал теперь все, что творилось близ меня, как сон или морок.

Некто из круга фиолетовых хламид произнес:

– Здесь нет того, кого вы ищете.

Другие ответили ему что-то на чужеземном языке.

Затем тот же голос чуть слышно произнес фразу, где несколько раз повторилось имя Енох[38]; остального я не уловил: слова потонули в стенаниях лопающихся ледяных глыб на реке. Кто-то еще вышел из круга, встал передо мной, указывая на иероглифы на своей груди – такие же, как у всех остальных, – и спросил, способен ли я их прочесть.

И когда я, запинаясь от усталости, ответил отрицательно, он протянул мне ладонь, и буквы засияли у меня на груди, сперва приняв такую форму:

ХАБРАТ ЗЕРЕ АУР БОКЕР [39]

…а потом обратившись в нечто незнакомое, нечитаемое.

А после я провалился в глубокий сон без видений, какого не знал с той самой ночи, как Шемай Гиллель возвратил мне дар речи.

Стремительно пробегали часы последних дней; я едва успевал пообедать.

Приступ трудоголизма приковал меня к столу – с утра до самого вечера.

Камея была закончена, и Мириам радовалась ей, как дитя.

Литеру «И» в книге Иббур я также отреставрировал.

Я уселся поудобнее в кресло и стал спокойно шерстить в уме все мелкие переживания этих дней. Вспомнил, как утром после грозы ко мне в комнату прибежала женщина, которая убирается у меня, и сообщила, что ночью обрушился каменный мост. Вот это диво! Может статься, он рухнул как раз в ту минуту, как упали зернышки, выбитые из ладони безголового духа? К чему о таком раздумывать, впрочем! Если начать увязывать сон с реальностью, первое и второе вполне могут поменяться местами; такого мне не надобно. Опыт минувшей ночи я твердо решил похоронить в своей душе и не возвращаться к нему без надобности; если уж он захочет воскреснуть – пусть сам предпримет к тому шаги!

Ведь совсем недавно еще я проходил по мосту, разглядывал каменные статуи, а теперь от него, продержавшегося много столетий, остались одни развалины. Необъяснимая печаль захлестнула меня с головой. Даже если конструкцию восстановят – это все равно будет уже не тот самый старый мост, свидетель истории, хранитель загадок и тайн. Работая над моей камеей, я целыми часами вспоминал, да так ясно, будто и не забывал вовсе, как вышагивал и в молодости, и в более поздние годы по каменным мостовым плитам, ныне нашедшим покой в бурных водах реки. Перед внутренним взором разворачивался целый калейдоскоп минувшего: я видел отца, мать, школьных друзей… не мог только припомнить дом, где рос, – но я знал, что в один прекрасный день, когда я меньше всего буду думать о нем, он предстанет-таки предо мной.

Все так просто – и так от этого радостно…

Когда позавчера я достал из шкатулки книгу Иббур, ничто не показалось мне в ней удивительным. Я держал в руках всего-навсего пергаментную книгу, местами украшенную драгоценными вставками. Вещица антикварная, может статься, дорогая, но… совершенно при этом обычная. С чего вдруг она показалась мне когда-то магическим артефактом?

Я полистал книгу. Она была написана на древнееврейском, а я его не понимал.

Когда же тот незнакомец явится за ней?

Жизнерадостность, незаметно овладевшая мной за работой, вновь пробудилась – и рассеяла мрачные ночные мысли, попытавшиеся нахлынуть на меня снова.

Взяв со стола фотопортрет Ангелины, я прижал его на секунду к губам. Посвящение и подпись под ним я срезал. Все это, конечно, глупо и нелепо… но почему же не помечтать немного о счастье? Не нарисовать себе блестящей картины и не порадоваться ей, как удачно выдутому мыльному пузырю?

Разве, в конце-то концов, так уж несбыточно то, что грезится? Разве невозможно это – стать знаменитым за одну-единственную ночь? Стать вдруг равным Ангелине, пусть даже и не по происхождению, – или, по меньшей мере, сравняться с доктором Савиоли?

Я подумал о камее для Мириам. Она удалась мне так, как еще ни одна не удавалась. Пожалуй, лучшие мастера всех времен и народов не создавали нечто более совершенное.

Всякое бывает… а что, если муж Ангелины вдруг скоропостижно сгинет?..

Меня бросало то в холод, то в жар: ничтожное обстоятельство – и надежды мои, самые смелые мои упования вдруг становились реальными. Лишь на тоненькой ниточке, в любую минуту способной оборваться, зависло обещанное мне счастье.

Разве со мной не случались уже тысячи раз чудеса, вещи, о каких человечество вообще не имеет понятия, не знает, что они существуют? Разве не чудо, что за несколько недель я обрел мастерство, каковое и не снилось большинству?

И это все – только самое начало пути!

Разве не имею я права на счастье? И разве мистицизм непременно требует отсутствия всяких желаний? Стараясь заглушить внутренний голос, ответивший недвусмысленным «да», я грезил наяву – стремясь продлить хотя бы на час эту негу… хоть на минуту – такую же скоротечную, как человеческая жизнь!

Драгоценные камни, разложенные на столе, вдруг вымахали до невиданных размеров и окружили меня со всех сторон пестрым водопадом. Вокруг меня вздымались деревья из опала и отражали льющийся с небес свет. Небеса отливали лазурью, как крылья гигантской тропической бабочки, и слепящие искры брызгали на бескрайние луга, овеянные ароматами знойного лета. Меня мучила жажда, и я подставил ладони под льдистый ключ, бьющий из-под перламутровых скал.

Порыв горячего ветра пробежал по склонам, устланным ковром из цветов и пестрых трав, и одурманил меня запахами жасмина, гиацинта, нарцисса и лавра.

Немыслимо! Нестерпимо!..

Я отогнал видение. В горле у меня стоял сухой ком.

Таковы мучения рая.

Я распахнул окно и подставил разгоряченную голову холодному ветру.

Ветер пах близостью весны.

Мириам!

Я невольно вспомнил Мириам – и то, как она еле стояла на ногах от волнения, придя рассказать мне, что случилось очередное сущее чудо: она нашла золотую монету в хлебе, переданном булочником через решетку кухонного окна.

Я схватился за кошелек. Только бы не опоздать и успеть сегодня еще раз таким же волшебным путем передать ей дукат! Она приходила ко мне каждый день – чтобы я «не томился скукой», как она говорила, – но почти совсем не разговаривала, настолько «чудо» ее преисполнило. До глубины души потрясло ее это переживание. У меня кружилась голова при мысли о том, как она иногда без всяких видимых причин вдруг смертельно бледнеет под действием одних только воспоминаний. Она слишком глубоко все переживает – а я в слепоте своей, возможно, перегнул палку…

И тогда я вспомнил сказанное Гиллелем. Мне стало не по себе.

Чистота намерений не могла служить мне извинением. Цель не оправдывает средства, это я прекрасно знал. Что, если благородный порыв оказать кому-то посильную помощь только видится мне чистым? Быть может, в самом его сердце скрыт некий гнилой подвох – бессознательное тщеславное желание отыграть роль спасителя?

Тут впору в себе самом усомниться.

Мои суждения о Мириам, очевидно, чересчур поверхностны. Ибо она – кровь от крови Гиллеля; значит, ни в чем не может быть похожа на девушек-сверстниц. Какое право имел я так грубо вторгаться в ее исполненный духа быт – в жизнь, далекую от моей, как небо от земли? Одни только черты ее лица, скорее присущие деве времен шестой династии Египта, нежели современным девушкам «рассудочного типа», даже более очаровательные – уже одни только черты ее лица должны были что-то да подсказать мне… «Только круглый дурак не доверяет внешности», прочел я однажды у кого-то. До чего же верно подмечено!

И раз уж теперь мы с Мириам – близкие друзья, не признаться ли ей, что это я тайком подложил ей в хлеб дукат?

Нет, такое признание слишком подкосило бы ее.

Нельзя так. Нужно придумать что-то побережнее.

Может, вместо того, чтобы всовывать монету в хлеб, класть ее на лестницу, чтобы у чуда было некое условие, был фактор непредсказуемости? Для того чтобы найти мое робкое подаяние, девушке потребуется как минимум открыть дверь, выйти… Можно придумать что-то тоньше, менее разительное, что-то такое, что образует плавный мост от чудесного к будничному.

Да, утешил я себя, так будет гораздо правильнее.

Или, может, сразу покончить с этим? Посвятить ее отца в мою тайну, попросить у него совета? Краска стыда залила мне лицо. С этим я всегда успею – сперва нужно испробовать все остальные методы. Но только – сейчас же приступить к делу, не теряя ни минуты!

Мне пришла в голову отменная идея: нужно уговорить Мириам сделать что-нибудь особенное, вырвать ее на несколько часов из привычной обстановки, чтобы у нее появились новые впечатления. Возьмем экипаж, поедем с ней по городу. Никто нас вместе не приметит и не признает, если быстро проскочить еврейский квартал.

Наверняка ей будет интересно посмотреть на рухнувший мост.

Пускай с ней едет старый Цвах или кто-то из старых подруг, если она сочтет неловким делом выезд со мной! Я твердо решил не считаться с любыми ее возражениями.

Выходя за порог, я чуть было не сбил с ног какого-то мужчину.

Оказалось, это был старьевщик Вассертрум.

Этот плут, похоже, подглядывал за мной в замочную скважину: он стоял согнувшись, когда я столкнулся с ним.

– Вы ко мне? – сухо осведомился я.

Он пробухтел что-то маловнятное, а затем признал, что ищет меня. Я попросил его войти в комнату и сесть, но он продолжал стоять на пороге и судорожно мять поля своей шляпы. В том, как еле заметно подергивалось его лицо, сквозила глубокая неприязнь, и он тщетно пытался ее скрыть.

Никогда еще я не наблюдал этого человека в такой непосредственной близости. В нем отталкивало не ужасное уродство, а что-то другое, еле уловимое. Уродство же, собственно, настраивало меня даже сочувственно: он представлялся мне созданием, которому в самом начале жизни мир с отвращением и агрессией оттоптался на лице. Я бессознательно вытер пальцы после нашего рукопожатия – мимолетно, но старьевщик все-таки заметил, потому что ему стоило больших усилий скрыть звериную гримасу злобы, исказившую его черты.

– Квартирош-шка у вас загляденье, сложно не заметиц, – подал он в конце концов голос. Видимо, до него дошло, что начинать разговор у меня нет никакого желания. Как бы в опровержение своих слов еврей тут же закрыл глаза. Может, просто не хотел натыкаться на мой взгляд. Или решил, что так будет выглядеть безобиднее. По его характерным «ш-ш» и «ц» было очевидно: немецкий – не его родной и не самый любимый язык.

Не видя пользы от ответов ему, я стал ждать, что он еще скажет.

Вассертрум неловко подхватил штихель, еще с прихода Харузека лежавший у меня на столе, и тотчас же выронил – будто инструмент ожег ему руку.

– Это, конешно, ясное дело… работац надо в уюте, – кое-как заставил себя продолжать старьевщик. – Да и господа у вас тут ходят всякие… важные… – Он приоткрыл один глаз, чтобы проверить, что за впечатление произвело на меня сказанное, но потом решил: еще не время, и снова зажмурился.

Я решил действовать «в лобовую»:

– Вы про даму, недавно заезжавшую сюда? Скажите прямо, к чему вы клоните?

Он секунду медлил, затем стремительно схватил меня за локоть и поволок к окну. Эта странная, ничем не объяснимая бесцеремонность с его стороны живо напомнила мне, как он втащил к себе глухонемого Яромира на наших с Харузеком глазах.

Вассертрум поднес свои крючковатые пальцы мне к лицу, и между ними сверкнула какая-то блестящая вещица.

– Скашите, господин Пернатх… можно это как-то починиц?

Оказалось, это золотые часы – с крышками до того погнутыми, что впору было решить: их специально уродовали, били молотком или разгибали клещами. Петли держались на одном честном слове. Я заметил на внутренней стороне одной из крышек гравировку. Она читалась с большим трудом: надпись, кажется, совсем недавно пытались остругать. Хоть и с большим трудом, но я все же разобрал:

Карл Цотман? Цотман… Где я слышал эту фамилию? Никак не выходило вспомнить.

Вассертрум едва не вырвал у меня лупу из рук:

– Внутри нишего чиниц не надо. Механизм ходит, тики-таки, я смотрел. А вот златыя крышечки…

– Их надо попросту выпрямить. Может, запаять в паре мест. С этим справится даже начинающий золотарь. Так что вы не по адресу, Вассертрум.

– Но мне ведь нушно, шоб исполнили аккуратно… этак, што называец, по красоте, – перебил старьевщик, и в тоне его промелькнул неясный испуг.

– Ладно, ладно – если уж эти часы вам так важны…

– Вашны! – Он аж дыхание потерял от волнения. – Я ж это не для кохо-нибуц, я ж для себя. И когда я их буду всем друзьям показывац, мне будет приятно сказац: вот, смотрите все, это их мне херр Пернатх починил!

Мне была противна его напрасная приторная лесть, и я отчеканил:

– Зайдите через час. Сделаю.

Вассертрум извивался ужом:

– Не нушно спешиц. Ни к чему. Давайте через тры дня. Шетыре. Пуйскай хоц через неделю. Я всю жизнь буду себя упрекац, что потопил такого мастера.

Что это с ним? Почему он так взволнован? Я зашел в соседнюю комнату и запер часы в шкатулку. В ней сверху лежал портрет Ангелины. Я быстро опустил крышку: на случай, если Вассертрум за мной подглядывал.

Едва я вернулся, мне тут же бросилось в глаза, как сильно старьевщик переменился в лице. Я выразительно уставился на него, но тут же поступился своим подозрением: быть такого не может! Никак он не мог заприметить в шкатулке портрет.

– Ну хорошо. Значит, заходите на следующей неделе, – согласился я, лишь бы скорее от него отделаться. Но Вассертрум не торопился: пододвинул кресло и сел. Выпучив свои рыбьи глаза, он упорно не сводил их с верхней пуговицы моего жилета.

Мы оба молчали.

– Эта пробляц вас, наверное, просила и виду не подавать, что вы что-нибудь знаете. А? – обрушился он на меня неожиданно и хватил кулаком по столу. Что-то дикое было в той неожиданной резкости, с какой он сменил тон. От униженной лести к грубой ругани – и все за долю секунды! Мне стало ясно, почему так много людей, в особенности – женщин, пало его жертвами. Такому человеку достаточно малейшего преимущества над кем-то, чтобы все обыграть в свою пользу!

Я хотел было вскочить, схватить его за шкирку и вытолкать за дверь, но одумался и решил, что гораздо прозорливее будет сперва выпытать у него все, чем он располагает.

– Вы про кого или про что? – спросил я с самым наивным видом. – Эта про… как вы там дальше сказали? Вы о чем?

– Я ишще должен вас учиц говориц по-немецки? – бросил он по-прежнему грубо. – Походите, вам еще придется выступац в суде… я понятно говорю? – Он сорвался на крик. – При мне даше не думайте фуфло мести, што она не прибегала к вам оттуда! – Он махнул рукой на примыкающую к студии стену. – В одной занавеске на холое тело!

Меня так возмутили его манеры, что я сгреб поганца за грудь и сильно встряхнул.

– Еще немного поворочайте своим гнилым языком, – отчеканил я, – и я вам все ребра выломаю, а вместо них спички вставлю. Я понятно говорю?

Бледный, как бумага, он повалился на кресло и только пробормотал:

– Ой, да што вы? Што вы? Чего вспылили? Я ш только и сказал, што…

Стараясь успокоиться, я прошелся немного по комнате, не слушая его бубнеж. Потом – сел прямо напротив старьевщика с твердым намерением раз и навсегда выяснить все, что касается Ангелины. Если я не заставлю его раскрыть карты мирным путем – что ж, значит, будем говорить «по-плохому». У этого скаредника не может не иметься слабых сторон.

– Шантажировать меня пришли? – вскричал я. – Думали, я вас испугаюсь, да? Сидеть!.. Только попробуйте сказать что-то плохое об этой женщине! Оставьте ее в покое! Иначе я вас…

Лицо старьевщика пошло рябью. Заячья губа вздернулась до самого носа.

– Таки вы меня не поняли, – пробормотал он, весь дрожа от волнения. – Мне нушен только Савиоли… эта подзаборная шваль…. Этот… – Тут голос окончательно изменил ему.

Я тоже уличил момент перевести дыхание. Наконец-то старик на крючке!

Нет, рано я праздную победу: он уже овладел собой и снова уставился мне на жилет.

– Послушайте, Пернатх… – Он старался подделать холодный, рассудительный голос солидного коммерсанта. – Вы все водите разговоры за эту проб… об этой даме. Она ведь замужняя? Ну и бог судья! Спуталась с этим по… паршивцем? Ну и бог ей, как говорицца, судья! А я-то тут при чем? – Он взмахнул рукой у меня перед лицом, будто посыпая солью блюдо. – Пускай она сама все решиц. Я – воспитанный человек, вы – воспитанный человек, оно нам надо? Пусть Савиоли по счетам уплатиц, другого мне не нушно!

– По каким счетам? – насмешливо спросил я. – Доктор должен вам какие-то деньги?

Вассертрум уклонился от прямого ответа:

– У меня до него свои счета… да и вам ли не все одно?

– Я просто знаю, что вы намерены его убить! – бросил я ему в лицо.

Старьевщик подскочил с места, зашатался.

– Я все знаю! Хватить ломать комедию! – Я указал ему на дверь. – Уходите!

Он медленно взял шляпу, надел ее, повернулся к двери. Потом вдруг снова замер – и выдал с таким спокойствием, что я прямо-таки изумился:

– Как хочите. Я думал вас пощадиц. Не хочите, не надо. Миндальничац я не люблю. Вы – взрослый человек, а уму не нажили: Савиоли-то и вам попрежь дороги стоит. А теперь я – всю вашу шайку… – Он провел ребром ладони по горлу. – Всех я вас…

Адское пламя колыхалось в его глазах. Вассертрум был до того уверен в своем успехе, что я невольно похолодел. Наверное, у него есть какой-то козырь, про который ни Харузек, ни я не знаем. Я почувствовал, как пол ускользает у меня из-под ног.

«Штихель! Штихель!» – прошептал мне внутренний голос. Я соразмерил мысленно расстояние: до стола – один шаг, до Вассертрума – два. Я готов был уже броситься на него…

Но вдруг в дверях, точно из-под земли вынырнув, показался Шемай Гиллель.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я только и видел, как сквозь туман, властно застывшую фигуру Гиллеля – и Вассертрума, шаг за шагом отступавшего к стенке.

– Вы же, Аарон, знаете выражение: «Все евреи стоят горой друг за друга», – произнес архивариус. – Не перекладывайте слишком много ответственности на других. – Он добавил еще несколько еврейских слов, непонятных мне.

– Что заставляец вас шпиониц за дверью? – брызжа слюной, вымолвил Вассертрум. – Подслушиваете, подслушиваете!..

– Подслушивал я или нет – вам что до того! – Гиллель снова добавил какую-то фразу, на этот раз прозвучавшую угрожающе. Я думал, что сейчас вспыхнет ссора, но Вассертрум даже не пискнул; какое-то мгновение помялся и решительным шагом ушел.

Я настороженно покосился на Гиллеля. Он поднес палец к губам. Он, похоже, чего-то ждал, напряженно вслушиваясь. Я хотел уже запереть дверь, но архивариус остановил меня жестом. Так прошло минуты две – и вдруг на лестнице снова зазвучала тяжелая поступь Вассертрума. Не говоря ни слова, Гиллель вышел и уступил ему место.

Старьевщик подождал, пока он сойдет с лестницы, и потом недовольно буркнул:

– Часы-то мои взад вернице…

Где же Харузек? Прошли уже почти сутки, а он все не показывался.

Неужто он забыл о сигнале, о котором мы с ним условились? Или, может быть, просто его не заметил? Я подошел к окну и направил зеркало так, что отраженный солнечный луч упал прямо на решетчатое окошко его подвала. Да и кроме того, Вассертрум, по-видимому, ничего не предпринял: прямо от меня он вернулся опять к себе в лавку. Я взглянул в окно: ну да, конечно, вот он опять стоит перед своим хламом, как стоял там и утром.

Как мучительно это вечное ожидание!

У меня кружилась голова от мягкого весеннего бриза, задувавшего из открытого окна в соседней комнате. Как весел перезвон капели у крыш! Как озорно блестят на солнышке все эти тонкие струйки воды!

Меня тянуло на улицу. Я нетерпеливо ходил взад и вперед по комнате; садился в кресло – и снова вставал. Чувство неясной томительной влюбленности, трепетавшее в груди под самым сердцем, не желало уняться.

Всю ночь я промаялся. То меня доверчиво седлала Ангелина, то вдруг я совершенно спокойно и невинно болтал с Мириам – но не успевал образ девушки до конца рассеяться, как вдруг снова появлялась Ангелина и жадно целовала меня. Я вдыхал аромат ее волос, ее мягкие соболиные меха щекотали шею, спадая с ее обнаженных плеч. В какой-то момент Ангелина превращалась вдруг в Розину и танцевала передо мной с пьяными, прикрытыми глазами – в одном только фраке на голое тело…

И все это – в полусне, до боли подобном яви.

Сладостной, тягучей, дремотной яви.

А под утро у моего изголовья стоял мой двойник, призрачный хавел герамим, о коем предупредил меня Гиллель, – и по его глазам я считал: он весь в моей власти, он ответит на все вопросы, что я задам ему о земных и потусторонних вещах; он, более того, рассчитывает на них. Но жажда проникнуть в вечные тайны не вынесла жара моей воспаленной крови, иссякла на бесплодной ниве моего разума. Я отогнал призрак и приказал ему принять облик Ангелины. Он весь скрючился, стал похож на литеру «алеф» – опять стал расти и предстал передо мной исполинской женщиной, обнаженной, какой я ее видел когда-то в книге Иббур, с пульсом точно землетрясение, – склонился надо мной, и на меня пахнуло опьяняющим благоуханием разгоряченного тела…

Неужто Харузек совсем не придет? В церквях запели колокола.

Еще четверть часа я подожду, а потом уйду из дому и стану бродить по оживленным улицам, полным людей в праздничных платьях… смешаюсь с веселой толпой в богатой части города, увижу красивых женщин с яркими лицами, крутобедрых и тонкоруких… Там я, может статься, наткнусь на Харузека. Все лучше, чем сидеть и ждать незнамо чего.

Чтобы убить время, я снял с книжной полки старинную колоду карт Таро.

Может, они подскажут что-то толковое.

Я стал искать карту Мага, но ее нигде не было. Куда только подевалась?

Я стал опять перебирать карты и задумался над их тайным смыслом.

Скажем, «повешенный»: какая у него роль?

Между небом и землей на веревке – человек: голова его откинута назад, руки связаны за спиной так, что локти торчат в стороны. Правая его нога согнута в колене и заведена за выпрямленную левую. Фигура в целом похожа на крест, помещенный над треугольником, – некий загадочный символ.

Стук в дверь.

Ну вот, наконец-то! Наверное, Харузек.

Или еще кто-нибудь?

– Здравствуйте, мастер Пернат…

– Мириам? Какая неожиданная… но приятная встреча! Знаете, Мириам, я только что хотел и сам зайти к вам, предложить немного прокатиться со мной в экипаже… – Я был не вполне с ней искренен, но это меня не смутило. – Вы же не откажете мне? У меня сегодня так хорошо и мирно на душе, что вы… именно вы, Мириам, должны увенчать мою радость.

– Прокатиться?.. – повторила она с таким изумлением, что я невольно рассмеялся.

– Разве же я прошу о чем-то необычном?

– Нет-нет, но… – Она явно не могла подыскать нужные слова. – Прокатиться!..

– Ну да! Подумайте только: сотни тысяч людей делают это. В сущности, всю жизнь – только это и делают…

– Да – другие люди! – сказала она все еще в полном замешательстве.

Я взял ее за руки.

– Мне хотелось бы, Мириам, чтобы радости, выпадающие на долю других, доставались бы и вам – помноженные на вечность.

Она вдруг побледнела, и по ее неподвижному, застывшему взгляду я понял, о чем она думает. Мне это придало уверенности.

– Да поймите же, Мириам: свет не сошелся клином на этом… этом… чуде… Прошу, не думайте о нем хотя бы сегодня. Могу я вас об этом просить на правах… ну, хотя бы на правах друга?

Она почувствовала в моих словах тайный страх и посмотрела на меня удивленно.

– Чудеса не должны сказываться на людях так сильно… я бы и порадовался с вами, да вот только смотрю на вас и думаю… я очень волнуюсь, Мириам, за ваше, ваше, как же мне выразиться… за ваше душевное состояние! Не поймите превратно, но… но мне хотелось бы, чтоб никакие чудеса вам не досаждали.

Я ждал, что она начнет со мной спорить, но она была настолько погружена в свои мысли, что только кивнула мне.

– Они снедают вам душу. Разве я не прав, Мириам?

– Мне самой иногда хочется, чтобы их не было, – произнесла она будто в полусне.

Для меня блеснул луч надежды.

– Но когда я подумаю, – добавила она все тем же отстраненным тоном, – что наступит когда-нибудь время, в которое придется мне жить без чуда…

– Вы можете в один прекрасный день стать богатой, и тогда вам уже больше не нужно будет… – неосторожно прервал я ее, но тут же замолчал, увидев на ее лице возмущение. – Я хочу сказать: может же случиться так, что вы когда-нибудь избавитесь от всех забот! И тогда чудеса примут духовную природу: превратятся во внутренние переживания.

Она покачала головой и с чопорным назиданием заметила:

– Внутренние переживания – никакие не чудеса. Мне вообще странно, что есть люди, у кого их нет. С самого раннего детства каждый день и каждую ночь я переживаю… – Она прервалась, и я вдруг понял, что ей знакомо нечто, о чем она еще не говорила со мной никогда… быть может, мистический опыт сродни моему собственному. – Ладно, неважно это. Если бы даже появился вдруг кто-нибудь, в одно касание руки исцеляющий тяжелых больных, – я все равно не назвала бы это чудом. Только когда безжизненная материя, глина или почва, одухотворится и нарушит все законы природы – тогда и свершится то, о чем я грежу с тех пор, как себя помню. Однажды отец мне сказал: есть две стороны у каббалы – магическая и абстрактная. Их согласовать между собой невозможно. Магическая сторона еще может обусловить абстрактную, но наоборот – никогда. Магическая сторона – это дар, абстрактной же можно достичь, если заниматься с учителем. Я жажду именно дара. То, чего я сама способна достичь, не имеет никакой цены. Но, повторюсь, стоит мне подумать, что наступит время, когда придется жить без чудес… – Она судорожно сжала пальцы, и меня охватили боль и раскаяние. – Мне кажется, одной лишь такой возможности вполне по силам сгубить меня.

– Потому-то вам и хотелось бы, чтобы чудо никогда не свершалось? – вопросил я.

– Отчасти. Но есть и другая причина. Я… – Она на мгновение задумалась – Я еще не созрела в должной мере, чтобы принять чудо в настолько масштабной форме. Да, лучше и не скажешь. Как бы объяснить?.. Вообразите, например, что уже много лет я каждую ночь вижу один и тот же сон – и это сон с продолжением, сон, периодически дополняющий сам себя. В нем меня просвещает некто – ну, скажем хотя бы, существо с того света: рисуя мне мой собственный образ и его постепенно изменяя, это существо показывает мне, насколько далека я от магической зрелости и от способности жить в чуде. Оно же дает мне ответы на все вопросы, днем заботящие меня, и ответы эти я могу запросто проверить. Такой союз – думаю, вы понимаете – заменяет всякое мыслимое на земле счастье, он – как мост, связующий меня с потусторонним миром, лестница Иакова[40]… по ней я восхожу от тьмы повседневности к свету. Этот некто – мой путеводитель и друг. Ни разу не случилось так, чтобы он подвел или обманул меня. Благодаря ему я не запутаюсь в темных отражениях, среди которых дух блуждает, обезумев и помрачившись. Хотя… как раз сейчас, наперекор всему, что он говорил мне, в жизни случается чудо – кому теперь верить? Неужели то, чем я непрерывно в течение долгих лет была преисполнена, – один обман? Если я засомневаюсь, всякая почва убежит из-под моих ног… но чудо случилось! Знаете, я пришла бы в дикий восторг, если…

– Если – что? – прервал я ее и затаил дыхание. Может, сейчас все обернется так, что я с легкой душой признаюсь ей!

– …если бы я узнала, что я ошибалась, что не было чуда! Но я знаю так же точно, как то, что я тут сижу, что погибла бы от такой правды. Разве можно жить после того, как тебя вознесли до небес, а потом низвергли обратно? Думаете, человек способен такое вынести?

– Может, обратитесь за помощью к отцу? – пробормотал я, теряясь в тревожных думах.

– К отцу? За помощью? – Она огорченно посмотрела на меня. – Там, где я нашла всего два пути, обнаружит ли он еще один, третий? Знаете… для меня стало бы сущим спасением то, что произошло однажды с вами. Если бы вся жизнь до сегодняшнего дня забылась бы… да, знаю, для вас это несчастье. А для меня – величайшее освобождение!

Мы оба долго молчали. Потом Мириам вдруг схватила меня за руку и улыбнулась – чуть ли не с озорнинкой.

– Не хочу, чтобы вы огорчались из-за меня. – Она утешала меня… меня! – Только что вы радовались наступающей весне, а теперь вот – приуныли. Зря я вам голову заморочила. Забудьте. Выше нос. Кто не грустит – тот знает секрет ясности ума!

– Вам не грустно, Мириам? – спросил я дрогнувшим голосом.

– Ничуть, – уверенно бросила она в ответ. – Когда я поднималась сюда к вам, мне было невероятно страшно. С чего вдруг – сама не знаю. Я почему-то никак не могла избавиться от мысли, что вы находитесь в большой опасности.

Я насторожился.

– …но вместо того, чтобы радоваться, застав вас целым и невредимым, я навязала вам эту хандру!

Я принял веселый вид и сказал как можно более беззаботно:

– Я не стану обижаться, если вы прокатитесь со мной по городу. Давайте, может, хоть так у вас получится отвлечься от раздумий о всяком. Что ни говорите, а вы ведь все еще не египетская колдунья, а всего-то молодая девушка, с которой весенний ветер может сыграть не одну шутку.

Мириам рассмеялась, будто я ляпнул что-то очень нелепое.

– Что с вами сегодня, мастер Пернат? – спросила она. – В таком настроении я застаю вас впервые. И раз уж мы заговорили про «весенний ветер» – мы, дети евреев, называем его родительской волей. Только такой ветер нас и крутит… только и остается, что слушаться. Никуда не деться: это у нас в крови. Хотя… нет, у меня – нет. – Она вдруг посерьезнела. – Моя мать наотрез отказалась выходить за безобразного Аарона Вассертрума. А ее сватали!

– Что? Вашу мать? За старьевщика Вассертрума?

Мириам закивала.

– Ничего, слава богу, не вышло. На бедняге Аароне это ужасно плохо сказалось…

– Вы называете этого старого лиса беднягой? Он паскудник, а не бедняга! – не смог удержаться я. Мириам смерила меня задумчивым взглядом.

– Конечно, он плохой человек. Но на его месте только святой не сошел бы на кривую дорогу.

– То есть вы хорошо его знаете? – полюбопытствовал я. – Я собираю всякие сведения о нем… по глубоко личным причинам.

– Побывайте в его лавке, мастер Пернат, – и сразу многое о нем поймете. Ребенком я бывала там часто. Ох, чему вы так удивляетесь? Что здесь странного? Ко мне он относился хорошо, по-дружески. Помню, однажды он даже подарил мне большой блестящий камень: уж очень мне он понравился среди всех выставленных у него вещиц. Но мать сказала, что это бриллиант, и мне пришлось, конечно, сразу же отнести его обратно. Сначала он долго не хотел его брать, а потом вдруг вырвал из рук и с яростью закинул в угол. Но я заметила, что на глазах у него выступили слезы. Я уже знала тогда немного по-древнееврейски и поняла, что он пробормотал про себя: «Проклятье лежит на всем, к чему я ни прикасаюсь». С тех пор я кнему не заходила, а он меня больше не приглашал. И я знаю почему. Если бы я не попыталась тогда его утешить, мы бы остались друзьями. Но мне стало его так жаль… вот он и разочаровался во мне. Понимаете почему? Все очень просто. Бедняга слегка не в своем уме, он страшный параноик… стоит кому-то хорошо отнестись к нему, и он впадает в тягчайшую подозрительность, выискивая несуществующий подвох. Он мнит себя жутким уродом, но ведь раньше был совсем не плох с лица. Он полагает себя жутким грешником, но в гетто полно людей порочнее его. Вот почему у него такой характер, вот где корень всех его поступков. Говорят, жена любила его – быть может, скорее жалела, чем любила, но как бы то ни было, а в это все верили. Все… и лишь он один – не верил. Ему повсюду чудились злоба и сговор против него. Исключение он делал только для своего сына. Это объясняется, может быть, тем, что тот вырос у него на глазах – что он был свидетелем развития в ребенке всех качеств с самого их зарождения, а потому никак не мог питать к нему недоверия. Ну или все дело в еврейской крови: она диктует одаривать любовью исключительно приплод. Наверное, таков инстинктивный страх нашего племени умереть, не исполнив миссию. Мы ее порядком позабыли, но отголосок все еще живет… Кто знает? В том, как он воспитал сына, проявилась не только расчетливость, но, пожалуй, и мудрость – небывалая для столь темного человека, как Вассертрум. С тонким пониманием психолога он ограждал ребенка от любых переживаний, что могли бы развить в нем совесть. Так он хотел избавить его от любых душевных терзаний в будущем. В учителя он взял ему известного ученого, который придерживался взглядов, что животные – бесчувственные твари и что боль – не что иное, как механический рефлекс. Выжать из каждого столько радости и наслаждения, сколько он вообще способен дать, а потом отбросить его, как опустошенную скорлупу, – примерно так я описала бы самую суть его дальновидной педагогической системы.

– Думаю, его еще учили любить деньги, – добавил я тихо, вспомнив рассказ Харузека.

– Все верно, мастер Пернат. Сам он заботливо скрывал свое богатство, пряча во мраке границы своего влияния. Он нашел способ воспитать такую же черту и в своем сыне – при этом позаботившись смягчить для него горечь нищенской жизни. Он забил мальчишке ум всякой ложью о «прекрасном», привил ему изысканные светские манеры и научил жить в соответствии с циничными заповедями нынешнего эстетства: внешне благоухать подобно белоснежной лилии, а внутренне оставаться кровожадным коршуном. Конечно, эта теория едва ли была его собственным изобретением. Полагаю, он соорудил ее на обломках доброго совета, поданного кем-то более просвещенным. И никогда Вассертрум не роптал на то, что впоследствии сын от него отрекался при всякой удобной оказии. Он считал, что это вполне в порядке вещей… мой отец как-то сказал: такая любовь не умрет вместе с человеком.

Мириам замолчала. Я видел, что она продолжает начатую мысль про себя, понял это по перемене в ее голосе, когда она вдруг добавила:

– Воистину, странные плоды произрастают на древе твоем, иудаизм…

– Скажите, Мириам, – спросил я ее, – вам не приходилось слышать, будто у Аарона Вассертрума стоит в лавке восковой манекен? Я уж не помню, кто мне об этом рассказывал. Может, это мне вообще приснилось.

– Нет, это правда, мастер Пернат. В углу, где он спит на соломенном тюфяке, посреди всякого хлама и впрямь стоит восковая фигура в человеческий рост. Он давно приобрел ее у одного галантерейщика: вроде как из-за того, что она напомнила ему какую-то девушку-христианку, его любовницу…

Мать Харузека, догадался я.

– Вы не знаете, кто она, Мириам?

– Нет, увы. Но если вам это интересно – могу попробовать узнать.

– Не стоит, право. Что мне до этого! Но меня крайне интересует вопрос, который вы мельком затронули… насчет ветра, что зовется родительской волей. Ваш отец ведь вам не предписывает пока, кого именно лучше взять в мужья?

Мириам захихикала.

– Отец? Вот еще! Как будто других дел у него нет.

– Отрадно слышать. Я счастлив.

– Что в этом такого? – наивно спросила она.

– То, что у меня есть кое-какие шансы. – Это была шутка, причем шутка, понятная ей, но все-таки Мириам вскочила и подошла к окну, чтобы не показать мне, как покраснела.

Я помог ей выйти из этого затруднения:

– Как старый друг, попрошу вас об одном: известите меня, как надумаете выйти замуж. Или вы планируете всю жизнь прожить одна?

– Нет-нет! – Она так энергично запротестовала, что я невольно улыбнулся. – Когда-нибудь я все-таки найду супруга.

– Охотно верю, Мириам! И ни капли не сомневаюсь!

Она рассердилась – горячка юности предстала передо мной во всей красе:

– Мастер Пернат! В таких вопросах не шутят! Будьте серьезнее!

Я послушно принял деловой вид. Мириам вернулась в кресло.

– Итак, говоря о будущем замужестве, я имела в виду, что до сих пор серьезно об этом не думала. Но я прослыла бы совершенно безрассудной и непонятливой, если бы вообще допустила мысль, что, придя на этот свет женщиной, могла бы оставаться бездетной… – Говоря это, девушка буквально преобразилась: ни разу, с тех пор как мы были знакомы, не видел я, чтобы ее черты были столь женственны. – Мне часто представляется, что цель брака в высочайшем смысле – слияние двух разных начал воедино, в некое андрогинное существо. Мастер Пернат, вы знаете о древнеегипетском культе Осириса?

– Да, – ответил я задумчиво. – Магическое соединение мужского и женского истоков и, как итог, появление богочеловека. Таков желаемый послушниками Осириса конец.

– Конец? Я бы сказала, это благословенное начало. Первый шаг на пути, который… о, который продлится вечно.

– И вы надеетесь, – спросил я взволнованно, – найти именно такого предназначенного свыше суженого? А вдруг он где-то на другом краю земли? Вдруг вообще еще не родился!

– Этого я знать не могу, – ответила она просто. – Я могу только ждать. Если он отделен от меня временем и пространством… во что сама я не верю – иначе зачем бы я родилась тут, в гетто? – да, если нас с ним разделяет пропасть взаимного неведения и я так и не узнаю его… что ж, значит, вся моя жизнь – бессмысленная, нелепая забава какого-то тугоумного демона-зубоскала. Прошу, довольно об этом. О таких вещах лучше думать про себя. Стоит их облечь в слова – они звучат так глупо. Мне бы не хотелось… – Она вдруг замолчала.

– Чего бы вам не хотелось, Мириам?

Она вскинула руку, прислушиваясь, и тут же быстро вскочила.

– Это к вам, мастер Пернат!

Теперь и я различил легкие, торопливые шаги в коридоре. Нетерпеливый стук в дверь, тревожный шелест шелка – и вот она уже в комнате… Ангелина.

Мириам хотела выйти, но я удержал ее.

– Честь имею представить: дочь моего лучшего друга… очень знатная дама…

– Нет, это просто какой-то кошмар! К вашему дому теперь совершенно невозможно подъехать: перерыли всю мостовую. Когда вы наконец переберетесь в какой-нибудь район поприличнее, мастер Пернат? Неужто вам не надоели эти ужасные еврейские трущобы? В городе настоящая весна: снег почти совсем сошел, журчат ручьи, птички поют, а вы – тут, на каком-то мрачном чердаке, как затворник. Кстати, вчера я была у своего ювелира – и он назвал вас великим художником! Одним из самых талантливых резчиков по камню не только современности, но и всех предшествующих эпох!

Ангелина была неудержима, и я, очарованный мелодичным звуком ее голоса, ничего вокруг себя не видел, кроме сверкающих голубых глаз, стройных ножек в изящных лаковых сапожках и разрумянившегося капризного лица с нежно-розовыми мочками ушей, в сером мглистом меховом ореоле. Не давая мне опомниться, она тараторила:

– Там, на углу, нас ждет мой экипаж. А я-то боялась, что не застану вас дома. Надеюсь, вы еще не успели отобедать? Ладно, обед подождет, а для начала следует подышать свежим воздухом! Куда же нам поехать? Сначала направимся… погодите, погодите… так, можно в ботанический сад! Или нет, вот отличная идея: поедем-ка на лоно природы, подальше от этих угрюмых домов из камня! Да берите же шляпу! Чего же вы ждете? У меня в экипаже теплый, мягкий плед: закутаемся в него до ушей и так тесно прижмемся друг к другу, что мигом обогреемся!

Ну что я мог на все это ответить?

– А мы тут… с дочерью моего друга… тоже собирались… прогуляться в экипаже…

Не успел я договорить, как Мириам, спешно попрощавшись с Ангелиной, направилась к дверям. Я увязался за ней, чтобы хотя бы проводить до ее квартиры, но она, дружески улыбнувшись, остановила меня на лестничной площадке.

– Послушайте, Мириам, я не могу вот так, с наскока, высказать, как я к вам привязан… и… и что мне было бы в тысячу раз приятнее с вами…

– Не следует оставлять даму одну и заставлять ее ждать, господин Пернат… прощайте! Счастливо провести время! – Она пожелала это от всей души. Голос ее звучал естественно и ровно, однако я заметил, что прежнего блеска в ее глазах уже не было.

Мириам сбежала по лестнице. От горького чувства утраты у меня встал ком в горле.

Казалось, будто я только что потерял целый мир.

…Сам не свой сидел я рядом с Ангелиной, опьяненный ее близостью. Во весь опор неслись мы по переполненным улицам. Оглушенный кипевшим вокруг прибоем жизни, я различал лишь отдельные вспышки в проносящейся мимо пестряди: сверкающие серьги в ушах и блестящие цепочки на меховых муфтах, матовые цилиндры, белоснежные дамские перчатки, ярко-розовый бант на шее пуделя, с отчаянным лаем мчавшегося рядом с нашим экипажем, серебряная сбруя взмыленных вороных коней в упряжке – чудом разминулись мы в уличной толчее… Витрина магазина с блескучими драгоценностями и белоснежными жемчужными нитями, складки шелка на крепких девичьих бедрах…

Резкий ветер, дувший нам прямо в лицо, делал еще более ощутимым пьянящее тепло тела Ангелины. Постовые на перекрестках почтительно отскакивали в сторону, когда мы проносились мимо них. Наконец мы медленно поехали по набережной, усеянной каретами и бричками, мимо разрушенного каменного моста и толпы зевак, таращившихся на него. Я туда и не смотрел почти: малейшее слово Ангелины, трепет ее ресниц, игра ее уст были для меня куда важнее, чем каменные глыбы, подставлявшие свои плечи конгрегации льдин.

Парковые аллеи… утоптанная, податливая земля… и вот – шорох опавших листьев под конскими копытами. Марево в воздухе, исполинские голые деревья, густо обсаженные вороньими гнездами, пожухшая трава на лужайках с белыми островками подтаявшего снега – все проплывало мимо меня, словно во сне.

Лишь как-то вскользь, почти равнодушно Ангелина вспомнила о докторе Савиоли.

– Теперь, когда лихо миновало, – сказала она с очаровательной непринужденностью, – и я знаю, что он поправляется, вся эта история, что со мной случилась, кажется мне такой невыносимо скучной… Я хочу опять всему радоваться, закрыть глаза, нырнуть в яркий омут жизни… Думаю, все женщины такие. Только в этом не признаются. Или настолько глупы, что и сами того не знают. Не так ли? – Моих ответов она даже не слушала. – А вообще, мне женщины неинтересны. Не воспринимайте, конечно, мои слова как лесть, но на самом деле присутствие симпатичного мужчины милее самого интересного разговора с мудрой дамой. По гамбургскому счету, все эти разговоры – просто вздор. Если повезет – о нарядах, но мода вовсе не так уже часто меняется. Ах, не правда ли, у меня ветер в голове? – спросила она вдруг так кокетливо, что я, захваченный ее обаянием, еле удержался, чтобы не поцеловать ее. – Скажите, что я права! Ветер – и ставни хлопают!

Она еще ближе придвинулась, еще теснее прижалась ко мне.

Мы миновали аллею и ехали теперь мимо парка с деревьями, напомнившими мне торсы неведомых чудовищ, обезглавленных и четвертованных.

На скамейках, греясь на солнце, сидели люди. Они смотрели нам вслед и шептались.

Мы молчали, каждый – в своих мыслях. «Ангелина совсем другая, – думал я, – ничуть не похожа на ту, какой я ее себе представил. Будто только сегодня я пригляделся к ней… да разве же это та самая дама, искавшая моего утешения в соборе?»

Я не мог оторвать глаз от ее полураскрытого рта.

Она все еще не говорила ни слова. Казалось, перед ней проносились какие-то картины.

– Знаете, сударыня…

Экипаж покатил по сырому лугу. Повеяло ароматом талой земли.

– Для вас – просто Ангелина, – тихо поправила она меня.

– Знаете, Ангелина, сегодня всю ночь вы мне снились, – глухо вырвалось у меня.

Она всплеснула руками и посмотрела на меня удивленно.

– Как странно! А мне снились вы! И как раз сейчас я думала об этом!

Разговор снова зашел в тупик. Рука дамы едва заметно дрожала у меня на груди. Она как-то виновато отвела от меня взгляд. Я медленно поднес к губам ее пальцы, осторожно стянул надушенную белую перчатку, услышал, как дыхание ее стало прерывистым… и, в порыве страсти забыв про благоразумие, впился алчными губами ей в ладонь.

Несколько часов спустя, шатаясь, как пьяный, я брел через вечернюю мглу в сторону гетто. Я шел не разбирая дороги и несколько раз, не отдавая себе должного отчета, сделал ходку по одному и тому же кругу. Дойдя до реки, я налег на чугунные перила и уставился на бегущую воду. Я все еще чувствовал у себя на шее руки Ангелины, видел перед собой каменную чашу фонтана с плавающей в ней гниющей желтой опалью. У этого фонтана мы с ней когда-то давно уже прощались – а совсем недавно она прошла со мной по мерзлому и сумеречному парку, молча поникнув мне на плечо… Я опустился на скамью, низко натянул шляпу. Я грезил. Волны били о набережную, и шум их поглощал последние неясные звуки засыпавшего города.

Когда время от времени я плотнее закутывался в плащ и открывал при этом глаза, река все больше и больше скрывалась в тени, покуда, наконец побежденная мрачной, тяжелой ночью, не превратилась в черную пелерину. Через нее бледным, сверкающим наплывом тянулась к противоположному берегу водяная пена.

Меня страшила мысль о возвращении в свою тоскливую келью.

Кутерьма коротких вечерних часов отдалила меня от нее.

Несколько недель, а быть может, и дней счастье проживет. Потом от него останется лишь воспоминание – красивая, но печальная картина.

А потом я стану чужим и здесь, и там: на обоих берегах реки.

Не лучше ли мне пойти к мужчинам? К своим друзьям: Цваху, Прокопу, Врисландеру. Они, наверное, сейчас в «Старике Унгельте». Я должен хоть на несколько часов заглушить свою безрассудную жажду поцелуев Ангелины. Скорее, скорее…

Я пробирался в густом тумане мимо бесконечного ряда домов, по сонным площадям. Передо мной вдруг грозно вставали черные памятники и одинокие караульные будки. Свет фонаря вырастал в огромный фантастический круг из поблекших радужных красок, потом – сжимался в желтый пронизывающий глаз и ускользал, наконец, куда-то за спину.

Мои ноги шаркали по широким каменным ступеням, посыпанным гравием. Я будто попал в некое ущелье, круто забирающее вверх. Слева и справа – высокая каменная ограда, а через нее перевешиваются голые сучья деревьев. Они точно с самого неба сбегают ко мне: стволов не видать, их скрыла мгла.

Сухие тонкие ветки проскребли по моей шляпе – и сломались. Кусочки древесины усыпали плечи моего плаща. Я отряхнул их в серую пустоту внизу, где терялись даже мои ноги.

Яркая точка нарисовалась вдалеке – одинокий огонек, точно повисший между небом и землей. Мне кажется или он движется?.. Загадочно все это.

Я, наверное, забрел куда-то не туда.

Предположим, я иду вверх по дворцовой лестнице у Фюрстенбергского сада[41].

Предо мной исполинская тень – голова в черном каменном колпаке: Далиборка, башня голода, где томились и умирали узники, покуда власть имущие в Оленьем рву гоняли дичь, забавляя себя охотой. Узкий переулок с амбразурами приглашает меня – петляющий пассаж из камня, явно не предназначенный для людей, ведь в него не протиснуться, не развернуться в нем… Вот я уже перед рядом домиков, каждый – не выше моего собственного роста; руку поднять – и достанешь до крыши. Я – на улице Алхимиков: здесь в Средние века бились над созданием философского камня и лунной отравы.

Отсюда один только выход: пойти обратно тем же путем.

Но я не смог найти его: кружил, кружил и всякий раз упирался в какие-то ворота.

Ничего не попишешь, придется к кому-нибудь постучаться, чтоб подсказали дорогу. «Странные дела, – подумал я. – Вот этот дом преграждает улицу – он выше других, и в нем, очевидно, живут. Разве я мог не заметить его? Вижу будто впервые. Наверное, белые стены сливаются с туманом».

Я прохожу через калитку по узкой садовой тропке, прижимаюсь лицом к окну – в нем темно. Стучу по стеклу – показывается еле различимый дряхлый старик со свечой в руке. Шаркающей походкой он доходит до центра комнаты, останавливается, поворачивается к запыленным ретортам и колбам вдоль стен, смотрит задумчиво на огромную клочковатую паутину по углам и только потом устремляет пристальный взгляд на меня. Глубокая тень залегла в его глазницах – можно подумать, они пустые, как у мумии.

Очевидно, меня он не видит – или не хочет видеть.

Я стучу по стеклу снова.

Старик даже не вздрагивает. Будто сомнамбула, он беззвучно покидает комнату.

Напрасно я жду. Стучу в дверь – никто не отвечает.

Не оставалось ничего, кроме как снова искать выход из тупика. Наконец мне удалось все-таки выбраться. Уже не помню, как я добрался до «Старика Унгельта»; первое зрелище, не искаженное туманом, – три моих товарища, сидящих вокруг старого прогнившего стола с тонкими глиняными трубками в зубах, триумвират добросердечных привидений в плохом свете старой висячей лампы. Зал был прокурен, но дым, конечно же, не чета мгле снаружи. В углу сидела усохшая, как палка, молчаливая пожилая официантка – с вязанием в руках, потухшим взглядом и желтым утиным носом.

Закрытые двери были завешены поблекшими красными драпировками, так что голоса посетителей из соседнего зала доносились сюда, точно тихое жужжание пчелиного роя.

Врисландер, в конусообразной шляпе с широкими полями, смуглолицый и усатый, со шрамом под глазом, походил на голландца-утопленника родом из давно минувших эпох. Иешуа Прокоп с вилкой, лихо торчащей на манер индейского пера из его «музыкантской» буйной шевелюры, отстукивал своими непомерно длинными костлявыми перстами тихий ритм – и с интересом наблюдал, как Цвах наряжает пузатую бутыль арака[42] в красное платье марионетки.

– Он делает Бабинского, – с серьезным видом объяснил мне Врисландер. – Слышали, кто такой Бабинский? Цвах, расскажите же поскорее Пернату, кто был Бабинский!

– Бабинский, – тут же начал Цвах, не отрываясь ни на миг от работы. – Бабинский был когда-то известным разбойником в Праге. Долгие годы занимался он своим гнусным делом. Никому не приходило и в голову подозревать его. Но мало-помалу стали обращать на себя внимание случаи исчезновения членов семей высшего общества. Вначале это замалчивали, потому что и в этом были хорошие стороны: не все наследники, как говорится, одинаково желанны… Но настал момент, когда молчать стало нельзя: могла пострадать репутация, пойти всевозможные толки. Особенно в тех случаях, когда вдруг исчезали девицы-невесты. Объявления в газетах в духе «Все простим, ты только возвратись» стали появляться все чаще и чаще. Бабинский, легкомысленный, как почти все душегубы с пунктиком, вот этого-то обстоятельства и не учел: о его промысле широко заговорили. Грабежи позволили ему, человеку идиллического склада, ко времени приобрести себе маленький уютный домик в прелестном райончике на юге Праги – чистый, опрятный, с геранью в саду.

– Экий труженик-сибарит! – хохотнул Врисландер.

– Трудился он, к чести его, все же не так много, чтобы скупить еще и соседские земли. Пришлось ему, с целью незаметно предавать земле тела своих множившихся день ото дня жертв, заменить дорогие сердцу цветочные клумбы – надо было видеть, с каким душевным трепетом и умилением любовался он на свою герань! – на безыскусные травянистые грядки, такие практичные могильные холмики. Их он мог без труда плодить, когда того требовал успех дела или удачный грабительский сезон. На этих-то грядках Бабинский и отдыхал по вечерам после трудов неправедных: любовался закатами да выводил на флейте грустные мотивчики…

– Попрошу!.. – прервал Цваха Иешуа Прокоп, достал из кармана самую настоящую флейту, приставил к губам и заиграл какой-то минор.

– Так хорошо знать музыкальные пристрастия вора! Вы лично там стояли и слушали? – удивленно спросил Врисландер. Прокоп недовольно уставился на него.

– Нет, Бабинский жил слишком давно. Но то, что он играл, я как композитор знаю отлично. Вам не понять: вы – не музыкант. – И он взялся дудеть дальше. Цвах, смежив веки, послушал эту музыкальную импровизацию, а потом, как Прокоп убрал инструмент назад в карман, продолжил:

– Кончилось тем, что на участке Бабинского вырос самый настоящий курган, а уж это-то не могло не вызвать у соседей определенные подозрения. Конечная заслуга разоблачения принадлежит, впрочем, одному скромному полицейскому из предместья Жижкова. Завидев издали, как Бабинский душит пожилую даму из высшего света, он подбежал на подмогу – и положил конец темным делишкам этого лиходея. Бабинский сперва сбежал и попробовал даже залечь на дно в своем пригородном Тускулуме[43], но его выволокли оттуда под белые рученьки. Суд, признав смягчающие вину обстоятельства, приговорил его к смертной казни через повешение. Необходимые принадлежности для казни было поручено доставить по сходной цене известной фирме братьев Ляйнен «Высококачественные товары из пеньки en gros und en detail[44]» и вручить их под расписку одному из высших чинов казначейства. Как бы то ни было, во время казни веревка оборвалась, Бабинского помиловали и приговорили к пожизненному заключению в тюрьме. Двадцать лет провел душегуб у Панкраца[45]. Ни разу не позволил он себе и словечка хулы в адрес тюремщиков – они до сих пор вспоминают его образцовое поведение с теплотой. В дни рождения кайзера ему даже разрешали играть на флейте…

Прокоп полез было опять в карман, но Цвах остановил его.

– По всеобщей амнистии Бабинский был освобожден досрочно и получил должность привратника в монастыре Милосердных сестер. Труд хранителя ключей и садов не особо-то обременял его: уж лопатами да мотыгами этот человек владел отменно в силу былых похождений. Поэтому-то у него оставалось достаточно времени для просвещения разума и сердца высоконравственным, тщательно подобранным чтением. Последствия всего этого оказались чрезвычайно отрадными: по субботам, когда настоятельница монастыря давала ему вольную, чтоб погулял и немного развеялся, он всякий раз возвращался очень рано и говорил, что его удручает всеобщий упадок морали. Послушать его, так по вечерам улицы переполнены таким мерзким сбродом, что долг всякого мирного гражданина – укрыться у себя дома так рано, как только получится. В Праге в это же время почти во всех магазинах стали продаваться маленькие литые фигурки в красных плащах, изображавшие Бабинского. Члены семейств, пострадавших от него, любили покупать их и всячески изничтожать: жечь или дробить, давить под прессом… Фигурки были выставлены повсюду в витринах, и ничто так сильно не возмущало Бабинского, как такое вот внимание к его персоне. Он говорил, что это некрасиво – ежечасно напоминать перевоспитавшемуся и смиренному человеку о заблуждениях молодости; только в грубом, безнравственном обществе такое возможно. «До чего прискорбно, что власти не запретят это глумление», твердил он вплоть до самой смерти – и, как оказалось, не впустую, ибо вскоре литые фигурки взаправду везде вышли из продажи, а штамповать новые запретили.

Цвах щедро хлебнул грога из стакана и заговорщически переглянулся с Врисландером и Прокопом. Я заметил, как официантка с вязанием украдкой смахнула слезу.

– А вам больше нечего прибавить, кроме… ну, может, кроме того, что в благодарность за хорошую историю вы заплатите по нашему счету, досточтимый Афанасий? – спросил меня Врисландер после долгой глубокомысленной паузы.

Я рассказал им о своих блужданиях в тумане. Когда я дошел до описания увиденного мной белого дома, все трое, живо заинтересовавшись, схватились за трубки. Дослушав меня и хлопнув ладонью по столу, Прокоп воскликнул:

– Нет, ну подумайте только!.. Все легенды, какие у нас тут в ходу, Пернату приходится переживать самолично. Кстати, помните тогда эту историю с Големом? Она разъяснилась.

– Разъяснилась?.. – переспросил я удивленно.

– Слышали про блаженного нищего еврея Гашиля? Нет? Так вот, этот Гашиль и был Големом. Да-да, не удивляйтесь! Сегодня средь бела дня он мирно гулял по Сальпитергассе в своем знаменитом наряде восемнадцатого века – тут-то один бравый мясник его и словил арканом.

– Ничего не понимаю…

– А чего ж непонятного? Гашиль это был, говорю вам! Он сказал, что давно уже нашел это тряпье в какой-то подворотне. Да… а вот насчет белого дома – это уже поинтереснее. Есть такое предание, будто на улице Алхимиков есть дом, наблюдаемый лишь в туманные вечера – и то только избранными, счастливчиками. Его называют «Оплот крайнего фонаря». Тот, кто днем там бывает, видит только большой серый камень, а за ним – крутой обрыв до самого Оленьего рва. Почитайте за счастье, Пернат, что вы не сделали шага дальше: бьюсь об заклад, вы скатились бы вниз и все кости переломали. Под тем камнем, говорят, зарыт несметный клад. Камень этот заложил тут будто бы орден «азиатских братьев», основателей Праги; тут должны были построить дом, где под конец времен будет жить человек – вернее, андрогин, полумуж-полужена. На гербе у него будет красоваться заяц – кстати, заяц ведь символ Осириса… отсюда, наверное, и произошел образ пасхального кролика. Говорят, что Мафусаил лично охраняет это место, пока не придет время, чтобы Сатана не оплодотворил камня и не произвел от него сына, так называемого Армилуса[46]. Вы еще об этом Армилусе не слышали… а старые раввины ведают даже то, какой у него будет облик, когда гад явится на свет. Будут у него рыжие волосы, собранные сзади в косицу… два затылка, глаза – как два кривых серпа… и еще длинные, до самых пят, руки…

– Этакого франта стоит изобразить, – буркнул Врисландер и стал искать карандаш.

– Итак, Пернат, – закончил Прокоп, – когда вас постигнет счастье стать Андрогином и en passant[47] найти заветное сокровище, не забывайте: я всегда был вашим лучшим другом!

Мне было не до шуток, и на душе у меня скребли кошки. Цвах это точно заметил – и, хоть и не знал причины моего сплина, решил приободрить:

– Не странно ли, что Афанасию явилось видение точно в том месте, о котором твердит молва? Даже оторопь берет! Мимо такого совпадения нельзя пройти равнодушно, если ты хоть сколько-нибудь веришь в тонкие чувства и скрытый мир. Что ни говорите, а я думаю: любопытно все это, дух захватывает! Эх, Пернат, завидую вам по-доброму!..

Врисландер и Прокоп приняли серьезный вид и своего слова не добавили.

– А вы что думаете, Евлалия? – спросил Цвах, обернувшись к официантке с вязаньем. Пожилая женщина почесала в затылке спицей, вздохнула, покраснела и протараторила:

– Вы бы уже шли домой, паскудник!

– Какая дико напряженная атмосфера царила сегодня весь день, – заметил Врисландер, когда стих наш взрыв хохота. – Я ни разу даже не взялся за кисть, ни штришка не нарисовал. И почему-то у меня из головы не выходила Розина: помните, как она тогда танцевала во фраке?

– А она снова нашлась? – спросил я.

– Ага, «нашлась»! Наши шойхеты[48] нравов выхлопотали для крошки солидное деловое предложение: надо думать, у «Лойсичека» она бросилась в глаза господину комиссару. Во всяком случае, теперь она не просто шлендрает, а усердно работает и способствует притоку мужчин с деньгами в гетто. Сделалась отвратительной ловкачкой за такой короткий срок…

– Подумайте только, что женщина делает из мужчины, если он влюбится в нее, – уму непостижимо, – добавил Цвах. – Чтобы достать денег и иметь возможность бывать у нее, бедный мальчик Яромир устроился вольным художником. Ходит ныне по кабакам, малюет шаржи на посетителей, ежели те не против… говорят, даже получается!

Прокоп не разобрал и половины последних слов, потому брякнул невпопад:

– У вас с ней получается, значит? Разве Розина так уж подешевела? И как эта рыжая в плане обогревания старых мослов, а, Цвах? Как у нее щель – тесна ли еще, или уже успела подразработаться?.. Дайте, что ли, рекомендацию…

Тут официантка прямо-таки взвилась и негодующе улепетнула из зала.

– Старая вешалка! Уж кому-кому, но не ей монашку из себя корчить! По молодости-то, небось, сама… – сварливо прокомментировал ее уход Прокоп.

– Что вы к ней придираетесь? Да и вообще: у нее, вижу, просто закончилась пряжа, – осадил пошлеца Цвах.

Хозяин принес еще грога, и беседа постепенно приняла очень фривольный характер. Это взбаламутило мою кровь, и без того лихорадочно кипевшую. Я противился искусу, но чем больше сосредоточивался и думал об Ангелине, тем навязчивее все это лезло в уши.

Туман слегка поредел и зябко кололся, точно тонкими ледяными иглами. Но названий улиц прочесть было все еще невозможно, и я в очередной раз заплутал. Я перешел дорогу и нацелился завернуть за угол, как вдруг меня кто-то окликнул:

– Герр Пернат! Герр Пернат!

Я поднял голову, оглянулся. Никого…

Вдруг прямо передо мной открылась какая-то дверь. Над ней качался маленький, весь какой-то стыдливый красный фонарик. В проеме застыла фигура в светлых одеждах.

– Герр Пернат! Герр Пернат! – воззвала она.

Я с удивлением приблизился. Вокруг моей шеи обвились теплые женские руки, и при слабом свете я понял, что ко мне всем телом, нежно и многообещающе, льнет Розина.

Я проснулся поздно. Спал я тяжело, без сновидений, будто впав в летаргию.

Старая служанка или вовсе не приходила, или забыла протопить печку.

На мебели лежал слой пыли; пыль свалялась в шарики по углам комнаты.

День, едва начавшись, показался серым и недоброжелательным ко мне.

Дрожа от холода, я ходил по комнате взад-вперед.

Отвратительный запах перегара висел в воздухе. Вся моя одежда провоняла куревом.

Я распахнул окно – и снова закрыл: холодный, сырой воздух улицы был невыносим.

На крышах неподвижно сидели нахохлившиеся голуби. Куда ни обрати взгляд, всюду – постыло, безнадежно. И во мне самом все – разбито, разорвано.

Даже мое любимое кресло – и то протерлось, отовсюду торчит набивка. Надо позвать человека из мебельной мастерской… а хотя нужно ли? Пускай уж. Все одно – прах!

И до чего же безвкусные тряпки закрывают окна… может, свить из них веревку да и вздернуться к чертям? Больше не будут маячить у меня перед глазами все эти безобразные вещи. Придет конец мучительному, непролазному горю – раз и навсегда.

Да! Это самый разумный шаг.

Покончить со всем. Сегодня же.

И лучше – сейчас, с утра пораньше. Даже завтракать не стану. Какая гадость – лишать себя жизни с полным желудком, лежать в сырой земле с непереваренной, гниющей пищей в брюхе. Впрочем, это – дело десятое, а главное – чтобы никогда не светило больше солнце и не жгло бы душу своим наглым обманом о радостях жизни.

Нет, я не дам себя больше дурачить! Я не буду больше игрушкой в руках коварной, нелепой судьбы, которая то возносит меня, то вновь бросает куда-то – только для того, чтоб я уяснил лишний раз полную тщету всего земного. Я уже и так битком набит этим знанием! А то, что знаю я, – знает и всякий ребенок-несмышленыш, и всякая собака в гетто!

Бедная, несчастная Мириам! Вот бы я мог хоть ей помочь как-нибудь!

Нужно прежде всего принять решение, твердое и окончательное решение, пока вновь не проснется во мне проклятая жажда жизни и не поманит новыми миражами.

Сослужили ли мне все эти вести из иного мира сколько-нибудь добрую службу?

Нет! Толку от них – никакого.

Уже достаточно и того, что я все время хожу по зачарованному кругу, отягощенный множащимися горестными соблазнами. Тут только одно может помочь…

Я прикинул, сколько денег у меня осталось на счету. Не очень-то много. Но средства эти – последняя ценность, закрепленная за моей ничтожной жизнью. Только они у меня и остались, да еще горсть драгоценных камней в шкатулке. Все это я сложу вместе и передам Мириам. Хотя бы на пару лет бедную девушку оставят заботы о завтрашнем дне. Я напишу письмо и Гиллелю: расскажу о терзавшем ее уповании на чудо. Отец сможет ей помочь. У него всегда найдется добрый совет.

Я пересыпал камни из шкатулки в карман и взглянул на часы. Если без отлагательств пойти в банк – за час можно со всем управиться.

Можно еще купить букет алых роз Ангелине.

Я весь содрогнулся. Отголосок страсти пронзил меня. Эх, еще бы денек пожить. Всего один день. А потом что? Снова в омут неприкаянности? Нет, и минута здесь – промедление сверх положенного! Я злорадно посмеялся над собственной слабостью, празднуя победу.

Я огляделся по сторонам. Может, еще какие-нибудь дела требуют завершения?

На глаза попался штихель. Я сунул его в карман.

Выброшу на улице. Давно уже планировал это сделать.

Инструмент был мне ненавистен. Из-за него я чуть не стал убийцей.

Стук в дверь… кто там опять ко мне?

Старьевщик – вот же неймется ему!

– Я на минутку, герр Пернатх, – пробормотал он в отчаянии, когда я известил его, что очень спешу. – На одну только минутошку… на пару словешек… – По лицу еврея градом катился пот. Он весь дрожал от волнения. – Можем поговориц наедине, герр Пернатх? Мне бы не хотелоц, чтобы опять пришел этот… Гиллель. Заприте-ка лучше дверь или давайце пойдем вон в ту комнацку. – Уже привычным порывистым жестом он увлек меня за собой. Зорко оглядевшись вокруг, старик прошептал хриплым голосом:

– Знаеце, я тут думал за наш прошлый разговор… это нам все ни к чему. Зачем нам этих проблем? Было – и прошло.

Я старался прочесть у него в глазах правду. Он выдержал мой взгляд и судорожно уцепился рукой за спинку кресла – такого усилия ему это стоило.

– Я вас услышал, господин Вассертрум. – Я старался быть с ним как можно любезнее. – Жизнь и без того печальна, незачем еще отравлять ее враждой.

– Как боженька молвице, право. – Он вздохнул облегченно, полез в карман – давешние часы с погнутыми крышками заплясали у него в ладони. – А штоб убедилиц вы, что я искренне, – примице в подарок пустяшок. Забесплатно.

– Зачем они мне? Вы уж извините, но… – Тут я вспомнил, что про него рассказала мне Мириам, и осекся. – А впрочем, ладно… давайте.

Кровь вдруг отхлынула от лица Вассертрума.

– Воц! Воц! – зашептал он. – Опяц этот Гиллель, собака…

Притворив дверь между комнатами для его успокоения, я пошел открывать. Но в этот раз пришел не Гиллель: через порог переступил, пошатываясь, студент Харузек. В знак того, что знает, кто у меня, он приложил палец к губам и в то же мгновение, не ожидая, что я скажу, завел тираду:

– Дражайший мастер Пернат! Как же я рад застать вас одного и в добром здравии! – Он вещал, будто актер со сцены; его напыщенные, деланые речи так явно диссонировали с его перекошенным лицом, что мне стало больно и жутко. – Мастер, я никогда не посмел бы явиться к вам как уличный оборванец. Уверен, мою затрапезную персону вы не раз и не два видали на улице… впрочем, что я болтаю – точно видали! Вы не раз даже милостиво подавали мне руку. Знаете, кому я обязан тем, что сегодня смог к вам прийти с отстиранным добела воротником и в опрятном костюме? Одному из благороднейших и, увы, самых непризнанных людей нашего города. К сожалению, многие на его счет заблуждаются – но зато я весь проникаюсь трогательным чувством, как только вспоминаю о нем. Он сам живет очень скромно, при этом – никогда не отказывает в помощи нуждающимся. С давних пор, видя, как он с удрученным видом стоит перед лавкой, я всей душой стремился подойти к нему и молча пожать мозолистую от праведных трудов руку… Несколько дней тому назад он окликнул меня, вручил денег, и так я получил возможность купить в рассрочку костюм. Вы догадались теперь, мастер Пернат, кто был моим благодетелем? Я оглашу это святое имя с гордостью, ибо я один всегда чувствовал: в груди этого человека бьется поистине золотое сердце. Итак – речь о господине Аароне Вассертруме!

Я понял, конечно, что Харузек ломал эту комедию ради старьевщика, слушавшего из-за двери. Но мне было неясно, какую цель он преследовал: едва ли такой грубой лестью выйдет обмануть привыкшего чуять везде подвох старика. По скептическому выражению моего лица Харузек понял, видимо, что у меня на уме, улыбнулся и покачал головой. Его последующие слова должны были, очевидно, доказать, что он отлично знает этого человека – и то, на какую удочку его можно поддеть.

– Да, да! Дражайший Аарон Вассертрум! Как жаль, что я не могу сказать ему лично, какую нечеловеческую благодарность испытываю. Но и вас, мастер, заклинаю: никогда не говорите ему, что я у вас был и чем с вами поделился. Я знаю: людской эгоизм ожесточил его, вселил в его душу глубокое, непреодолимое, но, к сожалению, вполне оправданное недоверие. Я сам учусь на психиатра, но тут и премудрой науки не нужно, чтобы вот просто по-человечески понять: так лучше!.. Благодетель – да пребудет в неведении касательно того, как высоко я ценю его. Признаться во всем – значит поселить сомнения в его бедном сердце, а я этого не хочу. Пусть лучше он считает меня неблагодарным. О, мастер Пернат, – я сам несчастен с детских лет и знаю, каково это: быть одиноким и всеми покинутым! Я даже не знаю имени моего отца. Своей матери я ни разу не смотрел в глаза. Она, очевидно, умерла молодой. – Голос Харузека звучал необычайно таинственно и проникновенно. – Я уверен, она была из тех глубоких и скрытных натур, каковые попросту неспособны такое огромное чувство, как собственная любовь, облечь в слова или как-то передать. Уверен, Аарон Вассертрум – того же поля ягода. Вот, смотрите: у меня при себе вырванный лист из материнского дневника. Я всегда ношу его с собой, у сердца. Здесь сказано: невзирая на уродство отца, она любила его так, как еще никакая другая женщина на земле никого не любила. Но об этом, кажется, она никогда не говорила ему по такой же приблизительно причине, по какой я, например, не могу сказать Вассертруму – хоть разорвись у меня сердце – о всей глубине моей благодарности. Но из дневника я узнал и еще кое-что – ну, правда, скорее догадался, многих слов разобрать невозможно, они смыты слезами: отец мой – да сгинет память о нем на земле и на небе! – отец мой обращался, по-видимому, отвратительно с матерью…

Харузек вдруг оглушительно хрустнул коленями и рухнул на пол со всей мочи – по половицам пробежала дрожь. Я перестал понимать, притворяется он или и впрямь с ума сошел – до того исступленный у него вырвался крик:

– О Ты, Всемогущий, чьего имени человек не дерзает произнести – вот, на коленях я пред Тобой: проклят, проклят, проклят да будет мой отец во веки веков!

Сойдя на последних словах на страшный, жалобный хрип, он смолк, прислушался… и зловещая улыбка тронула его уста.

Я тоже это услышал.

Вассертрум скулил в соседней комнате, как побитая собака.

– Прошу простить, мастер, – продолжал Харузек притворно дрожащим голосом. – Я увлекся… заморочил вам голову… с утра до ночи молюсь о том, чтобы Всевышний даровал моему отцу, кем бы тот ни был, самый горький конец, какой только можно представить.

Я открыл рот, собираясь хоть что-то от себя добавить, но Харузек перехватил слово:

– Теперь, мастер Пернат, я перехожу к моей просьбе. Господин Вассертрум оказывал поддержку одному человеку, которого очень любил, – племяннику, по-видимому. Говорили даже, что это его сын, но едва ли, едва ли: в таком случае у него была бы та же фамилия. Его звали Вассори, доктор Теодор Вассори. Слезы застилают мне глаза, когда вспоминаю о нем! Я был предан ему всей душой, как если бы меня соединяли с ним неразрывные узы любви и родства. – Харузек всхлипнул, как будто не мог от волнения продолжать. – И этот… этот благороднейший человек… покончил с собой! Ужасно! Что подтолкнуло его к этому – я так и не выведал… я слишком поздно подметил изменения в нем… и потом, когда я стоял у смертного одра и лобзал его холодную руку, – я… не стану скрывать, мастер Пернат, разве ж то великий грех – заимствовать у покойного?.. Так вот, я присвоил себе одну розу с груди Вассори и сумел заполучить склянку с тем ядом, что так скоропостижно пресек его цветущую жизнь.

Харузек вынул скляночку и продолжал с дрожью в голосе:

– Все это я оставляю у вас на столе: и увядшую розу, и пузырек. Они служили мне доброй памятью об умершем друге. Как часто, в часы глубокого уныния, когда я сидел один и тосковал по матери, эта склянка тихо утешала меня! Я думал: стоит вымочить платок в ее содержимом, лечь, положить на лицо… и вскорости я безболезненно перенесусь в края, где мой добрый, дорогой Теодор обрел покой и отдых от трудов нашей скорбной юдоли. И я прошу вас, мастер Пернат – я затем и пришел, – примите эти вещи и передайте милому господину Вассертруму. Скажите ему, что получили их от лица, хорошо знавшего доктора Вассори, но попросившего вас о сохранении инкогнито – ну, может, от женщины какой-нибудь… пусть будет – от женщины. Мой благодетель поверит, для него это станет таким же драгоценным напоминанием, как для меня… пусть это станет выражением моей тайной симпатии. Я – бедняк, и это все, что у меня есть, но мне радостно знать: он получит мой дар – и даже знать не будет, что это я их ему препоручил. Ужасно приятно об этом думать… извините, дорогой мастер, за отнятое время – я пойду… заранее – огромное спасибо…

Он крепко пожал мне руку и подмигнул. Я не понял намек, и он шепнул мне что-то едва слышно.

– Подождите, господин Харузек, я провожу вас немного, – повторил я автоматически слова, прочтенные по его губам, и вышел с ним на лестницу.

– Я понимаю, чего вы добивались этим спектаклем… Вы желаете, чтобы Вассертрум принял яд из той склянки. – Я сказал ему это в лицо, когда мы достигли первого этажа.

– Разумеется, – спокойно ответил Харузек.

– И вы думаете, что я приложу к этому руку?

– В этом, поверьте, никакой надобности нет.

– Но ведь вы попросили меня передать эти вещи Вассертруму?

Харузек отрицательно покачал головой.

– Когда вернетесь – увидите, что он уже сам взял их.

– Откуда такая уверенность? – с удивлением спросил я. – Этот стяжатель-старьевщик никогда не наложит на себя руки. Он слишком труслив. Такие, как он, не ходят на поводу у мимолетных импульсов.

– Значит, вы недооцениваете мощь словесного внушения, – серьезным тоном перебил меня Харузек. – Мне было бы нечем крыть, если бы я говорил там, наверху, нормальными человеческими словами. Но я заранее взвесил и отмерил каждое слово. На таких подонков, как Вассертрум, действует лишь самый низкопробный и звонкий пафос. Вы уж поверьте. Я мог бы нарисовать вам, как его физиономию косило при каждом моем слове. Нет такой звенящей пошлости, какая не пробивала бы на слезы чернь, изолгавшуюся до мозга костей! Будь я неправ – все театры мира давно бы уже лежали в руинах. Сентиментальность – один из вернейших симптомов завзятого негодяя. Тысячи нищих могут умирать с голоду – никто не проронит ни слезинки, но достаточно плуту примерить яркие тряпки и закатить со сцены истерику, как все начинают реветь белугой! Быть может, старик Вассертрум и забудет уже завтра то, от чего у него только что болело сердце, – все равно каждое слово, изреченное мной, оживет в его памяти в минуту, когда ему захочется пожалеть себя. В такие минуты великой скорби достаточно малейшего толчка – а о нем-то я и позабочусь, – чтобы самый отъявленный и трусливый из выродков потянулся за ядом. Нужно только, чтобы яд всегда был под рукой… его сынок тоже, наверное, не решился сам, но я помог ему.

– Страшный вы человек, Харузек! – воскликнул я негодующе. – Вам что, совсем не…

Он зажал мне рот рукой и увлек за собой в глубокую нишу в стене.

– Тише! Вот он, идет!

Шаркая и придерживаясь рукой за стену, Аарон Вассертрум спускался по лестнице.

Он прошел мимо нас, никого и ничего не видя.

Харузек торопливо пожал мне руку и шмыгнул следом за ним.

Вернувшись к себе в комнату, я увидел, что роза и пузырек исчезли, а вместо них на столе – часы с погнутыми золотыми крышками.

– Но мне нужно сегодня!.. – настаивал я.

– Сегодня никак не получится, – ответил мне банковский клерк. – Деньги выдадим только через восемь дней – таков срок закрытия счета. И это, поверьте, еще очень хороший срок: бывает, нужно и подольше подождать…

– Вызовите директора! Я… я не могу ждать восемь дней! Я уезжаю! Через час!

– Господин директор занят, – был ответ. – Вы же понимаете: из-за вас банк не имеет права идти на нарушение общепринятых правил…

Какой-то тип со стеклянным глазом, вместе со мной подошедший к клерку, хохотнул.

Восемь долгих дней… Ровно столько предстоит ждать смерти. Как долго. Две эпохи, целая жизнь. Я был так убит горем, что не заметил даже, сколько времени проходил взад и вперед перед входом в какое-то кафе. Наконец, я зашел туда – только чтобы избавиться от противного субъекта со стеклянным глазом. Он пошел за мною следом из банка, не отставал ни на шаг и, когда я оборачивался, делал вид, будто потерял что-то и высматривает это под ногами. На нем был светлый, клетчатый, совсем узкий пиджак и такие же клетчатые брюки, пузырящиеся у колен. Левый ботинок у него щеголял яйцевидной выпуклой заплатой из кожи – казалось, будто под ней на пальце ноги было надето крупное кольцо.

Едва я присел, как он тоже вошел и занял соседний с моим столик. Я уж было решил, что это попрошайка, и полез за своим кошельком, как вдруг мне в глаз угодил отблеск от перстней с бриллиантами, красовавшихся на его шишковатых пальцах шойхета. Час утекал за часом, а я продолжал сидеть, чувствуя, что от внутреннего напряжения непременно сойду с ума. Но куда мне податься? Домой? Или бродить по улицам?

Одна перспектива сквернее другой!

Спертый воздух, действующий на нервы перестук бильярдных шаров, сухой кашель подслеповатого господина, с головой ушедшего в чтение газеты, – звуки еще как-то можно было терпеть; но образы, двоившиеся и троившиеся в настенных зеркалах, – долговязый пехотный лейтенант, то ковыряющий в носу, то приглаживающий усы перед зеркальцем желтыми от табака пальцами, компания одетых в коричневые бархатные куртки противных, потных, суматошных итальянцев в углу за карточным столом – дико визжащих, стучащих по столу кулаками, то и дело смачно плюющих на пол… все это было выше моих сил.

Тихонько подкрались сумерки, и лакей, страдавший плоскостопием, на полусогнутых ногах прошел в угол и потянулся длинным шестом к газовой люстре; убедился, что вышла из строя, – и недовольно покачал головой. Каждый раз, поворачивая голову, я неизменно наталкивался на хищный взор субъекта со стекляшкой в глазнице. Он тотчас же закрывался газетой или опускал свои грязные усы в давным-давно допитую чашку кофе. Котелок свой он нахлобучил на голову до того низко, что уши примялись едва ли не до горизонтального состояния. Казалось, у него и в планах не было оставлять меня в покое.

Потеряв терпение, я расплатился и встал.

Закрывая за собой стеклянную дверь, я почувствовал, что кто-то с другой стороны берется за ручку. Я обернулся: опять этот несносный тип! Закипая от гнева, я повернулся было влево, лицом к гетто, но он быстро подошел и преградил мне дорогу.

– Да вы издеваетесь, – устало протянул я.

– Направо, – отрывисто бросил он.

– Что это еще за приказы? Вы кто?

Он нахально посмотрел на меня.

– Вы Пернат?

– Для вас – герр Пернат, голубчик.

Он довольно хрюкнул и огорошил меня:

– Ну-ну, без выкрутасов! Сейчас пойдете со мной!

– Вы обалдели? Да кто вы вообще такой? – закричал я, не выдержав.

Вместо ответа незнакомец откинул полу пиджака, продемонстрировав потемневший от времени металлический значок, приколотый к подкладке.

Я понял: передо мной был агент тайной полиции. Он меня арестует.

– Так скажите же, бога ради, в чем дело? – взмолился я.

– В свое время узнаете. А теперь – в управление! – ответил он грубо. – Ну, живо!

Я предложил ему взять извозчика.

– Обойдетесь, – заявил он.

Пришлось идти по известному адресу пешком.

В управлении меня привели к двери с табличкой: «АЛОИЗ ОТШИН, ПОЛИЦЕЙСКИЙ СОВЕТНИК».

– Можете войти, – дозволил мне одноглазый субъект.

В комнате друг напротив друга стояли две высокие конторки, а между ними – квартет видавших виды стульев. Со стены помещение гордо обозревал потрет кайзера. Подоконник украшал аквариум с золотыми рыбками.

Скудная обстановка, что и говорить.

Из-под левой конторки выглядывала чья-то искривленная ступня, обутая в толстую войлочную туфлю, прикрытую бахромчатой штаниной серых брюк. Что-то скрипнуло. Кто-то пробормотал несколько слов по-чешски, и из-за правой конторки показался полицейский советник – невысокий господин с седой бородкой. Как я выяснил в скорейшем времени, он обладал курьезной манерой вести разговор: перед тем, как молвить слово, скалил зубы и морщился, будто солнце било ему в этот момент аккурат по глазам. Видок у него при этом делался довольно-таки гнусный.

– Вас зовут Афанасий Пернат, вы… – Он опустил глаза на бумагу, на которой, как я прекрасно видел со своего места, ни строчки написано не было. – Вы – резчик камей?

Войлочная туфля под левой конторкой ожила, отбивая чечетку подле ножки стула.

Послышался суетливый скрип пера.

– Да, я – Пернат, – ответил я, – резчик камей.

– Ну наконец-то, герр Парна… Порна… Пернат! Наконец-то! – Полицейский стал вдруг необыкновенно любезен, будто получил особенно отрадное известие. – Значит, так, герр Пернат… поведайте-ка мне, чем вы целыми днями занимаетесь?

– Едва ли это вашего ума дело, герр Отшин, – ответил я холодно.

Он прищурил глаза, выждал немного и выпалил неожиданно:

– Давно ли фрау Ангелина изменяет мужу с доктором Савиоли?

Я был почему-то готов к такому вопросу и даже бровью не повел. Он ловко пытался путем сбивчивых и повторяющихся из раза в раз вопросов уличить меня в противоречиях, но я, как ни трепетало у меня сердце от возмущения, не выдал себя и стоял на том, что имени Савиоли никогда не слыхал, что с Ангелиной я дружу еще с тех пор, когда был жив мой отец, и что она уже неоднократно заказывала у меня камеи. Несмотря на все, я чувствовал, что полицейский советник чует ложь и потихоньку выходит из себя от невозможности из меня что-нибудь выкрутить. Он на миг задумался, затем привлек меня за лацкан пиджака поближе к себе, предостерегающе указал пухлым пальцем на левый стол и зашептал на ухо:

– Афанасий! Ваш покойный отец входил в число моих самых доверенных друзей. Вы поймите, я просто хочу вас спасти! Поэтому умоляю, расскажите все, что вам известно об Ангелине и Савиоли. Все, без утайки!

– От чего вы хотите меня спасти? – парировал я, делая вид, что не понимаю его слов.

Войлочная туфля с досадой опустилась на пол. Полицейский советник побагровел от злости, задрал верхнюю губу, весь подобрался. Эта манера до дрожи напомнила мне то, как разговор вел Вассертрум. Над конторкой показалось козлобородое лицо протоколиста.

Вдруг полицейский советник во все горло рявкнул:

– Убийца!

Я приподнял бровь в недоумении.

Козлобородый снова с недовольным видом нырнул за свою конторку.

Полицейский советник тоже, по-видимому, не ожидал от меня такого хладнокровия, но постарался скрыть конфуз: придвинул стул и велел мне сесть.

– Значит, отказываетесь, герр Пернат, сообщить мне запрашиваемые сведения?

– Мне, к сожалению, нечего вам сообщить, герр советник. Уж точно – ничего, что вам могло бы быть интересно. Во-первых, я никакого Савиоли не знаю. Во-вторых, я убежден, что все слухи об измене фрау Ангелины мужу – гнусный поклеп.

– Вы готовы это подтвердить под присягой?

У меня захватило дух.

– Разумеется. Хоть сейчас.

– Гм-м-м… ну что ж, хорошо.

Мы оба надолго умолкли. Полицейский советник, похоже, о чем-то размышлял. Когда он снова поднял глаза, на его физиономии проступила напускная скорбь. Мне вспомнился невольно драматический номер Харузека, когда он заговорил слезным голосом:

– Мне же вы можете сказать, Афанасий! Мне, старому другу вашего батюшки… я ведь вас на вот этих руках носил! – Тут я чуть не расхохотался: у нас едва ли набралось бы лет десять разницы в возрасте. – Не правда ли, это была всего лишь самооборона?

Козлобородый писарь в который раз высунулся из-за конторки.

– Какая еще самооборона? – спросил я, недоумевая. – Против кого?

– Против Цотмана! – прямо мне в лицо выпалил советник.

Сказанное поразило меня, как удар ножа.

Цотман! Цотман! Часы! Фамилия Цотман выгравирована у них на крышке!

Я почувствовал, как вся кровь прилила куда-то к глазам. Мерзкий Вассертрум подарил мне те часы, дабы навлечь на меня подозрение в убийстве!

Полицейский советник перестал притворяться добрячком: оскалился и сощурился.

– Так, стало быть, вы сознаетесь в убийстве, Пернат?

– Нет. Вы ошиблись. Послушайте, я все могу объяснить.

– Расскажите все, что знаете о делах фрау Ангелины. Это скостит вам срок, – сразу же перебил меня советник, и я с горечью сообразил, что у него за игра.

– Я могу только повторить еще раз: ее вины тут нет.

Он стиснул зубы и обратился к козлобородому:

– Фиксируй: Пернат сознается в убийстве страхового агента Карла Цотмана.

Меня охватило бешенство.

– Негодяй! – взревел я. – Поклепщик! Да я тебя…

Я уже подхватил стул и почти запустил им в него, как подоспели охранники и надели на меня наручники. Советник раздулся и побагровел: ни дать ни взять томат на щедро удобренной навозом почве.

– А откуда у вас эти ходики? – У него появились вдруг в руках золотые часы с гнутыми крышками. – Признайтесь, вы сняли их с бедного Цотмана, когда он перестал дышать?

Вернув самообладание, я твердо и четко ответил:

– Эти часы подарил мне сегодня утром сбытчик старья Аарон Вассертрум.

Писарь за перегородкой заржал, словно лошадь, услышав мои слова. Его кривая нога, обутая в войлочную туфлю, истерически задергалась в приступе нечестивого веселья.

Шуцман, вооруженный винтовкой, конвоировал меня по ярко освещенным улицам. По обе стороны от закованного в кандалы преступника вились косяки уличной шпаны. Их матери, высовываясь из окон, грозили им скалками и всячески ругались на отпрысков.

Величественное здание суда с надписью на фронтоне: «КАРАЮЩЕЕ ПРАВОСУДИЕ – ОПЛОТ ЗАКОНОПОСЛУШНОГО БЮРГЕРА» я приметил еще издалека. Передо мной распахнули широкие ворота, и я зашел в вестибюль, где почему-то пахло готовящейся едой.

Какой-то заросший дремучей бородой служака при сабле, в форменном мундире и фуражке, но почему-то босой и без брюк – на нем были только подштанники не по росту, подвязанные тесьмой чуть выше синюшных лодыжек, – поднялся с ленцой, нехотя отложив ступку, полную кофейных зерен. Их помолом он, собственно, и занимался, пока не привели меня. Бородач велел мне раздеться; тщательно ощупал мои карманы и, вытряхнув на стол все содержимое, строго спросил, нет ли у меня вшей, блох или еще какой заразы. После моего отрицательного ответа он снял с меня перстни и сказал, что я могу одеться снова.

Меня повели вверх по лестнице и потом – по коридорам, где в оконных нишах стояли тяжелые серые сундуки на замках. Вдоль противоположной стены долгим маршем тянулись стальные двери с засовами и небольшими решетчатыми окошками.

Дорогу нам освещали маленькие газовые рожки.

Тюремный надзиратель исполинского роста, солдафон по виду, но с располагающим к себе честным лицом – первым за все время моего общения с законом, – отпер одну дверь, завел меня в темное помещение наподобие кладовки и запер там. Спертый воздух навалился тут же со всех сторон. Пахло нестиранной одеждой.

Оставшись в полной темноте, я стал на ощупь изучать окружение.

Коленом я тут же ударился о ночной горшок, чуть его не расплескав. Такая теснота царила здесь, что еле выходило развернуться. И все же каким-то чудом здесь умещались две пары привинченных к стенам нар с лежанками из соломы вместо нормальной постели. Проход между ними шириной составлял меньше шага. Зарешеченное квадратное оконце размерами метр на метр, прорезанное высоко в стене, пропускало в карцер тусклый отсвет ночного неба.

Когда глаза мои освоились с темнотой, я увидел, что на трех нарах – четвертые были пусты – сидят люди в серых тюремных робах, почти в идентичных позах: лица спрятаны в ладонях, локти уперты в колени. Блатных разговоров здесь не водили – давящие тишина и духота властвовали над всем.

Я сел на пустые нары и стал чего-то ждать.

Так пролетел час, другой, третий. Заслышав за дверью шаги, я всякий раз вскакивал: вот, вот идут за мной, поволокут сейчас к судебному следователю…

Но всякий раз я обманывался. Всякий раз шаги глохли в дальнем конце коридора.

Арестанты, кряхтя, стряхнули оцепенение и разлеглись по койкам навзничь.

– Нельзя ли открыть окно наверху? – громко спросил я и испугался своего же голоса. Ворот я давно уже рассупонил; мне казалось, что я здесь вскоре задохнусь.

– Дохлый номер, – проворчал один из узников.

Я все-таки стал шарить по стене: нащупал полку, пару кружек с водой, груду корок сухого хлеба. Не без труда взобравшись на полку, я вцепился в стальные прутья на окне и прижался к ним лицом, надеясь на самую скромную дозу свежего воздуха. Так я стоял до тех пор, пока не дали слабину колени. Перед моими глазами клубился однообразный серо-буро-черный ночной смог.

Холодная решетка покрылась росой. Скоро, наверное, полночь.

Позади меня слышался храп. Не спал только один арестант: все время ворочался на своем сене и временами еле слышно стонал.

Когда уже настанет утро?

Наконец-то часы бьют! Один удар, второй, третий… Хвала Всевышнему, несколько часов потерпеть, и начнет светать. Но часы били дальше: четвертый удар, пятый? Шестой, седьмой!..

Я насчитал одиннадцать.

Одиннадцать часов – то есть миновал всего час с поры, как я последний раз их слышал.

Картина плачевного моего положения начала складываться в голове сама собой. Итак, Вассертрум сбагрил мне часы пропавшего Цотмана, чтобы меня заподозрили в убийстве. Выходит, он сам «масона» и прикончил – больше некому; да и каким бы другим путем к нему в руки попала такая улика? Если бы он наткнулся случайно на труп и его обобрал, то, надо полагать, заявил бы права и на ту тысячу флоринов официального вознаграждения за сведения об исчезнувшем. Но тело не обнаружено и поныне: пока меня вели сюда, мой взгляд то и дело цеплялся за расклеенные по стенам и столбам объявления.

Что донос на меня нарисовал старьевщик – дело очевидное. Ясно и то, что он заодно с этим полицейским советником: иначе с какой стати этот выползень столь пристрастно, всеми правдами и неправдами пытался вызнать у меня что-либо о докторе Савиоли?

С другой стороны, из этого же следовало, что Вассертрум пока еще не добрался до писем Ангелины. Впрочем… впрочем… тут меня осенило, и интрига коварного жида стала ясна как божий день – события сразу после моего ареста с такой отчетливостью предстали предо мной, что с тем же успехом я мог выступить реальным очевидцем. Да-да, разумеется, именно так оно и было! Первым делом в надежде заполучить хоть какие-нибудь улики они нагрянули ко мне с обыском. И тогда, перерывая вместе с этими продажными крысами из участка мою каморку, старьевщик, конечно же, тайком прихватил с собой мою шкатулку – где, как он подозревал, хранились нужные ему доказательства. Да только открыть ее без ключа – задача серьезная. А ключ я всегда ношу при себе!

Может, прямо сейчас Вассертрум взламывает ее у себя в логове…

Я отчетливо видел, как он своими грязными лапами роется в письмах Ангелины, и в безумном отчаянии затряс оконную решетку. О, если бы я мог послать весточку Харузеку, чтобы он хотя бы успел предупредить доктора Савиоли!

Мгновение я цеплялся за призрачную надежду, что слухи о моем аресте уже обежали еврейское гетто, а значит, дело теперь только за Харузеком. Уж на него положиться можно, он для меня – что ангел-хранитель. Мстительной выдумке студента Вассертруму решительно нечего противопоставить; стоит ему прямо покуситься на Савиоли – и карающий капкан тут же схлопнется на нем. Так пообещал мне сам Харузек.

Но что, если его правосудие свершится слишком поздно?

Тогда Ангелине, очевидно, конец…

Я до крови кусал себе губы и рвал на темени волосы, горюя, что сразу не сжег письма. Я поклялся уничтожить Вассертрума сразу, как только выйду опять на свободу. Покончу ли я с собой, или меня отведут на эшафот и вздернут – велика ли разница! Я ни минуты не сомневался, что следователь поверит мне, если я последовательно изложу ему всю историю с часами и упомяну о прямых угрозах Вассертрума. Я завтра же непременно буду свободен, а следователь велит арестовать вероломного еврея по подозрению в убийстве.

Я считал часы и молил Бога, чтобы они проходили скорее, глядя во мрак за окном.

Начало наконец светать: сперва неясным темным пятном, потом все более отчетливо обрисовался в тумане громадный медный круг – циферблат часов на старинной башне.

Но на них больше не было стрелок!..

Очередное мучительное наваждение!

Из забытья я вышел в пять часов. Проснулись и сокамерники: они приняли сидячее положение и сквозь зевоту заговорили друг с другом по-чешски. Один голос мне почудился знакомым. Я обернулся, слез с полки – и увидел рябого Лойзу. Парень удивленно уставился на меня с нар напротив.

Два других моих сокамерника поначалу держались нахально. Они оглядывали меня, вовсе не скрывая презрительной насмешки.

– Ваше благородие… не то растратчик, не то махинатор… – молвил вполголоса один. Другой что-то пренебрежительно прошипел, порылся в соломе, достал черную клеенку и расстелил на полу. Плеснул на нее воды из кружки, встал на колени, посмотрелся в лужу как в зеркало – и влажноватыми пальцами зачесал на залихватский лад волосы. Аккуратно стряхнув с клеенки воду, он сложил ее и убрал назад под койку. Второй так и остался сидеть нечесаным.

– Пан Пернат, пан Пернат, – монотонно бормотал Лойза, широко раскрыв глаза, как будто увидел перед собой призрак.

– Судари, я смотрю, заочно знакомы, – заметил нечесаный, всячески напирая на свой сочный чешский акцент, после чего отвесил мне шутливый поклон. – Дозвольте назваться: по фамилии – Фоссатка, по имени – Шварц. Схвачен за поджигательство, – добавил он, явно по такому поводу хорохорясь.

Франт сплюнул на пол, желчно взглянул на меня, ткнул себе пальцем в грудь и бросил:

– Взломщик.

Я промолчал в ответ.

– Ну а вы, пан, за что преследуемы? – спросил Фоссатка наконец.

– За убийство с целью ограбления, – ответил я спокойно.

Сокамерники переглянулись недоуменно, а потом, отбросив былую шутливость, в унисон уважительно присвистнули и протянули, показав мне ладони:

– Да, вот это, конечно, дело… высокий класс…

– А вас, Лойза, тоже считают замешанным в деле Цотмана? – спросил я рябого, более не интересуясь реакцией чехов на свою скромную персону.

– Да уж давно, – прохрипел он. – Пан, а скажите… не знаете ли…

– Что знаю – тем поделюсь, дружище, – заверил я сочувственно.

– Простите, пан, простите: не знаете ли вы, что с Розиной? Она дома?..

Мне вдруг стало ужасно жаль его. Парень смотрел на меня заплаканными глазами и в отчаянии заламывал руки.

– Она вполне устроилась, – малодушно солгал я. – Вроде как официанткой ее взяли в «Старика Унгельта»…

Лойза облегченно выдохнул.

Бесцельно прошли еще несколько часов. Я витал в своих думах, Фоссатка с франтом травили однообразные анекдоты. Вдруг клацнул засов: надзиратель заглянул в камеру, дал мне молчаливый знак. Я встал и на дрожащих от волнения ногах пошел за ним. Весь путь до следователя состоял из коридоров и лестниц, лестниц и коридоров – впору было счесть, что мы вышагиваем по граням огромного бетонного куба, вертящегося в пространстве, и никогда не достигнем логического конца пути, ибо таковой просто не предусмотрен. Но вот показалась дверь – на белой кафельной табличке читались слова:

КАРЛ ФРАЙГЕР ФОН ЛЕЙЗЕТРЕТЕР судебный дознаватель

– Как думаете, могут меня уже сегодня отпустить? – робко спросил я надзирателя.

– Зайдите и узнайте, – ответил он мне с жутковатой улыбкой, и я содрогнулся.

За дверью меня ждал очередной сурово обставленный кабинет с парой конторок. В одной из них хозяйствовал пожилой высокий господин с седыми бакенбардами, то и дело водящий языком по мясистым воспаленным губам. Черный сюртук не сходился у него на животе, а сапоги жалобно скрипели, стоило ему перенести вес на пятки.

– Вы – герр Пернат? – бросил он.

– Да.

– Резчик камей?

– Так точно.

– Из семидесятой камеры?

– Верно.

– По подозрению в убийстве Цотмана?

– Позвольте, герр дознаватель…

– По подозрению в убийстве Цотмана?

– Похоже, что так. Но…

– Сознаетесь?

– Я никого не убивал. Мне не в чем сознаться.

– Значит, не сознаетесь.

– Нет.

– Подлежите предварительному заключению на время следствия по вашему делу. Есть вопросы?

– Нет, но…

– Надзиратель, уведите подследственного.

– …выслушайте меня, герр дознаватель, мне совершенно необходимо сегодня попасть домой. Меня ждут исключительно важные, не терпящие отлагательства дела…

Из-за второй конторки послышалось ехидное козлиное блеянье.

Дознаватель осклабился.

– Надзиратель, уведите подследственного, – повторил он.

Проходил день за днем, счет пошел на недели, а я все еще томился в неволе.

Каждый день в двенадцать часов нам позволяли выходить на прогулку и сорок минут кружить вместе с другими подозреваемыми и осужденными по мокрому двору тюрьмы.

Разговаривать между собой запрещалось.

Посреди плаца возвышалось голое усохшее дерево. Кто-то когда-то довольно искусно и детально вырезал на морщинистом стволе образ Пречистой Девы. Вдоль тюремных стен росли чахлые кусты бирючины с почти черными от копоти листьями.

И со всех сторон – зарешеченные окна камер, откуда иногда выглядывали серые лица с бескровными губами.

Впоследствии все возвращались в привычные казематы – к хлебу, воде и баланде на бараньем жиру. В воскресенье руководство разорялось на кислую чечевичную похлебку.

Меня еще раз водили на допрос: интересовались, имеются ли свидетели, способные подтвердить факт передачи мне Вассертрумом злополучных часов.

– Да, господин Шемай Гиллель… то есть… нет – я вспомнил, что он тогда не заходил. Но вот Харузек… а, хотя нет, он тоже при всем этом не присутствовал…

– Это что же, получается, ни одного свидетеля?

– Выходит, ни одного, герр дознаватель.

Снова гадкое хихиканье из-за перегородки – и снова приказ:

– Уведите подследственного в камеру!

Моя тревога за Ангелину уступила место тупой апатии. Тревожиться за ее судьбу уже не имело смысла: или план мести Вассертрума успешно воплощен в жизнь, или Харузек успел вмешаться – так убеждал я себя.

Зато мысли о Мириам доводили меня чуть ли не до безумия. Я представлял себе, как она ежесекундно ждет повторения чуда, как каждое утро на рассвете выбегает на улицу вслед за булочником и трясущимися руками ощупывает хлеб, как, возможно, страдает от страха за меня…

Бывало, я просыпался среди ночи, карабкался на полку и, вглядываясь в медное лицо часов на башне, страстно желал, чтобы мои мысли как-нибудь дошли до сведения Гиллеля: он должен помочь Мириам, освободить ее от мучений ожидания чуда. Потом я снова падал на свое соломенное ложе и затаивал дыхание так, что грудь моя почти разрывалась. Я стремился вызвать образ моего двойника – и послать его к ней с утешительной вестью. И однажды он появился-таки у моей постели с зеркальной надписью «ХАБРАТ ЗЕРЕ АУР БОКЕР» на груди. Я чуть не вскрикнул от радости – и в следующий же миг он провалился сквозь землю, канул. Я так и не успел поручить ему найти Мириам.

Никаких известий от моих друзей не было.

– Арестантам не запрещено посылать письма? – спросил я товарищей по камере.

Никто не знал. Они никогда не получали писем, да и некому было им писать.

Караульный обещал мне по возможности изучить вопрос.

Ни ножниц, ни расчесок здесь не выдавали, так что ногти мои, которые приходилось грызть, потрескались и огрубели, а на голове торчал колтун грязных, нечесаных волос, ведь даже воды для умывания нам не давали. Время тянулось в сером, страшном однообразии – ходило по кругу, точно пыточный инструмент для колесования.

Порой какой-нибудь арестант вскакивал и часами носился взад-вперед, как загнанный зверь, но потом снова беспомощно растягивался на нарах и продолжал с отрешенным видом ждать, ждать, ждать… Никто не обращал на такое внимания: все привыкли.

Под вечер постельные клопы в изобилии выползали на стены, заставляя меня гадать, почему привратник с шашкой и в подштанниках допытывался, нет ли на мне какого-нибудь паразита. Может, здесь боятся, что клопы разных популяций скрестятся и породят совсем уж неизводимую погань?

По средам утром показывалась обычно фигура тюремного врача, доктора Розенблата – свинорылого, в шляпе с большими полями и в широких брюках. Он осведомлялся, все ли пребывают в добром здравии. Когда кто-нибудь жаловался – безразлично, на что, – он всегда прописывал цинковую мазь для втирания. Однажды явился вместе с ним председатель суда, высокий, раздушенный представитель «высшего общества» с печатью всех отвратительных пороков на лице. Он дознавался, все ли в порядке, «не вздернулся ли кто-нибудь», как метко пошутил мой сокамерник-франт, упорно продолжавший причесываться при помощи воды и черной клеенки.

Я подошел было к нему с вопросом, но он, обернувшись через плечо, бросил что-то караульному и наставил на меня револьвер.

– Чего этот фраер хочет? – гнусаво закричал он.

Я вежливо спросил, нет ли для меня писем. Вместо ответа я получил кулаком в грудь от доктора Розенблата, который вслед за выпадом немедленно отскочил. За ним отскочил и председатель, язвительно бросив мне через окошечко:

– Лучше бы уже в убийстве сознался, паскуда! А то ни одного письма больше в жизни своей не получишь!..

Я уже давно привык к спертому воздуху и духоте и постоянно чувствовал озноб – даже в самые солнечные часы. Кто-то из арестантов периодически сменялся; вот уж увели франта – а меня это все мало трогало. Неделя прошла – приволокли щипача, второй уж нет – подселили не то фальшивомонетчика, не то укрывателя.

То, что вчера переживалось, сегодня забывалось.

Тревоги за судьбу Мириам делали меня равнодушным ко всем внешним событиям.

Только одно происшествие задело меня, преследовало даже во сне. Я стоял на доске у окна и смотрел на небо. Вдруг я почувствовал, как что-то острое колет меня в бедро. Как оказалось, это штихель пробуравил карман и вывалился за подкладку. Очевидно, он уже давно торчал там, раз его не отняли еще при инспекции на входе.

Я вытащил инструмент и равнодушно бросил на нары.

Когда я затем слез, его уже не было, и я ни на секунду не усомнился, что только рябой Лойза мог взять его. Через несколько дней парня перевели в другую камеру; не полагалось, чтобы два подследственных, обвиняемых в одном преступлении, сидели в одной и той же, – так объяснил мне перевод надзиратель.

От всей души я пожелал бедняге с умом распорядиться моим нечаянным подарком – и, может статься, снова обрести свободу.

На мой вопрос, какой сегодня день – солнце припекало, словно в разгар лета, чахлое дерево в тюремном дворе выпустило несколько почек, – смотритель сначала помолчал, а потом шепотом сообщил, что уже пятнадцатое мая. Он, собственно, не имел права этого делать, потому что разговаривать с арестантами строго запрещено – особенно с теми, кто еще не составил признание. Ни к чему таким людям ориентироваться во времени.

Выходит, я отсидел в тюрьме полные три месяца, не зная, что делается за ее стенами.

С наступлением вечера сквозь зарешеченное окошко, открытое ради проветривания, пробивались тихие звуки фортепиано. Это играла дочка караульного, как просветил меня один из арестантов.

Дни и ночи я грезил о Мириам.

Как ей живется?

Порой утешительная иллюзия, будто мои мысли долетают до нее, витают вокруг ее кровати, пока она спит, и нежно касаются краями ее лба, проливала бальзам на мою душу.

А потом опять, в моменты беспросветной безнадежности, когда моих сокамерников одного за другим отводили на допросы, а обо мне будто забыли, меня душил тупой страх: может, она уже давно мертва.

Я повадился гадать на выдернутых из лежанки клочках соломы: живая – неживая, нездоровая – здоровая. Практически каждый раз судьба ей выпадала неблагоприятная. Я старался проникнуть в будущее, пытался вроде бы посторонними вопросами перехитрить свою душу, скрывавшую от меня его тайну: наступит ли день, когда я снова стану веселым и смогу хотя бы посмеяться от души?.. На такие вопросы соломенный оракул всегда давал утвердительный ответ, и я целый час чувствовал себя радостным и счастливым.

Как незаметно прорастает и распускается цветок, так украдкой просыпалась во мне непостижимая, глубокая любовь к Мириам. У меня никак не укладывалось в голове, как я, столько времени проводя с ней в долгих разговорах, не сумел этого понять еще тогда.

В такие моменты трепетное желание, чтобы и она, думая обо мне, испытывала то же самое, почти перерастало в полнейшую уверенность. И когда из тюремного коридора доносились звуки шагов, я трепетал от испуга, что это, возможно, идут отпускать меня на свободу, а тогда моя мечта могла бы разбиться вдребезги о безжалостную действительность внешнего мира.

Мой слух от долгого заточения заострился, я различал даже самые тихие шорохи.

Каждый раз с наступлением темноты я улавливал вдали скрип колес экипажа и гадал, кто бы это в нем мог сидеть. Невероятным и странным казалось, что за стенами тюрьмы существуют люди, которым позволено делать что заблагорассудится: они могут свободно ходить, куда душа пожелает, но даже не замечают роскоши свободы. Неужели и я когда-нибудь снова буду радоваться праву бродить по улицам в солнечные дни? Я уже не мог себе это нормально представить…

День, когда я держал в объятиях Ангелину, казался теперь далеким, как иная жизнь. Я вспоминал о нем с тихой грустью. Такая грусть наплывает порой, когда открываешь книгу, а там, меж страниц, – усохший цветок.

Возможно, кукольник Цвах до сих пор проводит вечера в обществе Врисландера и Прокопа – в «Старике Унгельте», а то как же. Возможно, старая официантка с вязанием все так же дуется и пыжится на него… Евлалия – кажется, так он к ней обращался…

Да нет, на улице же май – время, когда он путешествует со своим кукольным сундуком по провинциальным селам и городкам, играя на зеленых тропинках рыцаря Блаубарта…

Я сидел в камере. Шварца Фоссатку, моего единственного постоянного сокамерника за последние недели, еще несколько часов назад забрали к следователю.

Удивительно долго продолжался на этот раз допрос.

Вдруг задребезжал на дверях железный засов, внутрь ввалился радостный Фоссатка, швырнул на лежанку узелок с одеждой и поспешно принялся переодеваться, с проклятиями сбрасывая тюремную робу на пол.

– Черта лысого сумели они что-то доказать! Поджог! Ага, еще чего! – Он насмешливо оттянул пальцем нижнее веко. – Со мной им тяжело пришлось. Ветер тогда был – вот что я им сказал и на том уперся, как вол… Пусть теперь с того ветра в поле и спрашивают – только сперва отловите… удачной охоты, как говорится! – Он взмахнул руками и отбил пару тактов чечетки на месте, напевая: «Ах жаль, лишь р-р-раз в году ба-ава-ает а-цавяту-ущий месяц ма-а-ай!», потом – нахлобучил на голову шляпу с маленьким синим пером. – А вам, мин герр, думаю, будет небезынтересно узнать: дружок ваш, Лойза, сбежал! Я сейчас как раз об этом узнал. Еще в прошлом месяце, уже и следы остыли – ищи-свищи!

Штихель пригодился, подумал я – и улыбнулся.

– Скоро и к вам судьба станет благосклонной, ваше благородие. – Шварц-поджигатель искренне пожал мне руку. – И вы на свободу выйдете! Как не хватит вам денег, спросите в клубе Лойсичека за Шварца Фоссатку. Там ведь меня любая скотина знает – и поделом ей, скотине этакой! Ну, пока-пока, дражайший герр Пернат! Было приятно с вами знаться!

Он еще стоял в дверях, когда часовой втолкнул в камеру нового арестанта. Я сразу узнал в нем долговязого парня в солдатской фуражке, однажды стоявшего в подворотне на Ганпасгассе, прячась от ливня. Радостная неожиданность! Может, он случайно знает что-нибудь о Гиллеле, Цвахе и остальных?

Я уже хотел было броситься к нему с расспросами, но, к моему удивлению, он с загадочной миной на лице приложил палец к губам, призывая меня молчать. И только когда загремел снаружи засов на дверях и стихло эхо шагов часового в коридоре, новичок ожил.

Мое сердце трепетало от волнения. Чего мне ждать от него? Он меня знает? Что у него за задумка? Первое, что он сделал, – сел на лежак и стянул с ноги левый сапог. Потом вытащил зубами затычку из каблука, вынул из углубления маленькую изогнутую бляшку, оторвал едва приклеенную подошву и с гордым выражением лица подал мне то и другое. Все это происходило молниеносно: новичок никакого внимания не обращал на отчаянные попытки с моей стороны что-нибудь спросить.

– Вот! – сказал он наконец. – Искреннее поздравление от герра Харузека!

Я, признаться, несколько оторопел.

– Вам нужно бляшкой распороть подошву. Как-нибудь ночью или при условии, что вас никто не видит. Внутри есть полость, а в ней – послание от герра Харузека, как я вам и сказал.

Безмерно растроганный, я бросился на шею новичку. Слезы градом катились из моих глаз. Тот ласково отстранил меня и укоризненно сказал:

– Возьмите же себя в руки, мастер Пернат! Времени в обрез. В любой момент может вскрыться, что меня поселили не в ту камеру. Мы с Францеком подменили друг друга на своих местах, так сказать…

По-видимому, я выглядел слишком ошалелым, так как парень продолжил:

– Не беда, что вы ничего не поняли! Вкратце: я здесь – и этого достаточно!

– Но скажите… – забормотал я. – Скажите, господин… господин…

– Вензель, – пришел мне на помощь арестант.

– Так скажите мне, Вензель, как дела у архивариуса Гиллеля и его дочки?

– Сейчас на это нет времени, – нетерпеливо прервал меня парень. – В любой момент меня могут вытолкать отсюда. Я здесь, потому что признался в хищении…

– Так вы из-за меня, чтобы попасть сюда, пошли на грабеж? – спросил я, пораженный до глубины души.

Вензель пренебрежительно покачал головой.

– Если бы я действительно кого-то ограбил, то в жизни не признался в этом. За кого вы меня держите?

Наконец в моей голове медленно стало проясняться: ловкач прибег к хитрости, чтобы передать мне весточку от Харузека.

– Ну-с! Прежде всего, – парень посерьезнел, – я должен вас научить родимчику.

– Чему, простите?..

– Эпилепсии! Смотрите внимательно, мотайте на ус. Сперва надо подкопить слюны… – Он сначала надул, потом втянул щеки, будто полоща рот. – Потом, чтобы повалила пена изо рта, – вот так. – Пена его стараниями и впрямь выступила – правдоподобная до тошноты. – Так, потом выворачиваем пальцы… закатываем глаза… а затем уже – тут самая сложная часть – надобно как следует крикнуть. Ну, как-то так: «ар-р-ргх» – и сразу же упасть. – Он мигом растянулся на полу, молниеносно вскочил и добавил: – Вот он, настоящий родимчик: этому нас в Эшелоне обучил доктор Гилберт, царство ему небесное.

– Небезынтересно, – согласился я. – Но к чему мне вся эта наука?

– Чтобы сбежать поскорее! – объяснил мне Вензель. – Здешний врач Розенблат – это же полный дурень. Человеку голову отпилили, а он все твердит: здоров, здоров. Одну лишь эпилепсию он признает за серьезную болезнь: какой-то суеверный решпект имеет перед нею. Кто умеет разыграть родимчик – тому нетрудно попасть в лазарет. А оттуда дать деру просто! – Он перешел на заговорщический шепоток. – Решетка на окнах больничной палаты давно уж подпилена, держится на честном слове. Это тоже секрет Эшелона! Лишь две ночи за ней должны хорошо следить; на третью ночь не спите, смотрите в оба: как увидите за окном веревку с петлей, осторожно, чтобы никто не проснулся, отогните решетку, проденьте плечи в петлю. Мы вас вытащим, значит, на крышу, а потом опустим по другую сторону улицы – и все, баста!

– Зачем мне бежать из тюрьмы? – робко спросил я. – За мной ведь нет никакой вины.

– Есть вина, нет вины – бежать все-таки необходимо, – ответил Вензель удивленно.

Пришлось призвать на помощь все свое красноречие, чтобы заставить его отказаться от дерзкого плана, выдуманного, как сказал Вензель, «не кем-то, а спецами Эшелона». То, что я отвергал «божий дар» и готов был ждать, пока воля сама ко мне придет, было выше его понимания.

– Во всяком случае, благодарю вас и ваших добрых друзей, – искренне заверил его я, пожимая руку. – Когда пройдут тяжелые для меня времена, я прежде всего докажу вам свою благодарность.

– Да это лишнее, – отмахнулся дружелюбно Вензель. – Пивком проставьтесь – вот и будет благодарочка, а большего-то и не нужно. Герр Харузек нынче – казначей Эшелона. Он рассказывал, какой вы праведный человек. Что ему передать, когда я через несколько дней выйду отсюда?

При этом вопросе я несказанно обрадовался.

– Пожалуйста, попросите его сходить к Гиллелю и передать, что я очень беспокоюсь о здравии его дочери, Мириам. Пусть господин Гиллель получше за ней присмотрит. Вы запомните фамилию? Гиллель?

– Гиррель?

– Нет, Гиллель.

– Геллер?

– Да нет же – Гилл-ель.

Вензель чуть не вывихнул себе язык, пытаясь произнести такое тяжелое для чеха имя, но в конце концов ему это удалось, хотя и намучился он.

– И еще одно: пусть господин Харузек – очень об этом прошу, – пусть он, насколько может, позаботится о даме в беде. Уверяю, он поймет, о ком речь.

– Вы, верно, о барыне, что водила интрижку с немцем… как его там, с врачом Саволи? Ну, там уж все решено: она развелась, забрала ребенка и уехала с этим Саволи.

– Вы уверены в этом? – Мой голос задрожал. Как я ни радовался за Ангелину, все же сердце мое болезненно сжалось. Сколько я испытал из-за нее, и вот… она меня забыла.

Может, поверила, что я действительно убийца Цотмана.

Горечь подступила к горлу.

Вензель с какой-то особой, свойственной всем отверженным чуткостью, мгновенно пробуждающейся в огрубевших душах, лишь только дело коснется любви, казалось, угадал, что творилось у меня на сердце. Он сразу смущенно отвел глаза и промолчал, будто и не слышал моего вопроса.

– Возможно, вам известно, как обстоят дела у дочери господина Гиллеля, фройляйн Мириам? Может, вы знаете ее? – спросил я взволнованно.

– Мириам? Мириам… – Вензель наморщил лоб. – А она часто бывает в «Лойсичеке»?

Я улыбнулся невольно.

– Нет. Думаю, вообще ни разу там не была.

– Тогда – ой. Чего не знаю, о том трепаться не берусь.

Мы помолчали немного.

Я лелеял надежду, что пара слов о ней сыщется в послании Харузека.

– Что сквалыга Вассертрум дуба дал, – снова заговорил Вензель, – про то вы, видать, уже слыхали?

Я в ужасе подскочил.

– Ага, все так, – добавил Вензель и провел ребром ладони по глотке. – Жмурик! Прошу пардону… в отношении этого калеки адекватнее было бы шайслихе… Когда дверь в его складскую сломали – несколько дней у своего барахла не показывался, уж и приворовывать начали, – я, конечно, первый был там… конечно! А он там сидит, в кресле у стола, вся грудь кровью залита, глаза остекленевшие… Я, знаете, хлопец бывалый, но и мне дурно стало от вида. То и дело говорил себе: не теряй головы, Вензель, это ведь всего-навсего мертвый еврей, такие живые – опасней будут. В горле у него торчал странный инструмент такой, вроде как для шлифовки, а в лавке все вверх дном. Грабеж с убийством, конечно!

Штихель пригодился, подумал я ипохолодел от ужаса. Он все-таки нашел свою цель.

– И кто это сделал, я знаю, – продолжал Вензель, понизив голос. – Не кто иной, скажу я вам, как рябой Лойза… Шонька[49] сопливый, а туда же – на мокрое пошел! Ну, такого ведь и не заподозрят, да я за него, если что, похлопочу. Из лавки, наверное, подземным проходом ушел: иначе никак. – Вензель вдруг замолчал, напряженно вслушиваясь, а затем вытянулся на лежаке и зашелся неистовым храпом. Сразу после этого скрежетнул засов. За порожком застыл надзиратель, подозрительно меряя меня взглядом.

Я напустил на себя безразличную мину. Вензель продолжал делать вид, что спит. Ему отвесили несколько пинков, и только тогда, зевая, он поднялся и в сопровождении часового поплелся, шатаясь, прочь из камеры.

Трясущимися пальцами я извлек письмо Харузека, развернул – и прочел:

12 мая

«Мой милый, бедный друг и благодетель!

Недели напролет я ждал, что Вас выпустят, но зря. Перепробовал все, что возможно, чтобы собрать доказательства Вашей невиновности, но ничего не наскреб. Горячо просил следователя ускорить все мероприятия, но тот каждый раз отнекивался: мол, это все не по его ведомству, за такое отвечает прокурор.

Грязные бюрократы!

Лишь час назад я кое-что раздобыл, надеюсь, это поможет: я узнал, что Яромир продал Вассертруму золотые часы, которые нашел после ареста своего брата Лойзы в его постели. В „Лойсичеке“, где, как Вы знаете, разнюхивают детективы, говорят, будто у Вас нашли часы наверняка убитого Цотмана, чей труп, как corpus delicti[50], до сих пор не обнаружили. Остальное я сам сложил вместе: Вассертрум et cetera! Я сразу взялся за Яромира, дал ему 1000 флоринов…»

Тут я опустил руку с письмом, слезы радости замутили мне зрение: только Ангелина могла дать Харузеку такие деньги. Ни Цвах, ни Прокоп, ни Врисландер похвастаться своей состоятельностью не могли. Значит, она не забыла!..

Я вернулся к чтению:

«…и пообещал еще 2000, если он немедленно пойдет со мной в полицию и признается, что нашел часы дома у брата, а потом их продал… Все это может произойти только тогда, когда это письмо через Вензеля будет в пути к Вам. Не хватает времени… но уверяю Вас: это произойдет. Уже сегодня. Головой ручаюсь!

Ни на миг не сомневаюсь, что Лойза и есть убийца и эти часы он забрал у Цотмана.

Если же пойдет что-то не по плану, то и тогда Яромир знает, что делать: во всяком случае, он засвидетельствует, что именно эти часы найдены у Вас. Наберитесь терпения и не отчаивайтесь! День Вашего освобождения уже не за горами!

Но придет ли день, когда мы вновь увидимся?

Не знаю. Боюсь, уже нет… Жизнь моя быстро подходит к концу – приходится быть всегда настороже, чтобы урочный час не застал меня врасплох.

Но знайте: мы увидимся. Если не в этой жизни и не по ту ее сторону, то обязательно в тот день, когда исчезнет время и Господь, как сказано в Библии, извергнет из уст своих всех тех, кто не холоден и не горяч.

Не удивляйтесь моим словам! Я никогда не разговаривал с Вами о таких вещах, а однажды, когда Вы вспомнили о каббале, я обошел эту тему, но… я знаю то, что знаю.

Возможно, Вы понимаете, что я имею в виду. Если нет, то забудьте, прошу, все, что я сказал, сотрите из памяти… Однажды, мучаясь от лихорадки, я вроде как узрел волшебный Знак на Вашей груди… возможно, померещилось. Даже если Вам не под силу понять, о чем я говорю, просто примите на веру: еще с детства мне подсознательно открывались знания, направлявшие меня странным путем. Знания, которые не имели ничего общего с тем, чему обычно учит медицина: может, и сама она, слава богу, еще ничего в этом не соображает и, дай бог, не сообразит. Я никогда не давал вводить себя в заблуждение научному знанию; его высшая цель – украшать „зал ожидания“, вместо того чтобы его сровнять с землей.

Но достаточно об этом. Хочу Вам рассказать, что произошло во время Вашей неволи.

В конце апреля мое внушение начало действовать на Вассертрума. Идя по улице, он постоянно жестикулировал и сам с собой громко говорил. А это – определенный признак возмущения мыслей, готовых ополчиться против своего хозяина и пойти на него штурмом.

Он купил записную книжку и начал делать в ней заметки.

Он вел дневник! Дневник! Смех, да и только! Он – и вел дневник…

Потом он пошел к нотариусу. Внизу, в подвале, я знал, чем он занят наверху. Аарон Вассертрум составлял завещание. Я, правда, не знал, что наследником он избрал меня. Из всех – единственного на земле, кто еще мог бы оправдать факт его существования… Какую же жестокую шутку сыграла со стариком совесть! Может, он смел надеяться, что, став по его милости богатеем, я буду благословлять его после смерти – и тем самым сниму с него проклятие, однажды услышанное из моих уст в Вашем доме?

Мое внушение оказало тройное действие. Ужасно забавно, что он, выходит, все-таки втайне верил в возмездие на том свете – хотя всю свою жизнь отрицал это. Получается, что на всякого мудреца довольно простоты.

С тех пор как Вассертрум вышел из нотариальной конторы, я не спускал с него глаз. По ночам я подслушивал под его запертыми ставнями, потому что конец его истории мог наступить ежесекундно. Я надеялся уловить сквозь толщу стен благодатный хлопок пробки – в момент, когда ее извлекают из бутылочки с ядом.

Возможно, еще час, и дело всей моей жизни свершится.

Но вмешался незваный гость и убил его: заколол штихелем.

О подробностях расспросите лучше Вензеля, мне слишком горько описывать, что там произошло. Называйте это, если хотите, предрассудками, но когда я увидел, что пролилась кровь – вся лавка буквально потонула в ней, – мне показалось, будто его душа выскользнула из моих рук и куда-то улизнула. Что-то во мне – какой-то тонкий, непогрешимый инстинкт – говорит, что совсем неодинаково, умер человек от чужой или собственной руки. Если бы Вассертрум покончил с собой, тогда я счел бы свою миссию выполненной. Сложилось не так – и теперь я чувствую себя попранным, орудием, недостойным руки ангела смерти.

Но я не хочу сопротивляться. Моя ненависть и на тот свет перейдет, я еще свою кровь имею – и ее я могу пролить как мне заблагорассудится, чтобы она преследовала его шаг за шагом в царстве теней. Каждый день с тех пор, как похоронили Вассертрума, я просиживаю на кладбище у его могилы, прислушиваясь к своей душе: как велит она мне поступить. И, сдается мне, я уже знаю, что мне предстоит, – но лучше я все-таки подожду, пока чутье не станет чистым и звенящим, как горный источник. Мы, люди, – существа загрязненные. Нам нередко приходится долго поститься, чтобы понять, о чем шепчет душа.

На прошлой неделе мне официально сообщили в суде, что я – единственный наследник Вассертрума. Не стоит, пожалуй, уверять Вас, господин Пернат, что я и пальцем ни одного крейцера не коснусь. Не дождется он… там… моей поддержки. Все дома, принадлежавшие ему, я продал с аукциона, все вещи, которых он касался, предам огню – а треть денег и драгоценностей после моей смерти отойдет Вам.

Могу представить протест с Вашей стороны… Будьте покойны: эти деньги есть ваша законная собственность, со всеми причитающимися процентами. Я давно уже знал, что мой враг разорил Вашего отца, но лишь теперь могу доказать это документально.

Другую треть разделю между двенадцатью членами Эшелона, которые лично помнят доктора Гилберта. Я искренне хочу, чтобы каждый из них разбогател, став членом высшего общества Праги.

Весь остаток будет в равных долях распределен между семью убийцами-грабителями, которые за отсутствием улик будут оправданы. Этим я отдам должную дань общественному негодованию.

Вот и все. А теперь, дорогой, добрый друг, прощайте и вспоминайте иногда Вашего преданного и благодарного слугу – Иннокентия Харузека.»

Глубоко потрясенный, я отложил письмо. Я не мог даже радоваться известию о своем скором освобождении. Харузек! Несчастная душа! Как брат, какого у меня никогда не было, беспокоился он о моей судьбе – и это все за какие-то сто флоринов, однажды поданных ему. Великий Боже, только бы еще раз пожать этому славному человеку руку!

Но внутренний голос подсказывал: этому уже никогда не бывать.

Я живо представил его себе: лихорадочно блестящие глаза, костлявые плечи, высокий благородный лоб. Кто знает, возможно, все для него сложилось бы иначе, если б увядающей жизни вовремя протянули руку помощи.

Я еще раз перечитал письмо.

Сколько логики было в безумии Харузека! Да и безумен ли он?

Мне стало стыдно, что я, пусть даже на мгновение, допустил о нем такое мнение. Разве намеков недостаточно? Он – такой же, как Гиллель, как Мириам, как я, в конце концов; он – человек, которым владеет собственная душа, проводя через бездонные пропасти и ущелья жизни к заснеженным вершинам земли обетованной. Не был ли он – со всеми направленными на убийство помыслами – чище тех, кто с презрением к другим похвалялся святостью?

Он придерживался заповеди, продиктованной могущественным инстинктом, не думая о вознаграждении ни на этом, ни на том свете. Разве не было то, что он сделал, благостным исполнением долга – в самом глубоком смысле этого слова?

Лихой, дикий, кровожадный… сложная преступная натура с больной фантазией… так легко было представить все эти ярлыки, навешанные толпой – толпой, глядящей ему в душу лишь в свете подслеповатых фонарей; яростной толпой, не способной понять, что подчас ядовитый осенний крокус в тысячи раз прекраснее, чем полезный зеленый лук…

Снова заскрежетал засов, и я услышал, как в камеру втолкнули новичка.

Я даже не обернулся, все еще находясь под впечатлением от прочитанного.

Ни слова об Ангелине или Гиллеле…

Оно и неудивительно: Харузек, очевидно, писал в спешке – это видно из почерка…

Не передадут ли мне еще одно письмо от него? В глубине души я лелеял надежду на следующий день, когда всех выведут на совместную прогулку во двор тюрьмы. Кому-то из Эшелона легче всего было вложить мне в руку записку.

Тихий голос испугал меня, выведя из раздумий.

– Разрешите, господин, представиться? Меня зовут Лапондер. Амадей Лапондер.

Я обернулся. Невысокий, худощавый, еще довольно молодой человек в изысканной одежде, только без шляпы, как и все узники следственной тюрьмы, поклонился мне. Он был гладко выбрит, как актер. Его большие блестящие светло-зеленые глаза миндальной формы имели в себе что-то странное, будто смотрели прямо на меня, но вместе с тем куда-то мимо меня. В них было что-то рассеянное – не от мира сего.

Я пробормотал свое имя, тоже раскланялся и хотел было опять отвернуться, но долго не мог отвести взгляда от этого человека, настолько странное впечатление произвел он на меня закованной в приподнятые уголки его красиво очерченных губ улыбкой. Он чем-то походил на китайскую статую Будды из розового кварца: такая же лишенная морщин кожа, тот же по-девичьи тонкий рисунок носа с подобными крыльям бабочки ноздрями.

Амадей Лапондер, Амадей Лапондер, повторял я про себя. Какое же преступление ты совершил?

– Вы уже были на допросе? – поинтересовался я через некоторое время.

– Только что оттуда. Надеюсь, я еще долго буду беспокоить вас здесь, – любезно ответил господин Лапондер. Бедняга, подумал я, даже не догадывается, что за жизнь ждет здесь арестанта под следствием. Захотелось немного его подготовить:

– После первых тяжелых дней медленно привыкаешь к мертвому штилю времени…

Любезная мина сошла с его лица. Повисла пауза.

– Долго продолжался допрос, господин Лапондер?

Новичок рассеянно усмехнулся.

– Нет. Меня только спросили, признаюсь ли я, и велели подписать протокол.

– И вы подписали признание? – невольно вырвалось у меня.

– Конечно! – Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.

Наверное, ничего серьезного он не совершил, предположил я, если даже не проявляет никаких признаков волнения. Может, вызвал оппонента на дуэль.

– Я, к сожалению, уже очень долго здесь. Иной раз кажется, будто всю жизнь. Желаю вам через такое не проходить, герр Лапондер. Судя по всему, вас скоро отпустят.

– Кто знает, – спокойно ответил мужчина. Слова его прозвучали с какой-то загадочной двусмысленностью.

– Думаете, нет? – улыбнулся я.

Он покачал головой.

– Как это понимать? Что же такого страшного вы учинили? Извините, герр Лапондер: спрашиваю не столько из любопытства, сколько из сострадания…

Какое-то мгновение он поколебался, а потом сказал, даже бровью не поведя:

– Убийство с изнасилованием.

Меня как обухом по голове ударили.

От отвращения и ужаса я и слова не мог произнести.

Лапондер, казалось, это заметил и деликатно отвел в сторону взгляд – ни малейшим движением мышц на невозмутимом лице с застывшей улыбкой не выразив обиды на резкую перемену в моем к нему отношении. Мы больше не обменялись ни одним словом – только молча смотрели друг на друга.

Когда с наступлением темноты я стал готовиться ко сну, Лапондер сразу последовал моему примеру, снял одежду, аккуратно ее развесил, вытянулся на соломенном лежаке – и, судя по глубокому и спокойному дыханию, в тот же миг крепко заснул.

Я всю ночь не мог найти себе покоя. Осознание того, что этот уродец совсем рядом со мной и я вынужден дышать одним воздухом с ним, нагоняло на меня такого отвращения и страха, что все впечатления прошедшего дня – письмо Харузека, последние события – отошли на задний план. Я лег так, чтобы постоянно видеть убийцу, потому что не смог бы выдержать его присутствие за спиной. Камеру призрачно освещала луна, и я хорошо видел Лапондера – незыблемого, будто окаменевшего. В его чертах появилось что-то от мертвеца, и усиливал это впечатление слегка приоткрытый рот.

Прошло несколько часов, и он ни разу не переменил положение тела. Лишь далеко за полночь, когда тонкий лунный лучик упал на его лицо, его будто что-то встревожило. Он зашевелил губами, словно говорил во сне; кажется, повторяя одно и то же раз за разом – от силы пару-тройку слов.

– Пусти меня… пусти меня… – вот что мне слышалось, но едва ли это точно.

Прошло несколько дней. Я не обращал на него ни малейшего внимания. Он тоже ни словом не нарушал молчания. Неукоснительно придерживаясь своей любезной манеры, он мигом подмечал, когда мне требовалось размяться, и, сидя на лежаке, учтиво подбирал под себя ноги, организуя мне свободный проход. Мне то и дело досаждала мысль, что я зря к нему строг – ибо, как говорится, не суди, да не судим будешь, – но при всем разумении не выходило у меня избавиться от отвращения к нему.

Как ни старался я привыкнуть к его присутствию, все было напрасно.

Даже ночью не мог спать – кемарил от силы четверть часа.

Каждый вечер повторялся тот же ритуал: он почтенно ждал, пока я лягу, раздевался сам, щепетильно разглаживал складки на одежде, развешивал ее и так далее и так далее…

Однажды, где-то около двух часов, я взобрался на доску, выглянул в окно – и, глядя на красивую полную луну, чей маслянистый свет стекал по медному лику башенных часов, тоскливо размышлял о судьбе Мириам. Вдруг позади себя я… услышал ее тихий голос.

До этого я чувствовал себя ужасно уставшим, но стоило произойти этому чуду – и мое изнурение как рукой сняло. Я резко обернулся и прислушался.

Прошла минута. Я уже готов был поверить, что мне почудилось, как вдруг – снова. Я не мог толком разобрать слова. Только и слышалось – едва ли точно:

– Спроси меня… спроси меня…

Это, несомненно, был голос Мириам. Дрожа от волнения, я тихонько слез с доски и подошел к лежанке Лапондера. Луна озаряла его лицо; он держал глаза открытыми, но я видел только их белки. Отсутствие мимики на лице свидетельствовало о глубокой фазе сна – лишь губы беспрестанно шевелились.

Оказалось, я не ослышался – именно это он и твердил: «Спроси меня, спроси меня», причем – голосом, невероятно напоминавшим голос Мириам.

– Мириам? Мириам? – невольно воскликнул я, но тотчас приглушил крик, чтобы не разбудить сокамерника. Подождал, пока лицо его опять расслабилось во сне, и тихонько повторил:

– Мириам? Мириам!

С уст Лапондера сорвалось еле слышно, но вполне внятно:

– Да.

Я наклонился ухом к его рту. Через мгновение донесся шепот Мириам – ее голос не мог спутать с другим, – и у меня мороз прошел по коже. Я так жадно вбирал ее слова, что улавливал только общий смысл сказанного. Она говорила о любви ко мне и о неописуемом счастье от того, что мы наконец-то нашли друг друга и теперь ничто не разлучит нас… Она говорила быстро, без пауз, будто боялась, что ее прервут, и не желала тратить лишний миг, не хотела упустить даже секунду. Затем голос стал прерываться, в какой-то момент – вовсе замер…

– Мириам? – позвал я, затаив дыхание и дрожа от страха. – Мириам, ты умерла?

Ответ пришел не сразу – мне пришлось ждать – и прозвучал едва разборчиво:

– Нет… жива… лишь сплю…

И все.

Я изо всех сил прислушивался – напрасно.

Больше ни звука.

От волнения и дрожи во всем теле мне пришлось опереться на край лежанки, лишь бы не упасть прямо на Лапондера. Иллюзия сложилась до того убедительная, что я почти видел перед собой сонную Мириам; пришлось пустить в ход все самоубеждение, чтобы не прильнуть в поцелуе к губам убийцы.

– Енох! Енох! – вдруг услышал я лепет Лапондера, становящийся все отчетливее.

Я сразу узнал и этот голос, его особый тембр.

– Боже, Гиллель?.. Это ты? Слышишь меня?

Новая пауза, а за ней – слабый ответ:

– Да… да… слышу…

– Мириам здорова? Можешь сказать мне?

– Да… могу… знаю, уже давно… не тревожься, Енох… и не страшись!..

– Ты… ты простишь меня?..

– Да… не тревожься, заклинаю тебя.

– Мы скоро увидимся? – Я боялся, что не разберу ответа, потому что уже предыдущая фраза прозвучала чуть слышно, будто не произнес ее Гиллель, а выдохнул.

– Надеюсь… буду ждать тебя… если позволят… потом уйду в страну…

– Куда? В какую страну? – Я чуть ли не лег на Лапондера.

– Край… обетованный.

И на этом сей странный, дикий сеанс завершился.

Сотни мыслей хаотически бурлили в моей голове. Почему он зовет меня Енохом?

– Прощайте… и вспоминайте иногда… – вдруг громко и отчетливо произнес убийца. На этот раз – голосом Харузека, но так, будто сказал это я сам.

Я вспомнил: так написал в конце письма сам студент.

Лицо Лапондера укрыла тьма. Пятно лунного света сползло на край его нар. Четверть часа спустя оно и вовсе покинет камеру.

Я спрашивал его о чем-то снова и снова, но ответа больше не дождался.

Убийца лежал неподвижно с закрытыми глазами, как мертвец. Я беспощадно упрекал себя в том, что все эти дни воспринимал Лапондера только как преступника, не видя в нем человека. После всего, что я только испытал, ясно было: он – сомнамбула, существо, легко подвергающееся влиянию луны. Возможно, и свое страшное преступление совершил он, не будучи в ясном уме. Наверное, так оно и было… Сейчас, когда уже брезжило утро, странная омертвелость его черт исчезла и сменилась выражением блаженной безмятежности. Разве же может так спокойно отдыхать отъявленный душегуб или даже просто человек, на чьей совести – убийство?

Я трепетно ждал минуты, когда он проснется. Знает ли он о том, что с ним было?

Наконец Лапондер открыл глаза. Наткнулся на мой взгляд – и отвернулся. Я тотчас же подошел к нему и взял его за руку.

– Простите меня, господин Лапондер, что я все время был так неприветлив. Все дело в том, что это так необычно, и…

– Не оправдывайтесь, – прервал он меня. – Я прекрасно понимаю, как ужасно – сидеть в одной камере с насильником и убийцей.

– Не говорите об этом, – попросил я. – Сегодня ночью я думал о многом, и я не могу отделаться от мысли, что вы, может быть… – Я не мог подобрать слова.

– Вы думаете, что я болен, – подсказал он мне.

Я кивнул.

– В вас многое об этом говорит. Вы разрешите задать вам один вопрос, герр Лапондер?

– Конечно. Не стесняйтесь.

– Пусть прозвучит это несколько странно, но… что вам сегодня снилось?

Лапондер улыбнулся и склонил голову.

– Увы, мне ничего никогда не снится.

– Но вы… вы разговариваете во сне.

Он посмотрел на меня с удивлением, задумался и потом сказал уверенно:

– Если и разговаривал – то только в ответ на какие-то ваши вопросы.

Я признался, что допрашивал его.

– Я никогда не сплю, вот в чем дело. Я… скорее скитаюсь, – вполголоса изрек он.

– Скитаетесь? Это как понять?

По-видимому, ему не особенно хотелось мне отвечать, и потому я счел своим долгом объяснить причины, заставляющие меня обратиться к нему, и рассказал ему в общих чертах обо всем, что имело место ночью.

– Вы можете быть твердо уверены, – ответил он серьезно, когда я выговорился, – что все, сказанное мной во сне, в точности соответствует действительности. Когда я сказал, что не сплю, а скитаюсь, – я имел в виду, что моя жизнь во сне протекает иначе, чем у условно «нормальных» людей. Не знаю, как назвать это состояние: быть может, отделение духа от тела. Этой ночью, например, я побывал в одной очень странной комнате. Войти в нее можно было только через вделанную в пол ляду.

– Как она выглядела, эта комната? – поспешно спросил я. – Там кто-то был? Или нет?

– Там стояла мебель… но не то чтобы много мебели. На кровати… спала девушка. Как будто мертвая, а рядом с ней бдел мужчина, держа руку у нее над лицом. – Лапондер описал наружность обоих, и сомнений не осталось: то были Гиллель и Мириам. Я едва дышал от волнения:

– Рассказывайте, рассказывайте! Был в той комнате кто-то еще?

– Кто-то еще? Нет, нет. Никого больше. На столе стоял такой курьезный подсвечник – на семь свечей… В общем, потом я спустился по винтовой лестнице…

– Она была разрушена? – перебил я его.

– Нет. Лестница как лестница. Разве что под ней я обнаружил комнату, а в комнате – мужчину в башмаках с серебряными пряжками. Ну и странный же у него был вид – таких я прежде не видел. Лицо смуглое, с желтоватым отливом, глаза раскосые – и сидел он весь согнувшись, будто чего-то дожидаясь. Как будто кто-то должен ему дать приказ, чтобы он двигался и… и жил.

– А книгу – старую, большую книгу – вы там не примечали? – задал я новый вопрос.

Лапондер приложил ладонь ко лбу.

– Книгу, говорите? Да, верно: на полу там лежала раскрытая книга. У нее были такие темные страницы, будто из папируса нарезанные. И еще помню: в середине страницы есть огромная буквица. «Алеф», я полагаю.

– Алеф? Точно ли – не «И»?

– Нет. «Алеф». Это я запомнил хорошо.

Я засомневался в аккуратности его пересказа. Очевидно, во сне Лапондера все образы спутались и переиначились: и Гиллель с Мириам, и Голем, и книга «Иббур», и подпольный ход.

– А давно ли у вас эта способность «скитаться», как вы ее называете? – уточнил я.

– Ну, с двадцать первого года жизни. – Тут он замялся. Ему не хотелось, по-видимому, вскрывать эту тему. Потом вдруг лицо Лапондера исказило почти комичное изумление. Он уставился на мою грудь, как будто что-то на ней увидел. Не среагировав на мое недоумение, он схватил меня за руку и взялся просить, чуть ли не умолять:

– Сегодня последний день, который мне позволено провести с вами – может, через час меня заберут уже отсюда, чтобы объявить смертный приговор, – прошу вас, расскажите мне обо всем поскорее!

Испуганный его словами, я встрял:

– Давайте я пройду по вашему делу свидетелем! Могу поклясться: вы больны! У вас запущенный случай лунатизма. Вас не имеют права казнить, не уточнив ваше психическое состояние. Будьте же рассудительным!

Лапондер только нервно отмахнулся.

– Это все пустое! Поделитесь со мной!

– Но чем? Лучше поговорим о вас, и…

– Я чувствую: на вашу долю выпало множество странных вещей, имеющих к моему случаю непосредственное отношение… вы даже и представить не можете, до чего, в какой мере непосредственное… да не тяните же, прошу вас, рассказывайте! – все умолял он.

Я никак не мог понять, почему моя жизнь интересует его больше, чем его собственное плачевное положение. Но чтобы его успокоить, я рассказал Лапондеру обо всем пережитом за последнее время. Вбирая знания о каждом новом эпизоде, он кивал с таким видом, будто проникал в самую суть дела благодаря мне. Когда я дошел до визита ко мне безголового существа, предлагавшего зерна, он пришел в необычайное оживление.

– Значит, вы ударили его по руке, – рассуждал он вслух. – Никогда бы не подумал, что существует и третий вариант выбора!

– Какой же он третий? Считайте, я просто отказался их принять, да еще и грубо…

– Вы, мягко говоря, не правы, – сообщил Лапондер с улыбкой.

– Может, откроете мне глаза в таком случае?

– Отказавшись от них, вы проследовали бы путем жизни – и тогда не осталось бы при вас ни одного зачатка волшебных сил. А так – они лежат на тверди, у вас под ногами. То есть они все еще при вас и дадут всходы под чутким руководством ваших предков. Тогда-то и пробудятся все те силы, что пока еще только дремлют.

– Моих предков… под чутким руководством? – Я, очевидно, не понимал его.

– Воспринимайте все пережитое с несколько символической точки зрения, – ответил Лапондер. – Круг сиявших голубоватым светом людей – цепь унаследованных «я». Такую за собой влачит каждый смертный. Душа не есть нечто обособленное – это качество для нее обретается постепенно и по завершении процесса превращается в так называемую свободу от смерти, бессмертие. В вас – много разных «я», как в муравейнике – мурашей… в себе вы содержите духовные останки многих тысяч предков. Собственно, это справедливо вообще для всех живых существ. Разве мог бы цыпленок, да еще и в инкубаторе выведенный, сразу плестись на поиски потребной ему пищи, не будь в нем заложен опыт миллионов былых поколений? То, что зовется инстинктом, справедливее величать укоренившейся и в душе, и в теле вековечной памятью предков. О, простите… совсем не хотел прерывать вас.

Я довел свой рассказ до конца, выложив ему все, даже версию Мириам об Андрогине. Когда я замолчал и взглянул на Лапондера, то заметил, что на нем лица нет. По его щекам катились крупные слезы. В смущении я поднялся с места и стал прохаживаться взад-вперед по тесной камере; потом, усевшись напротив, попытался убедить его оповестить судей о своем болезненном психическом состоянии.

– Зря вы так поспешно сознались! – посетовал я, подводя черту.

– Я должен был. Совесть не позволяет лгать, – прошептал он.

– Помилуйте; а где была ваша совесть, когда… Впрочем, ладно… но неужто для вас ложь – более тяжкий грех, чем изнасилование и убийство?

– В общем – может, и нет. Но в моем случае – да, безусловно более тяжкий. Посудите сами: когда дознаватель спросил, признаю ли я себя виновным, у меня хватило духу сказать правду. У меня был выбор: лгать или не лгать. Когда же я сделал то, что сделал – молю, не выпытываете подробностей, там такой ужас, что лучше не бередить память, – я за собой не чувствовал выбора. Понимаете, никакого выбора не было; тем не менее весь этот кошмар содеян мной в ясном уме и твердой памяти. Во мне заговорило что-то такое, чего я в себе никогда не чувствовал и не находил. И это что-то оказалось существенно сильнее. Думаете, будь у меня выбор – я пошел бы на такое? Да я и сейчас руку не поднял бы ни на человека, ни на назойливую мушку… Допустите на минуту, что по закону человек должен был бы убивать и что за неисполнение этого закона грозила бы смертная казнь – ну, как на войне. В ту минуту мне и вынесли бы смертный приговор, отступись я от чужеродной воли. Я не смогу сейчас никого убить, но тогда… тогда все встало с ног на голову.

– Это лишний раз доказывает, что вы были не в себе. Расскажите судьям!

Лапондер отмахнулся:

– Вы заблуждаетесь. Приговор судей справедлив. Как можно отпускать человека вроде меня? Вдруг завтра, или послезавтра, или хоть бы и через десяток лет ужас повторится?

– Вас должны поместить в психиатрическую лечебницу.

– Будь я рехнувшимся – да, справедливо, – смиренно ответил Лапондер. – Но я ведь в здравом уме. Состояние мое, пускай и напоминает помешательство, на деле – полнейший антипод оного, что-то совсем другое. Вы дослушайте – и сразу меня поймете. То, что мне только что рассказано о фантоме без головы, – тоже символ. Хорошо подумав, вы запросто обнаружите к нему ключ. Со мной такое тоже случалось – только я принял зерна. Итак, я шествую по пути смерти! Самое священное для меня – осознание, что каждым моим шагом правит мое духовное начало, и я пойду за ним слепо, доверительно, куда бы ни завела меня эта дорога: на виселицу или на трон, в нищету или к богатству. Я ни капли не сомневался, когда выбор был в моих руках. Потому и не соврал следователю. Помните, что изрек пророк Михей? «Сказано же тебе, человек, что есть добро и чего требует от тебя Господь». Если б я соврал, то наделил бы следствие причиной, возымев право выбора. Совершая убийство, я причины не знал. Просто во мне освободилось следствие давно заложенных во мне забытых причин – а над столь древними рычагами я ни капли не властен. Значит, руки мои чисты. Сделав меня убийцей, духовное начало навлекло на меня наказание, а люди, лишив меня на виселице жизни, ограничат мою судьбу от своих судеб. Так и познаю я свободу!

Я прочувствовал, насколько этот человек свят, и волосы на голове моей встали дыбом от ужасного осознания собственной ограниченности.

– Вы упомянули, что вследствие вмешательства гипнотизера в работу вашего сознания надолго утратили память о юных годах, – продолжил Лапондер. – Такова особая отметина всех тех, кто ужален змием духовного царства. У человека – две жизни, и они растут одна над другой, пока не происходит чудо пробуждения. В нашем с вами случае то, что обычно забирает смерть, отъяла амнезия… или сильнейшая переоценка ценностей. Случилось так, что я – к тому времени мне шел двадцать первый год – проснулся однажды утром совсем другим человеком без видимых на то причин. Ко всему, что до того ценил, я совершенно потерял интерес. Жизнь казалась мне нелепой, как дешевый приключенческий роман про индейцев; она утратила для меня всякую реальность, в то время как сновидения нарастили жир действительности, неопровержимой и актуальной реальности. Понимаете? Явь и сон для меня поменялись местами. С любым человеком, подобравшим ключ, может произойти то же самое. А ключ – это простое осознание во сне своего «я», собственной оболочки, тела. Именно это состояние приоткрывает ширму, разделяющую бодрствование и сновидчество. Поэтому я и называю это скитаниями, а не сновидениями.

– Можно ли в нем, в этом состоянии, обрести лучшую долю… или даже прожить так много жизней, что стать бессмертным? – вдруг осенило меня.

Лапондер снова покачал головой.

– Жажда бессмертия – это соревнование за скипетр в борьбе с нашими внутренними голосами и призраками, а ожидание воцарения собственного «я» – это надежда на приход Мессии, – сказал он. – Призрачный хавел герамим, каббалистический костяной дух – вот кто царь и держатель скипетра. Но если его всенародно короновать – рухнет канал, который согласует ваши ощущения и разум с миром. Как же так вышло, наверняка гадаете вы, что я, вопреки оторванности от мирского, вдруг стал насильником-убийцей? Я скажу: всяк похож на трубочку, где внутри бегают вверх и вниз пузырьки. И у всякого, кто ныне жив, строго говоря, пузырек должен быть только один. Он либо алого оттенка, если человек порочен, либо голубого – если добр, чист. А если несутся два пузырька один за другим, синеватый и красноватый, значит, человек слаб. Мы, укушенные змием, переживаем за одну жизнь все, что выпало целой расе за весь ее век; яркие пузырьки носятся вверх-вниз по трубочке, но только когда лопается последний, мы становимся пророками – замыслом Господним. – Тут Лапондер умолк. Я долго не мог подобрать слов, до того огорошила меня его речь.

– Почему же вы так робко расспрашивали меня о моих переживаниях, если сами явно стоите выше, гораздо выше меня? – спросил я наконец.

– Ошибаетесь, – возразил Лапондер, – это мне до вас далеко. Я спрашивал, потому что чувствовал: у вас имеется ключ, и мне пока еще нельзя им владеть.

– У меня? Ключ?

– Да, у вас. И вы дали его мне. Не сыскать теперь во всем мире человека счастливее…

Из коридора донесся шум, звякнул засов. Лапондер на это не обращал внимания.

– Андрогин был ключом. Теперь я уверен в этом. И уже потому рад, что идут за мной, – потому что скоро буду у цели…

От слез я не различал уже лица Лапондера и лишь услышал в его голосе улыбку.

– Ну что ж, прощайте, господин Пернат, и помните: завтра на виселице висеть будет лишь мое поизносившееся одеяние. Вы открыли мне самое прекрасное – то последнее, чего я еще не знал. Я иду, как на свадьбу… – Лапондер поднялся и последовал за смотрителем. – Это тесно связано с убийством. – Таковы были его последние слова – их я расслышал, но едва ли понял.

Когда после той ночи на небе взошла луна, мне показалось, что я вижу лицо спящего Лапондера – само небо служило ему периной. Вскоре после его ухода со двора стал нестись молоточный стук: там устанавливали виселицу. В отчаянии я зажимал себе уши.

Проходили месяцы, и я наблюдал угасание скудной зелени во дворе. Стены камеры дышали сыростью – и я, в свою очередь, ею невольно дышал.

Всякий раз, когда на прогулке мне попадалось на глаза чахнущее дерево с вырезанным на стволе образом Пречистой Девы, я задумывался о том, насколько глубоко в меня самого втравился образ Лапондера. Он везде находил меня – лик, подобный Будде, гладкокожий и загадочно улыбающийся.

Всего единожды, в сентябре, меня вызвал следователь и стал пытливо спрашивать, с чего это я потребовал у банка выдать деньги срочно, под предлогом отъезда; почему я до своего ареста так беспокоился и хотел спрятать все свои драгоценности. На мой ответ, что я намеревался покончить с собой, за перегородкой снова кто-то насмешливо заблеял.

До сих пор я оставался в камере один, а потому весь уходил в раздумья о Лапондере и тонул в тоске по Мириам и скорби о Харузеке: нутро подсказывало, что студент давно уже умер.

Новичков все-таки в итоге подселили. Вороватые коммивояжеры с побитыми жизнью лицами, обрюзгшие банковские кассиры-присвоители – «обделенные», как их, несомненно, дразнил бы Фоссатка – отравляли мне настроение и воздух. Однажды один из них, брызжа праведным возмущением, рассказывал о недавнем убийстве на половой почве. К счастью, преступника сразу поймали – и долго с ним не церемонились.

– Лапондером звали этого отброса, подлеца! – крикнул парень с разбойничьей рожей, за издевательство над сыном приговоренный к жалкому двухнедельному аресту. – Взяли с поличным да на горяченьком! Девка от него так яростно отбивалась, что опрокинула лампу – и весь ее будуар выгорел дотла… Труп так славно зажарился, что до сих пор не выяснили, кем она вообще была. Чернявая, тонкокостная – вот и все, что теперь понятно. А Лапондер сам-то наотрез отказался имя выдать. Будь моя воля, я б содрал с него шкуру да молотым перчиком сверху приправил! Тоже мне – высокородие! Да психи они там – все до единого! Как будто от попользованной девки откупиться нельзя! – цинично добавил он.

Я весь трепетал от злости и готов был броситься на этого недоумка с кулаками.

Каждую ночь он страшно громко храпел на нарах, где прежде отдыхал Лапондер. Я вздохнул с облегчением, когда его наконец выпустили. Но и тут я от него, в сущности, не избавился: его слова впились в мою душу стрелой с зазубренным наконечником.

Порой мне становилось полегче, особенно если через решетку ярко светила луна: я мог тогда воскрешать в памяти часы, пережитые мной с Лапондером, и глубокое чувство к нему облегчало муки. Но ничуть не реже я представлял Мириам убитой и обугленной – и тогда думал, что от душевных мук сойду с ума. Шаткие основания для подозрений в такие часы скапливались критической массой, вырисовывая картину, полную суровых, страшных подробностей.

В начале ноября, около десяти вечера, когда уже не было видно ни зги и отчаянье во мне достигло точки кипения, я, чтобы не закричать, зубами вгрызался в солому тюфяка, как умирающий от жажды зверь. Вдруг громыхнул засов, и появившийся на пороге надзиратель велел мне подняться и следовать за ним, на встречу с дознавателем. Дикая слабость сделала мою походку скорее плохо контролируемым падением – по лестницам, через коридоры. Надежда когда-нибудь выбраться из узилища давно уже умерла во мне.

Я был готов к тому, что мне снова зададут равнодушным тоном тупые вопросы, готов был выслушивать заученное блеянье за перегородкой – и покорно возвратиться во тьму.

Сам дознаватель Лейзетретер уже ушел домой. На посту за него отдувался сутулый писарь с бегающими, как паучки, пальцами.

Я безучастно ждал, как со мной обойдутся в этот раз, – и тут только заметил, что вместе со мной вошел надзиратель. Встав у стены, он добродушно подмигнул мне. Я был ужасно подавлен и не понимал его намеков.

– Следствием установлено, – начал писарь, запнулся, забрался на стул и долго рылся в делах на полке, прежде чем продолжить. – …установлено, что Карл Цотман перед своей смертью назначил тайное свидание бывшей проститутке, фройляйн Розине Майзельс, или «Рыжухе Розине», позднее выкупленной из злачного заведения «Кауц» ныне состоящим под полицейским надзором глухонемым малевателем шаржей по имени Яромир Квасничек и несколько месяцев назад сожительствовавшей с его светлостью Перри Аттенштадтом, князем. После или во время того визита Карл Цотман был завлечен в заброшенный подвал дома с кадастровым номером 21873, дробь римская три, на Ганпасгассе и заперт в подвале, где, предоставленный самому себе, умер от голода или переохлаждения. – Писарь взглянул на меня поверх очков и пролистал протокол. – Следствием далее установлено, что у Карла Цотмана, по всей вероятности, после наступившей смерти, все имевшиеся при нем личные вещи были похищены – в частности, фигурирующие в деле под обозначением, латиницей, «Пэ – косая черта – Бэ» карманные часы с двойной крышкой. – Секретарь высоко воздел означенный вещдок, качавшийся на цепочке. – Данному под присягой показанию Яромира Квасничка – малевателя шаржей, сына умершего семнадцать лет назад просвирника той же фамилии, – согласно которому часы, обнаруженные в кровати его брата Лойзы Квасничка, неоднократно посещавшего комиссионного торговца и владельца ряда земельных участков Аарона Вассертрума, ныне покойного, были означенному лицу проданы, можно значения не придавать за отсутствием фактических доказательств.

И мне, и писарю на этом моменте потребовалось перевести дух.

– Далее следствием установлено, что умерший Карл Цотман носил в заднем кармане брюк – ко времени его обнаружения – записную книжку, где он предположительно уже за несколько дней до последовавшей кончины делал записи. Благодаря им была прояснена личность главного подозреваемого, ведутся активные розыскные мероприятия. Вследствие вышеизложенного считаем нужным признать: Лойзу Квасничка – объявленным в розыск по подозрению в убийстве Карла Цотмана; резчика камей Афанасия Перната – невиновным. Уголовное дело против герра Перната считаем нужным прекратить, из предварительного заключения герра Перната – освободить. Заверено подписью: доктор юриспруденции Карл Фрайгер фон Лейзетретер. Прага, июль.

У меня закружилась голова, ноги подкосились.

Надзиратель шустро подсунул под меня стул, дружески похлопал по плечу. Писарь, сохраняя незыблемое спокойствие, трубно высморкался, занюхал конфуз понюшкой табака и прогундосил:

– Объявление постановления задержалось до сей поры, так как ваше имя начинается буквой «П», в алфавите стоящей ближе к концу. – Закончив с разъяснениями, он зачитал остальное: – Кроме того, постановлено сообщить Афанасию Пернату, резчику камей, что, согласно последней воле умершего в мае студента медицины Иннокентия Харузека, герр Пернат наследует треть всего имущества упомянутого покойного. Считаем нужным обязать Афанасия Перната заверить подписью оглашенный протокол. – Писарь окунул острие пера в чернила и стал что-то корябать. Я почти ожидал, что он сейчас рассмеется фирменным блеющим смехом, но так и не дождался.

– Иннокентия Харузека… – сам того не осознавая, повторил я вслед за ним.

Надзиратель наклонился надо мной и прошептал на ухо:

– Накануне кончины он заходил ко мне… ну, доктор Харузек то бишь… справлялся о вас, выспрашивал все, особливо о здравии вашем беспокоился, а сам – в гроб краше кладут. Напоследок велел вам низко-низко кланяться. Сами понимаете, пан, тогда я не мог передать вам этого. Строжайше запрещено. Ну и уход он себе прописал! Сам себя жизни лишил – и как! Его нашли утром на кладбище, уже мертвым: ничком лежал на могиле старьевщика Вассертрума. Прямо на вассертрумовом холмике вырыл две глубокие лунки, как маленькие колодцы, вскрыл себе до локтей вены – и по самые плечи руки в те дырки в земле погрузил. Так кровью и истек! Ум за разум у него зашел от свалившегося наследства, говорят. Бедный молодой доктор Харузек!..

Писарь бесшумно отодвинул стул и протянул мне перо для подписи, потом с важным видом выпрямился и произнес тоном своего сиятельного начальника:

– Надзиратель, сопроводите этого господина.

Снова, как когда-то давно, служака с шашкой, в подштанниках снял с колен кофейную мельницу и подошел ко мне. Теперь, правда, он меня не обыскивал, а просто вернул кошель с драгоценными камнями и десятью гульденами, верхнюю одежду и все остальное.

Я вышел на улицу.

К Мириам! К Мириам!

Наконец-то я снова увижу ее!

От радости мне хотелось кричать.

Была, должно быть, уже полночь. Мутная луна, как тусклое медное блюдо, плыла во мгле. Под ногами чавкала грязью мостовая.

Я свистнул экипаж, в тумане смахивавший на скрюченное доисторическое чудовище. Ноги не слушались: я отучился нормально ходить, меня шатало в пространстве. Ступни у меня сделались бесчувственными, как у паралитика.

– Извозчик, – попросил я, – отвезите меня как можно скорее на Ганпасгассе, дом семь. Слышите? К седьмому дому по Ганпасгассе!..

Проехав несколько метров, экипаж остановился.

– На Ганпасгассе, вельможный пан?

– Да, и побыстрее!

Мы немного проехали вперед – и снова встали.

– Бога ради, чего вы плететесь?

– На Ганпасгассе, ваше благородие?

– Да! Да! Именно туда – прямой наводкой!

– А туда, пан вельможный, не заехать.

– Почему?

– Там всюду снята брусчатка. Ремонтируют-с…

– Подвезите как можно ближе, только молю: скорее!

Возница рванул с места, но быстро перешел на умеренный темп.

Я высунул голову за окно и жадно, полной грудью вдохнул ночной воздух. Все здесь казалось мне невероятно чужим и непостижимо новым: дома, улицы, запертые лавки.

Одинокий белый пес уныло пробирался мимо нас по тротуару. Я посмотрел ему вслед. Как странно! Пес! Я уже позабыл, что в мире есть такие животные. От радости я ребячливо крикнул ему:

– Эй! Ты чего понурился!

Интересно, что скажет мне при встрече Гиллель? А Мириам?

Еще несколько минут – и я буду у них. Буду стучать, покуда не откроют…

Ведь теперь все хорошо, плохие времена прошли!

Какое Рождество мы с ними отпразднуем!

Теперь уж я не просплю его, как это было в последний раз!

На мгновение меня сковал давний страх: вспомнились слова арестанта с разбойничьей рожей. Сожженное лицо… убийство… нет, нет! Усилием воли я стряхнул с себя видение. Нет, нет, этого не могло быть, не могло быть – Мириам жива! Я же слышал ее голос из уст Лапондера.

Еще минута… еще полминутки… а потом…

Экипаж остановился перед грудами беспорядочно наваленной старой брусчатки.

Руины озарялись красными бликами фонарей.

При свете факелов работала толпа копателей.

Горы мусора и куски стен преграждали путь.

Это здесь… здесь когда-то была Ганпасгассе?..

Я едва мог сориентироваться. Домов не видать – одни развалины вокруг.

Не на этом ли месте стоял дом, в котором я жил?

Фасадная стена развалена.

Я выбрался на земляной холм; глубоко подо мной, вдоль бывшего переулка тянулся черный каменный ход. Я поднял голову: словно гигантские пчелиные ячейки, тесно, друг против друга висели в воздухе обнаженные жилища, освещенные факелами и тусклым месяцем. Вон там, наверху, должна быть и моя каморка: я узнал ее за узором стен. От нее мало что осталось. А вплотную к моему бывшему убежищу – студия Савиоли. В сердце вдруг закралась пустота. Как удивительно! Студия… Ангелина… Все это теперь так далеко, в таком недостижимом «тогда»!

Я обернулся: от дома, где жил Вассертрум, не осталось камня на камне. Сравняли с землей и стенку, у которой старьевщик раскладывал товар, и подвал, где ютился Харузек.

А жизнь прошла, как сон проходит, всплыла в памяти где-то прочитанная фраза.

Я спросил одного из рабочих, не знает ли он, где теперь живут люди, выселенные отсюда. Может, слышал он что-нибудь об архивариусе Шемае Гиллеле?

– Кан нихт ауф дойч зю шпрехен[51]! – последовал ответ.

Я вручил мужчине гульден. Тот сразу начал понимать немецкий, но ничего толкового сообщить мне не смог. Как и его товарищи по работе.

Может, у Лойсичека удастся что-нибудь узнать?

– А нет больше вашего «Лойсичека», – сообщили мне. – Там тоже все снесено.

– Что же мне теперь – ходить по домам, будить людей, чтоб чего-то дознаться?

– Можете исходить тут все вдоль и поперек, но и кошки не найдете, – бросил рабочий. – Здесь у нас эпидемия тифа прокатилась. Был строгий карантин. Кто мог, тот съехал.

– А «Старик Унгельт»? Он-то открыт?

– Закрыт.

– Вы точно знаете?

– Точнее некуда.

Я напомнил несколько имен торгашей и продавцов табака, которые жили поблизости; затем – Цваха, Врисландера, Прокопа. Рабочий равнодушно качал головой.

– Может, знаете Яромира Квасничка?

Мой собеседник задумался.

– Яромир? Это который глухонемой?

Я безумно радовался. Слава богу! Хоть один знакомый…

– Да, глухонемой. Где он живет?

– Углем малюет такие оскорбительные, уродливые портреты?

– Да, это он. Где мне его найти?

Так подробно, как только мог, рабочий описал мне ночную корчму в центре города и сразу принялся лопатить землю дальше.

Больше часа блуждал я развалинами, балансировал на зыбких досках, пролезал под шлагбаумами, рассекшими улицы. Весь еврейский квартал лег в руины, будто сотрясенный мощным подземным толчком.

Еле дыша от возбуждения, с ног до головы перепачкавшись в грязи и изорвав обувь, выбрался я наконец из этого лабиринта. Еще несколько домов – и вот она, искомая корчма. Вывеска над ней гласила: «КОФЕЙНЯ „БЕДЛАМ“». Маленький зал отличался безлюдьем: ни один столик у стены не был занят. В самом центре за трехногим бильярдным столом сидел, положив голову на руки, официант – и, похоже, спал. Базарная торговка с корзиной овощей сидела в углу, склонившись над стаканом чая.

Я потрепал официанта по плечу. Тот соблаговолил встать не сразу.

– Ну чего тебе? – огрызнулся он. По его тону и наглому взгляду я понял, на какого оборванца сейчас похож. Бросил взгляд в зеркало на стене – так и вовсе ужаснулся: чужое бескровное лицо, морщинистое, землистого оттенка, с всклоченной бородой и длинными непричесанными волосами предстало там.

Я спросил, не было ли здесь шаржиста Яромира, и заказал себе черный кофе.

– Знать не знаю, почему его еще нет, – зевая, ответил официант, снова лег на бильярд и продолжил спать. Стянув у него из-под носа свежий номер «Prager Tagblatt»[52], я углубился в чтение. Буквы скакали, точно блохи, по страницам, и я не ухватывал ни словечка.

Шли часы, за окнами наливалась предутренняя глубокая темная синева: так обычно бывает, если смотреть на улицу из помещения с керосиновым освещением. Иногда внутрь заглядывали шуцманы с блестящими зеленоватыми перьями на головах, а затем тяжелыми медленными шагами шли дальше.

Вошли три невыспавшихся с виду солдата.

Дворник забежал на рюмку шнапса.

И вот, наконец, наконец – Яромир.

Он так изменился, что я сначала его не узнал: глаза погасли, передние зубы выпали, волосы поредели, собравшись, как у глубокого старца, в пучки за ушами. Я так обрадовался знакомому лицу – первому за столь долгое время, – что тут же вскочил, подошел к нему и от души пожал руку.

Он держался необычайно робко и постоянно озирался на дверь. Неловко изображая язык жестов, я пытался дать ему понять, что безумно рад встрече с ним. Он, по-видимому, долго не верил мне. Но какие я ни задавал ему вопросы, на все он отвечал одним и тем же беспомощным жестом непонимания.

Как же достучаться до него?

Ага, есть одна идея!

Я попросил карандаш и нарисовал одного за другим Цваха, Прокопа, Врисландера.

– Что? Никого нет нынче в Праге?

Яромир оживленно стал размахивать руками, «зашагал» пальцами по столу, стукнул ладонью о ладонь. Вскоре до меня дошло: троица, очевидно, получив деньги от Харузека и собравшись коммерческим товариществом, отправилась гастролировать с подновленным кукольным театром.

– А Гиллель? Где он теперь? – Я нарисовал архивариуса, рядом с ним – дом и знак вопроса. Последнего Яромир, не обученный грамоте, не понял, но и так догадался, что мне нужно: взял спичку, подбросил ее как будто бы вверх, но ловко, как фокусник, перехватил в полете. И как это понимать? Гиллель тоже уехал?

Я нарисовал еврейскую ратушу.

Глухонемой уверенно помотал головой.

– Гиллеля там уже нет?

Та же реакция.

– Где же он?

Еще раз – фокус со спичкой.

– Он так говорит, что человека нет и никто не знает, где он, – вмешался дворник, все это время с интересом присматривавшийся к нашему «разговору».

От страха у меня похолодело сердце. Гиллель исчез! Теперь я один на всем свете.

Интерьер корчмы поплыл у меня перед глазами.

– А Мириам? – Мои руки так дрожали, что я долго не мог ее нарисовать. – Где она?

Снова – фокус со спичкой…

Громко стеная, я вскочил и в отчаянии стал метаться по крошечной зале. Трое солдат недоуменно переглянулись. Пытаясь меня успокоить, Яромир всем видом давал понять, что ему известно что-то еще. Склонив голову на руки, он явно изображал спящего.

Покачнувшись, я ухватился за стол.

– Святые угодники! Неужели ее больше нет?

Мотнув головой, Яромир вновь склонил ее на руки.

– Больна? – Я нарисовал пузырек с лекарством. Досадливо махнув рукой, калека опять изобразил спящего. Занимался рассвет, один за другим гасли газовые рожки, а у меня никак не выходило уразуметь его послание.

Я сдался. Наметил план дальнейших действий. Если что-то мне и оставалось, так пойти с самого утра в еврейскую ратушу и там расспросить, куда могли отправиться архивариус и его дочь. Они были нужны мне; нужны как воздух.

Я молча сидел за одним столом с Яромиром – онемев и оглохнув, совсем как он.

Подняв после долгого молчания голову, я увидел, что он вынул уголек и что-то чертит на листке бумаги. Я почти сразу узнал Розину: это был не шарж, а настоящий портрет, в чем-то очень даже льстящий оригиналу. Закончив рисунок, Яромир протянул мне его через стол, прикрыл ладонью глаза и тихо заплакал. Потом неожиданно сорвался с места – и, не попрощавшись, выскочил за дверь.

Однажды, без всякого предупреждения, Шемай Гиллель исчез. Дочь, наверное, тоже взял с собой, потому что ее с тех пор никто больше не видел. Так мне рассказали в еврейской ратуше. Вот и все, что удалось узнать.

Никакого намека, куда бы они могли податься.

В банке сказали, что мои деньги еще находятся под судебным арестом, но со дня на день ожидается разрешение на выплату средств.

Наследие Харузека тоже покамест не было должным образом оформлено. Я считал дни до первых выплат, намереваясь все средства направить на розыск Гиллеля и Мириам.

Я продал несколько драгоценных камней, на вырученные средства снял две тесные меблированные смежные мансарды на Альтшульгассе – единственной во всем гетто улице, избежавшей разрушения. Странное совпадение: это было то знаменитое здание, о котором ходила легенда, будто в нем однажды исчез Голем.

Я поинтересовался у жильцов – в большинстве своем это были мелкие ремесленники и торговцы, – где, по их мнению, искать достопамятную комнату без входа. Они подняли меня на смех: как, мол, кто-то еще мог верить в подобную дремучую чушь!

Мои собственные мытарства, связанные со всем этим, за время пребывания в тюрьме приобрели бледный оттенок грезы, давно поблекшей, и теперь я видел в них лишь пустые символы, лишенные пульса реальной жизни, достойные вычеркивания из книги памяти. Именно слова Лапондера, подчас слышимые яснее ясного, будто он все еще сидел напротив меня в камере, укрепили веру в то, что таким образом мои внутренние переживания нашли путь к зрению – а я-то в свое время принял все за чистую монету.

Сколь многого я успел лишиться! Книга «Иббур», волшебная колода карт Таро…

Ангелина… мои старые друзья – Цвах, Врисландер, Прокоп…

В канун Рождества я принес домой маленькую рождественскую елку с красными свечами. Я хотел вновь пережить свою юность, окруженную блеском огней, ароматом сосновых иголок и горящего воска. До конца года я, вполне возможно, уже буду в пути, ища Мириам и Гиллеля по городам и весям – всюду, где оставалась хоть малая вероятность их найти. Мало-помалу я учился терпению и перестал бояться известий о смерти дочери архивариуса, в глубине души зная, что рано или поздно найду и ее саму, и ее доброго отца.

Я еще раз посетил «Бедлам», чтобы пригласить Яромира к себе на Рождество. Но мне сказали, что он больше не появлялся – с тех самых пор, как состоялся наш с ним «разговор». Огорченный, я уже хотел было уйти, но тут в кафе вошел старый лоточник, предлагая на продажу антикварные безделушки – в большинстве своем ничего не стоившие.

Я перебирал в его ящике цепочки к часам, крестики, расчески и шпильки для волос, брошки… Вдруг на глаза мне попалось сердце из красного камня на вылинявшей шелковой ленте. Я с удивлением узнал его: когда-то Ангелина, еще маленькая девочка, подарила мне его на память у фонтана в своем имении.

Мгновенно передо мной предстала моя юность, будто я посмотрел на разрисованную неумелой детской рукой картинку.

Я долго, очень долго ошеломленно смотрел на красное сердечко на моей ладони.

Я сидел в мансарде, прислушиваясь к потрескиванию елочной хвои: оно звучало, когда пламя свечи слишком близко подбиралось к веточкам. «Может, именно сейчас, в эту минуту старый Цвах ставит очередной спектакль», – фантазировал я, – загадочным голосом декламируя своего любимого поэта, Оскара Винера:

Так легко, так празднично вдруг стало мне на душе.

Свечи догорели. Лишь одна еще трепетала пламенем. Дым клубился под потолком мансарды. Меня легонько коснулась чья-то рука, я обернулся, и…

На пороге стояло мое отражение. Мой двойник. В белом плаще и с короной на голове.

Призрак задержался лишь на мгновение – потом могучее пламя объяло деревянную дверь и покоробило ее. Облако удушающего горячего дыма ворвалось внутрь.

Дом горит! Пожар! Пожар!

Я порывисто распахиваю окно. Обламывая ногти, выбираюсь на крышу.

Издалека уже слышен пронзительный трезвон пожарного отряда.

Так и вижу их: блестящие шлемы, короткие, рубленые команды.

Так и слышу: призрачное, ритмичное, чавкающее чихание помпы, как будто демоны воды готовятся к атаке на своих заклятых врагов, духов огня.

Лопаются стекла, красные языки показываются из всех окон.

Вниз сбрасывают матрасы; вся улица устлана ими. Люди прыгают вниз. Тем, кто что-нибудь себе повредил при падении, тут же бегут на помощь.

А меня тем временем охватывает безудержный, радостный экстаз, сам не могу сказать – почему. Волосы становятся торчком.

Я бросаюсь к трубе, ища укрытия от огня, уже облизывающего мне пятки.

У ее подножия сложен мотками канат трубочиста.

Я раскладываю его, наматываю себе на запястье и ногу, как еще мальчишкой когда-то делал на гимнастических занятиях, и уверенно спускаюсь по фасаду дома.

Вот оно, то самое окно. Я нетерпеливо заглядываю внутрь.

Там, в комнате, все безумно ярко освещено.

И тогда я вижу… я вижу… все мое тело содрогается от раскованной радости.

– Гиллель! Мириам! Гиллель!

Я хочу уцепиться за решетку.

Промахиваюсь. Канат ускользает из рук.

На миг зависаю головой вниз, со скрещенными ногами, меж небом и землей.

Канат совершает рывок. Звенят, лопаясь, волокна.

И вот я падаю.

Мое сознание меркнет.

Уже в полете хватаюсь за какой-то выступ, но пальцы соскальзывают.

Как тут ухватишься – это камень, и он скользок, как…

Как…

Как срез жира.

Как срез жира – камень, что ж… Вот на что он так похож.

Эти слова, как набат, грохочут у меня в ушах еще какое-то время.

Едва они утихают, я привстаю. Пытаюсь сообразить, на каком я свете.

Я лежу в постели, я живу в гостинице.

И зовут меня вовсе не Пернат.

Мне что, все это приснилось?

Бред! Не бывает таких долгих, подробных снов.

Смотрю на часы – и сорока минут не проспал; половина третьего.

На настенном крючке – чужая шляпа, которую я сегодня по ошибке прибрал к рукам в соборе, в Градчанах, когда слушал обедню, сидя на скамье.

Может, она как-то промаркирована?

Сдергиваю ее с крючка, поворачиваю подкладкой к себе. На белом шелке – чужое, но такое знакомое при этом имя:

АФАНАСИЙ ПЕРНАТ

Оно не дает мне покоя. Я наспех облачаюсь, кубарем скатываюсь с лестницы.

– Швейцар! Отворите! Я еще часок погуляю.

– И куда же это вы изволите?..

– В еврейский квартал. На Ганпасгассе. Есть же такая улица?

– А то, а то. – Швейцар хитро улыбается. – Только от квартала того, смею вам заметить, мало что сохранилось. Он теперь снизу доверху застроен новыми домами-с.

– Это пустяки. Где Ганпасгассе?

Швейцар шишковатым пальцем тычет в карту:

– Вот тут.

– А заведение «У Лойсичека»?

– Тут.

– Подайте мне лист бумаги покрупнее.

– Извольте…

Я заворачиваю шляпу Перната. Странно: она почти новая, на ней ни пятнышка, а такая ломкая, будто много лет прослужила.

Пока я шел, мой разум прокручивал в голове эти странные события. Во сне я пережил все, что пережил этот Афанасий Пернат; в течение одной ночи я видел, слышал, чувствовал все так, как будто был Пернатом. Но тогда почему я так и не узнал, что он увидел через зарешеченное окно в тот момент, когда веревка оборвалась и он позвал Гиллеля?

Наверное, именно в тот момент и наша с ним связь оборвалась.

Я решил, что должен найти этого Афанасия Перната, даже если ради этого придется носиться по всему городу три дня и три ночи.

Так это и есть Ганпасгассе? Совсем не такая, как в моем сне. Одни новостройки!

Минуту спустя я сидел в кафе «Лойсичек», безликом, но довольно чистом заведении. Однако у него был приподнятый помост с деревянной балюстрадой сзади; определенное сходство со старым притоном Лойсичека из моей грезы было неоспоримым.

– Чего изволите, дорогой герр? – пропела над ухом официантка, милая черноволосая девица, чья грудь прямо-таки рвалась на свободу из-под белой рубашки и алого бархатного пиджака с черной отделкой.

– Бренди, пожалуйста. Заранее спасибо. Хм-м-м… фройляйн?

– Да, герр?

– Кому принадлежит это кафе?

– Герру Лойсичеку. Ему все это здание принадлежит, собственно. Он у нас видный коммерсант.

Ага – недоросль в жилетке, у которой вместо пуговиц были свиные зубы! Помним, помним. Мне в голову пришел хороший вопрос для ориентировки:

– Фройляйн!

– Да, герр?

– Напомните, как давно обрушился каменный мост?

– Тридцать три года назад, герр.

– Тридцать три! – Я прикинул цифры в уме. Пернату, резчику камей, сейчас должно быть уже за девяносто.

– Фройляйн!

– Я здесь, герр!

– Неужели среди ваших посетителей здесь нет никого, кто смог бы припомнить, как выглядело старое еврейское гетто? Я писатель – вот почему мне это интересно.

Официантка, задумавшись, уткнула палец в подбородок.

– Среди посетителей… ну, разве что один. Видите того старика, что играет в бильярд со студенткой? С носом как у римлянина? Он прожил здесь всю свою жизнь – расспросите его, герр. А хотите, я прямо сейчас подойду и попрошу его оставить шарики в покое, герр? – Девица неловко хихикнула.

Я посмотрел туда, куда она указала. Стройный седовласый старик, прислонившись к зеркалу, натирал мелом кий. Лицо у него было потасканное, но в то же время породистое. Кого же он мне напоминал?..

– А как этого старика звать, фройляйн?

– Известное дело как, – говорит официантка с важным видом. Мое общество, похоже, ей по душе, иначе она бы давно уже сослалась на обязанности и удалилась. – Зовут нашего пожилого любителя шариков Перри… Перри Аттенштадт.

Аттенштадт! Еще один давний знакомец.

– Поведайте же мне все, что известно о нем, фройляйн, – говорю я ей с лаской в голосе и тут же чувствую потребность подкрепить себя коньяком. – У вас такой славный голос – и лира слаще не звучит! – От дешевой салонной лести я делаюсь сам себе противен.

Официантка с заговорщическим видом наклоняется ко мне так близко, что ее волосы щекочут мне лицо; так низко, что бедный черно-красный пиджак трещит.

– Этот Перри прожил жизнь, полную излишеств. Говорят, он – из старого дворянского рода, но это, может, и слухи. Хотя деньги у джентльмена водятся, и бреется он подчистую. Одна рыжая еврейка, чуть ли не с детства торговавшая телом, едва не обанкротила его – а как поняла, что ее он больше спонсировать не будет, разорвала с ним всякие отношения и выскочила замуж за одну важную особу. – Она прошептала мне в самое ухо какое-то имя, но я его не вполне разобрал. – И все бы хорошо, но кое-какие факты вскрылись… и после того, как шумиха улеглась, важной особе перестали быть к лицу титулы… и стали звать его попросту «Фон-Шлюхин Муж»… Такая вот история! С одной стороны, жаль… а с другой – хоть бы он разведал, наивная душа, чем она по молодости промышляла!

– Мудро! – только и говорю я, и в наш разговор вдруг встревает странное стрекотание. Тут же кто-то в зале окликает мою болтушку: «Фритци! Счет!» – и она, извиняясь, спешит на голос. Да что же это стрекочет-то?.. Заинтригованный, я озираюсь – и глазам своим не в силах поверить: в углу, повернувшись лицом к стене, сидит накрепко ушедший в себя и ветхий, точно Мафусаил, Нафталий Шафранек и в худых пальцах сжимает крохотную, не больше табакерки, музыкальную шкатулку; крутит у нее ручку – и сбивчиво напевает:

– А фрау из Бамберга… да пани из Кракова… звездочки сахарные… ели у Ротбарта…

– Вы не знаете, как зовут этого старика, фройляйн? – спрашиваю я, когда Фритци снова проносится мимо – пышущий жизнью бело-черно-красный вихрь.

– Увы, герр! И никто вам не скажет: он же его сам позабыл! Бедный старикашка, он в этом мире совсем один. Говорят, ему недавно исполнилось сто десять лет – верите ли? И мы ему как исключительному долгожителю каждый вечер даем за счет заведения кофе…

Я решительно подхожу к старику. Склоняюсь к его уху и шепчу:

– Шафранек!

Его это слово пронизывает, точно молния. Он что-то бубнит, проводя рукой по лбу.

– Вы меня понимаете, герр Шафранек?

Старец кивает.

– Так слушайте же хорошенько! Я у вас спрошу кое-что о прошлом. Если вы мне на все как следует ответите, дам вам гульден. Вот, смотрите, все честно: деньги на бочку!

– Гульден, – эхом повторяет старик и начинает неистово вертеть ручку шкатулки.

Я крепко сжимаю ему руку.

– Подумайте хорошенько, не знали ли вы тридцать три года тому назад одного резчика камей по фамилии Пернат?

– Портной? Гадрболец! – выплевывает Шафранек и расплывается в широкой улыбке, будто я рассказал ему отменный анекдот.

– Нет, не Гардболец – Пернат!

– Пернат? Когда оперился? – Старик в полном восторге.

– Да не оперялся никто! Фамилия у него такая – Пернат! А звать – Афанасий.

– Опоросий? – Шафранека сотрясает смех.

Отчаявшись, я махнул на него рукой.

– Вы желали меня видеть, герр?.. – Это подошел ко мне, холодно раскланиваясь, Перри Аттенштадт с кием в руке.

– Да, желал еще как. Не угодно ли сыграть партейку в бильярд?

– Давайте на денежный интерес. Согласен дать вам девяносто очков форы из ста.

– По рукам! Цена вопроса – гульден. Вы начинаете!

Его светлость берется за кий, целится, киксует и примеряет печальную физиономию. Я раскусываю его игру: он даст мне набрать девяносто девять очков, а после с одного удара окончит всю партию. Мной все больше овладевает причудливое чувство. Я решаю задать интересующий меня вопрос прямо:

– Не знавали ли вы прежде – приблизительно в те годы, когда обрушился каменный мост в старом еврейском квартале – некоего Афанасия Перната?

Мужчина в белой парусиновой куртке с красными полосками, с золотыми серьгами в ушах, слегка косоглазый, вздрагивает, смотрит на меня и крестится. До этого он спокойно сидел за столиком в углу и почитывал газету.

– Перната? – переспрашивает Аттенштадт и морщится. – Гм, Пернат… высокий, худой шатен, носил острую бородку с проседью – так ведь?

– Именно!

– Ему было лет сорок тогда? И он был похож… – Его светлость вдруг с удивлением поднимает на меня глаза. – Вы, полагаю, его родственник?

Косой у стены крестится вновь.

– Я? Его родственник? Бросьте, с чего вдруг! Он мне интересен просто как… скажем, как историческая фигура. Может, вы еще о нем что-то знаете? – спрашиваю я с показным равнодушием, а глубоко внутри – чувствую, как у меня болезненно сжимается сердце.

Перри Аттенштадт снова ненадолго погружается в себя.

– Если не ошибаюсь, его считали тогда сумасшедшим. Однажды он заявил, что зовут его… как же там… а, Лапондером! И еще, случалось, он выдавал себя за некоего Харузека.

– Ничего подобного! – перебивает косоглазый. – Харузек был сам по себе. Мой отец от него получил в наследство несколько тысяч флоринов.

– Что это за тип? – спрашиваю я тихо.

– Да это Чамдра, лодочник. А что касается Перната, я сейчас вспомнил – или, может, мне просто так кажется, – что он женился впоследствии на красивой смуглой еврейской девушке.

– На Мириам! – говорю я негромко и волнуюсь до дрожи рук. Дальнейшая партия в бильярд у меня, понятное дело, не клеится.

Лодочник крестится.

– Что у вас сегодня за приступ набожности, герр Чамдра? – спрашивает с удивлением мой оппонент.

– Никакого Перната не существует! – кричит косоглазый. – Ни в жисть не поверю.

Чтобы развязать ему язык, я предлагаю коньяк за свой счет.

– Есть даже люди, – замечает Аттенштадт тем временем, – утверждающие, будто он и сейчас еще жив и проживает в Градчанах.

– А где именно – в Градчанах? – уточняю я.

Лодочник крестится уже который раз.

– Вот в том-то и дело, – говорит он, – что живет этот тип там, где человек жить никак не может: за Оплотом крайнего фонаря!

– Вы знаете его дом, герр Чамдра?

– Ни за что на свете я не пошел бы туда! – божится косоглазый. – За кого вы держите меня, а? Упаси и помилуй Господь!

– Ну, мне-то вы дорогу смогли бы показать, герр Чамдра?

– Так и быть, – ворчит лодочник. – Посидите тут до шести – я все равно отправлюсь на Мольдау. Но я вам всячески не советую! Помяните мое слово: катиться будете до самого Оленьего рва и по пути все кости переломаете!..

Утром, как и условлено – в шесть, мы выдвигаемся вместе. С реки дует свежий ветер. От нетерпения я еле чувствую землю под ногами.

Вдруг глазам моим предстает знакомый дом на Альтшульгассе. Узнаю в нем каждое окно, сплетение водосточных труб, решетки на окнах и каменные карнизы, блестящие, как будто зажиренные – всякую деталь.

– Когда в этом доме был пожар? – спрашиваю я у косоглазого Чамдры.

От напряжения у меня стоит шум в ушах.

– Пожар? Никогда не было!

– Был. Я знаю наверняка.

– А я вам говорю, не было.

– Но я ведь знаю. Хотите пари?

– На сколько?

– На гульден.

– Идет! – Чамдра стучится в парадные двери, выходит пожилой швейцар. – Эй, отче! А скажи-ка, был когда-то в этом доме пожар?

– Никак нет, – отвечает тот нам со смехом.

Но я все еще не верю ему.

– Я тут уж седьмой десяток лет дежурю, – доказывает швейцар. – Уж я бы, наверное, знал…

Странно, очень странно…

Зигзагообразным курсом, то и дело отклоняясь вбок от течения, лодочник переправил меня через Мольдау. Его лодка состояла немногим более чем из восьми необструганных досок – это был скорее плот, – и желтоватые воды пенились у деревянных бортов. Крыши Градчан отливали алым в лучах утреннего солнца. Я пребывал во власти торжественного чувства, которое не поддавалось описанию: будто во мне постепенно пробуждались какие-то приглушенные эмоции из прошлой жизни, будто мир вокруг меня стал заколдованным. Я видел все как во сне: все двоилось и троилось, как если бы я пребывал сразу в нескольких местах.

Сойдя на берег, я спросил:

– Сколько я вам должен за переправу?

– На крейцере сойдемся, – сказал Чамдра и добавил: – А вот если бы вы помогали мне грести, я б с вас два крейцера спросил.

Я поднимаюсь по узкой одинокой тропинке. По ней я уже шагал этой ночью во сне. Мое сердце учащенно бьется. Я знаю, что дальше будет голое дерево, чьи ветви свисают через стену на улицу.

Но оказалось, оно сейчас сплошь в белом цвету.

Воздух напоен сладостным благоуханием сирени.

У ног моих – город в утреннем блеске, точно обетованный призрак.

Ни единого звука – кругом лишь аромат да цвет.

Я мог бы найти дорогу к причудливой маленькой улочке Алхимиков и с закрытыми глазами – такой знакомой вдруг кажется каждая ступенька. Но на том месте, где прошлой ночью были деревянные ворота перед сияющим белым домом, улица теперь заканчивается великолепными изящно изогнутыми позолоченными перилами. Ворота в проходящей за оградой стене обрамлены двумя тисовыми деревьями, возвышающимися над цветущими кустарниками.

Привстав на цыпочки, чтобы заглянуть поверх кустов, я поражаюсь великолепию: вся стена сада покрыта бирюзовой мозаикой, украшена диковинными фресками на египетскую тему. Выложенные из золотых ракушек образы послушников Осириса приковывают взгляд.

На двойных воротах изображен бог-Андрогин, по одной половине тела на каждой из створок: на правой – женская, на левой – мужская. Выполненная в виде барельефа фигура восседает на роскошном низком троне из перламутра. Золотистая голова похожа на голову зайца с навостренными и плотно прижатыми друг к другу ушами, напоминающими вместе разворот открытой книги.

Пахнет росой, и аромат гиацинтов стелется близ меня.

Долгое время я просто стою там, как каменная статуя, восхищаясь всем этим. У меня такое чувство, будто передо мной предстает чужой мир. Затем старый садовник или слуга с серебряными пряжками на ботинках, в кружевном жабо и сюртуке весьма диковинного кроя появляется за перилами слева и спрашивает, что мне угодно.

Я молча протягиваю ему через перила завернутую в бумагу шляпу Афанасия Перната.

Он принимает ее и входит через двойные ворота.

Когда он их открывает, я вижу мраморное здание, похожее на храм. На его ступенях стоит Афанасий Пернат, а рядом с ним – Мириам. Оба взирают вниз, на город.

Мириам вдруг оборачивается, замечает меня, улыбается и что-то шепчет Пернату.

Я зачарован ее красотой. Она такая же юная, какой я ее сегодня видел во сне.

Афанасий Пернат тоже медленно оборачивается. Сердце у меня замирает.

Мне кажется, будто я смотрюсь в зеркало, настолько он похож на меня.

Вот ворота закрываются, и все, что я могу видеть, – фигура блистательного Андрогина.

Старый слуга подает мне мою собственную шляпу и говорит – его голос звучит так, словно доносится из недр земли:

– Герр Афанасий Пернат благодарен вам и просит – не сочтите негостеприимным: он не пригласил вас в сад лишь потому, что таковы очень древние и строгие правила нашего дома. Должен сообщить, вашу шляпу он не надевал, так как тут же заметил, что она чужая. Ему остается лишь тешиться надеждой, что его головной убор не стал для вас обузой этой замечательной ночью!..

Оптимистическое описание города в четырех картинах[53]

Англичане и французы редко знают, где находится Прага, ибо они, как говорится по сему поводу в Библии, избрали лучшую долю.

По-чешски Прага называется Брр-аха – и, в общем-то, по заслугам.

Жалкая речонка, берущая начало в южной Богемии и в конце концов вливающаяся в Эльбу, поспешно протекает мимо города. Наивному туристу она на первый взгляд кажется мощной, как Миссисипи, но насчитывает всего четыре миллиметра глубины и вдобавок кишмя кишит пиявками.

В марте лишь, в пору теплых ветров, становится река полноводной. Достославный двадцать третий артиллерийский полк, расквартированный в Градчанах, будто празднует это событие, регулярно постреливая из пушек – холостым зарядом, само собой! Правда, в последнее время артиллеристам в принципе разрешили палить без повода – каждый божий день, когда солнце восходит в зенит, – так что значимость реки сделалась теперь еще ниже.

Ничего, еще пара дождливых сезонов – и Прагу можно-таки будет покинуть по водам.

Через речонку перекинуто полдюжины мостов, в том числе и знаменитый каменный, при постройке которого, как известно, вместо цемента был использован яичный белок. Или, может быть, я ошибаюсь?.. Наверное, не белок, а свинцовые белила.

Во время тридцатилетней войны по этому мосту шведы хотели пройти в город, но в итоге что-то все-таки их вразумило.

Говорят, Прага состоит из нескольких частей – но это, строго говоря, пустой треп. С юга, востока и севера Прага легкодоступна, но вот на западе этому успешно препятствует Богемская Западная железная дорога. Тот, кто все-таки упорно желает проникнуть в Прагу с западной стороны, может с комфортом пройтись пешком от Фурта. Право слово, дороги там уже совсем не так плохи, как раньше!.. А вообще, чего я хлопочу: пускай каждый, кто захочет посетить и осмотреть этот город, найдет к нему подход самостоятельно.

«Общество привлечения иностранных туристов» на улице Фердинанда, в помещении напротив Платиз[54] и наискось от парикмахерской Гюртлера (одиннадцатый дом с северной стороны, кадастровый номер 7814478189b) с большой охотой ответит на любые вопросы с вашей стороны. Конечно, при условии, что вы понимаете богемский диалект.

На улице Грабен – хорошая погода.

Виной тому, само собой, прогуливающийся там советник коммерции.

Оно и неудивительно: здесь все на таких людях держится. В наши дни совершенно не подлежит сомнению, что старое предание о Праге правдиво и этот город действительно основали восточные купцы.

Советник, этот господин Солнечный Свет, лучится удовольствием, стоя у магазина фирмы «Вальдек и Вагнер» (резиновые изделия и предметы дамского обихода). Его лицо прямо-таки лоснится, что издревле свойственно крупным дельцам: Марко Поло, Фуггеру, Ли Хунчжану.

Он любит там стоять, аккурат меж двух банков – между «Богемским Земельным» и «Кредитным Обществом», – и производить «впечатление благополучия». Притом он всегда почему-то одет в черное.

Наверное, потому что «черное в моде при любой погоде».

– Честь имею! – вдруг поздоровался кто-то с советником. Это господин Фельдек фон Фельдринд, местная светлая голова. У него – полные карманы стеариновых свечей: их он постоянно вынимает из фонарей своего экипажа, чтоб кучер не присвоил.

Тут же оба мужчины оборачиваются – о, ах!

Мимо прошла маленькая безобидная женушка доктора, фрау Тейшут. «Цок-цок-цок», щебечут ее высокие каблучки. Из-под полей шляпки она мечет смертоносный взгляд такой силы, что можно подумать, будто не далее чем вчера эта женщина изобрела какой-то новый невиданный грех.

Неподалеку останавливается экипаж – великолепнейшее ландо[55]!

Только взгляните: супруга миллионера Копчика сидит в нем и голыми пальцами ест холодную чечевицу – прямо из своей сумочки фасона «помпадур».

Смущенная дочь, проходя мимо, окликает ее:

– Мама, что это вы там такое поглощаете?..

Однако это ничуть не портит аппетит старой фрау.

Ну, а это кто пожаловал? Неужто уже вернулся из Вены?

О да – поразительное дело! Прибыл капитан Аарон Гедль-Геллер из двести второго пехотного полка. Ну да, не строевой, сразу видно – из канцелярии; а вам-то что? Его здесь и так все уважают! Он весит сорок пять кило и носит почетное звание самого худосочного капитана. Но пусть это вас не обманывает: о его несокрушимой храбрости в городе ходят легенды, и всякому, кто посмеет бросить ему вызов на дуэли, следует заранее разжиться хорошеньким гробом!

Слава богу, ни одной дуэли с Геллером еще не случалось!

Ну согласитесь же, очень грозное впечатление производит этот тип; удивляться тут нечему, ибо один из его предков сражался бок о бок с Арминием, вождем херусков, и топил римлян в болотистых Тевтобургских лесах. Еще совсем недавно капитана Геллера почтили орденом Армении – вместе с парикмахером Шикетанцем и дирижером Оберкнайфером из Мариенбада, но, конечно, не из-за его бесстрашия или несравненной способности толковать понятия чести в каббалистическом смысле, а, по-видимому, за заслуги тех дней, когда был он еще некрещеным и заправлял армянском магазином специй и цикория.

– Май гэрл изэ хайпорн лэйди[56]! – любит он петь вечерами за рюмочкой-другой вина. А вы как думали – капитан Аарон Гедль-Геллер в совершенстве владеет английским языком!

А теперь, уважаемый читатель, охотно следуйте за мной в кафе «Континенталь»: оно находится как раз напротив и является сердцем немецкой Праги. Видите, там слева берет начало Адский переулочек, названный так потому, что по нему ежедневно прогуливается, весь в своих мыслях, правовед Еллинек. А справа высится знаменитый клоповник, более чем известный под названием Пороховая Башня – и более чем по праву венчающий улицу Цельтнергассе.

Людям, не успевшим акклиматизироваться в Праге, я настоятельно советую перед походом в кафе провести некоторое время в кунсткамере: так, закалки ради. Потом уже не так страшно, а как-то даже весело – повидав одного-другого уважаемого члена пражского общества, ликуешь внутренне: «Ого, а ведь совершенно такую же голову я уже видел вчера в спирту». Хотя, конечно же, паноптикум – ничтожная тренировка, и многих из тех, кто не вполне подготовленным переступает порог кафе, тут же охватывает ужас.

Ничего не подозревая, протискиваешься между столиками, вежливо отказываешься, когда официант, помимо меню, предлагает тебе свежие выпуски пражских еженедельных, ежедневных и ежевечерних австрийских газет, и вдруг оторопеваешь: Господи Иисусе, да пребудет воля твоя, что ж тут за местечко такое? Во-о-он за тем столиком восседает троица самых натуральных крылатых ассирийских быков! У всех – чернющие бороды лопатой, и все смотрят на оттопыренный карман, где лежит беззащитный бумажник.

Да будет вам!.. Это всего лишь добрые господа Ейзенкас и Ейтингер, а с ними сидит за компанию специалист по неизлечимым глазным болезням, доктор Вассори. И когда все трое встают – уже не кажутся такими страшными, потому что на всех – модные брюки-клеш и мокасины, похожие на медвежьи лапы.

А в красном углу просиживает днями напролет один господин… может, он не человек вовсе, а прикинувшийся жителем Праги редкий прямоходящий кондор! Он всегда разодет с иголочки, но разве то же самое нельзя сказать о большинстве гордых смертоносных птиц?

Да, что-то и сомнений не остается: не человек это, а кондор, кондор!

Можем по этому вопросу даже заключить пари – валяйте, валяйте.

Имя?.. Да не помню я его имя! Но раньше, говорят, он содержал целый концерн.

У него – мелкие птичьи глазки, складчатая шея и огромный шнобель-клюв. Страшно делается уже от одного взгляда на него – вовсе и не удивишься, если он вдруг молча полезет себе в карман, вытащит связку потрохов и с хриплым орлиным клекотом начнет их рвать!

Ну что ж, пришел черед всем встать и почтительно раскланяться?.. Только что вошел с виду полный достоинства господин с ленточкой в петлице. Прежде он был доблестным офицером, а ныне сделал карьеру профессионального судейского лжесвидетеля. Потому-то здесь его все уважают, всячески трепещут перед ним.

– Тра-та-та, тра-та-та! Внимание, внимание! – несется по улицам гул оповещения от пражского народного ополчения.

Одного воина недосчитались: извозчик Коттиш в последний момент отказался дать свою ломовую лошадь. На своих клячах в астматическом галопе трясутся по улицам Праги немощные старики. Узрите и изумитесь – ну прямо-таки римские скачки!

Дзынь-бздум, тра-та-та, дзынь-бздум, дзынь-зум. С огромными дамскими муфтами из черного меха на головах маршируют по Грабену гренадеры. Яростно блистают на солнце никелированные штыки. Чувствуется, что в каждую секунду может произойти нечто очень знаменательное: скажем, явится лично Лоэнгрин[57] и примкнет к шествию. Впереди всех в роли генерал-фельдмаршала храбро выступает портной, закройщик брюк Квасничек. Да-да – это те самые гренадеры, кого до смерти боялся даже сам Фридрих Великий.

Проходит полчаса – и снова звучит музыка. На этот раз – что-то веселенькое.

Выступает цех мельников!

На всех шествующих – желтые шорты поверх белых панталон, изумрудные сюртуки, лиловые пелерины, отделанные барашком, по два крейцера за погонный метр. На плечах у них – гигантского размера топоры, практически секиры.

Все это, конечно, имеет прямое отношение к благородному ремеслу мельника.

Как только они прошли, маячит что-то красное. Это богемские гимнасты – «Соколы» – в алых трико; цвет намекает на серьезный, кровожадный даже подход к делу. Для пущей элегантности и легкости движений они все обуты в сапоги с залихватскими голенищами. Перед ними развевается голубое знамя – европейцу приятно, когда перед ним что-нибудь развевается, – на котором изображен гимнастический герб: сокол, тягающий гири в когтях.

Ведь сокол – был, есть и будет самым подходящим тотемом для гимнастов; разве же с ним может сравниться какая-нибудь мартышка?

У кого из вас не было случая подсмотреть, как соколы в тихий час полночный летят к отливочным цехам или в магазины спортивных товаров, хватают наиболее увесистые гири и, взвиваясь высоко в небо, летят домой – к неприступным горам, – чтобы научить своих самок и недавно оперившихся детенышей обращаться со спортинвентарем?..

Воистину, природа удивительна!

Шествие за шествием минует улицы. Замыкает процессию маленькая, серьезная, вся – в похоронно-черных костюмах группа: «Общество сбережений в домашнем хозяйстве». Они идут от Тынского храма, где отслужили молебен в честь своего члена, герра Франциска Фанфиле – который в течение целой четверти века, включая сегодняшний день, ни разу не попросил ссуды из сберегательной кассы объединения.

Каждая группа сперва идет к богемскому национальному театру, ликует там, оттуда – направляется к германскому казино. У казино все останавливаются и некоторое время что-то негромко скандируют: то ли «Подохни», то ли «Зачахни». Завсегдатаи игорного дома в это время занимаются внутри своими азартными делами и ни капельки не боятся. Я сам не пражский обыватель, но и сам бояться не стал бы, ведь парады и демонстрации в Праге – это нечто привычное, само собой разумеющееся.

Ко всему прочему, германское казино обладает тайным вспомогательным ресурсом особого рода. Город, как известно, стоит над сетью разветвленных подземных ходов. Один такой ход соединяет центр пражской немецкой жизни напрямую с отдаленным, но таким родственным Иерусалимом. И если все-таки когда-то что-то стрясется или немецкий союз «Маркомания», боже упаси, объявит бойкот, будет достаточно простого нажатия на кнопку электрического звонка – и в мгновение ока явится несколько сотен новых Иудушек!

Можно ли при таких-то условиях не чувствовать себя в безопасности?

У доктора Сербе – званый вечер: гости орут, вопят (читай: поют) и играют на рояле. Уже за десять вечера перевалило – все еще поют да играют.

У господина Рихтова урчит в желудке.

Дочь хозяев дома расфуфырена в пух и прах.

Наконец подают на стол.

На одном блюде – раки, маленькие, каменно-твердые, но в самом центре, конечно же, лежит омар – в качестве своеобразной приманки. Что ж, ракам – гастрономический бой! В пылу сражения у одного милого господина соскочил нож, и он чуть не раскрошил тарелку. Деликатес подкинуло в воздух, он свистнул через всю комнату и угодил под буфет.

Все остальные гости обескуражены случившимся. Они оставляют угощенье, и блюдо вскорости уносят. По рядам идет шепоток, что некоторые из тех раков – так, муляж, пресс-папье любопытной ракообразной формы.

Приносят лососину с картофелем.

Кто хочет подцепить рыбу вилкой – тот остается с носом.

Невозможно: лососина сырая, даже не выпотрошенная!

Что ж, попробуем картошечку…

Понятное дело: ее, как и рыбу, попросту не сварили.

Чего ж вы такие мины скроили! Варка произойдет ближе к выходным!

Что-то оглушительно хрустит: это хозяйская собачонка залезла под буфет и хрустит заброшенным туда раком. Значит, все-таки не пресс-папье.

Новое блюдо – торт! Да, да – торт! И за ним – десерт: две служанки тащат на подносе детский гробик. Вокруг, в подставках для яиц – мороженое.

Но гробик, к сожалению, пуст. За его появлением должно было опять начаться пение, но это для господина Рихтова уж слишком. Он идет на кухню и велит служанкам принести из трактира – за свой счет – двести горячих сосисок и двадцать литров пива. Это порядком поднимает всем – в особенности членам семейства Сербе – настроение. Все рукоплещут и говорят: до чего же забавно придумано, званый ужин ни с того ни с сего обернулся самым настоящим пикником!

И они благодушно съедают все сосиски и пьют пиво, покуда не приходит всему конец.

Фридрих III, транжир и любитель роскоши, последний курфюрст Бранденбургский и первый король Пруссии, в 1701 году обменял куриальный головной убор на королевскую корону. Поначалу последствия этого шага оказались не столь выгодными, как предполагал честолюбивый князь. Новые постановления в пользу армии и государства быстро свели на нет благосостояние, обеспеченное его предшественником, Великим Курфюрстом, на всех своих территориях в последние годы правления. Не последнюю роль в этом сыграла крайне бережная экономическая политика.

Эта внезапная перемена обстоятельств была особенно заметна в столице. За гордость берлинцев по поводу того, что теперь в их стенах размещается королевская резиденция, а не просто штаб куриала, очень скоро пришлось заплатить непропорциональным бременем налогов и пожертвований. По этой причине берлинцы, отчасти все еще люди деревенского склада[58], а также муниципальные власти не заставили себя долго ждать и раскритиковали новое положение столицы наигрубейшим образом, следуя примеру парижан и всяких иных передовых обществ, ведущих зрелую политику.

В то время известные граждане встречались для обсуждения политики не только в пивных, но и в нескольких аптеках города. Самой посещаемой из этих аптек была та, что называлась «Цум Элефантен». Владелец ее, достойный ученый аптекарь Цорн, пользовался большой популярностью и имел репутацию очень благоразумного и знающего светского человека. В юности он много путешествовал, был в Болонье и Праге, в Севилье и Париже; работал в лабораториях известных химиков, вернулся в родной Берлин состоятельным, зрелым и очень опытным человеком. Он приобрел известную аптеку и открыл там магазин новейших бакалейных товаров, где продавался лучший голландский кофе.

Перед дверью роскошного магазина стоял деревянный негр с короной из табачных листьев на голове. В одной руке он держал полоски бумаги для раскуривания трубки, а в другой – кофейные зерна, ибо когда-то этим товарам еще было место на аптечных полках.

При входе в большое помещение магазина первым делом создавалось впечатление, что находишься в своего рода гостевой комнате, а не в типичной каморе, полной бутылочек, обычно приходящей на ум, когда мы думаем об аптеке. В центре комнаты стоял широкий стол, где были расставлены пакетики с кофе и маленькие стаканчики тминного бренди для клиентов. Юноша с приятными манерами время от времени угощал клиентов свежесваренным кофе, крепкими домашними настойками и фруктовым бренди.

Фармацевт, совмещавший профессию с поприщем продавца и официанта, был лет двадцати, худощав, высокого роста и имел очень приятные черты лица. Живые карие глаза, в которых жил огненный блеск, придавали выражению особое настроение. Дружелюбный характер и открытый дух сделали его незаменимым помощником не только хозяина аптеки, но и клиентов. Фридрих, как его звали, всегда был готов выполнять поручения и оказывать услуги самым прилежным образом; но прежде всего, он оказался неоценимым для своего учителя в лаборатории благодаря острому уму и способности схватывать на лету.

Осенним днем 1702 года помещение аптеки «Цум Элефантен» было полно политики, шума, табачного дыма и аромата кофе.

– Послушай-ка, друг! – Один из горластых посетителей подманил аптекаря и очень по-свойски закинул руку ему на плечо. Имел он самый обычный бюргерский вид: толстый и краснолицый. Это был тем временем уважаемый член городского совета, суконщик. – Послушай, господин хороший, удели минутку… Скажи, ведь и тебя не обошли стороной те заботы, что легли на плечи несчастных бюргеров и купцов?

– А что, разве могло быть иначе? – спросил Цорн, хозяин аптеки. – Или вы думаете, господин сосед, я делаю свои микстуры и пилюли из воздуха, без нужного оборудования?

Толпа, окружившая собеседников, дружно рассмеялась.

Суконщик оказался не лыком шит – озорно подмигнул ротозеям и продолжил:

– О да, дружище, микстуры-пилюли… Денег на их изготовление, надо полагать, уйма изводится! Кому, как не нам, это знать: мы ведь платим за них своими кровными! Доход от твоего дела между тем убывает из-за роста налоговых отчислений, а мог бы расти да расти! Хотя речь, конечно, не о том… – Оттопырив большой палец и напустив на себя очень серьезный вид, суконщик продолжал, обращаясь уже ко всей толпе:

– Я вот о чем: а не имеется ли у нашего ученого господина из аптеки, этакого Лентяя Хайнца[59], чудо-горнила где-нибудь здесь, в подполе? Небось, получает он в нем серебро да злато – да так это добро оттуда льет, как водица… как и Моисею, по скале вдарившему[60], не снилось! И вот, имея такой дар, он еще и горюет вместе с нами, бедными бюргерами, из-за королевского произвола, свалившегося на головы налогоплательщикам в прошлом году!

– Зря вы так, герр, – возразил аптекарь, утомленно улыбаясь. Было видно, что он не в настроении спорить. – Уж я-то – кто угодно, а не Лентяй Хайнц. Я не раз говорил и повторю снова: алхимия – поприще сумасбродов, уж слишком туманная и обманчивая дисциплина. Она требует больших трат на дорогие компоненты и препараты, и по итогу они все без толку сгорают в брюхе тигля.

Тут по толпе прошла рябь, и она расступилась, пропуская очередного посетителя. Тот, не глядя по сторонам, направился прямиком к Цорну и глухим, приказным тоном выпалил:

– Довольно лжи, мастер!

Все изумленно уставились на гостя. Наружность мужчины бросалась в глаза даже в Берлине тех лет, перевалочном пункте самого разного иностранного сброда. Был он низкого роста, но казался выше в силу идеальной выправки; чернявый и кудрявый, с волосами без намека на бюргерский уход, черноокий, точно выходец с Юга, и при всем при этом – явно некто знатный, с надменным выражением лица, тонкими губами и крыльями носа, крайне ухоженными кистями рук.

Громкие и резкие слова, брошенные гостем в адрес аптекаря, оскорблением не были – и, как ни странно, в толпе это поняли. Их торжественный, величественный тон заставил горожан придержать языки. Цорн, в свою очередь, почтительно поклонился: тем он скрыл свое смущение. Незнакомец продолжил в более почтительном тоне – взывая будто бы не только к аптекарю, но к некой незаметно присутствующей высшей свидетельской силе:

– Ни к чему, дорогой мастер, поносить энигматический источник энергии. К нему вы пока не обладаете ключом, но ключ – дело наживное. Искусство алхимии, дорогие господа, дает всходы повсеместно – и оно старо как мир! Священные врата не явят себя просто так ни одному из нас, а вашими стараниями, господин аптекарь, и вовсе закроются навсегда: ведь вы на это молитесь. Не соблаговолит ли публика, изобильно присутствующая здесь, в это же самое время явиться сюда завтра? Я намерен устроить определенную демонстрацию – а там уже ваше дело, мои дорогие, верить глазам или нет!

Ответа гость дожидаться не стал и тут же, не удостоив Цорна и прощальным взглядом, направился к двери напротив входа, за которой располагалась лаборатория. Цорн поспешил распахнуть ее перед ним. Гость не стал задерживаться в дверях и скрылся в святая святых аптеки. Ему поглядели вослед не без здравой опаски.

Лаборант Фридрих нагнал посетителя. За стеклянной дверью было видно, как усердно он хлопотал, чтобы разузнать, чего ему угодно, и как можно расторопней исполнить все его поручения.

И снова взял слово суконщик:

– Какой странный господин! По говору да по одежке видно: не из наших будет. Он что, поляк?

– Не знаю, – ответил аптекарь Цорн. Своего смущения ему утаить не удалось. – Нет, он не поляк. Насколько мне известно, он родом из Греции. Как я еще давно узнал в Падуе, когда-то он носил монашеский сан, а теперь стал поклонником всяческих трансмутаций.

Один из посетителей ответил на это громким смехом:

– Так он что, ваш брат-химик?

А другой, достав из кармана брюк серебряные часы-полумесяц, заметил:

– Ровно шесть вечера!.. Завтра в это время обретем мы мудрость и тайное знание.

Пока суть да дело, ротозеи не спускали глаз со стеклянной двери – кое-что за ней удавалось разглядеть (главным образом, конечно, суету и мельтешение Фридриха). Гость издалека поспешил укрыться в углу комнаты; виднелся лишь перст, пронзающий воздух повелительной указкой. Вскоре загадочный грек покинул лабораторию, подошел к герру Цорну и обратился к нему дружелюбным, но не подразумевающим возражений тоном:

– Мастер, извольте приготовить к завтрашнему дню тигель и необходимое количество металла. Вам решать, что это будет за металл. Я приду к тому же времени, что и сегодня, и отучу вас от тех мелочных придирок, на какие ваша натура столь горазда.

Быстро поклонившись, грек снова прошел мимо строя гостей и покинул аптеку. Град нетерпеливых вопросов тут же обрушился на аптекаря и его подопечного. Герр Цорн лишь пробурчал в ответ что-то вроде «Ох уж этот Ласкарис и его манеры»; Фридрих же молча улыбался в ответ на все домогательства почтенных господ. Кофе и ликер подавались парнем с прежней исполнительностью и вниманием, но в глазах у него появился мечтательный блеск.

Аптека еле-еле смогла вместить толпу народа, собравшуюся следующим вечером. Хозяину пришлось впрячься в одно ярмо со своим помощником: заказывая кофе и выпивку, гости перекрикивали друг друга, да так, что не разберешься, кому чего угодно.

И только самого чужестранца было не видать к означенным шести часам. Время шло, горожане теряли терпение, ведь дома их ждали супруги со стряпней. Надо же – вчерашний эксцентричный гость и не собирался держать слово! Без хлеба и, что самое главное, без зрелищ любознательные господа горожане мало-помалу теряли такт, делаясь циничными и грубыми. Возможно, они были тем злей, что домой к ожидавшим их семьям пришлось бы вернуться ни с чем – а ведь они вчера весь день обещали им нечто из ряда вон, напуская на себя едва ли не заговорщический вид.

Около половины седьмого улыбающийся Фридрих, видя нарастающее недовольство, подошел к хозяину аптеки и взялся шептать ему что-то на ухо. И хотя герр Цорн несогласно качал головой, помощник продолжал неустанно склонять его к чему-то. Наконец аптекарь раздраженно выдохнул и бросил в сердцах:

– Бога ради, поступай как знаешь – но не вздумай потом переадресовывать брошенные в тебя проклятия мне! Как дело доходит до тайных искусств, без хулы не обойдешься – а я-то думал, в кои-то веки все смирились… – Лицом к озадаченным гостям он продолжил: – Почтеннейшая публика! Ежели хотите уйти – никто вас не держит. Наш гость запаздывает, и у меня есть все основания предполагать, что сейчас он уже очень далеко от Берлина. Такие выходки – вполне в духе странствующих адептов. Они обожают водить за нос, дурачить и чудачествовать. В полдень посыльный доставил мне некую бандероль. Тот грек, которого, чтоб вы знали, зовут Ласкарис, сказал, что я могу сам провести обещанный опыт – с ним или без него. С вашего позволения, пускай мой подмастерье попробует узнать, что здесь нам предоставлено. – Сказав это, герр Цорн продемонстрировал всем проштемпелеванный сверток, сломал на нем печать и надорвал упаковку. Под уймой слоев дешевой бумаги, и создававших весь объем, оказался прозрачный маленький пакетик – сродни тем, в которые ссыпают в аптеках порошки. В пакетике находилась, насколько было видно, щепоть какого-то серого зернистого вещества.

Все почтительно замолчали. Фридрих отворил дверь в лабораторию, и протяженная вереница «экскурсантов» заползла в аптечные рабочие помещения. Здесь позвякивали на огне, как бы переговариваясь меж собой, плавильные тигли с ртутью и другими реагентами. Юный лаборант сновал среди аппаратуры; почти в каждом его движении читались сноровка и уверенность.

– Видите эту ртуть? – спросил Цорн, указывая на ближайший тигель. – Если верить герру Ласкарису, достаточно добавить лишь самую капельку этого вещества, чтобы она на наших глазах превратилась в золото.

Пока он говорил, аФридрих подкреплял его слова делом, «экскурсанты» не сводили глаз с переливчатой массы, с тихим шипением начавшей испаряться. Они могли проследить весь процесс от начала до конца – но понятней от этого он им, неподкованным в химии, не становился. И вот на глазах солидного числа очевидцев, впоследствии готовых клясться в правдивости своих слов, ртуть окрасилась в темно-бордовый цвет. Новое вещество пенилось и озорно перетекало из одной конфигурации в другую: на смену бордо пришел насыщенный фиолетовый оттенок, из него вышли голубоватый и зеленый, пришел черед желтого… И вот, наконец, когда тигель был снят с огня, присутствующим явился безошибочно, с ходу узнаваемый благородный блеск.

Как только Фридрих перелил содержимое склянки в обыкновенную аптечную ступку, весь металл обрел характерный цвет. Шипучее охлаждение в воде и реакция на соляную и серную кислоты доказали: итогом эксперимента оказалось не что иное, как чистое золото!

Едва до осознания очевидцев дошло, что явленное им – не хитрый фокус, вся эта толпа тучных состоятельных господ устремилась на улицу, прочь из аптеки. Им всем жуть.

Уже скоро по всем улочкам и подворотням Берлина неслась весть об алхимической чудесной трансмутации в аптеке «Цум Элефантен». Не успела весть достигнуть пригородов Берлина – районов весьма зажиточных, – как ее уже знали в покоях короля.

Аптекарь и его подмастерье остались одни. Сидя в своем удобном кресле и возложив руки на подлокотники, герр Цорн погрузился в глубокие раздумья, поглядывая то на яркий металл перед собой, то на Фридриха, чей распаленный взгляд прямо-таки лучился крайним восторгом.

– Мой дорогой безрассудный Иоганн Фридрих, неопытный мой подмастерье, – сказал наконец аптекарь, с трудом оторвавшись от навязчивых тяжелых дум. – Не кажется ли тебе, что мы вместе должны праздновать этот неоспоримый алхимический триумф? Думаешь, я настолько тщеславен, что меня способны порадовать расползающиеся по округе сплетни? Ну уж нет. Как раз напротив, популярности я чураюсь. Я много лет тратил силы, средства и время на достижение сегодняшнего результата – и не продвинулся ни на йоту. Дорогой юноша, как я не раз тебе говорил, мне грела бы душу эпитафия в духе той, что ныне выбита на могильной плите одного господина из Зальцбурга: «Он всю жизнь занимался алхимией и проделал большую работу». Поэтому, сдается мне, сегодняшняя демонстрация – некое… надувательство. Обман высокой пробы. Искусство, а не наука!

Фридрих только улыбался в ответ и недоверчиво смотрел на хозяина. Его переполняли гордость и радость: ему выпала честь лицезреть великое действо, приложить к нему руку. Он искоса взглянул на аптекаря, не без легкого высокомерия, и ответил:

– Эта, с вашего позволения, «демонстрация» была подкреплена химическими пробами – а химии я все-таки склонен верить, это точная наука. Это объективная правда, и она выше нас, дорогой учитель! Я не готов поступиться ей в угоду косному себялюбию.

Слушая Фридриха, аптекарь морщился. Он понимал, что в голове у юноши рождаются гораздо более радикальные мысли, и ему было в этот момент очень горько. Сам не готовый так просто поступиться своей позицией и полный досады, он наседал на Фридриха:

– Полагаешь, юноша, ты лицезрел чудо? А себя, наверное, мнишь этаким проводником волшебства в мир? Да любой на твоем месте мог установить тигель и разжечь горелку. Да и порошок всыпать – невелика наука. Говорю тебе, это шарлатанство, недостойное честного человека. Не попадайся на ту же ловушку, что и я – в молодости. Теперь мне совершенно очевидно, что Ласкарис явился не по мою душу. В свое время в Падуе он, тогда еще в рясе инока, прельстил меня тем же самым фокусом – и ради него я потратил уйму времени и сил впустую. Теперь он очаровал тебя. Знай же, этот мираж сгубит тебя раньше, чем ты успеешь состариться.

Аптекарь рывком поднялся из кресла и подскочил к помощнику. Он схватил его обеими руками за плечи и сказал с нажимом:

– Дорогой Иоганн Фридрих Беттгер, я пообещал твоему почтенному отцу из Шлайца сделать из тебя честного и опытного аптекаря. Я не признался твоему доброму родителю, что когда-то и сам гнался за посулами алхимии. Видит бог, зря этого не сделал! Ради своего же отца послушай, что я скажу тебе сейчас – и повторять больше не стану: то, что помогало мне в течение стольких лет избежать смятения и разрушения, приносимых этой проклятой работой, – этого-то тебе и недостает, здравомыслия души. Не покупайся на блажь, посвяти себя честному ремеслу – и стань мастером-фармацевтом, служащим благополучию своих сограждан, а не личным амбициям и алчности.

Договорив, аптекарь ушел, оставив иронично глядевшего ему вслед ученика одного. Фридрих не задумываясь прибрал к рукам пакетик, оставленный Цорном без присмотра. Мельком изучил содержимое на просвет – и убедился, что серого порошка внутри хватает.

На следующий день Фридрих не показался в аптеке. Молодой человек остался в своей крохотной комнатке, в которой он обитал с тех пор, как стал подмастерьем, и предавался манящим грезам о грядущих силе, почете и славе. Все это сулил ему крохотный пакетик…

Слух о происшествии в «Цум Элефантен» множился. Вскоре колокольчик над входом в аптеку повадился бряцать едва ли не каждую минуту. Однако господин Цорн отваживал гостей, умолявших рассказать им всю правду о будоражащем инциденте. Ему хватало как терпения, так и непреклонности отвечать на сыпавшиеся будто из рога изобилия вопросы:

– Так это вы устроили этот эксперимент?

– Нет, не я, а тот чужестранец!

– Этот чужестранец еще гостит у нас?

– Никак нет! Давно уж отбыл.

– Но он же подарил вам тот порошок! Он еще при вас?

– Еще чего! Глаза б мои того подарочка не видели. Мальчишка Фридрих, подмастерье мой, его у меня украл – вот к нему и обращайтесь за всяким дальнейшим…

– Украл! Так что ж вы его не призовете к ответу?

– А зачем? Украл – то добрую службу, почитайте, сослужил. Моему делу все эти дикие трюки только мешают, наводят тень на плетень. Говорю же, ежели любопытно, – на этом моменте по голосу аптекаря становилось ясно, что разговор ему утомителен и неприятен, – то ступайте во-о-он к тому дому… там Фридрих снимает комнату. Ему эта профанация до того интересна, что он позабыл и про меня, и про свое благородное призвание!..

Перенаправленный аптекарем, поток благообразных, высокородных горожан, порой и впрямь очень влиятельных и знатных, хлынул к юному Фридриху. И тот, вполне неплохо на новом месте устроившийся, повторял для всех желающих процесс преображения ртути в золото. Уже вскоре можно было уверенно заявить, что новым средоточием восхищения и, что не менее важно, зависти всего города стала вместо аптеки каморка подмастерья. Его пьянила новообретенная слава – он витал в облаках и сам себе дивился: казалось, еще вчера широчайших перспектив ничто не сулило, а вот поди ж ты! И если поначалу Фридрих лишь загадочно улыбался, когда иные гости спрашивали, а не он ли изготовил этот золотоносный реагент, то в какой-то момент отважился представиться создателем чудо-вещества. Если его и мучила совесть, то лишь поначалу: шло время, и он отвечал ложью на лесть совсем без зазрений, ни капли не стыдясь.

Еще один день изумления и восхищения со стороны зевак, осаждавших его комнату, и молодой Беттгер, казалось, вот-вот взорвется от гордости и счастья; от силы, каковую он получил себе в распоряжение. Ему хотелось выйти в большой мир, о чьих красотах в тот вечер столь многообещающе распространялся грек Ласкарис, когда Фридрих ассистировал ему в лаборатории аптеки. У него теперь будто выросли крылья, способные вывести его за узкие границы города – и понести к упоенному чудесами югу: именно там, на краю света, и ждала его подлинная родина алхимиков, утопающая, как воображал он себе, в сказочной красоте и захватывающих дух проявлениях темной магии Востока.

Посреди этих восторженных мечтаний на исходе дня в дверь зарождающегося адепта послышался прозаический стук.

Фридрих нехотя спустился с небес наземь. Прочно залегшая высокомерная морщина меж его бровей тотчас разгладилась, стоило ему увидеть, кто пожаловал. Глазами доброго дитяти – а ведь во многом такая характеристика очень уж подходила Беттгеру! – взирал он на гостя-великана, переступавшего порог с вынужденным поклоном. Тем великаном был доктор Паш – пожалуй, лучший друг молодого фармацевта.

– Будь как дома! – сказал старшему товарищу юноша, с искренним почтением отвечая на рукопожатие доктора. – Уже давно я хотел проведать тебя – выспросить совета по уйме разных вопросов; а ты и сам пришел – и, боже, как же я тебе рад! Дорогой Паш, чего только не пережил я с нашей последней встречи! Сколько всего предстоит мне рассказать!..

Паш, уже многое знавший сам, терпеливо выслушал Беттгера. Только когда поток его слов стал бурным и поднялся слишком высоко от земли, он поднял палец в увещевающем жесте. Пока Фридрих молчал, доктор Паш долго и задумчиво смотрел в глаза своему юному другу. Затем он пару раз откашлялся и, положив разведенные руки на подлокотники, начал раскачиваться в кресле.

– Дорогой Фридрих, – наконец молвил он, – боюсь, ты совершил большую глупость!

Краска отхлынула от лица юноши.

– Неужто порицание слышу я в твоем голосе? – спросил он обиженно. – Вот не ждал!

– Глупо порицать тебя теперь, – отозвался Паш, – да и ты просто поддался импульсу, мимолетной блажи; такое со многими случается – в самых разных ситуациях. Но неужели ты не слышал ни одной истории, когда человек, становясь на стезю алхимика, обретал лишь незавидный конец вместо философского камня? К чему опыт предшественников, когда на него всем плевать! Ты не сделал ничего, чтобы скрыть свое дикое умение, хотя и знаешь, что король обосновался в городе и жаждет поставить делание золота на свой поток: ему сейчас едва ли есть дело до чего-то, кроме поиска новых источников пополнения худой казны! Тебе ни разу не пришло в голову, что он захочет поживиться твоим неистощимым источником богатства? Неужели ты еще не понял, что у короля достанет силы заполучить эту твою тайну – неважно, с твоего великодушного согласия или по принуждению?

Странная поволока коснулась глаз Фридриха. Гордыня распирала его изнутри: еще бы, сам монарх готов объявить на него охоту!.. Уставившись на Паша, он выпалил:

– Так как мне быть дальше? Что от меня потребно?..

– Иоганн Фридрих, – начал его собеседник и, взволнованный, вскочил из кресла, – дай мне свою руку, посмотри-ка получше в глаза и ответь во имя бессмертной души: ты можешь приготовить эликсир без чужой помощи и обладаешь тайным знанием? Я ведь сам вижу, что нет: ты смущен, и руки твои мелко дрожат! – Почти против воли доктор Паш оттолкнул от себя друга. – А знаешь, что тебя ждет, если ни порошок, ни тайна его приготовления тебе не принадлежат? Тебе никто не поверит, если слишком поздно сознаешься в бессилии. Тебя заключат в темницу и обрубят все контакты с внешним миром. Не сможешь выложить весь процесс делания золота – да так, что результат пройдет все пробы, а саму формулу действа подкрепит банальная арифметика, – и сволокут твою жалкую голову на эшафот, перед тем заклеймив изменником родины!

Слова эти вырвали Фридриха из буйных мечтаний. Вздрогнув, он резко выпрямился, побледнел и с ребяческим ужасом уставился на доктора, явно ища у старшего товарища поддержки. И тот продолжил, каждым словом взывая к разуму юноши:

– Ведь ты не алхимик… но король Фридрих сочтет иначе, и, если ты задержишься вБерлине до завтра, на закат будешь смотреть через решетку одной из его неприступных камер. Беги отсюда как можно дальше – и, где бы ни остановился, ничем не выдавай, что за подозрение на тебе лежит. Едва тебя арестуют как даже и потенциально владеющего тайной делания золота, живым на волю ты больше не выйдешь. Алхимия распаляет в монархах то еще упорство… даже если ты трижды поклялся в незнании секрета, они продержат тебя под замком до скончания дней просто так, на всякий случай. Хотел бы я, чтобы ты никогда не знавал того грека: его подарок затянул петлю у тебя на шее… настолько крепкую, что сил человеческих не хватит ее ослабить.

Слова друга страшно потрясли неискушенного молодого человека. Плача, он умолял доктора помочь ему спастись. Не теряя даром времени, Паш принялся выгребать скудный скарб юного подмастерья из комодов и сундуков и набивать им дорожные мешки. Фридрих в смятении бросился ему помогать, попутно прося старшего товарища еще об одной услуге. Всего-то и требовалось, что пройтись с ним до соседней улицы – и обратно.

Когда настала ночь, Фридрих оседлал одну из строптивых курьерских лошадей Паша и покинул Берлин тайной тропой. На следующий день рано утром монарший гонец явился к дому, где юноша снимал комнату, с наказом от лица короля Фридриха Первого:

– Иоганну Фридриху Беттгеру – немедля проследовать в замок на аудиенцию!

Но птенец уже выпорхнул из гнезда – и королевский глас гулким неприкаянным эхом растревожил лишь горстку пустых скорлупок.

Генерал-губернатор Саксонии принц Эгон фон Фюрстенберг сидел у себя в покоях и лихорадочно перелистывал донесения, усыпавшие мраморную крышку его рабочего стола. Он задумчиво откинулся на спинку кресла и сурово поджал губы. Какое-то время просидев с закрытыми глазами, он наконец протянул вперед тонкую, болезненно-бледную руку – и позвонил в серебряный колокольчик. Из соседних покоев явился услужливый молодчик.

– Вас знают в Виттенберге, дорогой Хельнек? – спросил губернатор, бегая глазами по последней вскрытой депеше.

– Знают, ваша светлость, – ответил молодчик, подобострастно кланяясь. – Брат моей матери, господин Иеремия Паш, служит в тех местах бургомистром.

– Вот оно как, – кивнул князь с видимым удовольствием. – А скажи, твой дядя женат?

Щеки Ханса Хельнека вспыхнули, а в глазах блеснула досада, но он ответил:

– Мой дядя был женат на госпоже фон Вильдунг. Нынче он вдовствует, и при нем нет никого, кроме племянницы, помогающей по хозяйству.

– Хочешь сказать, Хельнек, что твой дядя-бургомистр сможет при желании приютить у себя кого-нибудь? – осведомился губернатор, глубоко в своих думах тасуя донесения и раскладывая их, будто карты Таро, перед собой. Ответ ему и не требовался; Эгон тут же продолжил: – Седлай славного коня, Хельнек, и без промедлений скачи в Виттенберг. Чем скорее доберешься, тем более добрую службу сослужишь. Вчера там остановился юноша, чужеземец. Мне доложили, что он – беглец из Пруссии и зовут его Иоганн Фридрих Беттгер. Запомни это имя хорошенько! Дядюшке передай мое почтение и просьбу разыскать этого Беттгера. Нужно заманить его на встречу – пусть он приложит к тому все усилия. Будет еще лучше, если за этим человеком будет установлен надзор – неочевидный, разумеется. Даю тебе шесть дней сроку на это дело, Хельнек, очень рассчитываю на тебя. Ну, ступай!

Его княжеская милость протянула руку для поцелуя. Юноша почтительно наклонился к ней губами, а потом покинул кабинет.

Какое-то время вельможа сидел в одиночестве, смежив веки и склонив голову к груди. Вдруг тихонько отворилась дверь напротив той, через которую вышел Хельнек. Дородная и высокая девушка проскользнула в комнату, глядя на князя с непринужденной, уверенной улыбкой, наделявшей ее живые, острые, будто выточенные черты лица особым обаянием. Стоило, впрочем, той улыбке пропасть, и девушка сразу стала похожей скорее на хищную птицу, чем на человека. Сочтя, что князь не заметил ее прихода, она подала голос:

– О, всемилостивейший господин, мнится ли мне, что вы обременены делами до такой степени, что вынуждены грезить наяву от года к году, как славный Фридрих Рыжая Борода внутри горы Кифхойзер?

Ее речи походили на томно текущий мед. Губернатор обернулся и ласково позвал:

– Ступай ко мне, Елизавета. Посиди немножечко рядом.

Дама поспешила воспользоваться милостивым дозволением. Немалых трудов ей стоило втиснуть в кресло зад, объятый серой с серебряным отливом кринолиновой юбкой, украшенной шелковыми розовыми оборками.

– Ведь это ужасно, – защебетала она, – день за днем жить, словно канарейка в клетке. – Она доверительно склонилась к уху князя и продолжила: – Милостивый отец, я терзаюсь любопытством – так просветите же меня. Только что я видела, как Хельнек мчит через весь двор к конюшням. Ему вывели одного из лучших ваших скакунов… – Она взяла эффектную паузу и продолжила лукавым голоском, указывая на соседние покои за закрытыми дверьми: – Заявлю открыто: прохлаждаясь на террасе, я расслышала каждое ваше слово, потому и явилась. Право, такая скука довлеет надо всем с тех пор, как король и двор перебрались в Пруссию…

Губернатор нетерпеливо махнул рукой, призывая ее остановиться.

Девушка, однако, тут же заговорила о другом:

– Что же это за прусский беглец, если ради него вы готовы шесть дней обходиться без своего самого верного слуги? Кто он, этот загадочный чужестранец? Он француз? Поляк? Или, может быть, швед?

– Все куда проще и безобидней, чем ты думаешь, – соизволил держать ответ князь. – Мы ничего не знали о побеге этого чужака из Берлина, да и о том, что он остановился где-то в Виттенберге, тоже не ведали. Строго говоря, этот кочующий юнец – сплошь загадка для нас. Но вот – депеша из берлинской тайной канцелярии, а в ней – требование, да еще и в столь неприкрыто приказном тоне, с каким княжество Бранденбургское до сей поры еще не отваживалось обращаться к Саксонскому. Требование выдать одного юношу – описание прилагается. Вот я и задумался, а не следует ли мне сначала самому получше присмотреться к тому, кто пересек нашу границу, прежде чем выдать его новоявленному монарху? Да, ведь этот Беттгер… – Князь выпрямился в кресле, помассировал большим и указательным пальцами переносицу. – Этот Беттгер, вернее всего, – адепт алхимии и обладает секретом создания философского камня.

– Так пишут из Бранденбурга? – воскликнула Елизавета.

– Напрямую ничего не сказано, но все с легкостью читается между строк, – промолвил князь с улыбкой и снова расслабился в объятиях кресла. – Покуда не будет из Варшавы прямых указаний – я его не выдам. Сегодня я напишу туда, но с исполнением поручений его величества короля Прусского торопиться не стану.

– Отчего бы не вызвать его в Дрезден, дорогой отец? – спросила девушка. – Хотела бы я на него посмотреть. Говорят, эти алхимики что выглядят, что держатся самоуверенно и горделиво – так, будто они не от мира сего. Мне такие манеры очень по нраву…

Взгляд князя вдруг потускнел.

– Ну вот еще! – выкрикнул он запальчиво. – Да будет тебе известно, я прекрасно знаю, куда ты клонишь, Елизавета. С досадой вспоминаю, как один из них будто сквозь землю провалился, когда я уже почти его заполучил, – а ведь о его мастерстве имелись бесспорные свидетельства… Ну уж нет, второй раз я не оплошаю – все пройдет по-моему!

Елизавета смерила его озадаченным взором.

В ее больших хищно-птичьих глазах горел странный огонь, но она молчала.

По истечении отведенного на исполнение поручений срока Хельнек вернулся, такой же бойкий и готовый услуживать дальше. Правда, знаменитые дикие ветры, гуляющие по саксонским лугам, привели всадника в чуть растрепанный вид, примяли по обыкновению прямые перья на берете и забрызгали одежду грязью. Но какое ему до таких пустяков дело? Лихому наезднику пыль дорог только к лицу. Важней всего то, что он своими глазами видел бесценного алхимика, сам пригласил его в дом к дяде и со всей строгостью вверил надзор над ним своей двоюродной сестре. Теперь он мог быть спокоен: чужеземец был в хороших руках.

Барбара фон Вильдунг подменила в доме бургомистра Паша почившую хозяйку. Она всегда была близка с его рано ушедшей супругой, потому вдовец и взял ее к себе. В ней он нашел внимательную и расторопную помощницу, чуткую к его измельчавшим под старость лет нуждам. У Барбары и Ханса Хельнека на пару имелось более всего прав на солидное, если не сказать больше, дядюшкино наследство, и эта немаловажная причина пробудила в Хансе решимость заполучить Барбару в жены в обозримом будущем.

Но амбициозный юноша поставил перед собой непростую задачу. Если он и добивался временного успеха на пути к сердцу дяди легко, то с такой же легкостью мог лишиться всех симпатий – в зависимости от того, морщилась или разглаживалась бровь родственника при действиях Ханса. С уст старика с равной охотой сходили слова как порицания, так и хвалы – а застрявшая в девах Барбара знай себе подстраивалась под поведение этого человека, в чем-то очень схожего с термометром: где накал, там и стужа. Предупредительность сестры пробуждала в Хельнеке странное влечение, а ее деликатность подстегивала прилагать все больше и больше усилий к тому, чтобы преодолеть все реальные и мнимые препятствия на пути к их помолвке.

В коротких, отточенных выражениях он не преминул намекнуть своей нежной кузине обо всем том, что его княжеская светлость усмотрела «между строк», когда Беттгер изволил объявиться в здешних краях. Вскользь поведал он и о том, сколь далеко идущие планы на этого молодого человека имеет разработавший хитрый план князь. Не умолчал он – не без самодовольства – и о том, какое внимание оказывает ему придворная красавица Елизавета фон Фюрстенберг. Княжеская благосклонность, деликатно подчеркнул он, многого стоит для начинающего дипломата – но и того ценней бывает приязнь княжны.

Он мудро умолчал, что его благодетельница Елизавета однажды в его присутствии бросала на грека Ласкариса совсем другие взгляды – однозначно не те, каковых ничтожный Ханс удостаивался, когда она передавала ему письмо с наказом доставить «интересному греку». Что ж, Барбара как-то странно улыбалась при всем этом, что его немного смутило.

Как бы там ни было, он приложил много сил, чтобы донести до Барбары то, в каком выгодном положении он оказался. В доступных ему красках он живописал, что выгадает лично она, если согласится на его предложение руки и сердца. Оставалось надеяться, что кузина – с извечным пониманием в глазах, с отстраненной улыбкой, не сходящей с лица – осознавала, что за монету он поставил на кон.

К тому же того, кому и предназначались тактические ухищрения – то есть алхимика из Берлина, – было невероятно легко использовать для претворения плана в жизнь. О своих делах юный Беттгер говорил по-детски открыто. На глазах у бургомистра и немногих его друзей он в знак признательности за прием и кров совершил таинственное превращение. Что касается его отношений с прекрасным полом – он почти не осмеливался показываться в «женском» крыле дома. Стоило кузине Барбаре обратить на него дружеский взгляд или тепло с ним заговорить, как Беттгер краснел пуще любой гимназистки.

Князь Эгон фон Фюрстенберг восседал в своем кабинете и в поте лица трудился над обстоятельным докладом Августу II Сильному. В последнее время политическая ситуация для адресата складывалась не самая приятная. Морщина, пробежавшая от верхушки лба губернатора до межбровья, указывала на серьезные опасения, тяготившие его дух; ибо его капризный господин категорически отказал в запрошенной милости – а ведь его-то снова желали видеть на верных саксонских землях, где кресло куриального принца имело более прочное основание, чем королевский трон посреди несговорчивой польской шляхты.

Но, несмотря на большую опасность потерять польскую диадему, столь желанную и добытую такими жертвами, невзирая на угрозу противодействия Бранденбургу-Пруссии, – король решительно отказался выдать столь важного для двух государей адепта. Возможно, не в последнюю очередь на его решение давило отсутствие денег в казне.

И когда князю было доложено о возвращении Хельнека из Виттенберга, губернатор принял посыльного с самым любезным радушием. Он внимательно выслушал доклад; лоб его покраснел, серые птичьи глаза благосклонно взирали из-под тяжелых век, а вероломные губы сжались в злобную полоску.

Хельнек закончил говорить, и князь некоторое время молчал, закрыв глаза, по своему обыкновению. Он вертел в пальцах ручку, когда сказал:

– Наш милостивый государь прав-таки. Вы, молодой человек, – он усталыми глазами посмотрел на Ханса Хельнека, – кажется, достойны внимания его величества. Поелику его величество просит меня передать вам, что вы можете рассчитывать на его благосклонность – и что он рассмотрит вас на дипломатическую службу. Надеюсь, ваш дядя пунктуально исполнит все наши приказы.

Ханс Хельнек вышел с приема сам не свой от счастья.

Дело «Иоганна Фридриха Беттгера», похоже, на краткий срок было приостановлено. Новые грозные требования поступили из Пруссии и даже вызвали опасения, что Виттенберг будет взят в ходе переворота прусскими войсками. Гарнизон площади был усилен, Беттгер поставлен под более пристальное наблюдение – без которого доверчивый молодой человек вообще-то мог обойтись. Помимо иллюзии того, что саксонская государственная машина действовала из великодушного альтруизма, единственно с целью защитить его личностные права, общение Беттгера с мисс Барбарой потихоньку вовлекало его в опыт столь новый и беспрецедентный, что ему никогда не пришла бы в голову мысль о бегстве – даже если бы он почувствовал, что с ним может случиться что-то неприятное на саксонской территории. В первой любви, едва сознательной, но быстро разгоревшейся, Иоганн Фридрих жил только мгновением, ибо какое ему дело до завтрашнего дня, когда день сегодняшний удивлял его новыми чарами и пленил самыми притягательными картинами. Злой судьбе было угодно явить себя в тот радостный миг его первой любви, когда влечение, вызванное одним только взглядом или пожатием руки Барбары, сменялось робостью. Вскоре поступил сухой приказ: немедленно переправить подозреваемого в занятиях алхимией в Дрезден под конвоем; и лишь тогда стало ясно, как хорошо Барбара ухватывала намерения Ханса.

Будто по собственной инициативе, бургомистр вызвался лично передать вверенного ему державного невольника сановитому генерал-губернатору. Никого особо не удивляло, что Барбара фон Вильдунг сопровождала его в этой поездке: не все же ей было заботиться только о благополучии старика! Почему бы не воспользоваться случаем, не проведать тех родственников в столице, чье благоволение обещало в будущем ощутимую выгоду ей и ее домохозяину? Конечно же, юный Беттгер ничуть не возражал против ее компании. Более того, в простодушии своем он безудержно предавался уже новым грезам о заветном миге, когда получится явить сохраненное им чудо монаршему кругу. В своих мечтах он дошел до того, что там, при дворе, ему готовят некое невероятно заманчивое предложение – за что, при здравом-то осмыслении?.. Неважно! Он стремился вперед, на любой мираж – мосты за его спиной горели и рушились, и чем ближе он подъезжал к Дрездену, тем прочнее на нем смыкался капкан, втуне упомянутый аптекарем Цорном и доктором Пашем.

Король Август Второй все еще пребывал в Польше. Шведские войска прогоняли его от города к городу. Ему становилось все яснее, до чего непрочен занятый им польский трон – и все же он не намеревался поступиться августейшим титулом; слишком много саксонцев положили головы ради его отчаянной защиты. Напрасно он всеми силами пытался сломить непреклонного врага, тщетно укрощал высокомерное дворянство немыслимыми посулами. Сколько ни расточала Аврора фон Кенигсмарк, посланная им для переговоров в шведский лагерь, свои сильнодействующие чары, окаменевшее сердце Карла осталось недосягаемым: он грубо отказал коварной и соблазнительной любовнице Августа в аудиенции и дал ей понять, что в его военном лагере ей не обольстить и самого недалекого рядового. На какое-то время Август отослал ее обратно в Дрезден, и злые языки бросились в пересуды: а не шатается ли под Авророй ложе, куда вознесла ее слепая страсть, как под ее любовником – польский трон?

Возможно, чтобы отвадить эти опрометчивые слухи, а может, и предстать в глазах королевских друзей благородной особой, графиня стала день за днем устраивать пышные празднества – в те дни подобное можно было увидеть только в Дрездене и при французском дворе. Вереницы залов роскошной резиденции Авроры озарял слепящий свет. Прибывало с каждым часом все больше экипажей, и богато выряженные лакеи подгоняли их к самому входу в замок. Стабильный приток расточительно одетых ряженых, минуя широкий пролет лестницы, вливался в сводчатый зал.

Шел десятый по счету день с тех пор, как небольшое светское общество перетекло из Виттенберга в Дрезден. Уже в третий раз в дворце Авроры созывался бал-маскарад. Снова все комнаты были полны огней; еще до полуночи празднество взошло в зенит великолепия и громыхающей пустоты. В суете кадрили нарисовалась странная фигура, с начала вечера еще никем не виданная. Никто из гостей не мог сообразить, кто скрывается под свободным балахоном угольно-черного цвета с провисшими до земли «крыльями» из ткани: силуэта в таком не угадаешь, да и маска с продолговатыми кожистыми ушами летучей мыши, будто поросшими седым клочковатым мехом, могла прикрывать как нежные женские черты, так и физиономию бородача-военного.

– Какой неприятный вид у этого носферату! – шептались за спиной у странного гостя. – Смелую же он себе выбрал личину – экое уродство! Погляди, как крылья хлопают у него за спиной: не ровен час, наш вампир воспарит!

«Сердцем» сплетников оказалась гостья в одеянии гречанки. Ее изящная тога плотно облегала зрелое, соблазнительное тело. Эта «гетера» опиралась на одну из колонн, увитую плющом и цветочными гирляндами. Дуновения ветра, то и дело насылаемые вихреобразно кружащимися танцорами, заставляли декор трепетать, наделяя его какой-то своей тайной жизнью. Стоя неподалеку, мужчина в костюме монаха с удовольствием разглядывал эту подвижную картину. За шелковой полумаской его темно-карие глаза полыхали страстью.

– Послушайте-ка, – заговорила «гетера» снова, оттягивая на себя внимание гостей, и встала так, чтобы выгоднее явить свой тонкий классический профиль. – Я здесь всех знаю. Видите вон ту лучезарную якобы-шляхтянку? У нее на голове эгрет[61], а плащ заколот жутко дорогой алмазной брошью. Так вот, она и есть – наша всенародно любимая хозяйка!

В этот момент некто в костюме вампира обернулся – черные крылья хлопнули за его спиной – и сквозь прорези для глаз уставился на «гетеру» так, что она вдруг вся сжалась внутри. Мимо них провальсировал пестрый хоровод, и даму увлек неодолимый людской поток. «Нетопырь» занял ее место у колонны.

«Монах» тем временем сквозь сутолоку придвинулся поближе. Ему был интересен сей летучемышиный незнакомец, что и говорить! Он пристрастно разглядывал уродливую маску, и тут вдруг ряженый крепко вцепился ему в правую руку. Пальцы у странного гостя оказались тонкие, скорее – девичьи.

– Боже-боже, – тихо прожурчала летучая мышь, – какой одинокий заблудший юноша! Эти линии на ладони не способны мне солгать…

– Можешь мне погадать? – с радушной усмешкой спросил «монах». Голос выдавал в нем и впрямь довольно молодого человека.

– Грядущее для меня – открытая книга, – ответил загадочно ряженый некто, бросив взгляд кругом. – Ты стремишься ввысь – но будь осторожен. Судьба капризна, и все наши спесивые мечты она рвет когтями на подлете к небесам. Они ведь, в сущности, так пусты – и вот уже мы сами, а не наши горние фантазии, изодранным мясом летим вниз…

Рука «монаха» дрогнула. Вывернувшись из хватки, он поспешил скрыться.

– Боже-боже, – проворковала летучая мышь, как бы невзначай обращаясь к пилигриму в сером. Тот, стоя у большого окна, с интересом разглядывал монаха, и сейчас застыл как бы в полуобороте, в любой момент готовый продолжить дозор. – Глупое «паломничество», пыльная ты душонка, не принесет тебе желанной благодати. Каким же мытарствам надобно тебя облагородить, если ты любых избегаешь – как огня?

«Пилигрим» резко обернулся. В порыве злости он попытался схватить летучую мышь, но та вовремя улепетнула. Не выпуская «монаха» из виду, «пилигрим» прошагал к нему и из-за спины бросил на ухо:

– Монах, слышал когда-нибудь басню про лису, охотившуюся на пару со львом?..

Ряженый разворотился, пытаясь достать проказника, но тот одним мощным толчком обрел свободу, увильнул из захвата и запропал среди танцующих пар.

В соседнем зале «гетера» остановилась немного отдышаться прямо посреди бурной карнавальной толчеи. Рукой под тогой она незаметно массировала ноющую грудь. Встреча с «вампиром» сильно встревожила ее. Не послал ли эту мерзкую маску тот, ради кого она и надела этот наряд? И если все так – зачем ему понадобилось являться в столь мерзком виде? Вдруг чья-то рука коснулась ее запястья – и, когда она от испуга и удивления попыталась ее сжать, меж пальцев ей просунули сложенное послание. Проделавшего этот фокус она не смогла вычислить: уж слишком пестр был людской водоворот.

Торопливо развернув бумагу, она прочла:

Подходи к фонтану поскорее!

Пораженная как никогда, она боязливо оглянулась: не подсмотрел ли какой-нибудь соглядатай содержания письма и его почерк? Затем, плавно скользя через зал, она миновала «монаха», попробовавшего было преградить путь, и прошла к выходу наружу. По пассажу, утопавшему в довольно тусклом свете, она прошагала к вечнозеленой пальме близ статуи Венеры, склонившейся в позе Водолея над фонтаном из трех поставленных друг над другом чаш с мягко журчащей водой. «Гетера» нерешительно замерла, прислушалась. Вдруг густой кустарник, росший вокруг фонтана и изваяния, расступился – и ее глазам предстал высокий мужчина, чей темный силуэт купался в голубоватых бликах масляной лампы.

– Это ведь ты? – вопросил он тихим голосом.

– Кто, как не я? – проворковала «гетера» с озорнинкой. Хорошее расположение духа мгновенно вернулось к ней.

– Манеры выдают тебя, Елизавета! Я узнал, узнал! – зашептал мужчина, хватая ее за руку и силой увлекая за собой в кусты.

– Добрый сударь! – залепетала Елизавета фон Фюрстенберг, небывало ошеломленная и смущенная. – Все считают, что вы далеко отсюда! Как странно встретить вас здесь!

– Важные дела привели меня сюда, – ответил ей король Август. – Но самое важное для меня – повидаться с тобой!

– Ваше высочество! – отозвалась красавица, опустив блеснувшие, скрытые под маской глаза к земле. Она мешкала и молчала. Распаленный любовной негой король сжал ее пальцы в своих и зашептал страстные, горячие признания ей на ухо. От них взволнованная Елизавета почти не отпиралась. Король Август не привык окольными путями доносить симпатии до своих избранниц и никогда не рассчитывал на отказ. И Елизавета если и сопротивлялась, то очень нерешительно; ее застенчивый высокий смех звучал игриво, и в успехе дела Август даже не сомневался.

Тут поблизости раздались чьи-то шаги. Елизавета все порывалась сбежать, но король притянул ее к себе и повторил с монаршей непреклонностью:

– Ты ведь еще придешь, душа моя?

Девушка поспешно закивала головой и в ответ сжала руку короля. Август отступил в тень кустарника, а Елизавета на нетвердых ногах покинула комнату, куда как раз входили двое в масках. Позади них проскользнула тень – летучая мышь. Княжна метнулась к свету.

В центральной бальной зале воздух дрожал от неослабевающего гула. В стороне от всех «монах» пристроился в одну из оконных ниш. Его ищущий взгляд рыскал по толпе, не находя цели. Вдруг над его ухом снова раздался шепот:

– Юный господин, не погружайтесь слишком глубоко в темную пучину ее глаз: она похоронила там куда более искусных пловцов.

Пораженный, «монах» обернулся и вновь увидел отвратительного нетопыря, грозно трясущего черными крыльями.

– Ты узнал у камергера, кто этот пилигрим? – пробормотал «вампир». – Он следует за тобой по пятам, но однажды оступится – хотя свято место тут же займет кто-нибудь еще. Ты ведешь себя крайне безрассудно, подмастерье Беттгер, но не переживай: подмога уже в пути. – Прежде чем монах смог ответить, летучей мыши и след простыл; но внезапно в двух шагах позади себя он увидел «пилигрима», и в сердце ему закралось подозрение: ведь этот тип почти всегда маячит где-то поблизости!.. И этот брошенный без зазрения намек – об охоте лисы и льва…

Неужто придется бежать и отсюда – из места, где биение жизни чувствовалось острее, чем где бы то ни было? Разве сравнится его пребывание в Виттенберге в доме бургомистра с блеском и чарами, что кружат ему голову здесь? А его переезд в Дрезден, последовавший прямиком за приемом у графа Фюрстенбергского, – разве не лестный способ приглашения на празднество графини фон Кенигсмарк, могущественной наперсницы короля?..

Елизавета, такая благородная и недоступная, ведущая себя как истинная супруга его величества, вмиг разожгла в его сердце новую страсть. Ее взгляд казался благосклонным, немного даже вожделеющим – кто в сравнении с ней Барбара фон Вильдунг, кроме просто милой, обходительной девушки?..

Праздник понемногу сходил на нет, море танцующих постепенно расступилось, и в центре бальной залы образовалось свободное пространство. К нему со всех сторон спешили маски: оттуда доносился громкий и веселый смех, обещавший что-то интересное. Беттгер, влекомый любопытной толпой, смог мало-помалу протиснуться в это кольцо. Выглядело происходящее так, будто «летучая мышь» водила причудливый хоровод: хлопая крыльями и издавая писк да свист, она металась из стороны в сторону, подскакивала и приседала, тем самым доводя уже захмелевших гостей до иступленного восторга. Торжественная фигура графини фон Кенигсмарк виднелась в первом ряду – Аврора с властной улыбкой созерцала это увеселительное представление. Рядом с ней остановилась Елизавета фон Фюрстенберг, так и не сумевшая под грузом обстоятельств сдержать слово и вернуться к Августу.

Танец летучей мыши, казалось, подошел к концу. Из широких складок своего одеяния она вытянула два искусно сработанных ларца. С них на шелковых лентах свисали изящные ключи, и, присев на колено, ряженый вручил их обоим удивленным дамам. Сразу после этого «вампир» весь сжался, как взведенная пружина, – и тут из его рукавов и из-под крыл извергся самый настоящий фонтан цветов и серпантина. В учиненной суматохе горе-факир смог незаметно миновать зал за залом – и по уже знакомому тускло освещенному пассажу прокрасться к Венере и фонтану.

Тем временем Аврора фон Кенигсмарк открыла ларец. Пытливые взоры собравшихся сошлись на его нутре. Под богато расшитым, необычайно тонко выделанным шелковым покровом находилась фигурка графини – подкупающий сходством двойник, вылепленный из воска. Фигурку нарядили в одежды кающейся Марии Магдалины, и над ее склоненной головой завис закрепленный на палочке-подставке, торчащей из дна ларца, венец. На нем читались буковки, слагая насмешливый девиз: «УТРОМ – ГРЕШИТ, ДНЕМ – МАЕТСЯ, НОЧЬЮ – КАЕТСЯ».

– Схватить бесстыдника! – закричала разъяренная графиня, срывая бархатную маску с лица. – Именем короля – приказываю взять его под стражу!

– Кто здесь звал короля? – раздалось от статной фигуры с пылающими очами. Август, не скрывая удали, выступил из карнавальной толпы. Перед ним все расступились, заслышав знакомый властный голос. На мгновение показалось, будто появление господина остудило пыл оскорбленной дамы – до того она удивилась. Но, оправившись почти сразу, Аврора со слезами на глазах стала жаловаться на дерзкий, совершенно непотребный розыгрыш, прося о воздаянии. Она как никто другой знала, что слезами короля можно разжалобить. Август между тем развернулся и сдержанно обратился к Елизавете:

– А вас тоже разыграли?

При его виде девушка невольно затрепетала.

– Рад видеть вас здесь, госпожа, – продолжил он. – Батюшка передает вам сердечный привет. Будьте же так любезны, покажите мне, что преподнес вам дерзкий ряженый. – С этими словами Август, недоверчиво улыбаясь и еле скрывая внезапный приступ ревности, забрал ларец у Елизаветы. Графиня Аврора, которой и без того перепало, выглянула у него из-за плеча.

Нутро этого ларчика тоже укрывал покров из черного бархата, вышитый серебряной нитью. Когда король его сорвал, испуганный возглас разом пробежал по толпе.

Внутри ларца стоял дельно смастеренный гробик с серебряной блестящей обивкой.

В его изголовье покоился изящный княжеский венец.

– Ради всего святого! – взревел король. – Это уже чересчур – даже для оскорбления! – Он раздосадованно сбросил крышку гроба. Внутри лежала белая благоухающая роза, и бутон ее пронзал крохотный, но острый кинжальчик. По стеблю вилась изумрудно-златая лента с причудливым узором – лента с гербовыми цветами династии Веттинов[62].

Елизавета фон Фюрстенберг рухнула бы без чувств прямо на землю, если бы графиня Кенигсмарк и еще несколько подоспевших гостей не поддержали ее.

В глубоком беспамятстве княжну повели прочь.

В наступившей затем всеобщей сумятице раздавались громогласные приказы короля немедленно поймать злодея и доставить лично к нему. Согласуясь по сбивчивым выкрикам то одних, то других свидетелей, поисковая кампания вскоре вывалила наружу – к фонтану, где богиня любви по-прежнему заглядывалась на свое отражение в зеркале воды. Там они и нашли застрявшую в кустарнике, под чьим покровом Август пылко изливал свои чувства к Елизавете, порядком потрепанную и изорванную летучую мышь из черной тафты… но только костюм – ибо человек, скрывавшийся под ним, канул незнамо куда, не оставив ни единой зацепки.

Приказ короля немедленно перекрыть все калитки и устроить собравшимся обыск с пристрастием не улучшил дела: ничего подозрительного не обнаружилось, и, едва Август дозволил продолжить бал, гости нехотя потянулись обратно в залу. Многие почти сразу же покинули сорванное празднество.

Елизавету фон Фюрстенберг в сумрачном состоянии доставили в дом отца. Там ее по рукам и ногам сковала нервная лихорадка, и месяц бедняжка совсем не выходила в свет.

Незадолго до всего этого генерал-губернатор Фюрстенберга почтил юного Беттгера своим визитом. На глазах у князя Фридрих вызвался провести несколько опытов с разными металлами – и, о диво, каждая из проб оправдывала самые смелые ожидания князя. С тех пор предполагаемый алхимик квартировал в прекрасных и очень удобных покоях. В его распоряжение отдали экипаж и приставили к нему целый штат прислуги. Легкомысленный юноша мог позволить себе предаться этой беззаботной, роскошной жизни, пока имелась такая возможность – стоило ему только перестать думать о том, почему князь поселил его у себя, и забыть о поручении, переданном всем слугам. Право, можно смириться с тем, что сидишь в изоляции, если стены не давят, а надсмотрщики носят пестрые ливреи!..

Между тем князь, презирая пересуды о скорой войне и опасностях, подстерегающих на дорогах, тотчас же отправился в путь, чтобы лично поднести королю радостные вести. Он вытребовал у Беттгера часть серого порошка и, добравшись в Варшаву, в присутствии короля произвел новые опыты – не удавшиеся, впрочем: хотя все пробы, взятые с золота, полученного Фридрихом, и доказывали чистоту, сам король не смог превратить серебряные монеты в золотые. Он утешался тем, что не знал механизм досконально, и счел нужным отлучиться ненадолго из варшавской резиденции, где часто зимовал, чтобы встретиться с алхимиком лично и вызнать, тот ли он, за кого себя выдает. Для кровавого спора за корону Польши требовалось все больше средств, по возможности легко возобновляемых, – вроде тех, что Англия неизменно угодливо предлагала шведскому королю Карлу XII, противнику грозному (как минимум в периоды трезвости). Юный адепт, будучи и впрямь хоть на что-то способен, кроме проволочек и постоянных перебежек, мог стать одним универсальным решением для целого обоза проблем.

Но для Августа настал, похоже, не лучший период. Сперва дерзкий розыгрыш зловещего «вампира», потрясший не только Елизавету, но и его самого, дичайшим образом перечеркнул планы столь нуждавшегося в любви государя, ибо все дополнительные усилия с его стороны в пользу девицы фон Фюрстенберг дали малоубедительные всходы; нервное потрясение никак не желало оставлять ее. А теперь еще и под давлением новостей Августу пришлось спешно покинуть Дрезден, так и не завершив намеченных дел. Как раз в это время до нового бесценного подданного дошла наконец депеша, писанная рукой самого короля, дипломатично предлагавшая добровольно предать огласке все, столь упрямо утаиваемое.

И Фридрих Беттгер все явственней видел край той бездны, что разверзлась пред ним. По-детски беззаботный и недальновидный, мало-помалу он растратил скудный дар, в один прекрасный день оставленный ему греком Ласкарисом. Ныне, во власти отчаяния, думал он даже не о том, как лучше будет распорядиться остатками чудо-реагента, а о возможности выбраться из своей золотой клетки: светит ли ему таковая в принципе?.. Фридрих не мог не понимать, что с каждым просительным посланием от короля свободы для маневра у него все меньше. Тогда-то до него и дошло, что он переоценил свою страсть к приключениям, а радости от удовлетворения собственного мелкого суеславия со временем обрели чересчур дурной привкус.

Лежа в своих покоях на оттоманке[63], Аврора фон Кенигсмарк задумчиво подпирала голову рукой. Крупнейшая авантюра в ее жизни раньше срока и против ее воли подходила к концу, и тяжелые мысли не давали покоя прекрасной наперснице. Она уже почти забыла, что сегодняшним днем незнакомец, снявший перед ней маску на балу, вымолил у нее – как у него вышло, она не понимала сама! – милостивое право на беседу. Он сразу приглянулся ей крепко сложенной фигурой, мужественным загорелым лицом и открытым взглядом. Что поразило ее и оставило в еще большем удивлении – непринужденная открытость манер; ее ревнивая, охочая до поиска подвохов натура высоко ценила подобное качество. Что же он хотел? Она не отказала ему в его просьбе, как поступила бы сейчас, – напротив, кивнула в знак согласия, не сводя с него горделивого взора.

Когда теперь, в своих глубоких раздумьях, она вновь случайно вспомнила о нем, образ его ясно предстал перед ней – и вновь она задалась вопросом, откуда же мог прийти этот незнакомец. Для влюбленного авантюриста его взгляд был слишком серьезен. Не мог же он быть в ответе за бесчестье, пережитое ею намедни? Слишком уж благородный и гордый с виду человек, не гораздый на пакости исподтишка…

В условленный день и час верная камеристка Фидес навестила ее – и доложила о том, что посетитель, вопреки всем отданным ей распоряжениям утверждавший, что графиня эту встречу одобрила, требует пустить его.

– Он не обманывает тебя, Фидес, – сказала Аврора чуть встревоженно. – Займи свою обыкновенную позицию. Если гостю можно доверять, я подам тебе знак. Тогда ты выйдешь и осторожно закроешь дверь.

– К вашим услугам, госпожа, – ответила молодая женщина, поклонилась и исчезла.

Через несколько мгновений в проеме появилась, заняв его почти целиком, знакомая по встрече на балу высокая фигура. Незнакомец приблизился, не выказывая угодливости, к женщине, перед чьей красотой их эпоха преклоняла колени. Какой бы соблазнительной и пленяющей ни казалась ему графиня, никогда не знавшая неудачи, она, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, видела: гость ни за что не позволит себе неучтивости.

Мужчина почтительно приветствовал графиню и сказал тихо, но твердо:

– Прошу прощения, ваше сиятельство, но то, что я скажу, не терпит свидетелей.

– Говорите без стеснения, – ответила графиня с пленяющей улыбкой, – мы тут одни.

Мешкая, гость долго и уверенно глядел Авроре в глаза. Это испытание она не выдержала – их зрительный контакт она прервала первой. Легкий румянец окрасил ее шею и побежал выше, к щекам. Гость меж тем не стал больше тянуть – может, это ей привиделось, но он еле заметно вздрогнул – и заговорил вполголоса:

– Вы не можете не знать, достопочтенная госпожа, что замок курфюрста – это тюрьма для невольника, в безрассудной заносчивости рискнувшего похвастать званием алхимика.

– Вы говорите о мастере Беттгере? – быстро перебила его графиня. – Впрочем, сначала ответьте: кто вы и откуда взялись?

На эти торопливые вопросы последовал спокойный и решительный ответ:

– Я родом из Берлина и прихожусь другом Фридриху Беттгеру.

– Ах, – отозвалась Аврора с улыбкой, лучащейся крайним пренебрежением, – ах да. Кажется, теперь я понимаю…

– Позволит ли досточтимая госпожа мне договорить? – спросил гость невозмутимо и склонил голову, отчего каштановые волосы прикрыли ему лоб. – Я понимаю, что предстаю в ваших глазах эмиссаром чужой воли. Может, отчасти это так – но едва ли вы способны представить, что именно это за воля, ваша светлость. Взглянете на мои рекомендации?.. – Мужчина протянул графине документ, и она сходу узнала замысловатую подпись.

– Вот как? – воскликнула Аврора. – Так вас направил сам Ласкарис, и вы здесь – по его поручению? Как вы его встретили? Что он доверил вам? Чем ему интересен Беттгер?

– Он для него – персона грата, досточтимая госпожа, – ответил берлинец. – Вы, равно как и ваш правитель и князь Фюрстенбергский, ошибаетесь, полагая, что Беттгер владеет каким-либо секретом… хоть философского камня, хоть делания золота… Наивный юноша обманулся и по собственной глупости подвел еще и мастера Ласкариса. Когда-то именно Ласкарис подарил ему бесценный реагент – с его помощью Беттгер добывал золото сперва в Берлине, затем в Виттенберге. Теперь он промышляет этим тут. Сам он изготовить этот препарат не в силах и едва ли когда-нибудь постигнет эту технологию. Его запас не вечен: строго говоря, сомневаюсь, что от первоначальной порции осталась сейчас хоть крупица. Мы оба знаем, досточтимая госпожа, какая судьба ждет обманщиков. И вот, единственно чтобы вызволить его, Ласкарис и явился вновь, предпочтя инкогнито. Он искал человека, достаточно самоотверженного, чтобы заступиться за юношу, не замышлявшего никакого зла…

Пока мужчина говорил, графиня выпрямилась на оттоманке. В какой-то момент она поднялась и покинула покои – но вскоре вернулась и приняла прежнюю расслабленную позу. Дослушав, она сказала:

– И вы, значит, вызвались исполнить это поручение? А вы прежде подумали, чем это вам грозит – и что с вами могут сделать, если вдруг план раскроется?

– Светлейшая госпожа, кто чересчур много думает – у того ничего не спорится. С моей помощью Ласкарис хотел выйти напрямую на августейшего курфюрста…

– О ком же это вы сейчас? – перебила Аврора, строго глядя на него и предостерегающе подняв палец.

– Прошу меня простить, – ответил берлинец, не преуспевший в том, чтобы полностью скрыть усмешку, – я, конечно, имею в виду его величество короля Августа. Ласкарис готов предложить восемьсот тысяч дукатов, если он согласится освободить опрометчивого юнца, сопроводив это документом и своим честным монаршим словом.

Ему не нужно было подкреплять эффект своих слов другими средствами убеждения. Подобно тому, как златое облако перенесло отца всех богов на колени Данаи, триумфально сломив препоны женской добродетели, так и теперь – любые сомнения были сметены весом обещанной уплаты. Аврора фон Кенигсмарк резво воспряла с ложа, поступившись всякими приличиями. Смятенная, она вплотную придвинулась к мужчине, грубо сдавила его руку.

– Что-что вы такое ляпнули? – рыкнула она, обдав лик гостя своим горячим дыханием. – Во имя господне – король никогда на такое не пойдет! Ничто не заставит его держаться за юнца крепче, как одно только осознание, что за его свободу готовы дать восемьсот тысяч дукатов! Да будет же вам известно, что Август уже произвел Беттгера в дворяне и со дня на день вручит ему грамоту!..

Мужчина презрительно повел плечом.

– В петле одинаково понуро качаются что дворяне, что простолюдины. Подумайте все-таки хорошенько, госпожа: эти средства уже зарезервированы, их готов предоставить один банк вАмстердаме. Условие-то одно: кто бы ни отпер дверь темницы Беттгера, только он – ну, или она… в общем, этот человек и получит вознаграждение в полном объеме!

Выражение лица графини уже выдавало готовность решения. К ней вернулась стать, и она легкой походкой возвратилась к своей оттоманке.

– Давайте с самого начала, господин: кто вы и как вас зовут?

– Паш, – спокойно ответил мужчина, – меня зовут доктор Паш.

– Паш… – протянула графиня задумчиво. – Где я уже слышала это имя? А, вспомнила! Вы – родич того бургомистра из Виттенберга, приютившего Беттгера у себя дома?

– Я его племянник, – ответил доктор Паш. – Но о том, что Беттгер гостил в доме моего дяди, я не знал.

– Вам, должно быть, знаком и тот, кто состоит при князе Фюрстенбергском агентом по тайным поручениям? – дознавалась графиня, и Паш невольно оробел, заметив, как самую первую эмоциональную реакцию влиятельной дамы сменил холодный расчет.

– Кого вы имеете в виду? – спросил он осторожно.

– Ханса Хельнека, само собой. Бургомистру он приходится то ли двоюродным братом, то ли племянником. И если вы, господин, уже обсудили с ним это дело, то не бойтесь об этом сказать: мне нужно знать все факты наперед, прежде чем я решу, как мне поступить и какую стратегию избрать.

– Нет, – ответил Паш с подкупающей прямотой тона и взора, – с этим Хельнеком я не знаком, иначе бы, разумеется, сперва прибег к его помощи, чтобы выйти на вас, госпожа графиня.

Аврора усмехнулась.

– Конкретно в этой ситуации вы поступили правильнее! Всерьез предостерегаю вас: не связывайтесь с Хельнеком. Все эти фавориты, эти тщеславные юнцы, их ведь хлебом не корми, дай только забраться повыше! Миляга Ханс не побрезгует пойти по чужим головам – и плевать ему будет, что под подошвой в какой-то момент провалится череп трупа. Так что помяните мое слово: с ним вы ходите по очень тонкому льду! Вообще, не доверяйте в Дрездене ни одной живой душе. Кроме меня: я обещаю попробовать вам помочь. А теперь ступайте… мне многое предстоит обдумать. – Она изобразила прогоняющий жест, но вдруг осадила саму себя. – Стоп! Хотите повидать своего товарища-невольника? Приставленный к Беттгеру прислугой офицер – он же и руководитель всей системы надзора за ним. А еще он – из круга моих добрых друзей, и в его-то лояльности я не сомневаюсь. Возьмите вот это кольцо. – Графиня сняла с пальца простой на вид перстень с овальным сапфиром. – Заявите о себе и скажите, что желаете поговорить с адептом. Будьте умницей и потом верните мне кольцо, когда завтра утром… скажем, в это же время… вы придете ко мне!

Графиня склонила голову и отпустила доктора Паша. Поцеловав ей на прощание руку и низко поклонившись, доктор с уверенностью покинул дворец графини.

В этом дрезденском дворе каждый хранил свои личные тайны.

В ночь после приснопамятной беседы Хельнек тихо и осторожно покинул спаленку камеристки Фидес, но та удержала его у двери – нежно, но крепко взяв за руку.

– Я поделилась с тобой кое-чем очень важным и значимым, – прошептала она. – Если исполнится все, что ты замыслил, – мы станем счастливее всех на свете…

– Я по гроб жизни обязан тебе, – заверил ее Хельнек и прижал девушку к себе, целуя и лаская ее плечи. – Впредь будь бдительна, любовь моя; докладывай обо всем, что удастся выведать о планах этой изменницы! Ты права, говоря, что наше счастье зависит от этого. И ты должна понимать: благодетельница твоя неспособна дольше удерживать место, данное мимолетно вспыхнувшей страстью короля. Всего через пару месяцев, сдается мне, Август Бессильный лишит ее титула фаворитки, предпочтя одну девицу из рода Фюрстенбергов. А уж когда от графини отвернется удача – клянусь, лицом она встанет к нам, и ход событий наберет стремительную скорость… – С этими словами он еще раз поцеловал Фидес – даже страстнее, чем прежде, – и она совершенно растаяла в его сильных руках.

Камеристка смотрела вслед юноше, бегущему по освещенному луной коридору, затем затворила за ним и зашторила окно. Ее пальцы легли на ручку другой двери, скрывавшей короткий проход в будуар госпожи. В плену лихорадочных дум Фидес нашептывала:

– Что я получаю от нее, право слово? Деньги, деньги… раз за разом, снова и снова. На что мне они, когда нет любви? А он… он любит меня и вернет меня в отчий дом в верховьях Эльбы. Того золота, что мы раздобудем вместе, хватит для счастливой жизни… и вокруг нас будут цвести сады… заведем свое небольшое хозяйство… – Она отстранилась от тайной дверцы и, мечтательно улыбаясь, стала разоблачаться ко сну.

«Вот какие бывают служанки! – думал Хельнек, идя домой, дрожа и кутаясь в плащ. – Эта глупая гусыня держит счастье обеими руками – а все равно ж бросает с грохотом об пол, стоит всыпать ей в уши щепоть влюбленной чуши да подкрепить это все лобзаниями… Легко далась победа – как-то даже стыдно».

Когда Ханс Хельнек пришел домой и лег в постель, он вцепился в подушку, зевая, – и последнее, что он сказал перед тем, как уснуть, было:

– Боже, ну и овца!

Вечерние тени удлинились. В расселине горы бесновался горный ручей, расплескивая ледяные брызги по сторонам, а вороны, возвращавшиеся домой, скрывались в тени густого елового леса. Только самые величественные вершины гор удерживали на себе последний луч солнца, пока и он не исчез вместе с вереницей бархатных вечерних облаков, пурпурных по краям, скользивших на запад по золотистому небу. В этой горной цепи, словно украдкой, была спрятана седловина[64]. В середине этого природного углубления возвышалась мощная сторожевая башня, окруженная скромными жилыми постройками. Уже более десятка лет ее стены служили надежным укрытием для таинственного Игнатия-Чернеца[65]. Любой, кто осмелился бы приблизиться к воротам, в первую очередь заслышал бы свирепый собачий лай. Маркус, волкодав с грубой шерстью, целыми днями лежал на мшистом камне и зорко наблюдал за тропой, тянущейся из долины к укреплениям, – и лишь свист Игнатия-Чернеца мог отозвать его назад в сторожку; без этого за окованные ворота путь был заказан. Если же собака не караулила проход, гость мог посетить просторный двор башни, усыпанный щебенкой и окруженный с трех сторон крепкими стенами. Слева, за колодцем, разверзся опасный обрыв, еще и поросший сбивающим с толку густым кустарником. Крутые скалы на многие клафтеры[66] врезались в лесную почву. Даже самые смелые скалолазы не смогли бы ни спуститься, ни подняться по ним.

Плющ и дикий виноград обвивали кустарник, который карабкался по вековым дубам, стоявшим во внутреннем дворе. Через проломы в каменной кладке свешивались косматые ивы, гирлянды желтого дрока топорщились поверх стен. Спрятанная под наслоениями мха и лишайника кладка едва ли могла сообщить пытливому уму, был ли этот бастион собран по кирпичику трудолюбивыми зодчими, или же чья-то могущественная магия высекла его прямо из скалы в древние времена.

К стенам примыкала двухэтажная крытая галерея, сообщавшаяся с башней. Стоило подняться по деревянной открытой лестнице, пристроенной к стене, на второй этаж этой галереи, открытой с одной стороны всем ветрам, словно лоджия, – и глазам являлись чьи-то облупившиеся, едва ли узнаваемые портреты. Надо полагать, люди, изображенные там, уже давно почили, и саму память о них размыли бурные потоки времени. Старый Игнатий, как мог, подновил их – скорее по суеверному порыву, чтобы духи усопших не гневались и не навещали эти места.

Дверь, ведущая из галереи в башню, как и все остальное здесь, вполне могла сдержать натиск осады. Отворялась она лишь при помощи рычага и огромного кованого ключа. На этом уровне башне не имелось ничего, кроме винтовой лестницы, сбегающей на первый этаж – в галерею комнат с высокими сводами. Одну из них практически целиком, от края широкого камина до арочного дверного проема, занимал алхимический агрегат загадочного назначения. Окно в этой святая святых почти доверху было заложено кирпичами, дабы ни один праздно-любопытный взгляд не узрел того, о чем знать простому смертному не стоит.

В полночный час в огромной печи не горел уголь. Тигли и колбы лежали без дела под недельным слоем пыли. На табуретке перед мехами сидел Игнатий-Чернец и разговаривал с другим мужчиной, одетым по городской моде. Тот полулежал на деревянной скамье, глядя задумчиво на подвешенную за цепь к потолку, усушенную целиком акулью тушу. До того архетипическим казался интерьер этой средневековой лаборатории алхимика, что тут впору было заподозрить тщательную реконструкцию, основанную на гуляющих в народе и в умах популярных писателей байках.

Чернец застыл без движения, будто барельеф. Улыбка на лице у лежащего городского безжизненно застыла: так бывает, когда мысль или чувство, только-только родившиеся в сердце, оттесняют на второй план чрезвычайно мрачные прозрения или подозрения.

Наконец Игнатий подал свой скрипучий голос:

– Вы наверняка осведомлены, господин, что вашему другу удалось уйти?

Лежащий вздрогнул, будто успев позабыть, что рядом с ним находится наделенный даром речи человек. Он собрал вместе разбежавшиеся мысли с очевидной по лицу неохотой – и ответил:

– Милый Игнатий… тот, кого я здесь жду, никакой мне не друг.

– Не друг? – протяжным эхом повторил старик, гладя седую всклокоченную бороду. – При всем уважении… зачем же тогда приводить его к нам?

Собеседник сперва вздохнул в ответ, затем рывком поднялся и, сохраняя задумчиво-отстраненный вид, снизошел до слов – обращенных, правда, скорее к самому себе:

– Что можно сказать о моих друзьях? Кто они? Те, кого я знаю, – они что есть, что нет их вовсе… Когда растение делится со мной своей потаенной силой, когда камень открывает свои тайны – тогда я становлюсь своим товарищам господином и повелителем. Они готовы признать это с таким рвением, которое мне только досадует. Понимает ли хоть один из них, что за бремя возложило на меня небо? С них довольно чудес! Они разносят о чуде молву, с корыстным намерением волокут чудо на базар… а потом и к подножию царского престола – и хорошо, ах, хорошо еще, если в душе при этом они остаются детьми! Они с жадностью протягивают руки к такому непостоянному рогу изобилия… Милость государя для них куда важнее, чем все добродетели духовного бытия. В конце концов они расточают то, что лишь целью выступает – как я их всегда и поучал, – так, будто на самом деле эликсир – средство. Где сказано, что я должен непременно помогать, если из-за удали и честолюбия очередной остолоп опростоволосился? Ради спасения этих детишек приходится менять сотни обличий, иной раз и вовсе наряжаться летучей мышью… Не следует ли мне назло неблагодарности и неспособности учиться на ошибках завязать уже с…

Его тираду прервал остервенелый собачий лай. Оба мужчины встали и вслушались.

– Кажется, ваш страж подает сигнал, – сказал чужеземец, и Игнатий-Чернец взлез по небольшой лесенке к отверстию в окне. Маркус снаружи продолжал надрываться, рвался с цепи. Игнатий приподнял фрамугу в верхней трети окна и свистнул. Пес тут же умолк.

Выйдя наружу, смотритель башни загнал косматого стражника в конуру. Как только он с этим управился, в воротах появился странник. Игнатий сомкнул за ним покосившиеся створки, вдвинул в пазы засов. Когда Игнатий и новоприбывший шли через двор, в оконной прорези самой большой комнаты башни показалось лицо чужеземца и хорошо знакомый голос приветствовал их:

– И снова вам удалось улизнуть – так получается, дон Гаэтано?

– Без святой Мадонны и вашей помощи мне было не уйти! – крикнул итальянец в ответ и остановился, тяжело дыша; оно и неудивительно: подъем к башне отличался крутизной и сложностью. – Пришлось попотеть, без боя не пускали: удирал я под мушкетные раскаты – можно сказать, добрая традиция… Пули свистели у меня над головой! Но пуля – дура, так что, дорогой мастер, я все же добрался до вас.

Игнатий открыл внешнюю дверь башни, и Гаэтано со своим провожатым ступили под ее своды. Мужчины крепко пожали друг другу руки – этого приветствия вполне хватало в их кругу, но Гаэтано не удержался от лестных слов:

– Великий мастер, бесценный мой друг Ласкарис, не забуду вас вовек!..

Грек с усмешкой указал на Игнатия и, доверительно касаясь его плеча, произнес:

– Благодарите Чернеца: он больше заслужил… Ну, не стойте, располагайтесь, вы же устали, вам требуется отдых. Давненько же мы не виделись – когда это вообще в последний раз было?.. Уверен, вам есть о чем поведать…

Дон Гаэтано подошел к Ласкарису вплотную, взял за рукав и шепотом спросил:

– Скажите, хозяину можно доверять? Вы ручаетесь за него?..

Грек, стоя вполоборота, с еле заметной издевкой ответил:

– Как за самого себя, дон Гаэтано. Забудьте про все волнения.

Поколебавшись, дон Гаэтано снял руку с серебряной рукоятки испанского кинжала, торчавшей у него из-под камзола. Недоверие не сошло, однако, с его лица, пока он следил, как Игнатий-Чернец вновь запирает дверь, ведущую в башню.

В соседней с лабораторией комнате на столе из черного дуба их уже дожидалась еда. Цинковые кувшины, наполненные венгерским вином, источали сильный терпкий аромат, а когда Игнатий поднял крышку глиняного блюда, от сочной ножки оленя поднялся дым. На подносе неподалеку были аккуратно разложены ломти черного и белого хлеба. Впрочем, еда казалась богаче сервировки: старинные ножи и вилки из спрессованной слюды уже ни на что не годились, глиняные тарелки покрыла паутина трещин. Здесь, похоже, осознанно не дорожили ничем мирским – но и это обстоятельство не помешало гостям сесть за стол и насладиться трапезой. Вскорости Игнатий и тихий провожатый дона Гаэтано удалились из комнаты, оставив учителя и ученика в обществе друг друга.

Какое-то время оба молчали. Дон Гаэтано то и дело подносил к губам кубок с крепким венгерским вином и так же тихо возвращал его на стол. Наконец тишина стала его угнетать, да и вино уже шумело в голове, поэтому он с удовольствием откинулся в своем кресле и с несколько вымученной бахвальской ноткой пустился в рассказ о своих приключениях:

– Кто бы мог подумать восемь лет назад, когда я покидал вас в Неаполе, какие почести и награды ждут меня впереди. Меня мотало по Италии и Франции… мой рискованный путь лежал через Пиренеи в Испанию, все такую же дивную… некогда она служила форпостом мудрости Востока! Мы-то с вами знаем, какой мудростью обладали мавры – и золотом, и знаниями… и до нас дошли рассказы о знаменитых наставниках, постигающих в тайных академиях сокровенное искусство и делившихся им с другими. Не все эти доктрины ныне мертвы. Поверьте, Ласкарис, в Испании есть еще достойные адепты. Там мне удалось вновь обрести секреты нашего искусства и снять покров с того, как производятся трансмутации. Я!.. – Дон Гаэтано на мгновение сорвался на хрип и замешкался; ему потребовалось время, чтобы собраться: – На глазах у мадридских вельмож я превращал в чистейшее золото не то что серебро – даже олово!

– Ах, не может быть! – прервал Ласкарис хвастливые излияния. – Так оно все и было?

Глаза дона Гаэтано, знатного отпрыска южной Италии, забегали под острым взором грека. Он щедро отхлебнул из кубка и грохнул им о столешницу.

– Мастер Ласкарис, неужто вы во мне усомнились? Сотни, если не тысячи свидетелей готовы заверить мои слова кровавой подписью! Сам принц Максимилиан Эмануэль вызвал меня в Брюссель: до него дошла весть о моих способностях. Я покинул Испанию, и там, в Брюсселе, мне оказали такой прием, будто я князь!..

Ласкарис сухо перебил его, не дав разговору уйти в сторону:

– И он тут же сделал вас командиром гарнизона и губернатором столицы. О да, даже произвел вас в фельдмаршалы. Но, сдается мне, ничего из этого вас не устраивало. Надо признать, что вы очень странный святой! Когда в апулийской деревне вместо маршальского жезла вы взяли пастушеский посох…

Итальянец прервал своего учителя небрежным и напыщенным жестом, делая вид, что не понял шутки. С гримасой равнодушия и бесстрастной надменности он продолжал:

– Не всем дано бережно хранить посредственность. Моя звезда сияет, и кто осмелится предсказать, насколько высоко в небе она еще сможет подняться…

– То верно, то верно, – тихим голосом подтрунивал грек. – Когда настойка, которую я дал вам в дорогу, закончилась, у вас остались за душой только два свечных огарка. Принц, насколько я слышал, был в ярости: там, где он собирался пожинать целые урожаи, ничего, кроме скупых росточков, не взошло. Я веду к тому, дон Гаэтано, что вскоре вы бы и вправду достигли вершины своего жизненного пути – если бы мои гонцы вовремя не стащили вас с эшафота. Уж он-то, вестимо, – хороший трамплин для восходящих звезд! Но я предостерегу вас на будущее: дыбы у большой дороги – оппоненты, проигрыша почти не ведающие!..

Дон Гаэтано еле сдерживал ярость, но старался не выдать этого ни выражением лица, ни дрожью в голосе. Еще раз приложившись к кубку, он заговорил:

– Не стоит вам думать, мастер Ласкарис, будто я забыл, за что обязан вам: возможно, именно сейчас я нуждаюсь в вас больше всего. Не столь давно кайзер Леопольд пригласил меня в Вену, и я надеюсь, вы не будете понапрасну тратить силы и меня отговаривать… – В неуместном панибратском жесте итальянец положил руку на плечо грека. Его гуляющий из-за выпитого взгляд нес дерзкий посыл, хотя лицо исказила просящая гримаса, словно у голодной псины. Ласкарис встал из-за стола и произнес – холодно и жестко:

– Я вас не понимаю. Мне казалось, вы хотели, когда придет время отойти от ваших сумасбродных предприятий, найти приют в тихом убежище. Ваше желание исполнено, и мне бы доставило удовольствие видеть, как сойдутся два не в меру пылких воображения – ваше и еще одного ожидаемого здесь гостя…

– О каком госте речь? – вскричал пораженный дон.

– О господине Беттгере из Дрездена, – ответил Ласкарис, чуть морща против воли лоб. – Он тоже ослеплен мыслью о высоком предназначении: пробудить маловерное и косное человечество от серебряного сна к золотой яви. Как бы там ни было, он, в отличие от вас, хотя бы молод – тут глупость еще простительна…

В этот момент итальянец потянулся к своему кинжалу. В тиглях его очей, в равных пропорциях взятые, закипали ненависть, страх и жгучая ревность.

– Спрячьте оружие, – бросил Ласкарис презрительно, – и извольте меня дослушать. Пастырем вы мне сказались в свое время приличным. Разбойник из вас тоже получился бы дельный: вы без зазрения совести бьете соперников в спину, а это хорошее качество для всякого ухаря. Но вот алхимик из вас совершенно никчемный! Вы предали кодекс адепта, дон Доминико Мануэль Гаэтано, граф Руджеро! – Грек брезгливо скривился, что привело итальянца в дикое исступление. Он скрежетал зубами и бросал на обидчика взгляды, кого угодно заставившие бы трепетать от ужаса – но только не Ласкариса. Грек как ни в чем не бывало глядел итальянцу в глаза, не скрывая, но и не подчеркивая презрения.

– Не смею спорить, – продолжил он, – что безумство и риск отвечают вашему образу жизни и вашей манере вести дела. Но позвольте дать совет… только сперва забудьте хоть немного о своей горячке авантюриста, иначе пропасть ему зря… зорче присмотритесь к человеку, идущему с вами на дело, и уже потом выстраивайте план. Это – меньшее, чего требует от вас рассудительность. Уже час поздний… Игнатий, полагаю, давно подготовил единственную здешнюю опочивальню. И раз уж вы здесь остановились, дон Гаэтано, – выходит, придется вам делить спальню со мной! Других комнат в башне не отведено. – Снова грек взглянул на своего нерадивого ученика с очевидной издевкой. Затем, взяв одну из свечей, горевших на столе, он осветил гостю путь наверх по узкой лестнице.

Комната насчитывала восемь углов и будто бы занимала всю ширину башни. Глубоко в стене утопал оконный проем, а по обе стороны от него стояли массивные кровати из дуба. Из-за плотных пологов каждая из них смотрелась отдельной комнатой. С потолка свисала лампа, державшаяся на одном только крюке; в ней теплился чахлый сумеречный свет. Сняв плащ, дон Гаэтано подозрительно огляделся – и заметил беспокойно:

– Я бы скорее согласился ночевать во дворе, мастер, а еще лучше – в диком лесу, чем в покоях, откуда неизвестен мне выход. Так что, если вас не затруднит…

– О, – отозвался грек с беззаботной улыбкой, – весь этот мир – в сущности, горница без окон и дверей, но это же не мешает нам из раза в раз устраиваться на ночлег поуютнее! Если вас это успокоит, могу сообщить, что вот это окно способно послужить превосходной лазейкой для искателя приключений, чье второе имя – Недоверчивость. Закрыто оно кое-как, и, если нагрянет беда, можно спрыгнуть отсюда во двор; правда, чем черт не шутит – стены и запертые ворота могут встать на пути беглеца.

– Стены, значит, – глубокомысленно протянул дон. – Если не ошибаюсь, то, входя во двор, в вечерних сумерках я разглядел, что нас окружают только три стены. Но там, рядом с колодцем и кустами, загородившими обзор… там, кажется, кладки нет вовсе, или она так страшно искрошилась, что за зарослями ее остатков уж совсем не видать.

– Вам верно показалось, – отозвался Ласкари холодно и как бы невзначай вытянул из нагрудного кармана пузатую бутыль, наполненную странно мерцающим веществом. Ее он поставил поверх книг, сложенных на стул при кровати.

Гаэтано тоже начал медленно раздеваться. При этом он тихо насвистывал и делал вид, что не обращает внимания на соседа по комнате. Однако он не упустил ни одного движения грека и смотрел теперь с поистине тигриным аппетитом на загадочную бутыль, чьи форма и содержимое были ему хорошо известны. Владение этим предметом было квинтэссенцией его самых диких желаний, и никакое бесчестие не могло помешать ему завладеть им, если уж возможность представилась.

Дон Гаэтано сидел на краю своей кровати; тяжелые шелковые занавеси отбрасывали глубокую тень на его фигуру. С почти потешной неуклюжестью он принял фальшивый тон елейной наивности и спросил:

– А что, если все-таки придется – ведь кому дано знать, что может преподнести жизнь! – так вот, просто представим, что одному из нас, искателей приключений, понадобилось бы вдруг сбежать через это окно… разве это не слишком рискованный прыжок? Сдается мне, что-то я такое припоминаю: двор был выложен острым щебнем.

– Черт бы побрал вас, Гаэтано! – бросил Ласкарис, теряя терпение. Закинув телеса на кровать, жалобно скрипнувшую, он горестно вздохнул. – Разве же не видите, какие плотные веревки смыкают полог вашей кровати понизу? Хоть бы присмотрелись… – Все яснее было видно, что грека одолевает усталость. Зевнув во весь рот, он добавил с ленцой: – Крепости этим веревкам хватит, чтобы выдержать троих трусов наподобие вас… ну, доброй ночи – и не донимайте меня больше этими расспросами…

Ласкарис уткнулся лицом в подушку, и его голос утонул в мягкой перине.

Оливковое лицо итальянца выглядело напряженным. Гаэтано пристально смотрел на занавеску. Казалось, он окаменел, пока размышлял. Наконец дон тоже задул свечу и молча растянулся на своей кровати.

Не менее часа спустя искатель приключений осторожно встал и прошептал:

– Вы слышите меня, мастер?

Он не получил никакого ответа, кроме воя ночного ветра снаружи. В тишине хорошо было слышно спокойное дыхание, доносившееся с другой кровати.

– Слышите? – повторил итальянец несколько громче, а затем в третий раз, потише, но более высоким тоном, дознался: – Слышишь меня, Ласкарис?

Но грек с сонным ропотом перевернулся с боку на бок. Спокойное сопение спящего не прервалось.

Дон Гаэтано бесшумно встал, подошел к окну и растворил его. Он выглянул наружу, в темный двор – ничто не ускользало от проницательного и внимательного взгляда. Ночка выдалась темная, и на расстоянии вытянутой руки уже ничего было не углядеть. Завеса беззвучия окутывала башню и стены. Казалось, все здесь соответствует описанию Ласкариса. Гаэтано оставил окно приоткрытым, развязал шнур, удерживавший полог у кровати, возвратился к оконному проему и привязал одну из веревок к фрамуге. Подергал за нее, проверяя, прочен ли узел.

Провернув все это, он беззвучно и проворно, как хищный зверь, подкрался к постели соседа, наметанным глазом оценил позу, несколько раз сильно дунул на лампу, гася свет, – и нанес один, два, три удара под занавесь, в грудь беззащитного спящего. Гаэтано твердо был уверен, что клинок его никогда не подведет.

Сразу же по комнате разнесся стон, а затем наступила мертвая тишина.

– Маледетто[67]! – торжествующе выкрикнул итальянец. – Так бандиты вроде меня мстят!

Он осмотрел кинжал. Лезвие потемнело от крови, с острия капало. Во мраке большего разглядеть было невозможно, да и не нужно было. Полагаясь на превосходное чутье, дон прошел к прикроватному табурету и почти сразу нащупал бутыль. Запечатлев на холодном стекле страстный поцелуй, он убрал орудие мести в ножны, подхватил плащ и шляпу, вылез из окна – и по веревке без труда спустился во двор. Но стоило его ногам коснуться земли, как по ушам дона ударил яростный лай Маркуса. Перебежав двор, убийца перемахнул через колодец и прыгнул в заросли кустарника – в тот же момент за воротами зажегся факел, и показался Игнатий-Чернец со своим верным лохматым стражем.

В ту же ночь Фридрих Иоганн Беттгер, сделавшийся теперь по милости саксонского курфюрста помещиком фон Беттгером, вступил в свои покои в Дрездене, нервно шарахаясь от всякой тени.

До чего же сильно изменился юноша! И не только лишь снаружи – большие перемены претерпела и его душа. Мертвенная бледность легла на молодые щеки: такими они, как часто бывает, и становятся, стоит рано разочароваться и снести удар немилосердного рока. Когда он только покидал Берлин, то казался сущим неоперившимся юнцом, с доверчиво глядящими на мир глазами, будто готовыми в любую минуту прослезиться от счастья. Но теперь под сморщенными от забот бровями и над небритыми щеками пылал непостоянный и столь несвойственный Фридриху в прошлом мрачный огонь.

Время приспело – ему пора бежать. Он твердо решил уйти этой ночью. Сегодня станет ясно, умрет он или будет свободен. Но и вновь обретенная воля не принесет радости, ведь только тело последует за своим спасителем к заблаговременно уготованному убежищу, а дух, полный воли и высших стремлений, так и останется скованным! Не напрасно юноша уже испил из двух самых опасных чаш жизни; перед ним лежали все те благожелательные сочинения польского короля, сулившие все, что способен предложить высший свет: деньги рекой, громкие титулы и высокие почетные должности… А вкармане его жилета лежали две полученные в те же дни записки на розовой бумаге – тонкая юношеская натура не смела и помыслить, что ему когда-нибудь напишут до того благородные особы. Их написала юная княгиня Елизавета, как только оправилась от болезни, – и скромному аптечному служащему Беттгеру рука, принадлежавшая княжне, уже не казалась недостижимой. Государь смог поднять его на такую высоту – может, она готова поднять его еще выше. Если бы только он мог подарить ей тайну порошка, обращающего в золото!..

– Что мне тюрьма, что мне опасности, если бы я знал, как его создавать! Дайте же мне этот рецепт! – в отчаянии кричал он внутри себя. – Дайте мне его, о, вы, все те дьявольские и небесные силы, что привели меня сюда, дайте волшебный эликсир! Тогда и только тогда я буду счастлив! – Но душе его недоставало знания магических призывов – элементали[68] к его просьбам оставались глухи, да и неблагородный металл не благоволил, оставаясь ровно тем, чем явился изначально.

Все приготовления к побегу были продуманы как нельзя лучше: стража в замке и у городских ворот была подкуплена, быстрый конь, как пообещали ему, ждет в узкой улочке, проходящей почти под самыми его окнами. В полночь доктор Паш должен был дать знак, если блики красного пламени из комнаты Беттгера сообщили бы ему, что пленник остался один и за ним нет дозора. Химикат для сигнала лежал наготове у окна, завернутый в ткань. В ту же ночь им предстоял путь вверх по Эльбе в Богемию, а там, в горах, среди лесов, уже ждал Игнатий-Чернец, хранитель неприступной башни.

Стиснув кулаки и прижав их к груди, Фридрих снова и снова, задыхаясь, смотрел на крыши, за которыми в ночи гордо возвышался княжеский дворец.

– О, Елизавета! Светоч грез моих, светоч всей моей жизни – я должен тебя покинуть! Ночь, более темная, чем та, что царит сейчас, отделяет меня от тебя, окружит меня там, где я больше не найду тебя, и никакой добрый луч счастья больше не осветит одинокий путь беспризорнику, потерявшему тебя. Когда же, о, когда смогу снова увидеть тебя, Елизавета, божественную, недосягаемую, и когда моя нога рискнет заступить на порог, где ты была, когда мои уста коснутся нежной кожи рук твоих?.. – бормотал юный Беттгер в полубреду, остужая разгоряченный лоб оконным стеклом и нервно расчесывая копну темных волос.

Внизу, под окнами, прогрохотал по мостовой экипаж. Наверное, это знак – пришло время готовиться!.. Он потянулся к горючему порошку, и тут прямо за его дверью раздалась чья-то тяжелая поступь. В следующий момент дверь распахнулась настежь, блеснула сталь мушкетов – и за порог шагнул человек при офицерском параде. Это был крепко сбитый, грозного вида мужчина, поприветствовавший Беттгера по-армейски. Испуганный юноша поймал его ободряющий взгляд из-под железного шлема.

– Господин Иоганн Фридрих фон Беттгер, – чрезвычайно вежливо обратился офицер. – Во имя нашего милостивого государя – прошу вас проследовать за мной!

Пленник смотрел на него не моргая, и офицеру пришлось дважды повторить приказ.

– Казнить меня хотите? – в конце концов глухо выдавил из себя Беттгер, опираясь на камин, не чувствуя под собой ног. – На смерть ведете, ирод?..

Офицер чуть повел плечом и ответил с неизменной вежливостью:

– Мне поручено лишь то, о чем я уже имел честь сказать. Я только исполняю волю государя! Мне бы очень не хотелось принуждать вас силой – пойдемте-ка лучше сами…

Беттгер кое-как взял себя в руки. Офицер провел его через переднюю, где в два ряда выстроились солдаты с мушкетами – они-то и замкнули неторопливое шествие. У главного входа стоял экипаж, и юноше пришлось забраться внутрь. Вместе с ним сел и офицер. Еще один солдат влез на облучок, другой – пристроился на запятках. Экипаж неповоротливо развернулся к городским воротам и погнал по проселочной дороге, вверх к Эльбе – тем же путем, каким в этот час рассчитывал ехать Беттгер, только при совсем других компаньонах. Занималась ранняя заря, мир тонул в сером цвете. Свернув с большака, экипаж взял курс на крепость Кенигштайн.

Мелкая морось, разыгравшаяся в какой-то момент, сомкнула за отъехавшей каретой плотные туманные завесы. На сонных, смурных улочках, прилегавших к месту содержания Беттгера, не наблюдалось ни души. Не прошло и получаса с момента отбытия юноши, как двое мужчин, кутаясь в маскировочные плащи, появились под окнами. Они стояли, чутко прислушиваясь. Глядя в темный проем окна наверху, один из них произнес:

– Вы уверены, что все оговоренные мной приготовления учтены?

– Все, господин! – ответил второй и недоверчиво поднял глаза. – Эх, хотел бы я, чтобы мы тут поскорее со всем управились… Не поймите превратно, если покажется, что мысли мои чудны, просто мне дано видеть много такого, о чем вы и не думаете, боюсь, никогда. Чую я, звезды нашей задумке не благоволят – давайте отложим план!

– «Звезды» – все, что вас смущает? – прошептал первый мужчина. Хотя царил сумрак, он внимательно вгляделся в лицо предупреждавшему – а тот колебался. – Есть хоть одна поистине веская причина сомневаться в успехе? Прошу, говорите не намеками, а прямо.

– Причина? – отозвался спутник и качнул головой. – Точную причину я назвать вам не смогу, но кое-какое предчувствие твердит: если вы поспешите, то пожалеете. Мой совет – залечь на дно на денек-другой, но сегодня риск не оправдан. Можно лишиться свободы… и даже жизни!

Его компаньон ответил с насмешкой в голосе:

– Который раз уступаю вам – и вот вы опять медлите? Что подумают о нас графиня и сам Ласкарис, если в ответственный миг мы трусливо отступимся? Сходите-ка вы лучше проведать коней – а меня не отговаривайте.

Мужчина что-то неразборчиво проворчал и скрылся за углом. Тот, что остался стоять, проводил его задумчивым взглядом; и вновь наступила тишина. Окно плененного Беттгера, откуда он должен был подать знак вспышкой, было третьим по счету. Сумрак делу ничуть не мешал – без труда произведя нехитрую прикидку, соглядатай впился в нужный оконный проем взглядом. Долго ждать ему не пришлось: полыхнула алая молния, и в ответ на нее он подал сигнал свистом. Тут же кто-то попытался отворить ставни изнутри, но запоры все никак не поддавались; раздался неприятный звук – будто ножовкой скребли железо. Ветер завывал в узком переулке, отрешенно накрапывал дождь; нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу соглядатай внизу не расслышал тихих шагов, надвигавшихся с обеих сторон.

Когда же он их все-таки разобрал, то, растерявшись, заметался в поисках укрытия – но обступали его сплошь голые стены, прямые, без единой ниши. Поступь обернулась тем временем чеканным строевым шагом. Два солдатских отряда вскоре заняли весь переулок, отрезая всякую дорогу к бегству. С двух сторон резко рявкнули:

– Сто-о-оять!

Пойманный в ловушку спаситель Беттгера замер.

– Вы – доктор Паш из Пруссии? – крикнул ему офицер.

– Все так, – ответил доктор и невозмутимо выпрямился. – Что вам угодно?

– Именем короля вы арестованы, – бросил офицер сурово.

Пара солдат выступила вперед и схватила доктора под локти. Играючи, одним легким движением Паш стряхнул грубиянов – и степенно обратился к их главарю:

– Я являюсь подданным прусского короля. Какое право вы имеете меня задерживать?

В ответ он услышал только злорадный хохот; на него снова накинулись, скрутили – и теперь он стоял со связанными за спиной руками. Солдаты, тыча прикладами мушкетов ему в спину, погнали доктора на угол улицы. Там уже ждал второй экипаж. Силой усадив Паша внутрь и покрепче заперев двери, подручные офицера вскочили на коней и сформировали по команде небольшую колонну.

Из кареты Паш отчетливо услышал, как офицер сообщил одному из лейтенантов:

– Нужно добраться до замка Зонненштайн до рассвета, поэтому движемся рысью.

Едва приказ прозвучал, как повозка, подскакивая на ухабах, покатила по улице. Из-под конских копыт брызнули искры.

Второй раз на злосчастной улице кого-то брали под стражу – и получаса не прошло с момента первого пленения!..

Напрасно Игнатий-Чернец обыскивал двор вдоль и поперек, после того как волкодав оповестил о бегстве дона Гаэтано. Он решил спустить Маркуса с цепи, и пес, топорща на загривке шерсть, ринулся к колодцу. Быстро там все обнюхав, он грозно залаял на заросли кустарника, где в последний раз промелькнул итальянец. Подойдя ближе, Чернец молвил:

– Да, сдается мне, там кто-то есть. Убежище этот кто-то выбрал, что и греха таить, не из приятных: колючий боярышник! Ну, Маркус, дружок, становись на стражу и не давай нашему гостю выйти беспрепятственно. По тем скалам, что начинаются за изгородью, даже паук не сползет – до того скользки и опасны! Я тем часом схожу проведать Ласкариса. Как же его не разбудил твой лай?..

Он похлопал рычащего Маркуса по холке и развернулся. Верный пес, вопреки приказу Чернеца, увязался следом. Жалобно поскуливая, он обратил морду к окну. Игнатию такое поведение показалось странным. Проследив за его взглядом, он приметил крепкую веревку, свисающую с подоконника комнаты Ласкариса; что бы ей там делать?..

Вздрогнув от внезапной догадки, Чернец рванулся к галерее и в три прыжка одолел лестницу. Промчавшись по пассажу к башенной двери, он рванул ее на себя; к ласкарисовой спальне прошел через потайной ход – и в ужасе застыл на пороге. Лампа все так же качалась на цепи, освещая то одну, то вторую кровать, причем обе пребывали в раздрае, а предметы одежды кто-то беспорядочно разбросал по полу.

– Пресвятая Матерь Божья! – вырвалось у него. – Что здесь произошло? – От Чернеца, конечно, не укрылось, что вся кровать мастера перепачкана кровью.

– Игнатий! – раздался вдруг ни на что не похожий голос, идущий словно бы прямо из стены или из глотки какого-то незримого призрака. – Будь добр, затвори окно и дверь – и иди ко мне!

Успокоившись при звуке голоса мастера, Чернец выполнил поручения и подступил к кровати Ласкариса. На ней лежал проколотый бычий пузырь, заляпавший матрас лившейся изнутри куриной кровью. В следующий миг деревянная обшивка внутренней стены – к ней кровать была придвинута вплотную – отъехала в сторону и явила знакомую Игнатию нишу, тайник. Чернец перелез через грязное покрывало и увидел мастера Ласкариса – целиком нагого, но при этом преспокойно попыхивающего голландской трубкой.

Ласкарис улыбнулся Игнатию и промолвил:

– Довольно прохладное местечко для такого времени года, не находишь, Игнатий? Но все лучше, чем бок о бок с горячим итальянцем! Давай же, согрейся стаканчиком пунша, – из-под лоснящегося бока грек достал бутыль, – и сейчас я поведаю тебе о нынешней ночной неразберихе. Думаю, ты уже понял, что дон Гаэтано сбежал – и, боюсь, к сему моменту он уже очень далеко от нас. Украв мое зелье и потушив лампу, он скрылся через окно. Так как, по собственному признанию, он не чувствует себя в безопасности, не зная выходов отсюда, то меня гложет тревога, что между делом он мог оставить и наш излюбленный белый свет; но такой побег едва ли внушает мне доверие! Завтра, с утреца пораньше, мы этот вопрос проясним – а ты, бедный Игнатий, уже, верно, заметил, как скверно обошелся бандитский кинжал с добропорядочным запасом куриной крови! – Щерясь, грек указал на замаранную постель.

Трясущимися руками Игнатий взял бутыль с пуншем из рук мастера, отпил немного прямо из горла и, поежившись, ответил:

– Во имя всех святых, где вы находите таких адептов? Подобному мяснику, губителю простынь и бычьих пузырей вы дозволили здесь остановиться? Вы же прекрасно знаете: струна, что натянута у вас в изголовье, способна подать незаметный сигнал тревоги! Он бы никуда не смылся! Надеюсь, его провожатый не натворит бед…

– Его провожатый – один из моих людей, добропорядочный и лояльный, – отмахнулся грек. – Я как мог намекнул дону Гаэтано на данное обстоятельство, но не уверен, что этот опьяненный алчностью живодер меня понял.

– Что ж, тогда все в порядке! Думаю, в таком случае он не сделал ноги, как вы говорите; скажу больше, он до сих пор в наших владениях, застрял в кустах за колодцем. Маркуса я поставил на стражу – он прокараулит мерзавца до утра. Или, если изволите, мы обыщем там все прямо сейчас…

– Не к спеху, друг мой. – Грек зевнул. – Если он там – что ж, пусть проторчит, собирая жучков за шиворот. Заслуженная участь, видит бог! Почувствуй я, что в нем есть хоть капля благородства, я бы ему так не подыграл. Уже, должно быть, давно за полночь, мне и вправду хочется поспать… сними веревку с окна, подбавь жару в лампе и постели мне новую белую простынь, будь милостив!

Старый Игнатий поторопился исполнить поручения своего господина. Вернувшись со сменой постели, он перестелил ее. К тому времени Ласкарис вылез из ниши обратно в спальню и водворил съемную часть обшивки, скрывающую убежище, на место.

Уже легши, Ласкарис еще раз спросил у старика:

– И все же – дверь в башню накрепко заперта, Игнатий?

– Крепче не бывает, – ответил тот. – Спите спокойно, мастер, и больше не…

– Больше не что? – спросил алхимик лукаво.

– Больше не водите сюда таких шельм! – выпалил Игнатий-Чернец. – С такими, как у вас, друзьями – и разбойнику с большой дороги рад будешь!

Ласкарис поудобнее устроился среди подушек. Натянув пуховое одеяло до носа, он ответил товарищу:

– Со дня на день я ожидаю, что прибудут еще двое. Их-то я попрошу тебя защитить хорошенько. Боюсь, на пятки им наступают их безжалостные господари.

Игнатий еле удержался, чтобы не перекреститься при этих словах своего господина. Про себя он строжайше поклялся следить за всяким новым гостем, дабы никто не навредил укладу, уже и так поколебленному беглым графом Руджеро. Плохо пряча недовольство и покачивая головой, Чернец покинул комнату, осторожно прикрыл дверь и прошептал:

– Хорошо бы вся эта свора тунеядцев разом свернула себе шеи – и этот проходимец из Италии в первую очередь! Надеюсь, завтра, прогуливаясь поутру, наткнусь на его разбитый труп у подножия скалы!

А Ласкарис тем временем погрузился в безмятежный, глубокий сон.

Однажды прекрасным весенним утром Елизавета фон Фюрстенберг впервые за долгое время вновь вышла на балкон; стоя там, она отчетливо слышала все разговоры в кабинете отца. Утреннее солнце ласкало лучами ее бледное, странно похорошевшее за время болезни лицо. Чуть сбросив вес, эта девушка стала лишь привлекательнее. Устало опершись головой о спинку большого кресла, она погрузила руки в оборки легкой юбки – и до ее ушей долетел знакомый бас отца. На поклон к нему пожаловал тайный помощник. Сначала княжна делала вид, что ее не заботит разговор; вскоре, однако, единственное слово обратило всю ее в слух.

– Господин Хельнек, – вещал князь. – Его королевское величество, приняв в учет вашу преданность и самоотверженную службу, счел нужным избрать вас действующим тайным советником от своего имени. Желаю удачи на новом месте, хотя и отпускаю вас неохотно – ибо сложно мне вообразить, кто лучше подойдет вам на замену!

От Елизаветы напрочь ускользнуло то, что в благодарность забормотал ошарашенный Хельнек. Она только и отметила, что трепался он долго и ретиво. Князь сидел, закрыв глаза, и слушал его не двигаясь. Вдруг он вскочил из кресла и с непривычной живостью перебил помощника:

– Как вы сказали? Я не ослышался? Этому искателю приключений стоило бы еще раз показаться здесь, и он едва ли выйдет живым, если его узнают? Должен вас огорчить: это совершенно невозможно!

Слово вновь перешло к Хельнеку, но интонацию он выбрал такую, что даже Елизавета со своим исключительным слухом не могла разобрать смысл. Боясь, что ее заметят, вскоре она встала из кресла – но волна слабости накатила на нее и толкнула обратно. Прикрыв губы надушенным платочком, она прошептала:

– Несчастный! Ох, я давно боялась, что пройдохе Хансу все известно. А уж Ханс… уж он-то не дурак подороже продать свои секретики!

Ответ князя она тоже не разобрала. Повисла долгая, странная пауза. Елизавета еще раз навострила уши. Нет, это ей не почудилось: Хельнек покинул кабинет. Увидев, как отец встал, сделал круг и направился к балкону, она с безучастным видом откинулась в кресле.

– Елизавета! – начал было губернатор строгим тоном, но тут же притих, стоило ему увидеть болезненную бледность на щеках дочери, и уже гораздо мягче продолжал: – Наш родич из Пфальца прислал ко мне курьера: мне он шлет дружеский привет, тебя приглашает приехать. Был бы рад твоему согласию! Кто знает, к кому повернется ветреная удача в этой войне, и не станет ли Саксония ареной мрака…

– Неужто Пфальц сейчас безопасней? – спросила Елизавета, напрасно стараясь унять дрожь в голосе: слышно ее было хорошо. – Прошу, милый отче, если только вы не увидите, что меня вот-вот приберет к себе смерть, – позвольте остаться здесь, под вашим присмотром. С меня будет довольно, если вы будете меня защищать.

Князь Фюрстенберг ничего не ответил. Он подвинул свое кресло к креслу Елизаветы, безмолвно опустился в него, по привычке закрыл глаза и сомкнул пальцы в замок. Так он просидел долго. Княжна знала: сейчас он весь во власти глубоких, запутанных дум. Не раз ее бескровные персты порывались вцепиться в подлокотники или отцовские запястья – до того ей сделалось боязно, неуютно. Ее нежно-голубые очи, унаследованные от отца, робко, испытующе бегали по будто высеченному из камня лику губернатора.

Все же она не осмеливалась прервать ход его мыслей…

Долгое время они сидели в полной тишине; наконец князь приподнял тяжелые веки, не открывая глаза до конца, скользнул по дочери как бы ленивым взглядом. Потом он едва слышно произнес:

– Вчера Беттгер вернулся из Кенигштайна – он поклялся, что не будет упорствовать и подчинится воле короля. Должно быть, свыкся с мыслью, что власть его величества весьма неизбежна. Воистину, любой, кто обладает тайной, хоть бы и потенциально вредной выгоде государства, напрасно отягощает себя опасной поклажей…

– К тому, чтобы доказать правдивость сего изречения, дебютант Хельнек приложил немало сил, – отозвалась Елизавета с горькой иронией. – Жаль, что вашу отчую мудрость истолковать можно по-разному…

– Елизавета! – Губернатор погрозил ей пальцем и насупил брови; и все же продолжил сдержанно: – Пока меня не было, произошло многое. К чему-то лучше проявить милость, что-то – предать забвению. Хочу, чтобы и памяти о том не осталось! Потому, моя дорогая, ты отправишься в Пфальц и там, как и я в свое время, научишься забывать свои капризы и прихоти! Надеюсь, господин Хельнек тебя сопроводит. – Вынеся вердикт, князь поднялся с места, легонько коснулся губами руки дочери и покинул балкон.

Грудь Елизаветы тяжко вздымалась. Волнуясь, она мяла надушенный платок в тонких пальцах, то и дело утирала им слезы. Через несколько минут показался ненавистный агент по поручениям: гордо задрав голову, он хлыщеватой, развязной походкой покидал дворец. Смяв платок в руке, княжна прошипела:

– Хорош гусь! Какая удача, что я знаю, какая карта на руках у хлюста. Видит бог, эту партию ему не выиграть!..

Вечером того же дня новый тайный советник Хельнек сидел в маленькой комнатке, весь в плену пьянящих грез о том, сколь дикий поток вынесет его вскоре отсюда – из быта простого письмоводителя в жизнь, полную роскоши и разных излишеств. Из-за этого он не услышал тихого шороха в передней комнате и робкого стука в дверь. Наконец к нему вошли – самые сладкие грезы Ханса о будущем смерклись.

– Ах, это ты, Фидес! – воскликнул он с фальшивым энтузиазмом. – Как же я тебе рад!

С вычурной вежливостью он подставил девушке, торопящейся кинуться ему на грудь, накрахмаленный локоть и довел ее до кресла.

Фидес побелела, беззащитно хлопая карими глазами. Она заговорила, запинаясь:

– Я уже слышала, как тебе повезло, я знаю о твоем немыслимом продвижении. У моей госпожи по сему поводу с языка сорвалась пара гневных замечаний. Ты должен знать, она тебе не доверяет. Еще немного, и это недоверие постигнет и меня, так что не забывай, Ханс: скоро тебе придется взять меня под свою защиту! А еще лучше нам будет уехать вместе…

– Чем тебе может навредить графиня? – ответил Хельнек с равнодушной усмешкой. – Дни твои в Дрездене сочтены. Твое падение – уже, считай, решенное дело, а даже если и нет, то это все равно ничего не меняет! Я слышал, король прикидывает, не стоит ли отдать тебя в женский монастырь, чтобы там с тебя попытались смыть грехи. – Он засмеялся сухо и зло. Его веселье – холодное, бесчувственное, надменное и безмерно чуждое – наполнило душу девушки страхом. Ее прекрасное лицо исказил ужас.

Хельнек снизошел до объяснений:

– Душечка, ты прогадала, решив прийти ко мне в этот час. Ты неосторожна, здесь нам легко могут помешать. Если бы кто-то увидел тебя по пути сюда, это выставило бы меня в невыгодном свете. Сейчас лучше ступай домой. Я приду к тебе завтра или послезавтра, как только выкрою время.

Фидес встала. Теперь она держалась совсем иначе, отчего новоиспеченному тайному советнику стало неуютно.

– Нет, – сказала камеристка, – о, нет! Я и так уже прождала тебя три ночи – впустую! Ты не явишься ни сегодня, ни завтра. Я не такая глупая, как господин тайный советник, должно быть, думает, и не дам собой помыкать.

Хельнек изобразил на лице оскорбленную невинность и отстранился от девушки. До поры скрывавшийся в самых темных закромах души, страх девушки рванулся ввысь:

– Ханс, любимый Ханс, поговори со мной, как раньше. Позволь мне еще раз услышать, как говоришь ты о счастье, покое и безмятежном довольстве. Будь со мной таким, как в те времена, когда мне ничего не было нужно, кроме тебя и твоих красивых глаз. – Тут Фидес схватила его за руку. – Милый, прошу, скажи, что ты исполнишь свое обещание! Ради тебя я лгала графине, я предала ее! Ее-то – госпожу, всегда относившуюся ко мне как к дочери! Я обманула ее доверие, теперь ты обманываешь меня – в этом, значит, мой урок? Молю же, вытяни меня из всей этой грязи – ты же меня в нее и толкнул! Пускай любовь – в ней же ты сотни раз клялся мне! – смоет с меня бесчестье! Я больше не стану упрашивать – моя честь отныне в твоих руках!

Хельнек хотел было вспылить, воспротивиться обвинениям… но в слезных девичьих глазах распознал безумную решимость – и потому тотчас же изменил подход.

– Дитя мое, – молвил он нежно, словно упрашивая, – молю тебя не предаваться сейчас этому излишнему волнению! Рассуди здраво: о том, чтобы открыто связать наши судьбы прямо сейчас, не может быть и речи! На какие беды меня обрекает твоя несдержанность! И тебя, конечно… тебя тоже, – присовокупил он, заметив, как слова действуют на Фидес.

– О, – вскричала горемычная, пораженная Фидес, – никогда я не выдам тебя ни единым словом! Скажи только, что ты спасешься не один, что ты и меня вызволишь из этого места, погрязшего в самых немыслимых интриганстве и вероломстве!

– Так все и будет! – сказал Хельнек, принуждая себя к ласке и убирая мокрые от слез локоны с раскрасневшегося личика камеристки. – Теперь приди в себя и внемли! Мне тоже поначалу будет тяжело без тебя обходиться. Но тут, словно внушенная свыше, мне в голову пришла спасительная мысль! Соответствовать моему новому положению очень сложно, и для начала я, ну, скажем… – Хельнек томно вздохнул. – Устрою себе богатую женитьбу! О, голубушка, не бледней так – сперва дослушай. Кем бы ни оказалась та знатная дама, ей в услужение попадешь ты – и только ты! Не правда ли, ловкий ход? Дитя мое, я в восторге от этой идеи! Ты станешь для нее всем: камеристкой, подругой. Разве не видишь, сколь многое выиграет наша любовь таким образом?..

Слабость, закружившая каруселью весь мир перед взором девушки, доселе позволяла изощренному дипломату излагать свой ход мыслей. Но теперь он испугался – даже сильней, чем в прошлый раз – перемены, произошедшей с Фидес. Слишком поздно понял он, что заступил за грань мыслимого, и безуспешно попытался все смягчить:

– План мой, конечно, еще не продуман до конца… Как только мои позиции в должной мере упрочатся, тут же откроются возможности для тебя самой улучшить статус в обществе – и тогда нравы большого света будут нам благоволить и вот как направят нашу судьбу: твоя будущая госпожа поступится моей рукой, и я предложу ее тебе…

На этих словах Фидес взвилась, как змея, придавленная подошвой путника-ротозея. Дико исказились черты ее выразительного лица – даже бесчувственный Хельнек оробел.

– Только тронь меня еще раз… – вымолвила она глухо. Ее взгляд пылал. – Поди прочь! При взгляде на тебя начинаю понимать, как выглядят черти в аду! Я встретила господина тайного советника – и теперь знаю, что бывает с теми, кто попадается этому трусливому и бесчестному пройдохе на пути! Будь ты проклят, из-за тебя чести моей – конец; проклятие мое – да настигнет тебя еще до того, как рассветет. Будь готов каяться, когда обрушится на тебя гнев моей обманутой госпожи!

– И что же, глупая влюбленная идиотка? – прервал ее излияния Хельнек, подбоченясь. – Выдашь меня графине, значит? Достанется не мне одному – что-то приберегут и для тебя, шпионки и отступницы. Да и потом, кого проще раздавить, как клопа: жалкую камеристку или меня, фон Хельнека, тайного советника?.. То-то же!

– Хватит, – ответила бедная девушка с неожиданным достоинством. – Может статься, господин тайный советник фон Хельнек и прав. Положение в обществе делает его умней, чем он есть. И уж кому, как не мне, знать: чем выше забрался, тем меньше хочется о своих низостях помнить. Так пускай же все останется как есть – заслуженной судьбе я не противлюсь. Но вот тебе, Ханс Хельнек, мне есть что сказать напоследок. Только любившая с той же силой, что и я, способна понять, сколь сильна моя ненависть к тебе. Ну же, давай – вели схватить меня, иначе мщение мое, если на то будет воля божья, настигнет тебя при первом же удобном случае. Пусть ты меня сгубил – но не торжествуй слишком рано, ведь если моя бессмертная душа еще мне принадлежит, то не видеть мне ни чистилища, ни рая, пока ты жив. Ни на том, ни на этом свете не будет тебе спасения от моего гнева! Живи, рви себе кусок побольше, женись хоть на ком!.. Но род твой сгниет, не успев расцвести, и когда падешь ты с вершины, достигнутой такими стараниями, – ты еще вспомнишь обо мне и о том, что Бог все видит!

Еще не затих ее голос – а Фидес в комнате уже не было. Хельнек замер, уставившись перед собой; все черты его стянуло в судорожный оскал. Очнувшись, он недовольно повел плечом и сел за письменный стол. Перо плясало в его руках. Девичье проклятие повергло его в неожиданный ужас, пробрало до костей. Еще нескоро вернулось к нему пускай даже и подобие самообладания – а в тот момент, не найдя для себя ничего лучше, он отправился спать, так и не смочив пера.

Солнечным летним утром 1704 года всадник и его конь, утомленные долгой дорогой, достигли лейпцигских ворот маленького города Виттенберга и, перейдя старый подъемный мост, свернули на главную улицу, прямую и радушную.

Всадник спешился у постоялого двора «Зеленый трилистник», бросил поводья служке – тот прохлаждался как раз неподалеку – и снял комнату, чтобы, как он сказал, «смыть всю эту пыль с дорог». Обыкновенно хозяин приветствовал этого гостя рукопожатием – теперь же он стоял перед каменными воротами, подобострастно приподнимая шапочку, кланяясь и лопоча:

– Не велите казнить, герр тайный советник: дядя ваш, бургомистр, готов выполнить любое ваше поручение ревностно и расторопно. Даже еще расторопней, чем в тот раз, когда моему недостойному жилищу впервые выпала честь принимать вас у себя.

На это мужчина только осклабился и все же, улучив момент, когда его никто не видел, воздел глаза к небу со страдальческим лицом.

Господин тайный советник фон Хельнек взошел по каменной лестнице, миновал этаж, занятый постояльцами, и попал в свои обособленные покои, нахваливаемые семенившим впереди служкой. Когда спустя довольно продолжительное время Ханс вновь показался на улице, вид он обрел самый внушительный. Преисполненный достоинства, карьерист пошел вдоль улицы к торговой площади, к богатому дому бургомистра, недавно перелицованному и расписанному свежей краской.

Всю переднюю стену дома занимало изображение гигантского розового куста. Ветви и побеги, изображенные предельно реалистично, расходились от него в стороны – зрелище, что и говорить, ошеломляющее для любого неподготовленного. Изгибы этой сети шипов и роз украшали фамильные гербы, и сильнее всего взгляд тайного советника ласкал, понятное дело, собственный недавно пожалованный дворянский символ.

По первому же стуку латунного молоточка о дверь ему отворили. Бургомистр сейчас был в ратуше, заверила его темноволосая служанка, но его ждут домой с минуты на минуту, а прекрасная Барбара фон Вильдунг сейчас в саду, во внутреннем дворе – ищет защиты от солнца.

Не дожидаясь особого приглашения, Ханс спешно пересек прихожую, миновал холл и, вылетев пушечным ядром во внутренний двор, стал озираться по сторонам. Едва кузина попалась ему на глаза, он откашлялся и повел заготовленную речь:

– Дорогая моя кузина… все эти великолепные цветы и статные древа тщетно бьются за первенство по украшению сего дома, ибо вы – и вы одна – являете собой подлинную царицу нынешнего лета! О да, очаровательная моя, вы затмеваете даже эти царственные розы… им только и остается, что склонить пред вами бутоны-головки, когда входите вы в этот сад!

– Ох, право, какие глупости! Значит, как-то так с недавних пор принято изъявлять во Франции – откуда Пфальц все и перенимает – свое восхищение? – съязвила в ответ Хансу Барбара. – В самом деле, дорогой родственничек… нас, скромных бюргеров Вюртемберга, такие громкие речи только стыдят: мы не знаем, как на них отвечать! Ты расточаешь на одну меня столько меда… таким количеством впору напоить целый двор!

– Зато вы одна в силах понять то, что моя честная душа велит мне говорить, – ответил Хельнек, игнорируя все колкости в свой адрес. – И это не все, милостивая девица! Если бы я только мог говорить так же свободно, как того велит мне сердце, – вы бы изумились, узнав, сколь много в нем таится нежности и бескорыстной любви…

– О да, о да. – Барбара не намеревалась сдавать позиции; она в открытую издевалась над непутевым родственником. – Я-то знаю, что сердце твое порой разоряется на капельку-другую нежных чувств. Но позволь-ка поинтересоваться, Ханс: как этот юношеский вздор согласуется с твоим актуальным высоким положением? Да-да – даже сюда уже докатились вести о твоем головокружительном взлете!

Хельнек охотно тешил самолюбие болтовней:

– Ах, – звучал его ответ, – так и есть: милостивый государь проявил ко мне нежданную щедрость. Сперва всего несколько дней назад он вручил мне титул барона, а затем наградил званием действительного тайного советника. И у меня есть все основания надеяться, что это еще не предел, ведь его величество взял надо мной шефство. Но что мне, в конце концов, все эти регалии? Драгоценная кузина Барбара, я приехал к вам не затем, чтобы пощеголять чинами и почестями. Карьера-то в любом случае уже сделана – весь этот терновник с моей жизненной дороги я бы сплел в венец и возложил к вашим ногам! Вы молчите… я вижу, на ваших ланитах расцветают розы?.. О, драгоценная подруга моих беспечных дней!.. – Вещая, он тянулся с объятиями не к девушке – к призу, столь важному и многообещающему. Но юная Барбара ловко уклонилась и мягко изрекла:

– Благородный господин, да ведь вы насмехаетесь… как можно, чтобы ваш выбор пал на меня, несчастную сироту? Уж вы-то вольны выбирать самых богатых наследниц наших земель. Взять ту же своенравную и прекрасную Елизавету фон Фюрстенберг: она так пока никому и не досталась! По вам ведь, сдается мне, тайно воздыхают все – начиная с гордой графини, всемилостивым курфюрстом скованной узами нежной любви, и заканчивая этой деревенской девкой Фидес, камеристкой. С чего же так тянет вас к особе знатного рода, на которой сей род и прервется? Видите ли, я – последний побег с этого древа и, увы, ничем, кроме нехитрого девиза с нашего герба, неизменного что в час войны, что в день мира, не располагаю. Вы же знаете, как звучит девиз рода фон Вильдунг? «Честь превыше всего». Но к чему она вам, эта отжившая себя аффирмация – мое единственное приданое, каковым я вольна распоряжаться как захочу? Я думаю так, мой многоуважаемый кузен, – сурово продолжала Барбара, будто не замечая, как побледнело лицо Хельнека, – лучше вам будет вернуться ко двору и снизойти до какой-нибудь томящейся в ожидании счастья красотки. Мне же предначертана скромная – и, что немаловажно, самолично избранная – судьба… и совсем скоро этот выбор благословит священная власть церкви. Смотрите, а вон и ваш дядя только что вошел в сад. Идите ему навстречу, мой господин, и не забудьте поздравить его с помолвкой!

Это было слишком даже для изворотливого Хельнека – а его-то задеть было ох как непросто! Довольная Барбара прошла мимо него навстречу бургомистру, и сокрушенный юноша с трудом нашел в себе силы вернуть подобающее самообладание и пробормотать пару поздравлений. Прозвучали они так же смехотворно-неискренне, как и сватовские речи, – за исключением того, что тон Ханса теперь казался скорее жалким, нежели победным.

Дядя подумал, что плохой вид любимого племянника связан с тяготами путешествия. Лишь после часа мучений Хельнек сбежал с помолвочного визита. Словно преследуемый врагом, он поспешил обратно на постоялый двор, приказал приготовить ему новую лошадь и прислать багаж, а затем поскакал прочь за ворота Лейпцига.

Это был первый эффект проклятия, каковое можно приписать обманутой Фидес.

На запутанной тропе, ведущей из городка Пирна к замку Зонненштайн, облаченная во все черное девушка сидела на скамье перед постаментом с изображением Богоматери. Она полностью ушла в молитву, но ее чуткое ухо уловило шаги. Подняв голову, она увидела солдата из гарнизона, направлявшегося в Пирну за табаком и прочими необходимостями по поручению своего офицера. Денщик уже в третий или четвертый раз заставал эту набожную паломницу здесь.

– Да пребудет с вами Бог, – сказал солдат и осторожно поставил пустую корзину для покупок на край каменной скамьи.

– Благодарствую, – ответила девушка. Платок на ее голове развевался на ветру.

Орлиный нос и прямые темные волосы выдавали в мужчине потомка сарматов[69]. Глаза его горели, когда он всматривался в самое хорошенькое личико из всех, перевиданных им за жизнь.

– Вы дали обет, госпожа? – начал он. – Я смею вас предупредить – вас, такую юную и прекрасную, – что опасно столь подолгу и так часто отдыхать на этой скамье. Ведь здесь, вблизи от Зонненштайна, святейшая дева не убережет вас от похоти моих сослуживцев.

– Ох, вы меня пугаете! – воскликнула девушка и в самом деле вздрогнула; получилось это у нее изящно. – Но вы-то, вы, господин солдат, защитите меня? – спросила она с наивной уверенностью.

– Если понадобится – ценой своей жизни! – сбивчиво пробормотал мужчина. – Ради вас, прекрасное дитя, я перережу горло любому, на кого только укажете!

Паломница милостиво улыбнулась ему в ответ и заметила:

– Зачем же мне, душе на дороге к Богу, просить у вас отнять жизнь у человека? Как это странно! Почему мужчины так горазды сотрясать воздух клятвами перед просящими о помощи обездоленными, но перед реальной опасностью теряют голос?..

– Обо мне этого не скажешь! – Страстный скиф, говоривший по-немецки вперемешку со словами своей польской родины, разгорячился. – Скажи мне, дева, что с тобой не так? Что приводит тебя сюда снова и снова? Мне ты можешь доверять! Пусть Пресвятая Дева приберет меня, если я не буду с тобой честен!

Польский наемник смотрел ей в глаза, говоря это с такой нежностью, с такими пылом и бесстрашием, что она наконец начала – несколько нерешительно:

– Именно данный обет заставляет меня посещать этот образ. Ведь вдали отсюда один в заточении чахнет узник, чья свобода – надежда всей моей жизни. – Она смолкла, будто ожидая, что слушатель как-нибудь среагирует. Мужчина на скамье помрачнел и с прямотой солдата спросил:

– Наверное, твой любовник?

– Нет! – воскликнула молодая женщина. – Как ты можешь так думать? Заключенный в Зонненштайне, ради свободы которого я рискую всем, почти меня не знает, и у меня нет с ним никаких любовных отношений. – Она вдруг положила руку на плечо гонцу, и тот еле заметно вздрогнул. – Послушай! Заключенный, интересующий меня, – чужеземец, пруссак. Может, для тебя это и пустой звук. Но ты ведь поляк, я это вижу. У Пруссии с Польшей нет никакой вражды. Так что, если впрямь желаешь мне помочь, проследи, чтоб над прусским пленным не чинился произвол! Один гнусный юнец обольстил меня ложью – и я, сама того не подозревая, способствовала тому, чтобы на всю жизнь похоронить в темнице честного и невиновного человека. Когда я осознала эту ужасную фатальность, то поклялась всем самым святым: моя жизнь будет принадлежать лишь тому человеку, кто предложит мне помощь в искуплении этой серьезной вины. Как только пленник выйдет на свободу, я также предоставлю моему верному помощнику безопасное убежище вдали от всех невзгод – очень далеко отсюда, где он ни в чем не будет нуждаться, и я буду для него благодарной женой, покуда Богу это угодно.

Утомленная напряжением, коего потребовала от нее страстная речь, красивая молодая женщина обессиленно сникла на плечо солдата. Мягкий жар, идущий от ее тела, пленил и тронул его. Он приобнял ее сильной рукой и, твердо глядя ей в глаза, сказал:

– Значит, я и стану этим помощником – даже если весь ад встанет у нас на дороге, мы будем вместе, и да убережет меня Богородица Ченстоховская[70]! Скажи мне, кого ты хочешь спасти, прежде чем исполнишь свой обет?

– Доктора Паша, – откликнулась паломница.

– Не он ли хотел помочь делателю золота? – взволнованно спросил поляк.

– Он самый!

– Клянусь небесами! – воскликнул поляк. – Это потрясающая встреча! Я часто видел этого человека во дворе тюрьмы, когда его выводили на открытый воздух. Мне этот мужчина сразу понравился! Осанка у него внушительная, как у гренадера, и он так горд – вопреки своему плачевному положению! Я посмотрю, что можно сделать. Как же тебя саму зовут, милая подруга?

– Фидес, – ответила молодая женщина.

– А я – Пиетас, Пиетас Шандор! – представился славный солдат. – Скажу тебе, наши имена прекрасно звучат вместе![71] Прости же, но сейчас мне пора в город: офицер наверняка уже заждался! Где мы встретимся снова – и когда?

– Здесь же, – ответила она. – Я подожду, пока ты придешь.

Кивнув и запечатлев на лбу паломницы поцелуй на прощание, бравый солдат зашагал по дороге, ведущей в Пирну.

В ту достопамятную ночь у дона Гаэтано, должно быть, выросли крылья: каким-то неведомым чудом он умудрился спуститься по крутому склону на мшистое дно расселины и сбежал.

– Кому суждено быть повешенным – тот не утонет, – резюмировал Игнатий-Чернец и понуро, с пустыми руками, вернулся в башню – доложить Ласкарису о том, что разбойник жив и пребывает где-то на свободе.

Когда беглец после многих дней хождений по ущельям Богемского леса и поедания трав наконец-то добрался до долины, он начал испытывать в первом же большом городе, попавшемся на пути, волшебную силу украденного у Ласкариса снадобья. Успех не только застраховал бы его от недостатка, но и предоставил ему наиболее подходящие средства для триумфального возвращения в Прагу. Авантюрист наведался в аптеку «Цум Шварцен Морен» в Лейтмерице и попросил разрешения, назвавшись странствующим аптекарем и продавцом целебных зелий, протестировать в лаборатории владельца несколько рецептов.

В то время появление целителей с такими притязаниями в аптеках не было чем-то из ряда вон. Для таких оказий были даже согласованы цены на аренду лабораторий. Поэтому владелец лейтмерицской аптеки не особо удивился просьбе чужестранца. Он сообщил ему свою ставку, и, поскольку лаборатория почти не использовалась, Гаэтано смог немедленно приступить к своим экспериментам. На их исполнение ему потребовался всего один день.

Опыт за закрытыми дверями протекал весьма своеобразно.

До побега из Брюсселя Гаэтано смог прикарманить лишь небольшую сумму денег. Его краткое пребывание у грека Ласкариса также никак не поспособствовало улучшению его финансового положения. Поэтому он использовал два саксонских талера и расплавил в тигле некачественное польское серебро. Привыкнув экономно использовать тот порошок, что некогда предоставил ему Ласкарис, он отмерил из украденной бутыли малую порцию. Каково же было его удивление, когда ее содержимое обличило иную, еще не известную ему консистенцию! Содержимое склянки странно сверкало, крошечные зернистые включения отличались металлически-переливчатым пурпурным блеском. Так вот почему тинктура в спальне Ласкариса светилась – это сразу бросилось итальянцу в глаза. Он понадеялся, что порошок того же цвета, что и настоящий красный лев[72], окажется действенней, чем серый.

Но Гаэтано лелеял далеко идущие планы зря.

Итогом эксперимента стала странная, дурно пахнущая масса в тигле. Под запекшимся слоем копоти, который отскребся с большим трудом, итальянец обнаружил лишь скромные золотые крупицы. Пожертвовав целым талером, он не покрыл его цену даже в четыре раза. Впрочем, такой непредвиденно скудный результат он приписал сомнительному и посему никудышному сплаву исходных образцов.

Решив больше об этом не думать, дон продал получившееся золото и вновь оказался при деньгах. Похлопотав немного, он устроил так, чтобы весть о его появлении и умениях добралась до Праги, избранной новым пунктом назначения на следующий день, прежде его самого. Кайзер Леопольд, впрочем, успел покинуть город, и пришлось Руджеро следовать за ним на своих двоих до самой Вены. Там ему был обещал теплый прием.

Увы, судьба распорядилась так, что этим двоим не дано было встретиться. Вместе с авантюристом в кайзерову резиденцию прибыл другой алхимик, ни разу не замеченный еще в промахах и взявший на себя труд восстановить ценное вещество Леопольда до исходных компонентов, из коих Творец всего сущего сфабриковал его. Проще говоря, кайзера к рукам прибрала смерть – а дон Гаэтано, появившийся в новом театре военных действий в роли графа Руджеро, увидел, как его амбициозные планы превратились в ничто.

Но, к счастью, покойный был не единственным князем, стремившимся излечиться от жизненных недугов с помощью тигля. В то время в Вене жил курфюрст Иоганн Вильгельм фон дер Пфальц. Он-то и принял неприкаянного адепта с великодушием, настоянным на целом сонме корыстных надежд.

Напыщенными словами граф пообещал добыть горы золота из презренных металлов. Прежде чем совершить свою колоссальную работу, он потребовал от нового покровителя две тысячи дукатов, из которых примерно за шесть недель нацелился извлечь семьдесят два миллиона талеров лучшего золота.

Но когда подошла последняя неделя и граф Руджеро приготовился начать процессы трансформации, он, к своему болезненному удивлению, обнаружил, что пурпурный реагент в склянке утратил львиную долю блеска и, похоже, заимел склонность превращать сырье скорее в сажу, нежели в золото. Проведя ночь в расточении страшной хулы и проклятий, Руджеро спешно собрался и еще до рассвета сбежал из Вены – не возвратив курфюрсту его дукаты, само собой.

Сей блистающий на алхимическом небосклоне восемнадцатого века человек-метеор, невзирая на духовную и материальную пустоту, еще очень долго пользовался наивностью человеческого рода в целом и корыстолюбием власть имущих – в частности. Он носился от одного двора к другому на шлейфе своей славы и втирался там и сям в доверие. Наконец в 1705 году он прибыл в столицу прусского короля под именем графа Каэтано – ибо титул графа Руджеро к тому часу несколько дискредитировал себя.

Но прежде чем он туда попал, произошло еще одно не менее важное событие.

С безопасного расстояния, но с исключительным мастерством Ласкарис руководил операцией по вызволению доктора Паша из крепости Зонненштайн, и непримиримая Фидес сыграла в этой партии значительную роль. Благодаря связям хозяйки, графини Кенигсмарк, она несколько лет назад лично встретила Ласкариса во время мимолетного выступления алхимика в Дрездене. Совершенно случайно она познакомилась с необычным греком, и он, сильно напомнивший ей отца – такой же радушный, открытый, немного эксцентричный, – мигом завоевал ее расположение. Спутавшись с Хельнеком, она почти забыла эту встречу, но, когда Ласкарис через посредников снова вошел в ее жизнь, Фидес была всецело готова восстановить дружбу и предложить свою посильную помощь в спасении честного человека, заточенного в крепости Зонненштайн.

Возможность, давно подготовленная и долгожданная, наконец представилась. Солдат гвардии Пиетас Шандор был готов заступить в крепости на решающий пост. От него сейчас и зависела во многом сама возможность побега доктора Паша.

Эта ночь была темной и ненастной, мало чем отличающейся от той, когда арестовали доктора. Около полуночи дождь усилился, и осенний ветер развылся, леденя душу. Пиетас, час назад принявший караул, оглядел массивное тюремное здание от входа в каземат. Ему на глаза попалась фигура, спускающаяся по стене: темная, неясная, то и дело качающаяся из стороны в сторону.

Веревка была протянута для доктора заранее – но то ли она изначально не отличалась особой крепостью, то ли непогода подпортила ее. Впрочем, такие детали – история, а факт остался суровым фактом: пеньковый трос лопнул в руках беглеца, и Паш ударился о стену, скользкая поверхность которой не дала его окоченевшим конечностям никакой опоры. К ногам испуганного солдата он свалился бездыханным.

Удалый Пиетас, не теряя времени даром, рывком подхватил упавшего и проскользнул украдкой через въездные ворота и пост, где несколько солдат играли в кости. Вскоре после этого он достиг так называемой офицерской, ведущей через короткий коридор наружу. Ключ от нее помогла ему добыть исключительно дерзость. Снаружи его ждал помощник, посланный Игнатием-Чернецом. Фидес, одетая как мужчина, ждала обоих, готовя лошадей. Узнать, жив ли еще заключенный, было невозможно; они быстро накрыли Паша одеялами, погрузили на самого сильного коня и направились как можно быстрее в сторону гор, ибо только в крутых долинах и лесах приграничной с Богемией территории они могли быть уверены, что их не обнаружат. К счастью, выбранное направление увело их от погони.

Со сменой караула в крепости быстро обнаружилось, что важнейший пост заброшен, а дверь, теоретически доступная для прохода лишь офицерам, оставлена открытой. Вскоре пушечный залп, застигший врасплох многих жителей Пирны, возвестил о дезертирстве из крепости солдата. Тяжеловооруженные поисковые отряды бросились в ретивую погоню за беглецами, чье будущее, несомненно, не сулило ничего хорошего.

Еще до рассвета был подтвержден побег прусского пленника, и новый кавалерийский эскадрон последовал за первым – с суровым наказом любой ценой добраться до сбежавших, прежде чем те смогут пересечь границу, и вернуть их живыми или мертвыми. Те, впрочем, успели порядочно нарастить отрыв – хотя и двигались медленнее, чем намеревались. Под защитной сенью горных лесов они решили сделать первый привал.

– Вот здесь и встанем, – сказал посланец Ласкариса, указывая на пару огромных глыб, в незапамятные времена отколовшихся от скалы и столкнувшихся, будто лбы двух каменных великанов. – Прямо под ними. Если доктор Паш жив, самое время узнать, как он. Да и скакунов наших стоит пожалеть. Даст бог, лошадки еще сослужат нам добрую службу!

Покинув седло, слуга из башни бережно повел лошадь, навьюченную телом доктора, по узкой ложбине, равномерно сбегающей к самому дну укромной котловины. Попросив поляка пособить, он снял Паша со спины коня, остановившись у огромного выступа скалы, надежно защищавшего от ливня – бьющего такой плотной стеной, что на два шага впереди мир буквально размывался, терял всякие очертания. Под природным навесом получилось даже разжечь чахлый костерок, использовав запасенный сухой трут. Подтащив доктора к теплу, слуга стащил с него, все еще бессознательного, верхнюю одежду и взялся за осмотр. По его действиям было видно, что в медицине этот человек вполне сведущ.

Переломов у Паша, похоже, не было – тяжелое его состояние обусловливалось скорее внутренним повреждением, полученным при падении с высоты. Слуга попросил Фидес принести ему из седельной сумки кожаный футляр, полный разных склянок. Выбрав из них ту, что содержала темно-желтую жидкость, он смочил этим загадочным средством виски бездыханного доктора, разжал его крепко сведенные челюсти и, отмерив несколько капель лекарства, также изготовленного в лаборатории Ласкариса, влил их больному в рот. Никто и заподозрить не мог, что эффект проявится сразу же! Паш приподнялся со стоном и, пока помощник аккуратно придерживал ему голову, несколько раз сплюнул темную кровь.

Обведя Пиетаса и Фидес, смолкших в благоговейном испуге, мутным взором, доктор пробормотал им несколько успокаивающих слов, повернулся на бок и заснул – очевидно, куда более здоровым сном, так как грудь его вздымалась равномерно и больше не рождала болезненных хрипов.

Когда на горизонте стала появляться полоса света, дождь прекратился. Из-под рваной, все еще пасмурной гряды облаков пробилось алое солнце. Первые его лучи обнадеживающе засияли в вершинах старых сосен, возвышавшихся над оврагом.

Фидес с тревогой наблюдала за подступающим рассветом. При свете дня посланным вдогонку эскадронам будет проще напасть на их след – даже здесь, в горах. Не в силах более молчать, она шепотом спросила у слуги:

– По-моему, Зонненштайн все еще слишком близко – не пора ли нам продолжить путь?

Слуга мельком взглянул на нее.

– Ты хорошо ориентируешься на пересеченной местности? – спросил он. Фидес тут же воодушевленно кивнула в ответ. – Мне нельзя оставлять раненого, но я буду только за, если лошади окажутся в безопасности. Послушай внимательно, дитя: ты должна вернуться тем же путем к тропинке за краем ущелья. Как выйдешь на нее, поверни на юго-восток – не ошибись! – и обойди эту расселину полукружьем. Попадешь в сосновую рощу – иди вдоль нее и следи, когда покажутся лиственные деревья, высокие и крепкие. Думаю, за час пути ты покроешь этот участок. Отыщи огромный многолетний дуб – он высится над остальной чащей, как флюгер над двором. У него на стволе будет указатель на другое дерево, а на том другом – еще один, в виде стрелки… будешь следовать по ним и выйдешь к покосившейся хижине. Последний символ на дереве рядом с ней – полумесяц, он подскажет тебе, что ты не ошиблась. Скажи живущему там углежогу[73], что старый-добрый Вунш просит помощи для раненого и будет ждать в Малом Котелке. Доверься этому человеку: он не причинит тебе зла. Ступай поскорее… боюсь, ты права: солнце даст преследователям фору. Стоит тебе оказаться там, куда я тебя посылаю, – и следы твои уподобятся кругам на воде.

Фридрих I, король Пруссии, сидя в кресле, внимательно слушал рассказ высокого и бледного человека, явившегося на аудиенцию.

– Присаживайтесь, дорогой Паш, – прервал король доклад доктора. – Я же вижу, вы все еще не вполне оправились…

Рассказчик поблагодарил короля легким поклоном и занял предложенное ему место. Весь его внешний вид выдавал крайнюю усталость, но он упорно продолжал:

– …К утру, с первым солнцем, я совершенно очнулся: благодарите бальзам, который слуга Вунш применил ко мне! Очнувшись, я понял, что на носилках меня несут двое. Едва заметив, что я пришел в себя, они встали. Я осыпал их вопросами. Отвечал мне мужчина, что шел впереди, – в нем я почти сразу признал богемца, подосланного ко мне Ласкарисом для помощи в вызволении Беттгера… «За то, что вы живы, вам следует благодарить одну прекрасную юную деву, – сказал он мне. – Совсем скоро мы обеспечим вам лучший уход, а пока просто лежите спокойно и не волнуйтесь. Тяготы крепости уже давно позади, скоро вас встретят друзья – дышите глубже, в этих лесах поистине целебный воздух». С этими словами они снова подняли носилки и двинулись дальше. Мы еще долго шли то в одну, то в другую сторону – я почти не следил за направлением – и в конце концов достигли какой-то хижины… вроде домика лесника или углежога. Там мы встретили еще двух отважных, чьей непреклонности я и обязан своим спасением: польского солдата Пиетаса Шандора и Фидес Брайтенау, бывшую камеристку графини Кенигсмарк и дочь зажиточных родителей, содержащих большое хозяйство и славный постоялый двор на Эльбе. Впрочем, слуга Вунш, этот богемский малый, совсем не дал нам времени для приветствий и благодарностей. А что было дальше, то объяснить не могу: хижина вдруг стала сдвигаться под прямым углом, и под ней открылся широкий проем, куда меня и опустили на крепкой привязи. Вслед за мной по веревочной лестнице спустились и остальные, и, лежа на носилках и глядя вверх, я увидел, как дом углежога вернулся, как крышка, на место. При свете двух факелов мы двинулись по сухому коридору средней высоты. Пассаж, не очень-то долгий, привел нас к просторной пещере, где, к моему изумлению, нас уже ждали наши лошади. Пиетас Шандор похлопал их и повесил на них мешок с овсом. Он объяснил нам, что это наше самое ценное имущество, необходимое для продолжения побега. Когда я немного оправлюсь и смогу сам держаться в седле, было решено продолжить путь…

Доктор остановился в изнеможении, и по сигналу короля появился лакей с хорошим вином. Улыбаясь, король придвинулся ближе к креслу Паша и произнес тост за скорейшее выздоровление. От огненного токайского вина лицо гостя слегка покраснело. Фридрих в шутку погрозил ему пальцем.

– Вы пьете, как старая дева. Ну же, глоток побольше – тогда вино и поможет. В свое время оно оказало огромную помощь великому князю-курфюрсту в битве с турками!

Паш приложил руку к груди – воздух покидал его легкие с едва слышимым сипением.

– Ваше величество, мне сейчас лучше воздерживаться. Боюсь, от излишеств у меня кровь пойдет горлом – как в ту ужасную ночь после падения со стены.

– Тогда хватит на сегодня разговоров, – перебил король и участливо положил руку на плечо Паша. – Завтра я хотел бы услышать конец вашей истории…

Доктор Паш странно посмотрел на своего короля. Он сказал тихим голосом:

– Завтрашний день слишком небезопасен для такого человека, как я. Лучше говорить сегодня, так как мое состояние не дает никакой уверенности в том, что завтра я не умолкну навек. Если вашему величеству хватит терпения выслушать меня до конца, я прошу вашего разрешения продолжить.

Король испуганно кивнул, и на его лице отобразилось искреннее волнение.

– Это была хорошо обустроенная пещера, – продолжал доктор Паш. – Узкая щель в ее своде пропускала дневной свет. Как мне сказали, добраться до нашего убежища снаружи ни у кого бы не вышло, потому что под и над нами была отвесная скала, а наш грот был в самом ее центре. В этом месте мы прожили не одну неделю. Постепенно я восстановил свои силы. Ласкарис присылал лекарства, но мои повреждения его настойками не исправить. Я считаю одно то, что сумел выздороветь до той степени, в каковой вы видите меня сегодня, достаточным чудом… Вунш наконец счел меня достаточно оправившимся для путешествия верхом, и мы, никуда не торопясь, добрались до Богемского леса. Больше нас никто не преследовал: курфюрст Саксонский поверил слухам, что теперь мы в Богемии, в безопасности. Мы с комфортом пересекли горы. На несколько дней Ласкарис любезно принял меня в старом замке, построенном прямо в лесной чаще. На границе с Силезией Фидес и Пиетас покинули нас с Вуншем. Мы на пару добрались до земель его величества, а еще через несколько дней пути – уже и до Берлина, где верный слуга помог мне заручиться вашей поддержкой. Он оставил мне уникальное лекарство, чьей регенеративной силе я обязан жизнью, и каждый день я чувствую, как средство значительно смягчает болезненные кризы моих поврежденных легких. Однако сам Ласкарис не скрывал от меня, что дни мои сочтены – и что против таких травм, как у меня, нет лекарства.

Доктор Паш, заметно утомленный, откинулся на спинку стула. Король тоже замолчал, глубоко тронутый. После задумчивой паузы он снова поднял голову и спросил гостя:

– Скажите мне еще вот что, дорогой доктор: вы считаете этого Беттгера адептом или нет? И что вы думаете, как знающий человек, о quinta essentia[74]?

К ясным вопрошающим очам монарха доктор Паш обратил столь же ясный, предельно искренний взор:

– Эта quinta essentia, ваше величество, есть не что иное, как иллюзия человеческой фантазии, наделенная жадностью и тщеславием самыми яркими красками и намеренно прикрытая ложной легендой с чудесными преображениями всякого рода. Тот, кто верит в это, наверное, способен, начитавшись гомеровской «Одиссеи», отправиться в странствия по дальним краям – на поиски родины Полифема или прекрасных морских сирен. Наивно думать, что сила какого-то реагента способна разорвать связь изначальных компонентов природы, чья неколебимость не вызывает сомнений. И никто никогда на этой земле, уж вы мне поверьте, не достигал большого успеха в трансмутациях металлов. Так что в данной области иллюзорного искусства и Беттгер ничего добиться не сможет.

– А Ласкарис? – резко прервал его король.

Доктор Паш бесстрастно улыбнулся.

– Даже та действительно очень эффективная эссенция, что получена мною от грека Ласкариса, состоит лишь из смеси целебных трав. Они произрастают в горах – и горцы с незапамятных времен используют их как проверенное средство против некоторых зол. Я не отрицаю, конечно, что Ласкарис – благодаря подбору, составу и концентрации вещества, приготовленного им по собственному секретному рецепту – получил препарат огромных целебных свойств. Но было бы смешно ожидать, что такой эликсир сможет восстановить необратимо поврежденные органы или компенсировать их работу. Этим травам никогда не заштопать разрывы в моих легких… и никто никогда не превратит свинец в золото. Уж если ваше величество прикажет провести эксперимент с моим пурпурно-алым эликсиром – готов поставить те немногие оставшиеся мне дни жизни, что ни один шарик ртути благодаря ему не озолотится. – И Паш с меланхоличной улыбкой протянул королю маленький флакон.

– Да удержит меня Бог, – воскликнул король с изумлением, сотворив отказной жест, – от лишения вас чего-то, что укрепляет вашу жизнь, только ради удовлетворения наивного любопытства!..

Но по монаршему лицу читалось, что от тайной веры в чудо ему не так-то и просто отказаться. Поэтому он спросил еще раз, с некоторой неохотой:

– А этот так называемый граф Гаэтано, заявившийся в город несколько дней назад и попросивший у меня аудиенцию, – он вам тоже не кажется достойным алхимиком?

– Ваше величество, – прямо отрезал доктор, – итальянец этот – никакой не алхимик и не адепт, а простой ловчила, редкостный вымогатель и аферист. Я бы и сам сразу заподозрил в нем плута – еще до того, как слуга Вунш поведал мне всю его отвратную подноготную, – а уж теперь-то не обманусь даже и на долю секунды видом этого так называемого графа!

– Ну что ж, – резюмировал король, чуть наморщив лоб от разочарования, – я в любом случае готов посмотреть, что он мне предложит.

Лицо Паша при этих словах осталось непроницаемым. Он уклонился от комментария.

Зима накрыла страну белым одеялом и похоронила не одну надежду.

На берлинском кладбище появилось новое надгробие. Золоченые литеры, вделанные в него, сообщали, что здесь доктор Паш нашел свое последнее пристанище.

А в тайной канцелярии короля Фридриха личный секретарь его величества Шмитт заверил изящной подписью приговор, озаглавленный: «Дело супротив самозванного графа Каэтано, скотовода из Апулии, мошенника и вора, к закрытию – exsecutio[75]».

Прекрасную Елизавету фон Фюрстенберг тем временем пригласили провести время в родовом имении досточтимого графа фон Эурбаха в Оденвальде. Ее отец, князь Эгон фон Фюрстенберг, очень хотел, чтобы там она приняла прошение руки и сердца у Эберхарда, старшего отпрыска правящего рейхсграфа. Но Елизавета все не шла на такой шаг: может статься, ужас ночи на балу и страшный подарок неизвестного в костюме нетопыря так и не изгладились до сих пор из ее памяти. Новые и настойчивые требования отца вновь и вновь повергали ее в мрачное настроение, и девушка в унынии смотрела из окна своей спальни на зимний снег, который начинал скапливаться во дворе замка Эурбах. Круговерть странным образом напоминала ей о полете собственных хаотичных мыслей…

Слуга графа Эурбаха отвлек юную княжну от ее раздумий. Она побледнела, увидев в его руках ларец – очень уж похожий на преподнесенный ей во дворце Авроры. Осторожно водрузив его на столик, немногословный слуга деликатно доложил, что анонимный гонец доставил его с наказом немедля передать по известному адресу. У Елизаветы едва хватило голоса отослать этого человека прочь. Она спрятала лицо в ладонях, и непереносимая мука совершенно непонятной ей природы охватила ее.

Поплакав немного, она обрела решимость и схватила ненавистный ларец. Замок был, но вот ничего, что помогло бы ей открыть его, не наблюдалось. Вскоре Елизавета вспомнила, что почему-то не выбросила маленький ключик, прилагавшийся к первому «подарочку», и стала его искать. Она не ошиблась: он подходил и к этому ларцу. Дрогнувшей рукой она приподняла крышку, и на ее лицо легло сияние покоившейся внутри диадемы, отделанной самыми редкими и крупными драгоценными камнями. Подарок сопровождало письмо в виде перетянутого желто-зеленой лентой свитка. Надеясь на объяснения, она развернула его – и, чем дольше вчитывалась, тем сильнее румянец опалял ей щеки, и тем загадочнее становился ее взгляд, до сих пор туманный от слез.

– Ну уж нет! – вскрикнула она наконец, бросаясь обратно в кресло и комкая послание в руке. – Да, я люблю его, до сих пор люблю, но следовать за ним… пустая надежда! Как он может ставить меня перед таким выбором? Как гулящая девка, должна я буду ждать его в полночь там, внизу, у ворот замка – должна буду с ним бежать, отправиться незнамо куда, отважиться посетить его неведомую родину, стать царицей грязных и оборванных пастухов на бог знает каких населенных козами греческих островах… Поверить ему на слово, будто его кровь по благородству ничем не уступает моей, что она куда старше и что в будущем мне обеспечен титул княгини? О да, Елизавета фон Фюрстенберг – верховода бандитов из Малой Азии! А он тогда – кто? Разве же он хоть раз напрямую сказал мне, к какому роду принадлежит? И где та неизведанная граница, что отмечает его владения? У какого утеса оно, это царство обетованное, оканчивается? Его имя, ничего не значащее имя проходимца – разве он назывался мне иначе? Князь Ласкарис, потомок греческого императора… Боюсь, он так осмелел не из-за своей якобы августейшей крови, а из-за моих слабостей, ему хорошо известных! Что ж, я подумаю… Я дам ему пока неопределенный ответ, а с окончательным решением протяну до полуночи третьего дня. К тому сроку воля отца моего станет законом – и уж тогда-то ему только и останется, что исчезнуть из моей жизни навсегда! Пускай же поздравит несносного графа Эурбаха: тот обручится с женщиной из рода Фюрстенбергов!

Так жаловалась, сомневалась и злилась прекрасная Елизавета – не находя ни совета, ни решения.

В то же время в Дрездене происходили очень странные события.

Новый посыльный могущественного грека, казалось, не только овладевшего всеми тайнами природы, но и пользующегося услугами только самых решительных и даровитых поверенных, подготавливал очередной побег Беттгера, и на этот раз он должен был пройти успешно. Заманчивое обещание по-королевски щедрой награды ослепило даже сметливого и расчетливого Хельнека. Крайне нехотя – ведь он, где только удавалось, позиционировал себя как мужа верного и надежного – пройдоха согласился принять участие в новом акте этой драмы о побеге.

Настал день, когда гениальный план должен был быть исполнен, но неблагоприятная звезда решила судьбу молодого алхимика. Загадочный осведомитель за несколько часов до этого предупредил короля Августа о грозившей ему утрате и тем самым сорвал предприятие по вызволению Беттгера. Хельнек, конечно, умел решительно и с выгодными для его дела объяснениями отвергать выдвинутые против него обвинения – но он не смог, несмотря ни на что, снять подозрение, однажды пробужденное, с души очень недоверчивого государя. Вскоре после инцидента король Август, уже не впервые наблюдавший тайного советника «с изнанки», где видна истинная подлая суть, разжаловал нежившегося некогда в милости фаворита. Жалкое «выходное пособие» платили Хансу нерегулярно, задерживая и урезая при любой возможности: таковы уж были порядки того неблагонадежного во многих отношениях (в том числе и в финансовом) времени. Честолюбивый интриган в итоге почел за лучшее бежать с обедневшего дрезденского двора и на новом месте, где-то далеко, начать карьеру с чистого листа. Лишь однажды в извилистых поворотах своей авантюрной судьбы он еще раз встретил людей, знакомых со странным механизмом, который обычно называют ходом жизни.

Дело было в городе на севере Германии, в тот момент, когда колесо судьбы поставило Ханса на самую низкую точку внешних и внутренних страданий, – тогда он встретил свою бывшую возлюбленную, ныне жену Пиетаса Шандора. Поляк с супругой путешествовал по странам, выступая как апостол искусства диссоциации, чей истый знаток по обыкновению щедро одаривал его серым порошком, творившим чудеса.

Никто бы не заподозрил в богато одетом дворянине, звавшемся бароном Дирбахом и имевшим чин полковника австрийской армии, бывшего солдата крепости Зонненштайн, который некогда носил офицеру корзину со снедью и исполнял поручения между Пирной и крепостью. Да и Фидес изменилась. Манеры, присущие высшему свету, усвоенные ею во время службы при дворе Дрездена, изящным образом слились в ней со степенным образом мыслей и твердыми жизненными принципами, почерпнутыми из детства, проведенного в доме добропорядочных бюргеров. Она представлялась баронессой Дирбах и вела себя как настоящая аристократка, не отрекаясь, впрочем, от своего низкого происхождения. Слуги души не чаяли в ней из-за обаяния и скромности – да и благородные господа, собственно, тоже. Ни на миг эта дама не поступалась ролью верной ассистентки супруга.

До чего же низко пал гордый тайный советник Хельнек: он алчно и воровато схватил мешочек с монетами, брошенный ему идущей мимо Фидес! Когда этот недостойный тип в несколько изжившей себя манере придворного поцеловал ей руку, на лице дамы проступила жалость пополам с отвращением. От этой нежданной встречи на глаза ее набежали слезы. Они-то, ежели нечто такое им было подвластно, и смыли действие наложенного однажды проклятия.

После очередной неудачной попытки побега незадачливый Беттгер покорился судьбе. Разгневанный курфюрст с трудом удержался от того, чтобы не применить к своему узнику телесные наказания. В эти трудные дни Беттгер впервые выказал трезвость ума и выдержку, подобающие мужчине. Он с достоинством вышел навстречу Августу Сильному – человеку, которого страшились что в добром, что в скверном расположении духа – и подчеркнул, что не в ответе за посулы, отнявшие у его величества средства и время. Насколько он помнил, именно господин генерал-губернатор фон Фюрстенберг выслал его, вопреки всем законам и справедливости, из Виттенберга, в то время как в изгнании Беттгер чувствовал себя под защитой суверенитета его величества. Его перевод в Дрезден произошел насильственно, и под угрозой расправы он был вынужден проводить опыты с остатком загадочного вещества, изготовленного не им: наивно полагать, что состав реагента ему в принципе известен, и ни разу он не брал на себя смелость в присутствии короля заявить обратное. Беттгер никогда никому не причинял вреда и не сулил его величеству золотые горы, не имея за душой ни знаний, ни умений. Если он в чем и виноват, то лишь в потакании юношеской горячке – это он охотно готов признать; опасным даром он разбрасывался безрассудно, а к полномочиям королевской власти отнесся недостаточно серьезно.

Когда Август спросил нетерпеливо, кто же подарил Беттгеру неизвестный реагент, тот ответил, ни капли не покривив душой, что имени человека, часами напролет обсуждавшего с ним в берлинской аптеке «Цум Элефантен» подлинность и технические условия опыта по претворению золота, он не знает, равно как и его происхождения. Аптечный гость, впрочем, явно происходил откуда-то издалека – возможно, из Греции, если верить аптекарю Цорну.

После этого разговора Август, как ни странно, сменил гнев на милость. Беттгер, не преминув воспользоваться этим, осторожно осведомился, может ли быть чем-то полезен для государя. Может, есть какая-нибудь прикладная химическая задача? В любом случае он готов оттачивать мастерство трансмутаций и дальше – попробует даже связаться с тем самым греком и испросить наставничества; а там, глядишь, и получится добыть тот самый реагент в лабораторных условиях на саксонской земле. Двухгодичный срок и минимально оборудованная лаборатория – все, что потребуется ему на сей момент. И пусть он не в силах обещать что-либо, помимо верности и усердия, он, Беттгер, совершенно точно настроен весь свой ум направить на постижение заветной тайны – тем угодив наконец королю.

Август выслушал речь подопечного с задумчивым выражением лица, долго смотрел в пол, затем пронзил Беттгера проницательным взглядом, сухо кивнул и покинул залу для аудиенций.

Беттгера отвели не в каземат, а в бывшее уютное жилище, где он и дожидался теперь государева вердикта.

По итогам долгого и скрупулезного совета со своими поверенными Ласкарис решил до поры до времени не подвергать Беттгера опасности новыми попытками освобождения, ибо знал, что совершенная система надзора в саксонском дворе делала любую возможность вмешательства в данный момент нежелательной. Он избрал другой путь – может, не столь быстрый, но зато наверняка ведущий к цели.

В то время, когда король Август в Дрездене думал, как поступить с юным тайным советником, из богемского леса, преодолев саксонскую границу, выехал еще один гонец, неся в седельной сумке хорошо припрятанное письмо, написанное лично греком. Он не стал заезжать непосредственно в Дрезден, а свернул к Мейсену и заночевал на постоялом дворе. Два дня спустя граф Эренфрид Вальтер фон Чирнхаус, хозяин замка в Кислингсвальде, попросил тайной аудиенции у короля Августа.

Особую признательность государя граф имел за успешно основанные им компании, приносившие большую прибыль государству. Чирнхаус недавно открыл третий стекольный завод на территории Саксонии, а также спроектировал превосходный станок для полировки больших зеркал, выдававший неслыханный даже по меркам Голландии результат. Имелся еще один важный нюанс: Чирнхаус слыл величайшим знатоком алхимии и в этом вопросе пользовался безоговорочным доверием короля. Само собой, его не раз привлекали к делу Беттгера, изготовителя золота, и именно графу стоило сказать спасибо уже за то, что Август столь часто проявлял к пленнику поистине нетипичное для самого себя мягкосердечие. Он сразу понял, какую роль взвалил на себя злополучный Беттгер, – и ему же в конце концов удалось донести до короля, что юный аптекарь явно не обладает сколько-нибудь значимой степенью посвящения.

К тому же, когда таинственный грек ненадолго посетил Дрезден, несколько дней он провел в замке Чирнхауса, и теперь у последнего были все основания полагать, что он знает, каковы возможности и замыслы загадочного алхимика. Нельзя быть до конца уверенным, что граф излагал все начистоту: он умело жонглировал двусмысленностями и лишний раз не афишировал свой интерес к искусству, прельстившему многих королей. О том, что он сам может являться адептом, разговор и вовсе никогда не заходил.

Когда граф Чирнхаус предстал перед королем в Дрездене, он в доверительной беседе, продлившейся около часа, добился от его величества разрешения на освобождение тайного советника Беттгера под свою личную ответственность. С этого момента жизнь бывшего подмастерья, можно сказать, пошла в гору. Всего через несколько дней в сопровождении графа он покинул Дрезден, свою золотую клетку. Его, преждевременно состарившегося и вкусившего невзгод слишком рано, более ничто не связывало с опостылевшим городом, а Елизавета фон Фюрстенберг, в чьем отношении Беттгер еще питал надежды, уже давно и, похоже, бесповоротно покинула столицу Саксонии.

В доме графа в Мейсене Беттгера встретил радушный прием. Не только и не столько клятва, скрепленная рукопожатием, а благодарность и признательность графу, по-отечески заботящемуся о Беттгере, привязали его к этому жилищу. Шутка ли, здесь он получил возможность выходить на улицу без присмотра – и возвращаться не под конвоем! Месяц он работал вместе с графом в превосходно оборудованной лаборатории, куда под личным надзором короля Августа бесперебойно доставлялись все необходимые материалы. На второй год правитель даже позволил ему переехать в поместье графа в Кислингсвальде, чтобы там, среди благотворного деревенского покоя и в уюте, он смог бы, не поступаясь насущной работой, укрепить подорванное здоровье.

Впрочем, даже объединив усилия, Беттгер и его гостеприимный хозяин не преуспели на алхимическом поприще. Из отпущенного срока незаметно пролетел год, и над недавно обретенной безмятежной жизнью юного алхимика вновь сгустились тучи. Август то и дело пересматривал свое отношение к этим двоим – и уже не раз слал Чирнхаусу сварливые и полные нетерпения депеши, требующие отчета о проделанной работе. У Беттгера снова так и маячили перед глазами неутешительные перспективы королевского разочарования. Было слишком рано ставить точку в этой ужасной игре на жизнь с сомнительным исходом.

Итак, миновал ровно год с тех пор, как Беттгер отбыл из Дрездена. Последние опыты в лаборатории замка в Кислингсвальде не только не принесли желаемых плодов, но сказались и на здоровье экспериментатора, ежедневно имевшего дело с токсичными веществами и запрятанным вглубь души стрессом. На следующее утро граф Чирнхаус вошел в спальню своего гостя и, приветливо улыбаясь, разбудил переутомленного юношу. Когда Беттгер сел в постели, за спиной графа он увидел мужчину, с ног до головы перепачканного дорожной пылью: видать, этот гость еще недавно скакал верхом. В руках Чирнхаус держал пакетик небольших размеров – точно такой же Ласкарис во время оно оставил в берлинской аптеке Цорна.

– Это прислал вам Ласкарис, – сообщил граф. – Он приходится другом и покровителем не только вам, но и мне.

И Беттгер, конечно, поддавшись первому порыву, алчно протянул руки к реагенту. Он нисколько не сомневался, что обнаружит в пакетике. И вот, когда бесценный порошок уже попал к нему в руки, бедный начинающий алхимик вдруг… осекся, замер. С отчаянной и давно укоренившейся тоской в голосе, со слезами, выступившими на глазах, он покачал тяжелой, гудящей после всех лабораторных испарений головой – и произнес, глядя в глаза покровителю:

– К чему мне это сокровище, господа? По праву ему не бывать моим никогда. Великий секрет – вот он, у меня на ладони. Я владею им – и в то же время не владею, все так же от него далек. Вести игру с тем, кто знает больше, – уже не отрада для меня. Я упустил момент, когда к восхищению сокровенными таинствами примешалось тщеславие – и навек меня от этих таинств отрезало. Из всех уроков, преподнесенных судьбой, я крепко усвоил один: у истинной скромности большая цена. Это я еще способен уразуметь. – Сказав это, Беттгер протянул графу пакетик, так и не раскрыв. На все уговоры воспользоваться им он отвечал твердым отказом.

И граф Чирнхаус наконец согласился с юным другом, трепетно отметив разительную перемену в нем. Внутренне похвалив Беттгера за выбор, он вернул ценный груз гонцу.

С письмом, написанным рукой самого графа, излагавшим в дружеском тоне причины и обстоятельства отказа от драгоценного подарка, гонец отправился назад к греку. С того дня доверительные отношения между старым графом и молодым подопечным переросли в настоящую крепкую дружбу.

Впрочем, можем ли мы сказать наверняка, что Беттгер отказался от чудесного дара, в его положении – практически бесполезного, лишь из-за того, что пристально и без утайки взглянул в зеркало своих пороков? Все, что этот человек делал впоследствии, наводит на мысль, что он не потерял надежд обрести секрет самостоятельно. Честолюбие и гордыня все-таки не оставили его до конца.

В отчаянных попытках вырваться из плена монарших интересов, Беттгер внимательно изучил все области вокруг Дрездена, подыскивая пути выхода; от него не ускользнуло, что гравийный карьер в русле Эльбы и глинозем по берегам ниже Дрездена могли оказаться поистине золотоносными территориями. Еще в Мейсене в лаборатории графа он соорудил кустарную промывочную станцию и пропускал через нее речной песок. Теперь же, осенью, он опять очутился в Мейсене – и на этот раз запланировал прошерстить тамошние почвы, богатые белой глиной. Зимой по его просьбе рядом с графским особняком соорудили пару пристроек, куда и перекочевало все оборудование для промывки. Практичный Чирнхаус это начинание оценил высоко: здесь исход хотя бы подлежал прогнозу, в то время как все эксперименты с алхимическим тиглем могли обернуться решительно ничем. За новое дело взялись с рвением – и вскоре из кремнезема взаправду добыли золото… ничтожно малое его количество, впрочем: такой результат в сравнении с затраченными силами и средствами показался попросту смехотворным.

Беттгер направил все свои силы и смекалку на то, чтобы упростить процесс добычи золота и сделать его дешевле. Среди прочего ему пришла мысль о переплавке – благодаря ей необходимость в громоздком промывочном аппарате отпала бы. Чирнхаус был рад идти навстречу всем предложениям подопечного, ведь тот принимал тем больше прозорливых решений, чем сильнее отдалялся от алхимических предпосылок.

После Рождества Беттгер сообщил, что плавильная печь возведена, и вскоре опыты с мейсенской каолиновой глиной встали на поток. Чирнхаус в ту пору отлучился в Дрезден, и лишь в первый день нового года выкроил в своей суетной придворной жизни время на встречу с целеустремленным компаньоном. Когда он прибыл домой, Беттгер ждал прямо у ворот: на нем не было лица, и явственная тревога читалась в глазах подмастерья.

На все вопросы удивленного графа он ответил лишь крепким рукопожатием и молча повел хозяина дома к цехам, выстроенным на заднем дворе. Там он показал ему несколько маленьких чашек красно-коричневого цвета, превосходно обожженных и покрытых тонким слоем глазури.

Граф осмотрел одну из этих изящных безделиц, явно не ведая, что и думать. Беттгер, все такой же безмолвный от волнения, принес одну из дорогих китайских чашечек – из тех, что граф привез из Голландии и выставил в стеллаже у себя в кабинете. Он предложил наставнику сравнить ее с итогом собственных трудов, и Чирнхаус вскоре убедился, что, если не брать в расчет цветовую разницу, чашка Беттгера едва ли в чем-то уступала заморской: материал такой же мягкий, стенки не толще лепестка розы и легкие на просвет.

Вдруг, точно впав в ярость, Беттгер хватил одну из своих чашек о тигель из базальта – так, будто труд его ничего не стоил. Та с легкостью раскололась с первого же удара. Тогда Беттгер продемонстрировал графу место слома – и постепенно на смену удивлению пришло осознание. Чирнхаус посмотрел на товарища, потом – на осколки, а после, высоко подняв брови, еле слышно вымолвил одно-единственное слово:

– Фарфор.

– Фарфор! – повторил за ним Беттгер, судорожно сжав в руках вторую чашечку, звонко треснувшую в его хватке.

Чирнхаус молча погрузился во внимательное изучение нового изделия. Он хотел взять пробу и убедиться в том, что светло-коричневый материал, покинувший беттгерову печь для обжига, взаправду являлся настоящим фарфором.

Чтобы оценить, какое значение в те годы имело это открытие Беттгера, нужно только представить себе, что мода на фарфор, прокатившись по Англии и Голландии, добралась до Европы не больше десяти лет назад. Признаками хорошего аристократичного вкуса вполне считались благоговение и восторг перед тонкой работой древних китайских мастеров. От года к году мода на фарфор лишь укрепляла позиции – тем прочнее, чем меньше оставалось веры в успех попыток воссоздать материал на родной земле. А попытки предпринимались в ту пору везде: и за границей, в Италии, Вене и Франции, и на берегах Эльбы, в Пфальце и Мангейме. Никому так и не удалось заставить приспособить фаянсовую индустрию под нужды изготовления фарфора, и в итоге на дело махнули рукой: пускай фаянс куда грубее, зато продается шире и изготовить его проще.

За честь зваться первооткрывателями тайны производства фарфора бились монаршие мануфактуры практически всех европейских стран, но задача, пожрав уйму золота, так и не приблизилась к решению. Поэтому даже фарфоровые черепки в тех краях стоили больших денег. Немногие заморские купцы, груженные редким товаром, что посещали английские и голландские гавани, со столь присущей Востоку молчаливостью отказывались разглашать прибыльную тайну – если предположить, конечно, что они в принципе владели ею.

Только к концу этого судьбоносного дня Беттгер иЧирнхаус полностью осознали, что им удалось провернуть нечто куда более важное, чем превратить ртуть в золото, – прямо здесь, на саксонских землях. Фарфор и был золотом – в чем-то даже ценнее; и потому в первый же день нового года Чирнхаус адресовал королю Августу лаконичное письмо: «Ваше Высочество, тайный советник Беттгер открыл наилучший рецепт делания золота в нынешних экономических условиях».

Сутки спустя Беттгер в обществе графа явился ко двору с докладом. Август выслушал его молча; он славился своим умением схватывать суть дела на лету – и поэтому вскорости произошло неслыханное: поднявшись с места, государь прошествовал прямой наводкой к Беттгеру и заключил его в крепкие объятия.

Настал наконец тот счастливый час, когда амбициозный подмастерье оправдал, пусть и не совсем так, как ожидалось, возложенные на него надежды. Величайшая гордость так и переполняла Беттгера – и теперь он чувствовал, что милость монарха им заслужена. Не за горами был и официальный приказ Августа, назначавший его управляющим всех будущих фарфоровых фабрик в Саксонии.

Дело не ограничилось простым титулованием: признание главенства и то поистине великое доверие, оказанное Беттгеру королем по совету графа Чирнхауса, позволили уже через несколько месяцев основательно наладить в Мейсене дела с производством фарфора. Беттгер сразу же принял шефство над новыми предприятиями, и совсем скоро изумленный высший свет получил первые результаты нового фарфорового производства.

Саксония прославилась – и сумела славу эту удержать. Именно здесь первее многих раскрыли желанную тайну; именно в Мейсене изготовили первый европейский фарфор. Мейсенские изделия, во многом благодаря ажиотажу вокруг них, вскоре стали стоить чуть ли не дороже подлинно-китайского фарфора. Когда первая волна интереса поулеглась и на саксонскую продукцию начали смотреть придирчивее, Беттгер отнюдь не остался почивать на лаврах: со дня назначения главой фарфоровой промышленности он направил весь свой недюжинный ум на то, чтобы неблагородный светло-коричневый цвет мейсенских изделий сменить на молочно-белый или голубой. Тогда саксонский фарфор стал бы полноправным конкурентом китайского.

Ему и это оказалось по плечу. Фабричный продукт обрел уникальные светлые оттенки: от млечно-голубоватых до изысканных золотистых.

Положение Беттгера в Саксонии мнилось весьма прочным, а сотрудничество с графом Чирнхаусом, благодаря открытию и сопряженными с ним промышленными нуждами, – еще более доверительным, чем в самом начале. И все же радость жизни и здравие постаревшему прежде срока мужчине не воротишь. Вопреки всем показным почестям и чинам, он до сих пор ощущал себя в Саксонии невольником, пусть и негласным. Изготовитель фарфора был для короля Августа так же важен, как и делатель золота, – заменить его было некем. Потому-то у короля и не назрело поводов что-либо менять в жизни бывшего придворного алхимика; напротив, и без того тягостное недоверие самовлюбленного монарха теперь подпитывалось новыми подозрениями. В том, что касалось свободы его решений и передвижения, Беттгер оставался арестантом, а владения Августа – тюрьмой. Все, ради чего он захотел бы и сам остаться в столице, безвозвратно утекло сквозь пальцы. Вскоре открылась и весть о свадьбе княжны Елизаветы фон Фюрстенберг и наследного графа Фридриха Карла фон Эурбаха – тому, о чем Беттгер очарованно грезил в юности, стало уж не сбыться.

На письмо, полученное вскоре после назначения «главным по саксонскому фарфору», полное пожеланий и приободряющих наставлений от Ласкариса, Беттгер отозвался лишь мрачной и горькой усмешкой. Конечно, Ласкарис мог льстить себе тем, что превознесшим Беттгера, простого аптечного подмастерья, успехам последний обязан его «благоволению из тени». Само собой, именно ему, Ласкарису, стоило сказать спасибо за всю непреходящую славу, с какой имя Иоганна Фридриха Беттгера впишется в историю. Но под силу ли Ласкарису возместить страдальцу годы в заточении, непринужденность юности? Смог бы он откачать яд из его души, восстановить здоровье и покрыть тяготы, светившие досточтимому шефу мануфактур до самой ранней смерти? Загадочный грек, надо думать, полагал: вольготно делясь плодами тайного искусства, он направляет мысли и порывы людей к свету чистого, наивысшего познания. Для этого он и обзавелся целой армией невольных апостолов – сам не ища почестей. Но как минимум в случае Беттгера благородная задумка вышла боком: тот не справился с просветительской ролью и напрочь увяз в паутине жадного правителя, да и просто счастливым человеком не стал… И так ли уж справедливо было винить во всем его одного?

Несвобода – вот что тяготило Беттгера пуще остального, а Август после стольких лет дарованного мнимого суверенитета вновь поставил его на строгий учет!

Эренфрид Вальтер фон Чирнхаус покинул этот мир в 1708 году. Смерть отобрала у Беттгера лучшего из друзей – вернейшую опору из всех, что у него имелись в Саксонии; и таких друзей ему более не встретилось в будущем. Шли годы, и до него все чаще доходили слухи о том, как король Фридрих с гневом и завистью наблюдает за успехами саксонской фарфоровой промышленности. Король не мог стерпеть того, что его подданного вероломно похитил чуждый двор. Всю славу и весь доход от его открытия, по праву причитающиеся ему, Фридриху, пришлось уступить соседнему королевству! Былое соперничество Пруссии и Саксонии только обострилось после такого поворота событий.

Наученный горьким опытом и вовсе не горящий желанием в очередной раз испытать слабое здоровье, Беттгер отвечал на письма из Пруссии либо уклончиво, с неявным отказом от предложений тайного сотрудничества, либо вовсе оставлял их без ответа.

Весной 1716 года его навестил один поверенный прусского короля: у него нашелся подходящий, ничуть не подозрительный при взгляде со стороны предлог. Этот засланный человек поманил Беттгера чрезмерно щедрыми посулами, с помощью поистине виртуозной дипломатии усыпив его бдительность. И Беттгер тогда задумался. Превыше всего он ценил возможность стать вольноотпущенным хоть ненадолго – этими чаяниями он не поступался ни на минуту. Господарь Пруссии предлагал ему взять под крыло глиняную и фарфоровую промышленность, удостоиться звания министра и забыть о кабале: если того потребуют изыскания, Беттгера спокойно выпустят хоть в другую страну. Давняя мечта побывать на производствах в Фаэнце и Флоренции уже не казалась Беттгеру недостижимой…

Увы, он был неосторожен – и продолжил переговоры с королем Фридрихом в самых простых письмах. Об этой переписке узнали, и Беттгера бросили в тюрьму. На сей раз ни один влиятельный благодетель за него не вступился, а среди нажитых связей не нашлось такого человека, что смог бы надавить на Августа. Теперь уже ничто не сдерживало ярость короля, замешанную на паранойе и жажде наживы. Беттгера направили в Дрезден, где он несколько недель провел под строгим надзором; в начале марта его известили, что решение короля определяет его на надзор в замок Зонненштайн. Но туда он так и не попал, умерев тринадцатого марта в Дрездене на тридцать седьмом году жизни. Среди всех бесславных деяний Августа Сильного, что дошли до сведения потомков, его обращение с несчастным изобретателем фарфора – одно из наиболее бессердечных.

Иоганн Фридрих Беттгер, единственный алхимик, не выманивший обманом золото и задаток у деспота, не водивший его за нос год за годом, обещая несбыточное, а наделивший его немыслимым богатством, покинул этот несправедливо жестокий мир. Его тело и душа слишком рано поступились борьбой за жизнь, не снеся неволи. Отягощенный лицемерными титулами и санами, он умер после двадцати двух лет плена.

За несколько лет до кончины знаменитого бывшего помощника мастера Цорна, одним зимним утром мимо аптеки «Цум Элефантен» в Берлине проследовала зловещая процессия – в направлении Бранденбургских ворот.

Мастер Цорн, чей лик избороздили морщины – не только от времени, но и от тревог и недовольства собой, ибо его алхимическая лаборатория продолжала растрачивать блага его ремесла, – стоял у дверей вместе с постоянными клиентами, с любопытством вытягивавшими шеи и глядящими на человека, одетого в золотую с блестками мантию, проходившего мимо в сопровождении вооруженных солдат и палачей.

– Ну да, ну да, – громко проворчал Цорн и махнул навстречу идущим ладонью, сплошь изъеденной кислотой. – Ведите свою новую жертву на виселицу! Глупость человеческая не знает пределов. Пускай жертвы Радегасту[76] больше не приносятся на этой земле, среди чащ, объявился новый суровый божок – алхимический философский камень! С тех пор каждый год ненасытный зев этого нового идолища хватает тех многих, кто неосторожно приблизился к нему, – и отправляет прямиком в ад, на встречу с удушливым духом копоти, инфернальным Гермесом Трисмегистом!

– Дражайший сосед, – спросил стоявший рядом суконщик, еще сильнее раздавшийся вширь, – вы так недовольны лишь потому, что очередной мошенник получил свое?

Мастер Цорн ответил со злой улыбкой:

– Ему я желаю того же, чего и всем прочим. Но разве не впору мне огорчиться, когда на моих глазах мыслящее существо, подобие Господне, бездумно обрекает себя на гибель? За все эти годы я так и не смог позабыть Фридриха, сбежавшего в Виттенберг!

– Свят-свят! – воскликнул толстяк. – Как у вас только язык поворачивается сравнивать благородного господина Беттгера из Дрездена и этого несчастного греховодника? Гаэтано, или как его там кличут, заставил нашего милостивейшего короля, нашего отца, поверить в чудовищную ложь. Разве не выдавал он себя за графа, отмеченного самим Папой, разве не требовал оказания небывалых почестей? А разве задаток, затребованный им за обещание в пару месяцев из худшего свинца наколдовать королю шесть миллионов талеров, не был в той же мере баснословен? И не попытался ли этот подонок сбежать и спастись от наказания за мошенничество и казнокрадство? Его ловят на лжи уже который раз – а он как был из себя полный неумеха, таковым и остался. Что ж, пускай любуется из крепости Кюстрин на уготованную виселицу: вдруг за две недели до казни ему придет в голову рецепт истинного философского камня!..

– Никто еще не находил философского камня, – в сердцах бросил аптекарь, обращаясь скорее к себе. – Ни этот тип, ни мой Фридрих.

– Ну как же, – возразил суконщик, – Фридрих Иоганн Беттгер, господин действующий тайный советник, сделался видным человеком! Он хоть и не изготовил золота, как когда-то у нас на глазах – Ласкарис, но открыл кое-что поважнее. Мой двоюродный брат из Дрездена однажды упомянул в письме, что Беттгер разгадал весь механизм производства китайского фарфора. Чем не алхимия? Теперь не придется ждать вАмстердаме проезжих узкоглазых и набивать им карманы золотом: прямо сейчас вСаксонии возводится фабрика, и уже совсем скоро вся Европа пойдет скупать тамошний фарфор. А господин фон Беттгер, как я слышал, будет там всем-всем заправлять – как ни крути, а он, получается, добился значительного и похвального успеха, мастер Цорн! Охотно верится, что этот индюк Август порадовался от души, когда из тигля вашего усердного питомца вышло не золото, а изделие, которое можно обменять на горы золота.

– Может быть, – желчно парировал аптекарь. – Вот только человек, сделавший такое открытие, для короля прежде всего заложник, а не компаньон или друг. Да сами подумайте, какие друзья у короля? Жестокий деспот Август наложил лапу на способного ученого – и я бы предпочел скорее всю жизнь проторчать в незаметной аптеке, чем побывать в его шкуре.

– Ну и славно, переливайте щелочь из колбы в колбу еще сто лет! Доброго здравия! – Толстый суконщик повернулся к аптекарю спиной и вместе с крестником, ничуть не менее корпулентным, побрел восвояси. Зрелищ все равно более не предвиделось: процессия с мошенником в золоченых одеждах уже прошла, барабанный бой затих вдали.

Ранним утром 19 июля 1716 года группа очень знатных людей собралась во дворце фельдгенерала графа фон Раппаха, командующего Веной. Почтили присутствием прусский эмиссар, статский советник Эрнст; посланец Бранденбург-Кульмбахский, тайный советник Вольф; два графа фон Меттерниха и, наконец, австрийский вице-канцлер граф Йозеф фон Вюрбен-Фрейденталь, представитель его императорского величества Карла IV, которому неизвестный подарил от имени греческого принца небольшой пергаментный мешочек. К посылке прилагалась записка, скупо излагавшая, как нужно использовать серый порошок в пакетике, смахивающий на дорогую неслеживающуюся соль.

Пригоршню медяков, какие обычно раздают в приютах нищим, расплавили, добавили в массу воск, остудили водой. Реагент обратил медь в чистейшее золото дважды, доказав, что посильно не только сделать металл благородным, но и существенно увеличить его вес. Ход эксперимента запротоколировали, и присутствующие знатные особы все как один заверили получившийся документ личными подписями и печатями.

На сей раз единственной целью загадочного Ласкариса было развеять сомнения в том, что освоение науки о химических элементах исчерпывает себя: многих возможностей химии человечество еще попросту не ведало, а преображение стихий по-прежнему сулило самым пытливым умам волшебные перспективы. Слух об инциденте быстро распространился по немецким княжествам – а затем и по всей Европе.

На следующий год ландграф Гессенский получил без каких-либо пояснений целых два реагента: порошки алого и белого цветов. В личной лаборатории вельможа, питающий к трансмутациям живейший интерес, опробовал оба вещества. Белый порошок помог ему получить из свинца золото, а алый – серебро. Первый металл пошел на дукаты, а из второго ландграф отчеканил те самые приснопамятные гессенские талеры с легендой[77]: «Sic Deo placuit in tribulationibus[78]».

Моление более чем оправданное – при пустой-то государственной казне!..

Год смерти Иоганна Фридриха Беттгера принес небывало жаркое лето.

Душным июльским днем графиня-регентша Эурбах покинула замок и направилась к берегу широкого Эрльбаха[79]. Тот, окруженный пастбищами, пролегал красивыми изгибами между парками и лугами. Ухоженный лес простирался до стен замка, а посередине из тени буков выходил широкий травянистый луг, окружавший группу дубов, образовавших своего рода остров. На этом островке деревьев стоял памятник в форме круглого храма с крышей, покрытой медью, зиждившейся на ионических колоннах. Проемы меж колонн перекрывали изысканно выкованные и позолоченные решетки.

Графиня направила свои шаги в сторону этого памятника, но вдруг, удивившись звуку ломающихся веток, остановилась. Внезапно кусты расступились прямо перед ней, и на дорогу ловко выскочил мужчина, чье присутствие – в таких-то обстоятельствах! – немало испугало графиню.

Был он куда выше среднего роста, стройный и гибкий; одет как нельзя лучше – и пусть жесты его сейчас казались суетливыми, в них все равно угадывалась благородная выучка. С первого взгляда становилось ясно, что незнакомец от кого-то убегал и побег давался ему нелегко: элегантный суконный сюртук, светлые шелковые гетры и туфли с пряжками были порваны и утыканы еловыми иглами. Болотная вода оставила на одежде разводы; густые темные волосы растрепались, пока он пробирался сквозь заросли. В руке мужчина комкал платок – весь в пятнах крови, – кое-как прикрывающий рваную рану.

В безумной спешке мужчина совсем не приметил даму. Но Елизавета вскрикнула от испуга – и, затравленно обернувшись, он обомлел. Помешкав немного, будто решая, стоит уделить ей время или нет, он все-таки замедлил шаг, подступил к графине и, слегка поклонившись, представился – как настоящий человек света.

– У меня есть основания предполагать, благородная дама, – сказал он тихо, но внятно, – что передо мной – сама графиня-регентша Эурбах. Приношу вам тысячу извинений за неуместность внешнего вида и поведения – они вас, несомненно, напугали. Но я в должной мере смел, чтобы просить вашей защиты. В силу не благоволящих мне обстоятельств я могу подвергнуться неоправданному и внезапному преследованию – и предвижу опасность быть застреленным или, по крайней мере, претерпеть неблагоприятную, нежелательную встречу. Словом, прошу у вашей милосердной персоны защиты.

Темные глаза незнакомца, его благородные черты, бледная тонкая рука, приложенная к груди согласно изысканному этикету тех лет, и не в последнюю очередь его своеобразный вкрадчиво-убедительный голос, намекавший, что оратор не намерен терпеть возражения, – все это произвело на графиню очень живое впечатление. Не вполне отдавая отчет в своих действиях, она указала правой рукой на постройку на островке и сказала:

– Если нужна моя защита, вам – туда. Дверь сейчас открыта, просто закройте за собой.

Незнакомец поклонился еще раз и торопливо зашагал к укрытию, миновав небольшой мостик. В тот же миг, проломившись сквозь гущу листвы, показались преследователи. Они дико заозирались кругом – и успели, похоже, заметить, как беглец скрывается в островном храме. Но только они собрались кинуться вслед за ним, как на пути у них встала графиня.

Это были два охотника из соседнего имения, принадлежавшего барону Райхлингу. С ними бежали две крепкие легавые собаки, разъяренно лаявшие на мост через Эрльбах.

Увидев графиню Эурбах, чья внешность была им хорошо знакома, охотники замерли и, кое-как переводя дух после погони, поприветствовали знатную даму.

– Быть может, ее светлость знает, – через одышку вопросил один из них, – не пробегал ли тут один подозрительный тип? И не направился ли он вон туда, к тому зданию?

– Кто вы такие? – прикрикнула графиня на слуг барона. – И что вы делаете на земле Эурбахов?

– Мы преследуем браконьера, ваше благородие! – воскликнул другой – и так близко подошел к графине с ружьем, что она невольно отступила назад. Может быть, этот человек и не знал, кто перед ним, потому что осмелился добавить грубым голосом: – Либо вы сразу сообщите нам, где прячется тот тип, либо мы будем вынуждены… – Он не смог закончить мысль, потому что товарищ с силой схватил его за рукав и велел умолкнуть.

Графиня сердито подняла голову и сказала с достоинством:

– Я приказываю вам немедленно покинуть мои земли.

– Разрешите нам… – начал тот, чей миролюбивый тон, казалось, показывал: он лучше товарища знает, с кем они имеют дело. Но графиня перебила и его; подняла руку – и строго изрекла:

– Вы смеете топтать земли графа Эурбаха с оружием в руках, и ваши окаянные собаки всю округу поставили на уши своим лаем. Немедленно покиньте эти владения, если хотите отблагодарить меня за то, что не подверглись суровому наказанию. Приказываю отозвать гончих: их пустой брех тревожит покой усопших, захороненных близ храма. И горе вам, если я вновь вижу вас тут – где никому нет права ни охотиться, ни гнаться за кем-либо!

В то же время графиня взяла висевший у нее на шее серебряный свисток и подала резкий сигнал. Едва звук утих, как несколько слуг из замка побежали в ее сторону.

Охотники еще могли бы осмелиться ответить как-то на слова графини, но они тотчас же осознали невозможность предпринять что-либо против свиты приближавшихся слуг; поэтому они отозвали собак и исчезли, пробормотав извинения и отвесив пару грубых поклонов. Еще на их глазах преследуемый покинул павильон и пересек мост, соединявший остров с лугом.

Подоспевшие слуги сопроводили гостя в замок. Хозяйка неторопливо следовала за их процессией. Медленно наступавшие сумерки закутывали берег Эрльбаха в вечерний туман, насаждающий всюду вязкую тишину, – и вскоре уже можно было подумать, что ни лая, ни шума погони здесь звучать не могло.

Наутро неизвестного гостя, ночевавшего в комфортабельной и безопасной комнате, попросили явиться в приемную графини Анны-Софии фон Эурбах, жены Фридриха Карла, действующего главы рода. Анна-София всецело полагалась на извечно присущие ей ясное понимание и твердое суждение сердца. Она была уверена: после короткой беседы случай этого беглеца, при должном раздумье – крайне странный, сможет проясниться в ее глазах.

Когда слуга отворил дверь и незнакомец появился на пороге маленькой, но приятной комнаты, графиня одарила его долгим проницательным взглядом, на что тот ответил весьма учтивым поклоном. Незнакомец был застигнут здесь ярким солнечным светом, и черты его умного лица показались еще более благородными, чем накануне днем. Над орлиным носом слегка выдавался широкий лоб, пересеченный морщинами. Глаза смотрели пылко и строго, как и прежде, а тонкогубый рот очерчивал улыбку – почти высокомерную, если бы к ней не примешивались черты дружеского расположения и привычки отвечать на добро добром. Графиня смотрела на него дольше, чем осознавала. Лишь спустя какое-то время она, чуть вздрогнув, вышла из забытья.

– Где могла я видеть вас раньше? – спросила она.

Незнакомец тоже смерил даму серьезным и задумчивым взором – и ответил:

– Пути мои, благородная госпожа, были очень извилисты, а судьба – беспокойна. Вы меня, однако же, вполне могли с кем-то спутать…

Графиня нетерпеливо откинула назад свою прекрасную голову.

– Нет-нет! – воскликнула она. – Ваш голос мне тоже знаком… но сядьте-с, здесь, подле меня, в этом кресле.

Незнакомец находился теперь очень близко к ней. Он еще раз устремил взгляд прямо ей в глаза. Наконец она заговорила несколько нерешительно:

– Почему вас преследовали слуги барона фон Райхлинга? Чем вы так досадили им?

Незнакомец улыбнулся.

– Могу ли я надеяться, благородная госпожа, что вы поверите моим словам, сколь бы неправдоподобно ни было то, что я вам скажу?..

– Зависит от ваших слов, – ответила она с легкой робостью, но храня непринужденный тон.

– Что ж, я был в этом регионе с кратким визитом. Причина не имеет значения. Как бы там ни было, вчера было жарко, и я устал идти. Итак, я углубился в лес, чтобы чуть отдохнуть, не осознавая, на каком участке нахожусь. Такова уж одна из моих причуд: я часто ночую в лесу под открытым небом. Как я обычно делаю, зажег небольшой костер – не столько для того, чтобы согреться, сколько чтобы просто любоваться пламенем. Вид огня наводит на определенные приятные думы, знаете ли. И тут вдруг ко мне подошел оживленный молодой человек, несущий на широких плечах откормленную косулю.

«Здравствуй, лесной товарищ! – воскликнул он. – Пустишь к огню? Мне б погреться. Давай поделюсь с тобой дичью!»

«Садись! За порцию буду крайне благодарен!» – сказал я, приглашая его сесть, потому что мне давно уж хотелось хорошей охотничьей трапезы, совсем как в горных лесах Балкан. Проворный молодой человек, очень искренний и честный с виду, бросил свой груз и ловко отрезал сочную ногу туши. Натачивая вертел и свежуя мясо для жаркого, он поведал мне, что приходится сыном свободному крестьянину из этих мест, что увидел мой огонь из-за деревьев, что, как и я, был бы рад полакомиться блюдом из дичи прямо в лесу. В ходе своего рассказа он достал флягу, полную приличного вина, и та пошла у нас по рукам. Внезапно те двое безумцев напали на нас! Выскочили с криками: «Тут два браконьера! Стоять! Руки вверх!» – и тогда мой дружелюбный спутник с удивительной прытью снялся с места и куда-то скрылся, возложив на меня ответственность за собственную долю. Осознав положение, я понял: защищаться бесполезно, лучше сразу бежать. Поэтому после непродолжительной борьбы, воспользовавшись подвернувшейся оказией, я тоже дал деру. За спиной трещали кусты, пули свистели у меня над головой… ни одна так и не сразила, на счастье… В какой-то момент я утомился и начал сомневаться в сохранении дистанции, но вот благоприятный случай предоставил мне на пути вашу милость. Спасибо за добрый прием и спасение!

Графиня зарделась, когда незнакомец, искренне улыбаясь, стал нахваливать удобства и красоту замка – места, способного по ее велению обернуться ему тюрьмой. Не став на таком заострять внимание, она приняла все похвалы вежливым кивком и произнесла:

– Не меня одну благодарите за ваше спасение и за то, что все разрешилось так хорошо. Храм, укрывший вас от погони, поставлен близ последнего приюта знатной четы из моего рода. Даже будучи усопшими, они распространили на вас милость.

– И кто же они, эти супруги из графского рода? – неожиданно посерьезнев, спросил незнакомец, чей голос обрел весьма деликатный тон.

Не устояв перед столь наивно-прямодушным вопросом, заданным на голубом глазу, графиня открыла – а это ей опять-таки было несвойственно! – все карты:

– Там, после недолгого, но, полагаю, все же счастливого брака, теперь покоятся граф Эберхард и жена его, Елизавета фон Эурбах. Графиня почила первой. Еще до замужества ее, казалось, терзала неотступная хворь. Увы, такой мы ее и запомнили: вечно напряженной и бледной с лица. Граф Эурбах долго добивался ее руки, а когда их свадьба состоялась-таки – буквально воспарил на крыльях, будто мечта всей его жизни сбылась. Но их счастье долго не продлилось. После того как моя тетушка умерла, он сам захворал, не снеся утраты, и не протянул долго. Во исполнение последней воли графини Елизаветы, он похоронил ее тело на острове с дубами и построил тот самый храм. Вскоре он отдал еще одно распоряжение: устроить ему погребение на том же месте, чтобы в посмертии они с невестой объединились вновь. И вот уже как год эти благородные супруги мирно покоятся на острове с дубами.

Незнакомец спросил, понизив голос:

– Так вы говорите о Елизавете – дочери графа Эгона фон Фюрстенберга?

– Верно, – удивленно подтвердила графиня. – Вы знали ее?

Гость рассеянно улыбнулся. Он посмотрел прямо на хозяйку и произнес, не совладав с чувствами – уголки его губ предательски дрогнули:

– Знал ли я графиню? Да. Да, я знал Елизавету фон Фюрстенберг.

Графиня Анна-София вскочила из кресла. Она приблизилась к гостю, схватила его за руку и заговорила:

– Значит, чувства меня не обманули, и теперь я точно знаю, кто передо мной. Вы были в Дрездене. Там так рассчитывали на ваши познания – пока вы не попрали все надежды, ни с того ни с сего исчезнув!..

Гость встал, поклонился и поцеловал графине руку. Та выпалила:

– Вы – тот алхимик из Эллады, самонареченный князь Ласкарис!

– Не намереваюсь отпираться, – почтительно откликнулся грек. – Мне только здесь и нужно было, что повидать подругу юных лет. Я знал, что ее уже нет в живых, и хотел с ней попрощаться, посетив усыпальницу. Даже я вообразить не смел, что и в смерти останется она моей защитницей – как было при жизни… Только с ее помощью мне удалось скрыться из Дрездена: она вовремя предупредила меня о расправе, спланированной злокозненным курфюрстом. В последний раз хожу я по немецкой земле, что ж! Пред лицом могилы я ее заверил, что обид между нами нет и что связь, укреплявшаяся между нами еще с давних лет, оборвалась не только по ее вине. Я смею надеяться, что она была счастлива. Госпожа, мне тяжело рассказывать дальше. То, ради чего я приехал, исполнено. Я благодарю вас за то, что паломничество мое завершилось благополучно. Я благодарен за гостеприимство, за то, что любезно предоставили мне кров этой ночью. Мне претит, госпожа, обходиться лишь словами, выражая благодарность. Позвольте воспользоваться тем, что на немецкой земле я пребываю в последний раз, и поделиться с вами истиной о гордо хранимой мною священной тайне. Я раскрою ее так, как смогу, – и, быть может, род ваш сохранит память об одном из немногих истинных алхимиков, живших до сего времени. Отведите меня в пустую комнату, где меня бы не смогли потревожить взоры, охочие до всего нового. Выделите мне несколько приборов из лаборатории вашего супруга – все необходимое я укажу. Я знаю, что граф фон Эурбах тоже интересуется алхимией. – Вновь уста грека тронула мягкая, снисходительная улыбка. – Принесите мне всю серебряную посуду – какую не жалко, в любых количествах; затем позвольте запереться в той комнате до самого рассвета.

Душа Анны-Софии омрачилась лишь на мгновение – большего она себе не позволила, но и это не ускользнуло от внимательного взора алхимика. На ее лице отразилось сильное пренебрежение, тут же сменившееся спокойной серьезностью. Он тихо проговорил:

– Смилостивьтесь, дорогая графиня, и вы не пожалеете.

Во второй раз за утро графиня покраснела и смущенно проводила гостя в комнату в башне, отвечающую его требованиям. Он быстро нашел в лаборатории все необходимые инструменты. Тем временем слуги принесли ему семейное серебро графини. Поскольку та не знала, как извиниться за первоначальные опасения, в знак доверия она повелела снести ему все, что только нашлось в замке, так что столовые приборы заняли все столы, стулья и даже отчасти пол помещения. На проход между этими грудами оставалось не так уж много!

Ласкарис скрылся за дверью и приступил к работе.

На следующее утро, в самую рань, графиня фон Эурбах проснулась от приятного сна, приветствуя свою горничную и всех, кого встречала этим утром, доброй улыбкой. Она намеренно умеряла любопытство и подавляла любые порывы навестить грека: после ночи забот он почти наверняка отдыхал. Шел час за часом, и вот уж близился полдень… Анна-София, чья нервозность мало-помалу нарастала, приказала постучать в дверь комнаты, где находился адепт, – но почти сразу же обнаружила на своей прикроватной тумбочке ключ от нее! Слуги в один голос уверяли, что никто из них туда его не клал. Выходит, он очутился там еще до того, как она проснулась, – и заметила его графиня только сейчас. Схватив его, она в спешке, в сопровождении двух лакеев, пошла в башню, полная смешанных чувств, страхов и сомнений… На стук в запертую дверь никто упорно не откликался, и тогда она сама отперла выделенную греку каморку – и окаменела от изумления на пороге, ибо внутри золотое великолепие сияло на полу, стульях, столах. И когда, войдя, она с немым испугом осмотрела чаши, еще накануне бывшие изготовленными из малоценного весового серебра, изучила изящные ложки и вилки – все пробы потом подтвердили, что они из чистейшего золота! – ее не покидало шокирующее чувство того, что она недостойна этого королевского дара.

– Ну и что же случилось с европейской ревальвацией[80]? – по сей день вопрошают злые языки.

История с серебром графини фон Эурбах возымела очень неожиданное продолжение. В описанный момент они с мужем находились, по сути, в стадии развода: их совместная жизнь представала испытанием что для нее, что для него, но по букве закона брак не был расторгнут. Едва узнав о том, что нелюбимая жена внезапно разбогатела, Фридрих Карл фон Эурбах самовластно указал на то, что половина всего золота причитается ему: металл ведь был получен на его землях. Анна-София, разумеется, отказалась подчиниться такому требованию, и супруг подал на нее в суд. Исковое заявление слушалось в Лейпциге; в ходе судебного процесса был установлен факт того, что вся серебряная посуда превратилась в золото, – этого не отрицали ни сама графиня, ни ее прислуга.

Проведя совещание, судьи огласили приблизительно следующий вердикт: «Если вся серебряная посуда принадлежала жене, то и золото, изготовленное из серебряной посуды, тоже принадлежит жене». Исковое заявление графа не удовлетворили – но протоколы этого судебного разбирательства были опубликованы в сборнике «Постановления и решения судов Лейпцига» за 1733 год.

Так совершенная адептом трансформация была юридически запротоколирована.

История известных миру похождений Ласкариса, некогда – обладателя монашеского сана в Падуе, подходит к концу. Больше о нем практически нечего сказать: верный своему обещанию покинуть немецкую землю, он так и не объявился больше ни в хронике громких общественных процессов своего времени, ни где бы то ни было еще. Его следы теряются в тумане, концы обрываются в мутной воде… И все же история эта была бы неполной без последнего, крайне примечательного эпизода, дошедшего до автора этих строк окольными и ненадежными путями. Верить этому эпилогу или нет – решать только читателю…

В алхимической лаборатории полуразрушенного замка в Богемии под перегонными колбами тлел умеренный огонь на углях. Осенний ветер дул в плотно закрытые окна башни.

Рядом с очагом на коленях стоял мужчина, раздувая огонь и следя за тем, чтобы пламя горело равномерно. Стоило ему поднять голову, как огонь озарил его черты. Одновременно с этим луч солнечного света заставил сиять его белые волосы.

Лик мужчины избороздили морщины: такими награждает жизнь, если слишком часто предаваться глубоким думам, посвящать время тяжелой работе и требовательной надежде – редко сбывающейся наяву. В общем-то, как-то так и выглядели алхимики всех времен и народов. От постоянных ночных бдений их глаза воспалялись, под ними залегали глубокие тени. По их сухой пожелтевшей коже, словно по древнеегипетскому папирусу, можно было счесть историю отречений и твердой воли, диктующей власть над душой.

– Господин, – начал мужчина, обращаясь к единственному соседу по лаборатории. Тот был строен и смотрелся поразительно молодо рядом с согбенным адептом. – Дорогой мой мастер… не будет ли лучше продолжать работу согласно заведенному прежде порядку?

Мастер взмахнул правой рукой – блеснул изумрудный перстень на его указательном пальце – в сторону колб и реторт. Даже тусклый вечерний свет, скрадывавший его облик, не давал повода обмануться: Ласкарис легко узнавался по плавным жестам и осанке.

– Вижу, ты так и не усвоил, что есть для алхимии наша адамическая земля, – сказал он в своем характерном полуироничном тоне. – Обращаться с ней нужно так же, как с другими прошедшими апробацию материалами. Призвав из нее философский меркурий[81] – дракона с зеленой чешуей и неуемным аппетитом, – из пасти его мы извергнем философское золото, так взяв над материей верх. Не бойся: с этим составом мы вполне способны совладать. Внимательней следи за огнем: он должен тлеть, никак не полыхать. Я уже три дня провел здесь без сна, Антоний, и пришло время, чтобы мое место занял старый Игнатий. Ты знаешь свои обязанности и ему будешь подчиняться так же, как мне. Если будешь выполнять его поручения прилежно и тщательно, как я в свое время, то вскоре наша блистательная работа подойдет к концу – и награда не заставит себя ждать.

– Господин Ласкарис, – ответил Антоний, почтительно складывая ладони и кланяясь – так, как принято главным образом в Азии. – Мой взор и моя мысль едино устремлены к нашей цели, минуя все остальное.

В этот миг Игнатий-Чернец отворил дверь и вошел в лабораторию.

– Поприветствуй моего нового послушника, – представил следящего за огнем человека Ласкарис. – Он честен, полон искательского пыла и не один десяток лет посвятил наукам. От него зла не жди. Его безмерное усердие, смею надеяться, окажется достойно помощи – а я поклялся ему помочь, знай.

Старый Игнатий не стал отвечать. Он окинул покорно ждавшего Антония взглядом, полным отстраненного равнодушия, пожал плечами и протянул новичку руку для пожатия. Было видно, что он снова чем-то недоволен. «Ничего, – подумал грек, – старому мастеру стоит поучиться терпению. А что до Антония – пройдет совсем немного времени, и он тоже, поняв, в какой опасный промысел ввязался, научится держать язык за зубами, вести себя осмотрительно и покорно ждать там, где ожидание жизненно необходимо».

Выйдя в галерею, украшенную облупившимися фамильными портретами, алхимик поднял глаза к ночному небу, пытаясь угадать его намерения, предсказать погоду. Затем он неспешно направился в спальню, откуда в прошлом сбежал дон Гаэтано – после неудачного покушения на жизнь грека.

Пожелтелые оттого, что ими пользовались сотни лет, коричневатого оттенка свитки пергамента и увесистые фолианты лежали на столе в комнате. Алхимик опустился в кресло, подпер голову рукой и сосредоточился на странном лабиринте готических скорописей. Его взор блуждал среди таинственных печатей и фигур. Он читал с глубокой серьезностью, но мало-помалу на его сомкнутых губах появилась улыбка.

– Возьмите римский купорос, – читал он тихим голосом, – очистите на слабом огне, перегоните, и жидкий продукт даст ртуть. Перегоните продукт с водой, выпарите, оставив белую землю. Смешайте землю с ртутью и неоднократно помешивайте в течение недели, пока остаток не рассеется в виде дыма на нагретой подложке. Сначала он будет серый, затем черный, в конце – белый. Сильное пламя разовьет terra foliata. Мешайте это с ртутью, пока они не расплавятся, как горячий воск. Одна часть terra foliata, смешанная с десятью частями жидкого золота, создаст вам философский камень…

Ласкарис сотворил презрительный жест в сторону пергамента.

– Ошибки всюду! Достаточно прочитать, чтобы понять: ты, великий мастер Агриппа, ничего не знал! Как красиво ты описал белого лебедя, но никогда не видел, чтобы он летал, – здесь-то и зарыт корень всех твоих страданий!

В этот момент в дверь тихо постучали. Открыв, адепт увидел за ней Игнатия-Чернеца.

– Спускайтесь немедленно, мастер, – выпалил старик поспешно, – в колбе происходят невероятные вещи, и я боюсь, что она может взорваться.

– Невозможно! – воскликнул Ласкарис пораженно. – Тот сосуд изготовлен не абы где, а в мастерской в Гольштейне – в соответствии со всеми предписаниями касательно формы и плотности! Единообразие качественной отливки стекла мною было не раз проверено. Его невозможно взорвать, если огонь горит равномерно и пламя – не сильное! – Все это грек произнес, уже спускаясь по лестнице и входя в лабораторию. Ждущий Антоний в страшном волнении бросился навстречу вошедшим.

– Глядите! Глядите же! – Голос его дрожал, слова рвались на волю безудержно, а глаза сияли истинной яростью надежды. – Взгляните, какие странные образы являются, исчезают и снова являются в колбе! Из серой земли-материи поднялся остров, и над ним колышется красноватое облако – оно, кажется, переливается и сияет, как комета или звезда!

– Ради всего святого, не тараторь! – прервал Антония Игнатий, погрозив кулаком. Тот сразу смолк и виновато отступил в сторонку.

Склонившись над колбой, алхимики своими глазами узрели все, что описал Антоний. Посреди серой массы, лишь частично заполнившей колбу, образовалось нечто вроде суши – плавучий остров с выраженными краями. Кривизна стеклянных стен увеличивала каждую фигуру или линию внутри в несколько раз. Над островом клубилось красноватое облако, словно там боролись день и ночь. Внезапно оно разуплотнилось и пролило краткий дождь. «Твердь», приняв эту влагу, озеленилась: тонкий мшистый покров по всей ее поверхности рос и принимал вид трав, кустов и миниатюрных пальм. Показались вскоре и точки разных цветов – микроскопические бутоны, раскрывающиеся, приветствующие летящих навстречу им птичек, охочих до нектара. И это были настоящие, пусть и очень маленькие, птицы – да таких дивных окрасов, что в сравнении с ними самые красивые колибри южноамериканских джунглей показались бы серыми и обычными.

Снова белый туман поднялся с зеленого ковра и, словно движимый ветром, вознесся, образуя радугу за радугой. На зелень снова выпал осадок, похожий на драгоценные камни, и из него вылезли пестрые саламандры. Над радугами засиял бесчисленный сонм звезд, и меж них вспыхнули ослепительные лучи. Порой вся эта беспокойная панорама тонула в серой материи, но раз за разом появлялась оттуда снова, в великолепии и блеске, палитрой схожая с окрасом неба на рассвете. Процесс волнообразно повторялся внутри колбы – все такой же непреклонный, неослабевающий со временем.

Алхимики, поглощенные созерцанием чудесного явления, могли бы поклясться, что прошло всего несколько минут, а не часов; однако же ночь подкралась к ним совершенно незамеченной.

Наконец Ласкарис прервал всеобщее молчание.

– Разве этот счастливый час не подарил нам троим великую судьбу? – прошептал он, глядя на своих товарищей. – Кто из бесчисленного множества посвятивших себя царскому искусству может похвастаться такой милостью, что получил доступ к сокровенным тайнам природы?

Лик старого Игнатия словно преобразился, просветлел. Антоний же, напротив, еще больше засуетился: выправил пламя горелки, бросился в дальний угол лаборатории, взял там какой-то пергамент, вновь подбежал к Ласкарису.

– Мастер, – молвил он негромко и радостно, гордо протягивая манускрипт алхимику, – примите этот документ и прочтите. Его я нашел, когда чистил печь, – под отстающей там, у самого основания, плиткой. Этот язык я не знаю, но вдруг там значится что-то важное?

– Чистить печь прямо во время опыта? – потрясенно спросил Ласкарис. Таким задетым его редко можно было увидеть. – Ужасное легкомыслие, друг мой. Запомни же, один час – одно дело! Да и любопытство твое до добра обычно не доводит… – Он бездумно принял пергамент и пробежался глазами по тексту, хотя его внимание все еще занимала безмерно трансформация в колбе – кажется, только теперь активность процесса пошла на спад. И тут его бегающий взгляд, став неожиданно угрюмым, остановился на пергаменте.

– Ты достал его вон из той печи? – спросил он сипло.

Антоний вздрогнул от звука его голоса. С такой мертвенной строгостью грек еще ни разу к нему не обращался.

– Я сделал что-то дурное, мастер? – спросил он осторожно.

Алхимик ответил не сразу: дар речи, казалось, оставил его. Наконец, обернувшись к Игнатию, он изрек неожиданно горько:

– В такой момент лучше молчать… В сей торжественный миг ни одна дурная мысль и ничье разлагающее влияние не должны коснуться душ причастных к опыту… Крик давно умершего кочета на заре жизни – вот чем является это дурное предзнаменование, не более. И даже оно способно навредить сейчас. Видишь ли, Антоний, ты накликал дух одного давно усопшего отчаявшегося человека, всю жизнь посвятившего пустейшему делу: расточению проклятий. Этот лоскут выдран из писания старого Формы Гарконского, и уже нет разницы, прочту я написанное здесь – или смолчу. Итак, «алхимия – ложный и богопротивный труд, орудующий пустотой и навлекающий нищету. Она спрашивает со своих послушников уж очень большую цену, а взамен ничего не дает. Терзания по ней тщетны, посулы ее – пустой звук, стремления и надежды она пускает по ветру. Алхимия берет себе под крыло дурней и фантазеров – и весь остаток их жизней ведет их по дорожке к дому для умалишенных или в нищенский приют. Чумазые от дегтя, ошпаренные кипящим маслом, провонявшие дымом и спиртом, ночью работающие, а днем – еле волочащие ноги, эти несчастные с трепетом, но попусту растратили свое время, свое имущество, свой разум, свои усилия и свой труд». Как тебе такое откровение, дражайший Игнатий?

Старик усмехнулся сварливо.

– Попался б мне этот хулитель – я б воздал ему за наглость сторицей!

Ласкарис отступил на шаг.

– И что же, тогда окажется, что все его поклепы справедливы? Не хватало еще, старый мой друг, чтобы ты дозвался усопшего и расписался в его правоте!

Было видно, что Игнатий-Чернец поражен; он что-то забормотал, мешая извинения и клятвы небу и матери божьей. Антоний застыл, не в силах заговорить, напряженно ловил каждое слово и почему-то крестился.

Ласкарис продолжил:

– Этому писанию более двухсот лет, и нам приходится терпеть его, провозглашая горькую и суровую истину, которая старше нас…

– Истину? – громогласно возразил Игнатий. – Значит, мастер, вы верите в то, что этот обрывок бумаги утверждает?

– Истина меняет свой вид в глазах всякого смотрящего, – сказал Ласкарис с глубокой и искренней печалью. – Но – полно! Оставим мертвых в покое! – Он отбросил пергамент и сфокусировал все внимание на колбе. – Смотрите, друзья мои, как благородно расправляет крылья королевских кровей орел – и какую причудливую тинктуру рождает в обращенном веществе солнце! Сейчас я осторожно приоткрою запоры колбы, чтобы внутрь поступал свежий воздух…

Антоний, воплощение усердия, подскочил к нему, но грек отстранил помощника.

– Не столь резво, старина! В этой бутылке – истинный джинн, сама стихия, чьи силы огромны. Разве можно обращаться с такой силой поспешно, высвобождая ее? Мы все еще можем, даже на данном этапе, лишиться всего прогресса!

Игнатий-Чернец молча отстранил адепта и сам принялся за работу: глаз у него был наметанный, руки не дрожали. Антоний, напротив, без конца вытирал пот со лба и трясся от волнения.

Из теперь уже неплотно закрытой крышки вовнутрь растекался молочно-белый туман, в конечном итоге занявший все дно колбы, словно будучи густой паутиной. Светимость в колбе завершила свою фантасмагорическую игру. Процесс замер, но солнцу пришлось еще трижды взойти и зайти, прежде чем огромный накал энергии, движущий преображениями, отхлынул через узкое горлышко.

И вот настал вечер следующего дня. На небе ясно обозначился серп молодой луны. Прозрачные пары, следовавшие за закатным солнцем при его уходе, снимались с густого мохового ковра в лесу и цеплялись за верхушки дубов, словно блуждающие призраки. У подножия горы, на которой стояла башня, там, где скальный склон оканчивался отвесным обрывом в долину, раскинулся заболоченный луг, окруженный колхидскими деревьями[82]. Там, на тонких стеблях, покачивались на легком ветерке серебряные цветы.

Игнатий-Чернец и Ласкарис вышли на ту полянку в лесу. В руках они несли странные крестообразные ножи с серебряными ручками, а также медное ведро для сбора. Дойдя до каемки луга, грек вдруг остановился и посмотрел на небо. Затем, как будто двое мужчин хотели привлечь на свою сторону духов ночи для своей работы, они произнесли мрачные слова, церемонными жестами осеняя все стороны света. Потом, орудуя ножами, принялись они срезать цветы, серебряным оттенком подобные бледной луне. Но те невидимые силы, которым были адресованы инвокации адептов, не пожелали благоприятствовать их работе.

Ни с того ни с сего поднялся свистящий порыв ветра – и хлестнул деревья, пригнул к самой земле, заставляя жалобно скрипеть стволы. Туманы унеслись на нем в ночное небо, спрятав рогатый месяц из виду. Однако мужчины продолжили сбор – хотя и быстрее, чем до этого, – стремясь наполнить ведро до краев.

Наконец они удалились, вздыхая облегченно: дело было сделано. Они поспешили по извилистой тропе у подножия скалы, ведущей к воротам замка. Уже виднелись нависшие над стенами скаты крыш – и совсем скоро этаж за этажом стала показываться сама башня. И вот они увидели свет в окне лаборатории, где до сих пор дежурил Антоний: ему дали задание следить, чтобы слабый огонь не слишком разгорался.

Вдруг, не успели они еще дойти до ворот, над их головой пророкотал глухой взрыв. Сама твердь содрогнулась, а из башни выплеснулся безумно яркий огненный шлейф. Оба алхимика вскрикнули от испуга – и их голосам стал вторить напуганный пес Маркус, скуля и ползая на брюхе. Ласкарис первым совладал с собой; не задумываясь, следует ли за ним его старый друг, он пересек двор несколькими легкими прыжками и взлетел по лестнице к галерее. Но теперь туда было не так-то просто попасть: часть внешней стены обрушилась. Дождь из каменных обломков проливался наружу, во двор, так что возвращаться туда было рискованным делом. Осмотревшись получше, грек понял, что одна только башня и осталась стоять неколебимо, зажатая между рухнувшими пристройками. Ее бойницы – затененные, глубоко врезанные в стены – скорбно, будто запавшие в орбиты очи, обозревали росшее кругом нее кольцо пламени.

Игнатий-Чернец зашагал было вслед за товарищем, но неожиданно споткнулся о тело, распластанное на брусчатке среди упавших кусков стены, близ слетевших с петель врат. Он наклонился к нему и коротко вскрикнул, отчего грек сразу понял, что произошло. Ловко подхватив бездыханное тело Антония, обмякшее у него в руках, обожженное и ушибленное обломками, Игнатий поспешил вверх по лестнице.

Ласкарис вышел ему навстречу и тихо проговорил:

– Все случилось именно так, как я и боялся. Красный лев вырвался на свободу, а страж, поставленный за ним следить, был ослеплен собственным нетерпением и не заметил, когда нужно среагировать…

Игнатий испустил стон глухого гнева. Ласкарис утешил его с грустной улыбкой:

– Ну же, старина, будет тебе оплакивать неизбежное! Предлагаю лучше позаботиться о нашем товарище. Он не мертв, просто лишился чувств. Обеспечь ему уход, а я покамест попробую спасти какое-нибудь свое имущество, если вдруг что-то уцелело…

Ласкарис развернулся и по насыпи из каменной крошки полез к башне. Заглянув в лабораторию, он увидел, что в ее потолке будто оставил пробоину сверзившийся небесный камень. Над головой алхимика угрожающе нависали потолочные балки, держащиеся до сих пор на одном лишь добром слове. Он проложил себе путь к печи, но нашел всего несколько осколков огромной колбы среди россыпи мелкой стеклянной крошки. От субстанции, судя по всему, ничего не осталось. Однако, повнимательнее оглядевшись, алхимик заметил: к фрагментам стен кое-где пристали странные мерцающие красно-желтые капли. Отыскав под ногами тигель, Ласкарис принялся с величайшей осторожностью собирать их, стараясь соскрести все без остатка.

Тем временем Игнатий отнес не приходившего в себя Антония в пострадавшую менее всего комнату в башне и, уложив его на постель, стал приводить в сознание. На развалинах лаборатории завывал ветер. Облака, растревоженные налетевшей бурей, стряхнули вниз первые капли зреющего ливня. Вдалеке громыхнул гром, сверкнула первая зарница.

Когда грек, немало рискуя жизнью, закончил собирать все, что осталось от «красного льва» – и что еще можно было спасти, – он вышел к Чернецу ужасно утомленный, с ног до головы перепачканный грязью. Бледный и будто постаревший – таким Игнатий еще его не видел, – он появился в комнате, прошел без промедлений к пострадавшему и, поразмыслив немного, обратился к настенному шкафу, висящему на одной петле. Оттуда он извлек мазь в плоской баночке без пометок и стал втирать ее Антонию в виски плавными, бережными движениями.

Антоний глубоко вдохнул сквозь сжатые в судороге зубы и очнулся. Взгляд его сразу же беспокойно заметался по комнате, покуда не замер на греке. Тот стоял точно по центру помещения, озаренный сполохами молний. Вскочив с постели, потерпевший неудачу адепт схватился за сердце и закричал:

– Воды, воды, горит! Сюда, воды, воды! Пламя в ярости – оно рвет колбу!..

Игнатий и грек многозначительно переглянулись. Ласкарис все понял без слов – и в полном согласии кивнул.

И Антоний, каким-то образом уловивший смысл этого безмолвного вердикта, одним махом выпрыгнул из кровати и пал перед алхимиком на колени. Он рыдал, заходился в крике, давясь невнятицей – в нечленораздельном потоке порой угадывались отдельные слова. Он то оговаривал сам себя, теряя всякое достоинство, то просил о строжайшем, самом строгом из всех, наказании – лишь бы его простили и не изгоняли из круга посвященных. Игнатий едва мог подавить гнев и отвращение. В какой-то момент он не вытерпел, схватил Антония за плечо и выкрикнул ему в лицо:

– Ты, жалкий ремесленник, вернись в аптеку в Падуе и продолжай работать продавцом таблеток, для чего ты и родился! Ты предаешь искусство и потом преклоняешь колени пред обманутым мастером с великим стоном – о, это верх лести! Не смей лишний раз обманывать доброе сердце этого человека, ибо ты – прирожденный неуч и таким останешься навсегда!

Но Ласкарис воздел руку, защищая старого сломленного алхимика, и тихо произнес:

– Я сам с ним поговорю, Чернец. Не сотрясай воздух.

В словах этих было столько присущего Ласкарису благородства, что старший товарищ невольно осекся. Алхимик спокойно обратился к стоявшему на коленях Антонию:

– Изложи, пожалуйста, как все случилось.

Антоний, ощутив себя под защитой великого адепта, пустился в сбивчивый рассказ:

– Пока вы собирали травы, я, как и было велено, следил за колбами в лаборатории и прилежно исполнял ваши наставления. На особые перемены я не рассчитывал… вы ведь и сами сказали, что процесс займет три полных дня… Я осторожно подкладывал уголь и не давал печи остыть. Но тут мое ухо уловило странный шум… и, прислушиваясь некоторое время, я понял, что эти звуки, похожие на переливы эолофона[83], исходят из колбы! Длилось это недолго; я подошел, чтобы внять чудесной музыке, к слегка прикрытому горлу сосуда – и, совсем как тогда из воспарившего золотого облака, из вещества образовалось нечто, ранее не проявлявшее себя… Казалось, все оно хотело превратиться в зрелый цветок, ярко окрашенный бутон, но потом я понял, что вижу трон, весь будто собранный из драгоценных камней и игры света. Испарения бушевали под ним, наталкиваясь друг на друга, словно намереваясь взять приступом стенки колбы, пленившие их… и мне чудилось, будто со всех сторон на меня несутся трубные раскаты грома – только потом понял я, что это тоже часть дивной музыки! Формы и цвета сменяли друг друга в колбе, дымка закипала… и я испытал сперва страх, а затем – тоску по повторению волшебного зрелища… а потом сила, какую я описать не возьмусь, заставила меня взять уголь прямо голыми руками – видите эти ожоги на ладонях и пальцах? – и швырнуть прямо в огонь! Как только он взвился, в колбе начали появляться разноцветные существа… их было очень много, и образы их сменялись очень быстро – неописуемые образы, мимолетно проносящиеся мимо призраки!.. Наконец из той дымки выплыла фигура юного королевича в ярких красно-золотых одеждах. Она протянула свою белую руку к облакам, и внезапно я увидел, как некая дева спустилась сквозь них и чудесным образом соединилась с тем юношей. Я вроде бы и сейчас все это вижу, но меня подводят и память, и язык… кажется, будто я всего лишь увидел запутанный сон… скажем, заснул у костра… Помню еще – сказал себе: «Вот и все – ты теперь мертв, и все твои пути, шаги и видения ведут к отпущению». А все, что потом, – нечетко; не могу сказать, что же я увидел, что делал, о чем грезил. Не знаю, приснилось ли мне, что в самом моем существе вдруг прозвучал приказ: «Выпусти меня, дай дорогу!» – и мне показалось, будто пламень объял меня с головы до ног. Я услышал далекий звук, похожий на чудовищные колокола, грохот падения железной двери, и холод ночи погасил мой сон и все чувства. Я уже не знаю, мастер, что я сделал… где сон и где явь…

Стоило Антонию замолчать, как в комнате повисла глубокая тишина. Даже Игнатий, будто позабыв весь свой гнев, жадно вслушивался в рассказ несчастного алхимика. Грек задумчиво смотрел перед собой. Наконец Антоний тихо спросил:

– Скажите, мастер, разве нельзя вновь провести процесс с лучшим исходом?..

Алхимик твердо покачал головой.

– По утраченному пути дважды не пройдешь, – сказал он, – это известно всякому, кто мало-мальски способен здраво оценивать вещи. Путь адепта – это путь для пробужденных, а не для видящих сны. И тот, кто засыпает на этом пути, достоин большего сожаления, чем тот, кто никогда по нему не шел. Довольно божбы, Антоний: она не властна тебе помочь… Продирайся сквозь свой морок обратно, покуда свадьба короля и королевы[84] не сотрется из твоей памяти. Говорю тебе: покуда не забудешь раз и навсегда все, все, что тебе довелось тут увидеть, даже меня и саму эту комнату – до тех пор, до самой твоей смерти перед тобой не распахнутся врата, и не явится тебе Путь.

С протяжным жалобным стоном Антоний вскинул пожелтелое, дряхлое, морщинистое лицо к умиротворенно взиравшему на него алхимику. Ласкарис возложил руку на голову старика, уже почти облысевшую, и продолжил:

– Стародавний закон, возрастом превосходящий сам наш мир, велит: повествовать о том, что доступно чувствам и опыту человеческому, не стоит вовсе – ни адептам, ни людям вне их круга. Гласит он также, что нельзя безоглядно влюбляться в свой дар или тратить его почем зря. Сказано в нем: дважды одного скакуна не седлают. Тем серьезней попрание сего закона, чем более опытный адепт его попрал. Но в твоем случае, Антоний, все только к лучшему: и страх, и неизбывная печаль твои сойдут и забудутся очень-очень скоро. Над уставшим сердцем и сединами своими – умилостивись!.. Что подлежит забвению – то для тебя канет, как по взмаху руки; ты отряхнешь с головы злой морок и сбросишь груз тоски, а затем – пробудишься ото сна и пойдешь на зов несмолкающего голоса. Вставай с колен, берись за ум – и настройся на исцеление.

Антоний пристально посмотрел в лицо учителю. Медленно, очень медленно доходил до него смысл сказанного. Суровейшее столкновение противоречивых чувств в единый миг повергло его наземь и велело просить Ласкариса о снисхождении, сложив в молитвенном жесте руки…

Но боль вскоре утихла в нем. Просьбы и крики о смягчении приговора прекратились. Постаревшее лицо адепта обрело осмысленное выражение, будто его посетила некая мысль. Наконец Антоний поднялся на ноги. Он был изможден и сильно ранен, но снизошедшее к нему поистине неземное спокойствие придало ему уверенный и спокойный вид – в этом-то человеке уже и не узнать катавшегося секунду назад по грязи кающегося безумца. Он взял руку Ласкариса, молча и пылко поднес к своим губам, потом – изрек твердо и серьезно:

– Я понял вас, князь Ласкарис, и верю, что вы сказали мне всю правду. Сдается мне, отказав мне в моем желании, вы, возможно, дали мне куда больше, чем я попросил. Весь тот период, пока память о случае пребудет со мной, я посвящу думам о ваших мудрости и доброте. Тот голос, что никогда не перестанет манить меня, зазвучит только сильней – ведь ему в унисон будет вторить эхо ваших слов. Сегодняшнюю катастрофу я почитаю, право, за благодать – надеюсь, она сократит отпущенное мне время ожидания. Что-то мне дурно…

На этих словах старика объяла дрожь – казалось, он вот-вот снова рухнет без чувств. Игнатий и Ласкарис подхватили шатающегося алхимика и уложили обратно в постель.

Мягко и осторожно грек высвободил свою руку из хватки Антония и вышел. Чернец присел с краю и всмотрелся в меркнущее лицо спящего.

Вдруг грудь Антония будто напряглась в глубочайшем вдохе, лоб пересекла глубокая морщина – но уже в следующий миг напряженное лицо расслабилось, и на губах у адепта заиграла красивая, преисполненная искреннего покоя улыбка.

Такая никогда еще не появлялась на лице амбициозного алхимика, кроме как, может быть, давным-давно – когда-то в детстве…

Королева Мария Терезия Австрийская начала свое правление в самых непростых условиях. Бавария и Испания были объявлены врагами; Франция и Пруссия – потайными врагами; Саксония предъявила некие «претензии». В конце концов Фридрих II развернул военные действия, неожиданно прежде всего обрушившись на Силезию, в ту пору служившую, как и многие соседние австрийские территории, ареной для уймы кровавых боев и переломных военных моментов. Когда в 1745 году между Марией Терезией и Фридрихом наконец был заключен Дрезденский мир, потери земель и населения стали чрезвычайно значительными не только для правительницы, но и для вверенной ей государственной машины, уже во времена ее отца – пообтрепавшейся и дававшей серьезные сбои. Император Карл IV в эру экономического упадка, казалось, исчерпал все свои ресурсы. Администрация погрузилась в хаос, а казна была пуста.

Лорды Имперского совета, отвечающие за новую организацию экономики и выплату государственных долгов, месяцами ломали забитые пылью головы над тем, как же решить все проблемы махом. Граф Вильгельм фон Гаугвиц, бывший тайный советник Марии и ее действующий премьер-министр с солидной выслугой лет, несмотря на деловую хватку, не умел улаживать финансовые вопросы государства. В унисон кричали о помощи и реформы: торговая, сельскохозяйственная, армейская и образовательная.

В те времена непредсказуемых трудностей одним осенним утром 1746 года казначей Вензель Гаек, состарившийся на службе у покойного императора, объявился в доме графа Гаугвица для тайной аудиенции и обсуждения важных государственных вопросов – самый весомый из них и послужил зачином для этой истории.

В течение последних нескольких месяцев, а именно – с июньской Святой Троицы по насущное время, перед зданием королевской казны появлялся загадочный старый мужчина благопристойного вида, всем известный как Эренготт Фридрих. Он предлагал сменять свои необычные золотые самородки на королевские монеты по очень выгодному тарифу; слитки, которые он приносил в кожаной сумке, имели форму горошин или грецких орехов, но при этом были очень изысканными с точки зрения чистоты пробы. Предложение Эренготта об обмене золота казалось крайне выгодным для казны, несмотря на сокращение содержания драгоценного металла в королевском талере.

Его последняя сделка на монетном дворе прошла, как водится, успешно, и он покинул его беспрепятственно. Однако за таинственным клиентом организовали слежку, и уже вскоре казначейство располагало информацией о нем. Выяснилось: Эренготт Фридрих – хозяин ночлежки и бани из города Родау, неподалеку от Вены. Служащие монетного двора изрядно подивились тому, что столь заурядный, на первый взгляд, человек заимел столько драгоценного металла, и решили, что здесь попахивает чем-то незаконным. Было высказано полушутливое предположение, что Эренготт как-то наловчился создавать свои слитки сам. Вардейн[85] Вензель Гаек, доложивший об Эренготте его сиятельству, оставил решение по данному вопросу на усмотрение графа, лишь попросив учесть мнение мастеров монетного двора: если Эренготт – не счастливый наследник и не вор, то, кроме как участием какого-то чудодейства, его золотые слитки не объяснить. Было подсчитано, что в целом на сегодняшний день он поставил в королевскую казну два фунта, восемь унций и четыре грана драгметалла чистейшей пробы. Отмечалось также одно существенное обстоятельство: в экземплярах, принесенных Эренготтом, проглядывались алые вкрапления, похожие по цвету на кровь; прямое указание на то, что все они происходят из одного источника.

– Известна ли вам хотя бы примерная география такой особенности? – осведомился у вардейна Гаугвиц.

– Нет, ваша светлость, – честно ответил тот, – и поэтому я позволил себе отколоть при помощи штихеля небольшой кусочек с вкраплением, без значимого вреда для самородка в целом. Возможно, мне удастся этот момент прояснить.

На этом доклад Вензеля Гаека тайному советнику более-менее подошел к концу. Граф Гаугвиц не без тщеславия отметил, что добрый казначей не подумал о третьей, наиболее вероятной возможности относительно тайны, окружающей банщика из Родау. Потом он покрыл голову «облаком мудрости»[86] и отпустил казначея, отметив его особое внимание к делам потенциально государственной важности и поблагодарив его за усердие.

Едва Гаека и след простыл, граф вышел к ждущей снаружи карете, забрался в нее и приказал везти его к императорскому дворцу. Проход туда ему давали в любое время без предварительных аудиенций: самого факта визита хватало для устроения скорого приема.

Когда граф Гаугвиц вошел в гостиную, Мария Терезия нежно качала на руках своего шестого по счету ребенка, недавно родившегося. Радушно встретив своего доверенного, она протянула ему наследного принца, и граф почтительно поцеловал младенца. Супруг Марии Терезии, Франц I, возился на ковре со старшими детьми, изображая лошадку, лихо «седлаемую» маленькими наездниками.

В такой вот непринужденной обстановке, без отрыва что от родительских радостей, что от государственных дел, король и королева выслушали доклад Гаугвица. Когда зашла речь о возможном пребывании на землях австрийских алхимика – «делателя золота», Мария Терезия, уложив младенца в люльку, прижала руку ко лбу и воскликнула:

– О, Пречистая Дева! Франц, если это правда – все наши проблемы, почитай, решены!

Король, все еще ползая по полу, глубокомысленно кивнул и ответил:

– Получается, так, Мари. Получается, так.

Лица обоих вдруг посерьезнели, и по итогам неожиданного вечернего совета супруги приняли решение: банщика из Родау Эренготта Фридриха нужно в ближайшие дни вызвать, не вызывая подозрений – например, за просрочку муниципального налога, – в налоговую контору и оттуда по-тихому, не привлекая лишнего внимания, отвезти во дворец, где граф Гаугвиц и другие уполномоченные лица подвергнут его перекрестному допросу.

В конце концов, поговорив о муниципальных налогах и сроках их уплаты, Франц пару раз почесал ухо и задумчиво протянул:

– Родау, значит? Сдается мне, это местечко уже фигурировало в финансовых отчетах. И в довольно хорошем свете. Но что-то не припомню, когда и где…

Его высочество так ничего и не вспомнил, впрочем. Назрели другие вопросы.

Итак, в один прекрасный день банщик Эренготт Фридрих из Родау получил повестку с вызовом в налоговую инспекцию в Вене. В назначенное утро он исправно объявился по адресу – весь из себя безобидный с виду гражданин. Но вместо того, чтобы пойти в кабинет счетовода, Фридрих прошел, схваченный под руки двумя будто выросшими из-под земли здоровяками-солдатами королевской гвардии, к двери – приказчик даже не поднял на него глаз из-за своего стола. Миновав несколько коридоров, солдаты и конвоируемый оказались у черного хода, где их уже ждал крытый экипаж. Игнорируя всякое противление Эренготта, изумленно размахивавшего своими отчетами, сопровождающие запихнули его в карету и сами уселись с двух сторон. Экипаж резво понесся в неизвестность. Несчастный банщик с тоскливым видом и болью в сердце откинулся на сиденье. Но боль с тоской поутихли – им на смену пришли изумление и надежда, – когда, сойдя с каретных ступенек на конечной остановке их пути, Эренготт увидел перед собой благородные и грозные стены дворца.

Он вошел в здание, не узнав его и не найдя конца своим размышлениям; но вскоре, минуя вместе со своими спутниками лестницу за лестницей и залу за залой, понял, что едва ли через столь роскошные интерьеры его волокут в темницу. Наконец его усадили в очень богато отделанную комнату, где и оставили, к его вящему удивлению, одного. Эренготту, впрочем, не пришлось долго ждать: вскоре ведущая в предоставленные ему покои дверь отворилась, и мужчина в огромном пышном итальянском парике поманил его пальцем за собой. И когда добрый банщик вошел в соседнюю комнату и оказался в опасной близости к королю и королеве, он, как бы защищаясь от их парализующей властной ауры, повалился на колени и закрыл лицо руками, дрожа.

Сюрприз удался, как и планировалось. Однако трое достойных заговорщиков вскоре убедились – с оглядкой на впечатление, произведенное на банщика, – что честный мелкий буржуа из Вены, преклонившийся пред ними, не тянет ни на преступника, ни на алхимика. Опираясь на догадку, граф Гаугвиц поспешил спросить: по чьему же указанию Эренготт приносил на монетный двор золото? Он также призвал своего гостя, быстро сообразившего, в чем дело, держать предельно откровенный ответ перед лицом их величеств – как если бы он стоял перед лицом исповедника в церкви.

Эренготт Фридрих, понявший, о чем речь – мужчина не глупый, но и не способный на смелую изобретательность, – предоставил им правдивый, хоть и состоящий из взвешенных суждений, отчет.

Золото, по его словам, действительно перепало из третьих рук и было передано ему исключительно для обмена. Хозяин богатства, по-видимому, был человеком благородным, честным и добродетельным. За это Эренготт готов поручиться, ибо он лично принимал этого состоятельного гостя в Родау. Бок о бок они прожили полгода, и за все это время у банщика ни одного нарекания к нему не возникло. Стоило отметить: гость, представившийся господином Зефельдом, обладал имперским патентом химика и правом производить малярные материалы и красители для одежд. С этой торговой деятельности он пунктуально уплачивал две тысячи пятьсот флоринов налога в месяц – то есть за полгода на глазах у Эренготта он вычел из доходов более двенадцати тысяч флоринов в пользу государства.

Тут король, хлопнув себя по бедру, воскликнул, заглушая банщика:

– Вспомнил! Вспомнил! – В ответ на вопрошающий взгляд супруги его величество пояснил: – Господин Эренготт говорит правду. Как раз полгода назад мы выдали – в ответ на прошение – патент некоему химику Зефельду на производство различных составов… и, чтобы мы охотнее пошли на эту уступку, химик пообещал отчислять тридцать тысяч налога в год – во флоринах, разумеется. Немного чрезмерно, согласен, но он ведь сам предложил нам такое условие. – Тут король многозначительно взглянул на Марию Терезию. Уж ей ли было не знать, что таким неслыханным налогом никогда не облагали частного фабриканта! По сути, сумма была эквивалентна одной десятой всех промышленных налоговых сборов на землях Австрии.

Банщик Эренготт, ни в коей мере не упустивший из виду впечатление, произведенное именем Зефельда на монаршую чету, почувствовал наконец-то твердую почву под ногами. Рассказ он продолжал с большей, чем прежде, уверенностью и даже с какой-то теплотой.

Итак, большую часть времени, проведенного в Родау, Зефельд посвящал кропотливым трудам в лаборатории, оборудованной на чердаке дома. Он не наживал себе этим врагов и не создавал неудобств – напротив, явил себя сострадательным благодетелем и помощником нуждающихся. Истинный христианин – иначе и не скажешь! Его нередко спрашивали, что за опыты он ставит, и интересовались успехами фабрикации красок – надо думать, самыми обширными, раз господин мог позволить себе отчислять в казну две с половиной тысячи флоринов ежемесячно. Когда тот ничего конкретного не выдавал, вопросами засыпали уже Эренготта: от какого такого торговца получает он в оплату не чеканные монеты, но цельные слитки золота? В какой-то момент, проявив искренность, банщик выдал, что о красках речи, по-видимому, никогда и не шло, а досточтимый господин Зефельд производит на чердаке исключительно чистое золото; драгоценный металл получает он из олова, расплавленного в тигле с небольшим добавлением загадочного реагента – пепельно-серого порошка.

Королевская чета на этих словах зримо занервничала, не сдержав возгласов удивления, – и граф Гаугвиц пришел им на выручку, с располагающей улыбкой попросив Эренготта обо всем поведать последовательно, не упуская из виду ни малейшей детали и не утаивая ни капли правды. При этом он придвинул ему кресло и лично усадил банщика из Родау туда – в столь обходительной манере, что очарованному этим жестом Эренготту показалось, будто он и сам задним числом стал принадлежать к королевскому роду. С трепетным сердцем он продолжил повествование, возвратившись к началу знакомства с Зефельдом.

По всему выходило, что господин Зефельд – воспитаннейший человек; на вид ему не дашь больше тридцати пяти лет, изъясняется он на диалекте Верхней Австрии, отличается степенным и чутким нравом. Он объявился в Родау где-то под конец апреля и снял комнату напротив бани – чтобы чаще ее посещать. Баня находилась в удобном, живописном районе, где почти всегда царила благотворная сонно-пригородная тишина, и эти преимущества не раз и не два были отмечены Зефельдом в разговорах с Эренготтом. Именно красоту и покой прежде всего хотел обрести в жизни Зефельд – в силу возраста и затворнического интереса к химии; неудивительно, что он задержался в городе на такой солидный срок. С ним было легко улаживать все арендные вопросы, так что вскоре отношения Эренготта и Зефельда стали поистине добрососедскими, в высшей степени безоблачными.

К несчастью, в то время Фридрих был уже вдовцом, и все хозяйство легло на плечи его старшей дочери Марии – девушки, не достигшей и двадцатилетия. Она, впрочем, ловко управлялась с домом, в то время как ее младшая сестра Тереза, совсем еще ребенок, усердно ей помогала. Фридрих Эренготт без ложной скромности отмечал, что дочки – лучшее, чем только могла наградить его по жизни покойная супруга.

Господин Зефельд, проявив со своей стороны крайнюю добросердечность в общении с детьми Эренготта, быстро завоевал и их расположение с симпатиями, потому они с самого утра уже были на ногах, чтобы оказывать ему посильную помощь. Вскоре он стал пускать Марию убираться в лабораторию – поистине исключение, ибо посещение этого места кем-либо другим он не приветствовал. Мария долго молчала о делах господина Зефельда, но однажды, когда стояла уже поздняя весна, она взяла с собой сестру в соседний лес, чтобы собрать там корни определенных растений – по поручению их арендатора и в соответствии с его инструкциями. Подобное уже едва ли могло потребоваться обыкновенному химику, но не оставалось сомнений: этот материал ему необходим для все тех же таинственных изысканий над тиглем.

Наконец, по прошествии первых четырех недель, когда подступил срок платить за аренду, господин Зефельд позвал банщика в свои покои и вручил ему тканый мешочек с золотыми слитками.

– Прошу простить за столь экстравагантный способ покрытия расходов, – извинился он. – Надеюсь, он вас устроит: все это можно с легкостью обменять в Вене на валюту.

Тем же вечером Мария поведала отцу – в анекдотической манере, но не без суеверной опаски, – как несколько дней назад, поднявшись к господину Зефельду, чтобы убраться в его лаборатории, она с порога заметила тигель. В нем, на самом дне, блестела пластинка из чистейшего золота. Не сумев сдержать любопытства, Мария попыталась поддеть пластинку специальной лопаточкой, но как раз в этот момент хозяин вернулся – и поймал ее за этим занятием. Нисколько не гневаясь, он объяснил ей происхождение сокровища – и тогда у нее не осталось сомнений: этот человек – истинный адепт герметического искусства и самый настоящий мастер-златокузнец. Мария сразу с тревогой осведомилась, не знается ли мастер Зефельд с нечистой силой. Тот лишь рассмеялся и сказал, что вся его работа – это наука и силы природы, и ни о каких вмешательствах потусторонних эмиссаров речи быть не может. Показав ей маленькую шкатулку из слоновой кости, он пояснил, что порошок, до краев ее наполнявший, – реагент, на чье создание он затратил немало сил, истинный триумф всех его трудов.

– Создать нечто подобное, – добавил он, – и сохранить в тайне способен лишь очень бескорыстный ученый.

На прощание он пообещал ей продемонстрировать при следующей встрече настоящий процесс трансмутации металлов.

С тех пор отношения между Зефельдом и Марией изменились. Из простой уборщицы его комнаты она превратилась в прилежную лаборантку; и из дальнейших слов почтенного господина Эренготта можно было понять, что между его дочерью и адептом установились искренние доверие и дружба – по-отечески чистые отношения благородного господина и юной добропорядочной девицы.

Но прошел месяц, как сказал банщик, когда он впервые стал свидетелем – по желанию дочери и специальному приглашению Зефельда – сего таинственного процесса. Ибо Мария была весьма заинтересована в том, чтобы ее отец лично подтвердил: в работе ее старшего товарища не было ничего противозаконного или противоречащего святой религии. И да, в этом он мог поклясться перед распятием и обоими господарями: дело его дочери является наукой – и ничем более.

Живое волнение охватило трех достойных особ, терпеливо слушавших гостя, и Мария Терезия взволнованно воскликнула:

– Полагаю, Франц, черт, прячущийся на дне тигля алхимика, не должен чинить нам больших проблем: мы-то всякого повидали, сражаясь с дьяволом, засевшим в Потсдаме[87]!

Король Франц, с уважением к сидевшему перед ним подданному, ответил достойно:

– Я полагаю, любой демон золота хорош, если сделать из него умножителя богатства империи по благословению его апостольского величества.

Граф Гаугвиц откашлялся и взял на себя смелость далее расспросить банщика о самом процессе превращения металла. Тот пояснил, что у Зефельда в шкатулке из слоновой кости, которую он всегда носит с собой, есть не только серый порошок, но и крохотная серебряная ложечка, размером где-то с мочку уха. Он берет две ложки порошка и высыпает их на кусок вощеной бумаги, а затем катает бумагу в шарик. Этот шарик он бросает в тигель с оловом, и материал, контактируя с реагентом, сперва дает ярко-красное, а затем – ржаво-рыжеватое свечение. Кипящую и полыхающую массу адепт переливает в холодный базальтовый сосуд, где она, быстро остывая, сияет сперва красноватым, затем желтоватым и, наконец, золотым цветом. Так перелитое олово превращается в чистое золото.

– Не могло ли все это быть результатом иллюзии, ловкости рук или какого-то другого мыслимого мошенничества? Скажем, тигель был ловко заменен на другой, содержащий золото загодя… ну или золото было смешано с неблагородным металлом… или он мешал смесь полым стержнем с сердцевиной из золота? – перебирал возможные варианты подлога критически настроенный граф.

Эренготт Фридрих поднялся из своего кресла, мужественно встал перед изумленными супругами-монархами и воскликнул:

– Клянусь телом Христовым. И даже если бы Бог сошел с небес и сказал: «Фридрих, ты не прав, Зефельд не может делать золото», – я бы ответил: «Бог, это правда, и я убежден в этом так же твердо, как и в том, что Ты сотворил меня».

Государи очень растроганно посмотрели друг на друга, и король Франц вопросил:

– Неужели тридцать тысяч флоринов в год за смешивание красок – преувеличенная жертва?

– Знаешь ли, – вдруг заметила Мария Терезия с внезапной серьезностью, – если речь об изготовлении золота – эти деньги представляют собой жалкую компенсацию и, более того, утаивание пред лицом государственной казны!

Граф Гаугвиц улыбнулся. Банщик Фридрих испугался этой перемены тона. Но было слишком поздно. Доверительный разговор с их величествами был окончен. Воздух в зале для приемов ощутимо похолодел. Граф открыл дверь и подал знак расстроенному гостю. Тот с неловкими поклонами удалился к двери, и далее его сопровождали те самые солдаты, в свое время приведшие его туда. Его провели по очень длинным коридорам, вверх и вниз по лестницам, и в конце он оказался в скромной, но отнюдь не спартанской комнате. Судя по накрытому скатертью столу и застеленной чистым бельем постели, пребывать ему здесь предстояло долго. Дверь за ним закрыли, послышалось щелканье двух засовов, и господин Эренготт Фридрих остался один на один с кувшином вина и едой.

Тем временем в доме банщика в Родау, почти в то же время, когда уехал хозяин дома, произошла значительная перемена. И почти в то же время, когда Фридрих оказался заключен в уютной комнате, и в этом случае все закончилось своего рода арестом. Но если взятый под стражу отец, несмотря на все предоставленные ему нежеланные удобства, был погружен в сомнения, и дух его становился беспокоен – здесь, в Родау, Мария осталась свободной от сомнений, окрепшей и счастливой в своем сердце; и никакая темница не смогла бы это у нее отнять.

Имел место следующий ход событий: едва отец семейства покинул дом с намерением предъявить налоговому ведомству в Вене доказательства честности перед государством и королевой, его жилец Зефельд тоже стал собираться. Перед уходом он навестил Марию и попросил ее по обыкновению подготовить его лабораторию к будущему опыту. Кроме того, он отметил, что она должна с вниманием отнестись к костяной шкатулке, оставленной им без присмотра, что только сейчас, по уходе, пришло ему в голову. С этими словами Зефельд покинул дом гостеприимного господина Фридриха. Мария, нигде в доме не проводившая время с таким удовольствием, как в комнате Зефельда, тотчас отправилась туда. Но Тереза, озорная сестра, преградила ей путь и напросилась в сопровождение. Перешучиваясь, они обе приступили к работе; и, едва Тереза нашла на столе шкатулку из слоновой кости, столь небрежно оставленную там, она стала настаивать – сначала шутливым тоном, но потом с большим напором – насыпать немного серого порошка в уже подготовленный тигель и попробовать сделать золото самостоятельно. К несчастью, в конечном итоге Мария, зараженная любопытством и дерзостью сестры, согласилась на нескромную затею. Поэтому она устроила все необходимое как можно быстрее, повторив по памяти действия мастера. Она разожгла огонь, поставила на него тигель с оловом и стала ждать, пока содержимое закипит. Наконец сжиженное олово поднялось, и момент, казалось, настал. Мария открыла шкатулку из слоновой кости, нашла внутри серебряную ложку, приготовила порцию реагента и чуть дрогнувшей рукой высыпала ее в кипящий металл.

Но ее усилия оказались тщетны. Олово в тигле так и осталось оловом. Вторая попытка тоже не дала результатов. Тогда девушки зачерпнули из шкатулки полную ложку порошка и насыпали его в тигель так, словно хотели подсластить дрожжевое тесто. Тогда-то жидкий металл вдруг рванул, точно петарда, и тигель с почерневшим содержимым перевернулся.

Завопив от страха, сестры бросились наутек из комнаты – и налетели в дверях прямо на только что вернувшегося Зефельда. Каковы же были их испуг и стыд теперь! Но господин, вопреки ожиданиям, лишь сердечно рассмеялся над столь дерзким поступком двух юных девушек и пояснил, что в действительности произошло.

– В руках непосвященных реагент дает прямо противоположную ожидаемой реакцию, – сказал он. – Но, кроме самого златокузнеца, достойным опыта может оказаться тот, кого сей адепт ценит и уважает, оказывает высшее доверие. Если в руке человека он почувствует согласие разделить идеалы, желания и стремления, присущие адепту, – тогда алхимическое превращение, несомненно, удастся…

Говоря, Зефельд мягко сжимал руку Марии. После выспреннего с виду объяснения, на деле скрывающего под собой пылкое признание алхимика, он взял со стола шкатулку с порошком – и, как бы производя некий магический пасс, спрятал себе в карман, тут же ее достав вновь с невозмутимым видом. При этом он бросил многозначительный взгляд на раскрасневшуюся Марию, видимо все же немного уловившую наиболее деликатную часть его послания, потом перевел его на костяную шкатулку и таинственно произнес:

– Верная рука да сохранит то, что никогда не должно попасть в руки неправедных. – С этими словами он снял крышку, высыпал щепоть порошка на вощеную бумагу, скатал из нее шарик и отдал девушке. – Ступайте же, юные создания, – напутствовал он с улыбкой. – Возьмите ровно один лот[88] олова и расплавьте металл на вашей собственной кухне. На сей раз у вас все получится даже без моего участия. Но одно пообещай мне, дорогая Мария: из золота, полученного тобой, ты поручишь отлить в Вене два кольца! Одно – для меня, ну а другое – для той, что милее мне всех на свете.

Мария дрожащей рукой приняла реагент, открыто посмотрела на Зефельда – и в тот же миг обе сестры разом побежали вниз.

В тот же полдень Мария и Тереза с трепетом приступили к новому эксперименту, и все их сомнения исчезли после быстрого успеха. Всего через час сестры с робкой радостью отнесли добытое золото на чердак, и Зефельд радостно кивнул. Затем он попросил Терезу оставить сестру Марию наедине с ним на четверть часа: ему нужно было доверить ей что-то очень важное. Тереза, хотя и немного рассердилась, сразу все поняла и ушла, а Зефельд заперся с Марией в лаборатории.

Прошло более четверти часа, когда Мария снова вышла. За ничтожный, по сути своей, отрезок времени она сильно изменилась. Еще более добрая и уступчивая, чем когда-либо, в отношении сестры, она с тех пор оставалась молчаливой, серьезной и как будто наделенной особой твердостью. Веселая венская девушка вдруг превратилась в своенравную женщину, внутренне готовую к трудностям и словно овеянную дыханием судьбы.

Отец не вернулся в полдень, как ожидалось. Это не привлекло особого внимания, ибо банщик обычно пользовался возможностью сделать в городе все другие неотложные дела – и вполне мог объявиться дома не раньше вечера.

Но когда девушки провели день, прогуливаясь по лесу и собирая травы для Зефельда, они не могли себе представить, какой поворот примут события. Тереза захотела выведать что-нибудь про разговор сестры с Зефельдом, но напрасно; она даже не смогла дознаться, достигли ли они официального соглашения. Мария, стоя на коленях и собирая целительные травы, просто изрекла в мрачном, двусмысленном тоне:

– Дорогая Тереза, всякая плоть подобна траве. Иногда добрая душа выходит собирать траву и даже находит то, что искала, – но не всегда может представить себе, что ее можно использовать для добычи золота.

Сказанное показалось Терезе слишком запутанным и непонятным, и, ворча, она тоже нагнулась к колючей поросли, которую срывала и увязывала в пучки ее старшая сестра.

Девушки покинули лес ближе к сумеркам. Стоял необычайно теплый и ясный летний вечер выходного дня – потому-то как раз в этот час горстка юношей из Родау шла от города, горланя на ходу непристойные частушки. Эти повесы намеревались всю ночь развлекаться на свой лад. Услышав их голоса, сестры тотчас накрыли корзины с травами платками и поспешили как можно скорее и незаметнее прошмыгнуть мимо. Увы, в этот вечер рок им не благоволил: они не успели и глазом моргнуть, как оказались в окружении галдящих и смеющихся парней. Мария тщетно пыталась вырваться из сграбаставших ее сильных рук. Платки с корзин сорвали, и, разглядывая добычу девушек, невежественные юнцы упустили-таки по-кошачьи ловко выскользнувшую из окружения Терезу. Мария же осталась стоять на месте.

– Глядите-ка! – крикнул самый заносчивый в шайке, сынок владельца гостевого двора «Цум Гольденен Хирш»[89], главного конкурента Эренготта Фридриха. – Эй, дочь банщика, а ну-ка сознайся: зачем тебе все это ведьмовское добро? Корень купены, мандрагора? Ну-ка показывай, колдунья, где на себе ты припрятала черно-желтых саламандр и тритонов, что пойдут на смазку для твоей метлы?

– Прошу, не кричи так громко! – взмолилась Мария, подрагивая от испуга. – И скажи своим друзьям перестать меня лапать: что я им, товар на базаре? Мой отец припозднился из Вены, и мы с Терезой вышли его встретить.

– Встречать человека из города вы, значит, идете через лес? – усмехнулся парень. – Ну же, выкладывай начистоту: ты собираешь травы не для себя, а для того ведьмака, что у вас поселился? Ловила для него светляков?

– Во имя Пречистой Девы! – воскликнула девушка. Она не знала, где спастись от вроде бы веселых, но в то же время пробирающих взглядов окружившей ее толпы. – Что за вздор ты несешь! Травы эти отец мой использует для наведения лечебных ванн. Он никакой не ведьмак!

– Он-то, положим, нет – но не делай вид, будто не поняла, что речь не о старике твоем, а о Зефельде, постояльце! Он даже выглядит как колдун! Видела хоть раз, как ночами этот тип вылетает из дымовой трубы, весь в саже, и несется на Брокен[90] резвиться с ведьмами и чертями?

– Он еще и золото делает сам! – прикрикнул кто-то из толпы. – Мне об этом доложили брат Йозеф и один работяга с фермы. Они своими глазами видели, как папаша Марии нес сумку, полную золотых слитков.

– Но разве его златокузничество, – гневно крикнула Мария, заглушив шум галдящей толпы, – разве само по себе оно – не символ его величия и мудрости? Вы, скалозубы, ему и в подметки не годитесь!

– Золото! Золото! – пронеслось по толпе. – Оно у тебя с собой? Покажи-ка ведьмачье золото! Оно что, и впрямь настоящее?..

– Нет у меня золота! – возопила Мария. – Как насчет корня купены? Он сделает того, кого я им коснусь, слепцом или горбатым калекой! – В отчаянии бросившись к корзине с травами, она наугад выхватила один пучок, надеясь хоть так проторить путь к спасению. В суеверном страхе хулиганье расступилось, и задуманный побег почти удался Марии… но в тот же момент появилось новое препятствие. Дорогу, ведущую из Вены, наполнил конский топот, в лунном свете засверкали шлемы и копья. Небольшой конный отряд приближался к шумной толпе. Растерявшие норов парни робко попятились, но зычная команда велела им оставаться на местах. Офицер с пронзительным, суровым взглядом выступил в центр круга.

– Какого дьявола вы здесь шумите? Что за разговорчики о золоте и корнях купены? – резко спросил он. Его лошадь фыркнула и склонила голову к перепуганной Марии.

– Вы очень вовремя, уважаемый господин! – крикнул ему сын хозяина гостевого двора – скорее из страха за шкуру, чем из врожденной дерзости, проявленной им по отношению к Марии. – Эта девица, дочь банщика Фридриха, сказала, что жилец ее отца умеет создавать золото. А травой, собранной здесь, в лесу, она только что пыталась заклясть нас!

Офицер оглушительно свистнул наездникам, и те сомкнули ряды вокруг компании.

– Ты – дочь банщика Фридриха, юное дитя? – спросил офицер у Марии. Та, все еще оцепеневшая от страха, только и вымолвила тихо:

– Это я.

– А как зовут постояльца твоего отца?

– Зе… Зефельд.

– Приютил там у себя дьяволопоклонника! – с запалом выкрикнул сын владельца «Цум Гольденен Хирш».

– Примолкни, юноша! О дьяволопоклонничестве будешь толковать на допросе! – тут же осадил его офицер. Шепот самых дерзких из шайки затих, в кругу повисла мертвая тишь. – Не бойся, дитя, – заметно смягчившимся тоном сказал офицер, обращаясь к Марии, – тебя ничего плохого не ждет. И твоего честного отца – тоже. Но тебе придется сопроводить нас к вашему дому. Мы должны передать послание вашему гостю, господину Зефельду. – Вновь увидев ужас на лице Марии, он добавил: – С ним обойдутся исключительно справедливо и порядочно.

Мария, едва ли утешенная в своих страхе и тоске словами офицера, вынуждена была согласиться и сопровождать всадника по дороге, в то время как молодые люди Родау, уже не столь любопытные, как прежде, разбежались по переулкам города.

В доме было темно, только в окошке под самым чердаком – у Зефельда – горел свет. Мария взволнованно огляделась в поисках знака. Садовая дверь, соединенная с черным ходом дома короткой дорожкой, отворилась, и звонкий испуганный голосок простерся в темноту:

– Сестра, сестра! Что над тобой учинили эти бандиты?

Тереза, плача, бросилась на грудь Марии. Офицер, заподозрив неладное, приказал солдатам окружить дом, чтобы предупрежденный криками малышки постоялец не улизнул под шумок. Расспрашивая младшую сестру, он дознался, что Тереза, сбежав от хулиганов-парней, поймавших ее сестру на выходе из леса, окольными путями прибежала домой – и, бросив на столе в кухне собранные травы, тут же побежала звать на помощь соседей. Такая история прозвучала весьма убедительно: маленькая Тереза говорила очень искренне. На вопрос о том, дома ли Зефельд, она закивала и показала на горящее под крышей окно.

– А не предупредила ли ты его о нашем приходе, когда выбежала к Марии с криком? – поинтересовался офицер, нахмурив брови, и Тереза отчаянно замотала головой.

– Предупредила? О чем? Господи, солдаты, что тут творится? Я думала, вы помогли Марии и разогнали ту шпану! Что за допрос?..

Офицеру пришлось приложить гораздо больше усилий, чем в случае с Марией, чтобы успокоить девочку. Ему, впрочем, даже льстила такая весьма непривычная роль защитника оскорбленной невинности. Тем временем чердачное окно распахнулось, и из-под крыши донесся спокойный голос Зефельда:

– Тереза?.. Тереза, это ты звала на помощь? Что стряслось?

Офицер сурово взглянул на сестер, жестами веля молчать. Он вышел вперед, также сделал знак солдатам – и крикнул, что если бы имел честь поговорить с герром Зефельдом лично, то запросто смог бы объяснить творящийся внизу переполох.

В то время как солдаты почти бесшумно проникли в дом, офицеру удалось удержать мужчину у окна пустой болтовней. Они обменялись любезностями, и дорогой гость ничего не заподозрил. Наконец офицер увидел, как позади Зефельда появились его солдаты; сам же алхимик удивленно обернулся. План претворился в жизнь без сучка, без задоринки: не ожидая подвоха, редкая птичка вдруг очутилась в клетке. Офицер спрыгнул с лошади и, потеряв всякий интерес к обнявшим друг дружку испуганным сестрам, тоже вошел в дом.

Лаборатория под крышей выглядела именно так, как он себе представлял. Зефельд с полным достоинства видом ждал в окружении солдат, пристально наблюдавших за каждым его не то что движением – взглядом, брошенным мимолетно. Осмотрев помещение, офицер почти сразу заметил между тиглем и ретортой явно наспех спрятанную костяную шкатулку, в точности отвечающую данному ему описанию. Возвращаться в Вену без такой добычи для него казалось делом немыслимым. Офицер подхватил со стола шкатулку и заметил, как Зефельда заметно передернуло. Удовлетворенный, он убрал тяжелый, как свинец, предмет в карман.

Все остальное военный уладил быстро и с изысканной учтивостью, хотя и кратко, без сантиментов – словом, очень в духе избранного им поприща.

Сестер внизу по-прежнему караулили солдаты. Конвой провел Зефельда мимо них, и алхимик, увидев девушек, остановился и посмотрел Марии прямо в глаза.

– Покорнейше прошу, господин офицер, – подал он голос, – не разрешите ли молвить несколько слов на прощание этим перепуганным, ни в чем не повинным детям? – И, говоря невозмутимо и четко, он добавил: – Не думайте обо мне ничего плохого, дорогие девочки. Они не пришли меня арестовывать – всего лишь предоставили мне почетный эскорт, чтобы сопроводить. Так и скажите своему отцу и всем честным людям, что будут спрашивать обо мне. Сама судьба прислала этого офицера – чтобы то, что надо хранить в верных руках, не попало в лапы к неправедным.

Эти слова показались гвардейцу обыкновенной напыщенной тарабарщиной – очень в духе ярмарочных шарлатанов. Но он не придал им большого значения – лишь постарался помешать, изумленный, когда сестра постарше, безумно взволнованная, попыталась встать и поцеловать руку гордого пленника. На том все общение и закончилось, но до того, как его увели далеко, Зефельд спросил конвоиров – громко, так, чтобы девушки услышали:

– И как долго мой уважаемый хозяин будет оставаться пленником в Вене?

– Ни часа больше, герр, – ответил офицер, – с того момента, как вы предоставите нам себя. Так что, если вы так заинтересованы в благополучии и спокойствии вашего хозяина, без промедления следуйте за мной. Вы умеете ездить на лошади?

Зефельд с улыбкой кивнул и сел на приведенную к нему кобылу. В одно мгновение вся стража встала в стремена. Офицер попрощался с Марией и Терезой:

– До свидания, красавицы! Уже завтра утром ваш отец возвратится домой. Не держите зла за причиненные волнения и наслаждайтесь домашним комфортом. Вперед!

Конвой пустил лошадей в галоп.

Мария, опираясь на Терезу, неподвижно смотрела ему вслед. Она с такой силой сжала руку на плече девочки, что та почувствовала боль, хотя и смолчала. Только после того, как затих последний отголосок копыт, Мария отпустила сестру, и ее напряжение спало. Подняв руку к груди, она дрожащими пальцами нащупала предмет, незаметно переданный Терезой в тот момент, когда девушки в первый раз обнялись. Испуганно протолкнув это сокровище поглубже в корсет, она безмолвно проследовала в дом вместе с младшей сестрой.

На следующее утро отец семейства взаправду вернулся домой. Он сбросил дорожную шляпу и растрепанный парик с головы, промокнул от пота лысину.

– Ничего себе – съездил по налоговым делам, – пробормотал он. – Надеюсь, мне таких приключений больше не перепадет! На этом золоте словно висит проклятие: у всякого, кто что-нибудь о нем слышит, начинают чесаться пальцы. А если услышавший еще и наделен властью – он скорее полгорода отправит украшать собой виселицы, чем позволит кому-то, кроме себя любимого, обладать волшебным источником богатства. Право слово, каждый раз, когда господин Зефельд плавил в тигле олово и бросал порошок, чтобы сделать золото, у меня холодок гулял по спине: это ж надо изловчиться! А вы, девочки, – разве вас все это не пугало? Что ж, заплатили мы за чудо-гостя сполна…

Эренготт рассказал дочерям, с многочисленными обращениями к Богу и всем святым, о своем приключении в Вене. Не умолчал он и о доверии, с коим его приняла ее величество Мария Терезия, и о том, как резко оборвалась аудиенция. Хорошо хоть, что утром засовы на двери комнаты, куда его упекли, заскрежетали – и его, не удостоив и завтрака, без особых церемоний вывели из замка и оставили в какой-то ближайшей подворотне.

– Кто же после такого вообще осмелится иметь дело с господином Зефельдом? – задал он под конец рассказа пустой, в сущности, вопрос. – Знаете-ка, пусть лучше он теперь сам находит способы сбывать свой драгоценный продукт, а мне обеспечит плату простыми и никаких лишних подозрений не вызывающими деньгами!

Девушки спокойно выслушали страстную тираду отца. Их молчаливость он отнес на счет волнений от его позднего возвращения в родной дом. И тут Мария впервые за весь этот разговор взяла слово:

– Твое возвращение, дорогой отец, обеспечил господин Зефельд. Вчера вечером здесь побывали гвардейцы. Они схватили его и увезли в Вену.

– Что? – воскликнул господин Фридрих. – Эти инквизиторы арестовали моего жильца? Его с нами больше нет? Подумать только!..

– Солдаты увели его, и вряд ли мы с ним еще свидимся, – ответила Мария и подняла на отца свои полные скорби глаза. Под взглядом дочери он нервно заерзал в кресле.

Мария и Тереза по очереди поведали отцу о событиях дня и вечера – и о том, что стражник уже некоторое время скакал в сторону Вены, когда двое рабочих из бани пришли предложить свою помощь. Они не упомянули историю со шкатулкой из слоновой кости.

Прошло много дней. Больше ничего не было слышно о Зефельде в Родау. Местные больные горько, но безмолвно жаловались на отъезд незнакомца, столь охотно желающего помочь и утешить. Банщик Фридрих тоже скучал по доброму гостю; и ему не давала покоя мысль, что это из-за него чудотворец угодил в беду.

Наступила зима, а от господина Зефельда так и не прибыло вестей. Наблюдая изо дня в день, как бедная Мария хандрит и сокрушается, тронутый Эренготт не единожды пытался выяснить в Вене местонахождение бывшего жильца. Все его усилия прошли даром: никто ничего не знал о златокузнеце, а казначей Гаек, случайно попавшийся Эренготту в процессе поисков, клялся – может статься, и искренне, – что ему незнакомо имя Зефельд и при дворе никто не может прояснить участь этого человека.

Пришла и ушла весна, новые постояльцы из Вены прибывали и отбывали. В каждом, кто переступал порог дома, Мария искала хоть малейший знак, сигнал, что он принес вести от Зефельда. Но посетители, простые отдыхающие, не могли ничего сообщить безутешной девушке.

Внезапно в город нагрянула особая следовательская комиссия, в которой состоял и тот офицер, что участвовал в аресте Зефельда. Сыскари перевернули весь дом Эренготта и неустанно расспрашивали о костяной шкатулке. По их подозрениям, она была до сих пор спрятана где-то в доме, в каком-то лабораторном тайнике. На изнурительных допросах все домочадцы – особое внимание комиссия уделяла, конечно, Марии – твердили, что жилец и впрямь располагал искомой вещицей. Ее он, однако же, всегда держал при себе – и никто никогда не видел в доме второй такой.

Так ничего и не добившись в Родау, комиссия покинула город.

Всю зиму Мария была совершенно разбита. Она слонялась по дому и улицам города, и вечерами, за ужином, Тереза пыталась всячески утешить ее. Но единственным, что хоть как-то успокаивало старшую сестру, оставалось заверение:

– С тобой – его слово и залог, Мария. Что-то из этого наверняка приведет его снова.

И вновь весна рассыпала по полянам цветы, а птицы запели песни в зеленых кронах. Мария вышла из апатии, которой так долго и напрасно себя мучила. Щеки ее заалели, во взгляде прорезалась былая уверенность – она даже время от времени напевала что-нибудь, хотя и с неуверенностью, как птица, после долгих скитаний вернувшаяся в чужое гнездо. В начале марта в доме объявился венгерский барон, чтобы провести несколько дней и присмотреть комнаты себе и семье на лето. Он коротко переговорил с банщиком, изучил пару комнат, но обнаружил, что и та и другая недостаточно комфортны, – и распрощался.

Когда Мария и Фридрих провожали его вниз, к выходу, он вдруг извлек из кармана сложенный листок бумаги, вручил его Марии и сказал:

– Я очень тороплюсь, дорогая фройляйн, будьте любезны, передайте это письмецо хозяевам «Цум Гольденен Хирш». Думаю, остановлюсь я у них. По вам видно: праведная у вас рука, и с вами ничто ценное не перепадет недостойным. – Сказав это, он ушел. Отец развернул бумагу: оказалось, это и впрямь простое письмо хозяину постоялого двора, где барон уведомлял, что вынужден в срочном порядке покинуть город и оставил назначенную за постой сумму на столе в своих покоях.

– Вот индюк! – возмутился Эренготт. – Всем недоволен, не снял у меня ничего, будет жить у моих конкурентов – еще и дочке моей какие-то поручения дает!..

Но Мария, стоило ей взять письмо, со всех ног побежала к заведению. Казалось, ни разу в жизни она не спешила куда-либо с такой радостью. Послание буквально окрылило ее, возвратив светлый взгляд на жизнь.

Вскоре после этого Родау потрясло одно неслыханное происшествие.

Одним майским утром в город въехала королевская карета и встала перед домом банщика. Один из двух лакеев в расфранченном итальянском парике пригласил господина Фридриха подняться в карету. Эренготт спешно принял приглашение, а про себя отметил: провалиться ему на месте, если перед ним не граф Гаугвиц собственной персоной! В свою очередь, лакей доверительно склонился к Фридриху и что-то зашептал на ухо, пока толпа зевак дотошно отслеживала происходящее. После короткого разговора Фридрих поспешил обратно в дом, а карета осталась терпеливо дожидаться его возвращения. Из дома банщик вышел в лучшем своем костюме. Карета повезла его из Родау в Вену, сквозь все майские красоты и чудеса. Мария и Тереза махали ему платками вослед и радостно смеялись. Вскоре уже весь Родау знал: банщика Эренготта Фридриха пригласила в замок Мария Терезия, и не просто так, а личной аудиенции ради!..

В деле Зефельда Мария Терезия полностью доверилась советам графа Гаугвица. Но он, несмотря на свои способности и энергию, обладал желчной натурой, получавшей куда больше удовольствия от презрения к людям, нежели от хорошей дипломатии. Его мрачный и надменный характер уже стал причиной нескольких политических поражений – и ничего удивительного не видится в том, что эксплуатация и использование счастливо пойманной курицы, сулившей приплод золотых яиц, пошли не так, как ожидалось.

Гаугвиц ошибался во всех расчетах. Он видел в Зефельде либо одного из типичных аферистов тех лет, коих наловчился щелкать как орешки, либо честолюбца-практиканта, который и сам выдал бы себя с головой, легко прельстившись парой оказанных почестей: на эту приманку клевали многие «алхимики», отиравшиеся у княжеских дворов в те годы и пускавшие таинственную пыль в глаза вельможам. Следовательно, арест Зефельда прошел в ходе секретной операции, и после его заключения во дворце первый допрос был назначен на следующий день. Оба величества присутствовали на допросе, но тот прошел диковинно.

По прибытии Зефельд был подвергнут тщательному обыску, и в его карманах нашли ошеломляюще много золотых самородков; судя по всему, он даже не стремился скрыть их наличие. Как известно, офицер, производивший арест, нашел также маленькую шкатулку из слоновой кости, важность которой ему так подчеркивали. Когда Зефельд предстал перед их величествами, он не стал отрицать ни происхождение слитков, ни обладание реагентом – приснопамятным серым порошком. Непринужденно и легко этот человек признал в себе знатока златокузничества; напомнил и о том, что владеет имперским патентом и исправно платит огромный налог в казну.

Но эти оправдания не соответствовали уже сложившемуся мнению графа Гаугвица, и тот сразу поставил адепта перед дилеммой: или немедленно проверить в лаборатории его величества эффективность сырья, содержащегося в шкатулке из слоновой кости, или сразу сознаться в мошенничестве, подлоге и отступничестве и принять соответствующее статусу отношение к себе.

Зефельд ответил достойно:

– Своим искусством я обязан усилиям, учебе и милости Божией, посему реагент – моя собственность по праву. А раз так, силой его отнять может только разбойник, над собой не признающий никакого закона. В противном случае распоряжаться им я могу как угодно. Я так понимаю, ныне моя собственность – в руках тех, кто доставил меня сюда, не особо-то и церемонясь… даже бесцеремоннее, чем их величества могут себе вообразить. Надеюсь, мне дадут возможность проводить эксперименты свободно… Однако здесь и сейчас стоит объявить: я не намерен что-либо делать под принуждением. А если меня все же принудят – высокородные господа экспериментаторы едва ли получат плоды моих трудов!

Никто не ожидал подобного отпора. Его слова укрепили убеждение их величества в том, что стоящий перед ними человек – лишь шарлатан, но в противовес этому из его сумки на табурет было высыпано внушительное количество золота, чью подлинность утверждала экспертиза вардейна Гаека.

Тут в разговор вмешалась королева Мария Терезия. Изобразив на лице благосклонное расположение к гостю, она предложила Зефельду отречься от своих тайн в пользу короны, за что довольно изящными намеками пообещала щедрую благодарность дома Габсбургов. Зефельд в ответ на ее слова заявил, что первым условием их возможного сотрудничества станет не что иное, как его полное и немедленное освобождение; заявил столь невозмутимо и прямо, что немедля встретил отпор своенравной королевы. В другой ситуации ее весьма справедливая натура, несомненно, верно поняла бы сказанное, но сейчас – не увидела в его требовании ничего, кроме умышленного оскорбления королевской чести.

После короткой словесной перепалки с алхимиком, во время которой Зефельд явил себя страшным упрямцем, она приказала взять его под арест. При этом отобранное у адепта золото в силу королевского полновластия – и в нарушение и без того ущемленных прав арестованного – было передано в королевскую казну. Король Франц, в свою очередь, в тот же день направился в лабораторию с костяной шкатулкой адепта, чтобы его подданные – команда придворных алхимиков во главе с тайным советником Иолифьевым – выведали поскорее все его секреты.

К концу дня король Франц раздраженно доложил измученной ожиданием супруге, как советник, в точности следуя тому, что рассказывал Фридрих, серебряной ложечкой самого короля смешивал тяжелый, как свинец, порошок с воском и добавлял полученную смесь в расплавленное олово, но оно лишь слегка вспенилось после этого – иного не произошло. Тогда король, вне себя от ярости, лично зачерпнул ложечкой большее количество порошка и бросил его в тигель. Раздался взрыв, и олово стало черным точно смоль. У него же, столь усердного почитателя алхимии, до сих пор сердце трепетало где-то в пятках, ибо остатки раскаленного металла брызнули советнику в лицо и сожгли его напрочь, отчего бедолага Иолифьев скоропостижно скончался.

Несомненно, королевские алхимики напортачили так же, как в свое время – пытливые дочери банщика.

Гнев королевы не ведал пределов. Описанные обстоятельства мешали ей верить, что Зефельд просто лжет. С мужем они сошлись на том, что алхимик не просто так отказался от участия в опыте – и провал, постигший короля в лаборатории, связан с незнанием всей процедуры, доступной лишь ее первооткрывателю. Действенность реагента была доказана, хоть и в обратном направлении: олово изменило свои характеристики; но как же добиться благоприятного исхода реакции? Не оставалось ничего иного, кроме как на время усмирить гордыню – и снова вызвать Зефельда к тайной комиссии для повторного обсуждения всей проблемы.

Но Зефельд оказался несгибаем. Он продолжал повторять, что не намерен давать здесь никаких обещаний, пока ему не предоставят безоговорочную свободу воли и действий. Но на сей акт высочайшей милости королева была готова тем меньше, чем дольше тянулись переговоры. Слишком много грубостей и угроз прозвучало; вероломство и даже жестокость хлестнули через край в намерении лишить алхимика тайны – так что совесть ее величества подсказывала: даже от освобожденного Зефельда, измордованного игрой в кошки-мышки, наивно будет ждать расположения.

Таким образом, нечистая совесть тирании закрыла единственный путь к пониманию, коим Зефельд был склонен следовать. Ко всему примешался гнев Марии Терезии – и второй допрос закончился жестокой угрозой пыток в случае, если секрет реагента не будет подробно изложен. Смерть советника Иолифьева также пообещали приравнять к умышленному убийству – то есть дело запахло виселицей.

Сей недостойной силовой манипуляции и попранию справедливости Зефельд мудро противопоставил мужество духа. Тактика Гаугвица, изначально нацеленная на устрашение, дала сбой. От угроз надлежало давно уже перейти к действию – иначе дипломатия графа и недовольство королевы приведут к болезненному банкротству монаршего высокомерия.

Сначала Зефельда за неподобающее поведение перед его королевским величеством подвергли порке. Следующим шагом должны были стать пытки – но до них не дошло.

Недостойное поведение правящей верхушки вскорости получило широкую огласку при дворе. Вскоре вся Вена говорила о деле – и о рецидиве средневекового варварства, в коем стали обвинять имперскую власть. Гаугвиц, и без того мало кем уважаемый, теперь стал объектом самых чудовищных нападок. Грозил разразиться скандал, и его позиция у власти пошатнулась.

Добрый и мудрый король Франц, с самого начала крайне несогласный с политикой всяческого стращания подданных и пытавшийся при всяком удобном случае напомнить супруге мораль мудрой басенки об убиенной курочке, так и не снесшей ни одного золотого яйца[91], теперь сожалел обо всем учиненном еще больше. Да и Мария Терезия тоже вскоре осознала: промахи уязвленной гордости все-таки сбили ее со светлого пути просвещенного деспотизма.

Пытки, грозящие Зефельду, было велено отставить – но так не осталось и призрачного шанса сломить стойкого алхимика. Его освобождение после стольких проявлений наглого самовластия также оказалось невозможным. Не оставалось иного выхода, кроме как томить его тюремным содержанием – до тех пор, пока не устанет.

Чтобы отвести скандал подальше от Вены, Мария Терезия перевела узника в крепость Темешвар в Венгрии. Там же имелась лаборатория со всем необходимым. В приказе насчет узника говорилось, что там он должен добыть золото для императрицы – или кончить жизнь в четырех стенах.

В крепости Темешвар Зефельд провел два года.

Командиром там был генерал фон Энгельсхофен – старый военный с большим опытом и порядочный человек. Старик одинаково уважал ученых и неученых – то есть совсем не уважал их до тех пор, пока они не носили королевскую мантию. Кроме того, он ненавидел шарлатанов, странствующих мошенников и алхимиков и на основании всего, что слышал о них в своей жизни, полагал, что все они – дети дьявола. А в дьявола генерал верил так же, как в Бога – и свой меч.

Так он получил загадочного каторжника, которому предшествовала репутация особо неохотного и упрямого адепта. Своей благой целью комендант поставил подавить волю и мужество сего адского исчадия.

С этой яростной уверенностью, как только перед ним оказался задержанный, полный решимости как можно скорее достичь намеченной цели, он зачитал ему то, что называл своими инструкциями: «По приказанию Его Императорского Величества всеми правдами и неправдами заставить преступника признаться в своих тайнах, чтобы он, представитель Его Императорского Величества, мог безоговорочно сообщить о его деятельности».

Но первое же столкновение старого коменданта крепости с потрепанным Зефельдом произошло совсем не так, как предполагал генерал. Старый вояка, вопреки всем оговоркам, осознал, что узник – честный, порядочный и храбрый малый; его не в чем упрекнуть, кроме как в обладании знанием, недоступном другим. Даже с этим знанием пребывал тот человек в печали и оставался до неприличия скромен: безо всяких гордости и тщеславия заявлял он, что его наука скорее бремя, нежели дар небес. Фон Энгельсхофен ухищрялся и так и этак, лишь бы вывести Зефельда на какой-нибудь неправедный искус, – и неизменно обретал в нем достойного беспорочника, схваченного почем зря. Проявление деспотии в его лице мнилось генералу темным пятном на репутации просвещенной государыни, каковой вояка представлял себе Марию Терезию.

Все больше нравилось генералу общаться со своим арестантом, и все чаще он искал иных, помимо продиктованных уставом, поводов для встречи с ним; и все невыносимее делалось для него скрывать проницательные заключения о сложившихся вокруг Зефельда обстоятельствах. Наконец он решился на искренний разговор со своим пленником, словно тот был его старым добрым другом. Он сказал поболе, чем позволяли его полномочия и положение, отвергая все, что могло бы извинить венский двор, сваливая вину на интригана Гаугвица, шельму в королевском окружении. Он вновь и вновь, как любящий отец, просил Зефельда подумать о себе и своей жизни, а не об общем благе, и подчиниться воле королевы. Зефельд, в свою очередь, был полон благодарности генералу, словно тот был его отцом и защитником. Он держался спокойно и степенно и рассказал, что обнародование знаний, доступных ему, приведет к ужасным последствиям. Если стремление к нему продиктовано алчностью и корыстолюбием, даже если эти алчность и корыстолюбие исходят от монаршей семьи, иного ждать попросту не приходится.

Генерал, в свое время вкусивший финансовых трудностей венской жизни сполна, не нашелся, чем возразить Зефельду. Поиски легкого богатства казались ему греховным делом сродни ростовщичеству. Вдвойне странным и диким выглядело в его глазах, что на сей раз это самое злато из воздуха ищет не кто-то, а королевский дом. Итогом многочисленных бесед, проведенных с Зефельдом, стало то, что храбрый генерал фон Энгельсхофен решил представить свой личный отчет по «делу алхимика» в Вене, попросив аудиенции у Марии Терезии. Одного упоминания о предмете обсуждения хватило, чтобы запрос одобрили; он поехал в Вену и представил свой доклад перед государыней и ее мужем с такими энергией и искренностью, что, хотя и не сразу заслужив одобрение Марии Терезии, сходу завоевал расположение короля Франца. Некоторый конфуз все еще предстояло преодолеть в душах правителей, но и этого добился великолепный Энгельсхофен.

Вскоре под давлением Франца Мария Терезия издала указ, согласно которому нужно было простить химика Зефельда, честного фабриканта красок, за отказ от сотрудничества с королевским домом (раз уж отсутствие злого умысла в его поведении налицо), немедленно освободить его из крепости Темишвар и сопроводить в Вену с благонадежным почетным караулом для торжественной аудиенции у монаршей четы. Также следовало направить в Венгрию для сопровождения вышеуказанного Зефельда из Темишвара в Вену уважаемого господина Эренготта Фридриха из Родау. Их королевские величества, в свою очередь, с особой благосклонностью к возвращенному в Вену вышеуказанному Зефельду, обещают предоставить ему личную, превосходно оснащенную химическую лабораторию под полное распоряжение и берут на себя все расходы по ее содержанию. В этой лаборатории может он работать сколько и как угодно, свободный от чужих желаний и мнений. Свобода будет возвращена господину Зефельду с единственной оговоркой: не покидать Австрию. Ввиду важности, почтенности и ценности персоны химика, он будет снабжен охраной в лице двух господ, денно и нощно обязанных защищать господина Зефельда от любых угроз.

Получив этот указ, генерал фон Энгельсхофен направился обратно в Темишвар вместе с вызванным из Родау Фридрихом, коего лично сопроводил в Вену граф Гаугвиц.

Между тем в самом Темишваре условия заточения Зефельда усилиями генерала были устроены так комфортно, как только возможно. Ему разрешали покидать крепость вместе с приставленным надзорным и прогуливаться в городе – где он вскорости свел знакомство с одним венгерским вельможей, нередко гостившим в Вене по делам. Именно его Зефельд и попросил нанести не вызывающий подозрений визит в Родау, в дом Фридриха.

Когда алхимик прибыл в Вену, ему оказали теплейший прием. Король Франц лично сопроводил его в лабораторию, выделенную новому монаршему любимцу. С милостивого согласия супруги Франц избегал всякой попытки давить на гостя и теперь старался своим расположением добиться того, что не удалось взять силой.

Зефельд, в свою очередь, тоже выказал королевской чете почтение и расположение. Первым делом он пообещал посвятить в тайны производства красок направленных к нему королевских лаборантов, что всяко пойдет на пользу государственной монополии, – а сам он, дескать, будет довольствоваться тем, что казна обогащается с помощью его изобретений. Затем, как и было задумано, под влиянием составившего ему в дороге компанию Эренготта Фридриха из Родау Зефельд решил, что на фоне пережитых тягот он доверится обещаниям, данным королевским двором в отношении его златокузничества, и будет служить верой и правдой государству.

Таким образом, дело пошло на примирение.

Спустя несколько дней пребывания в замке Зефельду представили его личную охрану. Оба этих господина были офицерами королевской стражи из узкого круга доверенных лиц самого короля. Свои обязанности они исполняли настолько изящно, ненавязчиво и кротко, что даже сам алхимик едва ли заподозрил бы в этих воспитанных честных господах надзор сродни тюремному караулу. Примечательно, что поручить Зефельда этим двум господам, не раз оправдавшим доверие своих покровителей, проверенным во многих битвах, войнах и тайных операциях, предложила мужу именно Мария Терезия. Эти офицеры принадлежали к старейшим и благороднейшим родам Австрии и являлись очень богатыми молодыми людьми, сделавшими блестящую карьеру при дворе.

Зефельд принял их в своей лаборатории со всей любезностью. Он поблагодарил их за искренний – или хотя бы умело сыгранный – интерес к его науке и продемонстрировал им несколько занятных опытов. При некоторых таких «представлениях» присутствовал лично король, а когда химик пообещал получить из ртути серебро, в его лабораторию спустилась уже сама Мария Терезия. Эту встречу королева изящно подвела под повод возвратиться к разговору на до сих пор не дающую ей покоя тему.

По оказии между императрицей и адептом состоялся долгий и серьезный разговор. Мария Терезия настаивала, хотя и любезно, чтобы Зефельд назначил день, когда докажет-таки свое искусство превращения олова в золото в присутствии их величеств. Императрица с большим достоинством опровергла моральные и религиозные возражения и пообещала Зефельду, что никогда не согласится на злоупотребление его искусством, – сподобившись даже пожать ему руку. Зефельд, не колеблясь даже, назначил не самую отдаленную дату для исполнения ее желания, но попросил при этом позволить ему свободно покинуть Вену и добыть еще ряд ингредиентов, обусловливающих успех опыта. Более всего подходила ему богатая рудами Богемия – там он надеялся разжиться сразу всем потребным материалом. Королева пристально посмотрела в глаза алхимика, нашла его взгляд таким же, как и всегда – предельно открытым и честным, – и дала добро.

В тот же день она собственноручно написала новые, еще более жесткие инструкции Зефельду и двум его покровителям. Она лично передала их джентльменам – и сочла себя застрахованной от любых непредвиденных обстоятельств.

Через несколько дней Зефельд покинул Вену на лошади и в сопровождении своего почетного караула двинулся в сторону Богемии. Отъезд из столицы прошел весело – как на экскурсию. Зефельд, совершенно безоружный, добродушно шутил, говоря с двумя своими рыцарями, за чьими спинами болтались карабины, – можно было даже подумать, будто это не гвардейцы, а разбойники, едущие разорять богемские мирные кущи.

Часовой у ворот Вены был последним человеком, видевшим их всех в Австрии.

Зефельд и спутники так и не вернулись, и никакому расследованию, даже изощренной и энергичной шпионской сети, простиравшейся по всей Европе и руководимой персонально графом Гаугвицем, не удалось узнать что-либо о пропавшем.

В то время как Зефельд испытывал все преимущества королевского расположения при дворе, в обители банщика Эренготта Фридриха из Родау не происходило абсолютно ничего примечательного. Мария держалась весьма замкнуто после посещения венгерского барона, не появлялась в компании старых подруг и не показывалась соседям. Она вернулась к своим домашним заботам и дни напролет усердно проводила за шитьем наволочек из белого льна. С каждой почтовой каретой в торговый дом нового делового партнера отца в Меце[92] ехала и огромная посылка с плодами ее трудов на продажу. Вскоре в «Цум Гольденен Хирш» узнали от самого Фридриха, что этот торговый дом принадлежит дальним родственникам покойной супруги. Его овдовевшая владелица собралась передать все дела сыну, недавно вернувшемуся из заграничного путешествия. Вскоре к этим вестям добавилась еще одна: эта родственница попросила прислать Марию в помощь с устроением дел, так что скоро дочь банщика ждал переезд в Мец. Господин Фридрих, рассказывая обо всем этом в «Цум Гольденен Хирш», довольно усмехнулся и добавил, что кузену не помешала бы прилежная жена – на сей счет в письмах из Франции тоже есть определенные намеки. Затем, несколько дней спустя после побега Зефельда, Мария незаметно для всех покинула город. Родня из Меца – вдова и ее сын – немедленно вызвала ее.

В вечер своего отъезда она выкопала в саду старый куст гвоздики – растения, также именуемого в народе «пламенным сердцем». Из корневища Мария достала шкатулку цвета слоновой кости и, спрятав ее в вырез, осторожно возвратила куст на место – лишь срезав на память одну маленькую цветущую веточку.

На третий день после подозрительного исчезновения Зефельда и его конвоя в Родау прибыла группа солдат, на сей раз – во главе с экспертом-комиссаром полиции, рыскавшим по дому банщика, точно охотничья собака. Но он ничего не нашел, кроме нескольких писем из Меца, только подтверждавших показания господина Эренготта. Даже несчастный куст, чем-то уж очень привлекший его внимание, был безжалостно выкорчеван. Спросив о том, откуда под корнями некие «полости», комиссар удостоился недоуменных взглядов со стороны хозяина дома и его младшей дочери.

– Надо думать, крот потрудился, ваше благородие! – в один голос ответили они.

Так комиссия отбыла из Родау, не продвинувшись в следствии ни на йоту.

Но в маленьком курортном городке все же произошло нечто особенное. Однажды в Родау объявился известный камералист[93] и минералог Иоганн Генрих Готлиб фон Юсти, по поручению короля Франца – в ту пору как раз ставшего профессором естественных наук в венском Терезиануме[94]. Фон Юсти сообщал всем, что намерен изучить все обстоятельства и особенности деятельности Зефельда. руководствуясь сугубо научным, а не следственным или финансовым интересом.

– Говорите со мной открыто, – заверял он и Эренготта, и Терезу, и всех, кто изъявлял желание с ним пообщаться. – Никаких дурных последствий это не повлечет – ни для вас, ни уж тем более для господина Зефельда, где бы он сейчас ни был.

Профессор фон Юсти провел много времени в бывшей лаборатории Зефельда. Свои наблюдения он суммировал во втором томе «Химических сочинений». Среди небогатого наследия Зефельда он обнаружил серный камень, содержащий двенадцать фунтов меди. Сей препарат королевская семья приняла за один из основных элементов тайного реагента исчезнувшего алхимика. Ученый справедливо усомнился в предположении и склонился к мнению, что голубые крапинки минерала, равно как и высушенные травы в углу комнаты, годились лишь для отвода глаз и оправдания легенды о «фабриканте красок». В следующем отрывке своего труда Юсти ссылается на случай Зефельда: «Не отрицаю, что производство золота путем трансмутации неблагородных металлов – предмет бесчисленных подлогов и мошеннических актов. Но если где-то и есть достоверное, недвусмысленное свидетельство в его пользу – то именно здесь. Тому, кто стал бы отрицать, что время от времени являлись ученые, раскрывавшие тайну процесса делания золота, с руки подвергнуть сомнению и всю историю рода человеческого заодно».

В остальном профессор фон Юсти покинул Родау, не придя к какому-либо итоговому выводу. Некоторое время спустя он занял пост директора полиции в Геттингене; там же – читал лекции о политэкономии для городского университета.

Это был последний раз, когда дом Фридриха из Родау был потревожен последствиями пребывания в нем Зефельда. Вскоре Тереза уехала вслед за сестрой во Францию. Несколько лет спустя и сам господин Фридрих продал все свое имущество и подался на запад. Довольно скоро жители Родау забыли о Фридрихе, его дочерях и их странном госте Зефельде.

А еще какое-то время спустя сын владельца «Цум Гольденен Хирш», тот самый юнец-задира, оказался проездом в парижском Меце. Пробудившаяся поздно совесть толкнула его на поиски Марии, к тому времени уже прослывшей зажиточной хозяйкой торгового дома. Он хотел попросить у нее прощения за дерзости, наговоренные в ту пору, – но в городе он, как ни старался, не нашел ни торгового дома, ни человека с фамилией, которой, по словам Эренготта Фридриха, обзавелась его дочь после замужества.

Примерно в 1750 году во франконской аптеке в Галле появился юноша-подмастерье по имени Ройссинг. В часы досуга он занимался тем, что совершенствовал теоретические и практические познания в химии и рецензировал сочинения алхимиков. Его энтузиазм по поводу искусства трансмутаций был хорошо известен в Галле. Однажды случилось так, что в аптеку зашел иностранец и, приобретая химикаты, заговорил с Ройссингом о химии. Он обнаружил, что молодой человек обладает удивительными познаниями, что не преминул отметить. Незнакомец рассказал, что остановился в гостинице «Цум Блаун Хирш»[95] и что он сам – весьма ученый человек, особенно в вопросах, касающихся химической науки. С того дня незнакомец частенько заглядывал в аптеку, и вскоре Ройссинг подметил, что причиной этих посещений является скорее он сам, нежели аптечный ассортимент.

Одним воскресным днем юноша был сильно увлечен чтением старой книги, где речь шла о превращении ртути в серебро, – потому-то он и не услышал звон колокольчика над дверью и не отметил приход незнакомца. Воспользовавшись тем, что его не замечают, тот встал за спиной аптекаря и заглянул через плечо в его книгу. Ройссинг испуганно подскочил на месте.

– Извините, – стал оправдываться он, тыча пальцем в разворот. – Зачитался вот. Здесь все так мудрено и путано изложено, что хоть трижды голову ломай – ничего не освоишь. Почему эти алхимики так любят иносказания? С тем же успехом могли б и вовсе ничего не писать…

Незнакомец рассмеялся. Взяв у юноши книгу, он задумчиво пробежал по строчкам взглядом, затем отложил фолиант и произнес:

– Знаете, юноша, прекраснодушные авторы сего труда столь бесхитростны! Многое из того, о чем здесь сказано без утайки, ныне – тема почти что запретная. Увы, за подобную откровенность платится дорогая цена: труд мудрецов больше не ценится, а читатель хочет схватывать все на лету, поглощать в бережно разжеванном виде…

– Я больше никогда не произнесу ни одного плохого слова в адрес авторов всех этих трудов, – заявил Ройссинг, – если кто-нибудь сведущий сподобится объяснить мне смысл их писанины.

– А знаете, это ведь можно устроить, – оживился посетитель. – Забегайте как-нибудь ко мне в гости. Обсудим все вопросы в обстановке чуть более спокойной и подобающей: не в общественном же месте, право слово, говорить о таком!

В то же воскресенье Ройссинг отыскал незнакомца, к тому времени уже переехавшего из «Цум Блаун Хирш» в скромную комнату заточника Вагнера с Клаусштрассе. Он застал его в окружении реторт и тиглей, наполненных жидкой массой алого цвета. Обменявшись с гостем приветствиями, незнакомец достал из внутреннего кармана пиджака небольшую костяную шкатулку и бережно передал ее Ройссингу.

– Какая тяжелая! – удивился тот. – А с виду – такая маленькая.

– Возможно, позднее, мой юный друг, вы будете рассказывать, какая великая честь вам выпала – держать подобное сокровище в руках! Внутри – кристаллический реагент, с которым я провел несколько экспериментов. Но это место – не лучшее для проведения сложных опытов. У вас в аптеке есть лаборатория со всеми необходимыми инструментами – не могли бы вы оказать мне услугу и испробовать этот порошок?..

Он приподнял крышку шкатулки – и действительно, внутри оказалось нечто вроде тускло-серой пудры. При помощи маленькой, размером с мочку уха, ложечки – от силы в треть нормальной чайной ложки – аптечный покупатель зачерпнул реагент. На возражение Ройссинга, что порошка, мол, слишком мало для проведения эксперимента, он ответил, что на самом деле его даже много, после чего опорожнил ложку на кусочек вощеной бумаги, который тут же скатал в шарик.

– Вот это вот, – торжественно заявил он, передавая комок изумленному Ройссингу, – попробуйте добавить в расплавленное олово. Потом остудите результат. Буду рад узнать, что у вас получится.

К этой теме они больше не возвращались, заведя непринужденную беседу о тяготах герметического искусства, об истине и обмане в трудах древних алхимиков, о возможности получения преображающего эликсира. Ройссинг, всегда жаждущий знаний, с энтузиазмом слушал объяснения мудрого товарища, в ком необычайная проницательность и добрый нрав сочетались с бездной знаний по самым разным природным проблемам. Так незаметно подкралась темнота, и пришлось зажечь в комнате свечи. Когда Ройссинг, вдоволь обсудив иные чудеса природы, вернулся к своим сомнениям и возражениям по поводу возможности найти или изготовить так называемый философский камень, незнакомец внезапно положил руку юноше на плечо и прервал его, улыбаясь, странным вопросом:

– Как считаете, сколько мне лет?

Ройссинг придирчиво оглядел его – мужчину со смугловатым лицом, каштановыми вьющимися волосами и ухоженной бородой.

– Трудно сказать, – наконец сообщил он. – На вид вам – ну, где-то между тридцатью и сорока. Но стоит к вам приглядеться, так уже и сомнения берут… Забавно, но выглядите вы как пожилой человек в сравнительно молодом теле!

Отвернувшись и выйдя из круга тусклого света, насылаемого свечами, посетитель аптеки изрек с загадочным смешком:

– Очень точно сказано. Знаете, с тех пор, как мне исполнился век, я перестал считать года. Оно мне больше ни к чему, право слово…

Ройссинг озадаченно почесал в затылке, прикидывая, подшучивает ли над ним этот тип или взаправду обезумел. Незнакомец тем временем продолжил:

– Вы, я смотрю, не знаете, что и думать? Согласен, принять на веру мои слова так же сложно, как и поверить в существование философского камня. Взгляните-ка еще раз на эту шкатулку. Серый порошок, содержащийся в ней, способен не только превращать дешевые металлы в благородные – он может также обратить бренную материю тела в очищенную и, подобно золоту, неподвластную времени. Гораздо более ценное свойство, не находите? Его жаждут многие… и многие же – отреклись от чести, принципов, доброго имени ради чего-то подобного. Знайте же, что здесь, в Галле, меня задерживают по делам, касающимся двух моих молодых друзей. Они отказались от огромных богатств и великолепия сильных мира сего ради участия в создании эликсира, и их трансформация произошла в скрытом месте на Востоке. Это преображение не столько внешнее, сколько внутреннее – трансмутация крови и души, – поэтому те, кто участвует в нем, преодолевают смерть, как если бы они умерли в этот момент и окунулись в благие воды Вечности. – Незнакомец, произнося эти слова, будто обрел огромный рост. Дружелюбно поклонившись молодому человеку, он продолжил куда менее серьезным тоном: – Ну вот, предмет, существование которого вы усердно отрицаете, – он у вас, в ваших руках. Сделайте то, что я вам сказал, не забудьте добавить воска в олово – и тогда, может быть, создадите нечто такое, чему не сразу поверят ваши глаза. Доброй ночи!

С этими словами он проводил гостя к выходу, и дверь захлопнулась за спиной юноши. Ройссинг, все еще под впечатлением от услышанного, поспешил к себе, немедля развел огонь в лабораторной печи, расплавил около трех лотов олова и бросил шарик в бурлящий металл. Олово вспенилось и стало багровым, а огонь под тиглем заплясал всеми цветами радуги. Спустя четверть часа вспышки прекратились, и остывший металл приобрел золотой оттенок.

Ройссинг придвинул тигель к свету – и понял: перед ним – три лота золота чистейшей пробы. Рассмотрев полученный слиток внимательнее, он обнаружил на его поверхности рубиновые звездчатые вкрапления. На царапину, сделанную на пробном участке металла, азотистая кислота не повлияла, но след был удален царской водкой, подтвердив гипотезу Ройссинга о том, что это было не окрашенное серебро, а чистое золото.

Не теряя времени, юноша бросился обратно, на Клаусштрассе, чтобы известить незнакомца о результатах опыта. Но дом уже был погружен в темноту, и никто не открывал на его стук. А на следующее утро, в более уместный для посещений час, в доме заточника Вагнера он обнаружил комнату своего чудаковатого знакомого пустой, но не запертой. Все реторты и колбы были разбиты, а сам адепт покинул дом, оставив на столе условленную плату и не попрощавшись с хозяином. Вагнер рассказал Ройссингу, что видел постояльца около часа назад – и ему показалось, что тот отправился на самую обычную прогулку.

Никто в Галле не знал имени странника, и Ройссинг, лишь печально покачав головой, вынужден был вернуться в аптеку. В тот же день он отнес результат своего ночного опыта ювелиру Леммериху с Гранд-Ульрихштрассе. Ювелир назначил золоту высшую пробу и выкупил его у юноши за тридцать шесть талеров – хитро подмигнув и посоветовав скорее возвращаться, если вдруг вновь появятся подобные товары. Он с огромным волнением и радостью осматривал каждое красное вкрапление на лежавшем перед ним слитке. У него уже был опыт работы с подобным золотом: ему не впервые несли слитки с характерными «алыми звездами» на продажу. Абсолютный дилетант в литье, Леммерих все же знал – то ли с чьей-то подсказки, то ли где-то случайно выведав, – что при переплавке такого металла с серебром получается еще большее количество золота прежней пробы.

Завершив годы ученичества в Галле, Ройссинг самостоятельно открыл аптеку и выдал свою дочь замуж за известного директора шахт и соляных заводов, доктора фон Лейссера, главу Общества исследований природы. Лейссер пересказал семейную легенду в первом томе своего труда «Вклад в становление естественных исследований», вышедшем в 1774 году. Он не без проницательности отмечает, что тождество способа изготовления золота у Эренготта, в Родау, и в опыте Ройссинга позволяет с уверенностью заявить: диковинный посетитель, встреченный тестем в Галле, почти наверняка являлся тем бежавшим из Вены алхимиком – господином Зефельдом.

Хмурым зимним утром 1603 года в Страсбурге ювелир Гюстенхевер сидел у окна мастерской, склонившись над изящной работой, и вдруг вздрогнул от громкого трезвона колокольчика. Напротив него, в темном, отороченном мехом пальто, незнакомый ему покупатель суетливо оглядывался в поисках всевозможных колец и драгоценностей. Из представленных товаров один ему нравился больше, другой – меньше. Кое-что он выбрал и отложил в сторону – и в разгар этой деятельности сразу же завел разговор с ювелиром о ценности, значении и магической силе камней и металлов. Гюстенхевер, хорошо знакомый с такого рода знаниями – как и многие коллеги-эксперты того времени, – порадовался, что гость ему попался настолько образованный и, судя по косвенным намекам, сведущий даже в тех прикладных областях, что считаются заповедными, тайными. Потому-то он и вступил охотно в беседу. Наконец гость как бы мимоходом заметил, что ему не терпится найти для съема на короткое время тихую и уединенную мастерскую, где он имел бы возможность изготовить химическое средство; не располагал ли Гюстенхевер таким помещением – и не согласился бы он сдать его гостю?

В дальних покоях у Гюстенхевера взаправду была оборудована малая мастерская – с одним-единственным выходящим во двор окном, отгороженным густолистым каштаном от мира любопытствующих. Даже в зимнее время это дерево, чьи ветви густо укрывал снег, оставалось прекрасным заслоном.

Прельщенный щедрой оплатой, Гюстенхевер, недолго думая, согласился сдать гостю свою лабораторию на восемь дней. Он поставил лишь одно условие: чтобы тот, явно много сведущий в вопросах, касающихся определенных сплавов, поделился своими знаниями. На это незнакомец пообещал в полной мере удовлетворить любопытство ювелира – и, оставив на столе условленную сумму, в тот же день въехал к Гюстенхеверу. У него при себе почти не было пожитков, и на другие комнаты, даже на спальню, его интерес не распространялся. Только мастерская его и интересовала.

Восемь дней странный гость Гюстенхевера не показывался оттуда. Его скромный обед хозяин любезно оставлял у двери. Девятый же день незнакомец провел в комнате ювелира за оживленной беседой. На прощание он подарил Гюстенхеверу флакончик с эликсиром – итогом своих недельных работ. Также он назвал свое имя – Александр Сетон. Он говорил по-немецки с сильным чужеземным акцентом, указывающим на англичанина; позднее он отметил, что среди адептов известен под другим титулом, – и, так как в доме ювелира ему был оказан радушный прием, он считает Гюстенхевера своим другом и учеником, а посему доверяет ему этот титул, озвучиваемый лишь в узком кругу: Космополит. Будучи в Азии, он усердно изучал магические практики Востока – и лишь несколько недель назад ступил на европейскую землю снова, добравшись до Нидерландов. По любезности ювелира он смог закончить задуманный труд в столь необходимом уединении, а именно – сотворить эликсир алхимической трансмутации. Теперь Гюстенхевер волен использовать подаренный образец по своему усмотрению; главное – не сомневаться в его чудесном действии.

С этими словами шотландец встал и в сумерках покинул дом Гюстенхевера – так же внезапно, как и появился в нем. Гюстенхевер, совершенно сбитый с толку необычайными событиями нескольких последних дней, осмотрел маленький флакон с пурпурным зельем, оставленный ему Сетоном. К подарку прилагалась маленькая инструкция на пергаментном листе, где Сетон подробно описал, как использовать драгоценный реагент.

Хотя Гюстенхевер и счел подарок шотландца злой шуткой над бедным доверчивым ювелиром, он все же отправился в свою лабораторию и попытался провести эксперимент, описанный на пергаменте, в точности следуя инструкциям Сетона. Одна капля эликсира, добавленная в расплавленное серебро, окрасила металл в характерный цвет; превзойдя все самые смелые ожидания, опыт дал Гюстенхеверу золото высшей пробы.

Воистину, королевский дар!

Ювелир тотчас принялся за расчеты: используя все содержимое флакона, он сумел бы преобразовать в золото более тридцати фунтов серебра. Но славный дар не принес золотых дел мастеру счастья. Будучи человеком вполне состоятельным, он соблазнился не столько богатством, благодаря шотландцу беспечно брошенным к его ногам, сколько честолюбием адепта и головокружительными фантазиями, которым он предавался, вспоминая, что Сетон вроде как соизволил посвятить его в алхимики.

Глупая гордость и глупая же радость побудили его в скором времени сообщить о поставленном эксперименте и собственной избранности нескольким лицам, имеющим вес в городском совете и общественных кругах Страсбурга. Он демонстрировал им небывалые свойства эликсира и наслаждался их удивлением и завистью. Вскоре о его посвященности прознал весь город. К сожалению, Гюстенхевер забыл, что один мудрец как-то отметил в своем труде: «Более всего остерегаться стоит придворных кругов и тщательным образом оберегать от них свое искусство». Он радовался неискренним восторгам всех, кто, располагая к себе наивного ювелира титулами и обходительностью, распускал о нем дурной слух. Высшей удачей Гюстенхевер счел приглашение в Прагу на прием у короля Рудольфа[96], заполученное при содействии одного чрезвычайно влиятельного господина. Злосчастное тщеславие заставило его в помпезном порыве покинуть Страсбург: он был уверен, что не вернется в сделавшийся бесперспективным в его глазах городок. В Праге ювелира встречал Рудольф Второй собственной персоной, много наслышанный о знатоке «преображающего искусства». Правителя всегда беспокоило, что кто-нибудь научится добывать золото из той же простой меди, вот он и торопился любого названного алхимика, чье имя по тем или иным причинам часто обсуждалось придворными, вызвать к себе на поклон. Смерив гостя взором суровым и властным, выдающим завзятого тирана, Рудольф приказал ему тут же, на глазах у всего двора, сделать неблагородный металл благородным. И если за интересом монарха стояла простая опаска за незыблемость власти над экономикой, то поведение Гюстенхевера можно объяснить лишь безумным порывом гордыни.

Итак, Рудольф призвал ювелира продемонстрировать то, с чем он к нему прибыл. Ради этого тому пришлось истратить практически весь остаток эликсира во флаконе. Но успех не заставил себя ждать: в тигле покоилось самое настоящее золото. В глазах монарха сиял азартный огонь – и придворные, наблюдавшие за ним, знали, что в мыслях он уже владеет секретом чудесного реагента. Как только Гюстенхеверу был задан вопрос, к какому сроку он сможет подготовить крупную партию преобразователя, наступила печальная развязка.

Успев раскаяться в самонадеянности, ювелир признался властителю, что не знаком с техникой создания реагента и располагает только тем, что принес на показ. Поджав губы, Рудольф объявил, что подобные отговорки его порядком утомили.

– Если выдашь состав, – добавил он, – то, клянусь, тебе больше не придется прозябать в захолустье, откуда ты ко мне прибыл. – «Странные дела, – рассудил про себя монарх, – он даже не попытался озолотить себя самого втайне и выбиться в люди. Зато болтать был очень уж горазд – не шарлатан ли, ищущий скорой славы, передо мной?»

Пав в ноги монарху, ювелир снова попытался объяснить, что не способен исполнить его желание; и тогда милость Рудольфа сменилась на гнев. Он не верил Гюстенхеверу. Пока он удалялся прочь из лаборатории, расправив плечи, несчастный охотник за известностью катался по полу, объятый отчаянием. Стража отволокла его в промозглый, сырой подпол, где располагалась одна из королевских алхимических лабораторий, и ясно дала понять, что, если королевский приказ не будет выполнен, о свободе ему, Гюстенхеверу, лучше забыть.

Надо думать, уже ясно, чем все это кончилось. Спустя несколько лет ювелир умер в заточении, презренный и всеми забытый.

Весть о печальной участи этого тщеславного человека не сразу дошла до повинного в злоключениях Гюстенхевера Космополита, в миру – шотландца Александра Сетона. Все эти годы с ним сталкивались по всей Германии – и, подобно тому, как он возник однажды на пороге ювелира, так же приходил он и к другим содержателям химических лабораторий; изготавливал реагент – и исчезал так, будто и вовсе не являлся.

В 1605 году он почтил своим присутствием саксонские земли – в Кроссен-на-Одере его пригласил курфюрст Кристиан Второй, тоже охочий до его тайны. Не желая подвергать жизнь опасности, наученный горьким опытом алхимик вместо себя выслал какого-то подкупленного оборванца, чтобы тот при помощи отмеренного для опыта количества реагента продемонстрировал властителю превращение куска свинца в золотой слиток.

Для Кристиана успех опыта означал легитимность притязаний переиграть Рудольфа на его же поле; он сразу понял, почему алхимик действует с такой осторожностью, и в его голове родился поистине уникальный план – право, ни один незначительный для всеобщей истории тиран вроде него доселе ничего подобного не предпринимал. Приманкой для гостя стала якобы проводящаяся при дворе «научная конференция», посвященная перспективам и путям дальнейшего развития алхимии. В это же время гонцы, посланные курфюрстом, спешно раструбили приказ о закрытии границ княжества. Так и началась охота на Сетона, меняющего пристанище чуть ли не по разу на дню и исправно отвечающего на письма Кристиана, все как одно – полные гарантий неприкосновенности и нарочито громких клятв.

Осознав наконец, что путь за границы Саксонии ему закрыт, признавший поражение Сетон направился в замок властителя. На подъезде к Дрездену он был встречен конвоем, с нарочитой вежливостью сопроводившим его для начала во вполне приятно обставленный карцер. Однако, едва Сетон заявил, что свободу на секрет реагента не променяет, добрый курфюрст пригрозил ему пытками и заточением в самой ужасной темнице замка, где если и стоит на что-то уповать, то лишь на смерть.

Однако верный клятве, данной каждым адептом, не раскрывать тайны эликсира, если только речь не идет о спасении души, бедный алхимик отрицал, что знает точную формулу. Кристиан, в свой черед, не намеревался отступаться от угроз. Славясь своим великодушием и благородством взглядов, он решил обрушить всю мощь закона на беззащитного человека – если и виновного в чем-то, то лишь в оберегании сакрального знания от невежд.

Гулкие своды крепостных казематов, наверное, еще не знали столь отчаянных воплей, полных боли и страха. Но и под зверскими пытками алхимик держал язык за зубами. Какое-то время спустя Кристиан велел отставить всяческие репрессивные меры. К этому времени Сетон был настолько истерзан, что лишь долгие месяцы лечения могли вернуть ему толику сил. Прекратив пытки, Кристиан, однако, не дал узнику свободы – надеясь, что рано или поздно плен и страдания поставят для упрямца вопрос ребром: или смерть, или смирение с господской волей.

К этому времени в Дрездене объявился один польский шляхтич – Михал Сендзивой. Человек с активной жизненной позицией, франт и знаток химических трюков, снискавших ему любовь придворных сановниц, поляк быстро сблизился и с самим Кристианом Вторым. Опасаясь выдать свое пристрастие к алхимической науке, Сендзивой со свойственным ему красноречием всячески принижал и обличал искусство адептов в публичных выступлениях.

– Да, – говорил он всему двору, – химия способна на многое. Ее законы чудотворны, разнообразию комбинаций химических элементов несть числа. Эффект всех этих реакций порой ошеломляющ… и все-таки, все-таки… химия может многое, но – не все.

Впрочем, все дальнейшие действия поляка будто были призваны разгромить тезис. Так, к изумлению толпы зрителей, он синтезировал белый, напоминающий хлопья снега реагент, при контакте с которым еще живая форель, выловленная для эксперимента, вдруг превратилась в нечто вроде каменного изваяния. Корка, сковавшая все ее тело, растаяла при нагревании воздуха – и рыба, как и прежде гибкая и пластичная, резво скакнула обратно в воду.

Этим и другими экспериментами Сендзивой укрепил расположение к себе курфюрста, и во время бесед со своим новым фаворитом у Кристиана созрел план. Он решил сломить строптивого алхимика с помощью одной хитрой уловки – а для нее как раз и требовалось участие поляка. Стоило властителю посвятить поляка в свой план и поделиться некоторыми опасениями, как Сендзивой выказал неподдельный интерес к делу, полагая выведать секрет шотландца и помочь Кристиану Второму упрочить власть.

Для исполнения плана был издан указ, позволяющий фавориту курфюрста в любое время посещать камеру болезного Сетона. Тюремному надзирателю, давно проникшемуся симпатией к шотландцу, показалось, что жизнь, еле тлеющая в доведенном до немощности теле узника, встрепенулась снова, едва того начал посещать благородный господин-поляк. Со слов охранника, только этот гость и мог пробиться сквозь завесу мрака, окутавшую дух сломленного неволей человека.

Сперва посещения Сендзивоя проходили под пристальным наблюдением. Комендант крепости ответственно исполнял приказ курфюрста, не спуская глаз с поляка и пленника, но вскоре Сетона перевели в другую камеру с секретными смотровыми окошками в стенах, и надзор повадились вести исподтишка – все еще под личным контролем коменданта. Это новое место для встреч не понравилось поляку: привыкший к тесноте и сумраку карцера Сетон, как уверял Сендзивой, настолько растерялся в новой светлой, просторной комнате, что мысли у него спутались, и продуктивная беседа в таких условиях никак не шла. Меж тем курфюрст, регулярно получавший отчет о ходе встреч поляка с Сетоном в новой камере, хотел лишь убедиться, что приложил все усилия к устранению печати с уст шотландца. То затрудняющее обстоятельство, на которое ссылался поляк, особого доверия не вызывало – но, еще раз все хорошенько взвесив, курфюрст и тут дозволил шляхтичу рискованный шаг. Отныне Сендзивой мог даже вывести больного алхимика из каземата и прогуляться с ним по зеленым садам замка. Поляк рассчитывал, что безграничная княжеская милость окажет сильное влияние на душу заключенного, и уверил Кристиана в том, что, если за молчанием шотландца взаправду скрывается сакральное знание, уж в таких-то обстоятельствах узник поделится им.

Курфюрст велел выделить поляку два часа на прогулку с заключенным в крепостных стенах – и чтобы никто не наблюдал за отпущенными, даже не сопровождал их! Его наказ также предполагал, что вокруг крепости выставят гарнизон, обеспечивающий непрестанное наблюдение.

Несмотря на все эти предосторожности, по истечении отведенного срока ни Сетон, ни Михал Сендзивой не вернулись к коменданту крепости. Они оба будто провалились сквозь землю. Поиск не дал результатов: беглецы не оставили ни единой зацепки, а стража в один голос уверяла, что не пропустила бы за крепостную стену и мышь.

Напрасно надеялся курфюрст, что его войско найдет отступников: ни его рыцари, ни его проклятья не настигли беглецов.

Тем временем Михал Сендзивой вез спасенного алхимика к себе на родину в Краков. К несчастью, было уже слишком поздно поправлять здоровье шотландца – через несколько месяцев после их приезда в Польшу Сетон умер. Даже в последние минуты, вопреки всем мольбам спасителя, он не выдал тайну эликсира – однако, умирая, передал Михалу склянку с чудесным веществом. Ее он надежно укрывал, будучи в замке, и забрал из своего тайника перед побегом.

С этим сокровищем, унаследованным от Сетона, Михал Сендзивой отправился из Кракова в Прагу, где прием ему оказал сам король Рудольф. Правитель был поражен, когда при помощи эликсира сам смог осуществить чудесное превращение. За беседами с королем поляк поведал о том, каким чудесным образом ему достался этот эликсир. Он посетовал на то, что люди иной раз не ведают цены тому, чем обладают, – ведь на ярмарке в Кракове он купил склянку у какого-то шарлатана за сущие гроши.

Будучи очень подозрительным человеком по своей природе, король Рудольф, однако, обманулся благородным скептицизмом и непринужденными манерами Михала. Как только поляк вручил ему остаток эликсира, привезенный с собой, он приказал щедро вознаградить его за проделанный путь с таким ценным даром. Может, душу монарха растопила память о судьбе бедного ювелира Гюстенхевера, может, с годами к нему пришли мудрость и умение более тактично обходиться с людьми… но, скорее всего, он счел Сендзивоя поверхностным поклонником алхимии, и уж точно не подлинным создателем эликсира.

Напрасно, однако, игнорируют опыт, высеченный незримыми письменами у ворот во все княжеские дворы: «Лучше господской милости – житие в безвестности». Тщеславные слепцы и пристрастившиеся к лоску и успеху кейфоманы толпятся пред теми вратами – и раз за разом неверно истолковывают остережение, ибо оно, по-видимому, и не предупреждает вовсе, а лишь констатирует тот недостаток ума, толкающий честолюбивых к ложному свету княжеской благодати.

Точно так же перед городом Штутгартом вВюртемберге, надо всей округой, напрасно возвышалась виселица для алхимиков. Не обратил внимания на простертую ею тень и поляк Сендзивой, когда въезжал в город верхом на коне, в сопровождении двух хорошо одетых слуг. Склянка, спрятанная во внутреннем кармане жакета, приятно грела ему сердце. Да, он хоть и поделился с императором Рудольфом, но – лишь частью; остатка вполне хватило бы на то, чтобы удовлетворить сонм претензий Сендзивоя на внимание, высокомерие, веселое житье-бытье. Воспоминания о пражском успехе и о наслаждении, доставленном ложными восторгами двора, не позволяли ему прекратить свои невероятные выступления.

Новая услада, как назло, маячила впереди: герцог Вюртембергский изъявил желание оказать Сендзивою почетный прием. Здесь, равно как и в Праге, новоявленный «алхимик» начал с того, что завоевал сердца публики искусным фокусничаньем. Он вращался в кругах знати, беседовал с самим герцогом; все это доставляло ему несказанное удовольствие. Под гомон и смех напудренных господ и дам он претворял один опыт за другим – и очень скоро обратил на себя непосредственное герцогское внимание. Впрочем, появился у него и некий неприятель – уже имевшийся при дворе алхимик фон Мюлленфельс.

Стоит заметить, этот тип, коего очень скоро потеснил в лаборатории Сендзивой, слыл личностью весьма таинственной, нетипичной. О его жизни мало кто что-то знал, но вроде как и Мюлленфельс в свое время пытался вывести формулу творения золота. Взлеты судьба этого человека хаотичным образом чередовала с падениями, отправляя его то к господским дворам, то в общество полунищих менестрелей, кочующих от селения к селению. Хитрый на выдумку от природы, Мюлленфельс неизменно преодолевал временные невзгоды; здесь, в Штутгарте, он смог наконец, после долгих скитаний, зарабатывать себе на хлеб более или менее безопасным ремеслом. Здесь он, в силу данного герцогу обещания, занимался, кроме поисков философского камня и формулы преображения неблагородных металлов, и более приземленными изысканиями: скажем, разработкой тех достижений химической науки, что представляли непосредственный коммерческий интерес.

Как и многие его современники-герцоги, будучи одержимым идеей иметь при дворе настоящего адепта алхимии, Фридрих видел в своем придворном фон Мюлленфельсе лишь жалкое подобие того, что требовало его самолюбие. Со своей стороны фон Мюлленфельс проявлял всю изощренность и рассудительность натуры, оказывая радушный прием гостям герцога – своим ненавистным коллегам, твердившим, что знают о тайнах алхимии больше, чем он сам. Так и на этот раз, с делаными восторгами и лестью на устах, приветствовал он польского шляхтича, чья слава гремела по всему Штутгарту.

Втайне он, конечно, не мог не думать о Сендзивое как о конкуренте – равно как и о том, что герцог, ценой колоссальных потуг отваженный от всяких мыслей о чудо-эликсире, мог и вспомнить об обещаниях своего алхимика раскрыть тайну философского камня, уже без пяти минут познанную. На деле же фон Мюлленфельс презирал всяческие пересуды о философском камне, более того – был предельно равнодушен к обладанию этим секретом. В свое время он тоже проделывал фокусы перед уважаемыми людьми: на их глазах отрубал ноги живым петухам, сжигал их и подмешивал в пепел золотые пластинки, спрятанные в длинных рукавах его халата. Эта смесь опускалась в тигель, а затем среди пепла, конечно же, обнаруживались кусочки золота чистейшей пробы. Однажды с подобным номером он выступал в Праге перед кайзером Рудольфом (стоит заметить, в ту пору весьма доверчивым малым): бросил свинец в тигель и размешал его полым стержнем, куда были спрятаны крошечные золотые листочки, сложенные друг на друга. Перемешиваясь, они постепенно проскальзывали в неблагородный металл – и, таким образом, перемежали свинец золотыми прожилками. Лишь своевременный побег спас тогда ловкача от пылкого интереса кайзера к таинству преображения.

Позже фон Мюлленфельс отправился к герцогу Брауншвейгскому и при его дворе показывал уже новый фокус – с гвоздем, обращающимся в золото при макании в бурлящую массу некоего металла. Гвоздь тот в действительности был отлит из золота, а сверху покрыт металлообразной краской, сползавшей под воздействием температуры тигля. Этот грубый подлог герцог раскусил сходу – но мошеннику снова повезло: его августейшее высочество, хохоча, повелело всыпать гостю порядочных розог, а затем гнать со двора взашей.

После этой неудачи фон Мюлленфельсу и пришла в голову замечательная мысль: а почему бы не сделаться из обманщика, ходящего по знатным дворам, разоблачителем всех тех, кто смеет зваться алхимиком? Наивность знатных особ хорошо известна – но что же мешает ему обучать их, раскрывать глаза на умело обставленную ловкость рук? И разве же не будут курфюрсты и кайзеры благодарны ему за то, что он явит им механизмы обмана?

В итоге сам Рудольф во время второй их встречи – когда ловкач уже не показывал, как прежде, фокусы, но пояснял, как и почему они работают – распорядился, чтобы прежде скромного и никем не чтимого Игнатия Мюллера с тех пор величали благородно: герр фон Мюлленфельс. Волеизъявление это было скреплено верительной грамотой. Впрочем, сей милостивый акт Рудольф сопроводил довольно-таки двусмысленным высказыванием:

– Я предпочту, чтобы мельник указывал мне на покрашенный золотой гвоздь, – но не потерплю, если какой-нибудь неблагородный пройдоха вроде него станет этим же гвоздем доказывать мне, будто посвящен в алхимию!

Разве не понятно теперь, почему, стоило при герцогском дворе объявиться сопернику, бедный фон Мюлленфельс так занервничал? Ясное дело: все позабывшиеся к тому времени истории его похождений при знатных дворах могли вновь стать предметом обсуждения! Ему ничуть не улыбалось давать придворным повод для насмешек.

Сендзивой же, увлеченный успехом, выжидал момент, чтобы неожиданно для всех завершить свои представления настоящим алхимическим опытом преображения серебра в золото. Поляк решил преподать все так, будто он, скептик по натуре, и сам не чаял получить сколько-нибудь успешный результат. Увенчать опыт должна была уже проверенная байка о базарном шарлатане, навязавшем ему в Кракове покупку волшебного вещества.

На следующее утро он объявил герцогу о прекращении своих увеселительных показов в связи с некой постигшей его неожиданностью. Вечером же в лаборатории Мюлленфельса собралось все придворное общество. Сендзивой представил знатной публике миниатюрный сосуд – при нагреве жидкость в нем демонстрировала насыщенно-красный оттенок. Поляк сразу объявил, что содержимое склянки досталось ему по счастливой случайности и запаса у него при себе не имеется. Упомянул он и про то, что как-то раз уже пробовал осуществить трансмутацию – и теперь, этим же вечером, собирается истратить остаток реагента, сугубо ради потехи зрителей.

– Не уверен, что в этот раз что-либо выйдет, – приговаривал он, вздыхая. – Уж скорее поверю я в то, что получу адский разврат из деланой невинности ангелочка, чем обращу при помощи этой обманки хоть бы и унцию исходного материала…

Эксперимент начался. Фон Мюлленфельс уже знал, наблюдая за предшествующими приготовлениями поляка в лаборатории, что Сендзивой нацелен на эксперимент по смене свойств металлов, и потому не спускал глаз с конкурента, отмечая даже самый мимолетный жест. Реакция прошла как по маслу: несколько минут спустя, к изумлению герцога и всей толпы, поляк представил им пробу, напоминающую цветом золото. Когда ювелир, изучив этот материал, растерянно подтвердил благородное происхождение металла, возбужденные зрители загомонили, делясь догадками и поздравляя Сендзивоя с успехом.

Наигранное изумление счастливого экспериментатора не сумело, впрочем, обмануть пристального взгляда герцога. Склонившись к придворному алхимику, он перешептывался с ним и пару раз рассеянно кивал на что-то сказанное, в то время как Сендзивой наблюдал за ними с волнением, на его беду – весьма плохо скрываемым. Уже отработанными фразами он попытался ослабить напряжение собравшихся, отпустив несколько хохм насчет выгоды подобного зелья для коммерсантов. Но удача отвернулась от него. Грубым тоном герцог Фридрих осведомился у невольного адепта, а точно ли закончился чудесный эликсир в его сосуде, и, получив утвердительный ответ, спросил, не припрятал ли Сендзивой где-нибудь еще одну склянку. Отвечая, поляк очень тщательно подбирал слова – даже и непредвзятый зритель заподозрил бы тут неладное. Резко встав с места, герцог покинул лабораторию. Он попрощался со своим гостем сдержаннее обычного, а придворных и лукаво улыбающегося фон Мюлленфельса и вовсе оставил без внимания.

Поздним вечером Сендзивой беспокойно мерил шагами свою комнату в штутгартском замке. Как бы ни радовал его оказанный здесь прием, как бы ни гордился он впечатлением, произведенным на двор, – его не отпускали тревожные мысли о том, что случилось после показа. С какой завистью таращился на него этот пройдоха Мюлленфельс! Что нашептал он на ухо герцогу, отчего тот так помрачнел?

В наступивших сумерках из густой листвы сада, куда Сендзивой то и дело кидал взор, выступили белесые тени. Взошедшая луна залила призрачным светом древесные кроны, а затем первый отблеск вечерней звезды скромно коснулся куста сирени. Темень развеивала светлые воспоминания о веселом приключении при дворе в Вюртемберге; мрачные мысли обуревали поляка, тоска неясного толка заставила еще недавно легкомысленного странника сжаться внутри себя.

И вдруг прямо перед ним возник бледный призрак изуродованного пытками Сетона – с той самой мукой на лице, что запомнилась Сендзивою по последним минутам алхимика, проведенным у него на руках. В полумраке комнаты видение обретало еще более страшный и дикий вид. Увечную правую руку без двух пальцев мертвый шотландец предупреждающе воздел вверх – совсем как тогда, в Кракове, – и Сендзивой услышал слова, произнесенные Сетоном будто бы прямо сейчас, а не когда-то давно, в пучине воспоминаний:

– Остерегайся вдвойне преступной и безрассудной жажды богатства и власти; втройне – лицемерных тиранов, что чахнут над златом в своих замках и в холодных сердцах своих вынашивают недобрые планы на гостей, встречаемых сладкими речами!

Странный белесый туман внизу, в саду, колыхнулся, и Александр Сетон – или слабый его пережиток – с еще более мученическим лицом отступил прочь. Контуры фигуры слились с дымкой, занесенной сюда, в покои поляка, нежданным порывом ветра. Из густой мглы к окну, выходящему в сад, протянулась напоследок лишь призрачная рука – и вновь раздался знакомый голос:

– Будь осторожен! Вспомни курфюрста Кристиана!

Комнату заполнил потусторонний холод. Поляк мелко задрожал. Напрасно пытался он отгородиться от ужасного видения рукой: пальцы его тут же наткнулись на стальные прутья решетки на окне комнаты. Только сейчас он обратил на нее внимание! Так вышло, что до сего момента он и не замечал: в покоях, любезно предоставленных ему герцогом, за внешним лоском и богатством скрывается истинная суть – не жилье, а темница! В душе Сендзивой ясно осознавал, что угодил в тенета, а паук, выткавший их, поймал так не одну жертву. Почему эти покои так далеки от всего остального замка? Поляк выглянул из окна, насколько позволяла решетка, и понял, что его комната находится в уединенной башенке. От нее отходил один-единственный надземный переход – узкая галерея, вся расписанная портретами знатных предков. И вход, и выход отсюда – только один… Сендзивой тут же ясно припомнил, что оканчивалась галерея тяжелой железной дверью с двойными запорами – за все время его пребывания тут ее ни разу не закрывали. В одиночку, конечно, с такой преградой было не справиться, но… Такой ли уж он заложник?

Он бросился к двери, распахнул ее. Ставни жалобно лязгнули от сильного сквозняка. Значит, если ветру сюда есть проход, двери в галерею открыты! Кругом – тишина… Поляк прислушался и, дрожа, покинул комнату – но стоило дойти ему до выхода, как навстречу ему, покинув неприметную стенную нишу, шагнул герцогский лакей. Отвесив гостю весьма учтивый поклон, он спросил, не требуются ли его услуги. В ответ Сендзивой пробормотал, что только из любопытства хотел проведать, как выглядит галерея в лунном свете в столь поздний час. Не оставалось ничего иного, кроме как вернуться в покои.

Может, и незачем ему бежать?.. Бежать – только из-за разыгравшейся фантазии? Из-за какого-то тревожного видения, навеянного отсутствием сна? Легкомыслие, а заодно с ним и присущее любому фокуснику тщеславие быстро отыскали, что противопоставить ужасу и гнету, еще недавно довлевшим над Сендзивоем. Сбежать – значит лишиться денег, почета и славы при герцогском дворе… сбежать – навсегда забыть про сан адепта алхимии, столь желанный и льстящий!..

Сендзивой еще раз беспокойно прошелся по комнате с решетками на окнах, но так и не смог что-то окончательно для себя решить. Светало; в замке пробудилась жизнь – бежать слишком поздно. Он бросился на кровать, не раздеваясь, в надежде урвать хоть пару часов сна, но громкий стук в дверь заставил снова вскочить. Лакей герцога сообщил, что Фридрих ждет Сендзивоя у себя. Во власти безрадостных догадок поляк проследовал за слугой в покои герцога.

– Мой друг, видок у вас порядком изнуренный! Плохо спалось? – с деланым участим поинтересовался Фридрих, после чего завел долгий разговор о магическом искусстве. «Мой тайный алхимик» – так, вопреки всем протестам, обращался он к озадаченному поляку. На поверку – на удивление сведущий в вопросах алхимического мастерства человек, герцог проявлял в разговоре осведомленность даже большую, чем невольный адепт; на всякий его вопрос Сендзивой давал уклончивые ответы единственно в силу неуверенности и незнания, а вовсе не из свойственных истинным алхимикам сдержанности и скрытности. Фридрих в таких случаях дружески хлопал его по плечу и переходил на шутливый тон – и вновь, как и прошлым вечером, Сендзивою казалось, что герцог выстраивает вокруг него своими речами капкан, откуда путь заказан.

– Мой дорогой друг!.. Хотя, наверное, я должен обращаться к вам – мой досточтимый магистр… У вас, поверьте мне, никогда не будет другого такого преданного и готового к испытаниям ученика, как я. Посвятите меня в тайну – и, когда минует отмеренный мне срок, я умру просвещенным. Мне хотелось бы верить, что судьба послала вас, дабы я уходил из этого мира не беспросветным глупцом. Понимаю: вы, как чин в тайном братстве, имеете право мне отказать… но прошу, хотя бы испытайте меня! Уверен, что смогу доказать свою полезность для вас. Я пройду испытания, клянусь моей княжеской честью. Вы найдете меня достойным – точно так же, как сами зарекомендовали себя мастером, едва мне выпала честь испытать вас. Так давайте же держаться вместе!

Фридрих приказал слугам оставить их наедине. Все попытки Сендзивоя переубедить герцога оказались тщетными. Он проигнорировал все протесты несчастного поляка – или и вовсе не принял их всерьез, приписав осторожности, присущей всем хранителям тайн.

После обеда герцогу и его приближенным были поданы лучшие лошади из личных конюшен. Оседлав скакунов, они выехали за стены города и отправились прямиком через господские владения к зеленым берегам Неккара. Фридрих старался держаться в стороне от поляка, дабы показать ему, что оставил свое любопытство в стенах замка, на время забыл об алхимии. Он с воодушевлением показывал свите владения и пел осанну богатству – ведь только оно и позволяло ему жить в окружении прекрасных пейзажей и достойных людей. Сендзивой был увлечен рассказами герцога, от тревожного ночного видения не осталось и следа. Его снова манили легкость и лоск высшего света. Вскоре он беззаботно купался во внимании благородного общества, отпуская неизменно остроумные шутки. Смех толпы заглушал даже цоканье копыт.

Вскоре, отделившись от герцога и его свиты, Сендзивой и еще несколько благородных особ остановились напротив невысокой горы, с пика которой открывался замечательный вид на Штутгарт и окрестности. Растительность широких берегов Неккара простиралась вплоть до городских стен, где на крышах домов блистало вечернее солнце. В противоположной стороне холмы тянулись аж до самого горизонта, где терялись в призрачной розоватой мгле, стекающей по горной цепи.

Посреди зеленого леса, невдалеке от места, откуда Сендзивой осматривал владения герцога Фридриха, возвышалась странная фигура. Поляк тщетно пытался понять, что перед ним: казалось, силуэт, воздевший черную руку к небу, изображал дорожный указатель на возвышении. Вдруг луч солнца пал на таинственную конструкцию, и она ярко заблистала красно-золотыми тонами, будто отлитая из меди.

– Чем привлекла вас Золотая Гора, пан? – Голос, раздавшийся совсем близко, несмотря на аристократическую глубину и сдержанность, пробудил в душе Сендзивоя неприятное чувство: будто позади него не человек говорил, а шипела сердитая змея. Он обернулся и увидел придворного алхимика, остановившего коня возле поляка. – Восемь лет назад наш господин поставил там кое-что в качестве предостережения… и знаете, что именно? – Тут Мюлленфельс подался из стремени вперед, к самому уху собеседника и вкрадчиво шепнул – Виселицу, пан – вот что он там соорудил. Он позолотил ее опоры – и первым сей бесовский блеск посчастливилось наблюдать Георгу Гонауэру. Этот самозванец и плут, думавший, что сможет вывести quinta essentia, и сплетший кругом себя паутину лжи, нашел конец там. Дабы всякий шутник, вознамерившийся провести герцога, понимал, что на землях славного Вюртемберга ему светит только такое золото, орудие не стали разбирать… так оно и стоит до сих пор. – С такими словами Мюлленфельс пришпорил коня и поскакал прочь. Темно-зеленый с серебряным подбоем длинный развевающийся плащ, который он всегда носил в сложенном виде и выдавал за почетный подарок от герцога Брауншвейгского, полоскался за ним на ветру.

Хотя в словах Мюлленфельса не было ничего, кроме зависти и враждебности к своему псевдоколлеге, теперь, точно зная, что перед ним – эшафот, Сендзивой отчетливо вспомнил видение прошлой ночи. Царящая в округе тишина начала давить ему на нервы, суеверный ужас шевельнулся под сердцем. Пускай Гонауэр – всего лишь шарлатан, а у поляка при себе – настоящий эликсир, обращающий металл в золото… как избавиться от тревоги в тени фигуры алчного герцога? Сендзивой с трудом отвел взгляд от виселицы и поскакал прочь, надеясь оставить позади все свои тревожные мысли. Но, вернувшись к Фридриху, он более не питал к нему доверия: хитроумный паук из видений минувшей ночи слишком уж явно вставал перед глазами.

Поздним часом процессия возвратилась вШтутгарт. Проходя через узкий коридор в свои покои, поляк вдруг ощутил, что больше ему не суждено покинуть это место по своей воле. Не зажигая свечей, он подошел к окну, сквозь решетку посмотрел на освещенный серебряной луной сад. Темень отступила, ибо фаза ночного светила прибывала. Долго он простоял у окна, уйдя в беспокойные размышления, потом резко отстранился и, как и накануне, лег на кровать, оставшись одетым. Подложив руки под голову, поляк уставился на балдахин. Внезапно ему почудилось, что часть обшивки разошлась и в ней образовался проход, ведущий в его спальню. Он увидел галерею, освещенную луной, и в конце ее – сомкнутые плотно двери с росписью в виде охотничьих сцен. Из этого прохода в его покои ворвалась толпа мнимых учеников с кинжалами в руках, а лакей, который накануне преградил ему путь, продрался сквозь нее и именем герцога потребовал раскрыть тайну эликсира. Поляка схватили и бросили в сырой подвал, полный жутких пыточных приспособлений. Тяжелый кулак обрушился ему на голову, а цепи опутали ноги и руки – сейчас его поднимут на дыбу. Собрав последние силы, он издал отчаянный вопль, эхом прокатившийся по залам замка… и вскочил с кровати, чувствуя неимоверную слабость во всем теле; холодный пот струился по лбу. В замешательстве он огляделся, долго вслушиваясь в тишину. Затем, осознав, что это был всего лишь кошмарный сон, Сендзивой неимоверным усилием воли вернул прежние решимость и уверенность. Бесшумно, но предельно бдительно он собрал самое ценное и необходимое, еще раз сверился с тишиной, вышел в галерею и, убедившись, что и там нет эха его крика, вернулся в свою комнату. Выглянув в окно и окончательно убедившись, что его никто не слышал, он направился в угол комнаты. Там, встав на колени, поляк вскрыл ножом обивку, откуда выпал крупный плоский сосуд. Его он повесил за плотный кожаный шнурок на шею, взамен оставив на столике пустой флакон, пригодившийся несколько дней назад для эксперимента. На этом его приготовления были завершены. Он еще раз осмотрел комнату, где теперь, как ему показалось, буквально все кричало о необходимости побега. Прежде чем окончательно решиться на рискованный шаг, он еще раз припомнил образы, мучившие его во сне: первые с дикой страстью в очах требовали у него эликсир, вторые видом истерзанных тел напоминали об ужасах пыток. Не взыграла ли это фантазия, подпитанная темной славой тирана и ирода – герцога Фридриха? Но ведь эшафот, возвышающийся над землями Вюртемберга, совершенно точно реален! Не было сомнений и в том, что во взгляде герцога он прочел недоверие – а в прошлую ночь призрак Сетона хотел его предупредить…

Непривычно долго сегодня не звал герцог к себе новоявленного адепта. С раннего утра в его кабинете находился придворный алхимик фон Мюлленфельс, обсуждая с ним вопросы первой важности. Когда наконец Фридрих приказал позвать к нему Сендзивоя, его голос показался слуге холодным и лишенным страстного нетерпения. Вскоре слуга вернулся вне себя от ужаса. Предусмотрительно оставшись на пороге кабинета, подальше от властителя, он доложил:

– Ваше сиятельство, господина Сендзивоя нет у себя в покоях. Все в комнате, особенно кровать гостя, в величайшем беспорядке, обшивка на стене спальни сломана, решетка перед окном гостиной пропилена!

Герцог Фридрих направил многозначительный взгляд на придворного алхимика и сказал, смеясь:

– Так я и знал! Что ж, пускай бежит: эшафот еще найдет его в этой стране.

Стоял разгар лета. Лучи солнца едва пробивались сквозь густую листву деревьев. Над тропами, вьющимися среди буков Швабского Альба[97], воцарилась тенистая прохлада. На утлой поляне, отгороженной от леса глыбой известняка, горел костер. У огня расселись люди, жадно наблюдая за оленьим окороком, крутящимся на вертеле. Тишину над поляной время от времени нарушали выкрики на незнакомом языке; из глубины леса на голос у огня откликался часовой, в случае опасности предупреждавший весь лагерь. На этот раз, однако, его ответ звучал протяжнее обычного, и собравшиеся нервно повскакивали с насиженных мест. Всюду запестрили яркие одежды мечущихся мужчин и женщин. От тропы, ведущей к поляне, донеслась торопливая поступь – и на поляну вышел густобородый мужчина со связкой поклажи на закорках. Он медлил и молча оглядывал присутствующих на поляне, будто ждавших его тут. Из-за его спины выглянул темноволосый чумазый цыганенок и жестом показал возбужденной толпе, что новоприбывший им не опасен.

Толпа тотчас с любопытством окружила гостя.

– Не бойся! – бросил маленький чернявый проводник и повлек чужака вперед. – Здесь все, кто есть, – очень хорошие люди, мои люди. – Он пошел к «своим» и объяснил им на неясном гостю наречии, что встретил мужчину в лесу и нужно помочь ему прошмыгнуть за границу этих земель. Пока шел разговор, к гостю протиснулась стройная, сравнительно мило одетая девушка – и с легкой застенчивостью, свойственной лишь семнадцатилетним девственницам, приблизилась к нему. Темно-карими глазами она изучала его, ничуть не утаивая интереса. Внезапно в глазах ее вспыхнул странный холодный огонь, и на своем «угловатом» немецком она крикнула:

– Вы все, тише! Фьяметта будет сейчас говорить, что приготовили человеку звезды и что ждет его в новом дне! – Цыганка склонилась над неохотно протянутой правой рукой незнакомца и долго вглядывалась в линии на ладони. Вдруг ее взгляд омрачился, на щеках проступил румянец – и она провозгласила во всеуслышание – Кто хочет его оскорбить и назвать лжецом, тот пусть признает сперва: се – алхимик! – Когда гость табора в ужасе отдернул руку, она добавила: – Берегись красного льва, зеленого дракона и белого голубя!

Сендзивой – а это, разумеется, был он – застыл перед костром в неверии. Отозвав цыганку в сторону, на что она откликнулась с готовностью, он, трепеща, тихо вопросил:

– Что еще ты знаешь о моих тайнах и кто рассказал тебе обо всем?

Девушка ответила не сразу. Испытующе глядя ему в лицо, она будто ждала какой-то приметы. Наконец, потупив взор, она нарисовала в воздухе широкий круг – будто обводя и лес, и солнце в небе, и твердь под их ногами.

– Душа мира говорит со мной, – произнесла она нехотя. – Мы с ней – как ровня. Земля поверяет моему взгляду скрытое, небо отводит тучи. Ветер нашептывает грядущее, звезды указывают путь. Алый Король тонет в своей лохани… – И снова хладный пламень возгорел в темных глазах; все тело девушки напряглось, пальцы впились в пустоту. – Ему никогда не получить деву огня. Дева останется там, где захочет, и полюбит настоящего мастера. А ты берегись: обман кругом! Вижу всадника с оружием… доспехи блестят на солнце… ох, быстро же они скачут – искры бьют из-под копыт! Всадник… уже близко. – Внезапно она добавила ощутимо смягчившимся голосом – Он тебя ищет. Хочет сокровище. Оно у тебя спрятано здесь… на груди, на шее. Оно тебе смертью грозит.

Сендзивой был напуган. Он окинул поляну тревожным взглядом, сдавив в пальцах рукоять кинжала, притороченного к поясу. Ему всюду чудились преследователи: в толпе на поляне, за деревьями. Он уже решил для себя, что скорее сам умрет и разобьет сосуд с эликсиром о камень, чем позволит людям герцога заполучить его. Но цыганка крепко взяла его за руку.

– Ну что ты! Смотри – есть еда, питье… Садись в круг, поешь со всеми. Будут силы. Потом я поведу тебя к старому зданию, к башне – той, что древняя, древней, чем весь лес и Вюртемберг… Башня – убежище. Пока гул да шторм, она тебя укроет, и все обойдется. – И с невероятной грацией, восхитившей поляка сильнее, чем манеры любой обольстительницы благородных кровей, цыганская девушка направилась к костру, где беззаботно грелся весь табор. Тушу оленя уже сняли с вертела, и темноволосый юнец-проводник гостеприимно помахал Сендзивою: мол, подходи, будь как дома…

Невдалеке от южных границ Вюртемберга, в тесном ущелье, от любознательных глаз скрывалась сторожевая башня, а при ней ютились замковые развалины. От здания ничего, кроме замшелой северной несущей стены, не осталось. Глядящая на мир дырами бойниц башня стояла на западном замковом рубеже. Вдоль винтовой лестницы внутри нее тянулась вереница узких окон, пропускающих внутрь естественный свет. В постройке сохранилась одна-единственная комната – запущенная, но в целом пригодная для жилья, обещавшая если не комфорт, то хотя бы надежное укрытие. Она находилась на нижнем этаже, и свет в нее должен был проникать через специальное продольное окно – но из-за разросшегося над ним плюща темнота там царила круглые сутки, даже в полуденный час, когда солнце, стоя в зените, освещало спуск в узкую впадину. Либо хозяином замка был затворник, намеренно избравший себе для жизни столь мрачное место в лесу, либо здесь молвили веское слово некие особые мотивы, велев схорониться в этой глуши. В любом случае здешний обитатель, несомненно, чувствовал себя скорее пленником в сырой темнице, нежели полноправным верховодой дома.

С приближением к башне шварцвальдский лес густел, и любому, кто дерзнул войти в башню, потребовалось бы время, чтобы привыкнуть к световой обделенности этих мест. Глубоко в стене здесь был прорублен арочный проем с обитой листами прочной стали дубовой дверью, единственным входом в эту неволю. Столь прочная конструкция, может статься, не один штурм могла вынести.

Когда на исходе дня, показавшегося ему самым долгим в жизни, Сендзивой увидел башню, радости его не было предела. Он внимательно осмотрел окрестности и молвил:

– Ты честно выполнила свое обещание, Фьяметта! Как только мне удастся выбраться, я сделаю для тебя все, что будет в моих силах. Не отказывайся, пожалуйста, – добавил он, когда спутница отрицательно замотала головой. – Чудесное золотое ожерелье с красными кораллами как ничто другое украсит твои шею и черные кудри, и очи твои засияют еще краше…

– Зачем мне золото? Зачем кораллы? – запротестовала Фьяметта. – Ступай-ка внутрь, запирай ворота – засов тут крепкий. Сиди тише воды, ниже травы и не показывайся, если кто пожалует!

Не успела она толком договорить, как из чащи донеслись скрип сминаемых кустов и бряцанье оружия. Фьяметта умолкла и вслушалась. Вдруг она резко толкнула Сендзивоя к воротам башни, и он, чувствуя приближение опасности, бросился по обломкам ступеней к спасительной дубовой двери наверху. Лишь несколько футов отделяли его от заветного входа – но вот между ним и дубовой громадой возникли темные фигуры.

– Спасайся! – крикнула Фьяметта. Твердая рука уже крепко схватила ее за шею – да так, что отчаянный призыв вряд ли достиг цели. – Беги, или быть беде!..

– Поздновато спохватились! – насмешливо бросил мужчина в зеленой маске, главарь преследователей. Цепким захватом он вывернул тонкую кисть бедной девушке. Сендзивой, схваченный за руки и шею, видел только вооруженных людей в темных плащах, прячущих лица за такими же, как у главного, личинами. Они окружили Фьяметту плотным кольцом.

Голос их предводителя на секунду показался поляку знакомым. Но человек в маске перешел на безликий хриплый полушепот, и все неприятные ассоциации вмиг рассеялись.

– Добрый пан, – обратился человек в маске, – как видите, мы в большинстве, так что лучше смиритесь с судьбой, уготованной вам. Не воспринимайте нас как бандитов – скорее как неожиданное спасение свыше! Да будет вам известно, следопыты герцога, бессовестно вами обманутого, уже рыщут по округе, ища вас. Но мы – не они. Мы готовы взять на себя тяжкое бремя обладания сокровищем, коим вы помахали у герцога перед носом, и обещаем даже защитить вас от поганых ищеек, если те вдруг пересекут вашу дорогу.

Тем временем Сендзивой из последних сил пытался вырваться из хватки. Ему удалось освободить правую руку и потянуться ею к поясу, за кинжалом. Возможно, разя насмерть, он и сумел бы расчистить себе путь к свободе, бежать назад в лес или спрятаться в башне, но Фьяметта, все это время чутко следившая за его движениями, раньше срока дозволила себе торжествующий вскрик – и поляк стушевался. На секунду он подумал, что спасение придет с ее стороны, и этого промедления хватило, чтобы преследователи перехватили всю инициативу. Они накинулись на поляка, отняли кинжал, стали избивать кулаками; глухие к мольбам, они прижали его к земле и стянули руки и ноги плотными ремнями. Фьяметта, увидев последнюю бесплодную попытку Сендзивоя вырваться, кинулась к лестнице. Изо всех сил рванув запястье из цепкой хватки главаря, она затараторила:

– Так, значит, ты не бандит? Такое у тебя «обещаем защитить»? Ты, зеленый дракон! Никакой веры тебе нет, и каждым словом ты лжешь! Пусти, немедленно меня пусти, или я за себя не ручаюсь! Не смей убивать его!

Захохотав, он в один рывок вернул ее на место.

– Молчи, ведьма! Что тебе до этого чужака? Иди своей дорогой и благодари Бога, что тебе не помяли юбку! И кто сказал, что я хочу его убить? Мне только и нужно, что с ним потолковать, и, если мы договоримся, уже через четверть часа и он сможет идти куда хочет. Пусть ищейки, от которых я хотел защитить этого враля и проходимца, возьмут то, что при нем еще осталось. Его кошелек или его жизнь – тут лично для меня разницы нет!

– Кто хочет его оскорбить и назвать вралем, тот пусть признает сперва: се – алхимик! – проронила цыганка. – А ты все никак не сочтешь, не поймешь… голова у тебя пуста. – Тут она плюнула в обидчика. – Ты-то – не алхимик всяко!

Но человек в маске лишь вновь хохотнул в ответ, чем навлек дикую ярость Фьяметты. Ее тело вытянулось в струну, как тогда, на лесной поляне. Она угрожающе воздела руку, указывая в его сторону.

– Ты предал, предал его. За предательством неизбежно следует наказание, как за старой луной – новолуние. За старой луной – новолуние, слышишь? Освободи. Освободи, иначе висеть тебе на рогах черного оленя – красных от твоей крови!

Тут что-то будто дошло до негодяя. Подскочив к Фьяметте, он прошипел:

– Цыганская выскочка! Хочешь меня запугать? Думаешь, что-то обо мне знаешь?.. Я не боюсь твоих проклятий, маленькая ведьма. Изображай пророчицу перед крестьянами и дураками! Думаешь, я откажусь от бесценной награды, испугавшись твоей болтовни? Тогда как то, что мне нужно, – прямо здесь, у него на шее? Пусть поблагодарит: забрав это, я, может статься, спасаю его от эшафота на Золотой Горе!

– Золотая Гора, – ответила на это Фьяметта, – плачет только по тебе, прохвост.

Теперь пришел ее черед смеяться. Бандит в плаще и маске вынул кинжал и грозно на нее замахнулся. Девушка проворно отскочила, и острие едва не застряло у нападавшего в собственной руке, все еще не желавшей отпускать цыганку.

– Мутишь воздух, – презрительно бросила она, – и висеть тебе вскоре в воздухе – как перезрелой груше, – болтая ногами туда-сюда!

– Молчи! – гневно воскликнул бандит. – Не мели языком, а то я заколю этим кинжалом его– у тебя на глазах! Внемли чутко, – продолжил он после короткого раздумья. – Я знаю, что вы, отверженные, держите слово, если даете клятву. Поклянись тогда твердью и небом, поклянись прахом родителей, духами огня и воды и верховным духом, обитающим среди звезд, что никому никогда не расскажешь о том, что здесь видела. Поклянись, что ни одна живая душа не разделит то, что ты знаешь обо мне и о нем. Клянись, что не будешь мстить, не будешь меня проклинать или предпринимать что-то против меня, будь мы на земле, в воде или стань мы духами. Если не поклянешься, этот мужчина умрет в эту же минуту! Для меня его жизнь ничего не значит!

Повисла тревожная пауза. Сендзивой, неподвижно лежащий на сыром мхе, едва мог поднять голову. Он видел и слышал все, что творилось вокруг, и раздумывал, как же спасти себя и Фьяметту. Любой план, приходивший в голову, оказывался на поверку неосуществим, и поляк корил себя за напрасную надежду. Тут ему вспомнились пророческие слова девы, произнесенные в Швабском Альбе. «Красный лев» у него на шее. Он пока еще принадлежит ему, но его потеря кажется неминуемой. «Зеленый дракон», теперь он это точно знал, стоял перед ним, празднуя победу за непроницаемой маской. А что же «белый голубь»? Неужели двух губительных зверей недостаточно? Да и есть ли разница, если жизнь все равно – что так, что этак – кончена? Сендзивой понурил голову и решил более ни о чем не думать.

– Ну что ж, – произнесла Фьяметта после долгих раздумий, – я клянусь. Но будешь ты проклят, если руки твои прольют здесь кровь. Я искра, я пламень, а вы все – прах, вы все – пепел, если что-то случится с этим человеком!

– Пустая цыганская болтовня, – пробормотал бандит в зеленой маске. – Вздор, что ни одной живой душе не в силах навредить! – Но голос его дрогнул непроизвольно, выдавая с головой неуверенность и страх. Он сдернул свою шапку и утер пот со лба, выпустив руку пленницы всего на мгновение, – но стоило ему убрать платок от лица, как Фьяметты и след простыл. Он растерянно оглянулся на своих спутников – те лишь развели руками: каким-то образом никто не увидел, куда делась девушка! Неуверенным движением вернув кинжал в ножны, человек в маске направился к Сендзивою.

– Ну, милостивый государь, – сказал он, подойдя к ногам лежащего мужчины, – прошу вас отказаться в мою пользу от сосуда, из-за которого вам навязывают столь грубый конвой. Я буду вам полезен и велю этим молодцам вас отпустить. Возможно, в недалеком будущем мы подробнее поговорим о случившемся в более подобающих условиях. Ибо я надеюсь, что царское искусство откроет врата мне, своему добровольному ученику, и дарует знание.

Он замолчал. Его зеленая маска с ухмылкой и дьявольским блеском в глазах смотрела на повергнутого наземь невольного адепта. Поляк пытался узнать эти глаза в прорезях, но тщетно: разгадка крутилась на периферии сознания, но никак не ухватывалась. Но точно это не мог быть сам герцог Фридрих – паук, чье коварство преследовало Сендзивоя с того ночного видения в Штутгартском замке. Встреча с ним была еще впереди, а этот взгляд был злее и презрительнее, чем идущий из бездны бессовестной тирании герцогский взор…

Сдаваться поляк в любом случае не собирался! Нахмуренный лоб, поджатые губы, выражение его глаз – все говорило о том, что он не отдаст сокровище, составляющее смысл его жизненных исканий, добровольно. И человек в маске это уловил.

– Очень жаль, что вразумить вас способно лишь насилие, – произнес он. – Ну что ж, вы сделали свой выбор! – Он подал знак прихвостням в плащах, и те вновь набросились на жертву. Ремни затянули крепче, рубаху на груди разорвали; противиться превосходящим числом врагам не имело смысла. Сендзивой закрыл глаза, тень бессильной ярости омрачила его лик. Рывком один из бандитов сорвал с груди поляка заветный сосуд, бережно обернутый серебряной тканью. Главарь в маске подскочил к сообщнику и вырвал добычу из его рук; издевательства над бедным пленником более не имели смысла, и тогда он бросил сурово:

– Ну, хватит с него. Мы нашли то, что искали. Оставьте ему и деньги, и прочее добро. Отволоките туда, – он указал на башню, – и заприте.

Сендзивой почувствовал, как его подняли с земли, отнесли в башню и оставили там. Лязгнула, закрываясь, ржавая дверь – ключ провернулся в замочной скважине несколько раз, а потом все стихло. Он точно не мог сказать, сколько пролежал на сыром полу узилища, но помнил, что, когда на него с Фьяметтой вероломно напали, солнце вот-вот готовилось зайти за горизонт. Когда сознание понемногу вернулось к нему, лучи света еще слабо проникали в комнату сквозь узкий проем бойницы – через которую он, будь даже свободен от пут, не смог бы пролезть, не застряв накрепко.

Сендзивой попытался пошевелиться, но ремни плотно стягивали ему руки и ноги.

Так он и лежал, беспомощный, на этом сыром полу перед лицом неумолимой судьбы. Что ему было делать? Звать на помощь? Еще недавно плотные стены башни могли спасти его, но теперь каменная кладка стала препятствием на пути любого звука, доносящегося изнутри. А если случайный путник и услышал бы его крики, он мог рассказать о них не друзьям, а ищейкам герцога. Гримасы бессильной ярости и глубокого отчаяния искажали его лицо, когда Сендзивой осознавал бедственное положение, но более всего его удручали мысли о навсегда утраченном сокровище, открывавшем ворота в большой мир, к желанным богатству и славе… Это осознание разило в самое сердце, и впервые за всю взрослую жизнь он безудержно разрыдался. Эти слезы оказали благотворное влияние: наплакавшись, поляк смог собраться с мыслями и яснее взглянуть на ситуацию.

Как избавиться от стяжающих ремней и выбраться из башни? Он стал внимательно осматривать комнату. Солнце еще освещало ее, и на потолке он смог разглядеть темное пятно – с трудом узнаваемые контуры люка, ведущего на следующий этаж. Там, наверху, могло быть спасение. Возможно, из комнаты второго этажа открывался выход на стену или большое, нормальных размеров окно – но никак не узнать наверняка, есть ли возможность спуститься. Он тотчас стал строить подробный план того, как выберется наверх, забыв, что лежит на полу, связанный по рукам и ногам. Нерушимые оковы перечеркивали все его планы. Сендзивой стал кататься по полу: то было единственное подвластное его телу движение. Внезапно он натолкнулся на что-то твердое, подтянул руки к предмету и ощупал его. Оказалось, на полу лежал завернутый в тряпье нож. В таком положении, что выпало на его долю, – поистине, подарок, ниспосланный свыше! Кто, кроме Бога, мог прийти ему на подмогу? Фьяметта? Но она совсем одна – и разве она не поклялась бандиту в маске никому не говорить о месте, где тот оставил пленника?

Он снова стал кататься по полу. На этот раз его целью был каменный выступ стены, чьи острые края как нельзя лучше подходили для того, чтобы распилить о них плотную кожу стяжек на руках. Ему удалось повернуться к стене таким образом, что руки как раз оказывались на остром выступе, и он с таким ожесточением начал пилить ремни, что стер кожу с кистей. Когда боль стала совершенно невыносимой, он, собрав все оставшиеся силы, развел руки в стороны – и разлохмаченные стяжки лопнули. Отползя на руках назад, к ножу, Сендзивой, с трудом вытянув оружие из заржавленных ножен, смог избавиться и от ремней на ногах. Он был обессилен и подняться смог, лишь опираясь на холодную стену комнаты. Проковыляв к окну, изливавшему тусклый свет, он развернул найденный в ножнах клочок бумаги и попытался прочесть надпись на латыни, оставленную убористым почерком: Audi, vide et tace, si vis vivere in pace[98].

Сендзивой, доверившись этому безымянному пророчеству, стал молча и напряженно вслушиваться в звуки извне. Но все, что до него доносилось, – шелест деревьев да крики ночных птиц. Сознание узника начало угасать. Возможно, зов спасения давно прозвучал – возможно, обморок или вспышка отчаяния заставили его проигнорировать! Сендзивой стал подбирать с пола мелкие камешки и выбрасывать их через узкую бойницу: в конце концов, это признак жизни, и случайное ухо, расслышавшее стук, могло привести к нему помощь. Но тут он осекся: а благоразумно ли это? Разве же посланцы Фридриха не ищут его сейчас? Если он выдаст свое расположение, они докончат дело, начатое бандитом в маске, и убьют его…

В этот момент под чьими-то осторожными шагами в лесу затрещал валежник. Кто-то шел вдоль стены башни – и вдруг под самой бойницей раздался негромкий голос:

– Ты здесь, странник?

– Здесь! Здесь! Но кто ты? Почему ты тут?

– Чтобы тебя вызволить, – ответил знакомый голос, и поляк с радостью узнал в нем Фьяметту. – Зеленый дракон бесчестно подловил меня на слове – клятва есть клятва! Но он не знает, что это его же и сгубит. Красный лев погиб, зеленый дракон вот-вот сгинет – но до встречи с белым голубем тебе еще надо спастись! Вот, держи! – По краю узкой бойницы что-то заскребло, и Сендзивой невольно отшатнулся от продолговатой тени – но потом с радостью осознал, что это деревянная лестница. – Дверь в башню люди дракона заперли – ее не открыть, а здесь слишком узко – не пролезть. Поставь лестницу к люку, вскарабкайся вверх, закрой за собой и обернись налево. Там старые камни – куча старых камней, – там и спустись. Только поспеши! Карета солнца уже спускается за деревья, карета солнца летит над равниной. Ночь близко – значит, и ищейки скоро тут будут. Луна показывает им дорогу, так что поспеши – и беги прочь! Я буду ждать у скалы. Действуй!

Сделав, как велено, Сендзивой поднялся к потолочной ляде, но она оказалась до того тяжела, что у него не нашлось сил открыть ее. Усталость не позволяла подолгу стоять на лестнице, так что он то спускался и отдыхал, то поднимался вновь – и снова, раз за разом, эта гнусная ляда не поддавалась.

Подползя к узкой бойнице, поляк, весь взмокший и дико измотанный, жалобно позвал Фьяметту. Но ответа не последовало, и тогда он вновь стал кидать камешки наружу. Однако его ожидания были напрасны, до ушей его теперь доносился один лишь равнодушный шелест листвы. Испуг придал Сендзивою сил. Он предпринял еще один подход к ляде – тщетный, как и все до него.

Сендзивой вздохнул, и слабый луч надежды укрепил его чувства. Теперь он знал одно: высота лестницы была достаточной – и, если бы он мог собраться с силами и ляда в конце концов поддалась его усилиям, он бы на время вырвался из тюрьмы, и между ним и упрямством его преследователей было бы поставлено новое препятствие. Когда он, взяв на вооружение это новое здравое рассуждение, присел на перекладину немного передохнуть и посмотрел вниз на комнату с половины ее высоты, то увидел, что с внутренней стороны двери в башню тоже имеются громоздкие, но прочные устройства, позволяющие запереться изнутри и хоть так оказать эффективное сопротивление натиску извне. Пару громоздких железных болтов, прикрепленных к верхней и нижней частям двери, можно было выдвинуть вперед, в пазы – и сделать проникновение практически невозможным. Кроме того, имелась и тяжелая дубовая балка – ее можно было поднять и вставить в специальный держатель поперек железной несущей рамы. Как только эта идея возникла у него в голове, Сендзивой соскользнул с лестницы, поставил балку-засов и попытался сдвинуть железные болты на себя. Ржавчина позволила это сделать не сразу, и ему пришлось использовать камень, чтобы загнать грубую резьбу в пазы.

Радоваться ему выпало недолго: снаружи послышались голоса и звон оружия, и все в нем задрожало от ужаса. Так вот почему Фьяметта больше не откликалась на звуки камней – зато наверняка, действуя так опрометчиво, он привлек сюда ищеек. Еще и камнем по болтам молотил – считай, последний гвоздь себе в гроб загнал. Да, все верно: голоса уже у самой двери… О Небо! Отсрочка казалась спасением – но в который раз удача от него отвернулась!

Вскоре он услышал, как снаружи в замок вставили ключ, и тот с визгом провернулся. Грубая ручка скользнула вниз – только дверь не поддавалась: железные болты-защелки и поперечная балка держались крепко. Снаружи явно приготовились к штурму; мощный удар – и все дверные стыки разом треснули, из-под погнувшейся рамы вырвались струйки пыли и каменной крошки. Пленник больше не ждал. Чрезвычайная опасность придала ему силу, каковой он не владел еще несколько минут назад. Проворно заскочив на лестницу, поляк в отчаянном порыве стал толкать ляду, на этот раз поддавшуюся его остервенелому натиску. С диким грохотом она откинулась, и на него сверху посыпались листва, камни и земля.

В дверь внизу заколотили чем-то увесистым – она трещала по швам. Сендзивой ловко протиснулся в люк и благоразумно поднял за собой лестницу, а после, как и посоветовала цыганка, закрыл за собой крышку и оглядел новую комнату.

Окна в ней были шире, чем безнадежная бойница на первом этаже, и проникающий в комнату лунный свет позволял разглядеть обстановку. Он обнаружил, что наверх ведет винтовая лестница, но обломок стены преграждает проход к ее разрушенным ступеням. Он начал раскидывать камни в стороны и вдруг наткнулся на аккуратно смотанный длинный трос. Глубоко выдохнув, поляк облегченно рассмеялся – все-таки удача еще с ним! – потом, схватив трос, полез вверх по лестнице. Несколько раз чуть не сорвавшись с ее разбитых временем ступеней, он достиг смотровой площадки на вершине сооружения, откуда мог безопасно обозревать все, что внизу. Бесшумно разматывая трос, он пытливо рассматривал преследователей – и тут, обомлев, пригляделся получше. Каковы же были его изумление и гнев, когда перед обитой железом дверью он увидел на бледном коне того самого человека, который так позорно ограбил его. Теперь этот прохиндей восседал на коне и вел солдат на штурм двери, рассыпаясь в гневных приказах. Без маски его не составляло труда узнать, да и голос, поначалу лишь казавшийся ему знакомым, теперь опознавался на раз. На единый миг темнота отступила, ветер воздел лунному светилу навстречу темно-зеленый плащ с серебряным подбоем, подарок на память от самого герцога Брауншвейгского. Оказалось, это придворный алхимик собственной персоной – господин фон Мюлленфельс! Сбросив черную накидку и маску разбойника, этот отступник, похоже, присоединился к герцогским всадникам – и повернул с ними назад!

– Вот курва! – не удержавшись, ругнулся поляк. – Будь моя воля – я бы закидал тебя этими обломками стены и раздавил бы, как букашку! Ну ничего, ничего; час, когда я с тобой рассчитаюсь, еще настанет, подлец!

Сендзивой отошел к противоположной стороне смотровой площадки, где его не могли заметить солдаты герцога. Место, где башня соединялась с полуразрушенной стеной, представилось ему прекрасной возможностью для побега. От стены до самого леса тянулась гряда высокого папоротника, вполне способная надежно скрыть от посторонних глаз. Поляк мешкал; хотел было вернуться и еще раз посмотреть на своих преследователей, как вдруг из кустов внизу выглянула фигура в белом платье и красном платке – Фьяметта! Как только Сендзивой нагнулся, чтобы разглядеть, что она пытается сделать, видение исчезло, и только кусты качались, словно растревоженные ветром. Тогда он закрепил трос и тихо соскользнул вниз. Пока посланцы герцога поднимали жуткий шум в ущелье, штурмуя вход в башню, звук трущегося о стену троса вряд ли был слышен. Тем временем Сендзивой уже бежал, рассекая высокую траву, к месту, где видел красный платок Фьяметты.

Он бежал, не оглядываясь и не боясь преследования: гомон, до сих пор несшийся от ворот, свидетельствовал о том, что его побег прошел незамеченным. Свисающий со стены трос он привязал к корням ближайшего дерева, чтобы ветер не подхватил его и не раскрыл раньше времени все карты. Достигнув первых деревьев, он впервые осмелился распрямить спину и через несколько шагов уже оказался на тропинке, ведущей вдоль ущелья.

В ее конце, у скального обрыва, его и ждала цыганка. Она изящно спрыгнула с камня, ее глаза засияли, и она радостно начала что-то тараторить на своем языке: в минуты невыразимого ликования она сама не замечала, как переходила на цыганский. Невероятное волнение воспламенилось в пылком сердце польского дворянина. Смертельная опасность все еще грозила ему, но более она его не беспокоила. Он притянул деву к себе и запечатлел на ее челе жаркий поцелуй. Фьяметта отшатнулась от него – и почти на чистом немецком напомнила:

– Глупый, нам надо спешить! Небезопасно, беспокойно! Дракон с подельниками – на хвосте! Внизу долина, по ту ее сторону – река. За рекой – безопасность, за рекой – свобода!

Они шли, держась за руки. Путь вился сквозь густой лес, свет луны не просачивался сюда через кроны деревьев. Смутное беспокойство вновь охватило Сендзивоя и заставило тревожно прислушиваться к окружающим звукам. Преследователи, несомненно, пойдут по их следам, как только обнаружат, что башня пуста, – стоило поскорее забрать к западу. Ко всему примешивалось вернувшееся осознание того, что реагента для сотворения золота – вещи в своем роде уникальной – у него больше нет. Гложущие чувства не давали ему покоя, и он все пытался понять, как могло случиться, что он позволил дракону заполучить добычу.

Вдруг Фьяметта резко остановилась на опушке леса и стала внимательно осматривать деревья. Поляк немедля схватился за найденный в башне нож и приготовился защищать ее. Но она, смеясь, затрясла головой и прошептала:

– Звезды высоко – хмурые тучи гуляют вдали. Опасность прошла. Ты устал, тебе еще потребуются силы завтра и потом. Вернемся к моим людям – там поешь и поспи. А я буду тебя оберегать.

Очаровательным жестом она пресекла все возражения усталого спутника и обратила взор к полному звезд небу – так, будто видела какие-то указания в перемигивании далеких светил. Затем она решительно повернула вправо и, схватив за руку путающегося в ногах поляка, потянула за собой сквозь густой кустарник. На пути им попался небольшой холм из сваленных вповалку камней, и, запросто вскарабкавшись по нему – тут даже без оглядки на усталость Сендзивою потребовалась бы тренировка, – она стала что-то отсчитывать на самом верху. Надавив на один конкретный непримечательный камень – один в целом море, где не сориентируешься без подготовки, – она, к вящему изумлению поляка, открыла этим способом проход внутрь холма. Когда он робко подступил к жерлу, его глазам предстала довольно-таки просторная пещера, освещенная развешанными по стенам факелами.

– Входи, – пригласила цыганка, – тут – хорошие друзья, мои люди.

Когда Сендзивой спустился под свод пещеры, проход за ним закрыли при помощи вделанного в скалу рычага. Поляк, переживший за последние сутки многое, сошел вглубь укрытия и впервые за последнее время почувствовал столь желанные мир и покой. Ему дали постель и, по приказу Фьяметты, принесли вино и хлеб.

– Вино – хорошее, хлеб – хороший, – приговаривала она. – Завтра будет ночлег лучше, стол – богаче… Сегодня ночью довольствуемся этим. Спи. Друзья будут тебя стеречь.

– Разве ты не поклялась вору никому не рассказывать обо мне и том, что случилось, – даже своим? – спросил цыганку поляк. Она рассмеялась.

– Я помню! Но я не клялась не защищать тебя. Мы не интересуемся, откуда и кто: если я говорю в защиту – меня слушают. Я ведь из рода барона. Я отправлю их, они понимают меня без слов. Там, где угрожает опасность, мои – поблизости. Сейчас люди снаружи ходят по лесу. Если преследователи близко – они их отвлекут.

Во время своей речи Фьяметта вскочила на ноги, и ее поведение разом величественно изменилось. Жесты ее были поистине царственны, и Сендзивой с громаднейшим изумлением угадал положение и роль своей спасительницы в ходе событий. Он хотел спросить еще кое-что, но Фьяметта мягко наклонилась к нему, приложила два пальца ко рту и сказала:

– Утро вечера мудренее.

После того как ей принесли еду и вино, она убедилась, что гость поел, и оставила его одного. Поляк повернулся на бок и забылся в долгом глубоком сне.

Герцог Фридрих нервно мерил шагами свою опочивальню. Периодически он сдвигал гардину и выглядывал во двор, а затем – возвращался к пыльному фолианту, оставленному на дубовом столе в центре комнаты. Полночь давно миновала, и он уже второй раз собрался сменить свечи в канделябре, как вдруг тишину снаружи нарушил отдаленный цокот копыт. Вскоре внизу послышались шаги, и камердинер широко распахнул дверь в покои герцога перед закутанным в пыльный плащ человеком.

– Наконец-то вы здесь! – недовольно бросил ему герцог. Затяжная бессонница сделала его еще неприятнее с виду: мучнистая бледность заволокла лик, а глаза покраснели от паров тигля, что странно контрастировало с полным и загорелым лицом подчиненного. – Ну же, скорее докладывайте: с чем воротились? – требовательно вопросил он.

Фон Мюлленфельс почтительно держался на пороге комнаты, тогда как герцог устало упал в кресло. Алхимик нахмурил брови, раздумывая, как аккуратнее подать свои новости. Затем, глядя господину прямо в глаза, он начал:

– Ваша милость! Все было тщетно. Я предпринял все, что было в моих силах, но ваши рыцари прибыли слишком поздно. Беглец успел скрыться в лесах Шварцвальда.

Герцог поднял на алхимика свой утомленный взгляд и уныло ответил:

– Пожалуй, оставим все как есть. Я-то старался по вашей просьбе – это вы, мой друг, сочли преследование желательным. А что до меня… одним мошенником при дворе больше, одним меньше – да какая, в сущности, разница? – В голосе Фридриха, полном явственного нежелания возвращаться к теме, бурлила желчь. Глубокий вздох, увенчавший речь, будто противоречил насмешливому отречению, каковое выражали его слова.

Мюлленфельс медленно подошел к столу господина и, внимательно следя за чертами лица герцога, стал выдавать слово за словом с чуткой обдуманностью – так, чтобы в любой момент можно было умолкнуть или перевести беседу в иное русло.

– Благородный государь, – сказал он, – то правда, что было бы напрасной тратой сил причинять себе неудобства из-за наглого и глупого человека. К тому же, видите ли, мсье, я предпочел бы пожертвовать своими временем и энергией для завершения тех исследований, о которых я давно вам говорил, а не ради бесполезной охоты за деревенским ярмарочником. Я служил вам, как неизменно великодушно признавала ваша герцогская милость, многими полезными советами в ходе исследований и экспертиз и обогатил вашу княжескую казну скромными доходами от моей химической науки. Я всей душой стремился к столь важной для вас цели, и я всегда верил в постижение высшей цели науки – храма всех природных сил и котла для выплавки совершенной материи. Я усердно пользовался днями и неделями, в течение которых хвастливый поляк развлекал вас нелепыми выдумками, и мне кажется, что я открыл последние врата тайны. Королевская настойка, quinta essentia, нескольких капель которой достаточно, чтобы превратить любой обыкновенный металл в серебро и золото, но также – чтобы избавить смертного от долгой немощи, излечить слабость старости, даровать практически вечную жизнь…

– Полноте, – вспыхнул герцог, – избавьте меня от слащавых словес, довольно с меня тирад! Говорите так, словно вновь стали шарлатаном с большой дороги, лезущим из кожи вон, лишь бы кого-то надуть! Вас не было две ночи – уж это-то время вы могли посвятить испытанию созданных образцов. Я также дал вам три дня, чтобы направить моих рыскарей по следу беглого поляка. Так позвольте спросить, в чем же вы в итоге преуспели? Ради бога, скажите прямо: что вы изготовили и удалось ли это творение?

– Мой государь, – молвил Мюлленфельс, высоко подняв голову, – оно удалось.

Алхимик торжественно продемонстрировал широкий флакон необычной формы – все еще завернутый в серебристую ткань – и высыпал оттуда на ладонь серый порошок. – Лишь скажите, где и когда я смогу продемонстрировать действие моего открытия.

Герцог вскочил из кресла с таким рывком, что оно с глухим стуком брякнулось наземь.

– Мюлленфельс, советую вам не обманывать меня. Не пробуйте то, в чем не уверены. Мое терпение иссякло, и гнев, прибереженный для поляка, исторгнется на вас! Заклинаю: будьте же осмотрительны!..

Вместо ответа Мюлленфельс прошел к дверям опочивальни и громко велел ждущему снаружи камердинеру:

– Эварист! Его светлость велит разжечь огонь и приготовить тигель – мы спускаемся в лабораторию. – С этими словами он повернулся к герцогу и добавил с глубоким поклоном: – Могу ли я попросить вас о милости выбрать для эксперимента металл, на ваших глазах подлежащий обращению в золото?

Герцог с недоверчивым видом проследовал в лабораторию, где Эварист уже хлопотал над поручением Мюлленфельса. В большой тигель отправили кусочки свинца, отобранные герцогом из всего разнообразия лабораторных образцов, и, пока металл не расплавился и не покрылся пленкой, среди собравшихся царила тишина. Тогда Мюлленфельс раскрыл сосуд, украденный у Сендзивоя, – и, высыпав небольшое количество порошка на воск, замесил его и бросил на набухающую массу, протянув руку за палочкой, которую сам герцог подал ему, чтобы размешать смесь. Однако ему это было не нужно. Сама собой, вся кипящая свинцовая масса взбурлила темно-красным цветом, засиявшим средь переменчивой игры красок.

– Бросьте тигель в воду! – закричал герцог. – Дайте ему быстро остыть. Я больше не могу ждать!

Герцог Фридрих едва сдерживал себя от волнения, пока остывшая смесь не засияла желтым и золотым цветами. Дрожащими руками он потянулся к ней и поспешил самому сделать пробу: это было золото, чистое, лучшее золото – не оставалось никаких сомнений в том, кто мог приготовить этот порошок.

Герцог Фридрих все еще стоял, склонившись над образцом, затаив дыхание, с рьяно бьющимся пульсом и широко открытыми, лихорадочно сияющими глазами – как будто он смотрел в таинственное царство в самых сокровенных недрах земли, где ступени из золота и серебра поднимаются из огненного сердца подземного мира, а многоцветные самородки и драгоценные камни сияют безумным огнем.

– Это правда, – сказал он наконец, запинаясь, еле слышно, – это несомненно и верно. Дверь к сокрытым сокровищам земли открывается передо мной, и моя – магия, моя – сила, и моя… – Он резко поднял голову, словно очнувшись ото сна, взглянул на Мюлленфельса и прошептал, как пьяный: – Формула! Какова формула?

Мюлленфельс нерешительно отступил на шаг, и по его лицу пробежала предательская дрожь. Герцог Фридрих заметил это и лишь рассмеялся. Он сердечно протянул алхимику руку, которую тот благоговейно прижал к губам, и искренне произнес, то темнея, то светлея августейшим лицом:

– Формула – ваша, я знаю это. Золото ваших знаний и умений, как никакое другое, выдержало испытание временем, и с моей стороны было очень правильно довериться вам. Поскольку у вас не было секрета, вы не утверждали, что он у вас есть. Вы смиренно ждали, обещали скромную выгоду – и давали скромную выгоду. Но теперь секрет открыт, работа привела к конечной цели – можно смело покрыть позором хвастливого поляка. Таким, как он, подобные открытия не являлись и во снах!

Мюлленфельс побледнел и неумело попытался это скрыть. Но герцог даже не заметил перемен в алхимике, воодушевленно продолжая речь:

– То, что Сендзивой обещал нам, он не мог показать иначе, чем с помощью образца эликсира, где-то им украденного, – вот что я склонен думать! А вы, мой друг… вы взяли и сделали чудо у себя в лаборатории! И это ведь даже не лучшая лаборатория в этих землях – смею признать! И это лишь первые успехи… о, верю, вы продолжите работу и достигнете успехов, даже не снившихся хвастуну-поляку. И если ваша первая работа закончилась такой удачей – уже предвкушаю, какими же будут следующие достижения! Вы получите лучшие комнаты в моем замке и столько славы и почестей, сколько способны вынести ваши плечи. И я даю княжеское слово, что до самой смерти буду защищать вас от всех бед и несчастий, от всяких посягательств сильных мира сего. Я и все мои земли отныне покорно служат вам. Теперь давайте отправимся отдыхать, ведь радостные дни подчас не менее утомительны, чем горестные…

Зловещий звук сотряс комнату, когда герцог произнес эти слова. В крайнем смущении Мюлленфельс бормотал бессвязные благодарности. Блестящий пот заливал его лоб, когда он наклонился и еще раз поцеловал обе протянутые руки своего господина. Звук неясной природы прозвучал еще раз, пустив эхо гулять под сводами.

– Да что у вас тут так шумит? – возмутился герцог, испытующе озираясь по сторонам.

Мюлленфельс, доведенный до полубессознательного состояния натиском ужасных дум, пошатываясь, вскочил на ноги с искаженным лицом и выпалил наугад:

– Милостивый господин, я полагаю, лопается от жара стекло. А что, если это был мой сосуд?.. Позвольте мне носить его с собой: пары, стоящие в лаборатории, могут испортить свойства реагента…

Но герцог неумолимо вырвал сосуд из цепких пальцев, не оставив хитрецу никакой возможности его забрать.

– Будьте покойны, Мюлленфельс: сосуд цел. Разберитесь со стеклом и занимайтесь дальше своими изысканиями. Первый опытный образец будет храниться у меня в полной безопасности. Спокойной ночи – или, скорее, доброго утра! – Сказав это, герцог вышел, в руках крепко сжимая заветный сосуд – трудную добычу минувшей ночи.

Вскоре за дверью его опочивальни загремели засовы.

Придворный алхимик обессиленно привалился к стене лаборатории и опустил руки. Дрожь за дрожью пробегала по телу несчастного самозванца, и камердинер Эварист, тайно покачивая головой, наблюдал за столь жалким поведением человека, которого только что осыпали словами чести.

Мюлленфельс более не смог вернуться к башне, где он оставил своих людей ожидать возможного возвращения Сендзивоя, – собственно говоря, ему не давали шанса покидать замок в принципе. Как иной раз способен угнетать яркий свет солнца над головой, так лучи милости Фридриха, сгустившись над Мюлленфельсом, сплелись прочной золотой клеткой. В присутствии господина он знал, впрочем, как подавить в себе беспокойство и вести себя беспристрастно – с новообретенным достоинством истинного адепта. И когда он выходил к толпе придворных, чествовавших его как первого фаворита герцога, в его осанке и манере держаться проступала заносчивость, свойственная низкородным людям, забравшимся на жердь повыше. Окончательно отказавшись от мыслей о побеге, он решил насладиться пусть и кратким, но ощутимым величием при дворе.

Однако совсем скоро он вновь вынужден был спуститься в свою лабораторию, где уже выросла непомерная груда дешевого металла. Герцог, одержимый Мамоной[99] и напрочь забывший о страсти к алхимии, требовал немедленно превратить все это сырье в золото и направить в казну. Мюлленфельс тянул время, ссылаясь на неподходящее расположение небесных тел, однако день, когда заветное содержимое сосуда, присвоенного герцогом, иссякнет, несмотря на все отговорки алхимика, неумолимо приближался. Он был ослеплен обещанными почестями и богатствами, но настоящим сокровищем по-прежнему оставалась жизнь, а единственным спасением – побег из вюртембергских земель. Каким же глупцом он был, трижды слепцом, не сохранив сокровища, обещавшего счастье и богатство на всю оставшуюся жизнь, и не покинув пределы Вюртемберга с отобранным у Сендзивоя даром! Недалекое тщеславие, слепое честолюбие и безнадежное желание отомстить повели его, как орда злых демонов, обратно в львиное логово в Штутгарте. Вдруг дань и поклоны слуг и придворных показались ему нелепыми. Чем меньше он лелеял надежду как-то вырваться из златых оков, тем заманчивее ему казалась жизнь тихого мещанина, спокойно идущего по жизни с неприметным серым порошком в закромах – источником верного дохода. Все золото, что он получал, неукоснительно поглощала ненасытная казна герцога Фридриха, а ему не оставалось ничего, кроме чести и смехотворной славы за то, что он якобы получил чудо-реагент, не суливший ему самому и крупицы золота. Мюлленфельсу казалось гиблым делом тратить то короткое время, еще отпущенное ему, на поиски непостижимого способа воспроизведения загадочного вещества. Когда он сидел в одиночестве, в своих мыслях, его широкая и сильная фигура прогибалась под тяжестью рока – и он становился похожим на уставшего старика.

Как раз в очередную такую минуту безропотной задумчивости дверь лаборатории вдруг распахнулась, и к нему вошел герцог – в полном вооружении, со шпагой на боку и маршальским жезлом в руках, а за ним ввалилась, бряцая доспехами, толпа его охранников. Он приблизился к дрожащему алхимику и рукой подал знак кому-то, ждущему за порогом лаборатории. Медленной поступью из коридора вышел заплечных дел мастер в красной накидке с капюшоном. Следующим жестом Фридрих приказал закрыть дверь лаборатории. Затем он, не произнося ни слова, достал из кармана письмо и раскрыл его. В яростном взоре господина Мюлленфельс лицезрел крушение всех его надежд и ныне неотвратимый конец жизни.

– Вот, прочтите, – коротко сказал герцог, чуть не швырнув написанное в лицо своему верному адепту. Затем он скрестил руки на груди и стал ждать. Никто из собравшихся в лаборатории не осмеливался пошевелиться. Слышен был только шорох бумаги в дрожащих руках внезапного обвиняемого, чье лицо заливала мертвенная бледность.

Это было рукописное письмо Михала Сендзивоя из Страсбурга герцогу Фридриху Вюртембергскому. В нем подробно рассказывалось о мерзком покушении на алхимика со стороны Мюлленфельса. Поляк требовал справедливости как для себя самого, бесчестно ограбленного в шварцвальдском лесу, так и для герцога, обманутого подчиненным.

– Что вы можете на это ответить? – прервал Фридрих неловкое молчание. – С этой минуты, герр Хитрый Лис, не надейтесь спастись: из замка вам никуда не улизнуть. Этот испуганный взгляд красноречивее любого признания. Так вот откуда эти проволочки, все эти оправдания, писанные в звездах и прочих астрономических телах! Вы никогда не были адептом – более того, полагаю, никогда даже не пытались искать формулу преображения в золото. Вы – всего-то презренный вор, оскверняющий своим существованием твердь под своими ногами. Где все то, что по праву принадлежит благородному поляку, оклеветанному при моем дворе? Немедленно отдайте мне сокровище, недостойное ваших рук. Немедленно, говорю же!..

Несчастный Игнатий Мюллер пал к ногам господина, но Фридрих оттолкнул его.

– Вы прогнали истинного посвященного, магистра королевской науки! Ваша зависть и ваша подлая безнравственность лишили мой дом славы обители мудрости, покровителя тайного знания. Будьте покорны, я устрою вам достойную, справедливую кару! Последний раз спрашиваю: где вы спрятали все, что осталось?..

Напрасно Мюлленфельс убеждал герцога, что уже отдал все, отнятое у адепта-поляка.

– Хотите, чтобы я поверил, – цедил с недоброй усмешкой Фридрих, – что это все? Вам бы устыдиться: я-то прекрасно знаю, сколько должно быть! – Герцог обернулся к свите. – Оставь нас, – бросил он палачу, – я выкликаю тебя, когда потребуешься. И все остальные – тоже на выход! Да поскорее, слышите!..

Телохранители покинули лабораторию вместе с палачом, и Фридрих остался наедине с бедным грешником. В чем признался ему последний и действительно ли он передал ему весь порошок или нет, никто так и не смог узнать. Но в одну из последующих ночей, когда полумесяц освещал местность, он иронично взирал на знатного герра фон Мюлленфельса, чей труп в мишурно-золоченом облачении мягко ворочался, как кукла на ночном ветру, под перекладиной виселицы на Золотой Горе.

Сендзивой провел ночь в цыганской пещере, в освежающем сне. Рано утром Фьяметта разбудила его и благополучно повела вниз по нехоженому лесу на равнину, где вдали от уступа среди елей все чаще и чаще блестела лента Рейна. После полудневного похода они добрались до долины. У последнего предгорья, которое вело в Брайсгау по удобной дороге, путники остановились. Стоял ясный летний день, и пейзаж ясно просматривался вплоть до самой голубой цепи Вогеля[100]. Вдалеке, в серой дымке равнины, иглой вздымался изящный шпиль собора, и под его сенью Сендзивой чувствовал себя в безопасности.

Дорога от последних склонов Шварцвальда через Рейнскую равнину к Страсбургу, вероятно, не была лишена опасностей для того, кого преследовал ордер на арест герцога Вюртембергского. Несмотря на то, что эта территория долгое время практически выпадала из поля государственных интересов, между Вюртембергом и верхнеавстрийскими землями Брайсгау существовало взаимное соглашение о выдаче государственных преступников – и, конечно же, алхимиков, – укрывающихся в сельской местности. Меж тем, однако, отрыв от преследователей казался достаточно большим. К хорошо очерченному тракту, убегавшему вдаль, выходили многочисленные деревни, и путники не могли более заблудиться. Но уж слишком экзотичный дуэт – юная цыганка и мужчина в обтрепанном благородном наряде – наверняка вызовет пересуды, и затеряться им будет нелегко.

Фьяметта, явно понимая это, остановилась. Она отвела Сендзивоя туда, где ему не грозила опасность. Ее обещание было выполнено, и в глазах девушки читалось твердое намерение расстаться.

– Здесь пролегает граница для меня и моего народа. Ступай один. Ты найдешь путь, ты увидишь город – там твой народ, – сказала она. – Красный лев уже укусил тебя, но его посадили на цепь. Зеленый дракон дохнул на тебя огнем, но он сам в нем сгорит. Вскоре ты пошлешь гонца в замок, где заключили льва. Гонец отнесет письмо, его конь полетит вместе с ветром, со скоростью стрелы. Не прельщайся ответом, когда узнаешь, что зеленый дракон стал пищей черных ворон, а лев по-прежнему на цепи! К себе ты его не воротишь, лучше не рискуй жизнью. Ты обречен лишь искать, а не владеть.

Сендзивой знал: эти слова станут пророческими для него. Он сжал руку юной цыганки и нежно посмотрел ей в глаза.

– Неужели ты оставляешь меня, Фьяметта? Давай в первом же городе на пути сменим наши наряды и двинемся инкогнито. Я тронут твоими красотой и добротой – я бы гордо и без предубеждений представил тебя друзьям в Страсбурге. Я хочу помочь тебе, как ты мне, я смогу дать тебе больше, чем есть у тебя в твоих лесах. Там, откуда мы пришли, тебя ждет месть моих врагов – или даже арест!

– Сыны Египта[101] не изменяют своей крови, – с гордым пылом перебила его Фьяметта. – Сыны Египта чтут свою царевну. У их огня – мое место. В пещере царевны – мой дом. Ну а христианину, понравившемуся мне, мое знание принесет только гибель. – Слова звучали резко, но ее мягкие глаза, полные слез, и подрагивающие губы были красноречивее.

Сендзивой вновь приблизился к ней.

– Если ты так доверяешь своим людям – почему не позвала их, когда я нуждался в помощи, когда у меня отобрали мое сокровище? Содержимого этого флакона хватило бы, чтобы обеспечить нас с тобой до конца дней.

– Лес – наш оплот, – грустно сказала девушка. – Тот негодяй отнял бы у нас охранное письмо герцога. Нас гоняют из страны в страну, и везде на нас клевещут. Если мы будем сопротивляться, придут солдаты. Мой народ для твоих князей значит меньше, чем собаки, спящие на сеновале.

– Когда же я увижу тебя снова? – спросил Сендзивой, прочтя в ее глазах, что, несмотря на любовь и боль разлуки, никакие уговоры не смогут поколебать ее решимости.

Теплым взглядом темных глаз девушка еще раз окинула достойного мужа и тихим, но твердым голосом сказала:

– Когда придет время. Когда тебе будет одиноко и ты почувствуешь перемены. Когда белый голубь пролетит мимо! Прощай!

Ее голос дрожал. Она неловко подбежала вплотную, поцеловала его и стремительно скрылась под лесной сенью. Но вдалеке – там, где уговоры уже не подействуют на нее – она все-таки обернулась и добавила:

– Пусть над тобой сияет солнце, а луна не холодит своим бледным светом! Прощай!..

– Фьяметта! – крикнул поляк ей вслед, но ее имя лишь эхом разнеслось среди деревьев. Тогда он, опустив плечи, развернулся и нехотя побрел по склону долины к дороге, ведущей, если верить цыганскому пророчеству, навстречу спасению. Тяжкие думы о потере тайного реагента, будто оставившие его прошлым вечером, с новой силой овладели им.

Вечером третьего дня Сендзивой беспрепятственно достиг Страсбурга. Там он нашел своих влиятельных и весьма состоятельных друзей, радушным приемом сумевших отвлечь его от воспоминаний о пережитых напастях последних нескольких недель.

Спустя пару дней он решился-таки при посредничестве одного страсбургского юриста направить письмо герцогу Фридриху с обвинениями в противозаконном преследовании и требованием восстановления справедливости. Письмо он составил весьма деликатно, чтобы герцог понимал: ни его доброе имя, ни репутация не подвергаются сомнению; но поляк не преминул указать, что оставляет за собой право в случае неудовлетворения его просьбы обратиться за справедливостью к королю в Вену, что сохраняло надежду на возвращение заветного эликсира.

Через несколько недель в Страсбург пришла весть о том, что Мюлленфельс казнен. А спустя еще какое-то время поляк получил на свой адрес в Страсбурге послание от герцога. Надорвав конверт, он немедля развернул письмо. В глаза тут же бросилось изображение летящего голубя, несшего в клюве оливковую ветвь: оно красовалось в правом верхнем углу письма.

Поляк не знал, являлся ли голубь неизменным атрибутом всех писем герцога или же был избран специально для такого случая, дабы показать мирные намерения в отношении беглого алхимика. Письмо отличалось уважительным тоном. Герцог выражал возмущение в отношении чудовищной несправедливости, настигшей его доброго гостя, а также сообщал о немедленной расправе над своим ненадежным слугой – в то же время осторожно отмечая, что и польский гость, в свою очередь, внезапно покинув его замок под покровом ночи, сам дал повод усомниться в честности. Между тем он, герцог Фридрих, считает своим долгом вернуть поляку его украденную собственность и потому ожидает его к себе в гости, чтобы окончательно восстановить справедливость. Он также надеется, что Сендзивой решит на время остаться в замке, дабы разделить с ним удовольствие занятий химическими науками.

Сендзивой прочитал письмо несколько раз. Сперва он усмотрел в нем возможность наиболее естественным путем вернуть себе драгоценный эликсир; путешествие обратно в Штутгарт представилось ему предельно безопасным предприятием. Но за острыми витками почерка герцога Фридриха вновь стали проглядывать прежние ночные видения, и пред ним вновь предстал паук, во второй раз заманивающий к себе в сети жертву – и не намеренный более оплошать.

Так он раздумывал над своими опасениями несколько дней, пока одной из бессонных ночей вновь не увидел лица Фьяметты, освещенного, как и той ночью в лесу, светом костра. Берегись красного льва, зеленого дракона и белого голубя, слово в слово повторила она свое пророчество. Вскочив в кровати, поляк первым делом схватил письмо: голубь порхал над льстивыми пассажами герцога. Не оставалось сомнений, что откровение Фьяметты – не плод случайных совпадений и догадок. Она-то никак не могла знать, что герцог сопроводит послание таким вот особым рисунком голубя мира.

Так Сендзивой окончательно избавился от порочной страсти к славе и почестям – и от всяческого легкомыслия в придачу. Через несколько месяцев он покинул Страсбург, никого не ставя в известность о том, куда собрался. Друзья сочли, что он решил вернуться-таки в Штутгарт, но догадка не подтвердилась. Второе письмо герцога с еще одним приглашением к себе не нашло адресата.

Скудные свидетельства современников сообщают нам, что в период между 1606 и 1610 годами фигура Михала Сендзивоя из Кракова появлялась то тут, то там, в разных местах – никогда и нигде с претензией на адептство, а всегда лишь со скромным желанием продемонстрировать некое своеобразное избирательное сродство стихий и предостеречь от ловкости рук фальшивых златокузнецов с помощью демонстрации эффекта красителей по металлу. Возможно, гнетущая нехватка денег заставляла серьезного и родовитого с виду польского шляхтича добывать скромный случайный доход подобными экспериментами перед мелкими и крупными панами. Но эти визиты ко дворам мелких князей прекратились. Его имя упоминается все реже и реже, а в 1616 году полностью исчезает из сохранившихся свидетельств. Однако одно из сообщений гласит, что в замке рейнского барона Сендзивой принимал у себя в покоях некую цыганку. С нею на следующий день он и отбыл куда-то в направлении Шварцвальда.

На одном из холмов невдалеке от Филлингена возвышалось заброшенное поместье. Как гласит легенда, Сендзивой купил его за бесценок и въехал туда вместе с темноволосой и черноокой девушкой, следовавшей за ним неотступно, будто верная тень. Там, на холме, вдали от досужих глаз, он посвятил себя изучению королевского искусства. На пороге его уединенного жилища едва ли хоть раз появлялся гость. Знаменательно и то, что в легенде не говорится, будто он хотел создать золотую настойку. Скорее она сообщает, что целью его работы и его стремления был философский камень, который гарантирует покой души в этой жизни и ангельское спасение в ином мире тому, кто им обладает.