По земле струился густой смог, обволакивающий дома словно подарочной ватой.

Пахло гарью.

Гарри курил трубку, раскачиваясь в кресле-качалке на террасе ветшающего дома. Гарри купил этот дом двенадцать лет назад в рассрочку. В этом году он внес последнюю сумму выплат, а дом уже разваливался.

Гарри нравился запах костра, ставший доминирующим в букете августовских ароматов. Это был его сорок второй август, и он был окрашен в тона печали. Близилась осень. Вдыхая дым табака, Гарри качался и размышлял о своей жизни, которая длинным отрезком лежала за его плечами и затуманенным рельсом уходила в будущее. Что он успел сделать? Зачем жил? Для чего все это?

На кухне гремела сковородками его жена и что-то аппетитно шкворчало, испуская пряные ароматы. Гарри знал, что на ужин у них сегодня бифштекс с кровью по-мексикански и спагетти баланьезо под сырно-томатным соусом. Его жена любила готовить, чем отличалась от большинства американских женщин, предпочитающих полуфабрикаты из микроволновки.

От дыма защипало глаза, и Гарри раскашлялся, чувствуя, как квакает в легких будущий рак.

— Марта, пива! — прикрикнул он и расстроился, разобрав в своем голосе усталость.

Хлопнула дверца холодильника, и на веранде показалась женщина тридцати лет с седыми волосами и красивым лицом. Она поставила перед Гарри бутылку «Будвайзера» и, не сказав ни слова, удалилась, но ему показалось, что в ее взгляде просквозило осуждение и капелька жалости, будто песчинка на дне ведра, заполненного кристальной чистоты водой.

И Гарри подумал: «А зачем я женился на этой женщине? Зачем мне Марта? Разве Гарри не самодостаточен? К чему я породил таких никчемных людишек, как Брюс и Рем?»

Ответов на вопросы не было.

Гарри окинул взглядом подъездную дорожку, конец которой увяз в тумане, словно жадная оса в густом меде, и сквозь туман он различил очертания двух елочек, различных по высоте. Правая была выше левой на два метра. На два года Брюс был старше Рема. Эти елочки Гарри посадил, когда у него родились сыновья, уже успевшие превратиться в продвинутых тинэйджеров, попросту в отвязанных бездельников, прохлаждающихся от марихуаны к пиву и от пива к марихуане.

Между елок на дорожке из тумана вылепилась фигура, широкоплечая и полная, которая при приближении оказалась старинным другом Гарри Олдо Бланком.

— Привет, Гарри!

— Привет, Олдо! — вяло поздоровался Гарри, поднимая в знак приветствия бутылку с пивом. — Пиво будешь?

— Да, не отказался бы от бутылочки, — сказал Олдо, плюхнувшись в соседнее плетеное кресло и водрузив ноги, обутые в кожаные ботинки «Гриффитс», на перила веранды.

— Марта, пива! — крикнул Гарри, вскрывая свою бутылку о край стола. — Ты не знаешь, откуда туман?

— Так леса горят, — отозвался Олдо. — Около Джанкшен-Сити торфяники полыхают.

— То-то гарью тянет.

Из дома вынырнула Марта с бутылкой «Будвайзера» и хлопнула ее на стол, сверкая раздраженно глазами.

— Слушай, я видел сейчас на углу Тридцать седьмой твоего Рема, — сообщил Олдо, вскрывая пиво и делая первый глоток. — Так он, по-моему, обшаренный в никакое и рожа в крови, словно с бутылочным крошевом целовался ...

— Опять ты мыло смотришь? Щелкни канал, — потребовал шипящий женский голос.

ЩЕЛК

Кафе «У фонтана», выплеснувшее столики на улицу, находилось в тени четырех раскидистых каштанов, сбрасывающих свои рогатые плоды, похожие на гранаты, на Посетителей и мирно выгуливающий воскресный летний день люд. У кафе журчал, разбрасывая вокруг капли, фонтан, выстроенный в виде цветочной кадки, из которой гейзером били струи, распадающиеся в метре от источника цветочными лепестками. На гранитном поребрике, ограждавшем фонтан, сидел высокий бородатый мужчина с мутными от алкоголя глазами, с растрескавшимися в белках капиллярами, грязными, до плеч, черными патлами волос, сдобренными перхотью, и потным лицом. Его звали Алексей, и был он одет в потертую джинсу. На плече висела черная в два отделения сумка со сломанными молниями. Алексей цедил из бокала пиво и слушал, как в голове бродит опьянение. Места за столиком ему не хватило, и он примытарился у фонтана, игнорируя взгляды, полные презрения, которыми одаривали его люди за столиками.

На площади перед фонтаном появился лысый мужчина лет пятидесяти в поношенной голубой форме дорожно-патрульной службы и, остановившись на пятачке между столиками, взревел:

— Мужики, чей «мерс» всю проезжую часть перегородил?

— Ну, мой, — сказал мужик, не поднимаясь из-за столика и не поворачивая головы к дэпээснику.

Мужику на вид можно было дать лет двадцать пять. Он был выбрит налысо и сидел в компании трех девиц за вторым столиком от фонтана.

— Убери тачку. Не проехать же.

— Через полчаса уберу, — пообещала молодая лысина.

— Ты щас у меня уберешь, — приказала старая лысина.

— А не пошел бы ты.

У Алексея кончилось пиво, и он, покачиваясь при ходьбе, словно годовалый ребенок, отправился в путешествие за добавкой. Проходя мимо голубоформого, он качнулся и, чтобы не упасть, ухватился за него. Лысый дэпээсник отбросил пьянчужку, и Алексей, потеряв землю, рухнул на асфальт, выпустив из рук пустой пивной бокал.

— Ты, сволочь, пожалеешь, что тачку не убрал!!! — бросила старая лысина и торопливо удалилась.

Алексей с трудом поднялся на ноги и поплелся в кафе, слизывая с разбитой губы кровь. Требовалось залить обиду стопочкой водки. Никто не посмотрел в его сторону.

Умывшись в туалете и справив нужду, Алексей добрался до барной стойки, где пропустил стопарик водки и закушал ее бутербродом с красной икрой, которая несмотря на цену, взвинченную до стоимости стограммовой банки в ближайшем супермаркете, была сухой и к тому же еще безвкусной, точно резина. Несмотря на непрезентабельный вид, деньги у Алексея водились. Оставив на блюдце недоеденный бутерброд с рассыпавшимися по стойке икринками, Алексей, вооружившись полулитровой пивной кружкой, отправился на воздух.

Алексей добрался до фонтана, тяжело опустился на гранит поребрика и успел сделать лишь один глоток. На площади перед фонтаном появился старый знакомец — лысый дэпээсник. В руках он держал помповое ружье, а глаза его высверкивали ярость, граничащую с безумием.

— Сука, я тебе говорил тачку убрать! — рявкнула старая лысина, выбрасывая изо рта хлопья пенящейся слюны.

Хлопнул выстрел. Молодую лысину снесло из-за столика. В его груди образовался зев смерти.

— Вы, суки, все заодно!! — орал дэпээсник, передергивая помпу.

Стучали выстрелы. Взлетали брызгами осколков бокалы и тарелки. Падали люди. Женщина сорока лет ринулась к асфальту, прикрывая пятилетнего шалопая грудью. Пуля клюнула ее в спину, и асфальт под утихшим навеки шалопаем расплылся в кровавой улыбке.

Парнишка с голубыми глазами, сидящий за дальним от старой лысины столиком, попытался укрыться за фонтаном, но не сумел перегнать пулю. Он перекувырнулся через ограду в фонтан, и вода стала цвета вина.

Алексей, испуганный и вмиг протрезвевший, с замершим в руке бокалом, с ужасом взирал на пляску безумия, развернувшуюся перед ним, и боялся пошевелиться. Пули носились вокруг него, стучали в гранитный поребрик, высекая искры, но не задевали его. Лопнул в руке пивной бокал, разбитый пулей, и закапала с порезанной руки кровь.

Все закончилось. Старая лысина опустил ружье. Площадь перед фонтаном была усыпана трупами.

«Восемнадцать человек из расчета четыре за столиком», — подумал Алексей и задрожал, понимая, что он один выжил и теперь его черед.

Дэпээсник поднял глаза на Алексея, криво ухмыльнулся волком и стал медленно поднимать ружье.

Алексей почувствовал, как намокло у него в штанах.

— Я же только просил тачку убрать!!! — прохрипела старая лысина.

Он сунул дуло ружья в рот и дернул курок. Голова его дернулась, выталкивая комету-пулю со шлейфом кровавых брызг.

— Час от часу не легче. Теперь какой-то дешевый триллер. Щелкни поприличнее!

ЩЕЛК.

Пропела труба в чаще леса, и задрожала земля, срывая с деревьев желтые листья. Сквозь ночной полусумрак проступили пять десятков рыцарей верхом на лошадях, закованные в броню.

Где-то в вершине заухал филин и сорвался свечкой к земле, норовя ухватить почуянного подземного обитателя.

Рыцари галопировали сквозь лес, прорываясь, словно стадо диких зверей, срывая и ломая все на своем пути. На опушке леса их поджидала засада. Пролаяли трубы. И в небо вспорхнула стая стрел, опавшая на вылетевший из леса отряд. Стрелы отскакивали от брони, как горох, но две нашли свой приют. С пронзенным горлом пала лошадь, выбрасывая седока через голову. Рыцарь с роскошным хвостом на квадратной банке шлема дернулся из седла с пробитой грудью. Стрела вошла между пластин панциря.

На холме над опушкой стояли двое пеших железных рыцаря. Головы их были обнажены. Шлемы они держали в руках, и по изящным роскошным перьям плюмажа и тщательно выписанным гербам на щитах, притороченных к седлам лошадей, которые, паслись в отдалении под присмотром оруженосцев, можно было судить о высоком происхождении наблюдателей.

Одноглазый граф Рэдиссон заунывно зевнул и произнес, обращаясь к стоящему рядом рыцарю:

— Вы только представьте себе, благородный дон Ренато, вчера мой повар принес мне плохо прожаренное седло барашка.

— И что вы сделали с этим наглецом? Я не сомневаюсь, что, по вашему приказу, граф, ему отрубили голову, — вяло поинтересовался молодой рыцарь с бульдожьей челюстью и шрамом через лицо.

— Ошибаетесь, благородный дон Ренато. Берите сильнее, — преисполненный гордостью отвечал одноглазый граф Рэдиссон.

— Неужели вы его повесили, а его жена грела вам ночью постель? — изобразил удивление благородный дон Ренато.

— Опять мимо, благородный дон Ренато. Мимо. Я думал, вы более меткий, — хохотнул от удовольствия одноглазый граф Рэдиссон.

У их ног кипело сражение. Верх брала то одна, то другая сторона, но тут же теряла преимущество. Гибли люди. Ревели в предсмертной агонии кони. К вершине холма взлетела стрела, пущенная снизу, и вонзилась в пенек у ног одноглазого графа Радиссона, который и не заметил ее появления.

— Так что же вы сделали с ним, граф? Не томите душу. Расскажите, — просил благородный дон Ренато.

— Я прочитал ему пять своих канцон, написанных за последнее время, — разгоготался одноглазый граф Рэдиссон.

— Вы шутите, граф? — не зная, смеяться ему или нет, осторожно спросил благородный дон Ренато.

— Да нет, почему же. Я абсолютно серьезно, — возразил одноглазый граф Рэдиссон и расхохотался. — Да шучу я, конечно, благородный дон. Шучу. Я заставил моего повара съесть целого сырого барашка. А затем посадил голым задом на острие меча.

— Достойное наказание для нерадивого повара, — одобрил благородный дон Ренато.

Вторая стрела взлетела к вершине холма и вонзилась в пенек, расщепив первую стрелу.

— Почему вы поддерживаете Ланкастеров, благородный дон Ренато?

— Потому что ненавижу Йорков, граф.

— А почему вы ненавидите Йорков, благородный дон?

— Потому что поддерживаю Ланкастеров, граф.

—Хорошо, что мы перехватили этот отряд йоркцев. Надо же, благородный дон Ренато, какие наглецы. Посмели шастать в наших лесах.

Бой на опушке у подножия холма затихал. Рыцари как с той, так и с другой стороны опускали мечи и поднимали забрала шлемов, недоуменно тряся щитами.

—Да что у них там стряслось? Что они мешкают? — разнервничался одноглазый граф Рэдиссон.

Третья стрела ударила благородного дона Ренато в лоб. Он выдохнул шумно и железным ломом рухнул под ноги одноглазому графу Рэдиссону, который, не обратив внимания на потерю товарища, всматривался внимательно в рыцаря, взбиравшегося на холм.

— Почему остановлен бой? — гневно высверкивая глазами, спросил одноглазый граф Рэдиссон гонца, остановившего коня в метре от командира.

— Потому что мы сражаемся со своими, — не снимая шлема и не поднимая забрала, доложил рыцарь.

— Что значит — со своими?

— Это не йоркцы, а отряд ланкастерцов.

— Силы небесные, — взревел одноглазый граф Рэдиссон и водрузил свой шлем на голову. — Надо же, опять обознались!!!

— Я так люблю программы про средневековье. И, как всегда, не везет, попадаю на самый конец. Пощелкай, сынуля, что там по другим каналам?

ЩЕЛК... ЩЕЛК...

— Опять пульт заело, — шипящий детский голос. — Подожди, попробую другим щупальцем!

ЩЕЛК.

Пространство вокруг дрожало от гула насекомых. Мбонга Иль Рауне сегодня впервые ощутил стыд перед девушкой. И прикрыл своего Младшего Брата листом хлебного дерева, заливаясь густой чернотой. Изумрудные джунгли остались далеко позади, а болото, дышащее туманом и насекомыми, простиралось до самого горизонта, и к восходу Бледного Брата Жаркого Желтого Лика Мбонге нужно было достигнуть деревни своей невесты, где ему предстояло прожить в ее семье месяц, в то время как она будет жить в его семье. Этот обряд, заведенный еще Лунати А-Кхана, первым человеком на Земле, не нарушался ни разу. А спустя месяц две деревни—две семьи будут праздновать совместно свадьбу на болотах, даровавших людям жизнь, после чего девушка должна выбрать, где предстоит жить им — в деревне ее родителей или родителей мужа.

Мбонга Иль Рауне поправил на спине колчан со стрелами, оперенными перьями птицы Джондже, и перепрыгнул с кочки на кочку, поднимая глаза к серым, грязным тучам, расплодившимся над болотом, и желтому столбу дыма, клубящемуся от горизонта к Жаркому Желтому Лику. Мбонга Иль Рауне знал, что желтый дым принадлежит поселению белых людей, которые несчетное количество лун назад пришли по волнам Великого Ко и поселились на берегу, куда больше ни один потомок Лунати А-Кхана не ступил ногой. Мудрые говорили, что белые люди построили там страшные машины, которые тянутся к Жаркому Желтому Лику, чтобы навеки погасить его. А Луги Иль Мауни, товарищ по играм детства, которому только в будущем году предстояло пройти обряд посвящения в воины, утверждал, что многие потомки Лунати А-Кхана ушли к белым людям, но так никогда и не вернулись. Мбонга Иль Рауне не верил Луги Иль Мауни.

Из желтого дыма с низким гудением вынырнула стальная птица, служащая белым людям, и медленно проплыла над головой Мбонга Иль Рауне. Брюхо птицы раскрылось, и она выронила несколько своих яиц, которые с устрашающей скоростью понеслись к земле.

Пространство вокруг Мбонга Иль Рауне изменилось, ожило и расцвело огненными лепестками. Падая, Мбонга Иль Рауне подумал, что это от Жаркого Желтого Лика откололись кусочки и решили поселиться на Земле. Лунати А-Кхана предупреждал народ Иль, что однажды случится подобное.

Лежа на мокром холодном мхе, Мбонга Иль Рауне видел, как из кустов вынеслись железные жуки, которыми управляли белые люди, и понеслись по болоту. Вспомнилось, как Луги Иль Мауни говорил, что любимое развлечение белых людей — устраивать сафари. Сафари на языке Иль означало поедать мертвых, и Мбонга Иль Рауне никак не мог взять в толк, как белые люди могут получать удовольствие от этого пускай и священного, но противного ритуала.

Два жука неслись чуть в отдалении от четырех оставшихся. Они явно убегали, а остальные догоняли их — догадался Мбонга Иль Рауне. Затрещал громкий нечеловеческий кашель, который, как рассказывал Луги Иль Мауни, нес страшную смерть. Луги Иль Мауни показывал Мбонга Иль Рауне маленькие железные квадратики с заостренным концом и рассказывал, что это пули, и они выплевываются белыми людьми из больших железных трубок и несут поймавшим их страшную смерть.

Мбонга Иль Рауне догадался, что громкий нечеловеческий кашель, которыми обменивались жуки убегающие и жуки преследующие, принадлежал большим железным трубкам, из которых белые люди посылали друг в друга пули.

Большая железная птица, очертив по небу круг, возвращалась. Проходя над убегавшими жуками, она выронила еще несколько яиц, которые настигли цель. Одно яйцо упало перед жуком и выбросило его в воздух со страшным грохотом. Жук стал кувыркаться, словно объелся дурман-травы кри-мри, которую воскуривает шаман племени Иль перед тем, как начать священный ритуал, посвященный богу плодородия Руильяни А-Марха. Второй убегающий жук плюнул огнем, и один из преследователей разлетелся на куски с визгом и грохотом.

Мбонга Иль Рауне в любопытстве приподнялся, чтобы получше разглядеть происходящее, и обнаружил, что прямо на него несется убегающий жук. Мбонга Иль Рауне завизжал в ужасе, словно девчонка, обнаружившая в своей плошке с похлебкой из злаков растения рутшу лягушку, и жук-беглец разорвался изнутри, обдав огнем и осколками обезумевшего Мбонга Иль Рауне.

Жуки-преследователи настигли горящего беглеца и остановились. Из жуков выбрались люди. Большинство из них были белыми, но присутствовали и чернокожие. Они забормотали о чем-то, обсуждая происшедшее.

Над уткнувшимся лицом в мох Мбонгой Иль Рауне нависла тень.

— Что ты делаешь здесь, во имя Лунати А-Кхана, Мбонга Иль Рауне?!

Мбонга Иль Рауне узнал голос. Он приподнялся и посмотрел. Над ним стоял Луги Иль Мауни, товарищ по детским играм, которому лишь в следующем году предстояло пройти обряд посвящения в воины.

— Я шел в деревню Луанди Иль Муанди, — ответил Мбонга Иль Рауне и отметил, что его товарищ Луги Иль Мауни сжимает в руках железную трубку для плевания пулями.

— Ты жених Луанди Иль Муанди?

— Да. Я жених Луанди Иль Муанди. А она моя невеста.

— А ты знаешь, что отец Луанди Иль Муанди — Рабпон Иль Муанди — обещал ее мне? — спросил Луги Иль Мауни с угрозой в голосе.

— Я не знал об этом, Луги Иль Мауни, — испуганно пробормотал Мбонга Иль Рауне.

— Мне жаль, Мбонга, — произнес Луги Иль Мауни, наводя на Мбонга Иль Рауне железную трубку для плевания пулями. — Когда ты увидишь Лунати А-Кхана, поклонись ему от меня.

Грянул выстрел, и Мбонга Иль Рауне увидел, как потемнело небо.

— Заколебали уже эти боевики. Найди что-нибудь почетче.

ЩЕЛК

— Не, маман, больше ничего приличного нет, — сын выпустил пульт из четвертого правого щупальца, и коробочка с разноцветными огоньками поплыла. Достигнув зубцеобразной стены, она была всосана внутрь.

Экран погас.

Аквариумоподобная комната казалась абсолютно пустой. В ней не было ничего и никого, кроме двух омароподобных существ с ветвистыми щупальцами. Двенадцать щупалец у большого омара — особи женского пола, и восемь у малого — особи мужского пола. Омары раскачивались в метре от пола и скучающим взглядом глаз, раскачивающихся на тонких стебельках, провожали экран аквовизора, впитываемого стеной.

— Расскажи, мама, о людях, — попросил омар мужская особь, и его глаза в просительном движении переплелись.

Уличный свет, бьющий сквозь прозрачные стены комнаты, померк, и тут же вспыхнули неоновым мерцанием стены.

— Об этом тебе лучше папа-понедельник расскажет, — отказала женская особь и слила два противоположных щупальца в жест отказа.

— Но я хочу сейчас, — капризно упрятав за спину три щупальца, заканючила мужская особь.

— Подожди. Придет папа-втор...

— Я хочу сейчас.

— Хорошо, что тебя интересует? — смирилась женская особь и, подпрыгнув к потолку, прилепилась к нему двумя щупальцами.

— Когда были люди?

— Очень давно, сынок. Несколько миллионов лет назад, — забормотала омар-мать. — Они были первой разумной расой в галактике Белейного Желе. Нашими предтечами. И не только нашими, но и многих других рас, которые ныне населяют нашу галактику. Они научились строить межзвездные корабли. Помогали отстававшим от их развития расам. Учили их, как старшие братья, а потом внезапно исчезли, оставив для каждой разумной или предразумной расы время-спираль. Как ты знаешь, сынок, в этой спирали заключена вся жизнь человечества от первых до последних дней. Мы можем наблюдать за людьми и учиться у них.

Наша раса—галеоптусов—получила спираль самой последней, много позже всех остальных. Но спираль дожидалась нас на нашей планете. Люди знали, что когда-нибудь галеоптусы появятся.

Некоторые, как твой папа-пятница, считают, что люди оставили копии время-спиралей, встроив их в пучки ДНК всех живых существ на нашей планете. Но прошло много тысячелетий, прежде чем мы смогли подключиться к время-спирали. До этого мы использовали ее как святыню и поклонялись ей, как грот-сжанки с Акхана. Ныне мы используем время-спираль для шоу и обучения.

— Мама, а куда делись люди? — замкнув щупальца в круг любопытства, спросил омар-сын.

— Этого не знает никто. Некоторые считают, как твой папа-воскресенье, что люди загрузили себя во время-спираль. Некоторые полагают, что люди достигли смысла жизни и погрузились в него, как в зефилъную ванну. Я не знаю, сын.

Аквариумоподобная комната вылепила из стены пузырь, который лопнул, выпустив из себя восъмирукого омара мужской особи.

— Мама, папа-четверг пришел, — обрадовался омар-сын.

— Я принес тебе подарок, — проквакал омар-отец.

Он выпустил из щупалец маленькую спиральку, которая переплыла к омару-сыну.

— Ой, папа-четверг, какое же ты чудо! Мне еще никто из пап не дарил каникулы во время-спирали.

— Выбери себе любую точку во время-спирали, подключи к себе эту спиральку доступа, и она загрузит тебя в любого человека, и ты проживешь всю его жизнь.

— Я о таком только слышала, но не знала, что это уже доступно, —проквакала мама-омар. —Всю человеческую жизнь? Как долго он будет отключен от нашего мира?

— Отцы сменятся два раза, и он вернется, — обнадежил папа-омар. —Да, сын, учти: пока ты будешь загружен в людской разум, ты не будешь помнить, кто ты на самом деле. Ты будешь уверен, что ты человек. Ты будешь жить, как человек. Ты будешь чувствовать, как человек. И умрешь, как человек. После смерти своего персонажа ты вернешься домой. Доброго пути, сын!

Омар-сын приложил спиральку к своей голове, и спиралька просочилась внутрь. Пошла загрузка. Он чувствовал, как биты его сознания уносятся во время-спираль.

ЩЕЛК.

А!-А!-А!-А!-А!-А!-А!-А! — заорало маленькое существо женского пола, когда организм матери исторгнул его наружу и по коже ударил холод, а по глазам яркий свет.

— Как мы назовем ее? — спросил нежный женский голос.

— Я думаю — Жанна, — ответил мужской голос: — Жанна д'Арк из Домреми.

— А!-А!-А!-А!-А!-А!-А!-А!

Белек выщелкнул из обоймы несколько патронов, покрутил в пальцах, будто четки. Зеленоватые глухо позвякивающие цилиндрики вселяли уверенность, успокаивали. За пять патронов можно выменять пачку чая, банку тушенки или сгущенного молока. За десять — бутылку водки. Теплая куртка с синтепоновой подстежкой стоит две «плашки» — два утрамбованных доверху автоматных рожка. Человеческая жизнь в прайсе дешевле всего — одна пуля...

Наметанный глаз уловил вдали какое-то движение. Белек припал к прицелу, ловя в оптику шелохнувшийся куст и согнувшуюся в три погибели фигуру. Медленно выдохнул и потянул спусковой крючок. Треснул выстрел, раскатился секунду спустя по округе. Упала подрезанная ветка, взвился каменной крошкой фонтанчик. Сгорбленная фигура поспешно отползла в сторону, скрывшись из вида.

«Промазал!»

Мутное, едва различимое солнце, выползающее из-за сосновых верхушек, дало отсчет пятым суткам осады. За шиворот пробрался утренний холодок, Белек поежился. Нашарил термос, плеснул в жестяную крышку растворимого кофе, жмурясь от наслаждения, отхлебнул.

«Хрен вам, ребятки! Ножку от стула!»

Зашуршал шоколадкой, с сожалением упрятал пустую обертку обратно в карман. Шоколада не достать нынче ни за какие богатства, но организму требуется глюкоза и кофеин — глаза совсем отказывались видеть. Замаскированный грибок воздухозаборника позволял ощущать себя вполне комфортно, защищал, в случае чего, от нехорошего дождя. Стоя на коленях на мягкой подкладке, Белек мог безнаказанно разминать затекшую спину. Монахи себе такой роскоши позволить не могли.

Винтовка мягко толкнула в плечо, привычно стегнуло по ушам эхо. Чье-то неосторожно высунувшееся тело, вдобавок к своим естественным отверстиям, может теперь похвастать новым, образовавшимся аккурат посередине лба. Белек усмехнулся, видя, как труп втащили за укрытие. За четыре дня монахи научились прибирать своих мертвецов сразу, не позволяя разживаться трофеями, как прежде.

«Вот опять. Что это за фигня?»

На обломке металлической антенны висело нечто. Голубоватое подрагивающее образование. Белек оторвался от прицела — ничего, просто ржавый штырь. Снова посмотрел в оптику — висит... Белек несколько раз встречал такие штуки в окрестностях бункера. Исследовать не пытался. Что-то подсказывало: не надо!..

Внизу загрохотало. К подножию холма подтаскивали защитный короб, свинченный из железных дверей с благоразумно заклепанными глазками. Справа и слева от воздухозаборника хлестнули автоматные очереди. Началось...

Упасть на карачки, ползти по тесному каналу. Сорок семь шагов в позе рака. Толкнуть тяжелый люк. Здесь можно выпрямиться в рост. Люк закрыть. Как бы ни спешил, что бы ни происходило. Четыре оборота по часовой, пока периметральные ригеля не войдут в бронированное кольцо. Теперь по коридору. Темно. А на что тут смотреть? Через сто двенадцать шагов перебраться через кучу земли и кирпича: оползла стена. Дальше направо до упора. Упор наступает при счете триста восемь. Но это если совсем нечем заняться и считать. А вообще здесь примета: пол чуть уходит вниз. Белек вытянул руку. В ладонь лег замковый бублик южного шлюза. Теперь оглядеться в перископ. Не спеша. Как говорил один приятель: «внематочно»...

Переносной танк замер метрах в двухстах, подставив бок. Умаялись ребята, перекуривают. Тяжелая, наверное, штука. СВД пробивает квартирную дверь, как гвоздь газету. Поэтому там не просто железная коробка, там многослойный сэндвич с песком и стекловатой.

«Изобретатели!..»

Белек промокнул глаза платком, прижался к резиновому ободку прицела. Сейчас резкость вернется. Сейчас...

Конструкция приподнялась и поползла по осыпающемуся склону. Неосторожно замелькала на виду чья-то лодыжка в кирзаче. Снайперская пуля — со стальным сердечником. Руку-ногу отрывает на раз, если в кость попадет. Все, что ниже колена — практически сплошная кость...

Монах катался по земле, обхватив кровавый обрубок. Его даже стало жаль на миг.

— Я вас не звал, — прошипел Белек сквозь зубы.

И вспомнил, что в Ските делают с людьми.

Раненого прикончили свои. На нервы, видать, действовал ором. Оплатили жизнь. Бросили калеке монетку...

А коробку поперли дальше, по прежней траектории. Урезанным штатом, но с испугу или от ненависти вдвое активней. Откуда стреляли — никто не просек.

«Успехов!..»

Белек терпеливо дождался, пока откроются мокрые от пота спины. Тронул пальцем щечку курка. Раз-два. В основание шеи и под лопатку. Все. Так и останется здесь памятником нелепая металлическая конструкция. И пара трупов вповалку, крестом...

Байдарка резала черную гладь. Срывались с весла капли. Оба солнца слепили, облизывали обгоревшие щеки, одно с неба, другое из воды, отраженное. Плыли навстречу травяные берега, топляки, переливались горбами обливные камни. Тихо. Только и зателепается пойманная щука в пакете, замолотит хвостом по днищу. Все, красавица, отрезвилась ты! Вечером тебя в фольгу и в угли. Мировой закусон!..

Там, в байдарке он, Белек. Полузабытое ощущение безмятежности и счастья возвращалось нехотя. Высосанное досуха долгими ночами, выбеленное временем, словно прошлогодняя кость шершавым языком дворового пса.

Ребята ушли вперед. Он отстал. Поискать зубастую по заводям, похлестать спиннингом вдоль кувшинок. Никогда еще не попадал Белек на такой жор. Хищник цеплялся на все, отчаянно, неистово. Будто торопился жить... Гнулось дугой удилище, выписывала круги леска. Белек особенно не спешил. Догонит. Куда денешься с реки? Отводил душу, задним умом понимая, что не скоро выгорит еще такая рыбалка. Ой, не скоро...

Отчего-то стемнело. Белек поднял голову и ахнул. Из-за горизонта надвигался необычайно плотный облачный фронт. Черный, жирный, будто дым из трубы крематория. Подул ветер, сыпанул по воде мелкой рябью, пробежал по хребтине мурашками. Пока Белек паковался в непромокашку, небо затянуло целиком. Все вокруг погрузилось в сумерки. На реке стало неуютно, захотелось поскорее добраться до своих.

Ветер перерос в шквал, прижимал к берегу. Клевал, метя в глаза, злой дождь.

— Фигня, прорвемся!.. Легкий элемент экстрима... — успокаивал себя Белек.

Весло рвало воду, но байдарка еле двигалась. С треском переломилась олешина, рухнула рядом, стегнув ветками. Смешная лесная речуха, которую в июле курица переходила вброд, гнала штормовые волны и выплескивалась из берегов. Вверх по течению поднимался вал высотой в метр. Подумалось даже, что это обман зрения. Но стена воды обрушилась на байдарку, наполнила ее по самые края. Посудину развернуло боком, бросило на поваленное дерево и перевернуло.

— Ну, ни себе хрена!.. Ни себе хрена!.. — твердил Белек, с трудом выволакиваясь на берег. — Я кильнулся, не поверят...

Пока адреналин глушил холод майской воды. Но пронизывающий ветер еще напомнит о себе.

Найти место потише. Снести туда шмотки в гермомешках. Весло где? Здесь, не уплыло. Великая все же вещь — опыт...

Белек ловил себя на мысли, что спотыкается впотьмах. Впотьмах? Не может быть, времени еще... без пяти шесть!.. Часы встали? Нет, идут... И земля отчего-то подпрыгивает. Нет, это, наверное, шатает с устатку. Переодеться в сухое. Ох, гут! Еще бы сто капель... Нету капель. Водка плывет с ребятами. А что есть? Вот, две полторашки пива. Потянет и пиво...

Костер нужен. Высушить он сейчас ничего не высушит. Просто забыть про рев ветра, погреть пальцы, поглядеть на огонь... Да! Синоптики в ударе, как всегда: «Днем восемнадцать-двадцать, без осадков».

Ничего. Пройдет когда-нибудь эта буря. Чайку согреть между делом?

«Было б не кисло»...

Пока ходил по воду, едва не нырнул снова. Ветер валит с ног. В котелке одна муть. Ничего, осядет... Время?.. Уже девять?.. Пожалуй, завтра придется догонять. Поутру.

Палатку на все колья, чтобы не сорвало.

Спать!..

Шквал не утихал трое суток. Белек делал зарубки ножом, отсчитывая круги часовой стрелки на циферблате. Боялся сбиться.

День и ночь больше не сменяли друг друга, мир надежно укрыла тьма. Несколько раз земля ощутимо уходила из-под ног, наводя на мысль о природе водяных валов на мелкой речке. Все эти обстоятельства вместе уже мало напоминали просто непогоду. Что-то случилось. Что?..

А на четвертое утро пошел снег. Странный снег. Серый. Он не таял в руках. И сильно смахивал на пепел...

По воде до ближайшей деревни было километров пятнадцать. Там можно сесть на попутку и уже вспоминать случившееся, как забавное приключение. Пятнадцать километров — это три часа ходу.

Белек шел два дня. Река превратилась в сплошной завал.

Посещала мысль бросить все и попытаться напрямик, к дороге. Что-то держало. Что-то выплывшее из глубин сознания. Там болота кругом. Компаса нет. Солнца не видно. И искать станут вряд ли... Давай бережочком, родной. Тяжело, но можно. Вот так...

Деревня стояла там, где ей и положено. Горланили петухи, кто-то ковырялся на огороде, стрекотала бензопила. С виду все, как обычно. Даже магазин, вроде, открыт.

Немолодой мужик не спеша загружал под горлышко серебристую «Ниву». Долго отнекивался, но за две тысячи согласился подбросить до города, тем более что по пути. Правда, без вещей.

— Здесь оставь, — посоветовал. — Потом заберешь...

— Езжай ты уже! — во дворе показалась хозяйка. Тревожно оглядела Белька. — Неспокойно мне на сердце!..

— Не суетись, мать! Сейчас! Туриста, вот, попутчиком возьму... Сын у меня в городе, — пояснил мужик. — С невесткой и малым...

— А что случилось-то?.. — спросил Белек.

Повисла пауза. Белек сглотнул. Очень ему не понравилась эта пауза. И как переглянулись хозяин с хозяйкой.

— Да кто его знает, — мужик вздохнул. — Война вроде...

— Чего? Какая война? С кем?..

— С кем, с кем... С врагами, млять!.. — мужик залез в «Ниву» и покрутил ручку магнитолы. — Слушай, вон... Который день крутят шарманку...

Белек приник к динамику, стараясь в скрежете помех разобрать слова.

— ...штаб гражданской обороны... чрезвычайное положение... воздушной тревоги... — вещал диктор как-то уж больно торжественно, — воду из открытых источников... дыхательных путей... активное заражение... ценные вещи, документы... руках маленьких детей... панике и сохраняйте спокойствие...

Белек прислонился спиной к забору и без сил съехал на корточки, обхватил голову руками. Погодный коллапс—не что иное, как последствие ядерных ударов. Повезло еще, что далеко от эпицентров — глушь... Есть такая компьютерная игра — «Фаллаут». Теперь все в нее сыграют. В игру или в ящик... Белек изучал рисунок протектора, отпечатанный в грязи, воду, скопившуюся в лужицы. И именно под эту картинку пришло понимание того, что прежнего мира уже нет. И никогда больше не будет. Словно кто-то свыше прислал памятную открытку.

— Ильинскую дамбу, говорят, накрыли, — негромко проговорил мужик. — И АЭС...

—А их, может, не бомбили, — хозяйка закусила губу. — Чего их бомбить? Они ж не стратегический объект...

И тут каким-то задним рассудком, ухватив одну единственную горькую мысль, Белек явственно понял, что в город ему совсем не надо.

Вся западная окраина в колючке секретных объектов. Военный аэродром. Полигон. Региональный центр управления ПВО. Это известно всем. И этого уже... С лихвой... А сколько еще такого, что известно не всем?..

Белек зажмурился. И словно кадры немого кино, перед глазами замелькали радиоактивные развалины, очереди за водой, пересыпанные известью трупы в общем котловане, продуктовые карточки, дешевые респираторы, выпадающие волосы, копошащиеся в мусорных кучах крысы, стрельба патрулей... Что тащит его в этот город? Семьей обзавестись не успел. Дальние родственники да друзья-знакомые?

— Я не поеду.

У него есть время. Может, несколько дней, пока новая эпоха не докатилась до периферии, пока все еще играют по старым правилам. Несколько дней, которые помогут ему выжить.

— Я не поеду, — повторил Белек. — Спасибо.

— Как знаешь...

Магазин и вправду работал. За прилавком скучала продавщица, молоденькая девчушка в спортивном костюме. Наверное, школьница на каникулах. Мать картошку сажает, дочь на подмене.

— Что-то темно у вас?

— Света нет, — пояснила девчушка. — Третий день уже. Ветром провода оборвало...

— Ясно, — кивнул Белек и полез в карман.

Прямо за прилавком пересчитал купюры. Выходило четыре триста с мелочью. Он всегда брал денег с небольшим запасом, на непредвиденные обстоятельства. На такую сумму можно было бы погулять в кабаке или приобрести пылесос или мобилу. Но теперь для Белька эти четыре триста — соль, спички, подсолнечное масло, бульонные кубики, макароны, овсяные хлопья, гречка, рис, сахар, чай, консервы, две бутылки водки.

— Хлеб будете брать? Только он черствый.

— Давай!

Сухарики случатся из хлеба. Мало-мало заплесневелые, но питательные, блин...

Удивительно, как много в «загруженной» байдарке оказывается места, когда это место вопрос выживания. Белек рассовал все. И еще мешок местной картошки. Высыпал прямо на днище. Плевать, что некуда ноги ставить. Ноги, они не потеряются, а вот жрать что-то надо будет.

Стоянка ребят обнаружилась ниже. Полуразобранные байды, распотрошенные рюкзаки, сорванная ветром палатка, запутавшаяся в кустах. Они бросили все и спешно снялись, видно, на попутных легковушках, пустыми. Порой кажется, что поступаешь единственно верным способом, но на самом деле лишь делаешь свой выбор.

Белек собирал спальники, теплые вещи, белье, оставленную еду. Всем этим добром он нагрузит вторую байдарку, которую потащит за собой. Два топора, ленточная пила, складная лопатка, восьмилитровый котелок, мыло, походная аптечка, рыболовные мелочи, ножи и посуда — ребятам это больше не понадобится. Их выбор иной.

Вот Машкины рейтузы с дыркой от костра на заднице, Ленкин свитер с петухами... К горлу подступил комок. Ни с кем даже не простился. И теперь уж вряд ли... Белек сжал зубы, оскалился по-звериному. Все! Сопли остались в прошлом, в доатомной эре. Теперь это просто свитер и просто рейтузы, которые спасут его зимой.

Да, мало радости продираться с такой баржей через запруженную повалью реку. Но это несравнимо лучше, чем в костюме химзащиты маршировать через эпицентр взрыва! Жизнь теперь принадлежит только ему. И закончили ныть!..

Белек спустился к берегу помыть руки. Из зеркала воды на него глянул совсем чужой человек с седой, аж белой шевелюрой и такой же щетиной.

— Белек, — обозвал Белек свое отражение.

Не за цвет волос, аза огромные испуганные глаза, как у детеныша тюленя... Собственно, тогда он и стал Бельком. Кто-то, сидевший глубоко внутри, всплыл наружу и взял ситуацию под контроль, ободряюще похлопал по плечу. Все, мол, хеликоптер нихт. Попистофали!..

Река расширялась, плыть становилось проще. К вечеру Белек выбрался на открытый участок и решил вскарабкаться на пригорок, чтобы проверить связь и оглядеться.

— Угу, — покивал головой скептически. — Оператор «Поиск сети»...

Тариф ноль минут, ноль секунд на ближайшую тысячу лет...

Каким-то чудом пробившись сквозь свинцовые облака, выглянуло солнце. Внизу блестела излучина реки, зеленели молодой травой луговины.

«Красота!» — Белек потянулся, хрустнул косточками.

И замер. Что-то зацепило взгляд, привлекло внимание в небе. Там, оставляя светящийся след, за горизонт падала огненная клякса.

«Комета?..»

Нет... Из-за холмов, из-за серой дымки леса вспух, поднимаясь, далекий, но необычайно яркий белый шар. В голове тревожно заметались обрывки мыслей, в какую сторону надо падать ногами и как укрывать голову...

Белек не шелохнулся, остался стоять в рост. Вытянул руку и хладнокровна запечатлел растущий гриб на мобильную камеру. Он отчего-то решил, что у каждого уважающего себя Белька должен быть свой снимок ядерного взрыва. А что касается испуганных глаз... Он еще над этим поработает...

Паутина прицельной шкалы поймала человеческую фигурку. Четыреста метров по дальномерной дуге. Для «калаша» такая цель ростом ровно в мушку. Пальнуть, конечно, можно, но все шансы сведет на нет разброс. А для снайперки в самый раз, зона уверенного поражения. Крошечный боец в камуфляже перегнулся пополам и завалился на бок.

Два голубоватых пятна равнодушно взирали на бойню. Одно облепило вершинку молоденькой березы. Второе провисало соплей, зацепившись за колючую проволоку.

«Пусть это будут души убитых кроликов», — Белек почесал нос и принялся добивать магазин.

Наплевать на них сто раз. Есть не просят. Вон, проблема куда насущней... Сколько монахов уже легло на этом склоне? Десятка два, ведь, не меньше. Большинство в первые дни, когда перли нахрапом. И все равно ведь лезут и лезут!.. Белек решил, что покинет бункер только вперед ногами, пусть явится хоть весь Скит. Такого убежища больше не найти, истина простая, как божий день.

Всякое бывало. Не то плохо, что голодно и тяжело жить индейцем в лесу, ничего, как-то ж перебивался. Но в последние годы еще и небезопасно стало. Просто так по пещерам да берлогам не поныкаешься — сожрут. В буквальном, понимаешь, смысле. С зараженных территорий кого только не приносило. Одноглазые волки с длиннющими лапами и крокодильей пастью, стаями они носились быстрее ветра и кушали все подряд. Кроме внешнего сходства, пожалуй, унаследовав от волков основное — аппетит... Липучие нетопыри, реагирующие на тепло тела. Такой прицепится — отдерешь вместе с мясом. Будет висеть, пока не насосется крови, как Гапон слив. Эти по ночам вылетают целыми тучами. Такая туча за пару минут делает из коровы гербарий.

На бункер Белек наткнулся случайно. Заросшая дорога, вымощенная бетонными плитами, вывела на заброшенную станцию связи. Опутанная ржавой колючкой территория пестрила обломками антенн и остовами спутниковых тарелок. Сюда упал фугас, не ядерный, но тоже неслабый, оставивший от прочих построек только заполненную водой воронку размером с футбольное поле. Зато часть подземных коммуникаций сохранилась прекрасно. Их-то Белек и облюбовал под новое свое жилье.

Когда в одном из помещений отыскался опечатанный железный шкаф, скрывающий в своем чреве полдесятка новехоньких автоматов Калашникова, снайперскую винтовку и два ящика с патронами, Белек испытал настоящий приступ эйфории и прямо там станцевал лезгинку, заключив, что жизнь удалась. С таким арсеналом можно и дичинку добыть, и мнение свое доказать кому угодно. К числу прочих сокровищ прибавилось несметное количество банок с мясной кашей и питьевая вода в пластиковых канистрах.

Белек старательно засыпал провалы, замкнув подземный периметр. С факелом в руках исползал все темные закутки на предмет возможных соседей, извел метровых многоножек, расплодившихся в душевой, и липучих нетопырей, что дремали на сводах потолка. Впервые за долгое время Белек почувствовал себя в безопасности.

Подобраться сюда можно только с одной стороны — по сыпучему песчаному склону. Тылы и фланги надежно защищала крутая скала. Полезешь — голову свернешь. Короче, не просто так все. Бункеры где попало не строят.

Из колючки получались великолепные петли на зайцев, которые разнообразили рацион. Рывшихся в подлеске кабанов Белек частенько клал прямо из грибков воздуховодов. А несколько сенных кормушек, устроенных неподалеку, включили в меню еще и лосятину. В любом случае, нынешняя охота существенно отличалась от той, когда приходилось сидеть по трое суток в за-сидке с арбалетом из автомобильной рессоры и жевать кору, чтобы не свалиться в голодный обморок.

В полутора часах ходу от бункера находилось некогда крупное село, основной достопримечательностью которого был мужской монастырь. В годы постъядерной анархии такие городки и рабочие поселки быстро приобретали статус анклавов. Где-то власть брали военные, где-то общий сход, где-то бандиты. Здесь народ саданулся в религию.

Несколько раз Белек наведывался в Скит. Сменять заячьи шкурки на молоко и хлеб, а больше поболтать да узнать последние новости. Наведывался до тех самых пор, пока однажды не увидел на площади перед бывшим сельсоветом огромное костровище. Двое монахов сгребали в мешки пепел и белые кости. Вначале Белек не понял — чьи. Даже усмехнулся: мол, вы тут что, жертву приносили?

— Ты давай-ка, проходи мимо, — напутствовал тот, который постарше.

И отчего-то отвел взгляд. Белек не верил глазам, не верил, что такое возможно. Да, изменился мир, но поколение-то людей прежнее, выросшее в той, другой эпохе. Ведь этот дядька в балахоне — его ровесник. Считай, вместе гоняли мяч, сидели за партой в школе и читали в учебнике истории про костры средневековой инквизиции и охоту на ведьм. Как мало, оказывается, надо... Как мало...

— Что там еще за беда?..

Мутная поволока никак не хотела сползать.

— Ну, давай, давай!.. — Белек беспомощно хлопал ресницами.

Ага. Машут белой тряпкой. Переговоры, значит. На виду показался парламентер, медленно выпрямился в рост, растопырил руки в стороны, дескать, безоружный я не стреляй. Белек терпеливо ждал, пока тот приблизится. Сам сек по сторонам, прогнозируя возможную подлянку. Прокричал, видя, что парламентер забирает в сторону:

— Правее возьми!..

«Вот, ведь, дятел».

— Стой! Повертись кругом! Че надо, говори?

— Отдайте бабу!.. Мы уйдем...

— Нет у меня никакой бабы!..

Белек прикусил язык, осознав собственную дурость. Монахи-то думают, поди, что снайперов здесь целая рота.

— Ты один, что ли? — усомнился парламентер.

— Один...

— Слушай, отдай бабу по-хорошему. Хочешь, мы тебе других приведем? Выберешь. Можешь даже две взять...

— На хрена они мне, нахлебники?

— Ну как на хрена... — монах осклабился.

— Нет у меня никого! — рассердился Белек. — Валите с моей земли! Я вас не трогал!..

— Не... Ну нету, так нету... Че ж... — парламентер пожал плечами и потопал назад.

«Пристрелить его, пока не поздно, что ли... Черт...» — Белек поморщился с досады.

Монахи уходили. Вряд ли причиной тому стало неубедительное его вранье. Просто скоро стемнеет, а до Скита еще чесать полтора часа по сумеречному лесу. Белек деловито обшарил трупы у железной конструкции, собрал патроны и оружие. К утру от тел не останется и следа. Поработает служба бесплатной уборки мяса. Плохо, что к месту невольно прикармливались падальщики. Так и станут потом таскаться сюда. Сокращать поголовье кроликов и свинок.

Белек не покидал позиции до самых сумерек. Лишь когда в небе замелькали крылатые тени и послышалось тонкое попискивание, спустился в бункер. Тщательно запер вход.

Марина спала. Лежала на боку, обхватив свой огромный живот рукой, словно оберегала от кого-то. Белек согрел над лучиной банку консервов, вскипятил кружку воды. Сосновое смолье прогоняло затхлый дух подземелья, наполняло каптерку уютом деревянной избы. Белек поколебался и пристроил в углу еще одну щепу. Ничего, пусть горит. Вентиляция справится.

Девушка пошевелилась, открыла глаза.

— Будешь? — Белек пододвинул кашу.

Марина отрицательно помотала головой. Последнее время она почти не вставала и ничего не ела. Только пила воду.

— Просто спросил... — Белек вздохнул.

— Что... там? — девушка разлепила пересохшие губы.

— Да ничего. Твои приходили. Сто верблюдов предлагали за тебя...

Марина улыбнулась.

«Ничего. Смеется. Значит, нормально все».

Девушку Белек встретил неделю назад. Босая, с содранными ладонями, она бежала, не разбирая дороги, и даже поверхностный наблюдатель заключил бы, что бежала, скорее, не куда-то, а от кого-то. Белек принял за правило не вмешиваться в разного рода конфликты и разборки. Его дело — сторона. Но одно обстоятельство заставило поступиться принципами: измученная беглянка была хорошо беременной.

— Я из Скита... Помогите, — выдохнула она и опустилась на четвереньки: непросто носить такой живот. Посмотрела умоляюще: — Они нас жгут...

Разум Белька протестовал. Не было ни одной причины наживать себе врагов в виде придурошных фанатиков. И из-за какой-то девицы ставить под угрозу чудесным образом обретенное благополучие. Но сердце Белька дрогнуло. Пусть цветет во дворе эпоха махрового «фаллаута». И пусть закон нынче один — выжить... Но не совсем же он... В самом деле...

Двоих преследователей Белек положил очередью из автомата. Расчетливо. В спину. Третий ушел. Наверное, тогда стоило догнать его. Трупы спрятать. Как говорил остряк-приятель: «концами в воду». Пойди потом, разберись... Но Белек же, в конце концов, не Рембо и не спецназовец. Он ведь даже в армии не служил. Так, военная кафедра... Непросто это, рассуждать трезво возле теплых еще тел, подрагивающих в мышечных конвульсиях. Кого он догонит сейчас, на ватных-то своих ногах?..

Белек глядел на догорающую лучину, хмурился. Марина не сегодня-завтра родит. Акушерку бы какую найти или, там, бабку-повитуху. Да и, опять же, надо молоко, пеленки, теплую воду...

«Блин, тут отбиться бы!..» — Белек допил чай.

— Ладно. Мне поспать надо. Завтра, чувствую, будет дискотека...

Белек улегся на койку, закрыл глаза. Но сон пришел не сразу...

...Одинокий турист, считающий себя самым умным на свете, продержался в Бельке до декабря. И умер вместе с последней банкой тушенки. Святой и неприкосновенной, как индийская корова. Та банка нужна была, чтобы в крайней степени истощения дойти до ближайшей деревни.

Раньше выручали жерлицы. Нехитрая снасточка на живца, дающая более-менее стабильный улов. Теперь река замерзла. Малька нарыть негде. Все бобры в округе перебиты. Те, которым посчастливилось спастись от самодельного арбалета, сейчас спят сладким сном, пережигая накопленный жир. У Белька такого жира не было. Все запасы иссякли.

Полудохлым заморышем он поселился в чьей-то заброшенной бане. Селяне собрали в складчину картошки, капусты, сала, соленых огурцов. Кто что мог. Дали немного дров. Белек сидел перед печкой и не мог согреться. Ел и все никак не мог набить утробу. Он твердо решил по весне податься в пейзане. Завести огородик, кур и поросенка, если этого поросенка кто-нибудь даст в долг. Но сельскохозяйственным мечтам Белька сбыться было не суждено.

Месяца через три, как раз перед предстоящей распутицей, в деревню приехал БТР с прицепленной позади тракторной телегой. С брони спрыгнули бойцы в камуфляже, но без знаков различия. Зато с автоматами. Сборщики оброка. В чью пользу? В чью-то... В пользу того, кто подмял под себя округу. Централизованная власть кончилась уже давно. Теперь каждый двор выполнял свой план по продразверстке. Покосившуюся баню Белька приравняли в обязанностях к такому двору.

Напрасно Белек доказывал, что поселился тут в начале зимы. Напрасно за него заступались деревенские. Белька выволокли на улицу, повалили и принялись неторопливо пинать. Сосредоточенно. Методично. Беззлобно. С таким ментовским равнодушием. Так избивают до смерти. Одного опричника Белек даже узнал в лицо. Тот, вроде, учился с ним в Политехе на параллельном потоке.

Бойцы отошли перекурить. Белек остался лежать у БТРа, уткнувшись лбом в грязное колесо. И тут второй раз в жизни, опять же, почему-то под созерцание колесного следа, в шумящую его голову пришла предельно ясная мысль, что правила игры пора менять. Причем в самое что ни на есть ближайшее время.

Белек с трудом поднялся, отер рукавом кровавую нить, тянущуюся изо рта. Просипел разбитыми губами:

— Бочка спирта...

— Что?

— Бочка медицинского спирта. Двести литров. И вы на год освобождаете деревню от имущественных притязаний...

— Годится! — бойцы весело переглянулись. — Где?

Конечно, они согласятся. На словах-то — да на любые условия. Белек едва заметно улыбнулся:

— Надо ехать...

БТР остановился у края насыпной дороги.

— Дальше лесом, километров шесть, — предупредил Белек.

Четверо спрыгнули с брони. Водила остался.

— Слышь, Сусанин, — Белька тронул за плечо старший, — если ты это... лысого гоняешь... Не обессудь... — внушительно похлопал по крышке автомата.

— Я произвожу впечатление дебила? Нет?.. Канистры возьмите...

Эту дорогу Белек знал. Бессчетное число раз мотался сюда разжиться каким-нибудь металлоломом, поглядеть на проезжающую мимо технику, просто от скуки и одиночества. Через час Белек безошибочно вышел к реке, к месту последнего своего жительства. Здесь он помнил каждую кочку.

Сейчас в овраг. Не запнуться о корни.

— Вы вчетвером-то бочку поднимете? — Белек с сомнением оглянулся на бойцов.

— Да мы ее ща выпьем нах!..

— Ты сам-то как ее сюда вкорячивал? — насторожился старший.

Теперь на колени. Нащупать лаз, закрытый брезентом от палатки.

— По воде дотянул. Потом на катках... — соврал Белек.

— А прятал зачем?

«Вот пристал».

— От таких, как вы...

Ползти три метра. Дальше можно выпрямиться.

— Слышь, больно ты борзый, я смотрю, — старший кряхтел, протискиваясь следом.

— Сейчас свет зажгу, — Белек нащупал сальный светильник, чиркнул спичкой.

Пламя высветило бревенчатый потолок, самодельный топчан, печку из обмазанных глиной камней, гору вещей в углу.

— Ниче се блиндаж!.. Сам рыл?

— Сам...

— Ну, где спиртяга-то?

— Вот, под камнем, — Белек пнул плоский валун у входа. — Закопана бочка...

— Пацаны! Идите сюда!..

Бойцы вчетвером сгрудились у камня, тужились на раз-два. — С места не двигается... Примерз, наверное...

Нет, не примерз. Наплыв в форме пуговицы — лишь видимая часть огромной плиты. Вероятность сковырнуть его равнялась нулю.

— Подождите, у меня лом был, — Белек полез в дальний угол.

Что-то клацнуло, засвистело тонко, у порога слышимости, словно заряжающиеся конденсаторы на фотовспышке.

— Пацаны! Он не... — старший первым почуял неладное.

Но было поздно.

Землянку наполнил зеленый свет. Плохой свет. Всего на несколько секунд, но в замкнутом пространстве этого хватило с лихвой.

Трое не двигались. Четвертый дрыгал ногой, застряв задницей в узком проходе. Живой еще. Белек втащил его обратно, перевернул лицом. Тот самый, знакомый из Политеха.

— Н-на! Сука!

Треснула короткая очередь. Теперь уже не шевелился никто.

Белек выполз на воздух, вывалил содержимое желудка. Долго тер руки шершавым снегом. Сидел, собираясь с мыслями.

Излучатель Белек надыбал в конце лета. Он не знал ни названия, ни принципов действия нового оружия. Наблюдал несколько раз, как с пролетающих вертолетов жгли округу каким-то зеленым лучом. Про себя Белек называл его «плохим светом». Однажды, в одном месте, где река подступала к шоссе почти вплотную, произошел скоротечный бой. С воды слышался треск очередей, ухнуло несколько взрывов. На берегу лежал перевернувшийся УАЗ военный, открытого типа. Двигатель работал, куда-то в сторону бил сектор зеленого света. Там, где луч касался деревьев, жухла и осыпалась листва. До конца не отдавая себе отчета в действиях, Белек вытащил из джипа чрезвычайно громоздкий и тяжелый излучатель. Успел погрузить его в байдарку и отчалить, прежде чем к УАЗу набежали какие-то люди. На черта понадобился Бельку этот «луч смерти», он сказать не мог. Причиной тому стал, скорее, все тот же «Фаллаут». Там благополучие героя напрямую зависело от мощности носимой пушки.

В действительности таскать на себе такую установку не было никакой возможности. Единственное практическое применение излучатель снискал на ниве уничтожения комаров. Короткий импульс — и крылатая гнусь осыпалась в радиусе пятидесяти метров. Вообще, не единственное, конечно... Чего греха... Когда по ночам кто-то прохаживался вокруг палатки. Белек садился и пристраивал излучатель на колени...

Он заставил себя вернуться в землянку и обшарить трупы. Конечно же, можно было просто уйти, исчезнуть. Но оставался водитель в БТРе. Не дождавшись своих, он приведет подмогу, трупы найдут, а злость выместят на деревне. Подводить под удар людей, по сути, спасших ему жизнь, Белек не мог...

— Слышь! Давай, помогай! — Белек тарабанил по броне. — Я вам в носильщики не нанимался!..

Водитель грелся или спал, закрывшись изнутри. Надежда просто снять его прицельной очередью не оправдалась.

— А? Чего? — открылся люк. — А где остальные?..

— Ужрались в слякоть остальные... Я ночевать тут с вами не намерен!..

— Вот козлы!..

С перестраховки Белек зарядил в водителя полрожка. Отволок нашпигованное свинцом тело в лес.

Двигатель БТРа работал. Никогда раньше Бельку не доводилось управлять такой машиной. Ничего! Все когда-то случается впервые... Белек гнал, пока не закончилась солярка...

Предрассветный туман молоком заливал низины, стелился по земле. Тихо. Сейчас бы с удочкой посидеть на подлещика... Белек пошарил по местности через оптику — никого. Голубых соплистых образований также нигде не наблюдалось.

На глаза снова упала белесая пелена. Белек не знал, что это. Радиация, игрушки с «плохим светом» или просто прогрессирующий астигматизм. Отправил в рот кубик рафинада — сахар немного помогал.

Вдали послышался хруст ветки, что-то бряцнуло. И вскоре уже вся округа наполнилась звуками шагов, сморканием, покашливанием. Они не особенно-то и таились. Полуслепой стрелок в единственном экземпляре былого уважения не внушал.

«Давай! Давай! — Белек тер виски, массировал глазные яблоки, но поволока не спадала. — Только не сейчас!..»

Прозвучала команда:

— Пошли!..

И расплывчатые силуэты выметнулись со всех сторон разом, быстро сжимая полукольцо. Белек стрелял по серым расползающимся пятнам, стрелял на движение, на звук. Отбросив СВД, схватился за автомат. Успел веером опустошить два магазина, пока плотный ответный огонь не заставил вжаться в землю, не позволяя высунуть головы.

Монахи просто задавили массой.

Сорок семь шагов на четвереньках. Задраить люк... Вовремя. Позади грохает граната, чертят по металлу осколки.

«Ах вы собаки страшные!.. Ну, подождите!..»

Раз, два, третий проход налево. Аккумуляторная. Зажечь огонек. Набросить провода на окислившиеся клеммы. Не перепутать минус с плюсом. Искрит? Хорошо... Не совсем, значит, еще сдохли... Семь, восьмой проход налево. Еще раз налево. Дверь. Коробка питания на стене. Черная кнопка...

Оживает, мигая разноцветными лампочками пульт. Светят серым фоном мониторы. Вот эта группа тумблеров, обведенная мелом. Включить. Включить. Колесико гетеродина по часовой до упора. Переключатель в положение «БР». Боевой режим? Возможно...

Наружные камеры наблюдения не работают. Но Белек знает, что из замаскированного гнезда в грунте сейчас выползает автоматический станок на базе спаренных крупнокалиберных пулеметов «Корд», запрограммированный на поражение движущихся объектов. Кажется, сверху слышен грохот очередей и ручейный звон отработанных гильз, вопли раненых и предсмертные хрипы. Это иллюзия. Толстый слой земли глушит все.

Гаснет пульт. Аккумуляторов больше нет. И зарядить их неоткуда. Но мавр свое дело сделал. Мавр может уходить...

Раскаленные стволы висят на обесточенной гидравлике, курят струйки дыма. В воздухе стоит сизое облако пороховых газов. Вся округа завалена трупами. Те, что оказались к установке поближе, превратились в кровавое крошево. Остальные выглядят как живые...

Не дать очухаться, расставить точки!.. Оптика привычно ложится на цель, а щека на приклад. На специальную подушечку, которая так и зовется «щекой». Толчок в плечо. Еще. Еще... Этого достаточно.

Уцелевшие бегут. Не отступают, не отходят, именно бегут, позабыв про оружие, позабыв про все, видя перед собой только спасительную поросль, где можно затеряться, упасть на землю и жить. Жить!..

Белек не стрелял вслед. Перед ним уже не противник. Просто одуревшие от смерти люди. Они больше не придут сюда. Это ощущалось каким-то животным чутьем.

Кто-то карабкался по склону, подбирая по-бабьи длинные полы. В прицельной сетке нарисовался поп. Не старый еще, в фиолетовой камилавке, с крестом на животе. С жидкой, не бритой с юности бородкой. Оглядел поле боя, мелко закрестился. Что-то пошептал пухлыми губами.

— Эй, стрелок! — позвал. — Покажись!

— А камаринского тебе не сбацать? — недобро отозвался Белек.

Священников он не любил. Поп увидел снайпера, кивнул и устало уселся на землю, на мгновенье задержав взгляд на винтовке, направленной ему в грудь. Покивал каким-то своим мыслям.

— Дорого... — вздохнул. — Дорого ты свою жизнь ценишь... Столище народу положил...

Белек молчал.

— Отец Тихон меня зовут...

— До лампы мне, как тебя зовут! Надо чего?

— Род людской на краю пропасти. От гибели на волосок. Тьмы и тьмы в горниле адовом сгинули, лишь горстки остались, таких, вот, как мы... И тех все меньше с каждым днем. Женщины несут уродцев. От радиации, от ядовитых дождей. Страшное испытание наслал на нас Всевышний...

Белек не перебивал.

— Не за богатствами твоими мы пришли, не за душой, без веры заблудшей... За той, что прячешь ты... За той, что во чреве своем вынашивает антихристово семя... Не простым уродцем беременна она! Пришелец сидит в ней! Нечеловеческое существо!..

Белек поморщился:

— Слышь, святейшество, завязывай уже...

— Хочешь, землю есть стану? Любой клятвой присягну, страшным судом!.. Зреет у нее в пузе чужерод, к нашему воздуху приспосабливается, к воде, к силе тяжести. Обосноваться они хотят здесь. Жить! А человечество изведут. Знают же, бесовское семя, слабы мы сейчас... Не веришь? Ну, так погляди ее сам! Дева она! Дева непорочная!..

— Я не гинеколог, — буркнул Белек, — не разбираюсь...

— Своими глазами я зрел уродцев! Большеголовые они, с се_: рой кожей, руки у них трехпалые и перепонки меж пальцами!.. А кровь не красная, как у нас, а белая, бесцветная.

— Стало быть, и кровь уже им пускали, — пробормотал Белек.

— Ну, подумай, чего стоит одна девка, пусть и невинная, — отец Тихон махнул рукой, — против угрозы всему!.. А не хочешь грех брать, нам ее отдай. У нас дух крепок и рука не дрогнет!..

Рой мыслей вертелся в голове Белька, но отчего-то больше всего ему хотелось сейчас нажать на курок и посмотреть, как покатится под откос фиолетовая камилавка.

— Это да, — кивнул Белек, — веры вам не занимать. Нет бы усомниться, поразмыслить. Куда там! Вперед, блин, с аллилуйей!.. Да и в умении заповеди толковать высот вы достигли небывалых. «Не убий!» — так в завете говорится, вроде?

— Да что ты знаешь?.. — зашипел священник.

— Я знаю. Вам волю дай, вы полмира кострами осветите! Все иное, все, что не так дышит, — в огонь! Чтобы богобоязнь была и пастырям святой церкви, опять же, уважуха. Любую дрянь, любую пакость именем Господа обелить готовы... Ты там заметил, что я свою жизнь оценил в полсотни других? Есть такой случай, кривить не стану. Только вот этих, — Белек повел стволом, — не я положил, нет. Они ведь для вас стадо, паства. От слова «пасти». А вы пастыри, пастухи иначе. И на убой людей пригнали, как овечье стадо. Во имя своих каких-то терзаний... Не так, скажешь?... Короче, все! Закончили ток-шоу! Раненых забирайте. И мертвых. Похороните по-человечески...

Отец Тихон поднялся.

— С девкой-то что решишь?

— Разберемся...

Против обыкновения Марина не спала. Сидела, забившись в угол, прикусив губу, сжимала между ног тряпку, пропитанную красным. Белек только сейчас заметил, какой у девушки живот, огромный и неравномерно выпуклый.

— Ну, как у нас дела, дева Марина?

Та попыталась улыбнуться в ответ, но вышло плохо.

Белек сел напротив, автомат не поставил, как обычно, рядом, а положил на стол, перед собой. Девушка все поняла. Подобралась, как испуганная зверушка, заговорила, не сводя с оружия глаз:

— Я не виновата... Помню только сон. Бредовый какой-то, странный. А после месячные пропали... Я обрадовалась сначала, дура. Думала, на руках меня носить станут. Как же, непорочное зачатие... Мать в покоях игумена прибиралась, слышала краем уха, что с такими делают, которым ветром надуло... Шепнула, чтобы помалкивала. Я и помалкивала. Только пуза-то не утаишь...

Белек молчал. Покручивал в пальцах патрон. Местное средство наличного расчета номиналом в чью-то жизнь.

— Что же делать мне теперь? — в глазах девушки стояли слезы.

— Постарайся поспать, — вздохнул Белек. — Тебе сейчас силы нужны...

Белек оказался прав, никто больше его тревожить не отваживался. Лишь ворчали по ночам хищники, не находя привычной своей трапезы. Белек еще подолгу изучал округу в оптику и старался не мелькать лишний раз на виду. Просто по инерции, в силу природной осторожности.

Но все же это произошло. Потому что все равно должно было произойти рано или поздно. Наивно ведь ожидать тихого конца от старости в нынешнюю-то эпоху. Да еще и при выбранном образе жизни...

Белек не слышал выстрелов, не видел стрелка. В первые секунды он вообще не осознал случившегося. Просто что-то горячее резануло по ногам, впилось в живот. Качнулось серое небо, в спину ударила земля. И боль разлилась по телу оглушительным колокольным звоном. Белек зацепил скрюченными пальцами ремень автомата, потащил к себе. Позади навис чей-то силуэт, нога в высоком берце откинула оружие.

— Я приказывал брать живым.

— Такой живой...

Откуда-то сверху, с отвесной скалы, проворно соскользнул боец в снаряжении альпиниста. Отщелкнул зажим, перехватив поудобнее бесшумный «Винторез».

«Спецы», — констатировал Белек с каким-то мрачным удовлетворением.

То, что не удалось целому колхозу, оказалось под силу всего троим. Рядом стояли не обыватели, волею случая взявшиеся за стволы. Поступь рыси, скупые, нарочито небрежные движения выдавали профессионалов. Так что все по-честному. Плетью обуха не перешибешь...

— Промедол ему дай. Свой.

— Добро только переводить...

— Выполнять!

Прямо через рукав куртки Бельку сделали инъекцию, подложили что-то мягкое под голову. Боль тотчас же отступила, утихло головокружение. Рядом присел на корточки боец с капитанскими погонами. Сам сухой, поджарый, с колючим цепким взглядом.

— Говорить можешь?

— Могу, — Белек закашлялся.

Что-то подступало к горлу, лезло изо рта липкими пузырями. — Где девушка? Мины, ловушки в бункере есть?

— Отец Тихон... — Белек обнажил окровавленные зубы, — кланяться не велел?..

— Скворец! — поиграл желваками капитан. — Вот скажи мне, Скворец, можно его о чем-нибудь спросить? Я имею в виду — спросить так, чтобы он ответил. Чтобы он не мог не ответить, а?..

— Ну, виноват... Не рассчитал малость...

— Не рассчитал... Первым растяжки его собирать пойдешь. Понял?

— Есть первым...

Белек снова закашлялся:

— Че монахи-то посулили, капитан?.. Или вы так, из любви к искусству?..

— Хех! — капитан всплеснул руками. — Что за народец пошел!.. Я тебе уж про долг, про честь, про присягу рассказывать не стану. Все равно, наверное, таких слов не знаешь. Но здесь предельно же ясно все: чужие на нашу землю прут! Чужие! Защищать надо ее! Выгрызать зубами!.. Как достучаться до таких, как ты? Что сделать еще, чтобы проняло вас?..

Белек тяжело вздохнул, помолчал, глядя куда-то в сторону.

— Просрали мы свою землю, капитан... Не можем мы на ней жить... Не умеем... Может, у новых лучше получится... — слова давались Бельку с трудом. Ноги холодели, дыхание вырывалось со свистом и клекотом. — Это ведь такие, как ты, ключи повернули, идейные... Вам ведь только жизнь отдать. Да чужую отнять. А за что? Да неважно!.. Кто поманит громче... Кто слаще с трибуны споет... Прочувственно, со слезой... А вышло вон... Шесть миллиардов душ... За так... А кто сгубил-то? Чужие? Нет! Самые что ни на есть свои! Такие вот патриоты — лоб зубилом... Не думал ты о том, капитан?.. А, забыл!.. Думать-то вам нельзя!... Думать солдату вредно! Да, Скворец?..

— Замолчи, старик! — капитан угрожающе выпятил челюсть.

«Старик? Какой я старик?, — Белек цеплялся за слова угасающим сознанием. — А вообще... Седой, косматый, бородой по глаза зарос, рожа в морщинах... И правда ведь — старик...»

Значит, на самом деле пора...

Капитан что-то кричал, но Белек не слышал. На уши навалилась ватная тишина. Ноги холодели. В голове звучали чьи-то голоса. Реже и реже билось сердце.

«Вот, пожалуй, и конец. Обидно только, что напрасно все. Найдут ведь девку-то. Найдут...»

Холод поднимался выше, заливал грудину. Кто-то звал, настойчиво, кто-то знакомый, родной... Звал давно забытым именем...

— Мама?.. — Белек удивленно распахнул глаза.

И застыл.

— Отошел, — капитан выпрямился.

Постоял секунду, словно борясь с собой, потом все же не выдержал, прикрыл покойнику веки. Как-то странно тот смотрел на мир...

У входа в бункер капитан остановился. Что-то заставило его обернуться.

— Тьфу ты!.. — поморщился.

После разговора со стариком душа не на месте. Чудится черт-те что... Прав он в одном: сомнения, они солдату ни к чему. Капитан отбросил лишние мысли и решительно шагнул в темный проем...

Если бы капитану или кому-то из его бойцов пришло в голову оглядеть местность через оптику, то они, пожалуй, удивились бы. Тело старика облепили голубоватые плазмоидные образования. Облепили настолько плотно, что со стороны казалось, будто оно покрыто синеватым саваном...

...Фонарные лучи скрестились на измученной женщине, что сидела на залитом кровью одеяле, прижимая к груди грязный сверток.

— Вот она...

— Ну-ка, дай сюда! — капитан вырвал сверток из рук роженицы, брезгливо развернул тряпицу.

— Ха! Гляди-ка, пацан! — через плечо заглянул Скворец, улыбнулся. -=-Белобрысенький... Белек...

Капитан молча вернул младенца матери. Постоял, раздумывая о своем. Достал из кармана брелок с игрушечной машинкой. Когда-то он носил на этом брелке ключи. От дома... Его ждали в том доме... Когда-то...

— Возьми, — капитан протянул брелок женщине. — Игрушка будет, когда подрастет...

Криспин Уиллик был никудышным человеком. Мать считала его прирожденным бездельником, отец — слюнтяем, а жена — эгоистом.

Родители умерли, жена Молли ушла много лет назад, детей не было, поэтому сейчас он был полностью предоставлен самому себе во всем своем безделье, слюнтяйстве и эгоизме. Вот так-то вот.

Криспин работал сотрудником архива Публичной библиотеки, расположенной на нижнем этаже здания, с незапамятных времен оккупированного Историческим обществом. В архивах было сыро и скучно, как в разграбленном склепе. Блага цивилизации вроде климатических установок в библиотеке не наблюдались. Собственно говоря, само существование и библиотеки, и общества, и архивов казалось странным капризом городских властей, по непонятным причинам до сих пор не построивших на месте архаичного мастодонта торговый молл или представительство какой-нибудь корпорации.

Впрочем, Криспин над этим вопросом не задумывался. Этот вопрос его не интересовал. Вопросы его вообще интересовали редко.

Криспин Уиллик вел, что называется, растительное существование. Каждое утро он вставал ровно в 7.00, варил себе кофе в старомодной турке (химический заменитель корицы, химический имитатор кориандра, две ложки химической симуляции сахара), жарил яичницу, выкуривал сигарету и отправлялся на работу. Около часа дня он съедал свой ланч в столовой для сотрудников библиотеки, затем возвращался в архив, покидал его ровно в 17.00, по дороге домой покупал в супермаркете пиццу, ужинал, смотрел старинные фильмы, умывался и ложился спать.

У Криспина Уиллика был единственный друг — Джереми Левин, менеджер по продажам крупной пивной корпорации. Джереми представлял собой антиидеал производителя пива: худой, сухой, желчный и подвижный. Он ненавидел пиво. Такова была его натура. Если бы Джереми работал на производителей кроватей, то ненавидел бы кровати и спал на полу. Возможно, то была ненависть к необходимости работать вообще.

Криспина и Джереми объединяла любовь к старому кинематографу. В пятницу вечером они встречались и вместе шли в исторический бар «Касабланка», стилизованный под фильм с Хэмфри Богартом и Ингрид Бергман. В баре Джереми заказывал виски, то же делал и Криспин, втайне любивший пиво, но не желавший огорчать товарища. Попивая напитки, они вели неспешную беседу о давно ушедших временах и великом кино. После этого Криспин отправлялся спать, а Джереми возвращался домой к жене и сыну — юному обаятельному лоботрясу Робби.

На выходных Криспин подолгу спал, читал, смотрел кино и ходил гулять в ближайший от дома парк, где выкуривал несколько сигарет, сидя на пластиковой скамейке. Поскольку курение в общественных местах было запрещено, ему постоянно приходилось платить штраф, начисляемый в виде ежегодного налога из зарплаты. Так было удобнее, чем расплачиваться отдельно каждый месяц. Кроме того, он платил налог в Общество потенциальных раковых больных. Да, сигареты в их время стали недешевым удовольствием. Но никаких других удовольствий, помимо курения да встреч с Джереми, у него не было, поэтому Криспин не жадничал и не жаловался.

Такова была жизнь Криспина Уиллика. Не лучше, но и не хуже, чем у других, пожалуй.

Между тем, приближалось невероятное, колоссальное, волнующее событие. Течение веков вело к смене тощих корявых цифр на несколько толстеньких нулей в хронологии мира — близился Миллениум, обещавший стать просто волшебным. Обещания давало правительство, поэтому им никто не верил. Зато празднества — и какого празднества! — ждали все.

Чего только не планировалось! Массовые гулянья на площадях и элитные карнавалы в частных замках, феерические вечеринки в ночных клубах и костюмированные парады, зажигания елок, сжигания елок, ритуалы, богослужения, модные показы и модные полеты для желающих встретить Миллениум на борту космического корабля.

Человечество предвкушало загул и похмелье.

Один Криспин Уиллик плевать на все это хотел. И со Спасской, и с Эйфелевой, и с Пизанской, и с башни Биг-Бена, которые украшались к празднику.

Каталогизация антикварных изданий «Альманахов старого Мура», которые под страхом смерти доверило ему начальство архива, занимала его куда больше грядущего Миллениума. Подумать только, настоящие бумажные издания! Немало на свете нашлось бы коллекционеров, готовых ради обладания подобными на что угодно — от поджога библиотеки до убийства всех лондонских жителей.

Криспин наслаждался: приходить на работу и трепещущими пальцами перебирать бесценные страницы, надежно спрятанные в непроницаемую защиту, хранящую хрупкие листы от разрушительного воздействия времени, как хрустальный гроб красоту Белоснежки. Подносить их к лицу в попытках уловить отголосок бумажного аромата. Изучать их, благоговейно занося тексты в электронную память архива, страшась утерять единую драгоценную запятую. Закрывать глаза и воображать себя лондонцем образца 1899 года, сидящим перед виртуальным камином в сюртуке и джинсах тех дней, смакующим настоящее янтарное пиво, а не ту дрянь, что гонит корпорация Джереми, и листающим страницы — еще не пожелтевшие от времени, белые, как зубки Молли в тот день, когда он рассмешил ее на той вечеринке и набрался смелости спросить, а что она делает завтра вечером...

Разве это не было во сто крат интереснее и лучше, чем какой-то дурацкий Миллениум?

В пятницу вечером они с Джереми, как всегда, сидели в «Касабланке» и обсуждали неприятную новость. Корпорация развлекательных заведений «Веселый Роджер» выкупила бар у нынешних владельцев и собиралась открыть на его месте один из своих безликих притонов.

— Что же тут будет? — тоскливо спросил Криспин, бросая заранее ностальгический взгляд на один из настенных плакатов, изображающих сцену из фильма — мужественный, мрачный Богарт в низко надвинутой на лоб шляпе сжимал в своих объятиях прекрасную Ингрид.

— Бордель, скорее всего, — уныло ответил Джереми. — Что они теперь открывают? Какое-нибудь разноцветное уродство под названием «Веселые титьки» или что-то вроде.

— Публичных домов в Лондоне больше, чем обычных, — мрачно сказал Криспин.

— Везде так, — Джереми философски пожал плечами. — С тех пор, как узаконили.

Погруженные в невеселые мысли, друзья молча пили. В баре было тихо — мало кто теперь интересовался кинематографом прошедших эпох, разве что какой-нибудь юнец, желающий выпендриться перед сверстниками, мог затащить сюда свою девчонку. Сюда приходили эксцентрики, оригиналы, способные оценить беспрестанно крутящиеся на мониторе черно-белые ленты, отделанные под настоящее дерево барные стойки, негромкое журчание берущей за душу музыки, редчайшие изображения ушедших в вечность звезд — Джин Харлоу, Бэтти Дэвис, Кейт Бланшетт...

— Я читал, что она была замужем за принцем, — вздохнул Криспин, глядя на плакатную золотоволосую Ингрид. — Эх, встретить бы такую женщину! Да куда уж нам...

— За себя говори, — фыркнул Джереми. — Я бы такую не упустил, если б раньше встретил. А за принца не она вышла, а Одри Хепберн. Кстати, о женщинах. На встречу Миллениума к нам приезжает старая подруга Дженни из Бирмингема. Вдова.

— Нет, нет и еще раз нет,—решительно сказал Уиллик и грозно вгрызся зубами в свой бифштекс из синтезированного белка.

На встречу Нового года он никуда не собирался, лелея надежду спокойно порыться в Глобалнете на предмет упоминаний «Альманахов старого Мура». Иногда мировая информационная сеть преподносила приятные сюрпризы.

Но отвертеться от приглашения не удалось: Джереми настаивал, Дженни уговаривала, а юный Робби, рассчитывающий на подарок, ныл. Сопротивляться этому трио было решительно невозможно, поэтому накануне встречи Миллениума Уиллик лег спать в крайнем раздражении. Вместо приятного одинокого досуга его ждал ужин в компании неизвестной старой подруги (наверняка с усами и толстой), опасные проказы юного Робби и чреватая неприятными происшествиями прогулка по Лондону, забитому толпами нетрезвых и буйных горожан.

— Культ Черного козла, между прочим, обещает ритуальные жертвоприношения, — мрачно сообщил Криспин Уиллик самому себе и сердито уснул.

И снился ему сон.

Во сне Криспин шел по парку недалеко от дома, направляясь к своей любимой скамейке, как вдруг увидел, что место занято. Ночь накрыла город тяжелым, непроницаемым плащом, и лишь выстроившиеся в причудливом порядке звезды неспокойно сновали по чернильному небу. Темнота поглотила парк, но человек, сидевший на скамейке, казался ярко освещенным. Приглядевшись, Криспин понял, что свет исходит от самого человека — белый, густой, почти физически ощутимый.

Он сидел неподвижно, и в воздухе перед ним парили книги — древние, в любой миг готовые рассыпаться мелкой бумажной пылью.

Криспин остановился, не решаясь шевельнуться. Белый человек пугал и притягивал. Затем Криспин стал завороженно разглядывать книги: лица их потертых обложек были обезображены старинными сургучными печатями, на каждой из которых виднелся таинственный символ.

Внезапно он ощутил движение звезд и поднял глаза к небу, где танцевали наливавшиеся беспокойной тяжестью светила — белое, кроваво-красное, зеленое...

Звезды, казалось, были привязаны к небу за ненадежные тонкие ниточки. «Что будет, если они оборвутся?» — тревожно подумал Уиллик и в страхе опустил голову.

Внезапно книги, парящие перед человеком, задергались, будто ожили, внутри них вспыхнул огонь, печати треснули, оплавились, жар дохнул Криспину в лицо, он вздрогнул, охнул и...

Дрожа, проснулся, напуганный сильнее, чем когда-либо в жизни.

Потный, с колотящимся о барабанные перепонки сердцем, Уиллик сел в кровати, опираясь на подушки. В голове был неприятный туман, словно все еще подпитываемый огненным жаром из сновидения. Но Криспин был человеком флегматичным, здравомыслящим и совершенно не склонным к верам в мистификации. Пророчества, ясновиденье и прочая ерунда вызывали у него презрение. Поэтому он встал, направился в ванную, умылся холодной водой и попил из крана. Оглушающе отвратительный вкус водопроводной воды, отдающей сразу всеми химикалиями на свете, окончательно разбудил его и вернул к реальной жизни.

— Чушь, — строго сказал Уиллик своему отражению в зеркале. — Чушь и бред. Проклятый Миллениум со своей глупой.суетой. Вот так-то вот.

Утром Криспин Уиллик почти не помнил своего кошмарного сна.

День он провел в свое удовольствие — рылся в Глобалнете и пересматривал «Как украсть миллион» с Одри Хепберн.

— Пожалуй, Джереми прав, — решил он после просмотра. — Это она вышла за принца. Кто же еще мог?

В знак протеста против Джереми он выпил пива, лениво задаваясь вопросом, действительно ли англичанин образца 1899 года мог носить джинсы, как то утверждали историки моды в прочитанной им недавно статье.

Вечером при полном параде и с пакетом подарков для семейства Левин он направился в гости.

Город сходил с ума. Музыка, вопли, убийственный шум транспорта, петарды, салюты, песнопения и жизнерадостный смех, изредка перемежаемый звуками криминальных разборок.

Криспин мученически скривился. Он не желал никуда идти, а желал остаться дома и смотреть кино, сидя в халате, запачканном соусом от пиццы «маринаре».

Идти, однако, было надо. Поскольку такси в ночь встречи Миллениума стоило колоссальных денег, а все воздушные трассы были переполнены, Криспин решил прогуляться пешком, благо дом Джерри располагался в паре соседних кварталов.

Он направился в парк, отчего-то тихий и безлюдный.

На любимой скамейке Криспина сидел светящийся белый человек, перед которым парила в воздухе толстая книга.

Сердце Криспина упало и провалилось куда-то вниз, к ногам, которые какой-то злой шутник набил ватой. Пакет с подарками упал из стремительно увлажнившихся рук, театрально грохнув о землю.

Человек медленно обернулся к Уиллику и приветливо махнул рукой.

— С новым тысячелетием! — сказал белый незнакомец.

Криспин сделал глубокий вдох и немного успокоился. Картина прояснилась: на скамейке восседало вовсе не таинственное белое явление из мира пугающих чудес, а обычный человек с не старым еще лицом, обрамленным длинными грязно-седыми волосами. На нем был белый халат врача или больного. Книгу — не древнюю бумажную, а обычную пластиковую — он держал на вытянутых руках перед самым носом.

— Где вы пропадали? — строго спросил человек и опустил книгу на колени. — Я вас заждался.

— Меня? — удивился Криспин Уиллик. — Ноя вас не знаю.

— Я вас тоже, — сообщил человек. — Дайте сигаретку.

Недоумевающий Уиллик поднял свой пакет, подошел к скамейке, поставил пакет, долго рылся в карманах трясущимися руками, залез в пакет, вылез из пакета, отыскал пачку в кармане пальто, достал сигарету, зажег ее с третьей попытки и закурил.

— А мне? — обиженно спросил белый незнакомец.

Криспин извинился и протянул сигарету. Незнакомец затянулся и некоторое время курил с наслаждением, не глядя на Уиллика.

— В больнице, — сказал незнакомец, — мне не разрешают курить.

— Вы больны?

— О, да, — равнодушно сказал он. — Меня содержат в больнице святого Кевина Митника. Дурдом, — пояснил он, но Криспин Уиллик и так знал, что это за место.

Беспокойство вновь усилилось. Перед ним сидел пациент психиатрической лечебницы, возможно, опасный маньяк, сбежавший из-под надзора.

— Как же вас выпустили? — осторожно спросил Криспин.

— Моя семья очень богата, поэтому раз в год они дают администрации крупную взятку, и меня выпускают. Обычно это делается в мой день рождения, но в этом году, — он таинственно понизил голос, — Миллениум. Вы понимаете?

— Ну, э... — промямлил Криспин.

Он не знал, что говорить.

— Через пятьдесят лет сумасшедших будут убивать, — грустно сказал незнакомец. — В комиссии по установлению вменяемости будут сидеть бесы. Правда, никаких рогов вы не увидите.

— Знаете, я, пожалуй, пойду, — неуверенно сказал Уиллик.

— Постойте, как это! — возмутился человек. — Я же должен поговорить с вами!

— О чем? Вы же сами сказали, что мы не знакомы.

— О звездах, о книгах, — человек сделал неопределенный жест рукой. — Вы ведь знаете.

Криспин опустил глаза. Книга, которую читал незнакомец, оказалась детской Библией в картинках. На обложке красовался Иисус — чернокожая полная дама с властным выражением красивого лица. «Издание Церкви феминисток», — отрешенно подумал Уиллик.

— Ну, с Новым годом, — он схватился за пакет, как за тесемку спасательного жилета, и аккуратно отступил назад.

— Сегодня ночью вам снился сон. Про светящегося человека, танцующие звезды и горящие книги, — торопливо заговорил незнакомец. — Мне дали знак, сказали, чтобы я поговорил с вами, предупредил...

— Откуда, откуда вы знаете?! — задохнулся Уиллик.

Незнакомец нетерпеливо махнул рукой.

— Это не важно! Важно другое. Понимаете, вы должны понять, что скоро все изменится! И вы, именно вы, а никто другой должен будет вести людей, — от возбуждения он заговорил, сбиваясь, вскочил с места, Библия упала на землю чернокожей дамой-Иисусом вниз. — Вы поймете раньше других!

Он стоял с совершенно безумным видом, махал руками, как нелепая птица, и что-то говорил, говорил, но Уиллик не слышал и не понимал, о чем же тот пытается ему толковать.

Страшно хотелось выпить, тяжелый пакет оттягивал руки, но снова ставить его на скамейку Уиллик не хотел. Пакет вдруг сделался необыкновенно важен. Как связь с нормальным миром, в котором не было психопатических незнакомцев и пылающих книг.

— Стойте, стойте! — наконец воскликнул Криспин. — Я не знаю, откуда вам известно про мой сон, но я абсолютно не понимаю, о чем вы тут болтаете! Думаю, будет лучше связаться с вашей семьей или с больницей, чтобы они забрали вас назад. По-моему, вы совершенно не в себе.

Его слова, кажется, отрезвили безумца. Он прекратил таращиться на Уиллика, отступил, оправил свой белый халат и уселся на скамейку, заложив ногу за ногу.

— Дайте еще сигарету, — сказал он.

Его голос был совершенно спокоен.

Уиллик опасливо передал ему пачку и зажигалку.

Сумасшедший закурил и вернул сигареты, поблагодарив Криспина. Некоторое время он молчал, затем заговорил снова, произнося слова четко и ясно, глядя куда-то прямо перед собой, словно читал в темноте видимый лишь ему текст, написанный на плотном листе ночного воздуха.

— В «Альманахе старого Мура» за 1913 год некая прорицательница мадам де Тэб, урожденная Антуанетта Саво, известная гадалка по руке, сделала предсказание о грядущей войне, вошедшей в историю как Первая мировая война, — произнес он совершенно академическим тоном. — Это предсказание возымело некоторые последствия политического характера, в результате которых «Альманах», выходивший в Британской империи с 1750 года как ежегодный сборник астрологических прогнозов и прорицаний, был закрыт правительством в 1914 году. Однако к тому моменту в издательстве уже был готов тираж нового издания за будущий 1915 год, так и не вышедший в свет. В этом номере «Альманаха» содержалось предсказание, сделанное человеком по имени Джон. Тираж был не только полностью изъят у издателей, но и уничтожен до последнего экземпляра. Они считали, что до последнего.

Он остановился и взглянул на Уиллика. Его глаза горели тем же огнем, что и книги из сновидения Криспина.

— Вы должны отыскать сохранившийся экземпляр и узнать предсказание, — мягко сказал он, глядя на похолодевшего Уиллика.

— Зачем? — прошептал тот.

Незнакомец отвернулся.

—Темнота сей книги не препятствует удивляться ей. И если я не все в ней понимаю, то лишь по моей неспособности. Я не могу быть судьей истин, в ней заключающихся, и измерять их скудостью моего ума, — тихо сказал он. — Люди потеряли книгу Откровения и будут не готовы. Вы должны помочь.

Где-то поблизости взорвалась то ли петарда, то ли бомба. Небо озарил фейерверк ало-золотых искр.

— Мне пора, — сказал незнакомец.

Он встал и поежился.

— Будет зима. Долгая, — почему-то добавил он.

— Кто вы? — спросил Уиллик.

— Пациент из больницы святого Митника. Я же вам уже говорил, — незнакомец удивленно посмотрел на Криспина.—У вас что, память плохая?

Криспин почесал нос.

— Значит, вы понимаете, что вы сумасшедший? — уточнил он.

— Разумеется, — незнакомец равнодушно пожал плечами. — Я сумасшедший, поэтому иногда говорю очень мудрые вещи. Чего о большинстве людей не скажешь.

Грянул новый залп фейерверка.

Безумец посмотрел на небо.

— Вы никогда не размышляли над тем, что станут думать люди, когда им скажут, что они живут во времена Апокалипсиса? — задумчиво сказал незнакомец. — Ведь все считают, что с ними такого произойти не может.

Он засунул руки в карманы своего белого халата и, не прощаясь, пошел вниз по улице.

Уиллик еще некоторое время постоял в парке, затем подхватил свой пакет и пошел к Левиным.

Его встретила Дженни, осыпавшая Криспина за опоздание градом упреков.

В комнате за накрытым столом сидел Джереми, юный Робби в блестящем праздничном колпачке и Ингрид Бергман. Старше лет на двадцать, полнее и с каштановыми волосами, но это определенно была она, из фильма «Касабланка».

— О, — сказал Криспин, а потом, немного подумав, добавил еще: — О.

— Знакомьтесь, это Аликс, подруга Дженни, — хихикая, сказал Джерри. — Из Бирмингема.

Дженни смотрела на подругу с такой гордостью, будто сама ее слепила или нарисовала.

«Сводники», — довольно подумал Криспин.

А потом сели ужинать, пить шампанское, смеяться и болтать. После отправились гулять.

Они шли по сумасшедшему Лондону, встречавшему Миллениум, и, сжимая тонкую ручку Аликс в красной перчатке, Криспин думал о том, что люди не верят тому, что у них на виду. Просто потому, что с ними такого произойти не может.

«Возможно, кто-то из них поверит утерянному тиражу “Альманаха старого Мура”. А, возможно, и нет», — думал он, гордясь возложенной на него миссией и одновременно страшно пугаясь, потому что, кто знает, что еще предстоит ему и всем нам.

Только сейчас — Криспин посмотрел на улыбающуюся Аликс и еще крепче сжал ее руку — все это не имеет никакого значения.

Пусть ненадолго, но, правда, — не имеет.

— У вас глаза на пальцах, — сказал незнакомец и пожал мою руку. Бережно, словно боясь эти самые глаза раздавить.

Приветствие у него нестандартное, однако.

— Я рад вас видеть, — говорю стандартно, но невпопад.

Я действительно рад его видеть, но вовсе не потому, что меня, одинокого пенсионера, никто, кроме сына, давным-давно не посещает. Просто этот человек — необычный. Запах у него на букву «г»: гуталин, гроза и глазури чуть-чуть. Не той, которая вкусная, а той, что у меня в серванте отстаивается для ножки Елены.

Это скульптура такая будет. Думаю, за неделю завершу.

Говорит незнакомец странно и на меня уже не смотрит — прихожую разглядывает. Голос низкий, а сам маленький. Даже меньше меня. Дышит ртом громко, глубоко, как будто запыхался, поднимаясь на второй этаж.

— Проходите на кухню, — говорю. — А вы кто вообще?

— Я — коллекционер, — отвечает он улыбаясь.

Вот как. Коллекционер. И больше ему, видимо, ничего объяснять не нужно.

— Что же вы коллекционируете?

— Предметы искусства. В широком смысле этих слов. Наиширочайшем.

Кажется, он все еще улыбается, и с каждым слогом «ши» улыбка у него становится все шире.

Надо мне тоже улыбнуться. Напрягаю лицо, тяну уголки губ подальше друг от друга. Пашка говорит, что морщины у человека должны появляться только при смехе.

Гляди на мои морщины, незнакомец; я уже лет двадцать не смеюсь.

Ставлю чайник на плиту и говорю:

— Ваши смыслы, наверное, настолько широки, что и меня с головой накрывают.

А у него забавный смех. Жутко легкомысленный. Давно заметил: когда люди с низкими голосами смеются высоко, это всегда забавно.

— Вы слишком скромны, — сказал он отсмеявшись. — Вас накрыло бы при любом диаметре моих (и не только) смыслов. Потому что вы не с краю, а в центре. Почти в центре.

Коллекционер, значит, любит иносказательность. Интересно, как же он меня нашел.

— Как вы меня нашли? — спрашиваю. Я не люблю иносказательность.

— Ищущий да найдет.

Сильно сказано. В духе.

— Приятно, конечно, когда тебя ищут. Еще приятней, когда тебя находят... — чайник засвистел, не давая мне договорить.

Где-то у меня чай был. Дорогой, душистый, дамасский. Чай на букву «д».

— На холодильнике у вас чай, — подсказывает незнакомец.

Спасибо, думаю. Это Пашка его туда положил.

— Вы так и не представились, — говорю я.

Кладу на стол корзинку с конфетами, пряниками и прочей мелочью-к-чаю.

— Николай. Можете просто: Коля.

— Коля — коллекционер, — смакую слова.

Оказалось, что узнал он обо мне издалека. От фотографа какого-то модного журнала.

В этот журнал девушки со всей страны шлют свои фотографии в надежде на славу, деньги, роль где-нибудь, упоминание (хоть какое-нибудь) и прочее, прочее, что может еще двигать двадцатилетними дурочками в такое странное наше время.

Редакция журнала отбирала самых-самых, а остальных спускала в корзину. Вот как раз в той куче, которую нужно было выволочь в мусоропровод, фотограф, большой знаток и ценитель прекрасного, обнаружил жемчужину.

Нет, это была не очередная красотка. То есть красотка там как раз и была, но внимание фотографа привлекла отнюдь не она, а небольшой керамический горшок с кактусом интересной формы, стоящий на подоконнике, около которого девушка принимала модную в том городе позу.

— Горшок? Хм, интересно, я редко делаю просто горшки...

Фотограф указал своему другу, коллекционеру, на этот определенно ручной работы горшок. И Коля начал переписываться с красоткой. Та была без ума от внимания со стороны человека, видевшего ее фото; человека якобы из редакции. Единственное, что ее настораживало, так это почему он все время расспрашивал о горшке.

Из чего он? сколько ему? откуда он?!

Наконец, решив, что парень ненормальный, красотка переписку прекратила. Тогда Коля вылетел самолетом и явился к ней домой на следующий день.

— Вы всегда такой целеустремленный? — спрашиваю.

— Я — коллекционер, — отвечает он и улыбается...

Когда девушка пришла в себя, выяснилось, что горшок-то — мамин; без ее разрешения никаким придуркам, пускай хоть и из журнала, девушка его не отдаст. А живет мама на другом краю нашей необъятной страны. Поэтому снова самолет.

Если сжать вечер маминых воспоминаний в одну фразу, то получится так: горшок этот подарили давным-давно на юбилей свадьбы.

Кто подарил? Знакомые. Имя, фамилия, адрес.

— Вот так, — сказал я. — Эх, Светка, сдала меня фашистам...

— Значит, вы вспомнили?

— Да. Хороший горшок... Он у дочки Светкиной?

— Нет. У меня, — сказал Коля.

— Каким образом?

— Несмотря на запрет матери, девушка отдала мне его. Добровольно.

— ?

— В обмен на ее фото в журнале для буржуев.

Я помолчал.

Люди меняют вещи на вещи, не представляя себе их несоизмеримую ценность. Так макака накладывает кучу на «Мону Лизу», обожравшись бананов.

— Вы ловкач, — говорю.

Я знаю, зачем он здесь со мной пьет чай из Дамаска.

— Я — коллекционер, — отвечает Коля.

Прежде чем он успевает улыбнуться, я ставлю точку:

— Я не продаю их.

Он не улыбается и почему-то спрашивает:

— Вы голубя на том горшке давили, да? Настоящего?

Вот этого я не ожидал. Совсем не ожидал. Придется ему рассказать. Все-таки он и впрямь настоящий ценитель...

Ведь сначала это был просто комок влажной пластичной глины размером с грейпфрут. Я придал ему форму чаши. Стенки и дно разгладил полотном. Оформил подставочку на дне, выровнял стеком внутри. И задумался, надолго задумался над тем, каким узором приукрасить стенки сосуда; украсить надо было обязательно — горшок без этого выйдет до тошноты незатейливый. У меня были вполне стандартные заготовки. Крестики, меандры, завитушки.

Это скучно, решил я, и отправился гулять, оставив в покое недоделанный горшок.

Выхожу на улицу; гул машин, ветер в ноздри помойку пихает. Сорок шагов от подъезда, поворачиваю направо, еще сорок шагов. Это продуктовый: духота, спирт, гниющий картофель. Десять шагов — газетный киоск; бумагой тянет, семечками. Потом шуршание, вялый мат, запах опущенности — это бомжи; их двое, кажется, или трое, не понять.

Дальше парк: тополиная прохлада, собачки семенят, скамейки свежеокрашенные. Долго ищу ту, которая не липнет к рукам. Нахожу, присаживаюсь. Я сижу — время идет. Оно идет рядом, по-разному. Идет неуверенно, аритмично, малышом в шелестящем комбинезоне; идет цокающей походкой, от бедра, на высоченных каблуках; идет пружинисто, спортивно, на тренировку; идет задумчиво, глядя под ноги; идет тяжело, держась за сердце; идет, идет, идет...

Обычно я ухожу из парка, когда происходит замена. Замена прохлады на холод, визга детей на повышенные тона футбольных фанатов. Замена уюта на дискомфорт.

Когда время перестает идти и начинает бежать.

Поэтому я ухожу, и все происходит в обратной последовательности. Опущенность, вялый мат, шуршание. Газетный киоск: запах постаревших за день новостей. Десять шагов — продуктовый. Все то же самое — и духота, и картошка, — только спирт стал ближе. Еще ближе.

Спирт загораживает мне дорогу двумя сиплыми голосами. Такие голоса раздаются обычно из злых ртов, из щетинистых опухших морд. У таких людей ладони, как наждак, и пальцы из гранита. Я это точно знаю, потому что они держат меня за воротник. Я не понимаю, что они говорят, эти двое. Я лишь понимаю, что пахнущие спиртом видят сейчас перед собой немолодого уже мужчину, в пальто и с тростью. Интеллигента.

Мой дорогой одеколон — это породистый мастифф против их проспиртованной дворняги.

Меня бьют.

Я для них — благополучие в пальто. Я морщу от них нос, даже когда корчусь на асфальте, сединой в луже. Мои брюки в грязи, но морщу я нос не потому, что мне больно, жутко больно, а потому, что от этих двоих воняет. Они это понимают, это единственное, что они трезво и четко сознают, и поэтому они бьют меня еще сильнее...

Потом сиплые голоса уйдут, через некоторое время исчезнет спирт, и кто-то добрый поднимет меня и мою трость, отряхнет и проводит до дома. Я скажу спасибо — мне что-то ответят.

Перед подъездом моя нога наступит на что-то. Преодолевая боль в спине, я нагнусь и потрогаю это. Словно большой растрепанный комок ниток. Пушистый, холодный, немного влажный. Одно место гладкое, как клешня краба.

Я аккуратно возьму раздавленного голубя и отнесу домой.

Я слеплю новый горшок с толстыми стенками. Подравняю края. Пока глина податлива, я около горлышка вдавлю голову голубя. Получится отпечаток клюва и глаза — профиль мертвой птицы. Поверну горшок и вдавлю еще раз. Потом еще раз. Три отпечатка птичьей головки. Словно злая сила топтала здесь птицу. Как меня топтала в асфальт.

Я возьму птицу за крылья и обниму ими горшок, но рельеф стенок получится невыразительный, и мне придется их выровнять. Я вырву два самых больших пера и буду прикладывать их к стенкам пониже горлышка.

В моем горшке будет трепыхаться измученная птица. В нем будут храниться следы убийства и будут взращиваться растения, замыкая круг жизни...

— Я подозревал о чем-то таком, — сказал коллекционер.

Молодец; ему надо показать остальное.

— Хочешь взглянуть на другие вещи? — спрашиваю...

...Прежде чем уйти, потрясенный Коля скажет:

— Я бы мог купить их. Все и за любые деньги. За все, что потребуете. У вас, кстати, пенсия большая?..

— Они не продаются, — я снова ставлю точку.

Думаю, что окончательно, но вряд ли. Несколько точек — это многоточие.

— Я еще разок загляну, если вы не против? Чай у вас такой вкусный... — говорит коллекционер. Кажется, он опять улыбается. Пришел в себя, наверное.

— Заглядывайте. А чай мне, кстати, сын привез из командировки. Он у меня ученый; летает на симпозиумы и учит всех физике.

— Русские всех научат.

— Я тоже так думаю. Ну, до свидания.

— До свидания.

Он пришел через три дня.

Я только что наваял ножку Елены Прекрасной. Образ не самый оригинальный, но — подходящий по замыслу.

Изящная ножка, я слепил ее от стопы и до колена. Я вспоминал всех женщин, которые у меня когда-либо были, и воспроизводил их среднеарифметическую конечность.

То, что вышло, было удобно и приятно держать за любое место, будь это голень, стопа или щиколотки. Наверное, потому что лепил я их своими руками.

Формы получились обтекаемые и, как лекало, плавные. (Я думаю, у Бога самая большая коллекция лекал в мире.) Ноготки в глазури, светло-розовой, судя по запаху. Но это было еще не все.

Пока ножка, завернутая в марлю, просушивалась в печке, я приступил к следующей части.

Леплю стопу размера на четыре больше, чем у Елены, и со сквозными дырками в неожиданных местах. Огромный уродливый частокол пальцев с потрескавшимися когтями. Ребристая резкая пятка (вытачивая ее, умудряюсь испортить пару стеков — а они ведь из самшита готовятся, ибо он гнется, но не ломается). Отталкивающая нога неандертальца. Внутри нее вырезаю углубление — вот здесь нужна точность: ножка Елены должна как влитая сидеть здесь. Как в обуви. А дырочки — это чтоб просвечивало: внутри этого чудовища что-то есть. Елена, например.

Изящество вдевается в грубость. Снаружи — брутальная дикость, внутри — неземная гармония. Да, так и должно быть.

Теперь сушим это в печке...

— У меня к вам новое предложение, — говорит коллекционер.

Пока я отмываю руки от глины, он разливает чай.

— Я так понял, что вы не продаете свои скульптуры, — продолжает он (неужели до него дошло?!), — тогда как насчет галереи?

— Галереи? — я никогда не думал об этом.

Все-таки мое хобби — ваять. Ваять и складировать в задней комнате.

— Да. Выставка. Галерея. Хотите — платная, хотите — бесплатная. Можно устроить для всех, можно — только для высшего света, — Коля говорил расслабленно, с чувством человека, который многое может и этим своим умением хочет поделиться с другими. Со мной, например.

— А откуда вы знаете, что свету есть до этого дело? — сказал я и обжегся чаем.

— Я знаю. Я разбираюсь в их вкусах; я могу их привлечь. Я — коллек...

— Ясно-ясно. Какой же вам смысл устраивать бесплатную галерею? Деньги на аренду вы из собственного кошелька положите?

— Да.

— Вы — с ума сошли?

— Нет. Просто мне бы хотелось понаблюдать за реакцией людей на ваши шедевры. Это того стоит.

— Вы мне льстите.

— Ничуть. Я думаю, вам тоже будет интересно побывать там.

— Я не люблю собрания народа. Я буду чувствовать себя не очень уютно. — Когда я сказал это, я вдруг понял, что уже согласился.

Согласился на галерею. На выставку. Бесплатную и для всех желающих.

— Ну, вот и отлично, — сказал коллекционер и улыбнулся.

Сегодня от него пахло так же, как и три дня назад, — гуталином, грозой и глазурью. Запах на букву «г». Кажется, он предвещает что-то хорошее.

Выставка открылась в воскресенье утром. Коля обещал ажиотаж и рецензии в журналах. Я сидел дома, в берлоге, нелюдимый, простывший, с ватной головой и дрожащими руками, и весь день слушал телевизор.

Многоголосье тянулось из ящика; много лжи и глупости. И мне, старому человеку, даже не противно. Мне фиолетово, как говорит сын. Это цвет безразличия.

Он пришел ко мне вечером и с порога воскликнул:

— Там было просто нечто!

Так говорят молодые люди, которым не хватает слов, не хватает даже желания слова найти.

Он прошел в зал, сел в мое кресло и принялся эти слова искать:

— Люди балдели от ваших вещей. От каждой в отдельности и от всех сразу.

Вообще-то это закономерно. У меня ведь талант. И десятилетия работы до. Теперь признание. Я не могу сказать, что возгордился этим. Я чувствовал себя творцом и без зрителей, что бы ни говорили эстеты о несостоятельности книги без читателя. Просто моя книга была в столе. Сейчас она — на столах. На обозрении. Это хороший финал творчества. И неплохой финал жизни; ведь все-таки я стар.

Поэтому вещай дальше, молодой безумный коллекционер с низким набатным голосом.

— Кружки с тараканами! — выпалил он. — А тараканы тоже были настоящие?!

— Нет, — разочаровываю его. — У меня товарищ институтский был. Настоящий Левша. Блох он не подковывал, конечно. Но тараканов мастерил здорово. Я у него как-то взял пару-тройку жестяных таракашек, закрепил на вращающейся основе и выгравировал на керамических кружках. Просто поводил ими туда-сюда, и все покрылось следами усов и ножек.

— Вот именно! — воскликнул коллекционер. — Там один мужик сказал: это же кружки из моего общежития! Общага с тараканами. Дети их еще увидели и зафукали: противно, говорят, кружка следы помнит. Так и сказали: «помнит». Потом еще какой-то философ подошел и начал про «память вещей на прикосновения» говорить. Но его уже не шибко слушали...

А очки, помните?! Вы лицо такое строгое изобразили с очками. Мы все думали, в чем подвох? Потом пригляделись: дужек-то у очков нет! Держатся они за счет игл, что из линз прямо в глаза втыкаются. Бабка одна сказала: «Это сука-судьба», а мы промолчали...

А около мэра мы все отсмеяться не могли. Пасть вы ему слепили знатную! Я заметил: в ней каждый зуб — стилизованный домик, острые крыши, красные, как кровью залитые, окна-двери. Вместо языка — кладбище...

Около Елены больше всего народа было. Любовь чудовищна, сказал один волосатик в шарфе. Нет любви, ответил кто-то, это неправда. А кто-то поправил: она есть, она в белой фате со злобным оскалом по свету рыщет... В преисподней цокают когти, а ты мила как всегда, Елена, услада моя, — это старик один напел... Девчонки надолго около нее застоялись; я спросил: ну как?, а они — это манекен в райском бутике...

Мы видели все ваши творения; и мы улыбались, удивлялись и ужасались. Мы видели все на букву «у».

И мы вышли другие после выставки.

Смутно чувствующие в душе перемены. Осознавшие что-то впервые и с сознанием этого готовые жить дальше. Даже немного сомневающиеся: а вдруг это очередная банальная истина. Ведь есть же чувства и идеи, которые не ухватить, не выразить полностью словом, картиной, изваянием... Что-то все равно останется за. За абзацем, за рамкой. Но в ваших работах есть хотя бы намек на это самое «что-то»...

Кажется, молодой коллекционер нашел все слова, какие только мог.

И я понял его.

Мне бы хотелось, чтобы в моих вещах люди увидели меня. Не обязательно всего меня. Можно только кусочек.

Но ключевое слово здесь «увидеть».

Коллекционер, перегруженный впечатлениями, уйдет. Он улыбнется мне на прощание и бережно пожмет руку.

Я попью дамасский чай, надену пальто, возьму трость и пойду гулять.

Сорок шагов от подъезда, поворачиваю налево, еще двадцать шагов — пешеходный переход. Я редко здесь гуляю. Гул машин нарастает, глохнет, застывает рядом, словно пес с выпавшим языком, готовый броситься в погоню. Не люблю я собак.

Слышу — сзади двое идут. Кто-то шагает уверенно, а кто-то еле поспевает. Но идут вместе, ровно, наверное, держась за руки.

Это хорошо, когда люди держатся за руки.

Женский голос: «Видишь, у дяди белая трость? Это значит, ему надо помочь перейти через дорогу».

Детский голос: «Давай поможем».

Я знаю, что есть еще добрые люди на свете.

— Спасибо, — говорю, — помогите.

Платформа метро. Час пик. Молодой человек в светлом плаще с пятнами пота на спине и подмышками дрожит, как от озноба, и то и дело боязливо оглядывается вокруг. Зеленовато-бледное лицо, бегающие глаза неопытного злоумышленника.

Никому до него нет дела.

На платформе — густая толпа, нетерпеливо ожидающая прихода поезда. Ясно, что всем не сесть.

Подходит поезд. В поезде — толпа, ожидающая, когда можно будет вырваться на платформу. Обе толпы напрягаются, готовясь к рывку. С шипением распахиваются двери.

Рывок! Никто не в силах терпеливо ждать, особенно когда тебя подталкивают сзади. Турбулентность на границе встречных людских потоков.

Молодой человек захвачен одним из людских водоворотов. Его толкают, стискивают со всех сторон. Он прижимает руки к груди, пытаясь защитить что-то. Тщетно — хруст стекла во внутреннем кармане слышен только ему самому, но по груди растекается роковое влажное пятно... Он пытается вырваться из толпы, и тут на него наконец обращают внимание...

«Так, Илья, ты у нас, как наименее загруженный, займешься сегодня уборкой жилых помещений... — голос капитана был сух и ровен, как и безупречно отутюженные складки его форменных брюк. — И не забудь, как в прошлый раз, протереть комингсы. Вынужден напомнить, что чистота на корабле должна поддерживаться в идеальном состоянии. Объяснить различия между понятиями “удовлетворительное” и “идеальное”?»

«Никак нет, Иван Михайлович!» — Илья вытянулся в струнку.

Переверзин секунду помедлил, не отводя от него глаз и словно решая — дразнит его стажер или космофлотскую косточку проявлять начинает. Наконец, расслабился, распустил морщинки на лбу.

«В пассажирском блоке на цветы обрати внимание. Вчера проходил, заметил у фикуса Бенджамина листья пыльные. Ты опрыскивать не забываешь?»

«Никак нет, Иван Михайлович! Опрыскиваю ежевечерне согласно полученным инструкциям!»

«Ну-ну... Что на обед сегодня планируешь?»

«Суп-харчо, рагу из баранины, картофельное пюре, кисель из облепихи!» — на одном дыхании отрапортовал Илья.

«Есть возражения у экипажа?» — повернул капитан голову в сторону.

Экипаж молчал.

«Нет возражений. Меню утверждаю!»

Илья кашлянул.

«Что, стажер?»

«Э-э... Может, все-таки автоповара включим? У него и набор блюд пошире будет, и качество гарантировано...»

«Отставить автоповара! — капитан сделал два бесшумных шага вдоль строя, повернулся к Илье. — Рано лениться начинаем, стажер! Навыки растерять решили? Космофлотец что должен уметь? Он из кедровой шишки, двух картофелин и поясного ремня должен сподобиться на паяльной лампе приготовить обед на шестерых, включающий первое, второе и мороженое на десерт. Требования понятны?»

«Так точно!»

Капитан кивнул — другого ответа от стажера он и не ждал.

«Экипажу занять места согласно расписанию и приступить к выполнению регламентных работ!»

Маленький мальчик резко остановился у витрины.

— Мама!

Красивая женщина с яркими пакетами в руках тоже остановилась.

— Джонни, пойдем!

— Мама, смотри, они как живые!

— Джонни, это манекены. Они не могут быть живые!

— Мама, они точно как живые, ты только глянь! У них родинки! У них глаза грустные!

— Джон Камински! Это манекены! Они не могут быть живые! Немедленно отойди от витрины! Малыш, нет времени, нет времени!

«Но они и вправду живые», — бормотал себе под нос мальчишка, пока мать тащила его сквозь море толкающихся и улыбающихся людей в гипермаркете.

С Володей Нолиным мы встретились в аэропорту «Шереметьево», в зале ВИП-пассажиров. Я сидел в уголке, низко склонившись над своей работой, когда могучая, но явно дружеская рука легла мне на плечо.

— Серега! — услышал я восторженный возглас. — Это же ты! Сколько же лет прошло!

Я встал и повернулся. Это был он — Вовка Нолин. Мой дружок по детским играм. Выглядел он потрясающе. Ровный загар покрывал его лицо и наголо бритую голову. Я не очень разбираюсь в одежде, но сразу понял, что этот тонкий темно-серый костюм и белую рубашку с бордовым галстуком Вовка приобретал не на оптовом рынке. Скромный тяжелый перстень желтого металла украшал безымянный палец его правой руки, а депутатский значок — лацкан пиджака.

— Сколько же лет мы с тобой не виделись? — снова спросил Вовка.

— Двадцать, — растерянно ответил я. — Точнее, двадцать один. Как ты меня узнал?

— Три года в один детсад отходить, — воскликнул он. — такое не забывается! Двадцать один год... Как ты? Расскажи о себе.

— У меня все нормально, — похвастал я. — Поступил в университет, закончил биологический факультет, защитил кандидатскую диссертацию. Зарплата у меня сейчас очень приличная. Начальство уважает, и с сослуживцами отношения хорошие сложились.

— Погоди! — удивился Вовка. — Ты же хотел в эти... геологи... или моряки?

— Нет, Володя, ты забыл. Меня родители готовили как раз в биологию. С самого первого класса. А ты-то сам как?

— Как видишь, — удовлетворенно сказал Вовка. — Лечу на международное совещание. Меня ведь родители тоже готовили. Как в школу пошел, так и начали накачивать.

— Ты, кажется, по линии космонавтики пошел? — припомнил я.

— Нет, — покачал он головой. — Это дело мои родители пересмотрели. Очень вовремя, кстати. Спасибо дяде, он подсказал.

— Значит, по общественной линии?

— Можно и так сказать,—улыбнулся Вовка. — Но не совсем. Тебе, как другу, расскажу. Я, Серега, пошел по криминалу.

— Как?

— Как-как? Как ты в ботаники попал?

— В биологи.

— Ладно, не важно. Так как?

— Обыкновенно, — сказал я. — После детского сада собрали семейный совет, решили: будем делать из меня биолога. В школу сразу определили с биологическим уклоном. В олимпиадах приходилось участвовать. Я два раза второе место занял. Потом репетиторов нашли...

— Потом на экзаменах кому надо взятку сунули, — продолжил Вовка. — Или через знакомых договорились?

— Ну, так... немного... — потупился я. — Но потом уже я все сам.

— Вот! — Вовка поднял вверх палец. — И у меня все точно так же. После детского сада сели всей семьей думать, куда меня толкануть. А ведь я в самом деле чуть в космонавты не загремел!

Он с ужасом потряс головой и перекрестился.

— Хорошо, что дядька у нас в это время гостил. Он-то всем мозги и вправил. Ты же помнишь, какое время было? Помнишь или нет? Братки — первые люди на любой поляне. А воры в законе — вообще вне конкуренции. Вот и решили мне по этой части карьеру делать... Первым делом подобрали школу подходящую. Там район такой — половина выпускного класса стабильно на нары отправлялась. Не просто мне приходилось, прямо скажу.

Ездить было далеко — через весь город. Представь себе: семь с половиной лет вставать в шесть часов...

— Почему семь с половиной?

— Да подожди ты, — нахмурился Вовка. — Я же все по порядку рассказываю.

— К десяти годам мне сделали постановку на учет в детской комнате милиции. Я тебе честно скажу: сделали за бабки, в таком возрасте менты вообще никогда никого на учет не ставили. За это другому дядьке спасибо — он подход к участковому нашел правильный. Потом, по уму, надо было судимость делать. И тут мои предки здорово облажались. Заплатили прокурору, судье тоже хорошо перепало. Они, гады, башли взяли, а не сказали, что судимость только с четырнадцати может быть. Да и то за мокруху или изнасилование. Но эти масти настоящей карьере, как ты понимаешь, только вредят. Пришлось ждать. Представляешь: четыре года коту под хвост!

Вовка печально тряхнул головой.

— Ноя даром времени не терял, — продолжал он. — Много работал факультативно. Ларек там подломить, сумочку у бабульки на рывок взять... И у репетитора занимался — самый классный карманник в районе. Целый год к нему по два раза в неделю ходил. Я старался. Ты меня знаешь — я упорный. И зачет сдал на отлично. На Новый год сберкассу взяли с подельником — мы с ним вдвоем у репетитора занимались. Мне как раз четырнадцать стукнуло... Короче, первая судимость прошла нормально. Но судье все же пришлось прилично отстегнуть, чтобы определили на строгий режим. По первой ходке-то малолеткам он не полагается...

Вовка расстегнул пиджак и погладил себя по груди.

— А дальше — все, как по маслу, — мечтательно сказал он. — Коллектив на зоне попался нормальный. Пахан, то есть смотрящий, — душа человек. Интеллект! Характеристику я от него получил классную. И когда второй ходкой пошел — там меня и короновали. Ну а то, что потом, тебе, думаю, понятно. Работал в бизнесе. Потом занялся политикой. Сначала в депутаты местной думы, а теперь...

Он застегнул пиджак и погладил теперь значок.

— В общем, все по уму. Вот, лечу в эту... Голландию. Там у них толковище по международной преступности. Никак у них без нас ничего не получается. Ладно, научим...

Скрытые динамики сначала по-русски, потом по-английски объявили начало регистрации.

— Ладно, Серега, мне пора, — заторопился Вовка. — Ты давай не пропадай. Надо нам с тобой посидеть как-нибудь, старое вспомнить...

Он пожал мне руку и побежал к стойке.

— Сергей Васильевич! — услышал я за спиной строгий голос начальника смены. — Между прочим, уже двенадцать дня, а переход во второй терминал еще не вымыт. Сколько можно здесь возиться?

— Я тут... товарища встретил, — принялся оправдываться я. — Сейчас я здесь заканчиваю... Ровно две минуты.

Я вновь встал на колени и принялся дочищать плевательницу, от которой нечаянно оторвал меня Вовка. Но я на него за это ничуть не обижался, потому что был очень рад нашей встрече. Удача встретиться со старым другом двадцать лет спустя выпадает далеко не каждому. А я — человек неизменно удачливый.

Деревянная барная стойка. Стакан светлого пива. Ленивые пузырьки вьются ленточками в янтарном свете. Девственно чистая пепельница. Пачка сигарет. Потёртая зажигалка...

Когда сознание уже замутнено некоторым количеством алкоголя, реальность и вымысел начинают перемешиваться и складываться в замысловатую мозаику.

Ты тянешь руку к стакану с пивом, намереваясь отпить маленький глоток, но глаз задерживается на мелких деталях: шрам тянется от большого пальца к указательному. Сероватый полумесяц грязи под ногтями. Ты видишь каждый волосок, который имеет наглость существовать на руке. Даже тень, которую отбрасывает рука, не оставляет тебя равнодушным.

Но вот тень неуловимо меняется, и ты касаешься рукой янтарной капельки смолы, стекающей по створу ворот. Ты уже видел неоднократно эти ворота и даже, кажется, эту капельку, которая неизменно ожидает твоей осторожной ласки. Чтобы не потревожить, ты и в этот раз не касаешься её, а лишь слегка гладишь воздух около. И, кажется, капелька отвечает тебе кусочком солнечного света, который запутался в её клейких объятьях. Наконец, насладившись этим зрелищем, ты толкаешь ворота...

Пузырьки ниточками поднимаются в замысловатом танце, пронизывая янтарь пива. Ты делаешь первый глоток. Первый глоток — определяющий. Именно от него зависит, с каким настроением будет выпит стакан. В момент глотка твой взгляд падает на стеклянную пепельницу, подмигивающую прозрачным боком...

Ворота открываются с недовольным скрипом. Конечно, ведь им так редко приходится работать, они обленились, их петли покрылись рыжим налётом. Во дворе ничего не изменилось с прошлого раза. Всё та же протекающая бочка, всё тот же крепкий овин, доверху забитый сеном, всё та же высокая тёмная башня. Только один элемент интерьера двора тебя удивляет. Это прозрачный, кажущийся стеклянным, дракон. Уверенное похлопывание по бедру — конечно меч с тобой, какой же идиот пойдёт в тёмную башню, не захватив с собой меч? Ты прыгаешь вперёд...

Кремень зажигалки исторгает искру, весёлый огонёк начинает плясать свой зажигательный танец. Наверное, это румба. А может, просто открылась дверь, и сквозняк пытается бороться с нежданным источником тепла. Едва слышно потрескивает табак. Бумага недовольно чернеет и съёживается. Пепельница получает свою первую порцию пепла. Сигарета застывает в цепких лапах стеклянной бестии, и только дымок свободно поднимается вверх...

Всё ещё пахнет дымом. Наверное, стоило затушить заполыхавший овин, но как его затушишь — рвануло так, что только камни не горели. По-моему, даже воротам досталось, хотя оборачиваться, чтобы посмотреть, нет времени. Впереди ровно двести одна ступенька. По дороге встречаются четыре маленьких, похожих на амбразуры, окошка. Каждое из них смотрит на одну из сторон света. Винтовая лестница всё выше и выше увлекает тебя...

Вода скручивается воронкой, исчезая в трубе. Ты провожаешь её взглядом и поднимаешь глаза. Из стекла, которое только кажется серебряным, на тебя смотрят два удивлённых глаза. На всём остальном, отраженном в стекле, взгляд не концентрируется, а соскальзывает в две глубокие воронки глаз, которые сегодня решили быть карими. Обратная дорога за стойку кажется мигом, и ты даже не замечаешь смены декораций. Жёсткое сиденье стула, холодная щека стакана, шершавая талия сигареты...

Этот подъём тебе дался нелегко. Ты сидишь на верхней, двести первой ступеньке и, прислонившись к прохладному камню стены, жадно глотаешь воздух. Иначе и нельзя забраться на верхушку тёмной башни. Только если отдашь все силы и всего себя, твоё желание победить борьбу с этими ступеньками может сбыться. Наконец, отдышавшись, ты встаёшь. Подходишь к единственной двери. Некоторое время рассматриваешь её. Да, ничего не изменилось, всё та же зелёная дверь в белой стене. То тут, то там, на стене видны морщинки трещинок. На двери в двух местах отлетели кусочки краски. Почерневшая, казалось бы — от времени, дверная ручка. На самом деле это ты её натёр своими руками во время своих предыдущих посещений. Выкинув из головы все мысли, ты открываешь дверь...

1920-е годы. Германское немое кино этой эпохи было вотчиной титанов. Они без всякой ложной скромности сознавали себя Творцами (немецкий язык вообще располагает к заглавности существительных). Их страна проиграла в Мировой войне, сдалась на милость победителей и была разоружена, но к тому времени кино было осознано как особого рода оружие, сдачи которого договор о капитуляции (заслуженно унизительный для Германии) не требовал.

Перемотка назад.

1914 год. С началом войны и закрытием границ импорт фильмов почти прекратился. В России это привело к бурному расцвету национального кинематографа, который занял все оставленные иноземными конкурентами ниши. В Германии, против которой действовал чуть ли не всеобщий торговый бойкот, ситуация была похожей, однако если на русском экране традиционно царила располагавшая к литературности мелодрама, то в Германии фильм оставался в основном балаганным зрелищем, доступным средством на час-полтора отвлечься от тягот военного времени. Иной миссии у немецкого кино тогда не было.

Ситуация изменилась в 1916 году. Кайзеровское правительство обратило внимание, что противники начали активно использовать национальное кино для патриотической пропаганды — естественно, антигерманской. В то же время немецкое кино своему зрителю ничего такого не предлагало, обоснованно считая, что повышенным спросом военные агитки пользоваться не будут. Но интерес кинодельцов можно было стимулировать, и средства для этого в Германии тогда были.

Государство начинает целенаправленно вкладываться в киноиндустрию, при его прямой поддержке создается несколько солидных предприятий, задачей которых было создание патриотических фильмов. Концерн «Дейлиг» занимался выпуском «идеологически верно» ориентированных фильмов для германского зрителя и аудиторий союзных стран. Студия «БУФА» делала фильмы для фронтовых кинопередвижек и снимала военную хронику.

Но и этого оказалось недостаточно, когда в войну вместе с США вступил Голливуд, — его кино напрочь перешибало немецкое просто за счет высокого профессионализма американских постановщиков (не говоря уж о подлинных мастерах — даже одна только комедия Чаплина «На плечо!» была вполне способна выиграть любую киновойну). Идеологическая борьба вышла на новый виток и потребовала от Германии перегруппировки сил. В 1917 году генерал Людендорф, командующий Генеральным Штабом, потребовал объединить усилия всех «статегических» киностудий страны. Его влияния оказалось достаточно, чтобы все организационные проблемы были вскоре решены, нужные договоренности достигнуты и несколько крупнейших кинокомпаний Германии объединились в концерн «УФА», треть акций которого принадлежала государству. В кино был не только брошен значительный финансовый ресурс — совершенно внятно была поставлена задача найти или срочно вырастить постановщиков, которые могли бы достойно конкурировать с американцами. У немецкого кино были деньги, но не было своих гениев; следовательно, немецкое кино обязано было этих гениев создать.

Для конца 1910-х годов этот подход был почти беспрецедентным. Фактически кинематограф был признан в воюющей стране одним из государственных приоритетов, одновременно он был на государственном уровне осознан как искусство, требующее не просто профессионализма, но выходящего за его рамки качественно иного творческого осмысления...

Впрочем, пока гениев не наблюдалось, годились и крепкие профессионалы. Плодовитый Эрнст Любич ставил комедии, а затем перешел на оперетты и костюмные исторические драмы. Джоэ Май тяготел к приключенческой экзотике. Активно работали Пауль Лени, Отто Рипперт и Рихард Освальд.

Поражение Германии в войне, революция и крах династии Го-генцоллернов почти не сказались на деятельности «УФА» — разве что откровенная пропаганда из фильмов ушла вместе с переходом государственного пакета акций в частные руки. Студия оставалась крупнейшим немецким кинопредприятием, конкуренция с американским кино была одним из главных стимулов её развития, и гении по-прежнему были необходимы.

И гении появились.

Сначала они были почти незаметны среди множества новых лиц немецкого кино. Их первые фильмы были неизбежно подражательными, их талант едва пробивался, ища путь из личиночного кокона. Но пройдёт всего несколько лет — и их имена станут знаменем национального кино, источником славы и успеха «УФА». И в то же время, что закономерно, одной из причин её заката...

Они приходят в кино с развалившихся фронтов и несут с собой проклятие поражения и благословение порождённой им же свободы от привычных догм. Демобилизованные офицеры, пережившие ранения, госпиталя, плен. Они образованы, умны, не боятся ни реальности, ни фантазии, знают не только парадный фасад реальности, но и её изнанку.

Предтечами их стали Ганс Яновиц и Карл Майер, сценаристы «Кабинета доктора Калигари»^{2}. Грандиозный успех их фильма открыл совершенно новые пути, на которые не замедлили шагнуть, помимо десятков прочих, отставной артиллерист Фриц Ланг и бывший авиационный разведчик Фридрих Вильгельм Мурнау.

Та эпоха знала и другие великие имена, но мы сосредоточимся именно на этих двух. Ланга и Мурнау почти невозможно сопоставить, это гении разных стихий, но ещё труднее найти среди их современников и соотечественников постановщиков, в творчестве которых фантастика и реальность были бы сплетены столь же тесно и которые дали бы такой же мощный импульс развитию кино как искусства.

Австриец Фриц Ланг был демобилизован в 1918 году прямо из госпиталя, где лечился от полученных на Восточном фронте ранений. По образованию он художник, но в госпитале почему-то начинает писать киносценарии. Некоторые из них идут в дело и становятся фильмами Джоэ Мая «Хильда Уоррен и смерть» и Отто Рипперта «Чума во Флоренции». Ланг становится известен как сценарист, его приглашает в свою фирму Эрих Поммер — там Ланг, кстати, принимает участие в доработке сценария «Доктора Калигари». В 1919 году он дебютирует как режиссёр-постановщик.

В том же году ставит свой первый фильм Фридрих Вильгельм Мурнау, вернувшийся в Германию из лагеря для военнопленных.

Оба идут пока по накатанным другими колеям и только ищут возможности проложить свои собственные. При этом Ланг тяготеет к приключенческому романтизму и экзотике, а Мурнау предпочитает символизм и многозначительность. Оба добиваются первого серьёзного успеха в 1920 году. У Ланга выходит эпически идиотский, но очаровательно безбашенный авантюрный сериал «Пауки» — благородный герой, могущественное тайное общество, погоня за сокровищами затерянной цивилизации, кровавая месть за погубленную любовь. Из четырёх планировавшихся серий сняты две, но этого оказалось достаточно, чтобы набить руку и привести в восторг нетребовательную публику. Мурнау в это время ставит несколько реалистических драм, но постепенно смещает внимание на более интересные для него фантастические мотивы и фиксирует свой интерес в «Голове Януса» — вольной экранизации «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона. (Этот утраченный фильм очень многие историки кино мечтали бы увидеть— мало того, что сценарий для него написал Ганс Яновиц, а обе главные роли сыграл Конрад Вейдт, только что ставший знаменитым благодаря «Кабинету доктора Калигари», так ещё в роли второго плана в нём снялся будущий Дракула — незадолго до того эмигрировавший из Венгрии Бела Лугоши.)

В том же 1920 году происходит событие, которое значительно спрямляет путь Ланга к величию, — он знакомится с писательницей Теа фон Харбоу, женой одного из лучших немецких актеров той эпохи Рудольфа Клайн-Рогге. Профессиональные отношения (они вместе пишут сценарий для «Индийской гробницы» Джоэ Мая, затем вместе работают над фильмом самого Ланга «Блуждающий образ») сменяются безоглядной страстью. При этом Ланг женат, фон Харбоу замужем — но им уже всё равно. Клайн-Рогге всё понимает и даёт жене развод (он сохранит с Лангом поразительно теплые отношения и впоследствии украсит своей игрой почти каждый его фильм). Супруга Ланга менее покладиста, но расклад уже на столе, а судьба и люди настроены крайне серьёзно. Один выстрел — и Ланг становится вдовцом. Следствие констатирует несчастный случай; любители мелодрам утверждают, что жена застала мужа и соперницу в постели и покончила с собой у них на глазах; злые языки прозрачно намекают на qui prodest. Правды, видимо, уже не узнает никто. Так или иначе, препятствий для союза мужчины и женщины, режиссёра и сценариста, больше нет.

Следующий фильм Ланга (по сценарию фон Харбоу), «Усталая Смерть», по интонации очень похож на фильмы Мурнау—это метафорическая притча, в которой Смерть даёт девушке право отвоевать жизнь её умершего возлюбленного. Три попытки, три исторических эпохи (арабский Восток, средневековая Венеция, древний Китай), три горькие неудачи. Смерть не торжествует, она сама огорчена и дарит девушке последний шанс: за один час найти кого-то, кто согласится вместо неё уйти из жизни...

Мурнау примерно в то же самое время снимает несколько фильмов с Конрадом Вейдтом и историко-романтическую камерную драму «Замок Фогелёд» с Ольгой Чеховой в одной из главных ролей (первая германская роль будущей суперзвезды кинематографа Третьего рейха) — он явно покушается на территорию Ланга, но сравнимого успеха не добивается.

1922 год окончательно расставляет всё по своим местам. Ланг и фон Харбоу официально становятся мужем и женой, на экраны выходит созданный ими (она — сценарий, он — постановка) двухсерийный авантюрный шедевр «Доктор Мабузе, игрок», а Мурнау врывается в вечность неимоверным по виртуозности исполнения «Носферату».

Между постановкой задачи «создать новых гениев» и достижением результата прошло всего четыре года. В этот период вместились стремительное развитие киноязыка, рождение и возмужание эстетики киноэкспрессионизма, практически полное теоретическое осознание кинематографа как искусства; востребованные гении были явлены, и явлены с поразительной очевидностью. Для каждого из них определился собственный уникальный путь.

Оба отдавали предпочтение остраненной кинореальности и великолепно научились с ней работать. Если, например, Пабст уверенно двинулся от экспрессионизма к реалистической драме, то Ланг и Мурнау каждый в своей области предпочли игру с фантастикой, мифом, притчей, находя прелесть скорее в кинопоэзии, нежели в кинопрозе.

Слог, впрочем, у каждого был свой, и на территорию друг друга они более не заглядывали.

Кракауэр называет и «Доктора Мабузе», и «Носферату» ключевыми фильмами в киногалерее великих тиранов. Сходство на уровне темы — но насколько различны подходы, образный ряд, пространства, эстетика!

Ланг динамичен, его длиннющие сюжеты часто строятся на переплетении интриг, бесконечных переодеваниях и перевоплощениях, детектив сам по себе увлекает его не меньше, чем внедряемый в фильм «месседж». В кадре он предпочитает внешнюю выразительность и кажущуюся простоту. Его фильмы выстроены с размахом и устойчивостью империй.

Мурнау, часто говоря о том же самом, делает это языком вихря, тумана, тени. Он умеет глубоко погрузиться в человеческую душу, вскрыть подсознание, заставить вас смотреть из глаз персонажа. «Носферату» был для него тараном, пробившим зрительскую отстраненность. Освобожденный им ужас захватывал, пропитывал, подчинял. Вскрытый таким образом зритель был готов к прямому восприятию, Мурнау мог говорить с ним напрямую — и говорил, убеждая не аргументом, а его ощущением.

Ланг, напротив, предпочитает живописной изощренности геометрическую сложность и завершенность. Его экспрессионизм поэтичен в строго противоположном смысле, нежели экспрессионизм Мурнау, — человек у него внедрён в огромную картину, которая, собственно, и представляет для автора основной интерес. Его цель — высказывание не столько глубокое, сколько широкое, скорее лозунг, чем афоризм, его публицистичность сродни гражданственной риторике Маяковского или Эйзенштейна (и вовсе не случайно именно Эйзенштейн для проката в СССР перемонтировал «Доктора Мабузе» в обличительный антибуржуазный памфлет).

Вышедшие через два года «Нибелунги» стали подлинным манифестом Ланга. Именно на создание такого фильма была изначально нацелена «УФА», и не удивительно, что концерн бросил на этот проект чуть ли не все имевшиеся у него ресурсы. Эпический патриотизм, шекспировские страсти, образный строй, который лишь через несколько десятилетий станет применим в литературной сказочной фантастике, совершенство частной и общей композиции делают этот фильм непревзойденным шедевром. Достигнутая Лангом и фон Харбоу (он — постановщик, она — сценарист) органичность и условность мифа не были в дальнейшем повторены ни одним режиссером, ни в одном фильме, даже попыток сниженной имитации практически не было.

«Нибелунги» стали выразительнейшим выпадом в адрес стран-победителей: в фильме было такое величие поражения, в сравнении с которым торжество триумфаторов казалось ничтожным и мелким. Патриотический смысл высказывания Ланга (и фон Харбоу) также был и остается очевидным, и совершенно неудивительно, что фильм так высоко ценили нацисты — они тоже были патриотами Германии, хотя их понимание патриотизма и методов его утверждения в итоге категорически разошлось со взглядами невольно вдохновившего их Ланга.

В том же 1924 году Мурнау также достигает абсолютной творческой вершины. Фильм «Последний человек» можно считать квинтэссенцией его творческого метода: внимание режиссера и зрителя полностью сосредоточено на одном-единственном человеке, он становится и главной темой, и основным способом художественного высказывания. Повествование внешне совершенно реалистично, хотя особенности постановки и повествования поднимают сюжет до высоты притчи. Сценарий Карла Майера полностью оригинален, хотя временами трудно отделаться от ощущения, что Гоголя-то сценарист точно читал.

Эмиль Яннингс играет старика, который работает швейцаром при входе в элитный отель и лишь в своём роскошном мундире чувствует себя человеком. Снимая по вечерам мундир, он оказывается у себя дома несчастным и никому не нужным, но утром, идя на службу, он вновь ощущает собственную значимость. Однажды, когда он, помогая одному клиенту отеля, не успевает помочь другому, недовольный управляющий понижает его в должности до уборщика туалетов и лишает права носить заветный мундир...

Эмоциональная насыщенность «Последнего человека» грандиозна, Эмиль Яннингс демонстрирует настолько полное погружение в образ, что вызывает почти физическое самоотождествление зрителя с его персонажем. Простота человеческой истории подчеркивается тем, что фильм смонтирован без титров, и зрителям не нужны никакие пояснения, чтобы буквально «включиться» в картину.

Мурнау снова использует сильнейшее из доступных ему средств для уничтожения зрительской отстраненности: на этот раз это не ужас, как в «Носферату», а сострадание. Однако и в том, и в другом случае — ив фантастической притче, и в камерной драме — зритель открывается для восприятия авторского послания почти на уровне подсознания, уровне, на котором работает настоящая поэзия.

Разница между фантастикой и реализмом в фильмах Мурнау размыта, эфемерна, притча может быть более или менее условной, всё равно оставаясь притчей и не теряя при этом многообразия и сложности воспринимаемых значений.

Фильмы Ланга и фон Харбоу, напротив, всегда строятся на подчеркнуто рационально осмысленных символах. Их следующей работой (она — сценарист, он — постановщик) стал вышедший в 1927 году «Метрополис», классика социально-метафорической антиутопии. Фильм этот можно было бы назвать научно-фантастическим, однако термин этот был тогда ещё не слишком в ходу; при работе над его сценарием фон Харбоу и Ланг сменили (если сопоставлять эту работу с «Нибелунгами») не столько метод, сколько частный приём. Легко заметить, что образная структура фильма снова близка к средневековому эпосу, хотя внешне перед нами не прошлое, а будущее. Примерно в ту же игру сыграл спустя полвека Джордж Лукас — его «Звёздные войны» точно так же опираются на символику и структуру мифа, используя для повествования футуристический антураж. Пожалуй, отличие можно заметить в том, что Джордж Лукас прямо указывал на работы Джозефа Кэмпбелла как на источник этого приёма, но работы эти были написаны значительно позже съемок «Метрополиса»...

Отстраненность фантастики оказалась чрезвычайно удобным для фон Харбоу и Ланга качеством, она позволяла создать очень внятное и очень рациональное высказывание, придав ему поэтичность и высокий уровень обобщения. Выказывая на этот раз именно четко артикулированный социальный смысл, авторы фильма провозглашали мирную социальную эволюцию единственным достойным человека способом общественного преобразования и отвергали революцию и классовое насилие. В «Метрополисе» «класс хозяев» показан предельно критично, а «класс рабов» — с большой симпатией, борьба за освобождение социально униженного класса рассматривается как совершенно необходимая, однако насильственный метод этой борьбы безусловно отрицается. Фильм начинается и заканчивается фразой «Посредником между головой и руками должно быть сердце» — прозрачнейший императив, к пониманию которого в течение всего фильма идут все вовлеченные в классовое противостояние персонажи. Будь «Метрополис» реалистичным фильмом, подобная благодушная максима выглядела бы просто издевательской, однако в рамках символической притчи она более чем уместна.

«Метрополис» стал первым большим фильмом Ланга, производство которого не удалось окупить прокатом. Причем речь шла о суммах такого масштаба, что «УФА» оказалась на грани разорения. Работая над фильмом, Ланг не шёл на компромиссы: когда ему понадобилось 30 тысяч статистов, эти статисты были наняты и оплачены; для съёмок строились сложнейшие декорации, использованные в фильме спецэффекты тоже влетели в копеечку. «Метро-полис» был произведением грандиозным, впечатляющим, сюжет-но сложным, но при этом небыстрым. Поэтому, когда фильм был приобретен для проката в США, решительные американцы сократили его почти наполовину, убрав чуть ли не все, что относилось к мотивациям героев и фундаментальной символике, и перемонтировали, значительно переосмыслив сюжет. В итоге зритель получил фильм всё ещё грандиозный, по-прежнему впечатляющий, но сюжетно невнятный и поверхностный. Авторский посыл в нем, конечно, просматривался, но место хрустальной поэтичности заняла утомительная невнятица. Ещё хуже было то, что даже в Германии «УФА» отозвала фильм из проката и, пытаясь спасти ситуацию и поднять сборы, тоже решительно сократила метраж...

Эпоха триумфа заканчивалась. Немецкое кино начало пробуксовывать, и тогда же (какое совпадение) многие заработавшие мировую известность германские кинематографисты получили приглашение перебраться в Голливуд. Уехали в Америку Конрад Вейдт, Пол Лени, оператор Карл Фройнд. Уехал и Мурнау. В 1927 году он уже снял свой первый голливудский фильм, великолепную поэтичную притчу «Восход солнца», и стал одним из первых лауреатов премии, которую позже назовут «Оскаром». Следующие два фильма у него не задались; Мурнау обратился к документалистике, но и здесь оказался не понят и не востребован. В марте 1931 года он погиб в автомобильной катастрофе. Тело его перевезли в Германию и похоронили в Штансдорфе под Берлином. Фриц Ланг произнёс над гробом прощальную речь.

Ланг к 1931 году прошел (вместе с фон Харбоу) через творческий, но кризис. После коммерческого провала «Метрополиса» он пытался повторить успех «Доктора Мабузе», сняв похожий по манере фильм «Шпионы», затем вновь обратился к фантастике в космическом фильме «Женщина на Луне». Фильмы получались более чем смотрибельными, однако прежней цельности и изящества в них не было.

К тому же Европа вслед за Америкой стремительно переходила от немого кино к звуковому, и это меняло практически всё. С появлением звука кинематограф резко сдвигал приемлемые границы условности, способ художественного высказывания, технику актерской игры. Звук практически «обнулил» прежние авторитеты — художник, выработавший за многие годы уникальную творческую манеру, запросто мог обнаружить, что для звукового кино она не годится. Выстроенная за тридцать лет мировая кинематографическая «табель о рангах» рухнула в одно мгновение. Классики больше не было. Всем приходилось начинать практически с нуля.

Ни одно техническое новшество со времен появления звука не изменило киноискусство так драматически. Ни одно.

Поразительно, но Фриц Ланг вписался в этот поворот истории почти идеально. Вскоре после похорон Мурнау состоялась премьера триллера «М» — ещё одного их с фон Харбоу безусловного шедевра (он — постановщик, она — сценарист). По форме это был детектив, по смыслу — притча о необходимости всеобщего противостояния злу. Зверство маньяка, который убивает детей, приводит в ужас не только добропорядочных граждан, но и закоренелых преступников, которые решают, что обязаны помочь полиции уничтожить законченного убийцу...

Нащупав верный тон и выработав собственный подход к звуковому кино, Фриц Ланг снимает «Завещание доктора Мабузе». Фильм оказывается его последней работой с Теа фон Харбоу — его жена и постоянный соавтор вступает в нацистскую партию, и былое взаимопонимание супругов расточается, как дым. Пришедшие к власти гитлеровцы, несмотря на пиетическое отношение к «Нибелунгам», категорически не допускают «Завещание» в кинотеатры, разглядев в нём антифашистский смысл.

Ланг уезжает во Францию, а затем в Америку. Один. Вскоре в Германии запрещают к показу «М». Видимо, чтобы все окончательно поняли, что бороться со злом теперь незачем.

В Голливуде он снимет ещё два десятка фильмов, в том числе очень хороших—по американским меркам. Но не по своим. Без Теа у него ничего не получалось. А если получалось, то почему-то не то.

Теа фон Харбоу продолжит писать сценарии, по которым в Германии будут ставиться фильмы, но ничего сравнимого с прежними шедеврами уже не создаст. Без Фрица она ничего не могла. После окончания войны она была интернирована, прошла денацификацию. В 1954 году её пригласили на ретро-показ фильма «Усталая Смерть» в один из кинотеатров Берлина. На выходе из зала она неудачно споткнулась. Через несколько дней её не стало.

Фриц Ланг умер в 1976 году, всего за год до начала в кинофантастике эпохи «Звездных войн».

А реставрацией и изданием его и Теа фон Харбоу классических фильмов теперь занимается Фонд имени Фридриха Вильгельма Мурнау.

Всё относительно. До появления звука в кино было почти очевидно, что различий между ними больше, чем сходства. Скажем, как между фантастикой и реализмом.

И где теперь эта очевидность?

Текст должен быть представлен ОБЯЗАТЕЛЬНО в электронной форме на адрес редакции: polden@vokrugsveta/ru;

или dodola@mail.ru.

Объем не может превышать 0,8 а.л.

ДЕМОКРАТИЧЕСКИЕ ПРЕМИИ

(вручаются по результатам голосования участников фестиваля):

Сергей Бережной (род. в 1966 г. в Севастополе). Журналист и писатель. Постоянный участник семинара под руководством Бориса Стругацкого. Ведущий нашей рубрики «Параллельные миры». Под псевдонимом Сергей Стрелецкий неоднократно печаталась художественная проза. Живет в Санкт-Петербурге.

Ринат Газизов (род. в 1988 г. в Ленинграде). Среднее образование получил в Гимназии №2 г. Инта. Живет в Санкт-Петербурге, учится на 5 курсе Санкт-Петербургского государственного горного института по специальности «Маркшейдерское дело».

С детства увлекается литературой, пишет фантастические рассказы. Прежде не публиковался.

Андрей Дубинский (род. в 1973 г. в г. Белая Церковь Киевской области). По образованию — специалист в области менеджмента. Живет в Киеве. В альманахе «Полдень, XXI век» уже печатался (рассказ «Зеркальный», №5 за 2009 г.).

Анатолий Еремин (род. в 1983 г. в Новосибирске). Сразу после рождения проявил в лучшем виде свой непоседливый характер и неустанно начал совать нос во всё, что попадалось на глаза. Этим и продолжает заниматься по сей день. Обладая исключительно гуманитарным складом ума, не мог удержаться от того, чтобы пойти учиться на сугубо техническую специальность, с чем отлично справился, защитив диплом по программированию на твёрдую четвёрку. После чего успешно попробовал себя во всех ипостасях, подвернувшихся под руку — от бармена подпольного клуба до технического директора, коим и является на данный момент.

Елена Кушнир (род. в 1975 г. в Москве), где и живет. Закончила юридический факультет МГУ, но не работала юристом ни единого дня. За последние 10 лет писала о моде и красоте для многих «глянцевых» изданий, включая «ОМ» и «СозтороПгап». В настоящее время — копирайтер и журналист-фрилансер. Довольно известный автор в блогосфере рунета, блог http://lazzofiaba/livejournal/com. В нашем альманахе уже печаталась (рассказ «Такая работа», № 12 за 2008 г.).

Герберт Ноткин (род. в 1949 г.). Окончил Ленинградский политехнический институт и Государственные курсы иностранных языков. Работал в КБ, в НИИ, на заводе. Опубликованы переводы книг Гессе, Кафки и др. Первая «фантастическая» публикация — рассказ «Помеха» в журнале «Студенческий меридиан», 1987 г. В альманахе «Полдень, XXI век» печатался неоднократно. Живёт в Санкт-Петербурге.

Борис Руденко (род. в 1950 г. в Москве). Окончил МАДИ, работал в милиции, затем ушел в журналистику. В настоящее время работает в журнале «Наука и жизнь». Автор тринадцати книг в жанре детектива, приключений и фантастики. Живет в Москве. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Дмитрий Самохин (род. в 1980 г.). Учился на факультете истории и факультете юриспруденции Государственного педагогического университета. В жанре фантастики начал работать в 2002 году. Автор книг «У смерти твои глаза» (2004), «Вишневый самурай» (2005), «Рожден быть опасным» (2004), «Опережая бурю» (2008) и др. В нашем альманахе печатался неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге, работает руководителем отдела в крупной оптовой игрушечной компании.

Дмитрий Смоленский (род. в 1964 г.) закончил Новосибирский медицинский институт, работал хирургом-травматологом. Вскоре после начала экономических реформ оставил медицину, работал в коммерческих компаниях менеджером-оператором, менеджером по закупкам, начальником отдела логистики, замдиректора и директором по логистике. Продолжает жить в Новосибирске, женат, имеет двух взрослых детей. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Сергей Соловьев (род. в 1956 г. в Ленинграде). По профессии — математик, в данное время профессор в университете г. Тулуза (Франция). В 1985-1991 гт. член семинара Бориса Стругацкого. В литературе дебютировал в 1990 г. (рассказ «У гробового входа»), В 1993 г. вышел в свет роман «День ангела». Публиковался ряд рассказов (в ж. «Литературная учеба», «Lettres Russes» и др.), повесть «Меньшее из зол» (альманах «Подвиг», 2008) поэма «Фантом» (1991), перевод поэмы «The Waste Land» Т.С. Элиота («Urbi», XXIV, 2000), научно-популярные статьи (в ж. «Химия и жизнь», «Новое литературное обозрение»). В нашем альманахе печатался неоднократно.

Константин Фрумкин (род. в 1970 г.). По образованию — экономист, работает журналистом, редактор отдела журнала «Компания». Кандидат культурологии. Автор нескольких десятков философских и культурологических публикаций, в том числе книги «Философия и психология фантастики». Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР (http://www/nounivers/narod.ru/ofir/release/htm). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Москве.