© Евсеева М., текст, 2024

© Сопова Е., ил., 2024

© ООО «Феникс», 2024

Если и есть на свете зло, то это Белая Скала.

Я вырываюсь из её холодных стен и чувствую неимоверное облегчение!

– Эй, Санта! – машу, заприметив старика издали.

И пускаюсь со всех ног навстречу. Мне хочется поскорее запрыгнуть в наше каноэ и уплыть далеко-далеко, подальше от Белой Скалы. Но я спотыкаюсь о маленький, почти невидимый камешек, и рюкзак спадает с моего плеча. Я подпрыгиваю, чтобы вернуть его обратно, но поскальзываюсь на чернозёмной жиже и плюхаюсь попой в грязь.

От моих неловких движений грязь смешно чавкает, и я в бестолковых попытках подняться хохочу, как сумасшедшая. Волосы лезут в лицо, и я отплёвываюсь от них, потому что не могу убрать, ведь мои пальцы перепачканы. Десять вулканов извергли липкую густую лаву, которая ещё не остыла.

Ловко просунув руку под широкую лямку, я подхватываю рюкзак, встаю и продолжаю свой путь, не сводя глаз с растопыренных пятерней. Я не хочу потревожить задремавшие вулканы. Лава ещё тёплая, хотя почти уже застыла.

– Это огненное кольцо! – сообщаю я Санте, как только оказываюсь у него во дворе. – Помнишь, ты рассказывал про вулканы, которые окружили океан?

И сую свои руки ему чуть ли не в бороду. Старик подслеповат и может не разглядеть моё открытие на большом расстоянии.

– Похоже на то, – соглашается он и кивает мне за спину. – А Боуи извергся где-то позади.

Я вытягиваю шею, чтобы изловчиться и заглянуть себе через плечо, но ничего не выходит.

– А ты не врёшь? – прищуриваюсь я, потому что из рассказов старика помню, что подводный вулкан Боуи особенный.

Санта смеётся. И я смеюсь. Его смех как тысяча встревоженных ворон – кхар-кхар-кхар-кхар! Из раскрытого рта старика даже вылетает одна такая, серая и безобразная, и шмякается ему под ноги. От этого Санта закашливается, сгибается почти пополам, сплёвывает в сторону ворону побольше и сразу серьёзнеет.

– У меня много дел, – бурчит он в бороду и отворачивается. – Уходи.

А мне ну совсем не хочется! Если бы сегодня мне надо было домой, то, конечно, я бы сразу ушла. А так…

– Я тебе помогу, – говорю я, изучая его старый пиджак с дырками на локтях. Так, будто вижу впервые. И прихожу к мысли, что пиджак ещё ничего. – Хочешь, я поставлю тебе заплатки?

– Не хочу, – фыркает Санта, не обращая на меня никакого внимания, в то время как я уже ковыряю палкой кучку картофельных очисток посреди его двора.

– А зря, – говорю я, не прекращая своё увлекательное занятие: в центре кучки я нахожу настоящее сокровище – красную кожурку от помидора. – Ты был бы очень красивым, Санта!

Старик наконец-то оборачивается и пристально смотрит на меня своими мутно-синими глазами – я это макушкой чувствую!

– Скажешь тоже, – хмыкает он и снова смеётся: – Кхар-кхар-кхар-кхар!

И я теперь знаю наверняка, что Санта меня не прогонит.

Отшвырнув палку в сторону, я с восхищением смотрю на наше великолепное сооружение, как бы спрашивая разрешения запрыгнуть туда, и Санта кивает. Он идёт к маленькому кривому кранику, торчащему прямо из земли, и поворачивает заржавелый вентиль. От радости я даже взвизгиваю!

И вот я уже плыву на каноэ…

Каноэ – это такая узкая-преузкая лодка с острым носом, который так и норовит влезть не в свои дела. Например, поцеловать вон тот огромный камень, осевший в воде на повороте. Или просто нырнуть поглубже.

Но в моих руках весло. Оно тяжёлое и выглядит устрашающе. Поэтому каноэ его слушается. А весло слушается меня. Здесь я главная! И если я захочу, то уплыву далеко-далеко – туда, где по зеленеющим полям гуляют лампаки.

У лампак смешные мохнатые мордочки и длинные шеи. Их хочется обнять или хотя бы просто потрогать. Мягонькие, тёпленькие, милые лампаки! Я представляю, как глажу их по шёрстке и по мокрому носу, кормлю с руки морковкой и, кажется, улыбаюсь.

– Ну всё, хватит, – смеётся Санта. – Сейшелы затопит.

Тогда я впиваюсь пальцами в весло ещё крепче и начинаю усиленно грести назад. Брызги летят во все стороны.

– Хватит, хватит, хватит! – заходится в хриплом смехе старик и машет перед лицом желтовато-серой ладонью.

Я смотрю на Санту и понимаю, что забрызгала грязью его пиджак.

– Ой, – виновато опускаю голову и оставляю каноэ. – Давай я возьму его с собой? Постираю под краном и в свободный час зашью твои дырки.

– Всё нормально, Лисичка, – улыбается Санта. – Это же каноэ.

Когда Санта называет меня так, я чувствую, как внутри подпрыгивают разноцветные мячики.

Тогда я забираюсь на кучу трухлявых досок, сложенных друг на друга у стенки его жилища, удобно устраиваюсь на ней и не без интереса спрашиваю:

– Ну как ты?

Потому что вдруг вспоминаю, что Санта живёт один, и ему, должно быть, очень одиноко. Это у меня есть: Пашка, Алёна, Наталья Сергеевна, Стася, Канюша, Мика, Сонечка. И мама, конечно. А он?

Я не сдерживаюсь и спрашиваю вот ещё что:

– Санта, а где твоя мама? Почему я её никогда не видела?

Старик странно морщится, но не смеётся и даже не фыркает. Он садится на табуретку, и его седая борода теперь достаёт до верхнего кармана пиджака, малю-юсенького, как спичечный коробок. И я думаю: а что, если борода дорастёт до нижнего, большого кармана? Её можно будет туда положить?

– Ты лучше мне расскажи, где твоя мама, – ни с того ни с сего произносит он. Тихо так, будто бы сам себе.

Но я почему-то вздрагиваю. И вскакиваю.

– Всё-мне-пора-я-и-так-уже-засиделась! – скороговоркой произношу я, машу ему и стремглав вылетаю со двора.

А потом вспоминаю про свой рюкзак.

Приходится притормозить прямо в грязи, изловчиться, чтобы не упасть, развернуться и ещё раз изловчиться – забрать рюкзак, не взглянув и краешком глаза на Санту.

Провернув всё это, я устремляюсь снова вперёд – мне давно пора быть в Центре! А оборачиваюсь я только тогда, когда двор Санты становится крошечным, как кусочек чёрного хлебушка, который припасён у меня в рюкзаке на всякий случай.

Стасе сегодня девять, но она совсем не радуется – возит по тарелке жидкое-прежидкое картофельное пюре и глядит перед собой. Я знаю, она это всё из-за брата. Стася ждёт его звонка, а он почему-то не звонит.

Брат Стаси – военный. Он командует подводной лодкой, служит в секретных войсках, когда-то горел в танке и один раз сам, в одиночку, обезвредил целую банду террористов! Но это не у нас. Где-то там, в Москве.

Или где он у неё живёт? Я толком не знаю.

Вероятно, он просто колесит с места на место, как и положено всем военным разведчикам: сегодня здесь, завтра – в Москве, послезавтра – в Альпах, во вторник – в Париже, а к концу месяца – вообще где-нибудь… в Сык-втык… Стык… Да неважно где! Главное, что можно посмотреть весь мир. А мир наш такой прекрасный! Наверно, даже лучше, чем в телевизоре!

А ещё Стасиного брата зовут очень красиво – Арчибальд. Как ав-то-мат.

Стася говорит, что и автомат у него есть. И пистолет есть. И ружьё. И граната. И пулемёт. И ещё что-то такое… А ещё она говорит, что, если бы Арчибальд не был её старшим братом, она бы за него замуж вышла. Ведь с таким мужем ничего не страшно. Не то что с её папой, который всё время ходит с синяками и с забинтованной рукой. То одной, то другой. То вообще не ходит, а лежит.

Если у Арчибальда есть автомат, пистолет, ружьё или хотя бы граната, то он не даст в обиду свою семью. А даст Стасе пулемёт.

И пусть они тогда всё равно поженятся – два военных разведчика, Арчибальд и Стася. Чтобы наконец-то быть вместе навсегда, пока смерть не разлучит их. Если уж они как брат и сестра постоянно разъединены.

Я беру серый картон, которого в Центре завались и больше, и начинаю рисовать свадьбу Стаси, чтобы сделать ей чудесный подарок на день рождения. На моём рисунке обязательно будет длинный-предлинный стол со сладостями, трёхъярусным тортом, покрытым розовой глазурью, и много-много гостей, где каждый друг другу родственник.

Ведь так обычно бывает, когда женятся?

Я именно так рисую, потому что после свадьбы Стася должна обзавестись большой и дружной семьёй. И чем больше в ней будет человек, тем лучше. Мне так кажется.

Но сначала на отдельной картонке в уголке я рисую Стасю такой, какая она есть на самом деле: серые глаза, маленький нос, рот с обветренными губами, кривая чёлка, заострённый овал лица, шея, худенькие плечи. Я даже одеваю её в синюю футболку и спортивные штаны с полосками – ту одежду, в которой она сейчас.

Такой мне Стася нравится больше, потому что она почти как настоящая.

И я её вырезаю.

Сегодня воскресенье, и Наталья Сергеевна сидит рядом с нами. Она смотрит в свою книгу и временами улыбается. Я верю, что делает она это не просто так, а потому что приготовила необычный сюрприз для Стаси.

Может, она прячет Арчибальда у нас в раздевалке, а потом под торжественную музыку распахнёт дверцу Стасиного шкафчика, и разведчик выйдет оттуда с шариками и пирожными?

Было бы здорово!

И я снова берусь за карандаш для того, чтобы дорисовать Стасе улыбку.

Ко мне подсаживается Канюша. Он долго смотрит на свадебный стол, трёхъярусный торт и нарисованные конфеты в высокой вазочке, а потом вдруг разжимает ладошку и спрашивает:

– А если я Стасе этот леденец не подарю, как думаешь, она обидится?

Я раскрашиваю военную форму Арчибальда и поэтому не смотрю на Канюшу.

– Я бы не обиделась, – жму плечами.

– Ты не умеешь обижаться, – серьёзно отвечает Канюша. – Я это знаю, поэтому в твой день рождения дарить тебе ничего не собираюсь. А Стася… Стася больно дерётся. Вот, посмотри. – И суёт мне под нос свой ободранный локоть.

– Ты же мужчина. Терпи.

– Я и терплю, – надувает щёки Канюша и становится таким смешным.

Но я не смеюсь.

Я отрезаю от картона небольшой прямоугольник размером с напечатанную фотографию и протягиваю ему:

– На.

– Я не умею, – пыхтит ещё громче Канюша.

Но леденец в карман всё-таки прячет.

А потом, вздохнув, тянется за стаканчиком с карандашами.

Ура! Теперь у Стаси будет целых две именинных открытки!

А вечером мы поздравляем Стасю с днём рождения. Приходят все-все воспитатели.

Наталья Сергеевна больше остальных радуется, когда наконец-то появляется Алёна. Наталья Сергеевна сразу же уходит, даже не съев ни одного кусочка пирога с чёрной смородиной, который Алёна принесла в Центр на огромном круглом подносе.

Наверно, Алёна немного опоздала к своей смене, потому что сама пекла его.

Стася тоже оживляется. Алёна для неё – хорошая примета, ведь Арчибальд приходит к своей сестре только в дежурство Алёны. Так было и в прошлый раз, и в позапрошлый, и позапозапрошлый… Надеюсь, он не влюбился в нашу воспитательницу?

Интересно всё-таки, как он выглядит.

Когда Арчибальд приезжал к Стасе в сентябре, мне не удалось как следует рассмотреть его: я держала Канюшу, чтобы он не успел наябедничать.

Вообще-то военным нельзя называть точное место, где они сейчас находятся, но Арчибальд приехал к Стасе, а Стася по большому секрету рассказала об этом только нам: Пашке, Сонечке, Мике и мне. А Канюше – нет. Потому что Канюша обязательно проговорится воспитателям, а те доложат, куда не надо, и Стасиному брату влетит.

Но Канюша всё подслушал, и по его глазам я вычислила страшное! Поэтому прикрыла ему рот своей ладонью, схватила за руку и держала так долго, сколько могла. А потом ещё полчаса просила прощения и дула на его покрасневшую кожу чуть выше ладони.

Алёна достаёт чашки, которые прячет на стеллаже в маленькой комнатке, где спят воспитатели, и мы устраиваем пир.

Вообще-то пить чай в игровой не положено, но Алёна умеет хранить секреты. Она даже сама их частенько придумывает, а потом берёт с нас честное слово, что мы – могила. Как сейчас. А когда я представляю себе могилу, то говорить почему-то совсем не хочется.

Однажды я уже видела могилу, когда увязалась за мамой, направившейся по какому-то важному вопросу к дяде Славику.

Когда мы пришли на работу к дяде Славику, его ещё пришлось поискать. Я шла вслед за мамой, а по пути разглядывала таблички с фотографиями разных людей за оградками. Мне было неудобно, что они приветливо смотрят на меня, а я молчу. Поэтому я тихонько здоровалась с каждым, и когда улыбнулась столетней старушке, то даже не заметила, как оказалась возле неё, могилы.

Она была такая чёрная, вонючая и ужасная, похожая на чей-то гигантский гнилой рот, который дядя Славик с равнодушием ковырял лопатой. Из-под лопаты земля улетала вверх и падала к нашим с мамой ногам. Мама ругнулась на дядю Славика, наверное, потому, что тот засыпал землёй её шлёпанцы. А мне всё казалось, что это не он, а сама могила плюнула.

Бр-р! Не хочу больше об этом.

Мы сдвигаем два письменных стола и ставим вокруг них стулья – получается очень празднично. Правда, без скатерти. Но мы с мамой тоже всегда пируем без скатерти. Хотя белая скатерть с миленькими цветочками – это моя мечта. Когда я вырасту, обязательно куплю себе такую.

Или сошью.

Или свяжу.

Если у меня не будет денег на покупку.

Канюша выбирает себе самый румяный кусок пирога и откусывает загорелый бочок. Потом принимается слизывать смородиновую начинку. А я кусаю как кусаю. Смородина кислит, а коржик под ней очень сладкий.

Когда мы съедаем почти весь пирог, Сонечка спрашивает разрешения отнести в соседнюю группу последний кусочек Маринке, своей младшей сестре. Но Стася хочет вручить ей пирог сама, ведь это она у нас именинница.

Алёна разрешает, и Стася убегает.

А я подхожу к окну и вглядываюсь в сумрак за воротами. Я очень надеюсь, что где-то там, в вечерней тишине, Стасю поджидает её Арчибальд. Странно, что он сегодня так и не поздравил свою сестрёнку. Может, у него были дела?

Вообще-то, он часто звонит Стасе на мобильник, который та никогда никому не показывает и прячет где-то очень хорошо, так что даже у Тамары Васильевны найти не получается.

А может, он звонил, да только Стася не слышала?

Но когда я вдруг замечаю чью-то крохотную фигурку, быстро двигающуюся вдоль ограждения, всё понимаю: он звонил! звонил! звонил! И сейчас ждёт её за воротами. Просто Стася теперь держит язык за зубами.

Вообще-то, мы всегда за неё дружно переживаем: не хочется, чтобы кто-нибудь из взрослых в очередной раз всё испортил. Всё – это секретный план Стаси и её брата. Арчибальд обещает увезти сестру на Байконур и поселить в своём личном космическом штабе, с крыши которого можно наблюдать за взлетающими ракетами.

Ра-ке-та-ми…

Я представляю, как это здорово и прекрасно!

– А где же Настя Перегудова? Наша Стася, именинница? – охает Алёна и выскакивает в коридор. А когда возвращается, мечется от окна к окну и взволнованно спрашивает у меня, кивком указывая на улицу: – Лиза, ты её там не видела?

Я молчу. Я же не знаю, видела я её или мне просто хотелось её там увидеть. С Арчибальдом. Но Алёна ждёт ответа. А я всё молчу.

Тогда Алёна хватается за телефон и звонит кому-то – наверное, Тамаре Васильевне. А если Тамаре Васильевне, то… всё.

Всё.

Спустя полчаса Стася уже в Центре.

Инспектор Прибытко, по обыкновению, находит её на рынке, возле киоска с сухофруктами. Стася всегда там отсиживается, в укрытии: заметает следы, свои и военных. Она очень смелая и отчаянная девочка, сильно любит своего брата, поэтому Арчибальда никогда не находят. Ни-ког-да! Как и Стасин мобильный телефон, с помощью которого она через недельку-другую снова свяжется со своим спасителем, и он обязательно за ней приедет. Я-то точно знаю.

А утром… утром у всех неважное настроение.

У Стаси – потому что она сейчас не на Байконуре с Арчибальдом, а здесь.

У Алёны – потому что её ждёт выговор от Тамары Васильевны.

У Канюши – потому что он ненавидит утро.

У Мики – потому что ей приходится расчёсывать свои кудри тугой щёткой.

У Сонечки – потому что у неё по утрам болит лоб.

А у меня – потому что рядом со мной нет Пашки.

Пашка не такой как все. Пашка особенный. Когда ко мне подсаживается Пашка, у меня сразу улучшается настроение, даже если оно до этого было в сто тысяч раз плохим.

Сначала он спрашивает про всякую ерунду, до которой ни мне, ни ему нет дела. Потом рассказывает какие-нибудь глупые истории, помогая рассказу пальцами, и смеётся громким шёпотом, проверяя мою реакцию. И реакцию воспитателя тоже. А когда запас новостей кончается, мы просто сидим, как и сидели, и молчим – делаем вид, что читаем заданные темы по окружающему миру. Но на самом деле это не так. На самом деле с молчания всё только начинается.

Мы не телепаты, нет. Но, по-моему, между нами какая-то магия. Ведь время от времени, когда я касаюсь Пашкиного локтя своим локтем, вижу, как он улыбается. И тогда я тоже улыбаюсь. Улыбаюсь по-настоящему.

Жаль, что Пашкина мама работает не чаще, чем сутки через трое…

Стыдно. Я не должна так думать. Я не должна, но не могу! А ещё мне грустно оттого, что Пашка учится в другой школе.

В моём классе тоже нормальные ребята: Марк Ревда – спортсмен, Марина Стольникова – отличница, у Ксюши Головиной всегда оригинальные причёски и прикольные заколочки, Рома Мухин – внук нашего директора, Женя Будейко классно рисует. Но молчать и улыбаться почему-то получается только с Пашкой.

Поэтому сейчас у меня неважное настроение.

Но неважное оно ровно до того момента, пока я не замечаю кусочек чёрного хлебушка вдалеке – двор Санты. И самого Санту – он возится во дворе с чем-то большим. И кажется, это…

Я взвизгиваю от увиденного и несусь к Санте на всех парусах.

– Он пришёл! Он пришёл! Наш Джульбабос! – кричу я издалека.

Не думая ни о чём на свете, я плюхаюсь на коленки и еду на них по влажной траве к Джульбабосу, который, виляя своим огроменным мохнатым хвостом, мчит мне навстречу. Я растопыриваю руки настолько широко, насколько могу, и пёс прыгает в мои объятия. Здоровенные лапы Джульбабоса впечатывают меня затылком в грязь, и я хохочу, как сумасшедшая, когда пёс принимается вылизывать мне лицо.

– Эй, эй! – стаскивает с меня пса Санта. – Придушишь, лошадь!

И, смеясь, треплет его по чёрному загривку, пока я встаю.

А я снимаю с головы свою грязную шапку и натягиваю её на уши Джульбабоса. Тот доверительно смотрит мне прямо в глаза, отчего я не сдерживаюсь и целую его в нос. А потом вспоминаю про кусочек хлебушка.

Я лезу в рюкзак.

– Хороший мальчик! – протягиваю ему свою заначку.

Пёс одним махом хватает с моей ладони хлеб и принимается вкусно чавкать. С его стариканских усов, которые и не усы вовсе, а длинная косматая шерсть, оттопыренная вокруг носа, стекает прозрачная слюна. Я вытираю её рукавом куртки и обнимаю Джульбабоса так крепко, как могу.

– Тебе пора, Лисичка, – напоминает Санта и указывает на Белую Скалу. Её окна все до единого светятся в сумраке. – Иначе она тебя поглотит.

– Да, – соглашаюсь я и на прощание чешу за ухом Джульбабоса особенно усердно. – Увидимся после обеда! – выкрикиваю я Санте уже на бегу.

И мне почему-то кажется, что у Белой Скалы нет ни единого шанса поглотить меня.

Сегодня к нам в класс пришла новенькая.

Она такая красивая, и зовут её красиво – Зарина. Я смотрю на неё, и мне кажется, что она принцесса из сказки – Рапунцель с длинной-предлинной косой. Только волосы у неё ежевичного цвета.

А у меня мышиные – так говорит Тамара Васильевна. И коротко стриженные, чтобы не надо было полчаса заплетаться. А отросшую чёлку я закалываю, если нахожу чем.

Таких причёсок у принцесс-то и не бывает! Но я не расстраиваюсь. Мне гораздо больше хочется быть гребцом на каноэ. Или путешественником, который обязательно встретит лампак. Или собаководом. Или просто человеком, у которого много-премного друзей и родственников.

Но рассчитывать на то, что Зарина станет моей соседкой по парте, а тем более другом или родственником, было бы глупо. Вот я и не рассчитываю, ведь сижу в самом конце кабинета – первый ряд, последняя парта.

Зато в столовой – с краю длинного стола, у двери.

Ещё чуть-чуть, и Зарина села бы рядом со мной во время обеда. Если бы не Мухин. Я даже успела подвинуться, чтобы ей было просторно и удобно. Но Рома, наверное, заметив мои слегка перепачканные колготки, сказал, что я дебилка и вообще заразная, поэтому лучше держаться от меня подальше. И указал новенькой на стул напротив себя.

Она и уселась.

А потом они долго улыбались друг другу и болтали о чём-то. О чём – я не слышала. У меня противно звенело в ушах. Видимо, ветром надуло.

А может, я и правда заразная?

Сначала я дружила с Олей Калугиной. Она живёт недалеко, в доме через дорогу. Мы встречались с ней во дворе и, перебросившись приветствиями, шли через Аллею Славы в школу.

Мы учились в разных классах – она в «А», а я в «Б». Но у нас было много общего. И нам всегда было весело, даже несмотря на то, что мы особенно-то и не разговаривали.

Но дружили хорошо. Почти как с Пашкой. Только с Пашкой мы дружим в Центре, а с Олей наша дружба определялась маршрутом «дом – школа – дом».

Ещё в первом классе, когда я каждый день жила с мамой, по дороге домой мы с Олей попали под сумасшедший ливень. Даже если бы я взяла с собой зонтик, он бы меня не спас – зонтик и сам был, бедняга, немного поломанный, потому что мама прогоняла им дядю Толю… или дядю Сашу… я уже точно не помню. Но с тех пор зонт остался растопыренным и кособоким.

Так вот! В тот самый день Оля меня успокоила и достала из ранца огромный шуршащий пакет на резинке. И две пары маленьких бахил – как носочки.

Смеясь, мы обулись, влезли вдвоём в необъятный голубой дождевик и, не страшась непогоды, добежали до Олиного подъезда – он был чуточку ближе, чем мой. Постояли немного под узеньким козырьком, отдышались, и вдруг Оля предложила подняться к ней в квартиру, чтобы погреться и пере-ждать дождь.

А я осмелилась и согласилась.

У Оли мы пили чай из неимоверно прекрасных чашек в горошек с изогнутыми ручками. Я никогда не видела таких! Дома мы с мамой пьём чай из стаканов, как в школе и в Центре. А Алёнины чашки похожи на стаканы с ручками.

Олина бабушка рассказывала нам всякие забавные истории, макая в варенье хрустящие сухари. А немного погодя спросила про моих родителей. Я, конечно, сразу же обрадовалась, потому что никто никогда не разговаривает со мной о моих родителях! Точнее… разговаривает, но без интереса. Например, как наша учительница, Анна Максимовна. Олина бабушка же казалась очень заинтересованной, и я с охотой стала рассказывать.

Рассказывала я всё как есть: что мама у меня очень хорошая, и что я её очень люблю, и что мой последний папа пропал без вести, как и все предыдущие. И как мы живём, и что мы обычно делаем, и как веселимся тоже рассказала, и как покупаем кильку, копчёную колбасу и ящик газировки в честь маминой первой зарплаты, если ей удаётся устроиться на работу.

Олина бабушка слушала-слушала-слушала и, в конце концов, отодвинула от меня варенье и сухари. Наверное, подумала, что её угощение против нашего с мамой пира – жалкое зрелище.

Но это она зря.

К тому же дождь тогда как-то внезапно кончился, хотя ещё моросил.

А потом…

Потом Оля заболела.

Вот так вдруг – р-раз! – и заболела. И сколько бы я ни ждала её по утрам, сколько бы ни просиживала во дворе, всматриваясь в окна с салатовыми шторками на третьем этаже, всегда уходила в школу одна. А если решалась подняться и позвонить в её квартиру, Оля всегда оказывалась нездоровой.

Иногда занятой – делала уроки.

Потому что в школу моя подружка всё-таки ходила. Я сама видела её в коридоре на перемене или в столовой и при удобном случае махала ей рукой. Но она меня не замечала.

Да я не обижаюсь.

Когда болеешь, обычно слезятся глаза и всё кажется мутным. А ещё болит голова, и тебе нет дела до других. Я это точно знаю, потому что, когда плохо себя чувствую, вот как Оля, всё равно иду в школу, и мне нет дела до других, а другим – до меня.

В общем, в школе подруг у меня нет, и о причинах этого несчастья мне думать совсем не хочется. Да и зачем? У меня же есть Пашка.

А одного близкого и понимающего тебя друга вполне достаточно.

Достаточно, чтобы быть счастливым человеком.

А вот когда Пашки нет, я целую вечность могу ходить сама не своя, как будто счастье сбежало от меня навсегда. Если только… если только меня вдруг не забирает мама.

Моя мама когда-то работала в школе. Учительницей она была очень хорошей, даже домашние задания не всегда задавала. Иногда отпускала свой класс пораньше. Или даже устраивала им среди недели выходной. А однажды мама разрешила второклашкам продлить каникулы на целых три недели! За хорошую успеваемость.

Это только Анна Максимовна вечно жалуется, что мы ничего не успеваем. А мамин класс всё успевал!

Правда, из-за такой нагрузки мама очень уставала. Её еле держали ноги. Когда она возвращалась домой, то сразу валилась ничком на кровать. Иногда маму даже приводил кто-нибудь, потому что её глаза закрывались на ходу и она сама не смогла бы дойти до нашей квартиры.

Мне было её так жалко, что я отдавала ей своё одеяло, а сама заворачивалась в старую дядь-Женину шубу и долго ворочалась, слушая мамино громкое и прерывистое дыхание. Утром наводила ей чай и, когда не могла её добудиться, страшно пугалась.

Я тогда ещё не ходила в школу, а то бы непременно вызвалась маме помогать – нарисовала бы на доске яблоко или вазу, чтобы дети смотрели и срисовывали себе в альбом. Я, вообще-то, неплохо рисую! А мама пусть хотя бы на уроке ИЗО поспала.

Но мама и так в школе долго не проработала – вовремя поняла, что надо уходить. Хотя Рома Мухин говорит, что мою маму выгнали за пьянку. Но он всё врёт! Врёт! Мама начала выпивать только с дядей Серёжей. А это было уже позже, когда я ходила в первый класс.

Я всегда думаю, что было бы, если бы мой папа так и оставался моим папой?

Мы жили бы дружной семьёй, и, может быть, мне не приходилось бы так часто ночевать в Центре? Но мама говорит, что у папы есть другая дочь и он её любит больше.

Ну и пусть больше! Зато у меня была бы сестра. И бабушка с дедушкой, наверно, были бы.

Вот у Ксюши Головиной, моей одноклассницы, две бабушки и два дедушки. Они все по очереди приходят её забирать из школы к себе. Какое ж это великое счастье! У Оли – одна бабушка. Зато какая! Красивая, молодая. А у меня нет даже самой захудалой бабушки.

Точнее… бабушка всё-таки у меня есть. Она живёт где-то очень далеко, и мама совсем-совсем не хочет о ней рассказывать. Она почему-то злится, когда я спрашиваю, где бабушка живёт и как её зовут. И цедит сквозь зубы: «У-тебя-нет-бабушки».

Но бабушка у меня всё-таки есть. Я слышала, как соседка баба Нюра приставала к маме, чтобы та, наконец, написала своей матери, то есть моей бабушке, и попросила прощения за себя и за какого-то «Кольку-наркомана-который-давно-околел» – ага, именно так баба Нюра и сказала. И чтобы мама уже сообщила бабушке свой адрес и призналась, что в беде. И что в беде её внучка, о которой бабушка даже не знает. Я, то есть.

Но разве я в какой-то беде?

Хотя баба Нюра права: бабушка бы нам не помешала.

Я достаю свой блокнот, в котором между последними страницами храню маленькую чёрно-белую фотографию. Я нашла её давно в старом альбоме между другими фотокарточками и забрала себе – всё равно маме она не нужна. И с тех пор время от времени смотрю на неё и улыбаюсь этой полноватой, вполне себе милой женщине. Ведь она мне тоже улыбается. Всегда! Не улыбкой, нет, – одними глазами. Но я это вижу и чувствую. Ведь это она, моя бабушка.

Я могу доолго смотреть на неё, как и сейчас, и узнавать свои черты: тёмно-русые жидкие волосы, узкий лоб, немного оттопыренные уши и конопушки на носу и на щеках. А потом торопливо целую страничку чуть ниже фотографии и убираю блокнот подальше, в потайной карман рюкзака. Чтобы никто у меня не отнял и не забрал бабушку.

– Санта! – кричу я издалека и машу, машу изо всех сил старику, а сама бегу и оглядываюсь по сторонам в поисках Джульбабоса. – Санта! Он уже ушёл?

Старик перекидывает доски с места на место и не сразу соображает, о ком я спрашиваю. Но когда я настигаю Санту и с разлёту врезаюсь лбом в его тугую грудь, он снова выпускает ворон наружу. Кхар-кхар-кхар!

– Ты сегодня что-то рано. – Санта аккуратно отодвигает меня от себя.

И тогда я начинаю бодаться. Мне хочется немного подурачиться.

– У нас не было физры, и я могу час побыть у тебя. Ты рад? Ты рад? – Смотрю на него исподлобья и улыбаюсь.

– Ты, что ли, не видишь? Я занят. – Снова изображает равнодушие. Но я-то знаю, что он рад.

Я скидываю с плеч рюкзак и усаживаюсь на опрокинутое дырявое ведро. Но прогнившее дно не выдерживает, и моя попа проваливается внутрь. Я пытаюсь изъять себя из ведра, но понимаю, что застряла.

Хихикнув, я делаю рывок, собираясь встать, но получается подняться только вместе с ведром. Я прыскаю и смеюсь, как сумасшедшая, и принимаюсь расхаживать по двору вперевалку. С ведром на попе.

Старик тоже смеётся. Гогот стоит такой, будто бы он действительно обзавёлся птичьим хозяйством.

– Санта! – вскрикиваю я, поглощённая этой идеей. – А почему бы тебе не завести гусей?

Ведро меня уже не забавляет, и я с лёгкостью от него избавляюсь. Оно с грохотом катится к покосившемуся жилищу Санты.

Старик перестаёт смеяться и отворачивается.

– Ещё чего придумала! – фыркает он.

Но я не сдаюсь:

– Ты мог бы сделать им озеро! Ещё больше, чем река для нашего каноэ! Они бы плавали, такие миленькие, славные белые гуси с красными лапками! И были бы тебе благодарны.

Санта сначала коротко кхыкает. Один раз, другой, третий. А потом принимается раскатисто хохотать.

Я не понимаю, что такого смешного сказала, поэтому просто улыбаюсь. Но улыбаюсь не потому, что мне смешно или весело – хотя и это всё-таки тоже, – а потому, что люблю Санту. Люблю не меньше, чем Пашку. Может быть, только маму чуточку больше.

А ещё мне нравится смотреть на старика. На его бороду. И на густые брови. И на потёртый пиджак. И на штаны с отвисшими коленками. И на маленькую шапочку, похожую на крышку от расписной круглой коробки. Он носит свой головной убор на самом затылке, но тот почему-то никогда не падает.

Вообще-то Санта совсем не похож на Санта-Клауса, но для меня он всё равно Санта. Потому что такой же большой и добрый. И длинная седая борода у него всё-таки есть.

– Вот, – я лезу в рюкзак за бутербродом и протягиваю его Санте, будто бы тот рядом. – Это тебе.

Потом подбегаю к старику и протягиваю ему бутерброд ещё раз, теперь уже по-настоящему.

– Что это? – спрашивает он, будто бы не знает.

Хотя мой бутерброд, конечно, выглядит странно: батон расплющился, а масло размазалось по пакету.

– Бутер! – с гордостью заявляю я, потому что мне всё-таки удалось сохранить его в целости. – Я несла его специально для тебя! Он очень вкусный, попробуй!

И мой желудок в подтверждение издаёт протяжный громкий рык. Но я ещё успею к обеду в Центре.

– Ступай домой, Лисичка, – смотрит мне прямо в глаза Санта, а потом поспешно устремляется к своему жилищу и сразу же запирает за собой дверь.

А я всё стою как стояла и продолжаю улыбаться. Как будто чувствую, что сегодня за мной в Центр придёт мама.

Я постоянно ломаю голову и думаю, что же такое счастье, какое оно для меня? Наверное, оно для каждого из нас разное, своё собственное. У кого-то большое и надёжное, у кого-то сладкое, в вафельном стаканчике. А у другого, может быть, яркое и искрящееся, как взрывы фейерверка.

Я не знаю, какое оно у меня, но, когда я его чувствую, внутри становится тепло-тепло, почти жарко. Даже если дома остывшие батареи. Даже если мы с мамой едим холодные слипшиеся макароны. Даже если за окном первый лёгкий мороз, а я без штанов и без шапки, как сегодня. Ведь шапку я отдала Джульбабосу, а колготки надела грязные. Но когда пришла в школу, застирала и повесила на батарею в туалете ещё до начала первого урока, чтобы Мухин больше не называл меня заразной дебилкой.

Смотрю на доску, переписываю в свою тетрадь всё то, что изобразила наша учительница, Анна Максимовна, и чувствую себя абсолютно счастливой. Тем более что сегодня к нам в Центр наконец-то должен прийти Пашка.

– Лиза! Лиза Вертеньева! – окликает меня учительница после уроков. – Задержись, пожалуйста, на минутку.

И я, прикрыв голые колени рюкзаком, бреду к её столу. Потому что заранее знаю, что она мне скажет. Точнее, спросит. Поэтому прячу глаза и, чтобы не было скучно, рассматриваю чёрные чёрточки на линолеуме. Они повсюду, и я перескакиваю с одной на другую: с большой – на маленькую, с крохотной – на огромную.

– Лиза, скажи… – аккуратно заглядывает мне в лицо Анна Максимовна, и я невольно скукоживаюсь. Сейчас спросит, сейчас… и вот: – А ты сегодня где ночевала?

Наверно, она уже увидела.

Теперь мне незачем прятать ноги.

Но как она не понимает, что это всё пустое?

Что мне без разницы!

Мне совсем не холодно.

Я счастлива!

– Дома.

Кивает с кислым выражением лица, как будто мне очень срочно посочувствовать нужно.

Зря она это всё.

Дома мне было хорошо и спокойно.

– Октябрь на улице… – качает головой. – Лиза! Ты же взрослая девочка!

Вы тоже взрослая, Анна Максимовна!

Зачем вам в стотысячный раз объяснять, что будильника у мамы нет и я, как всегда, проспала. Потом опаздывала, и, как назло, штаны куда-то запропастились… а остальные мои вещи остались в Центре. Неужели вы сами этого не понимаете?

– Мои колготки на батарее, – выдавливаю из себя я.

– А что они там делают?

– Я их застирала, – поднимаю на неё глаза, но сразу же отвожу в сторону.

– Ты… ты описалась? – произносит учительница так, как будто я и в самом деле дебилка.

И приспускает очки, рассматривая меня ещё внимательнее.

– Нет! – вскрикиваю я и собираюсь бежать. Мне так стыдно! Стыдно, хоть я этого и не делала!

Но Анна Максимовна успевает схватить меня за руку:

– Ладно, хорошо. Неважно, что там с твоими колготками. Тебя сегодня кто заберёт?

Ведь теперь меня обязательно кто-то должен забирать. Она же увидела меня с Сантой, и ей это не понравилось! И, конечно же, сообщила в Центр. Там мне долго объясняли, что с такими, как Санта, не стоит общаться. Но я всё же не поняла почему – только потому, что он одинок и у него никого нет? Потому что у него совсем-совсем нет денег? Глупость какая-то несусветная! Это с ними со всеми не стоит общаться!

Не стоит…

Но я всё-таки отвечаю:

– Алёна. То есть… Алёна Вячеславовна.

– Алёна Вячеславовна – это прекрасно.

А мама?

Мама – разве не прекрасно?

Для них. Для них, для всех! Для всех, кто страшнее могилы!

Нет, не прекрасно…

Алёна, конечно, тоже хорошая: она добрая, смешная, молодая совсем и очень красивая. У неё даже есть жених, и это не Стасин брат Арчибальд, а высокий смешной студент техникума. И зовут его так же, как моего Пашку. Удачное совпадение, не правда ли? Но разве Алёна хоть на столечко, хоть на чуточку, хоть на граммуличку может быть лучше мамы? Может?

К тому же она просто воспитательница в нашем Центре…

– Не пойду! Не пойду! – Я изо всех сил упираюсь ладонями в стенку рядом с дверью. – Я не хочу туда! Не хочу!

Но Алёне удаётся выпихнуть меня наружу.

– Лизочка, солнышко, ты должна. Ты обязана ходить в школу! Иначе тебе придётся всю жизнь мести асфальт или мыть туалеты.

– Ну и что! Ну и что! – почти плачу я. – Не вижу в этом ничего плохого! Тётя Люба же моет! А сторож дядя Коля метёт!

– Ты не представляешь, как им тяжело.

– А вы не представляете, как мне тяжело! – скулю я, потому что внутри меня всё скулит. Завывает, будто ветер в коридорных щелях. Даже сердце сжалось и поскрипывает.

Ах, если бы тут был Пашка! Он бы меня понял. Он бы встал на мою сторону. Но его нет, он с мамой, а я здесь. И меня никто не понимает.

Ещё и голос воспитательницы младшей группы гремит за спиной:

– Чего ты с ней церемонишься? Схватила за руку и повела!

И Алёна берёт меня за руку.

– Я не хочу! Я хочу домой, – всхлипываю я. – К маме!

И на мгновение воцаряется жуткая тишина, как будто все умерли. Как будто всех поглотила могила.

– Ты разве не знаешь, где сейчас твоя мама?

И я вспоминаю, как вчера её увозила скорая. И как инспектор Прибытко опять давал бабе Нюре какие-то бумаги, а потом вёл меня за руку в Центр, где все охали и вздыхали, потому что за несколько часов до этого мама «трезвая, как стёклышко» забрала меня домой – они сами нас отпустили.

Я мысленно съёживаюсь и вспоминаю, какая рука у инспектора Прибытко – холодная и тяжёлая, как камень. Да и лицо у него не лучше – такое же серое и в выбоинах. А у Алёны и рука нежная, тёплая, и лицо красивое – светлое, чистое, с бордовыми накрашенными губами.

Я вздыхаю и послушно волокусь за Алёной…

– Ну, что у тебя там случилось? Почему ты сначала не хотела идти в школу? – спрашивает Алёна, когда мы остаёмся одни.

Сонечка давным-давно в школе – её школа ближе к нашему Центру, а Канюша уже летит стрелой к воротам Белой Скалы, как только та показывается на горизонте. В первых классах сегодня чаепитие, их посвящают в первоклассники, и Канюша рад такому событию.

Нас никто не услышит. Поэтому я прищуриваюсь и произношу так, будто бы это правда:

– Да ничего. Я просто описалась.

– Как? – охает Алёна и выпускает мою руку.

А потом останавливается. Но сразу же догоняет и садится передо мной на корточки.

– Ох, Лизочек, – шепчет она, теребя мои пальцы. – Бывает, бывает. Всё бывает. Никто ни от чего не застрахован. Всякое случается. Я однажды тоже… Тоже, как ты… Правда, в садике. Но в старшей группе! И идти потом не хотелось… – бормочет она, уводя глаза в сторону, и вдруг становится такой жалкой и маленькой.

Нет, никак не удаётся представить Алёну в мокрых колготках!

А она продолжает:

– Они, наверно, смеялись… Смеялись? Твои одноклассники. – И встаёт, не дожидаясь ответа. – Они просто глупые. Глупые! Они не понимают. Ни-че-го не понимают!

– Да нет. Они вроде нормальные.

– Да?

– Угу, – слегка улыбаюсь я, пока ковыряю носком ботинка прилипший к асфальту осиновый прелый листок. – Но ты… ты очень хорошая.

– Я?

– Угу. Иди! Я сама дойду.

– Всё хорошо? – уточняет Алёна.

– Да.

– Точно?

– Точно.

– Ладно, – кивает она и делает шаг назад. – Ты умница.

А потом машет и пятится. И я машу. Долго машу, не двигаясь с места.

Мне нравится, как Алёна улыбается. Я хотела бы научиться так же, но, сколько бы ни старалась скопировать её улыбку, ничего не получается. И представить Алёну в мокрых колготках тоже не получается.

Когда она превращается в серую крохотную точку, а потом и вовсе скрывается за поворотом, я, ни на миг не задумавшись, разворачиваюсь и со всех ног бегу прочь от школы – к Санте.

– Она меня поглотила! Белая Скала! – выпаливаю я, как только оказываюсь во дворе старика. Мне хочется рассказать ему всё, но сначала заплыв.

Я в два прыжка взбираюсь на груду досок и прямо с неё прыгаю в каноэ.

– Я до маяка и обратно! – предупреждаю Санту, пока он отвинчивает кран.

Хватаю вёсла, отталкиваюсь ими и вот уже плыву.

Каноэ красиво скользит по воде, я упираюсь ногами в дно и всё гребу и гребу, пока не добираюсь до больших камней. Там поворачиваю к северу, в противоположную сторону от Белой Скалы. Каноэ длинное и неходкое, но я отлично держу его на плаву.

– Скоро зима, Лисичка, – хрипит старик где-то позади меня. – Ещё два-три дня, и вентиль примёрзнет окончательно. Так что это твоя последняя кругосветка в этом году.

– Отлично! – кричу я.

Маяк подскажет слова, которые точно отразят мои чувства, и до весны я буду спокойна.

В тумане я вижу пропахший сыростью сизый лес и отвесный песчаный берег. Они повздорили и теперь делают вид, что живут обособленно друг от друга. Но стоит мне только свернуть к маяку, как лес будто бы приближается к берегу, а берег будто бы обнимает лес.

– Хэй! – кричу я вместо приветствия и продолжаю усиленно работать вёслами.

Ещё немного, ещё пару рывков…

– Не нравится мне всё это, – ворчит Санта и вырастает перед каноэ, точно маяк.

– Хэй! – снова здороваюсь я. – Я доплыла.

– Ну, раз доплыла – вываливай.

Он садится прямо на нос каноэ и смотрит так пристально, что мне кажется, будто он и вправду маяк. Подаёт мне сигнал: ты здесь в безопасности.

И я вываливаю. Всё-всё. Выговариваюсь, и мне становится даже легче, как будто ничего вовсе и не было.

– Они правы, Лисичка, – смеётся старик. – Кхар-кхар-кхар-кхар! Было бы лучше, если бы ты забыла сюда дорогу.

– Но как я могу забыть дорогу, если хожу по ней к Белой Скале?

– Ты могла бы пойти в обход.

– Но я всё равно вижу твой двор из окон!

– Смотри на учительницу, думай о математике.

И я пытаюсь ухватиться за новую мысль:

– А Джульбабос?

– Ты встретишь его где угодно. Он бегает по всему городу.

И я вздыхаю:

– Нет, ну как же тогда ты? Без меня.

– Я без тебя? – эхом повторяет старик и тоже вздыхает. Пожалуй, даже громче, чем я. – Ну-ка, дай-ка сюда ещё раз твою карточку.

Я лезу в рюкзак и протягиваю старику фотографию своей бабушки.

– Интеллигенция, – хмурится Санта. И молчит. Долго-долго. А я наблюдаю, как он водит большим пальцем по её лицу. Санта делает это как-то особенно, будто бы с нежностью, как это делаю я, а потом вдруг улыбается: – Красивая.

– Ага.

– Ты на неё похожа.

– Ага! – счастливо подтверждаю я.

И он тихонько ухмыляется:

– А я всю голову сломал, кого ты мне напоминаешь…

Наш Центр расположен в другом конце города – надо идти через парк. И сегодня из Белой Скалы мы выходим втроём: я, Канюша и Алёна. Алёна теперь заходит за нами прямо в классы. Ей крепко влетело, что я прогуляла уроки. И мне тоже влетело. Но мне за дело, а ей – так…

В парке сыро и пахнет плесенью. Я загребаю носком кроссовки мокрые листья, а они не шуршат – они уже умирают.

Нам ещё нужно забрать Сонечку из другой, первой школы, поэтому Алёна нас поторапливает. Но Канюша не может идти быстро, Канюша на физре натёр ногу. Он всегда натирает ноги, когда ему не домой, а в Центр: то левую, то правую, то сразу обе. Но сегодня только левую пятку.

А я смотрю на Канюшу искоса, и мне отчаянно хочется, чтобы мои пятки были такими же хитрыми. И не потому, что я не хочу идти в Центр – там правда здорово! – а потому, что люблю осенний парк. А ещё потому, что хотела бы повернуть назад, к двору Санты, – мы не виделись уже несколько дней! Но мне жалко Алёну. К тому же я не могу уговорить свои пятки заболеть. Они у меня, видно, натренированные.

Сонечка летит по ступенькам своей школы с распростёртыми объятиями. Я знаю, она рада, что сегодня дежурит Алёна, а не Тамара Васильевна или Наталья Сергеевна.

Тамара Васильевна тоже хорошая, но она не такая молодая, как Алёна, и потому разговаривает с нами только о важном, никогда не обнимает, и от неё всегда пахнет варёной свёклой. Наверно, как раз поэтому она нас и не обнимает.

Но мне Тамара Васильевна всё равно нравится. И Наталья Сергеевна нравится. Потому что она всегда-всегда улыбается, пусть и вечно смотрит в свою эту книгу.

И Сонечка тоже нравится.

Сонечка – необычная девочка.

На её лице есть огромный шрам, похожий на молнию, пришитую к коже намертво. Он выпуклый, слегка изогнутый и страшный: пересекает лоб, соединяется с бровью и немного касается переносицы.

Канюша каждый раз спрашивает Сонечку об одном и том же:

– А откуда у тебя шрам?

А Сонечка каждый раз сурово отвечает:

– Зашивали.

– Прямо нитками? – удивляется Канюша и морщится.

– Прямо нитками! – подтверждает Сонечка и выпучивает глазищи для устрашения.

– А как так получилось?

И тогда Сонечка ещё и щёки надувает, как Канюша.

– Это Коля Рыжий. Он к маме в гости приходил, а мы с Маринкой слишком громко смеялись, и вот…

– Что-о? – я и Канюша спрашиваем в два голоса, будто впервые слышим эту историю.

– Кинул в нас крышкой от сковородки и попал в меня, – тычет пальцем в свой лоб Сонечка.

Я бы, наверно, умерла от страха, если бы этот самый Коля Рыжий даже на пять минут заглянул к нам в гости. У него рыжая борода, рыжая причёска и рыжие волосы на груди, торчащие кудряшками из-под полосатой майки. Нет, я его не видела, но очень хорошо себе представляю.

А Сонечка смелая! Сонечка вообще в Центре самая-самая отчаянная! Отчаянней Стаси.

Если Сонечку спрашивают, кем она будет, когда вырастет, та сразу вытягивается в струнку, перестаёт сутулиться и, гордо задрав подбородок, заявляет:

– Конечно, Учительницей!

Она говорит это так, как будто слово учительница написано у неё в голове с заглавной буквы.

Как будто других профессий и вовсе не существует!

Как будто быть учителем – всё равно что президентом!

Это она так потому, что её мама когда-то тоже работала учителем в школе, как и моя. У Сонечки даже есть фотография с обгрызенным уголком, на которой Ольга Ивановна – так зовут Сонечкину маму – стоит у исписанной мелом доски с одним красным тюльпаном, а рядом глупо улыбается какая-то смешная тётенька в очках. У ног Ольги Ивановны стоит железное ведро со странной надписью «каб. 49», а из-за спины виднеется кусочек половой тряпки, которую она держит свободной рукой.

– Просто она была настоящей Учительницей! – вскрикивает Сонечка и отнимает у меня фотографию. – И не боялась ни-ка-ких трудностей! Даже полы в кабинете… и в коридоре, и на этаже, и во всей школе мыла сама! А уж если в её классе была такая несчастная девочка, как я, то она её любила больше остальных и ни-ког-да при всех не стыдила за грязные уши или немытую шею, как это делает наша Ирина Михайловна. Вот поэтому я буду Учительницей! Настоящей Учительницей! А не такой вот, как Ирина Михайловна.

Быть учителем, любым, пусть даже как Ирина Михайловна или наша Анна Максимовна, мне кажется, настоящий подвиг. Приходить и валиться на кровать замертво, а потом выть, потому что болит голова. Уж я-то не понаслышке знаю, что в этой работе нет ничего хорошего.

Ах, бедная-бедная наша Анна Максимовна! Она просто устала – вот и подумала, что я описалась.

Нет! Я никогда не буду учителем! Я не хочу наговаривать на кого-то так же, как она…

– А ты кем станешь, когда вырастешь? – спрашиваю я Канюшу, пока Сонечка обнимается с Алёной.

– Я буду лётчиком, – твёрдо, ни на минуту не замешкавшись, заявляет Канюша.

– Почему лётчиком?

Мне правда интересно. Мне вообще интересен этот мальчишка. Вредный и при этом весь такой беленький: и лицо, и волосы, и глаза бледно-бледно-голубые, почти прозрачные. И зовут его по-настоящему очень красиво – Богдан. Богом данный, поэтому весь такой светлый. Но на Канюшу он охотнее отзывается.

– Летать буду, – отвечает Канюша.

– Зачем?

Мне всё-таки хочется докопаться до сути.

– Чтобы быть сильнее всех.

– А почему тогда не боксёром? – спрашиваю я.

– Потому! – отрезает Канюша и пристально смотрит куда-то в тугое осеннее небо. Но потом всё-таки спускается на землю: – Вот как тебе объяснить? Лётчик сильнее боксёра. Лётчик над всеми.

– А ты хочешь быть над всеми?

– Я хочу быть военным. Как брат Стаси. Но не каким-то там танкистом или подводником, а лётчиком! На истребителе меня никто никогда не догонит, – уверенно заявляет Канюша, – ни Тамара Васильевна, ни полиция, ни инспектор Прибытко. А ещё… а ещё я хочу всех защищать.

– От чего?

– От всего, – насупившись, смотрит на меня Канюша. – С высоты любую опасность видно: кого бьют ногами, у кого деньги отнимают, кто плачет, а кто болеет…

И я представляю, как Канюша в очках и специальной форме лётчика-истребителя пролетает над нашим Центром, отдаёт честь и мчит дальше, оставляя в синем небе белый след. Совсем скоро он доберётся до дома и спасёт свою маму, ведь её уже давно пора спасать – у неё истекает тот самый испытательный срок, которым любит пугать Канюшу инспектор Прибытко.

И я вздыхаю.

Вот бы Канюше стать лётчиком-истребителем прямо сейчас!

Сегодня последний день октября, и мы идём по улице вчетвером: Канюша, Алёна, я и Сонечка – мы уже забрали её из первой школы.

Ещё два поворота, перекрёсток – и мы у ворот Центра.

А пока мимо нас мелькают магазины.

Я люблю заглядывать в витрины, смотреть, что происходит там, по ту сторону стекла. Вижу, как в торговых залах гуляют посетители с корзинками, а некоторые стоят уже с полными тележками у касс, выкладывают на длинные ленты свои покупки… В широких поддонах, ближе к окнам магазина, лежат сочные, спелые апельсины и ждут, когда их кто-нибудь купит. И смотрят.

Вроде даже на меня…

А по соседству с ними – большие-пребольшие жёлтые круглые фрукты в красных сеточках. Я не знаю, что это, но, должно быть, что-то очень вкусное: и кислое, и сладкое.

Когда мама выкарабкается и снова устроится на какую-нибудь работу, мы пойдём с ней в магазин, и я попрошу купить сразу два таких фрукта, чтобы попробовать.

Нет, три!

Для меня, для неё и для Пашки.

Нет, с Пашкой я поделюсь своим, а третий отдам Канюше, Сонечке, Мике, Стасе и Алёне.

За забором на территории Центра есть беседки, качели, всякие лазилки. Всё ровно так, как в любом детском саду нашего города. Потому что это и есть детский сад. Бывший детский сад.

Но сейчас сбоку от входной двери на шероховатой оштукатуренной стене прикреплена совсем другая табличка:

«Социально-реабилитационное отделение для несовершеннолетних».

Но я не обращаю внимания на эту табличку. Пока Канюша качается на качелях, мы бегаем с Сонечкой «огурцом», и я слежу, чтобы расстояние между нами не уменьшалось – иначе «огурец» превратится в «помидор». А бегать в «помидор» – это совсем другое.

– А я видел тебя кое-где! – ко мне подходит мальчик из старшей группы.

У него какое-то странное имя, которое я всё время забываю.

– Ну и где же? – встревает Сонечка.

Мы всё ещё бегаем «огурцом» и не собираемся останавливаться.

– На помойке, – говорит мальчик и противно смеётся.

– И на какой же помойке? – почти равнодушно отзывается Сонечка, в то время как я не понимаю, о чём они. Я даже начинаю сомневаться, со мной ли он разговаривает.

– У второй школы, – ухмыляется этот белобрысый и вытягивает руку вперёд, преграждая мне путь. – Шлагбаум!

Это он про Белую Скалу.

– И что? – не унимается Сонечка.

По инерции врезается в меня, а я по инерции – в руку мальчика. Рука мальчика оказывается не шлагбаумом, а тонкой веточкой. Она не выдерживает нас обеих, и мы втроём валимся на асфальт, под ноги Алёне, которая всё это время болтала по телефону.

– А то! – Он быстро встаёт, отряхивается и отбегает на приличное расстояние. Наверное, потому, что Алёна обращает наконец на нас внимание и помогает подняться. Белобрысый продолжает выкрикивать уже издалека: – Фу-у! Подружка бомжа! Фу-у!

И делает пальцами прищепку для носа.

Алёна взмахом руки гонит его и даже грозит кулаком. Так ему! Но телефонный разговор не прекращает. Наверно, она говорит со своим Пашей. А это самый важный на свете разговор! Она идёт вперёд, и мы неспешно бредём за ней.

– Почему он так тебя назвал? – спрашивает меня Сонечка.

– Не знаю, – пожимаю плечами я.

И оборачиваюсь, чтобы окликнуть Канюшу, – он, кажется, ещё не накатался.

– Это из-за того старика, да?

– Его зовут Санта, – поясняю я и улыбаюсь. Мне всегда нравится думать о Санте.

– Он что, Санта-Клаус? – удивляется Сонечка и выпучивает глаза, как будто хочет рассказать про свой шрам.

– Нет. Просто Санта.

– М-м, – понимающе тянет она, – просто святой, как Клаус.

– Нет, – вновь пожимаю плечами я. – Просто Санта.

А когда мы поднимаемся на крылечко Центра, я стараюсь не смотреть на его мрачную табличку, потому что мне она не нравится. И по цвету, и так. А ещё… я до конца не понимаю, что значит «социально» и «рели-би-таци-а-онно». Но явно что-то очень нехорошее.

Пашки сегодня опять в Центре нет. У его мамы, оказывается, отпуск, и они оба дома. Наверное, проводят время вместе: смотрят интересные передачи по телевизору, жарят яичницу, пьют чай и просто болтают обо всём и ни о чём.

А я сижу одна и рисую его, Пашку.

Он должен быть с мамой, но обязательно должен быть и рядом со мной.

Даже если его на самом деле рядом со мной нет.

Пашкина мама, в отличие от всех наших мам, не имеет проблем. Просто работает на станции неотложной медицинской помощи и дежурит сутки через трое. Она диспетчер: принимает звонки и отправляет машины на вызовы к тем, кому внезапно стало плохо. Например, к моей маме.

Это очень ответственная работа, не хуже Канюшиного лётчика-истребителя. Но профессия женская. А папы у Пашки нет, и ночевать дома одному ему, должно быть, страшно. Поэтому раз в четыре дня Пашка ночует в Центре. Но я не видела его уже очень давно.

Сначала я вывожу глаза.

Я всегда начинаю рисовать кого-то с глаз. Именно с глаз!

У Пашки, например, радужка необычная: с коричнево-зелёными разводами, будто тина болотная. Смотришь ему в глаза – и тебя засасывает.

Но я стараюсь так не делать и вообще… Беру голубую гелевую ручку, которую мне подарила Алёна после того случая с колготками, и раскрашиваю радужку голубым. Просто у меня нет другого цвета, а общие карандаши забрала Мика.

Но я всё равно знаю, что это Пашка! Можно даже остальное не вырисовывать.

И продолжаю…

Нос у Пашки большой, но не картошкой, а оладушком: расплющенный, широкий, почти круглый. Рот нормальный, мне нравится. Уши у Пашки вечно врастопырку, даже хуже, чем у меня. Даже когда он ходит в кепке! А под волосами такие тем более не спрячешь! К тому же волосы у Пашки короткие, а если посмотреть со стороны – просто чёрные точечки на черепушке.

Так и рисую.

Получается очень похоже. Только картонка серая, в мелкую тёмную крапинку и с коричневатыми палочками, а лицо у Пашки чистое, смуглое, загорелое. Но я представляю всё так, как оно есть по-настоящему.

Достаю из пенала ножницы и вырезаю моего Пашку, стараясь не отчикать ему руку или ногу. Но всё в порядке. Он получился настоящим футболистом, я ему и мяч пририсовала, как он любит.

И вот смотрю на него, смотрю, а потом сажаю нарисованного Пашку на законное место рядом с собой, и мы опять молчим, до-олго молчим. Я растекаюсь по стулу и столу от какого-то необъяснимого счастья и наконец-то улыбаюсь.

Кажется, я сегодня ещё ни разу не улыбалась.

Точно магия…

После отбоя я, как всегда, не могу уснуть. Ворочаюсь, сбиваю в комок одеяло, чтобы можно было обнять его, и представляю маму. Слышу, как Сонечка сопит на соседней кровати, и опять представляю маму. Наконец-то закрываю глаза и снова представляю маму. Мне нравится представлять маму.

Мама у меня очень-очень хорошая. Самая лучшая в целом мире, и другой мне не надо! Я не знаю, как бы я жила без неё, если бы она хоть изредка не забирала меня на выходные. Мне, конечно, хочется, чтобы её наконец-то вылечили там, в больнице, и она больше никогда-никогда не пила, и мы всегда жили вместе. Но всё-таки я бы скучала по Центру. Особенно по Пашке. И по Сонечке. И по Алёне. И по Канюше даже. И по Наталье Сергеевне и Тамаре Васильевне…

Вдруг слышу, как кто-то шуршит у окна, и все мои фантазии рушатся.

Я скидываю с себя одеяло и сажусь на постели: кто там?

А это Мика – Саша Микаевская.

Ой, я про неё и забыла! Я и по Мике, конечно, скучала бы тоже.

Но она вдруг спрашивает:

– Лиз, а ты хотела бы отсюда убежать?

Она тоже не спит – сделала домик из одеяла и шепчет прямо оттуда.

– Нет, – мотаю головой, хотя о доме и маме, пожалуй, думаю чаще, чем нужно. – А ты?

– Не знаю. Я слышала, как Прибытко сказал Канюше, что, если его маму лишат родительских прав, его отправят в детдом. – Она хлюпает носом: – Лиз, как думаешь, это правда? И с нами так, да?

– Не знаю…

Но на самом-то деле знаю.

Я помню Женю Сиухина, который жил здесь, наверное, целый год. Ещё до Канюши, и Пашки, и Мики. И частенько дрался с воспитателями. Ему не нравилось в Центре, а мама его никогда не забирала. Вот Женю и отправили в детский дом.

Значит, правда.

– Лучше здесь, – невнятно мычит Мика из-под одеяла.

– Лучше здесь, – подтверждаю я и снова закрываю глаза.

Мечтаю, что завтра мама придёт ко мне с синими воздушными шариками и большими жёлтыми фруктами в красных сеточках. Мы раздадим их каждому: Пашке, Сонечке, Канюше, Мике, Стасе, другим детям нашего Центра, Тамаре Васильевне, Наталье Сергеевне и, конечно, Алёне. А шарики просто возьмём и запустим в небо. Как это делают выпускники, я на линейке видела. Хоть и жалко немного, но так красиво! Чтобы мы тоже поскорее стали выпускниками этого Центра. И чтобы не было больше в мире всяких ужасных болезней, плохих пап и этой дурацкой водки! И инспектора Прибытко – хмурого и всемогущего.

А утром всё как обычно.

Алёна нас поторапливает. Канюша канючит – не хочет идти в школу, Стася измученно хмурится, Мика дерёт спутанные кудри массажной щёткой, Сонечка скулит – почти плачет, а я…

Я опять смотрю в окно.

Там, на улице, синего неба совсем не видно – всё над домами затянуто грузными чёрными тучами, – и крылечко пустое. Сегодня мама за мной не пришла. А вместо жёлтых фруктов у меня под носом рисовая каша. Не сладкая и не кислая – молочная. Вкусная, конечно. Но…

– Ты когда мамой станешь, сколько у тебя детей будет? – обращается ко мне уже причёсанная Мика.

Я об этом никогда не задумывалась.

И правда, сколько?

У моей мамы нет других детей, только я. В Пашкиной семье так же. А вот у Стаси – брат-военный, а у Сонечки – Маринка, она тоже в нашем Центре, но в младшей группе.

– Не знаю… Много, наверное. – Пожимаю плечами и продолжаю заталкивать кашу в рот.

Хорошо ведь, когда много. Когда все друг за друга горой. Когда кто-то кому-то звонит, приезжает, приходит, спрашивает: «Ну как ты?», хочет увезти на Байконур… Когда люди просто хохочут и обнимаются, умещаясь на крохотном диване большой-пребольшой семьёй, и им не тесно. Я это по телевизору видела, в фильмах.

А потому добавляю:

– Больше трёх. – И жую долго-долго. – А у тебя?

Мика тоже зачерпывает полужидкую кашу и смотрит, как та стекает с ложки обратно в тарелку.

– А у меня один. – Давит каждую рисинку, стараясь утопить её в молочном озере. – Но я его никому никогда не отдам!

И вдруг резким движением придвигает тарелку к себе поближе и начинает орудовать ложкой. Она стучит по тарелке так же, как наша соседка баба Нюра по батарее, когда мама с дядей Сашей…

или дядей Толей…

очень громко включают музыку.

Каша не успевает попадать Мике в горло: она выступает рисовой пеной из уголков рта, постепенно подбираясь к её подбородку. У меня весь завтрак встаёт поперёк горла. Даже чаем запивать бесполезно! Поэтому я просто бросаю всё и бегу в туалет.

Вообще меня тошнит крайне редко. Только когда каша в меню. Или какао с пенкой. Или молочный суп…

Дело в том, что я подхватила какую-то там непереносимость: мне становится плохо от молока. Но я никому об этом не рассказываю, помалкиваю в тряпочку и ем всё-всё: и кашу, и суп, и пенку вместе с какао.

Просто помню, как это – быть голодной несколько дней, и боюсь повторения.

Однажды моя мама пропала. Вместе с дядей Виталиком. Наверное, это он научил её пропадать без вести.

Или дядя Толя…

Или ещё кто-то…

Я уже точно не помню.

«Без вести» – это значит, что в городском выпуске «Вести» не объявят о такой пропаже. А значит, человека не станут искать полицейские, не примутся за работу другие добрые люди, его фото не расклеят на столбах и в подъездах. Никто не узнает о том, что у кого-то исчезла мама.

Они ушли куда-то, мама и дядя Виталик, – я только слышала, как захлопнулась входная дверь, – и пропали. Сначала я не думала, что всё так серьёзно, но прошло много времени, а они не возвращались.

С каждой минутой в комнате становилось всё темнее и холоднее. И тоскливее.

Я сдвинула в сторону пустые бутылки, собрала на газету огрызки от огурцов и как могла расчистила подоконник от всякого мусора. Забралась на него с ногами, встала на колени, прильнула лбом к ледяному стеклу и стала напряжённо смотреть в морозный светлый вечер.

Потом мне сделалось холодно.

Я улеглась на диван, сбив в кучу мамины вещи и подложив их под голову, и укрылась тёплым коричневым пледом. А чтобы прожжённая дырка ещё больше не холодила мне ноги, я перевернула плед так, что дыра оказалась на сердце.

На сердце и без пледа жарко – там кипит вишнёвое варенье. Это мама придумала про варенье, когда я совсем маленькая упала на прогулке и стесала себе коленки до крови. Кровь – это страшно, а варенье – вроде даже смешно.

Замерзая на диване, я долго-предолго думала о маме: когда на потолке пробегали тени от машин, когда соседи ругались за стенкой, когда метель свистела в рамы, когда наконец всё уснуло и снова проснулось, когда солнце на миг заглянуло в нашу комнату…

И вдруг мне до колик в желудке захотелось вишнёвого варенья! Чтобы с косточками, чтобы с булкой! Как у Олиной бабушки.

И я пошла на кухню.

На столе стояла закоптелая кастрюлька. Я приподняла крышку в надежде увидеть там варенье, но на дне оказалась картошка в грязном мундире – раненная и покалеченная ещё с пятницы.

Я не стала её трогать, заглянула в холодильник.

Может, там варенье?

Или хотя бы булка.

Или чёрствый хлебушек.

Или обглоданная корочка.

Но холодильник давно не работал – я это знала. Как и то, что хлеб мы там не держали.

А на столе стояла кастрюлька…

Я опять приподняла крышку, достала оттуда сморщенную картофелину и уже хотела поддеть её мундир ногтем, чтобы очистить, как она заплакала. Потекла, запахла чем-то неприятным – наверно, своей картошной болезнью. И мне пришлось положить её на место, в кастрюлю, и снова прикрыть крышкой, чтобы больную не тревожили.

Время тянулось бесконечно долго.

Мне уже не думалось о маме – я плакала о ней. Сначала тихонько, закусив уголок шерстяного пледа, потом погромче – так меньше хотелось есть.

К ночи я вспомнила про огуречные попки, которые лежали на газете на подоконнике. Они были старенькие и слишком маленькие, но удивительно сладкие. Жаль, что они быстро закончились.

И тогда я решилась сходить к бабе Нюре.

На лестничной клетке кто-то разговаривал. Я обрадовалась, подумав, что это мама вернулась с дядей Виталиком.

Или дядей Олегом.

Поэтому кинулась к лестнице босая…

Но ни внизу, ни вверху мамы не оказалось. Зато у лифта стояла баба Нюра. Она ругалась во весь голос и усердно работала веником, а когда меня увидела, зачем-то замахнулась им:

– Опять весь подъезд обгадили! – выкрикнула очень грозно.

Но это ведь не я, и баба Нюра сама об этом знает. Поэтому я подумала, что у неё снова давление, и не стала приставать со своими глупыми просьбами о варенье и булке. Вернулась к кастрюльке с картофелем.

Села, попыталась почистить картофелины, зажмурилась и… проглотила, почти не жуя. Все. Вместе с грязным помятым мундиром.

Ночью проснулась от голода и не могла понять, приснилось ли мне это или вчера я всё-таки съела две почерневших картофелины, шесть огуречных попок и завалявшийся на дверце холодильника зубчик чеснока.

Кажется, приснилось. Иначе бы мой живот не крутило так, будто его проворачивали в мясорубке.

Я не помню, как наутро я оказалась у бабы Нюры. Вернее, помню, но мне стыдно про это рассказывать. Ведь я постучала в её дверь и умоляла дать мне покушать. Даже скулила, словно я оголодавшая бездомная собака.

Божественный вкус бабы-Нюриной каши я распробовала, только когда опустошила вторую тарелку. Каша была очень густая и сладкая, с большой жёлтой лужицей сливочного масла, которая растеклась по всей манной поверхности. И я заглатывала ложку за ложкой, пока ощущение сытости не подобралось к самому горлу.

А что было дальше, мне не хочется вспоминать. И не потому, что я чувствовала себя отвратительно. Всё дело в том, что к вечеру, когда мама наконец-то вернулась и, уставшая, прямо в одежде легла отдыхать, к нам в квартиру без стука и без приглашения заявился инспектор Прибытко, ещё и в сопровождении рассерженной тётеньки в такой же форме, как у него.

Они хмуро смотрели по сторонам, отчего-то морщились и разговаривали с мамой, как наша классная, Анна Максимовна, разговаривает с хулиганами и двоечниками.

Мне стало жутко обидно за маму, ведь в школе она была круглой отличницей.

Ах, если бы я была такой же отчаянной, как Сонечка!

Или хотя бы как Стася!

Вот тогда бы я им… о-го-го!

Но вместо этого я тихонько расплакалась.

Так мы и познакомились со всемогущим инспектором Прибытко.

Так меня и оформили в социально-рели-би-таци-а-онно…

Тьфу ты!

В общем, в Центр.

И всё-таки мне кажется, страшнее всего в этом мире оказаться ненужной: маме, Пашке, Алёне…

Хорошо, что у меня всех так много!

Пересчитываю их, картонных, – у меня уже есть Сонечка, Пашка, Мика, Канюша и, конечно же, мама – и снова берусь за карандаши.

Я уже оделась и сижу на кушетке в коридоре.

Я положила рюкзак к себе на колени, чтобы удобнее было рисовать. У меня есть целых пять минут перед выходом, пока остальные возятся с обувью и верхней одеждой. А за пять минут проще всего нарисовать Алёну.

У Алёны карие глаза.

Шоколадного цвета волосы, собранные в хвостик на затылке.

Я размышляю немного и рисую её с пышной причёской – так она будет ещё красивее.

Нос у Алёны прямой и узкий, аккуратный, как у куклы Барби.

А на губах – обязательно бордовая помада.

Я рисую её невестой в длинном белом платье и с фатой. И Пашу её тоже рисую рядом как жениха: в костюме и галстуке-бабочке. А чтобы и они ни в коем случае не потеряли друг друга, соединяю их руки и вырезаю как единое целое.

Не надо Алёне всяких Толиков, Виталиков и Олегов. Пусть у неё будет только один муж – Паша.

Утром из Центра мы, как обычно, бежим вприпрыжку. Во-первых, надо завести Сонечку в первую школу, а она немного в другой стороне. Во-вторых, Канюша едет у Алёны на ручках, отчего можно подумать, что он не мужчина, а совсем маленький. Да, конечно, шесть меньше семи, и Канюша совсем худой, весит всего-то восемнадцать килограммов. Но Алёну тоже нужно пожалеть.

Тем более что после завтрака я видела, как она плакала.

Я знаю, кто обидел Алёну: он живёт в углу, за старой тумбочкой. У него прескверный характер и костюмчик не очень. Каждый раз, увидев его, Алёна жутко пугается и визжит так, что её слышно в нашей спальной комнате.

И в умывальной тоже слышно.

И в коридоре.

И даже на улице, наверное.

– ТА-РА-КАН!!!

А пока она в страхе прыгает по комнате, он спокойно доедает её бутерброд.

Вот поэтому после третьего урока, уже сидя в школьной столовой, я пью горячий сладкий чай маленькими глоточками и так же, по чуть-чуть откусывая, жую одно-единственное печенье, стараясь растянуть удовольствие. У меня, как и у всех, есть второе печенье, но я прячу его в потайной отдел рюкзака для Алёны.

А потом вспоминаю про Санту…

Я не видела его уже давно. Даже из окна не видела! Хотя всеми силами вглядывалась в чёрный двор, пока все рассказывали про белую берёзу в снежном серебре, в то время как Анна Максимовна грызла дужку очков.

Нет, печенье я всё-таки приберегу для Санты.

– Алён! А давай заглянем к моему дедушке? Он живёт рядом с Белой Скалой, – как можно беспечнее произношу я.

И Алёна улыбается в ответ:

– С какой такой Белой Скалой?

– Которая нас только что выплюнула.

Она смеётся:

– Ты про школу?

– Ну да.

– А мы называли её Мавзолеем… – И поясняет: – В честь того, что в Москве, на Красной площади.

Я знаю, что такое Мавзолей. Поэтому тоже смеюсь:

– Почему?

– Потому что, когда я училась, она была красной. И на первом этаже при входе стояла такая же тишина, как в Мавзолее. Кабинет директора был рядом, и все боялись шуметь возле него.

– А ты тоже училась в нашей школе? – по-настоящему удивляюсь я.

– Ага, училась.

– И сейчас бы пошла учиться?

– Сейчас я и так учусь. Только не здесь, а в педагогическом. Заочно. То есть хожу на учёбу не каждый день, а пару месяцев в год. Потому что работаю в Центре.

И треплет меня по макушке.

Я бы хотела расспросить её поподробнее про этот педагогический, но мы вот-вот уже пройдём двор Санты. Поэтому я возвращаюсь к начатому диалогу:

– Так что насчёт моего дедушки?

– А у тебя есть дедушка?

Теперь очередь Алёны удивляться по-настоящему.

– Ну да. Он живёт здесь.

– Ах, этот, – сжимает мою руку она. – И почему ты считаешь его своим дедушкой?

– Почему считаю? – не понимаю вопроса я. – Он и есть мой дедушка!

Алёна слегка подбрасывает Канюшу, чтобы перехватить его поудобнее, и как-то странно мотает головой:

– Нет, Лизочек. Это не твой дедушка.

Но откуда она может знать?

– Мой! Мой! – вдруг вскрикиваю я, бросаю её руку и останавливаюсь. – У него никого нет, кроме меня!

Алёна молчит. Алёна тоже остановилась и сейчас изучает чёрный двор Санты. Похоже, она видит, что каноэ накрепко село в чернозёмную жижу и выглядит удручающе.

Мне становится так грустно…

Алёна вздыхает, опускает Канюшу на землю и тихо произносит:

– Ладно, пошли.

И пока мы идём, то и дело опасливо оборачивается.

Я первая срываюсь вперёд и, оказавшись в знакомом дворе, в три прыжка пересекаю его, словно дурашливый Джульбабос, а затем принимаюсь барабанить в шаткую дверь жилища старика.

– Санта! Санта! Я пришла, открой!

Но тишина. Никто не открывает.

Я оглядываюсь на Канюшу и Алёну – они терпеливо стоят в стороне – и снова колочу со всей силы по прогнившим перекошенным доскам.

– Лизочек, – немного погодя окликает меня Алёна, – его нет. Пойдём, а? Не то нам влетит.

И её голос звучит так жалобно и так тоскливо, что я, конечно же, повинуюсь.

Но я ещё приду к тебе, Санта. И пусть ты не мой настоящий дедушка, ты всё равно мой дедушка! Ты навсегда у меня в сердце.

Мы выходим со двора: Алёна первая, Канюша за руку у неё на буксире, и я – тоже за руку.

Но вдруг Канюша оборачивается:

– А что это такое? – спрашивает он и тычет пальцем прямо в каноэ.

Я так рада, что он заметил! Я хочу рассказать Канюше, как мы с Сантой делаем заплыв к маяку, какой он, тот берег с лампаками, и какие шустрые вёсла…

Но Алёна меня опережает:

– Это рубероид.

И это жуткое слово звенит у меня в ушах так же противно, как «рели-би-таци-а-онно».

– А что это? – интересуется Канюша.

– Это такой строительный материал. Видишь, он на крыше и сбоку постройки приделан, – поясняет Алёна и говорит что-то ещё.

Но я её уже не слышу. Я хочу избавиться от звона в ушах и от мысли, что этот страшный рубероид поглотил и каноэ, и Санту. Поэтому вырываюсь и, зажмурившись, бегу что есть силы вперёд.

Нет! Нет! Нет! Нет!

Нет! Нет! Нет! Нет!

Нет!

Нет!

Звон в ушах растворяется, только когда я падаю. Сначала на колени, а потом подбородком в заледенелый асфальт.

– А это кто? – спрашиваю я, пока Алёна мажет меня зелёнкой. – Ой!

Мне не больно, но я дёргаюсь и ойкаю.

– Где?

– Ай! Вот, – показываю я на фотографию за стеклом серванта.

Сервант у Алёны белый, высокий, с узорами на стекле. И обои в комнате белые и тоже с узорами.

– Это мой папа.

– Красивый. Ой! А это?

– Где? – крутит головой Алёна.

Я только сейчас понимаю, на кого похожа Алёна. На сову! Маленькую, всклокоченную, с широкими щёчками. И бордовой помадой.

– Там, – улыбаюсь я и киваю на большую картину на стене.

Она висит прямо над диваном. В у-узенькой раме боольшая картина.

– Не узнаёшь? – смеётся Алёна.

– Не-а, – вру я.

Но я, конечно же, узнаю – там она и её Паша. Нарисованные карандашом. Нарисованы, конечно, получше, чем я нарисовала их на картоне. Но мои Алёна и Паша намного счастливее!

– Это мы, – произносит Алёна, будто бы застеснявшись. И косится на Пашу, который играет с Канюшей в какую-то игру на компьютере. Канюша хитрый, он с порога разглядел компьютер.

– Это вы? – будто бы удивляюсь я.

– Да. Не похожи?

– Нет, – твёрдо заявляю я, а потом смеюсь. Смеюсь, как сумасшедшая. – Ай! Ой!

С зелёнкой покончено, и мы садимся за обеденный стол.

Паша достаёт из маленького холодильника за дверью сыр и шоколадное масло. И пока он делает бутерброды, я не свожу с него глаз. Смотрю, как он ловко орудует худыми длинными пальцами, как между делом улыбается Алёне, и отчаянно хочу, чтобы мой Пашка, когда вырастет, был таким же заботливым и весёлым.

Алёна разливает по чашкам чай, и я замечаю, что чашки у них, как у Олиной бабушки, – красивые, с изогнутыми ручками. Но только не в горошек, а в маленький синий цветочек. Такие миленькие!

– А это что? – спрашивает Канюша, не прекращая болтать ногами под столом.

Я не вижу, но знаю, это он ёрзает на стуле и легонько покачивается.

Я шепчу ему:

– Ты в гостях. Веди себя прилично.

И Канюша перестаёт. Но на секундочку. Наверно, только чтобы спросить.

– Это для чего?

– Это для чайных пакетиков, – улыбается Алёна.

А Паша берёт один пакетик, перекладывает его в смешную фигурку в виде лимона с углублением и говорит:

– Вот так.

Тогда Канюша тянется за своим пакетиком и тоже кладёт его прямо в «лимон». Пакетик плюхается, и мелкие брызги летят в разные стороны по столу.

Я толкаю Канюшу локтем, чтобы делал всё аккуратнее, но Паша смеётся и отправляет в такой же полёт пакетик Алёны.

– А теперь ты, – смотрит он на меня.

Но я не решаюсь. Это ведь неправильно – свинячить за столом. Тамара Васильевна бы потом год ругалась.

– Давай, давай! – настаивает он. – Три секунды вытереть влажной тряпкой.

А после вкусного чаепития мы возвращаемся в Центр. Алёна просит нас быть могилой и не выдавать страшную тайну о том, где мы сегодня побывали. И мы повторяем за ней:

– Мы просто гуляли. Мы просто гуляли.

А потом вдруг вспоминаем про Сонечку…

Когда мы подбегаем к дверям первой школы, Алёна сразу же спрашивает какую-то тётеньку про Сонечку, и выясняется, что ту уже забрали. Алёна всхлипывает, и мы бежим дальше, в Центр. Всю дорогу Канюша ноет, но я постоянно его одёргиваю. Неужели он не понимает, что Алёне сейчас влетит?

Алёна забыла свой телефон в Центре, а Тамара Васильевна наверняка ей тысячу раз звонила. А если Тамара Васильевна рассердилась…

– И что ты нам устроила?! – злится Тамара Васильевна, расхаживая взад-вперёд между кроватями. – Что за выходки? Тебе же ясно объяснили, что ходить к этому бом… прости господи!.. челдону (бродяга) не следует! Её из одной дыры вытаскивают, она в другую лезет! – А потом останавливается возле моей постели и отгибает уголок одеяла: – Ты меня слышишь?

– Угу.

Я её слышу, хоть и скулю тихонько под одеялом.

Мне больно. Подбородок и коленки давно не болят. У меня болит всё внутри. За Алёну. Алёна совсем-совсем ни в чём не виновата! Она очень хорошая. Но меня даже никто не слушает.

– Ты хоть понимаешь, чем это может закончиться?

Я хочу спросить чем, но вместо этого снова мычу:

– Угу.

– Бог его знает, что он с тобой сделает! И закопает! И не найдут! – продолжает злиться Тамара Васильевна. Свёклой от неё сегодня почему-то не пахнет, а пахнет чем-то другим, совсем неприятным. – И эта недоросль ей ещё потакает!

Она всегда называет Алёну недорослью, когда той светит выговор ни за что.

И я скукоживаюсь сильнее.

Но потом вдруг вздрагиваю оттого, что запоздало понимаю: это она ещё и про Санту!

– Он мой дедушка! – вскрикиваю я и, дёрнув пятками, сбрасываю с себя одеяло.

Вскакиваю и хочу убежать. Куда-нибудь далеко-далеко: к лампакам, Джульбабосу или даже к Арчибальду на Байконур. Но Тамара Васильевна хватает меня за подмышки.

– Вот заберут тебя в детдом…

И я разом теряю все силы.

Я плачу. Плачу так долго, что становится трудно моргать. Я уже почти не могу разглядеть Санту, которого только что нарисовала на кусочке картона. Мне нужно его вырезать, но пальцы совсем не слушаются. От моих слёз его пиджак становится серым и мягоньким, а шапочка уплывает с седой головы.

Но я его всё равно вырезаю. Короткими махами ножниц. Почти беззвучно глотая слёзы.

А сама краем уха слушаю:

– …через несколько недель год! Год! Все мыслимые и немыслимые сроки вышли… – долетают из-за двери обрывки фраз Тамары Васильевны. – …там всё запущенно… Мамаша не просыхает! Давно пора лишать её родительских прав… в детдом… Да у неё никого нет. Мать сама так говорила… Если матери плевать… в детдом!

И я съёживаюсь.

– Всё будет хорошо, – успокаивает меня Алёна и заводит мокрые от слёз волосы мне за ухо. Она тоже слушает. И слышит. И, может быть, даже плачет…

Я зажмуриваюсь и отчаянно хочу, чтоб она не плакала. Даже из-за того, кто съедает её бутерброды. Даже из-за выговора Тамары Васильевны. А из-за меня в особенности! И достаю из кармана печенье – то, которое сначала хотела отдать Санте.

Но вдруг скрипит дверь, и мы оборачиваемся – это инспектор Прибытко. А если пришёл и он, то всё…

Кладу в Алёнину ладонь печенье и прячу Санту в карман, поближе к сердцу.

– Ну, как дела, солдат? – бросает инспектор, почти не глядя нас. И, не дожидаясь ответа, проходит в кабинет, в котором собрались все.

Из распахнутой на миг двери вырывается:

– …статус «без попечения». Хватит держать её тут!

Я прижимаюсь к Алёне, которая без улыбки хрустит печеньем.

А вечером в Центр приходит Пашка. Нет, не Алёнин, а мой Пашка. Мой Пашка! Такой красивый, такой высокий! И я от радости не знаю, что сказать и что сделать. Поэтому тихонечко сижу на стуле и жду, когда он сам ко мне подсядет.

И он садится.

– Са-а-ты, а-а-я хы-ха, – говорит и тут же поворачивается ко мне боком.

От этого я успеваю за него испугаться: сейчас он покажет мне шишку где-то на теле. Ой, неужели он так сильно ударился?

Но он достаёт из кармана штанов обычную шишку. Нет, не совсем обычную – большую с тысячью мелких чешуек. Такую пахучую, такую шершавую. Но обычную! С дерева.

И я улыбаюсь:

– Красивая!

– А-а-ы-вая, – соглашается он и тоже улыбается. А потом шепчет: – Ы ты а-а-ы-вая.

И целует меня в щёку, пока Наталья Сергеевна отвернулась.

Ой, мамочки! У меня даже голова слегка кружится, и рот разъезжается в разные стороны. Я поднимаю руку и хочу остановить уголки губ, чтобы они не уползли куда-нибудь далеко, а заодно растираю щёку. Потому что мне кажется, что она горит теперь ярким пламенем. Его же срочно надо сбить! Мне не хочется, чтобы кто-то прознал, что между нами какая-то магия.

Я просыпаюсь, встаю и по привычке бреду к окну. Но на полпути замираю, а потом, осознав, срываюсь с места, живо прилипаю к стеклу носом и лбом и смотрю, не моргая, на улицу.

Вокруг всё белым-бело. Как в сказке. Надо же! Наконец-то выпало много-много пушистого снега! На прогулке сегодня станем лепить снеговика, бросаться снежками и делать снежного ангела… Хорошо, что я пока ещё тут. Мы с Пашкой построим огроменную крепость!

Как жаль, что это наша первая и последняя зима…

Но я стараюсь не думать о том, что совсем скоро больше его никогда не увижу, где окажусь и с кем потом буду дружить.

Я наматываю Пашке на шею шарф и застёгиваю верхнюю пуговицу его пальто. А потом варежки. Они у него на резинке, и я вытягиваю их из рукавов. Резинка смешно тренькает, и варежка летит сначала вниз, а потом подпрыгивает вверх.

Мы с Пашкой смеёмся. Смеёмся так громко, что даже Наталья Сергеевна начинает ворчать. Мы не даём дочитать ей главу, а она собиралась закончить чтение до прогулки. Но остановиться невозможно.

Тем более Пашка говорит мне на ухо громким шёпотом:

– Ы-ом! А-у-а-эм эк!

И я снова смеюсь, ведь это же смешно, что он предлагает скорее идти, пока Наталья Сергеевна не видит, чтобы покушать снег.

Я никогда не пробовала снег. Вот правда! Ни-ког-да. Даже не представляю, какого он вкуса. Но Пашка так аппетитно слизывает его с веток кустарника, что я тоже решаюсь.

Всё когда-то бывает в первый раз!

А потом мы просто задираем головы вверх, высовываем языки и ловим снежинки ртом – кто больше. Но Пашка умеет считать только до десяти. И тогда я считаю за него и за себя.

– Тринадцать, двадцать четыре. Четырнадцать, двадцать пять. Пятнадцать, двадцать шесть… – Я знаю, что Пашка не успевает ловить снежинки так же быстро, как я, поэтому время от времени жульничаю. В его пользу. – Шестнадцать, двадцать восемь. Семнадцать, тридцать один…

И одним глазом наблюдаю за тем, как он улыбается.

И делаюсь такой счастливой!

– Паш, ты победил! – А потом смеюсь, как сумасшедшая. – Ты мега-супер-пупер-гигабайтер по поеданию снежинок!

– А ы а-ы-вая!

Потом мы строим из снега крепость. Все. Канюша, Сонечка, Мика, Стася, я, Пашка и даже Наталья Сергеевна. Крепость получается бо-ольшущая, в несколько ярусов, с окошками и балконами.

Я достаю нас, картонных, из кармана и расселяю в этой крепости. Так ведь интереснее играть, когда мы сами – её жители. Мы будем ходить друг к другу в гости, устроим бал и чаепитие на балконе. Мы построим рядом гараж для Канюшиного самолёта и магазин, чтобы купить для пира жёлтые фрукты в красных сеточках.

Но поиграть не успеваю – меня окликает Тамара Васильевна.

– Лиза Вертеньева, иди сюда! И побыстрее!

У меня внутри всё сжимается.

Я оборачиваюсь на Пашку, предчувствуя что-то, сама не знаю что. И так хочется верить, что за мной пришла мама.

Но это не мама.

В кабинете Тамары Васильевны сидит какая-то женщина. Сначала я вижу её со спины: она полная, в сером пальто и в белой, как сегодняшний снег, мягонькой шали – и даже не понимаю, зачем меня вдруг позвали. Хотя, конечно, догадываюсь…

Но когда она оборачивается…

– Бабушка! – из меня как-то само вырывается это слово.

И я кидаюсь навстречу, не думая ни о чём.

Но сразу же останавливаюсь.

А вдруг я сплю? А вдруг мне это только кажется? А это точно она?

Даже голова кругом, как будто я объелась манной каши.

– Деточка! – встаёт со стула бабушка, протягивая ко мне руки.

И я снова бросаюсь вперёд и растворяюсь в её объятиях.

Они тёплые, в меру крепкие. Ровно такие, как я и мечтала. И слёзы отчего-то сами катятся-катятся-катятся… и перемешиваются с бабушкиными слезами.

А потом я её разглядываю. Долго-долго. Хоть и узнала сразу, теперь хочется убедиться, что всё то, что было на фото, реально. Нос, щёки, губы, глаза, брови, родинка на виске, морщинистый лоб и волосы…

Бабушка! Дорогая, милая бабушка! Неужели всё это взаправду?

Бабушка меня обо всём расспрашивает, и я рассказываю ей, как жила без неё. Как думала о ней. Как улыбалась ей. Как мечтала однажды встретить.

И она мне всё-всё рассказывает. Как сюда приехала, как узнала обо мне и маме, как её саму нашёл её одноклассник по маленькой старой фотографии. Вот только откуда она у него, непонятно.

Приходит инспектор Прибытко, и бабушке на полчасика становится некогда. Они всё подписывают и подписывают какие-то бумаги. А у меня всё кружится-кружится-кружится, вертится-вертится-вертится, и я отпрашиваюсь ненадолго в группу, потому что за Пашкой уже пришла мама.

Сейчас он уйдёт, и мы с ним больше никогда и нигде не встретимся.

Это так грустно.

– Паш. – Я беру его за руку и сильнее, чем обычно, сжимаю пальцы. – Ну, пока, Паш? – Как будто бы даже спрашиваю.

А он, кажется, ничего не понимает – не понимает, что мы больше не увидимся. И мычит это своё:

– Ы а-ы-вая.

Заставляет меня улыбнуться. И я улыбаюсь.

Нет, между нами точно какая-то магия!

А потом, когда Пашку уводит мама и дверь за ними тихонько хлопает, я разуваюсь, взбираюсь с ногами на подоконник и смотрю сквозь стекло на заснеженный город. Белый. Красивый. И вижу там крепость. И нас. Мы в ней все из картона. Как хорошо, что у меня всех так много! Пашка, Алёна, Сонечка, Стася, Канюша, Мика, мама… и вот теперь бабушка.