Редактор Татьяна Королёва

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Е. Барановская, О. Смирнова

Компьютерная верстка А. Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Лукиянова, 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

Что билеты забыли дома, обнаружили за пятнадцать минут до отправления поезда. Мать протянула проводнице документы – свой и Анин паспорта, отец полез в карман за удостоверением железнодорожника, по которому семье Тарасовых полагался бесплатный проезд раз в году в любую точку нашей необъятной. И вот тут случилось страшное: удостоверение отсутствовало, как и отцовские мозги, потому что, по мнению мамы, только безмозглый мог забыть эти несчастные корочки дома.

– Вы понимаете, – налегала мама на проводницу, – я отпуска этого год ждала! Убиваюсь в стационаре, дышу парами всякими, химикатами, отравляюсь каждый божий день, чтобы хоть раз в год воздухом человеческим подышать. Ну и пожалуйста! И подышала! Нет, это другим можно и туда, и сюда, и за границу. А мне на роду написано гнить в этой дыре за литр молока. Вот такая компенсация за вредность. Вот такая у нас страна.

Удивительно, но Аня совсем не переживала, что поездка на море, которого она не видела еще ни разу, может оборваться вот так бесславно, прямо на горячем перроне. Люди подошвами растирали этот перрон, чиркали по нему колесиками чемоданов, и тот горел изнутри, как гриппозный больной. Замечали этот жар другие? Аня замечала. Она боялась, что отец, побежавший ловить втридорога привокзальное такси, не успеет и тогда мамина горечь хлынет уже в полную мощь и затопит не только этот вокзал, но и всю их жизнь целиком. Если море требует таких жертв, то Ане оно не нужно. Аня никогда на море и не просилась, это мама решила, что перед выпускным классом нужно набраться сил и отдохнуть.

На море йод, и витамин Д, и, видимо, что-то еще, пока неизвестное науке, что заставляет людей остервенело рваться к нему, даже если купаться в нем запрещено. В Анапе, куда мама с Аней должны были ехать, если бы не папины мозги, как раз было запрещено. Последние новости сообщали, что после шторма там какие-то зловонные нечистоты и нефтяное пятно, но, несмотря на это, поезд был битком. Толстые окна вагона отсвечивали в вечернем солнце так, что ничего внутри видно не было, а было видно только собственное пыльное отражение. И все равно Аня чувствовала, как ее обгладывают затаившиеся по ту сторону взгляды пассажиров. Ей вспомнилось, как биологичка скучно читала по учебнику: «Хищные весьма разнообразны по внешнему облику. Среди представителей отряда – такие непохожие друг на друга животные, как стройный сурикат и грузный морж». Тогда Аня не знала, что это описание подходит и туристам тоже. Особенно тем, которые направляются в Краснодарский край.

– Просьба провожающим покинуть вагон! – загромыхало где-то рядом, и Аня выпрямилась. Нет, не сама, что-то насильно выпрямило ее изнутри. Выросло в ней огромное, распирающее, похожее на подъемный кран. Давит горло, продирается сорняком наружу.

«Отправление» Аня услышала как «отравление». И действительно, это было отравление. Отравление той реальностью, в которой они плывут с вокзала домой, а несет их вселенская мамина скорбь, черная, как неслучившаяся южная ночь. Ужас кувыркался в груди, выстреливал вверх, пробивал трахею и падал обратно, куда-то в кишки. Только бы отец успел, только бы усмирил маму.

Аня тронула подушечкой большого пальца свой указательный, потом средний, потом безымянный, наконец, мизинец. Пробежалась еще раз. Потом еще. В голове защелкало: «Один, два, три, четыре. Четыре, три, два, один». Если повторять так без остановки, отец придет вовремя, поезд их дождется, а мама не выйдет из берегов. Главное – не сбиваться. Вот она, власть над временем, – у Ани на кончиках пальцев. Она это время превращает в катышек и замедляет, заговаривает, отвоевывает. Если бы не эти внутричерепные «один, два, три, четыре», все бы давно пошло прахом. Но Аня не сдается, Аня знает, как удержать пулю в миллиметре от мишени. Проще некуда: «Четыре, три, два, один».

И отец успевает, и мама не переливается через край, и никто не тонет в черных сгустках ее печали. Этот вечер спасен. Аня оседает без сил в душном плацкарте, забывая осмотреться. Она надевает на себя сон, как ватник, руку в правый рукав, руку в левый. И больше сегодня ни о чем не беспокоится.

– Крышу на вокзале видели? Вот это все муж своими руками, он у меня жестянщик. Льготы? Есть льготы, но их еще достучаться надо. Вот вы как думаете мы билеты на поезд взяли? Это же целая история.

В ушах заложило маминым голосом, уже давно бодрствующим. Аня вслушалась, стараясь распознать мамино настроение.

– Нам же хорошая жизнь не полагается, ее уже до нас разобрали, как икру на Новый год, нам пустые полки остались. Нет, Ниночка, вы только вдумайтесь, мне, чтобы этот билет урвать, пришлось делать вид, что я на очном учусь, что работы у меня нет и все в этом духе. Иначе никаких льгот, только иждивенцам. Там за шоколадку ректору, тут по старой дружбе. Ну как-то оформили, слава богу.

Настроение у мамы было хорошее, и Аня уступила утру – открыла глаза. Утро резануло солнечным светом, но потом смазало – просочилось медом под веки. Глаза притерпелись к новому-светлому, и Аня огляделась. С верхней полки открывался чудесный вид на мамину плацкартную собеседницу – тучную седую женщину с варикозом. Женщина агакала и пыталась вкатить в беседу свои пять рублей, но мама была неумолима:

– Такая малость – билет этот, но ведь приятно, согласитесь. По-человечески как-то. Вот где человеческого отношения не дождешься, так это у нас в лаборатории. Я с химикатами работаю, а это все равно что курить по пачке в день. И за все эти страдания стакан молока. Ну не сволочи?

Варикозная женщина активно соглашалась, что они сволочи. Мама продолжала. С верхней боковушки свисало хмельное мужское тело, тянулось обнаженным животом к жене на нижней полке, жаждало супружеского единения. Жена единения не хотела, а хотела «хоть раз нормально съездить в отпуск». По коридору-шлангу с воплями: «Я хочу на море!» – носился мальчик, розовощекое последствие любви мужского – верхнего и женского – нижнего тел. Женщина-нормальный-отпуск ловила мальчика, когда тот пробегал мимо, и требовала: «Хватит уже!», отчего мальчик бегал еще усерднее. Проводница толкала перед собой тряпку, намотанную на швабру, муча вагон утренними гигиеническими процедурами. За шваброй тянулся мокрый след, от которого чище никому не становилось. Такой сладковато-грязный, влажный след, по которому уже мчался мальчик-хочу-на-море.

– Поднимаем обувь! – командовала проводница.

– Не ходи по помытому! – кричала женщина-нижняя-полка.

– Сволочи! – накручивала мама.

– И не говорите! – сокрушалась соседка.

Аня думала, каким же колоссальным должно оказаться море, чтобы оправдать эту плацкартную шизофрению.

Приехали ночью, а ночь на юге такая, что сколько ни дышишь – все мало. И тепло, и прозрачно, и пахнет цветами, и цветы эти на запах – оранжевые. Аня вдохнула, но не просто воздух, а самое настоящее ощущение. Только чего? Свободы ли? Счастья ли? Неизвестно. Но захотелось задержать в себе это недиагностируемое подольше. Пристроить где-то в легких, в отдельный кармашек, увезти с собой. Не выйдет. У каждого места своя формула кислорода. Там, дома, тяжелые металлы. Тут, на море, летучие эфиры. И одно с другим не сходится. Аня, вся металлическая, скоро окислится в этом чудесном и ароматном, в этом соленом. Поэтому они только на неделю сюда, на короткий срок. Иначе начнутся необратимые изменения и домой уже будет невозможно.

Пансионат «Магадан» встретил уснувшей за стойкой женщиной. Непоправимо загорелой, так что смотреть было жарко, как на кипятильник.

– Будешь так загорать, заболеешь раком, – предупредила шепотом мама.

Женщина очнулась, поморгала:

– Тарасовы? У вас эконом на первом. Сто третий. Вот ключ. Направо, первая дверь. Завтрак с восьми до десяти, без опозданий.

– Скажите, а завтрак нормальный? – поинтересовалась мама.

– Да как везде, – пожала плечами потенциальная жертва рака. – Чай, кофе с молоком… яйца… йогурт…

– Молоко – это хорошо, убивает токсины.

– А вы откуда знаете?

– Я в медицине двадцать лет работаю, нам это молоко несчастное за вредность дают. Литр в сутки. Представляете? В лаборатории сплошная химия, такая отрава. Неизвестно, что с моими легкими теперь. Может быть, уже нет никакого смысла в этих ваших курортах. Может быть, мне недолго осталось.

– Что вы такое говорите, ну? – пробудилась женщина. – У нас такой воздух обалденный, ну! Трехразовое питание, ну! Сауна, до пляжа двадцать минут. Как не поможет, ну?

– Будем надеяться, – уступила мама. – Только зря вы так загораете, ведь можно и рак схлопотать.

– А вы откуда знаете? – снова удивилась женщина.

– Это все медицина проклятая, двадцать лет как. Доброй ночи!

Едва переступив порог номера, мама кинулась менять белье на привезенное из дома, так же как ранее делала в поезде.

– Неизвестно, как они тут стирают. Может, просто полощут. А если у человека грибок? Такую заразу полосканием не выведешь. Стой, ничего не трогай.

Покончив с бельем, мама побежала протирать спиртом дверные ручки, прикроватные тумбочки, раковину и сидушку унитаза. Морской воздух становился этиловым. Когда только зашли в номер – пахло звездами, абрикосами и мышами-полевками, теперь все снова пропиталось бездушной стерильностью.

Аня лежала в кровати, смотрела в потолок. Унесенное в кармашке ощущение замечательного больше не воспроизводилось. Свобода и счастье остались замурованы в тот первый южный вдох, болтались где-то во временной петле. Аня вдруг отчетливо поняла, что из дома уехать невозможно. Можно сесть в поезд, отмотать сотни километров, но уехать нельзя.

– Спишь? – спросила мама в темноту.

– Нет, – ответила Аня.

– Ты про наши домашние дела никому не говори, поняла?

– Поняла.

– Клянешься?

– Клянусь.

Сколько раз мама заходила издалека, сколько раз требовала одно и то же? Уже не сосчитать. Спрашивала утром, спрашивала днем, переспрашивала вечером. Никому? Аня обещала: никому. И свое обещание держала.

Утром, сразу после завтрака, отправились на пляж. Шли по щиколотку в воде: улица Трудящихся была подтоплена. Ночью не заметили – проскочили на такси, мама чересчур боялась всего ночного, ослепленного темнотой. Ей в этой темноте постоянно мерещилось плохое, она и домой поэтому всегда возвращалась до сумерек, а зимой, когда сумерки неизбежны, ходила только под фонарями, как будто их желтый чахоточный свет был способен на героические поступки, а не только отхаркивать мерцанием в черноту. Но сейчас было светло, и мама была спокойна.

Они шли мимо братской могилы и дома молитвы, мимо детского садика «Светлячок» и столовой «Еда-вода». Шли под солнцем, похожим на прожектор. Шли вместе с другими такими же, приехавшими с севера на двухдневном поезде. Шли гуськом друг за другом под рокот электрогенераторов, под гул водооткачивающей техники, шли торжественно и величественно, как шел когда-то Моисей, и перед ним расступались воды.

– Вы откуда? – спросила женщина в парео с изображением другой женщины, молодой и стройной, позирующей под пальмами около красного кабриолета.

И, несмотря на то что обладательница парео с кабриолетом была с избытком довольна жизнью, Ане вдруг стало грустно оттого, что эта женщина носит на себе что-то несбыточное.

– Киров, а вы? – с удовольствием подхватила мама.

– Иркутск! – с гордостью призналась собеседница. – Вы не переживайте, это только тут так воняет, на море совсем другое дело. Водичка кристально чистая, полный штиль!

– Это радует, конечно, но все же вы не боитесь кишечной палочки?

– Я?! – воскликнула женщина из Иркутска. – Я ничего не боюсь, это пусть меня боятся! Она же всего лишь палочка, так? А я – человек! За кем, по-вашему, преимущество? – И расхохоталась.

– Это бытовая тупость, купаться мы ни в коем случае не станем, – шепнула Ане мама, когда иркутская подруга отвлеклась на сувениры. Затем на сувениры отвлеклась и мама, а Аня подумала, что, если бы приехала сюда одна, не стала бы тратить время на завтраки, магнитики и людей, а стояла бы на смытом берегу и смотрела море, как кино.

Море, в котором Аня так ни разу и не искупалась из-за кишечной инфекции, пролетело как миг. Оно не было голубым, как обещали на картинках. Картинки врали. И не было черным, как следовало из названия. Чаще всего оно было с похмелья. Море волновалось, старалось само себя выпить, а получалось только перекатываться из стороны в сторону. И такая жажда терзала море: ведь оно было соленое, а от соленого страшно сушит во рту. Вот оно и бушевало, вот и шумело: просило глотка чего-нибудь пресного. Аня пару раз выливала в его бездну остатки «Сенежской». Но этого было так мало, так мало… Так мало времени оставалось до школы, где ей придется врать. Мама просила, а она, Аня, клялась.

После Анапы завязался август, на который у Ани не было никаких планов. Это означало, что в любую секунду в Аниной жизни могло нечаянно образоваться свободное время. Такого она всеми силами старалась не допускать. Боролась со свободным временем Аня книгами. Школьную программу она читала быстро и заранее, чтобы поскорее перейти к поистине захватывающим вещам типа Иэна Макьюэна, Майкла Каннингема и Чака Паланика. Последнего папа тайком печатал Ане на рабочем принтере и приносил в день по главе. Это пиратство так шло прозе Чака Паланика, что Аня в конце концов придумала себе, что печатают они его на работе не ради экономии семейного бюджета, а потому что эта книга действительно запрещена и достать ее можно только нелегально. Читать что-то запрещенное оказалось в миллион раз увлекательнее, и какое-то время Аня буквально благоговела перед «Бойцовским клубом». Мама тем временем считала, что Чак Паланик – психопат и его надо запретить не только в Анином воображении, но и на самом деле. Как назло, маме на глаза попадались именно те страницы, где автор изощренно издевался над героями.

– Медсестра мне на работе каждый день на сына жалуется, что он играет в компьютерные войнушки и постоянно там кого-то убивает. А я всегда про себя думала, слава богу, моя Аня не такая. А моя Аня про извращенцев каких-то читает. Ты вообще кем собираешься вырасти? – возмущалась мама.

Аня молчала. Она так глобально о себе не думала. Аня вообще о себе думала мало, а вот о других – много. Патологически много. Слово «патологический» Аня вычитала как раз в книге-про-извращенцев-по-мнению-мамы. Находить незнакомые слова было еще одним Аниным любимым занятием. У нее была специальная тетрадка на пружинах, куда она выписывала из словаря Ожегова определения таких слов, как «гуттаперчевый», «одиозный» и «конформизм». Если на горизонте маячило свободное время, всегда можно было взять тетрадку и начать заучивать слова. Это часто уберегало Аню от основной проблемы – мыслей.

Конечно, у всех людей были мысли. Мысли об ужине, о собаке, о предстоящих выходных. Но Анины мысли другие – «плохие», навязчивые. Это даже не мысли, а настоящие пророчества. Например, что мама вот-вот умрет от заражения крови (достаточно поцарапаться ржавым гвоздем, Аня вычитала об этом в другой книге, не про извращенцев), или пропадет без вести (на фонарных столбах постоянно клеят объявления о пропавших людях), или на нее нападут в темном переулке (от этого вообще никто не застрахован). С папой в мыслях Ани тоже могло случиться что угодно: вот он летит на самолете в командировку и разбивается в жуткое и неопознаваемое (в новостях по Первому каналу такое бывает). Старенький Анин дедушка на самолете уже никуда не летал, но ходил в зубную, а там ему могли занести инфекцию (как соседке снизу, у нее тогда все лицо раздулось). О незнакомых людях на улице или в магазине Аня тоже иногда такое думала. Не специально. Просто если Анина голова не была занята чтением или заучиванием слов, в нее моментально просачивались вот такие мысли.

Носить в себе бесконечные смерти и катастрофы было мало кому под силу. Тем более на эту роль не годилась Аня. Худая и какая-то прозрачная, из тех девочек, которые с юга приезжают еще бледнее, чем были до. Из-за этой бледности Аню часто спрашивали, не болеет ли она, потому что вид у нее был именно такой – болезненный. Аня, конечно, понимала, что под болезнями посторонние люди подразумевали что-то классическое: простуда, грипп, ангина, на худой конец. В этом смысле Аня не то чтобы сильно выбивалась из статистики. Болела осенью, когда слякоть, болела зимой, но зимой все болели, и в школе год от года объявляли карантин, весной тоже приходилось болеть, потому что опять наступала слякоть. Но, помимо этих очевидных фаз, Аня непрерывно болела еще своими мыслями. Об этом она никому не говорила. Как и о своей способности отменять дурные пророчества.

Отменять пророчества было и просто, и сложно одновременно. Просто потому, что пророчества были хоть и жуткие, но все же гуманные. Они не только сообщали Ане, что мама умрет, но и предлагали это как-то предотвратить. Например, сосчитать все окна в здании напротив, или намотать чудодейственный круг вокруг дома, или семь раз включить-выключить свет, или три магических раза помыть руки. Отвоевать маму у смерти мытьем рук – разве может быть что-то проще? Действительно, ничего, если рядом есть раковина. Но раковины рядом могло не быть, тогда приходилось отпрашиваться с урока в туалет и бежать по коридору сломя голову. Повезет, если в туалете никого, потому что мыть руки нужно было три раза подряд и Аня прекрасно представляла, как странно это может выглядеть со стороны. Вот она вбегает в туалет, открывает кран, мылит руки, трет их, смывает пену, выключает воду, а потом снова включает воду, снова мылит руки, снова трет их, снова смывает пену, снова выключает воду, а затем опять включает воду, мылит и так чистые руки, трет их, хотя они уже красные, смывает пену, выключает воду.

Раньше в Анином классе учился один чокнутый мальчик. Он плохо пах, тряс головой и кричал со своей последней парты, что вокруг все дебилы, а он нет, потому что он – Саша, а не то, как его обзывают, и что ему вообще-то все равно на это, потому что скоро запустят адронный коллайдер и все сдохнут. Читать он так и не научился, но его коллективной жалостью дотянули до девятого класса, а потом он исчез. Аня боялась исчезнуть так же, поэтому на многолюдных переменах мыла руки сначала на первом этаже, потом на втором, потом на третьем. Из-за этого она пропускала столовую и ходила весь день голодной, зато не выглядела чокнутой.

Друзей Аня не заводила по этой же причине. Дружба – дело откровенное, а к откровенности Аня была не расположена. Все, что она могла рассказать о себе настоящего, не вписывалось ни в какие рамки нормальности. Даже если бы эти рамки специально для нее очень сильно растянули, то и тогда бы она в них не пролезла со всей чертовщиной, которая творилась у нее в голове и дома. Но никто рамки растягивать не собирался: одноклассники давно сдружились в пары, тройки или компании, настолько давно, что думалось о них только так: Настя-Вика, Женя-Игорь-Витя, Лера-Ира. Если условная Вика болела, то условная Настя болталась по школе неприкаянная. Конечно, в столовой она могла спокойно подсесть к Лере-Ире, но Лерой-Ирой-Настей они при этом не становились. Аня тоже могла так подсесть к кому-то на лабораторной по химии, но всегда при этом оставалась только Аней. Это было правильно. Очень правильно. И только немного грустно.

Вообще, идея с подсчетами пришла к Ане так давно, что сама себя она уже не помнила без этих заклинающих окон, кругов и рук. Зато помнила, как в дремучем детстве мама порывалась уйти из дома. Мама так и говорила: «Я ухожу и больше не вернусь! Живите как хотите! С меня хватит!» Аня не понимала, как она должна хотеть жить и чего такого хватит с мамы. Аня хотела жить обычно, как они жили вчера и позавчера. Она хотела жить вместе, а без мамы не хотела. Без папы тоже не хотела, но папа, правда, и сам никуда не уходил. Он пытался успокоить Анин рев, объяснял, что мама сказала это «в сердцах». Аня не знала, «в сердцах» – это плохо или хорошо, поэтому продолжала реветь на случай, если все же плохо. В окна было видно темноту, которую мама так не любила. Маме наверняка страшно ходить там одной. Ане точно было бы страшно. А еще Ане было бы холодно, потому что декабрь. Если мама упадет в сугроб и не сможет встать, то замерзнет навсегда. Мама может так упасть. Когда они гуляли у диорамы и мама в шутку упала в сугроб, папе пришлось вытягивать ее за руку. А как папа протянет ей руку в этот раз, если он тут, дома? Они с папой найдут ее утром заледеневшую или вообще не найдут. Аня хрипела пересохшими слезами. Хрипела, а потом начала считать. Она умела только до пяти, но этого оказалось достаточно. Аня считала как заведенная. Эти цифры обещали вернуть ей маму из черного и холодного за окном. Цифры не обманули. Мама пришла тем же вечером, добрая, теплая и живая. Мама поила Аню ромашковым чаем. Мама качала Аню на руках. Мама обещала больше никогда не уходить. «"В сердцах" – это хорошо», – подумала Аня и уснула.

За три августовских дня Аня выучила тридцать шесть странных слов, прочитала две книги, четыре раза вымыла полы дома, сосчитала все ступеньки в подъезде (их оказалось семьдесят), пересчитала окна дома напротив (шестьдесят жилых, двадцать четыре подъездных), выяснила, сколько букв в первом правиле бойцовского клуба (двадцать семь), не разрешила себе съесть шоколадный батончик шестьдесят семь раз, на шестьдесят восьмой раз разрешила, но потом так истошно переживала за родителей, что возненавидела и себя, и батончик. На четвертый день этих пыток Аня приняла волевое решение устроиться на работу. На любую работу, которую доверяют подросткам. Оказалось, что подросткам вообще мало что доверяют. Даже на раздачу листовок их брали скрепя сердце, как будто перед глазами работодателя сразу проносилась безрадостная картина, как горе-работник выкидывает все листовки в мусорку за углом и откровенно бездельничает весь день, чтобы с нагло-честным лицом вечером заявиться за расчетом. При этом очередь на раздачу листовок оказалась расписана на месяц вперед. Пришлось, как обычно в провинциальных городах, извиваться через знакомых. Знакомые были у мамы на все случаи жизни, и сама мама, разумеется, тоже для кого-то была такой знакомой, поэтому частенько делала анализы мимо кассы. Киров держался на взаимных одолжениях, весь перевязанный кровнородственными связями. По артериям маминой университетской дружбы Аня доплыла до тети Наташи, которая работала в центре занятости. Там Ане нашли работу дворником.

– Поздно ты, Анечка, обратилась. Получше бы что-то подыскали, а то же совсем ничего, только так. Остальное еще хуже, – сердечно расстраивалась тетя Наташа.

Аня не стала вдаваться в подробности, что за вакансии были замаскированы под грифом «еще хуже», и согласилась на дворника. Район ей достался для дворника подходящий – привокзальный. Сама она жила на несколько улиц выше, и ее дом привокзальным уже не считался, а считался очень даже престижным, но ночью Аня все равно слышала поезда. Видимо, город был слишком маленьким, чтобы где-то в нем можно было совсем забыть о поездах.

Аня убирала каждый день одни и те же дворы, примыкавшие к домам на Комсомольской улице. Желтые, как зубной налет, пятиэтажки первыми встречали приезжих. Со стороны улицы в них были вживлены гастроном, закусочная, автосервис, сувенирный с дымковской игрушкой, аптека, почта и даже дом фото, куда Аня носила проявлять пленку с мыльницы. Со стороны двора были разгрузочно-погрузочные зоны всего того, что было снаружи. Тут стояли огромные коричневые контейнеры для серьезного мусора, но жильцы кидали в них и несерьезный, потому что идти до них было ближе, чем до обычных мусорных баков. Женщина, проводившая инструктаж, сказала Ане гонять мусорных нарушителей «к чертовой матери», но Аня так не смогла и просто с тоской наблюдала за людским приспособленчеством.

Начинала Аня в восемь утра, когда все уже разбежались по работам, а «газели» с товаром еще не приехали. Это было самое благодатное время: тишина и покой. Даже местный бездомный, спавший у крайнего подъезда, не раздражал, а создавал уют, на какой способны только домашние коты. Аня подметала мусор и думала о том, что к концу августа запомнит лица всех жильцов, кто-то обязательно начнет с ней здороваться, она выучит всех водителей «газелей» и всех заведующих, которые выходят принимать товар, она даже будет помнить точное время, когда это происходит. Она наверняка узнает, каким местный бомж был великим художником и каким оказался ненужным человеком. Она запомнит бабулю на третьем, которая кормит на подоконнике голубей. Запомнит подростка на втором, который тайком курит в форточку. Будет знать всех продавщиц и всех проводниц. А потом встретит эти лица в парке, в автобусе, в кулинарии. Встретит обязательно, потому что их город – спичечный коробок, и, даже если ты живешь не у вокзала, ты все равно слышишь эти поезда.

В двенадцать Анин рабочий день заканчивался. К этому времени во дворе было битком машин, бомж-и-наверное-художник склонял к алкоголизму водителя «газели», который привозил лекарства в аптеку. Каждые полчаса двор засасывал в себя приехавших. Каждые полчаса – выплевывал уезжающих. Аня волочила по пыльному асфальту метлу и думала: можно ли на самом деле вырваться из этого спичечного коробка? И сколько в таком случае понадобится вагонов, чтобы влезть в поезд со всеми своими причудами?

В последнем учебном году Аня заняла парту у окна, несмотря на то что окна школы выходили на кладбище. Суд обязал губернатора установить между церковью и школой забор до начала учебного года, но вот учебный год начался, а забор как-то не состоялся. Аня ничего против кладбища не имела. Приятное место: молчаливое, упорядоченное, вневременное. Школа с ее раздутой суетой нравилась ей гораздо меньше. Впрочем, обещанный забор все равно не дотянул бы до третьего этажа школы, с которого открывался такой чудесно-откровенный вид на расчерченный по линейке могильный муравейник, похожий на опрокинутую многоэтажку, где вместо окон – зевы захоронений. Наблюдать похороны через школьное окно мало чем отличалось от просмотра телевизора без звука. Люди с рыбьими ртами издавали особенную тишину, вызывающую слуховые галлюцинации. Приходилось напрягаться, чтобы вернуть улетевший слух обратно в класс.

– Вы можете не верить в Бога, но как объяснить тот факт, что плащаница с изображением Христа трижды горела и ни разу не пострадала?! Я, как учительница физики, должна разложить вам это явление с точки зрения науки. Но, дорогие мои дети, этому нет объяснения! Ни в вашем учебнике, ни в моем сознании, потому что Бог создал этот мир по Своим законам!

Алла Евгеньевна блестела в учеников полными лихорадочного восторга глазами. С начала сентября она взяла за правило один из уроков физики посвящать очень авторским проповедям. Статус классного руководителя позволял ей эту вольность. Аня вместе с одноклассниками делала вид, что ничего особенного не происходит: никому не нужны были проблемы с аттестацией в выпускном классе. Но между тем что-то особенное все же происходило. Спустя много лет, когда вся эта школьная бесовщина изгладится в Аниной памяти, она случайно узнает, что Аллу Евгеньевну отстранили от преподавания тем же летом и она, как и сама Аня после выпускного, в школу больше не вернулась – шизофрения.

Но в тот последний год Алла Евгеньевна была на подъеме сил. Она излучала, как атомная электростанция, бешеные волны энергии. Прежде чем закатиться за горизонт, Алла Евгеньевна интуитивно старалась прорасти своей болезненной верой в подрастающем поколении. Что поделать, человек так устроен, что не очень-то любит умирать окончательно. Отсюда все эти бесконечные плевки во вселенную в виде детей и произведений искусства.

– Алла Евгеньевна, а как умирал Бог? – высунулся новенький, залетевший вдруг в одиннадцатый класс, Вадим Неустроев. – Вот я слышал, что Его на кресте распяли, но сильно не вдавался, а зря – тема очень интересная.

– Вадик, – обрадовалась учительница, – приходи после уроков, я тебе все-все расскажу.

– Мне все не нужно, мне бы только про смерть. А что вы думаете о стадиях умирания по Кюблер-Росс? – уцепился Неустроев, но его перебил звонок.

На «стадиях умирания» Аня посмотрела на Вадика и, кажется, первый раз увидела его по-настоящему. До этого Неустроев был каким-то обтекаемым предметом, молча сидевшим с ней за одной партой. И знала Аня про него совсем бесполезное. Что приехал Вадим из придаточного Кирово-Чепецка в холеный Киров – город без всяких там лишних уничижительных приставок. Приехал восходить и процветать под опекой тут же прижившегося отца-разведенки. Про мать, оставшуюся в области, Вадим не распространялся совсем, про отца односложно: водитель. Аня к соседу с расспросами не приставала: кому вообще в подростковом возрасте хочется говорить про семью? В семнадцать про родителей железобетонно молчишь сам, и другие молчат тоже.

Вадим молчал больше остальных, но, заговорив, уже не смог остановиться. Его прорвало хронически и навсегда, как прорывает трубу в подвале хрущевки. С тех пор не проходило и дня, чтобы Вадик не ввернул что-нибудь вызывающее про смерть, про ее малоизученность и про ее важность. Неустроева быстро наградили кличкой Смотритель, имея в виду его любовную связь с кладбищем. Первой не выдержала учительница литературы – нежная Валентина Владимировна.

– Лев Толстой и смерть – это же такой материал, с ума сойти! – задвигал Вадик. – Вы знаете, как удивительно раскрыл процесс умирания Толстой в «Смерти Ивана Ильича»? Но ничего этого нет в школьной программе! Нас защищают от смерти всеми способами, но разве это не смешно с учетом того, что все же не умереть у нас не получится?

– Нет, я больше так не могу! Это все ненормально! Ты, Неустроев, ненормальный. Я вызываю твою мать к директору.

– Мать не придет, – спокойно констатировал Вадим. – Она специально в области осталась, чтобы больше не приходить к директору.

Так выяснилась истинная причина Вадичкиной депортации в Киров. Мать устала переводить сына из школы в школу, да и школы в Кирово-Чепецке закончились. В новом классе все повторялось: Вадим приставал к детям с расспросами о смерти бабушек и дедушек, приносил на уроки фотографии с похорон родственников, рисовал в тетрадях гробы. После школы он искал дохлых птенцов и мышей и с почестями провожал их в последний путь. Одни дети Вадика боялись, другие помогали с выкапыванием могилок.

Первая жалоба от родителей обычно прилетала через неделю, через месяц уже весь класс писал петицию. Неустроева называли социально опасным, требовали проверки у психиатра. Слухи по периферийному Кирово-Чепецку расползались, как муравьи по сладкому пятну. О Вадичкиной матери шушукались в автобусе, на нее поглядывали в продуктовом, а потом и на работе стало душно – у одной из коллег дочь оказалась в смежном с Вадиком классе. Мать не выдержала грызущего спину осуждения, отвела сына на прием. В местной больнице развели руками – случай специфический. С себя ответственность сняли, переложили на прославленную психушку в Ганино. Скатались и туда тоже на 54-м редком автобусе. Окна в наледи, ни черта не видно, только слышно, как колеса утрамбовывают снег и как кондукторша секретничает с водителем:

– Туда-сюда возим этих вырожденцев из дурки. Сегодня выпишут, назавтра опять идут сдаваться. Они же эту жизнь не могают, понимаешь? Они одну психушку свою знают. А мы бензин жжем почем зря, катаемся. Светку вон как жалко: таскается со своим сыном-придурком туда-сюда, туда-сюда, никакой личной жизни бабе нет.

Тут мама Вадика и разрыдалась прямо в воротник дубленки то ли оттого, что ее тоже Светой звали, то ли оттого, что личной жизни у нее также не было, а сын-придурок был.

Из ганинской психиатрической снова вышли без диагноза: ни подо что из МКБ Вадим не подходил.

– Вот если бы он суицидником был – тогда всегда пожалуйста, это мы с радостью, – сообщил человек в белом халате. – Он у вас не буйный, не депрессивный. Одним словом, не наш профиль.

Справка об отсутствии диагноза удовлетворила школу, но не удовлетворила Кирово-Чепецк в целом. Мать приспустила гордость, набрала отцу Вадика в его новую жизнь – дзинь-дзинь из раненого прошлого. Заткнула в себе пробками из-под вина обиды за все измены, за все не-дома-ночи. Расплакалась, размягчилась, а не как обычно – сквозь зубы. Бывший муж оценил, согласился – вези сына, разберемся. Так Неустроев оказался с Аней за одной партой, а с ним и смерть во всех ее формах и проявлениях.

Аня присвоила дню, когда Вадик заговорил, кодовое название «Кюблер-Росс». С этого дня совершенно непонятным образом они начали сближаться, причем ни один из них не делал к этому сближению попыток, все происходило как-то само собой, как будто и вовсе без их участия. Сначала оказалось, что Вадик живет всего на два дома дальше Ани и до школы их ведет общая Чапаева. Вадим мог бы делать вид, что не замечает Аню по дороге в школу (Аня так и делала), но новый одноклассник, наоборот, кивал Ане и пристраивался рядом. Шел флегматично, молча и с какой-то рутиной в неспешной походке, словно они ходят вот так вместе уже не первый день, а то и не первый год, словно они обсудили уже все на свете и немного заскучали, словно все им друг про друга понятно до таких мелочей, что дальше некуда. Первое время Аню бросало в пот от ожидания, что Вадик начнет подступать к ней с вопросами, но этого не случилось. И совсем не потому, что Вадим стеснялся или не мог придумать, что спросить. Наоборот, он как будто знал про Аню все, как если бы ему на нее выдали досье. Он просто шел рядом, потому что это было естественно и ни по чему другому. Недели через две Аня так к этому привыкла, что, идя с Вадимом в школу, ощутила легкую, но хорошую скуку, которая появляется у людей к будничным вещам, составляющим основу жизни.

Так же незаметно и без лишних объяснений Неустроев стал занимать Ане место в столовой и брать сразу два обеда вместо одного. «А смысл стоять два раза в очереди?» Аня все ждала, что Вадим начнет что-то требовать взамен: списать домашку, одолжить денег. Почему-то Аня ждала чего-то такого, но и это не сбылось. Неустроев продолжал брать ей обеды, придерживать двери и провожать до дома, но при этом не допытывался, если Аня пропадала куда-то на целую перемену, и не спрашивал, зачем десять раз писать в тетрадке одно и то же слово. Сам Вадим на переменах читал замусоленные библиотечные книжки, и Аню, в свою очередь, не пугали их названия. Сначала «Человек после смерти», потом «О смерти и умирании», потом «Танатология», потом «Хроники Харона».

Через месяц Аня сама случайно зачиталась книгой, оставленной Вадимом на парте, а когда тот вернулся, по инерции спросила: «Они в итоге поняли, что не так с этим Бермудским треугольником?» В тот же день по дороге домой Вадим увлеченно рассказывал, как неподалеку от столицы Багамских островов раз за разом находили судна с поднятыми флагами, но без экипажа. И снова было ощущение, что они уже давно ведут такие разговоры после школы и в этом нет никакой новости. Как будто уже давно они не просто Аня и Вадик, а Аня-Вадик, и если этим можно кого-то удивить, то только саму Аню. От этого осознания Аня почувствовала острое желание рассказать Вадиму про все то, что творилось не в Бермудском треугольнике, а в ней самой. Вот прямо тут. В этой швами-наружу-пятиэтажке. На последнем этаже. В угловой квартире. Но Аня обещала маме держать язык за зубами.

Чапаева скатывалась под горку, и идти по ней было веселее, чем по прямым улицам, где шаги не пружинили об асфальт, а врезались в него подошвами. По обе стороны торчали серые панельки с наростами балконов. Балконы эти выступали многострадальным хором, и почти слышно было, как все они пели вразнобой: с остеклением и без, деревянно-крашеные и железно-ржавые, пустые и заставленные под самый потолок, близнецово-прокуренные до основания. По этим балконам можно было гадать о жильцах и даже много чего и правда угадывать. С некоторых на Аню смотрели редкие люди, по причине старости или алкоголизма запечатанные дома в разгар рабочего дня. Сейчас разглядеть их было сложнее из-за не опавшей еще листвы.

В сентябре листва держалась крепко и глазела с верхотуры на прохожих своей очумелой желтизной. Странно было видеть город одетым в эту пеструю распашонку. Обычно Киров тонул во всех производных серого: серые памятники, серые здания, серый асфальт. Правда, купол цирка был уставшего бордового цвета, и еще школьные колонны красили каждый год то в розовый, то в голубой, но это не меняло общего настроения. Цвет сойдет через неделю, а горожане так и останутся жить в ч/б.

Попрощавшись с Вадиком и Бермудским треугольником, Аня зашла в подъезд, который помнила еще совсем маленькой. Лестница тут была не столько бетонная, сколько социальная. На первом этаже жили маргиналы: от них всегда было накурено и много мусора, а как-то раз разыгралась настоящая перестрелка, после чего от стены отвалился кусок штукатурки, а мама спускалась и заливала кровавые следы перекисью на случай, если кровь заразная. Чем выше, тем спокойнее становились нравы жильцов. Аня жила на пятом, самом благополучном этаже. В квартире двадцать, тоже самой благополучной. Именно там ее встречала с порога мать с одним и тем же:

– Ну как прошло?

– Нормально.

– А я пораньше с работы сегодня: у деда давление скачет, звонил. Ты потише уж, только уснул. Я ему верапамил дала, половинку, чтобы почки не посадить. Обувь оставь в подъезде, я помою сразу, чтобы заразу уличную в дом не тащить. Дед слабый, еще подхватит чего. И руки, руки мой.

Аня мыла руки. Потом снова мыла. И еще. И еще. И еще. Вытирала и мыла по новой. И все считала про себя: один, два, три, четыре.

Единственный класс, в котором на подоконниках не размножался щучий хвост, принадлежал географу – Гущеву Алексею Александровичу. Алексей Александрович вообще был против традиционных элементов школьного декора: пыльных растений в фиолетовых гирляндах с того еще Нового года, штор с распродажи, самого неходового цвета, полумертвых советских плакатов под потолком. Но при этом именно у Гущева в нише за доской прятался электрический чайничек с алюминиевыми кружками и заначкой в виде козинаков. Всю свою разведенную жизнь Алексей Александрович носил в рюкзачке и издалека походил на школьника-переростка. Всей школе было известно, что Гущев кантуется в каморке у спортзала и все пожитки хранит там же. Года два назад старшеклассников припахали вычистить из каморки инвентарь и занести плохонький диванчик в синтетической обивке, которая электризовалась даже на вид. Всем сразу стало понятно: это новое спальное место географа. Аня резонно предполагала, что каждый вечер, напоказ уходя из школы, Алексей Александрович делает большой крюк в обход кладбища и незамеченным возвращается в свое холостяцкое логово с какого-то черного хода.

Географии Гущев никогда и никого не учил. Видимо, не слишком верил, что кто-то из учеников когда-то сможет получить визу в Америку или «дозаработается» до Австралии. Зарплата учителя сильно сужала географию перемещений до местных баз отдыха. Именно на этом туристическом направлении и специализировался Алексей Александрович. Каждый месяц он организовывал походы, а все время до готовил к ним учеников. Чаще всего на уроках обсуждались правила выживания в лесу, и Аня каждый раз думала, что выжить в лесу легче, чем в социуме. По крайней мере, лес принимал тебя безоговорочно: как угодно голого и во что угодно одетого, неверующего и верующего чересчур, смешного и грустного, замкнутого и общительного. Лес принимал тебя, как принимает собеседника случайный попутчик в поезде. Аня наблюдала такое по дороге в Анапу, и по дороге обратно в Киров тоже наблюдала. Когда за окном темнело и в вагоне включался хлипко-желтый свет, люди как по команде начинали заваривать чай. Обязательно какую-нибудь раститулованную «Принцессу Нури», горячую и сладкую до тошноты. И этот кипяток выпаривал из людей совершенно сумасшедшие признания, за которые в любом другом месте их бы застыдили, но только не в поезде. В поезде люди на все отвечали: «Да это еще что» – и вворачивали свою а-по-вам-так-и-не-скажешь-историю. Аня определила для себя этот жанр как «истории из поджелудочной».

– В сентябре знаете как красиво в лесу? Вот мальчики подтвердят, мы с ними в том году ходили до «Огонька» и обратно. А озеро там, ну, Келейное которое. А рядом еще одно – Круглое. И база «Огонек» такая душевная. Мы там и на гитаре с вами, и в бадминтон. Мясо на мангале. Ну что я вам рассказываю!

Пока Алексей Александрович агитировал за поход с субботы на воскресенье, до Ани дошел листок, где напротив своей фамилии необходимо было либо поставить плюс, либо написать причину отказа от похода. Аня, конечно, считала лес понимающим и принимающим, но на деле была слишком одомашненной и вообще брезгливой, чтобы вписываться в такое тесное знакомство с природой, поэтому каждый раз сочиняла новое недомогание. В прошлый раз анемия прокатила уже со скрипом. Гущев начал подозревать ее в симуляции, поэтому в этот раз Аня решила зайти с козырей и сослаться на болезненные месячные. Она знала, что упоминание менструации волшебным образом блокирует в мужчине сопротивление. Благодаря ей можно было не только пропускать физкультуру, но и подтягивать оценки, даже четвертные. Вот только мужчин в школе был дефицит: географ, трудовик и директор. Этот дефицит ощутимо сказывался не только на старшеклассницах, но и на единственной незамужней и, что самое обидное, даже не разведенной завучихе Муратовой Наталье Ильиничне. Среди учеников ее звали просто Ильич за командирские повадки и потерянную женственность. Ее регулярное паломничество в кабинет Гущева уже давно не представляло собой никакой новости и не провоцировало сплетен. Эту тему в свое время так обсосали и зашутили, что сейчас настойчивая любовь Муратовой к географу навевала только скуку.

– Леша, я вот занесла карту, а то одалживала, – оповестила завучиха, заглядывая в класс. – А что это у вас тут готовится?

– Собираю отряд добровольцев на «Огонек», хочешь с нами? – любезно предложил Гущев.

– Если погода будет хорошая, – сказала завучиха, но все поняли, что Ильич появится при любой погоде.

– И что они все вокруг да около, – шепнул Ане Вадик. – Потрахались бы уже, и дело с концом. Она – обычная, он – обычный, какая проблема?

– Не знаю, – призналась Аня. – Может, проблема в любви. А может, он в своей берлоге давно другую трахает. А может, никого не трахает, потому что импотент. Вариантов масса.

– Ну да, – задумчиво протянул Вадик. – Я в любви не разбираюсь, я больше в смерти. Там как-то понятнее и всех касается. А у тебя что, правда месячные?

– Правда, – съязвила Аня. – Только я от них не умираю, просто ехать никуда не хочется.

– Да блин, – расстроился Неустроев. – А мне что тогда придумать? Может, все-таки поедешь? За компанию?

– Если погода будет хорошая, – отозвалась Аня.

Погода была отвратительная, но и Аня, и Ильич тряслись в арендованном на их класс пазике. В пазике тем временем витал странный дух, как будто по утрам этот транспорт использовали в качестве ритуального, а вечерами – для свиданий на трассе. В огромное лобовое бился крест на четках, доказывая первую гипотезу; вторую гипотезу ничего, кроме чутья, не доказывало, но чутье было сильное. В стекла упирался дождь и безысходно стекал в резиновый уплотнитель. Под окном маячила трафаретная надпись «Места для инвалидов и пассажиров с детьми», но буквы кое-где стерлись, оставив лишь зловещее «ест оля инвалидов и пассажиров с детьми». Поначалу водитель включил на весь салон «Фактор-2», но на нежном «Шалава-лава-лава-лава» лавочку прикрыли и дальше уже ехали без музыки. Чтобы как-то занять образовавшуюся эфирную пустоту, Ильич пошла по рядам с расспросами.

На ямах и поворотах завучиху мотало по салону, и вместе с этим мотанием под капроновой кофточкой в облипочку волновалась ее печально не востребованная географом грудь. Когда Ильича пришвартовало к Ане с Вадиком, она сначала поинтересовалась здоровьем мамы Вадика, затем несмешно пошутила про то, что дорога сегодня хорошая, проедем без трактора. Аня уже знала, какой вопрос Ильич приготовила для нее.

– Анюточка, – приватно обратилась к ней завучиха. Аню покоробило от уменьшительно-ласкательного надругательства над ее именем. Но что она могла на это? – Как дедушка, как наш профессор?

Анин дедушка действительно был профессором математики, и, когда на старости лет его отношения с институтом естественным образом окончились, он успел еще на посошок выпустить одиннадцатый класс в Аниной школе и, всеми обожаемый, уйти на пенсию. Как дедушка располагал к себе людей, оставалось загадкой, но делал он это профессионально. Хватало двух минут, чтобы собеседника прилепило к профессору цементом и схватило намертво. Так что потом, где бы Аня ни оказалась: в столовой на углу, в маршрутке до центра или в туалетной очереди, – обязательно находился тот, кто спрашивал: «Как дедушка?» Аня и сама в дедушке души не чаяла, но, в отличие от остальных, видела в нем не только радушие и не-по-годам-живость, но и подступающую немощь, которая с каждым днем предъявляла на дедушку все больше прав. Аня злилась на немощь, плакала, торговалась, но немощи было все равно.

– Все хорошо, – ответила Аня, и тут же внутри у нее пошло-поехало, как будто она была не из плоти и крови, а из шерсти. И вот ее потянули за нитку и давай распускать, с головы до ног.

– В школу не заходит что-то, а раньше каждую неделю, – приклеилась завучиха.

– Давление, возраст. Еще обязательно придет, – пообещала Аня, как учила мама.

– Ему конфет наоставляли, уже складывать некуда. Я скоро сама все съем, а мне нельзя, фигура не простит, – разоткровенничалась Ильич и зашаталась дальше, как бочка нефти по волнам.

Аню тоже зашатало, но не автобусом, а чем-то другим. Ей казалось, что в животе у нее разверзлось летное поле и неизвестно откуда взявшиеся полчища пророчеств-истребителей залетают ей прямо в рот, чтобы разбиться о брюшную посадочную полосу. Обидно было, что летчики даже не старались как-то пилотировать, просто на огромной скорости впечатывались в асфальт и горели. И чем больше их было, тем жарче раздувался пожар. Аня чувствовала, как эти истребители и правда истребляют ее. Она уже попробовала сосчитать до четырех и обратно, но это работало в ситуациях средней паршивости. В нынешнем же положении, когда самолеты спокойно залетали уже и через глаза, и через нос и взрывались ядерными грибами в самом мозгу, считать было мало – нужно было действовать.

Аня никогда не могла поймать тот момент, когда из темноты к ней приходило решение. Для простоты можно было бы соврать: мол, какой-то голос нашептывал ей, что делать. Но голоса не было. Было обыкновенное понимание. Кристально четкое, однозначно правильное. На этот раз Аня знала, что ей нужно удариться о стекло лбом, тогда ад выключится, как выключается микроволновка, – дзынь. Аня ударилась, а потом снова ударилась. Ударилась еще раз. Руки Вадика повели ее за плечи назад, но Аня зло отшвырнула их и опять стукнулась лбом о стекло.

– Слышишь меня? – принес влетевший в ухо истребитель голос Вадика.

– Бедная девочка, как укачало, – в другое ухо пожаловалась завучиха. – Везут как бревна. Леша, скажи ты уже этому шоферу несчастному, пусть остановит. – И, не дав географу проявить себя, Ильич затребовала остановку сама: – Стой, водятел! Вам права авансом, что ли, выдают? Тут приступ у человека, посадят нас всех, а тебя в первую очередь.

Автобус наконец затормозил, Аню вывели подышать. Завучиха махала в лицо какими-то папками и требовала пить воду. Эта деятельность успокаивала в первую очередь саму завучиху, потому что Аня и так успокоилась, но не от воды и не от свежего воздуха. Каким-то чудесным образом Ильич приплела сюда эпилепсию. Аня ничего подобного про себя не подтверждала, но завучиха все равно продолжала рассказывать всем про дальнюю родственницу, и как у той припадки, и пена изо рта, и что по сравнению со всем этим сейчас, можно сказать, пронесло.

– Не смешно вообще, – предъявил Ане Вадик, как только класс снова затолкали в автобус, и демонстративно уставился перед собой.

Аня съежилась и отвернулась к окну, где неприкаянная Россия мчалась мимо голыми елками и березами, вся выставленная напоказ, как душевная проститутка, с которой секс никакущий, но поговорить после – такой кайф: все равно что с мороза окунуться в горячую ванну.

Дождь все не переставал, длиннющие дворники, как тараканьи усы, лихорадили по лобовому, крест на четках качался в такт неровностям дороги и цокал о стекло. Аня почувствовала, как остывает. Натянула шапку, спрятала в карманы руки, но холодило откуда-то изнутри. Как будто в ней самой пораскрывали двери и устроили сквозняк. Вадик, по-прежнему глядя исключительно перед собой, вытащил из рюкзака термос и ткнул им Ане в бок. Аня молча приняла дар, глотнула. Крепкий бергамот с сахаром. То, что нужно.

Вдруг Аня увидела всю эту ситуацию со стороны и поперхнулась. Не чаем, конечно, а ужасом очевидного. Вот она трясется в этом жалком автобусе под гомон одноклассников. Она, которая не любит походы, людей и сырость. Зачем? Затем же, что и Ильич? Неужели они обе оказались в этом не-дай-никому-боже-положении?

Аня быстро вообразила себе будущее. Вот она гордо молчит о своей высокой-как-Останкинская-любви. Вот тайно ревнует Неустроева к-каждому-кусту. Вот пишет по ночам плачевные стихи-о-сердце-которое-кровит. Вот Вадим случайно-неслучайно находит одно из таких стихотворений. Ему, разумеется, ничего-этого-не-надо. На почве безответчины Аня скатывается по всем предметам, проваливает экзамены и идет кассиром в-ближайший-к-дому-продуктовый. Там начинает краситься синими тенями, жиреет от вечного сидения на стуле, окончательно сколиозится. Возможность проносить мимо кассы алкоголь делает из нее местную святую. К ней так и обращаются – Святая Анна. В тридцать она теряет молодость, здоровье и самоуважение. В один прекрасный день Неустроев приезжает в Киров из какой-нибудь столицы. Не-то-что-сейчас – красивый, успешный и в очках. Он – доктор каких-нибудь наук-о-смерти. Его носят на руках, печатают в толстых журналах, приглашают-даже-на-телевидение. Вадим заходит в Анин продуктовый, покупает самое-дорогое-что-нибудь и с вежливой печалью в глазах говорит, что рад был повидаться.

– Приехали! Вещи не забываем! – орнула Ильич на весь салон, вернув Аню из тридцати в законные семнадцать. Аня быстро сунула термос Вадику в рюкзак и пулей вылетела из автобуса.

Началось заселение в «Огонек». Турбаза состояла из болезненного на вид одноэтажного здания, вытянутого, как кишка, и нескольких беседок с мангалами. Казалось, что «Огонек» давно потух, но у администрации никак не доходили руки, чтобы переименовать его в «Огарок». Внешне «Огонек» напоминал обыкновенную поликлинику, но внутри все менялось. Стены были обшиты деревом, и вместо плакатов про туберкулез их украшали масляные картины с очень русскими пейзажами.

Первым делом классу показали комнату отдыха, состоявшую из дивана, телевизора и стола для настольного тенниса. Стол располагался между телевизором и диваном, что само по себе автоматически делило досуг либо на просмотр телевизора, либо на игру в настольный теннис. Но, как сказал Гущев, «мы тут не за этим, а за природой».

Затем всем предложили занять комнаты: по четыре человека в каждой. Аня дождалась, пока девочки укомплектуются на основе симпатий, и заселилась туда, где осталось свободное место. Дальше снова пришлось ждать, пока все переругаются из-за кроватей и наконец разложатся. После этого ребята как-то интуитивно стянулись в комнату отдыха, парни освоили диван и подоконники, девочки выстроились скульптурами эпохи воздержания вдоль стен. Гущев вымучивал у администраторши уголь и мангал, Ильич сторожила Гущева и посылала невербальные сигналы администраторше, чтобы та даже не думала претендовать на единственного мужчину.

Аня осталась в своей опустевшей комнате и приоткрыла окно, чтобы вытравить запах спирта. Спирт – медицинский, мамин – она привезла с собой и по заведенной семейной традиции протерла им дверные ручки, оконные ручки, свою тумбочку и подоконник. Сменила казенное белье на домашнее. Вымыла руки. Потом еще раз. Потом еще.

К семи вечера дождь кончился, и умаявшихся собственным бездельем старшеклассников выпустили из деревянного чрева «Огонька» на волю. Гущев выторговал самую дальнюю беседку, утопленную в сосновый лес. Поход сократился до посиделок у костра, чему Аня была только рада. Все долго суетились, искали, на чем сидеть, из чего пить, куда складывать мусор. Самые путные мальчики под надзором географа готовили мясо, менее путные таскали бревна. Были девочки-хозяйки, которые делали все вокруг удобным, были и другие – красивые, которые ничего не делали, но очень много говорили и шутили, их присутствие тоже было всем понятно. Аня привычно не находила себе места ни среди хозяек, ни среди красавиц. Она вообще приехала сюда с Вадиком, чтобы вместе ото всех шарахаться и бродить под высокими черными соснами. Но теперь Аня сама шарахалась от Неустроева, не в силах развидеть свое нелепое будущее рядом с ним.

Когда пришло время рассаживаться у костра, Аня села подальше и от Вадима, и от Ильича. Огонь походил на язык, который тащили щипцами из огромной земляной пасти. Он метался и искрился, сопротивляясь человеческому произволу. Треск костра подхватывали и проводили, как радиостанции, по своим длинным стволам деревья, и где-то в их кронах звук заканчивался эхом. Вокруг огня образовался световой круг, за пределами которого бесновалась почти шаманская темнота.

Ничего этого не замечая, девочки-красавицы беспечно тыкали в костер палочками с зефиром. Парни гоготали и за спинами передавали друг другу бутылку чем-то разведенной газировки. Алексей Александрович достал гитару.

– Вот только я без голоса сегодня, – поглаживая гитару, как женщину, посетовал географ. – Кто может?

Все замолчали. Тогда Гущев повысил ставки:

– За пятерку в четверти.

– Ну, я могу, – неохотно вызвался Неустроев, у которого хорошо шел только один предмет – смерть.

Аня удивилась, но виду не подала. Остальные удивились громче и решительнее. Чувствовалось, что парни собираются закатать Неустроева обратно в одиночную камеру, из которой тот выполз, как только он откроет рот. Вадим не обращал на это внимания, его мало интересовали проявления живых людей. Он был спокоен и немного безучастен, что делало его практически неуязвимым. Гитару он держал не как женщину, а как инструмент и уверенно начал:

Девочки-красавицы подорвались на мине любимой песни и заглушили собой любые другие звуки. Даже Ильич будто бы против воли начала подпевать и с особым вожделением посмотрела на Гущева. Географ этого внимания не заметил. Он вообще выглядел человеком, очень далеким от плотской любви. При этом любовь как таковая была ему не чужда: надо было видеть, с какой нежностью он штопает хотя бы тот же походный рюкзак. Аня вдруг представила, как бывшая Гущева жена душит его вот этим неизбывным: «Ты на мне женился или на своих походах? Вечерами тебя нет – ты в школе, по праздникам и выходным тебя нет – ты в дендропарке, или на экскурсии, или уже на забеге. И все это за копейки, а чаще – попросту бесплатно. А как мне подруги-дуры завидовали: какой спортивный мужчина достался! Да какой ты мужчина? Ты – географ, и больше никто!» Географ ни словом ей не перечит: слишком понимает ее боль, но ничегошеньки не может изменить в себе, чтобы эту женину боль утешить. Это не дендропарки разлучают его с женой, это жена разлучает его с дендропарками. Но ей же так прямо не скажешь. Обидится – да, поймет – едва ли. Он и сам-то себя не понимает. Ну зачем ему все это сырое, холодное, аскетичное, когда есть домашнее, теплое и удобное? В молодости ему говорили, что он это перерастет, а он не перерос, он – врос. В свои почти сорок неугодным псом перебрался жить в школьную конуру. И стало ему так хорошо, что никакая женщина этого уже не исправит.

Аня отводит взгляд. Аня радуется, что это не она сегодня любит. Что это все не про нее. Что если бы она любила, то смотрела бы так же, как Ильич на Гущева. Но она так не смотрит, а значит, не будет горе-стихов, Святой Анны и глупой встречи спустя десять лет.

Анин одиннадцатый «А» шумно стоял на плацу за школой, с той ее стороны, где не чинили выбитые окна, не штукатурили и не красили. Эта школьная часть – задник – напоминала расчехленную ко сну женщину лет сорока. Женщину, которая смертельно устала от того, что ее мужа все всегда устраивает, а детей, наоборот, не устраивает ничего, от своей работы в бабском коллективе, где, по словам мамы, все наезжают друг на друга менструальными циклами, и от того еще, что до зарплаты всегда приходится дотягивать, дорезинивать, довыкручиваться. И вот эта женщина курит на кухне в форточку. Ночнушка – хэбэшка, купленная в переходе, лицо заляпано тенями деревьев из окна и не-последними-морщинами. Курит и даже не собирается становиться снова красивой, не арендует такие мысли ни посуточно, ни тем более на долгий срок. По ней видно, что ничего не изменится. К лучшему – понятно, что нет. Но и к худшему тоже. И это еще страшнее.

Школа прячет эту женщину с тыльной стороны, подальше от случайных прохожих. Придешь сюда через десять лет, завернешь за угол, и пощечиной прилетит в тебя октябрь, где тебе семнадцать и ты стоишь на плацу, начинается урок физкультуры, нужно бежать норматив, который ты не сдашь.

Зверева Римма Павловна произносилась всеми в школе как Рим-Паловна. Это была высокая, высушенная до сухожилий старушка. Все привыкли, что старушки гнутся к земле, усаживаются в размерах, как после стирки в машинке, но Рим-Паловна была прямая и высокая. Возраст – где-то за семьдесят – не брал ее ни снаружи, ни изнутри. Она щеголяла всегда в одном и том же спортивном костюме алого цвета, как кровь из разбитого носа. Яркая, звонкая, прыткая. Девочка, которая так и не поверила, что люди взрослеют и опустошаются, а потом стареют и умолкают. Звереву было слышно на два школьных пролета вверх, а сейчас, на плацу, ее голос вообще расходился эхом во все существующие измерения.

– Невозможно сделать тело здоровым, если в этом самом теле сидит нездоровый дух. А это что такое? Наши сомнения – раз, обиды – два, плохие мысли – три. Подтянитесь мне на этой перекладине хоть сто раз подряд, это не сделает из вас здорового человека. Метеора – да, человека – нет. Человек начинается с боевого духа, а не с мышц, – лихо выступала Рим-Паловна.

Ане казалось, что Зверева стоит на трибуне. И это не просто физкультура, а посвящение в пионеры. И чем ближе Рим-Паловна подбиралась к самой важной части урока, тем чаще Аня оглядывалась посмотреть, как на все это реагируют случайные прохожие – обычно мамочки с колясками, которые срезали путь через плац. Но никто не останавливался, не засматривался и даже не поворачивал головы в их сторону. Все шли, упакованные в капюшоны, нагруженные делами и, судя по всему, нездоровые.

– А теперь повторяем за мной! – скомандовала Рим-Паловна. – Собираем всю негативную энергию в кулак и выбрасываем.

Выбрасывать нужно было обязательно с сильным грудным «ха!». Класс поднял двадцать кулаков над головой, и в следующую секунду эти руки рухнули, швыряя в асфальт сомнения, обиды и плохие мысли. Радиоактивно мощное в своем многоголосии «ха!» зазвенело в перебитых школьных стеклах.

Аня слышала, как это «ха!» пугает птиц, будит грудничков, дребезжит по столовской посуде на третьем этаже школы, закладывает кому-то уши, перекрывает клаксоны, прерывает новости по радио, осыпает последнюю листву с и так голых деревьев, наматывается на местное колесо обозрения и утопает где-то-в-далеко-за-городом-озере.

После такого Ане всегда было стыдно поднимать глаза, ей думалось, что из ближайших домов повысовывались люди и пялятся на них, как на сумасшедшую секту. Еще Ане было стыдно, что она только делала вид, что хакает, а сама молчала.

В горле стояла какая-то затычка, не желающая ничего выпускать. Аня давно заметила, что самолеты всегда спокойно влетают, но никогда не вылетают обратно. И неизвестно было, сколько в ней осталось живого места и что будет, когда это место кончится.

Возможно, в способности выпускать негативную энергию и заключался секрет молодости и оптимизма Зверевой. Аня никогда до и никогда после не встречала человека такой шокирующе неунывающей породы. Когда у Зверевой умер муж, она пришла в школу все в том же спортивном костюме, но вместо жиденького пучка волос на голове у нее красовалась белоснежная грива до плеч. Парик был не лучшего качества, то есть по нему было видно, что это именно парик, и на иллюзию чего-то настоящего он не претендовал. Рим-Паловна походила в нем на импортного трансвестита, но никто над ней не смеялся. Она объяснила, что хочет быть в этот день особенно хороша, что это было бы приятно ее мужу. Что именно такая стрижка у нее была, когда они познакомились. Она и правда несла себя в тот день так, будто ей не больше двадцати; волосы у нее густые, до плеч, и судьбоносный мужчина каждый вечер перед сном расчесывает их, думая, как на всю жизнь влюблен.

После этого случая Зверева начала надевать парик по всем праздникам подряд. По парику можно было угадывать и Восьмое марта, и День народного единства, и даже выборы депутатов в Госдуму. Но и тогда, когда смеяться стало можно, все равно никто не смеялся. Зверева носила эти суррогатные волосы как нечто само собой разумеющееся. Казалось, что любая колкость отрикошетит от этого «само собой» и вонзится обратно в шутника. Никто не готов был так рисковать.

Сколько бы они ни кричали на плацу «ха!», Ане это не помогало ни в целом по жизни – перестать все пересчитывать, перекладывать и заклинать, ни в частности на уроке – сдать хотя бы с натяжкой очередной норматив. Нормативы эти спускались откуда-то свыше – Зверева часто ударяла: «Не я это придумала». Нормативы чуть прогибались для девочек и вмертвую стояли для мальчиков. Кроме гендера, нормативы ничего больше не учитывали. И если бы мальчиков и девочек штамповали на заводе, как процессоры, одинаково прошивали и выпускали в жизнь, не было бы никаких вопросов. Но Анин 11 «А» напоминал скорее лабораторию, где оставшиеся за бортом финансирования ученые в полуголодном экстазе наскрещивали что попало с кем попало, получив в результате Аниных одноклассников. Только все это кому-то там свыше было неинтересно, поэтому все девочки сегодня бежали два километра за десять минут, а мальчики три – за двенадцать.

Класс переместился с плаца на стадион. Конец октября моросил дождями. Сейчас в небе тоже что-то мельтешило, но недостаточно убедительно, чтобы отменять физкультуру. Зверева напутствовала бежать ближе к кромке, чтобы не сильно увязнуть в грязи, которую к обеду квалифицированно намесили предыдущие классы. Обе руки Рим-Паловны были заняты секундомерами. Аня каждый раз сожалела, что это всего лишь секундомеры, а не детонатор, способный навсегда стереть с лица земли это место легализованных пыток.

По кромке в итоге никто не бежал, все бежали по центру, брызгая жижей друг в друга. Многие перед забегом скидывали куртки, но Ане такое запрещали дома. Считалось, что вспотевший человек тут же неминуемо заболевает, поэтому Аня потела внутри своего болоньевого парника. И все равно потом те, кто бегал без куртки, были живы-здоровы, а Аня недомогала следующие несколько дней.

Первую минуту класс бежал кучей, но на втором круге начиналось социальное расслоение на звезд и аутсайдеров. Когда-то давно Аня еще пыталась из себя что-то выжать, как-то обхитрить свой хилый организм и вырваться вперед. Сейчас, за год до выпускного, Аня в абсолютном смирении плелась в самом конце, и единственное, что могло придать ей ускорения, – это стая бездомных собак, которая частенько появлялась из ниоткуда и, видимо, чувствовала себя обязанной к кому-нибудь привязаться. Аня собак боялась еще с детства, после того как на нее покусилась соседская овчарка. Дело обошлось испугом, но сосед долго после расшаркивался перед Аниной мамой: заносил какие-то помидоры в банке, какие-то консервы, какие-то дошираки.

Чумазые, худые ребрами-наружу псы вынюхивали Анин страх и изо всего скопища теплокровных одиннадцатиклассников бежали именно за ней, то скалясь, то виляя хвостами, как давшие деру из психушки пациенты. Все внутри Ани замирало, как будто ее органы помещались теперь не в болоньевый парник, а в морозильную камеру, и только в ноги непрерывно поступал адреналин, заставляя обгонять собственные возможности.

Зверева дожидалась, когда собаки дотрусят до нее, и с криками: «Опа! Опа! Опа!» – бросала им палку. Собаки-аутисты быстро переключались на корягу, а там еще на что-то и исчезали прочь, как беспокойные души загнанных до смерти на этом стадионе Ань.

Лишенный собачьего визга и беспорядка стадион как будто сдувался, становился еще скучнее себя изначального. Хотя ну куда уж скучнее? Последние полкруга Аня откровенно шла, по щиколотку утопая в коричневой слизи, словно пробираясь сквозь отрыжку огромного грустного существа. Это существо пряталось за близлежащими пятиэтажками, а угадать его можно было по серой тени, которую оно бросало на все вокруг. Тень была именно серая. В отличие от обычной тени, она не делала предметы темнее, она просто стирала любые краски. Даже вкопанные шины и турники казались черно-белыми, хотя были покрашены летом в сине-желтую попугайщину. Последняя трава на футбольном поле тоже была обесцвечена, и только понатыканные по периметру березы были все такими же никакими, как и вчера, и год назад.

Весь класс, кроме троих: Ани, мальчика-астматика и изумительно толстой девочки, уже финишировал. Зверева ревела в свисток и орала, чтобы отставшие поднажали. Как и собакам, Рим-Паловна кричала им: «Опа! Опа! Опа!» При всем желании поджимать Ане было уже нечем. Она ощущала спиной, как за ней противно близко плетется плохо растущий Димка. Особенность Димки заключалась в том, что он был ниже всех парней, но при этом носил самые забористые усы, видимо компенсируя так недовешенную мужественность. Аня слышала, как Димка позади нее пшикает в себя ингалятором и дышит как-то икая. Зверева давно добивалась от Димки справки, но тот свою астму отрицал и справку не нес. Аня видела про Димку наперед, как тот долго будет маяться в одиночестве, отвергаемый женщинами за недорослость, пока не встретит зашуганную девчонку. Та присосется к нему, потому что он будет казаться маленьким и безобидным, совсем не похожим на ее отца-тирана. Но судьба-злодейка сделает оборот вокруг оси. Димка начнет вымещать на жене все свои школьные обиды и самоутверждаться за ее счет. Жена немного удивится, но почувствует себя дома, совсем как при отце, и это страшно домашнее чувство окажется сильнее всего на свете. Так что жить они будут долго и несчастливо.

Дальше Димки плелась Нелюбина, про которую все было тоже понятно заранее. Над Нелюбиной парни посмеивались, что она весит как бетономешалка, передвигается как бетономешалка, переваривает как бетономешалка. В школе она все время ела и еще не научилась сидеть на диетах. На диетах она научится сидеть через пару лет. Тогда же в ее жизнь придет страдание сначала от голода, потом от переедания. Психолог скажет ей, что она такая большая, потому что мама в детстве ее совсем не замечала, и, чтобы стать видимой, Нелюбина растолстела. Это сильно расстроит, но совсем не поможет. Потом Нелюбина начнет худеть ради мужиков, но не научится ради себя. Вес будет возвращаться, а мужики – уходить. Суетливая подруга станет советовать ей чудо-шунтирование, потом чудо-уколы, потом чудо-массажи. Нелюбина всему будет не доверять и все не любить, но в первую очередь – себя. В пятьдесят суетливая подруга организует похороны.

Втроем они пересекли финишную прямую. Дождь моросил по-прежнему. Про себя Аня решила вообще не думать.

Аня одевалась на рынке, а где еще можно было одеваться, она не знала. Рынок находился в самом центре города, как и полагается жизненно важному органу. Желудку, например. Одних он кормил, других – обувал, третьих – согревал. В общем, всем и каждому рынок был зачем-то нужен. Сегодня он нужен был Аниным родителям, чтобы упаковать Аню в пуховик-на-который-можно-положиться. Старую Анину куртку мама считала легкомысленной. Если бы эта куртка была не вещью, а, скажем, родственницей, ее наверняка избегали бы звать на общие застолья, приписывали бы ей беспорядочные половые связи и нет-нет да называли бы за глаза прошмандовкой. Все эти оскорбления куртка заслужила своей короткостью. Эта куртка рано или поздно должна была отморозить Ане яичники и лишить славный род Тарасовых продолжения, чего Анина мама допустить не могла.

Сама Аня в таких подлых вещах куртку не подозревала, но спорить с мамой было бесполезно. На стороне мамы было медицинское образование, на стороне Ани – только терпимость. К тому же Аня сама не знала, во что она хочет одеваться, точнее, подозревала, что в Киров таких вещей не завозят, а за те, что в Киров все же завозили, ругаться с мамой не было никакого резона.

К зиме в Кирове начинали готовиться в октябре. Это в Москве можно было надеяться на европейский климат, в Кирове надеяться нужно было только на себя. Маме даже по этому поводу платили к зарплате «северные». Надбавка эта никак не влияла на благосостояние, а только бессовестно напоминала, насколько далеко кировчане живут от экватора. Субботнее утро щекотало нос и горло минусовой температурой, еще не выветрившейся с ночи. На рынок надлежало идти именно с утра, чтобы застать продавцов в лучшем их виде: уже сытыми завтраком, но еще не проголодавшимися к обеду.

Рынок начинался с крытого павильона, в предбаннике которого толпились люди с коробками котят и щенят. Котят обычно приносили бабули и отдавали за просто так. Старушки молитвенными голосами упрашивали дать безотцовщине кров и даже пихали котят прямо детям в руки, чтобы малышня потом в истерике каталась по полу, склоняя родителей к неизбежному. Щенят пристроить было сложнее. Собаководы крутились как могли, так что большинство собак с рынка удивляли потом своих хозяев размерами: обещанная карманная собачка могла в итоге вырасти с диван. В конце процессии какой-то подросток нехотя отрывал от сердца парочку мадагаскарских тараканов в банке. Видимо, мать собиралась утром смыть их в унитаз, но мальчик упросил ее этого не делать и теперь отдавал экзотику в добрые руки. На банке так и было написано: «В добрые руки».

Кишащий драматическими сценами предбанник выдавливал людей дальше – в крытый продуктовый павильон, такой огромный, что в него поместился бы самолет. Дышалось тут сразу легче, но не сказать что ароматнее. В предбаннике пахло кошачьей мочой, псиной, жидким «Китикетом», нафталиновым пальто из шифоньера и дешевыми сигаретами. На продуктовом рынке пахло вообще всем сразу, но сильнее всего сырым мясом и мандаринами. Анина мама пробегала мимо прилавков, пряча нос в воротник, но даже так она страдала от царящей кругом антисанитарии.

Усугубляя мамино состояние, местная баба-гора в заляпанном кровью переднике протащила навстречу им свиную тушу, ловко уложив ее на грудь, как тяжелого спящего младенца. За мясным прилавком она ухнула тушу на большую разделочную доску и треснула топориком. Захрустела кость. Сложно было поверить, что хрустит именно свиная кость, а не кость продавщицы. Получившиеся мясные выродки баба-гора выложила на витрину. Посмотрела, прищурилась, поменяла местами. Еще посмотрела, еще прищурилась, сдвинула немного вбок, удовлетворилась. Наблюдавшая все это мимоходом Аня подумала, что даже в женщине-мяснике женщины всегда больше, чем мясника, иначе стала бы продавщица прихорашивать своих выродков, укладывая их то так, то этак. Аня также знала, что к Новому году баба-гора, как всегда, украсит свиную голову мишурой, но не шутки ради, а из самых теплых побуждений обуютить как-то пространство.

– Она этими руками во рту ковырялась и ими же мясо трогает, – простонала мама и чуть не заплакала от несовершенства мира, в котором все, кроме нее, существовали так назло беспечно.

И правда, за мясом стояла очередь вполне счастливых людей. По их лицам сразу было видно, что они не воображали продавщицу с руками во рту или с руками, подтирающими зад, а воображали ее как есть – жрицу, дарующую им жирненькое и вкусненькое на ужин.

Надо сказать, Анина мама не доверяла не только мясному отделу. Фрукты и овощи, по ее мнению, обрабатывали сверху какой-то химией, яйца содержали сальмонеллу, орехи неизвестно где валялись. А свезти все это под одну крышу было вообще верхом безрассудства. Теперь химия спокойно могла перейти на яйца, сальмонелла – на орехи, и вот уже человечество стоит на пороге вымирания. И все из-за этого продуктового рынка, черт бы его побрал.

Вещевой рынок переживался Аниной мамой легче, а вот сама Аня сильно мучилась, глядя на продавщиц, которые густо духарились, тогда как на деле их жизнь была навсегда вышедшей из строя. Такая жизнь, которую носишь по гаражным автосервисам, а за нее не берется ни один механик, даже за сушеную рыбку, даже за настоящие деньги, и только предлагает помянуть эту не подлежащую ремонту жизнь припасенной водочкой. И вот тогда эта продавщица говорит: «Коль, ну че ты сразу нет, ну поковыряйся, пошуруди». А ей в ответ: «Нет, Ленк, без вариантов, сорян. Пришла бы ты годом раньше, может, чего и вышло бы. А сейчас – швах, зацепиться не за что. От души, Ленк, проще на рынке новую купить». С тех пор эти Ленки стоят на рынке, выторговывают себе одноклеточную новую жизнь, не замечая даже, как свирепо они вросли в свои прилавки, как давно забыли про автосервис, про Колю, про то, зачем они сюда однажды завернули. Стоят теперь, жуют сигаретки и семечки, сосут из пластмассового стаканчика чифирь, подкрашивают губы-ниточки, хрипло хохочут непроходящим бронхитом. И если баба-гора из мясного – живая, детородная, витальная, то эти, уличные, как будто давно завершились и в будущее не продолжаются.

Аня знала про одноклассницу из параллели, что мать у нее как раз торгует шмотками на рынке. В средней школе эта девочка щеголяла нарядами: блузочками, свитерочками, капроновыми колготочками, носила даже мини, даже лифчик, даже что-то с вырезом. К девятому классу мать, видимо, окончательно разочаровалась, спилась с держателем точки в однородное и бесформенное. Одноклассницу отправили на попечение бабушки, не своей даже, а этого держателя точки. Бабушка подрядилась и быстренько привела одноклассницу к Богу, так что та перестала таскать нарядное, окуклилась в длинную драповую юбку, обмоталась платком и потом всю жизнь отговаривала девушек от аборта в больнице Святителя Алексия в не забытом Богом Переславле.

За это вот болотистое женское разочарование Аня рынка побаивалась. Что, если его можно было подхватить через: «Сидит – ну как на тебя шили! В плечах широко – это под кофту запас. А так – размер в размер. Лучше не найдешь. На тебя другое и не сядет, только время потеряешь. Ты фигуру свою видела? Неформат же. Тут узко, там широко. Фабрики по стандартам работают, а твои плечи – ни своим, ни чужим. Зачем плечи недорастили? Надо бы поширше!»

Аня удивилась, что это ей предъявили за фигуру, в то время как сама продавщица вообще фигуры не имела, а имела только тесто под замес. Одинаковая и в плечах, и в бедрах, она напоминала самую обыкновенную палку колбасы. Но больше всего Ане не понравилось, что продавщица сама была укутана в пуховик, который продавала. С одной стороны, это означало, что пуховик правда теплый, с другой – отбивало всякое желание покупать вещь, которая уже и так хорошо прижилась на чужом человеке. Маме пуховик тоже не понравился, а может, не понравился тон продавщицы, и Тарасовы пошли дальше.

Как заметила Аня, вещи на рынке продавались всегда однотипные, но вот продавали их очень даже по-разному. По сути, ты покупал не одежду, а подход. Были продавщицы-старожилы, они никого не зазывали, а молча сидели в своем железном кубрике, и на это аномальное молчание слетался в итоге народ. Напряжение нарастало, когда покупатель откровенно мял и щупал товар, а продавщица все никак себя не проявляла. Затем, не выдержав, покупатель спрашивал что-то скучное про то, хорошая ли это вещь, но даже тогда продавщица не поднималась со стула и только бросала короткое «очень». Это уже не лезло ни в какие ворота, и, чтобы как-то выкурить и растеребить продавщицу, покупатель просил о примерке, а про себя думал: «Теперь-то ты точно встанешь и обслужишь меня как следует». Продавщица действительно вставала, и в угаре триумфа человек совершал покупку.

Были и другие, наоборот, нахрапистые и громкие. Их было большинство, поэтому любое воспоминание о рынке оказывалось шумным и суетным. Эти нахрапистые обычно бегали на другой конец рынка к некоему Арсену за эксклюзивной моделью, которую только-только привезли и которой еще ни у кого нет, ни в целом городе, ни в стране, ни в мире. Трюк этот работал только при условии, что покупатель не срывался с крючка и не ускользал по рядам дальше, потому что уже через сто метров в очередной железной кибитке продавался точно такой же эксклюзив.

Но самыми успешными были продавщицы с претензией на психологию. Начинали они с дежурных фраз, а заканчивали всегда чем-то до грудного спазма личным. Они незаметно раскручивали попавшего в паучьи сети рыночных отношений человека на какое-нибудь откровение и дальше уже жали на болевую точку изо всех сил, чуть не прыгали на ней.

Именно до такой продавщицы доморозились Тарасовы. По ее внешнему виду нельзя было угадать, какой на самом деле она спрут и как ловко может захомутать тебя своими спрятанными под телогрейку щупальцами. Обычная кировская женщина с челкой, накрученной на ночь на бигуди и теперь наплывающей волной на белый лоб. Она начала издалека про природу и погоду, потом сделала резкий вираж в личное пространство Аниной мамы безобидным: «Доча у вас – красавица, вся в мамулю». И, несмотря на то что Аня была и не красавица, и не в мать, это нелепое замечание породило желание угодить в ответ: сказать продавщице хоть что-нибудь хорошее, пусть и притянутое за уши. Когда оказалось, что даже за уши притянуть нечего, Анина мама от безысходности перешла в известную оборону, где нужно было всячески себя принижать, страдать и охать, чтобы не выглядеть слишком довольным жизнью человеком, а выглядеть, наоборот, немного этой жизнью побитым.

– Такая красавица, – тяжело вздохнула мама, – что бегает по холоду в куртке, а это не куртка, а одно название. Они же в этом возрасте о здоровье не думают. Подумают, когда все отморозят. А мне что потом, без внуков сидеть?

– У меня дочь такая же. – Продавщица вцепилась в мамину руку, будто они были сестрами, разлученными в детстве и с тех пор ищущими друг друга по заметенным временем следам, и вот вдруг судьбоносная встреча посреди тряпок и курева.

Они не просто сестры, они обе – матери, спасибо режиссеру за особенный надрыв.

– Без шапки, без колготок. На все одно – не нравится, немодно, и вот хоть тресни. Нет, понятно же, что у них там свои дела, амурные. Но я как мать, куда вот мне себя девать? Ладно, понравился ей пуховик один, не вылазит теперь из него. Ну хоть что-то, думаю. Проносит, пробегает, знаю теперь, что хоть не голая, что в тепле.

В этом пуховике, так понравившемся едва ли существующей дочери продавщицы, Аня и ушла. А потом подглядывала за Вадимом, как тот всю зиму студился в своей единственной кожаной куртке, спасаясь колючими свитерами – один поверх другого. Замечала, как частил Вадим до дома, как быстро сворачивал разговор, чтобы не стоять на развилке, не синеть от холода. Замечала все, но делала вид, что ничего не замечает. Отец Вадима увлекся наконец какой-то девицей – кондукторшей, что ли, в его автобусе, – и стало ему не до сына, не до его потребностей. Мать из Кирово-Чепецка узнавала про Вадима номинально и пунктирно, раз в неделю.

– Хорошо все у тебя? – спрашивала она.

– Нормально, – отвечал Вадим.

Она в своей долгожданной свободе связалась тоже с каким-то мужчиной. Ее жизнь не вмещала больше сложностей и обязательств, отторгала их, не вынашивала. Так Вадим пробился сорняком между двумя родительскими бетонными плитами. И рос теперь сам. Аня молчала про это, не нарушала правила игры, не тревожила достоинство друга.

Про химию Аня знала, что был такой Менделеев, что ему приснилась таблица и что училка химии, несмотря на все это, глубоко несчастная женщина. У Надежды Егоровны был тихий сиплый голос, какой появляется после удаления щитовидной железы, жалкая манера обнимать себя за плечи и какая-то особая сутулость, которая стремилась втянуть ее внутрь тела, свернуть, как сворачивают на лето ковры в постсоветских квартирах. Про самые обычные вещи она говорила страдальчески, немного через силу, и было что-то пугающее в ее абсолютно ровной ежедневной меланхолии. Окна ее класса всегда были наглухо закупорены, поэтому запахи всяких химикатов и реагентов во время лабораторных спрессовывались и превращались в ядовитую воздушную пробку, которая в конце концов весело выстреливала из открытой на перемену двери. Сама химичка на перемену не выходила, она боялась сквозняков и пряталась в лаборантской, заваленной колбами, микроскопами и растворами. Казалось, много лет назад Надежда Егоровна сама себя запечатала в прозрачный сосуд и теперь хранилась посреди всего остального хлама, а уроки вела ее безжизненная копия.

Аня часто представляла Надежду Егоровну в образе заколдованной невесты. Как та бредет по дремучему еловому лесу в грязном свадебном платье, босиком шлепает по болоту, кожа серая, глаза мутные, как вода с песком, и все аукает в пустоту, зовет своего ненаглядного. Превращается во что-то фольклорное, едва существующее.

Анин дедушка за год работы в школе пригласил как-то Надежду Егоровну в гости и раскрутил на чаепитие. Аня не должна была, но все равно разобрала перешептывание на кухне – хрущевка все-таки.

Девочкой Надя была некрасивой, с тяжелой головой, жидкими волосами и большой, выдающейся вперед челюстью, которая походила на неудачно прикрученный к лицу протез для пережевывания еды. Мама тихо просила Надю поменьше улыбаться, чтобы не светить в окружающих неправильным прикусом. Очень быстро к Наде привязалось определение «морда лопатой» и инфицировало всю ее жизнь.

Ни о каких ухажерах и свиданиях речи не шло, подруг тоже не сложилось. Мама снова просила Надю поменьше разговаривать за столом, прикрывать рукой рот, когда жует, и не носить платья, подчеркивающие сутулость. После института Надя определилась учителем в школу, а могла бы лаборантом, а могла бы в исследовательский отдел, а могла бы… Мама махнула на Надю рукой: кому она такая сдалась, теперь еще и училка. А Надя хотела поближе к детям, она и своих хотела, но как? Сидела с отпрысками коллег, пока те подслащивали вечера в кино, в кафе, в постели. Нянчила малышей двоюродной сестры и соседки по площадке. Детей ее улыбка не пугала. Дети ее любили непредвзято. Даже старшеклассники за ее челюсть не зацепились, оказалось, у них своих дел по горло.

Через пять лет умерла мама. Надя погоревала, а потом взяла и развязалась из того узла, в который ее скрутили мамины ужимки. Начала сверкать зубами, есть за одним столом с другими учителями, греть свою лопату на солнышке и наряжаться в платья. Так она повстречала Николая. Он ехал на изжившей себя «шестерке» и чуть не сбил ее на светофоре – отказали тормоза. Надя не стала в Николае слишком разбираться, чтобы саму себя не спугнуть. Расписались они на третий день, на четвертый – Николай переехал к ней в мамину двушку. До этого жил в гараже и подустал греться от калорифера. Надя и тут не стала вдаваться в подробности. Ей нравилось, что их имена начинаются с одной буквы, что свежеиспеченный муж от нее ничего особенного не требует и если смотрит, то в глаза, а не в рот. Началась у них неприхотливая семейная жизнь. Николай починил свою «шестерку». Он и другие автомобили чинил, и холодильники, и микроволновки, и какую-нибудь раритетную пишущую машинку тоже мог. Надя быстро заговорила о детях, Николай не сопротивлялся. Лето, весна, осень – никак. Надя исходила кровью на белый кафельный унитаз обычно на десятой неделе. Врачи умоляли смириться, перестать себя насиловать. Лето, весна, осень – смирение.

Прожили так восемь лет, пока однажды вечером Николай не привел домой Эту. Сказал, что она от него беременна и будет жить с ними, потому что больше негде, не на мороз же ее, в конце концов. Звучали такие фразы, как «будь человеком», «войди в положение», «ребенку прикажешь страдать за грехи родителей?». Все это было сказано в пределах прихожей под надзором тусклой лампы, которая придавала сцене известную театральщину. Надя смотрела на мужа и на Эту его через толстое стекло аквариума, мерно покачиваясь под водой, как водоросль. Где-то далеко на периферии сознания она понимала, какой это кошмар, какое надругательство над ней, но не могла придумать слов, чтобы выразить свое возмущение. В итоге Надя дошла до мысли, что все восемь лет считала свой брак чудом, а это было никакое не чудо, никто в нее не влюблялся, не видел в ней скрытой красоты, не выбирал ее из сотен других женщин. И это осознание подкосило ее окончательно, она медленно сползла по стене и села в мокрый снег с ботинок мужа. Николай расценил это как-то по-своему и облегченно выпалил: «Я же говорил, она у меня понимающая».

Они стали жить втроем. Николай со своей заняли гостиную, Надя замуровалась в маленькой комнатке. Каждый день она подбирала слова, чтобы дать понять: так продолжаться не может, это все ненормально, это ее квартира, ее муж. Перебирала их в своей голове, но не могла высказать вслух, горло ее пересохло, как обезвоженная река. Слова-лодочки врезались носами в сухую землю и не шли выше по течению. Николай вел себя непринужденно, исправно звал Надю пить с ними чай или смотреть фильмы. Эта его целыми днями сидела дома и в присутствии Нади помалкивала. Надя находила ее трусы на батарее в ванной, ее немытые кружки в раковине, чувствовала новый запах – духи и сигареты. Боявшаяся сквозняков, она себе наперекор открывала окно, морозила комнату, вытравливала чужую вонь из своего дома, но в гостиной даже форточку не раскрывала – боялась застудить Эту его с животом навыкат.

А потом Эта его родила и сбежала прямо из больницы, не дожидаясь выписки. Николай позвонил Наде, Надя примчалась в роддом – назвала мальчика Сашей. Неделю она жила в кромешном аду, потому что у Саши началась аллергия на смеси, он задыхался и синел. Надя сутками морочилась в роддоме с младенцем на руках, искала то одну, то другую роженицу, чтобы те поделились молоком. И было ей так страшно сладко прижимать к груди Сашеньку, чувствовать себя наконец матерью. Весь ужас прошедших месяцев, все пережитое унижение изгладились из ее памяти. Теперь она знала, что это была плата за Сашеньку. За Сашеньку она заплатила бы и больше.

Николай раздобыл импортную смесь, Саша ее принял, и они отправились домой. Снова втроем, но уже по-другому. Шли месяцы, Надя не спускала Сашку с рук, она и не помнила уже, что это не ее сын. Ее, ее до последней капли крови. Она сживалась с Сашей, кормила его вместо груди сразу собой. Дышала в него, смотрела в него, мечтала – в него же. В одиннадцать месяцев Саша назвал Надю мамой. Николай все это время, как прохудившийся кран, невпопад капал в новообразовавшуюся семейную жизнь своими словечками и шуточками. И было от него больше раздражения, чем пользы. Но все же он возил Надю с Сашей на «шестерке» по поликлиникам и что-то делал по дому. Надя перестала воспринимать Николая как мужа, переквалифицировала его в удобное домашнее животное. Мурлыкает и стирает пеленки, а большего с него не спрашивала. И вот этот, в глазах Нади, бесправный кот вдруг заявляет ей, что никакая она Сашке не мама и что надо найти настоящую мать, а иначе это цирк какой-то.

Та Надя, которая беззвучно рыдала в прихожей на половичке, набивая грязным снегом рот, та Надя, которая несколько месяцев не могла выдавить из себя ни слова, впустив этим молчанием в свой дом любовницу мужа, вот эта Надя на словах про мать кинулась на Николая буйнопомешанной, вонзилась ногтями в лицо и кричала до хрипоты: «Не смей, убью!» – так, что в серванте лопнул хрусталь, а дым из местных ТЭЦ пошел рябью. Николай неделю после сидел дома, боялся показать лицо соседям. Больше про Сашкину мать он не заикался. Так они прожили еще семь лет, и Надя в какой-то момент перестала бояться, что Эта его вернется и предъявит права.

А потом был жаркий август, сборы в первый класс, Надя утюжила Сашке рубашки, такие беленькие и хорошенькие. В вазе маялись гладиолусы, ждали завтра. За гомоном телевизора Надя не сразу различила дверной звонок. А когда различила, похолодела.

Николай помог собрать Сашины вещи, Эта его взяла мальчика за руку и увела в неизвестную жизнь. Надя начала было скандалить, угрожать расправой, она за эти годы подружилась каким-то невероятным образом с опекой, а потом вдруг раз – и замолчала, как телефон с перерезанным проводом. Когда-то давно она поняла, что брак ее – фикция, что никогда ее муж ей не принадлежал, а только таковым числился по бумажкам. И вот ее накрыло новое озарение – с материнством вышло то же самое. Ну станет она биться за Сашку, а он в восемнадцать все равно отправится искать Эту свою, настоящую, единожды появившуюся на пороге, и, чего доброго, как отец, приведет ее в Надин дом дружить, примиряться, семейничать. «Еще раз такого я не переживу», – думала Надя и слабо мяла пальцами гладиолусы, пока утюг жег рубашки не ее сына.

На лабораторной Аня ни к чему не прикасалась – не могла. Она в избытке чувствовала, как все эти штативы, спиртовки и колбы облапали до нее тысячи рук. Парты тоже облапали, но парты она никогда и не трогала, специально надевала кофты и водолазки с длинными рукавами. А как не трогать колбу? Если только перемещать силой мысли, но такой силы у Ани не было. Вадим не настаивал, делал опыты за двоих. Сознавал, наверное, за собой повернутость на смерти, поэтому другим их повернутости тоже прощал.

– Цель работы, – скрежетала Надежда Егоровна, – с помощью характерных реакций распознать предложенные неорганические вещества. Это понятно?

Понятно было одно: у одноклассников зудело смешать все предложенное прямо сейчас не по инструкции, а по наитию. И что это за жажда такая в человеке всегда таится: взять все сразу – и в омут с головой? Никто не хотел смешивать только две жидкости из шести. Нужно было все шесть сразу, это чувствовалось по беспокойному копошению за соседними партами. Даже Вадик, далекий от всего мирского и больше скучающий, чем живущий, ерзал на стуле. Видимо, в порывах такой вот неуемной страсти и появлялись на свет оргии, полиамория и свободные отношения.

– Напоминаю, – скрипела химичка, – с кислотами и щелочами осторожно. Смотрите, чтобы на кожу не попало. Сильно не вдыхайте. Глаза не трогайте. Пробирку держите на расстоянии. Спиртовку гасим колпачком и никак иначе. В результате нужно определить, в какой пробирке хлорид аммония, в какой – соляная кислота, а в какой – сульфат натрия.

Аня с ходу представила хлорид аммония инфантильным студентом филфака, сульфат натрия – глубоко женатым и безнадежно старым ректором, а соляную кислоту – молоденькой преподавательницей, вчера только выпустившейся из университета. Оба мужчины (один недозрелый, второй перезрелый) обхаживают девушку, та белеет и краснеет, как в сказке. Строит из себя недотрогу, а может, таковой и является. Ректор требует определенности. Преподавательница требует развода, а без развода – никакого даже секса. Ректору секс и не нужен, ему бы обычного человеческого обожания. Жена уже давно не обожает, только обесценивает. Студент чувствует разлад и налегает на преподавательницу в разных позах прямо на кафедре. Ректор в бешенстве. Убивает сначала студента, потом преподавательницу. Затем накладывает руки на себя. Все это показывают по местному телевидению с пометкой «Чрезвычайное происшествие».

– Ты че, где витаешь? – зовет Вадик.

– Да так, тебе понравится, потом расскажу, – отзывается Аня.

Химия последняя, ребята не торопятся. Лабораторную сдали, теперь можно и в свое удовольствие возиться с реактивами, смешивать как угодно. Реализовывать творческий потенциал, который к тридцати годам у большинства окончательно отъедет. Начнется жизнь по накатанной. Без фокусов, без одержимости. Ровно такая жизнь, где ты сам – вот эта жидкость в пробирке и ни с кем тебе не хочется вступать в реакцию. Лишь бы дали спокойно досидеть вечер, а там и спать, а там и на работу. Не зудит, не чешется.

– Ты без меня не уходи, Аня. Я с тобой пойду, дедушку повидать, а то уже третий месяц как, – Надежда Егоровна не договаривает, но Аня понимает.

Дедушка всегда общительный, а тут три месяца ни ответа ни привета. Его и на Первое сентября ждали, и на День учителя, это если официально, а неофициально каждый день то один, то другой спросит. А химичка тем более, была же у них тогда с дедом откровенная нота на кухне. Может, она особо как-то прикипела. Может, новости появились. Да мало ли что. Как только ее домой вести? Аня кивает, а внутри все портится, как портятся овощи в яме. У Ани яма глубокая, от груди до живота. Снова в эту яму летят самолеты, задевают крыльями брюшную, падают. Железное кладбище растет, подпирает изнутри горло. Хочется проблеваться, но если считать про себя до четырех, то ничего.

В октябре по ночам выпадает снег, скапливается на карнизах, в оврагах, а на дорогах – тает. Получается хмуро и уныло, но так вся страна живет, разве что на юге повеселее, но ненамного, не так, чтобы ради этого переезжать. Аня идет с Надеждой Егоровной привычным своим маршрутом, незаметно трогает рукой кусты вдоль дороги, вдруг поможет? Разумеется, не просто так трогает, а считает про себя, иначе смысл? Если трогать каждый второй куст, еще может выгореть, если все подряд – верная смерть. Тут грань очень тонкая, но Аня умеет ходить по этой ниточке, балансировать.

Идут молча. Аня боялась, что химичка заведет бестолковую беседу про школу, не дай бог начнет про Вадика спрашивать: мол, дружите или не только. Но химичка не про то совсем. Вот учительница русского могла бы, зефирная такая женщина, вся в любовных романах. Химичка предметная, как стеклышко. Не сказать что бесчувственная, просто приземленная. Хорошо, что и про деда не выманивает. Еще та была бы пытка. Идти молча – самое оно. Идти – да, а прийти… Придут же они в итоге. Что тогда? Мама разозлится, скажет: не могла отвязаться? Не могла. По дороге много мыслей появляется: сказать, к примеру, что не домой я, придумать подругу или парикмахерскую. Но тогда в классе только кивнуть получилось. Один, два, три, четыре.

Мама открывает, у мамы сокращенный день, пятница. Надежда Егоровна здоровается, но в квартиру не лезет, стоит воспитанно в дверях. Объясняет, что повидать дедушку, что все в школе волнуются, что раньше часто забегал, а теперь не видно.

– Понимаю, понимаю, – соглашается мама. – Но сейчас так страшно, эпидемия эта, все гриппуют, а в школе особенно. И все на общественном транспорте ведь катаются, в рассаднике инфекции, нет бы пешочком прогуляться. А деду нашему тяжело болеть, лучше не рисковать. Вы приходите, когда поутихнет. А я ему передам, что ждут. Да он и сам знает. Но поберечься надо. Такое время.

Надежда Егоровна отступает. Что тут возразишь? И как она сама-то, дура, не догадалась, что не надо тащиться к пожилому человеку, когда уже два класса на карантин отправили. Неловко получилось. Все о себе да о себе думала. Очень уж хотелось рассказать, что Сашка вернулся. Без Этой своей, один. Взрослый уже, студент. Обещал еще зайти. Каждый день его с тех пор в окно выглядывает. Раньше, как домой придет, сразу шторы закрывала, а теперь открытыми держит. Теперь вообще все по-другому стало, не только шторы.

На остановке толпились, троллейбус опаздывал. В Кирове с троллейбусами была беда, водители то и дело вылезали из кабины на мороз и поправляли рога, которые теряли контакт с обледенелыми проводами. В городе к этому так привыкли, что пассажиры не скандалили, когда троллейбус глох, а водители не матерились, а ведь могли бы. В городе вообще ко многим вещам привыкли, так замужняя женщина втягивается таскать пакеты с продуктами после работы, потому что ей в магазин зайти по пути, а муж на машине, ему какие-то ПДД не позволяют завернуть к магазину сразу и надо ехать до следующего перекрестка, а это уже утомляет и мучает.

По тому же принципу кировчане стерпелись и с губернатором. Был бы он обычным человеком – балаболил бы на камеру, воровал бы по-тихому, и разговоров бы не было. Так ведь нет, приспичило ему прославиться до Москвы убийством гусей. Под гусями понимались именно гуси как птицы, а не как какое-то кодовое слово. Губернатор сам ездил по деревням, скупал гусей сотнями, а потом уютно так у себя на даче отстреливал их из охотничьего ружья. Но и это еще было ничего. В конце концов, имеет человек право на страсть или тварь он дрожащая?

Славу же кировскому губернатору принесла не сама охота, а то, что происходило после. Очевидно, человек он был поэтический, а государственная служба сильно ущемляла в нем лирическую составляющую, вот он и выкладывал из тушек гусей на снегу разные картины. Незамысловатые, конечно, но в целом патриотичные. К примеру, мог выложить: «ЛЮБЛЮ РОССИЮ». Встал вопрос: если любовь к Родине высказана мертвыми птицами, на что смотреть сперва – на любовь или на птиц? В Госдуме покумекали и решили, что преданность Отечеству в приоритете. Губернатора поблагодарили за пропаганду патриотизма и подарили карабин. Горожане тоже подпольно покумекали на разных форумах, повозмущались, поржали и рассосались по реальным своим безгусиным делам. И все как-то улеглось, укачалось, народ принял губернатора, как принимают в семье дефективных дальних родственников. Между собой стали называть его «гусиный царь», но не с издевкой, а с глубоким сочувствием, на которое способны только несчастные русские по отношению к русским с приветом. Ведь если ты просто несчастный русский, ты спокойно сознаешь свое несчастье, а если ты с приветом – ты всему радуешься, не понимая даже, что несчастен вдвойне: обычным человеческим несчастьем и несчастьем своего привета. И вот эта городская страдальческая почти что любовь к блаженному губернатору загноилась сегодня утром от новости, что тот застрелен дома из своего же охотничьего ружья каким-то ярым зоозащитником, который не только не скрылся с места преступления, но и сам вызвал милицию, и требовал себя в телевизоре, и еще что-то требовал, но уже для животных. И непонятно было, кого жалеть: то ли жертву, то ли палача, то ли птиц.

Обсуждая это, люди переместились в подошедший наконец троллейбус. Из-за того, что остановка находилась у железнодорожного вокзала, среди пассажиров были и приезжие с чемоданами, и тетки-торговки с клетчатыми сумками, из которых торчали задушенные молнией головы плюшевых медведей. Аня прелести мягких игрушек никогда не понимала: мало того что толку от них никакого, так они еще выгорали на солнце и собирали на себе пыль. Потом эти синтепоновые сухоцветы бабки выносили на дворовые клумбы в качестве украшения. Пережившие зиму и оттаявшие к весне, эти львята и котята напоминали гоголевскую нечистую силу. Особенно страшно было наткнуться на них в темноте и принять вначале за что-то одушевленное. Аня подумала, что гусиный зоозащитник мог бы ради приличия высказаться и по поводу этой варварской традиции устраивать плюшевый наркопритон под носом у добропорядочных жильцов.

Аня села к окну и приложилась к нему горячей, только из рукавицы, рукой, чтобы растопить иней. Это было заведенной еще с детства привычкой вытапливать себе глазок в стекле и высматривать в него город. Ничего нового стекло уже давно не показывало: маршрут был известен до зеленой тоски. Аня знала, когда троллейбус пугающе накренит на повороте, когда ухнет яма, когда появится дом с орлами, когда филармония, когда мамина парикмахерская. Знала Аня и время в пути – всегда тридцать пять минут, настолько всегда, что это даже пугало. Ведь были же светофоры, ведь приходилось же стоять на пешеходных переходах и людей на них было всегда по-разному, но доезжала Аня каждый раз одинаково.

Ездила она в чужую сорок восьмую школу на вечерний факультатив по подготовке к ЕГЭ. В собственной школе к ЕГЭ тоже готовили, но только на обязательную часть, а в этой – у черта на рогах – натаскивали на бюджет. Не бесплатно, конечно, но лучше было сейчас раскошелиться на дополнительные занятия, чем потом брать кредит на учебу. Вадик ездил вместе с Аней, но не ради ЕГЭ, а ради спортзала. Неустроев недавно решил, что высшее ему не уперлось, что это потеря драгоценного времени, которое он может и должен посвятить изучению смерти, чтобы на закате лет (если повезет, может, и раньше) стать экспертом по феномену смерти в стране и (что уж там) в мире. Аня думала, что Вадим переметнулся еще и потому, что отец зажимал деньги и, даже если он поступит куда-то, ему, студенту, все равно пришлось бы сразу искать работу. Про работу Неустроев заговорил еще в начале года. Он постоянно таскал с собой газету «Из рук в руки» и вычитывал там объявления, напряженно соображая, куда бы себя пристроить после школы, так, чтобы не просто, а с пользой для дела жизни. И вот однажды ему попалось то, что нужно, – санитар в Кировскую областную клиническую психиатрическую больницу имени Бехтерева. Подарок судьбы, не иначе. На смене общаешься с суицидниками, в перерывах – конспектируешь наблюдения. Сказка!

«Суицидники, – радовался Вадик, – это же идеальные испытуемые: те, кто максимально близко подошел к смерти, но остался при этом достаточно жив, чтобы об этом опыте рассказать». Вадим каждый день придумывал все новые вопросы вот-вот-своим пациентам. Почему выбрали отравиться? А вы знали, что ваш мочевой пузырь опорожнится после смерти? Вас это не смущало? Что видели последним? Почему не оставили записку? Почему оставили? Вы вините родителей? А себя? Хотите повторить? Чего ждете от смерти? Как представляете загробный мир? Верите в рай и ад?

Вся эта идея с санитаром в психушке снесла Вадиму крышу. Он уже не видел никакого иного развития событий, ему надо было непременно туда – в психиатрическую больницу – выпаривать из чахлых людей воспоминания, втискиваться в их усталый мозг своими бесцеремонными расспросами, зудеть и жужжать, жужжать и зудеть. Аня чувствовала, как Вадик искрится рядом с ней, прямо в троллейбусе. Как будто это не двигатель постоянного тока обеспечивал им движение вперед, а Вадим. Толкал битком набитый троллейбус сладкой силой предвкушения.

В спортзал Неустроев повадился все по тому же поводу. Быть санитаром означало быть настолько сильным и ловким, чтобы скрутить буйного, снять с веревки депрессивного и отнести в процедурный немощного. Вот Вадим и зачастил в сорок восьмую вместе с Аней, тут тренировались по вечерам какие-то спортсмены, и можно было подмазываться к ним, натырить упражнений, а потом повторять дома.

Аню это помешательство друга задевало, но не потому, что она не могла разделить его восторга насчет психушки. Вовсе нет, ей даже казалось, что это может быть интересным, уж точно интереснее, чем работать в душном офисе. Сидеть в этой коричневой коробке и потягивать бергамот из лишней дома, а тут пригодившейся кружки, которая уже ничем не отмывается и только наращивает внутри вековые кольца темного налета. Аню задевало как раз то, что сама про себя она никуда не стремилась и не рвалась. Не зажигалась, как Вадик. Не пламенела. Целых шесть лет она отходила в художественную школу, прилежно, но по касательной. Живопись ее не очаровала, а просто позабавила. Аня видела мальчика с большой головой, который приносил с собой холсты и масляные краски, хотя все рисовали обычной гуашью на бумаге. Вот его да, его все это искусство вставляло. И глаза у него всегда были с безуминкой. Он точно про себя мечтал, кем-то себя во всем этом авангарде видел. Аня видела только мольберт.

В школе тоже был мальчик – уже другой, с нормальной головой. Так вот он ездил на все подряд олимпиады, непременно успешно. Его похожим образом штырило, только не от красок, а от задачек. И глаза у него тоже были с какой-то шаровой молнией внутри. Наверняка он грезил нагнуть одну из загадок тысячелетия, не ради денег, конечно, а ради удовольствия, как сделал Григорий Перельман с гипотезой Пуанкаре. Возможно, у мальчика в комнате висел плакат этого Григория, возможно, он с ним даже разговаривал. Но это уже не суть. Суть в том, что человек ощущал свое призвание. И Вадим ощущал, а Аня – нет.

Аня чувствовала только, что нужно удержать мир в равновесии, не позволять предсказаниям-истребителям разбиваться внутри. Она держала мир лет с пяти, он тогда еще помещался в ее маленькую головку, и было проще. Хватало несколько раз включить-выключить свет, чтобы мир перестало шатать, чтобы перестало шатать кровать и сны. А потом мир начал расти быстрее, чем росла Аня. Его уже невозможно было увидеть целиком, только фрагментами, куда посмотришь – то и высветится, а сколько еще оставалось в тени, в этой кромешной недостижимости. И это кромешное за спиной тревожило, расшатывало, как непослушные дети расшатывают стул и материнские нервы. Только Аня успевала посадить один внезапно подорванный самолет, как из воздуха появлялся новый – хвост в огне, крылья трещат, пилот бьется внутри кабины, кричит о помощи. Лет в десять-двенадцать Аня еще вытаскивала пилотов, раскрывала им парашюты, спасала. Сейчас это было уже невозможно. Истребителей было столько, что они покрывали небо черным, а когда падали, покрывали черным и землю. Аня останавливалась и делала два шага назад, как бы отматывая ленту. Самолеты поднимались снизу вверх, как будто фильм включили задом наперед. Пробегала вперед, сколько успевала, пока картинка в голове висла, и снова шагала назад, чтобы замедлить падение. Такое с Аней случалось теперь все чаще, поэтому иногда до кухни она могла идти очень долго, а когда наконец брала со стола яблоко, что-то внутри запрещало ей его съесть. Иначе умрут близкие. Иначе заболеет дедушка. Иначе Вадик попадет под машину. Яблоко всего этого, разумеется, не стоило, и Аня откладывала его в сторону. Его и свои мечты о будущем тоже.

Одно дело – согласиться на поход (там хотя бы природа, воспеваемый взрослыми кислород и все в старых шмотках, которые не жалко), и совсем другое – прийти на школьную дискотеку. На танцульках, как выражалась мама, почувствовать себя ниже плинтуса ничего не стоит.

Аня и в обычные-то дни иногда закатывалась за плинтус, как ртутный шарик из разбитого градусника. Лежала там в пыли, щурилась в просвет на куда-лучше-нее-людей, но не так, чтобы постоянно.

В основном Аня держалась особняком и в дела одноклассниц не лезла, а дела там были понятно какие: кто с кем обжимается. Аня бы и сама рада была обжиматься, но только не с этими из класса и не с теми из соседней школы, а с кем-то вообще другим, лучше из другого города или сразу из другого культурного слоя. С индусом каким-нибудь, например. Не чтобы удивить одноклассниц азиатским принцем, не за этим. Просто хотелось воздуха, по которому можно лететь. Из Кирова в Москву, из Москвы в Абу-Даби, из Абу-Даби в Дели. А в Кирове что? Дошел до соседней школы – максимум пятнадцать минут – и стоишь там как будто с другим, более респектабельным парнем в курилке, слюнявишься. Но какой он другой, если между вами и было-то всего пятнадцать минут?

Нет, это тесно, как в хрущевке. В хрущевке поэтому счастливых семей по пальцам одной руки пересчитать можно: любви воздух нужен, иначе она из чувства превращается в симптом. Начинает болеть голова. Невролог говорит: мол, спазм сосудов, а на самом деле это спазм пространства. Потолок давит, стены давят, вещи размножаются одна об другую и окончательно выдавливают. Как тут любить, когда дышать нечем? Но это хорошо, если дело в квартире. Ане вот тесно даже в городе. Улицы, как тромбозные вены, заводят всегда в тупик. Нет масштаба, нет этой высмотренной в фильмах легкости, когда течешь себе по городским артериям, а они тебя уносят так далеко от дома, что обратно уже только на такси. В Кирове везде можно пешком. А если нельзя в городе так потеряться, чтобы не знать, в какой стороне дом, то как любить? Любовь под окнами не валяется, она и в курилке соседней школы не валяется, но одноклассницы делают вид, что нашли ее там. Аня считает, это чистой воды развод. Просто в семнадцать лет нужно с кем-то гулять, иначе ты – второй сорт.

Быть вторым сортом по жизни совсем не то же самое, что на новогодней дискотеке. «Дискотека», конечно, дурацкое слово, но как еще назвать мероприятие, которое проходит в школьной столовой? Столовую часто используют не по назначению – для разных собраний и концертов. Может быть, это даже незаконно, но никто не донесет.

Учителям нравится хоть немного отвлекаться от тетрадей и журналов. На дискотеке для старшиков им точно быть не обязательно, но они есть. Изображают из себя взрослых, командуют, куда сдвинуть столы, где подключить диско-шар. Но сами здесь не за этим. Они хотят поймать на себе взгляд одиннадцатиклассника, приписать ему несуществующую одержимость, смутиться, впасть в краску. Подумать для приличия: «Так нельзя! Какой позор!», а потом унести этот взгляд с собой и доставать по праздникам, как фамильный сервиз, утешать свое одиночество. И все бояться разбить. Мальчик этот уже натворил дел, уже отсидел, уже вышел, уже мужик. Но где-то на Некрасова, в угловой однушке на пятом этаже, ему все еще семнадцать. Он навсегда без наколок, навсегда вытянутый и худой в этом шерстяном свитере, от которого чешется горло.

Ане не жалко, пусть уносят, увековечивают свирепую молодость. Это другие девочки ревнуют к училкам, те, которые как будто нашли любовь. Аня пока ничего не нашла. Скорее даже потеряла. К примеру, Вадима, который зачем-то танцует с душной Юсуповой Наташкой, которая взяла летом пробу воды в реке Вятке, а там содержание термотолерантных колиформных бактерий оказалось выше нормы. Она опубликовала у себя на страничке целый пост об этом (ну ботанша без обратного билета), и его так залайкали, что Наташку показали по телевизору в местных новостях. Только непонятно, в чем была новость, ведь вода в Вятке одинаково грязная каждый год, и видно это невооруженным глазом безо всяких экспериментов. И все равно в Вятке купались летом целым городом, потому что народ дикий и никакого самоуважения. Это так мама сказала. Но про море она сказала то же самое. Короче, везде плохо. Особенно на школьной дискотеке.

Аня знает, что не красавица. Это ничего, если просто живешь и не отсвечиваешь. Но очень даже чего, если подпираешь стену в темной столовой, и по тебе гуляют цветные пятна стробоскопа, и ты то красная, то зеленая, то синяя, но все равно не ахти. Стоишь себе в этом огромном черном брюхе столовки, проглоченная одиночеством. В колонках надрывается «Дискотека Авария», сообщает, что «опять нас обманут, ничего не дадут». А ведь веселая должна быть песня. Но остальным и правда под нее весело, видимо, иначе расставляют акценты. Одноклассницы в юбках мини и топиках, от их голых животов такой свет исходит, как от маяка. Если смотреть прямо, ослепнешь и точно приплывешь не туда. Почему-то сегодня такое можно, а завтра уже будет вульгарно. Училки тоже принарядились, без обнаженных фракций, конечно, но с блестками. Одна Аня в своем повседневном: джинсы, футболка, толстовка. Толстовка совсем уж лишняя, но без нее все равно что без кожи. А раздеваться до сухожилий не хочется. Слетятся коршуны, заклюют.

Хорошо, когда в такие моменты про тебя забывают, хуже, когда интересуются: «Чего не танцуешь?» или «Что грустим?». И ведь не скажешь на такое правду: мол, грущу, что некрасивая, что даже Юсупова лучше и хотя бы в платье, не прямо вау каком, но и не в толстовке-саркофаге. Отдельно грущу, что меня вообще это трогает. Все это противоречивое, девчачье: чтобы грудь была, иначе доска, но чтобы не больше третьего размера, иначе буфера. Еще губы нужны чувственные, глаза выразительные, волосы пергидролевые. А то, что я выучила наизусть словарь Ожегова, никому не нужно. Даже мне самой. Но я выучила, чтобы быть умной и начитанной. Чтобы быть хоть какой-то еще, кроме как некрасивой. Такое не скажешь. Такое только про себя сглотнешь. Уронишь на дно живота, не живота-маяка, как у девочек, а живота-булыжника. Поэтому лучше, чтобы ничего не спрашивали.

В колонках играет «Премьер-министр»:

Девочка ниоткуда. Так и есть. Немного драматично, возможно даже перебор, но, когда все вокруг танцуют, а ты – нет, ощущаешь себя именно девочкой из ниоткуда. Пришельцем, который так хорошо ассимилировался на чужой планете, что уже чувствует себя настоящим человеком и всерьез горюет, что у него из живота не светит маяк.

В колонках играет Земфира:

Девочка-воздух, девочка-звезда тоже подходит. Если ты пришелец, то наверняка раньше жил среди космических тел, а теперь стал жить среди женских тел, и это не так легко принять, как может показаться на первый взгляд. Очень может быть, что ты не умеешь танцевать, потому что звезды не танцуют, они только падают и исполняют желания. Одним словом, все сходится: ты не танцуешь, потому что звезда. Потому что в тебе водорода и гелия больше, чем чувства ритма. «Если спросят, почему не танцую, так и скажу», – решила про себя Аня, и как-то попустило.

В колонках играет Дельфин:

– Тебя пригласить? – спросил Леня.

– Лучше не надо, – отказалась Аня.

– Это из-за Вадика не надо?

– Еще чего, мы с ним не встречаемся. Это вон другие помешались. Изображают не пойми что. А я сама по себе, и ничего в этом такого.

– Тогда просто постоим?

– Постоим.

– Хорошая песня так-то, несмотря на то что школа отстой. Но мы так-то здесь не навсегда. Так-то недолго осталось.

– Так-то еще неизвестно, может, дальше только хуже.

– Не, у меня так-то брат в Политехе учится, говорит, там всем насрать на тебя. Живи как хочешь.

– До тебя, Лень, все равно докопаются. Ты извини, но, если и дальше будешь про кошек рассказывать, задолбают. Мне-то все равно, это парни тебя педиком называют. Точнее, Ленечкой, но это все равно что педиком, понимаешь?

– Понимаю, я в Москву так-то собираюсь. Там это не как у нас, там все можно.

– Ага, все можно, главное – предохраняться. А тебе девочки совсем никак?

– Как мертвому приправа, – признался Ленька.

– Приправа, блин, – скорчилась Аня. – Припарка, Лень, припарка.

– Может, тогда все-таки потанцуем?

– Дурак ты, Леня, но давай.

Леня был странный, но открытый парень. Маленький, худой и сентиментальный. Вечно возился с бездомными кошками, подкармливал их у мусорных баков, зачем-то каждую фотографировал. У него весь телефон был в этих пиксельно-размазанных кошках. И дома у него были коты, три штуки, холеные и безобразно сытые. Парни его по этому поводу задирали, обзывали педрилой, Леня отвечал, что они тупые и примитивные. Дальше дело не шло, и слава богу.

Аня, только когда выпустилась, подумала, что могло быть гораздо хуже. В интернатах таких мальчиков насиловали и снимали на камеру, а потом всю жизнь шантажировали этими записями. Где-то Аня такое прочитала и вспомнила про Леню. Нашла его во «ВКонтакте», написала: «Жив-здоров?» А он ей набрал сразу же из своей обожаемой Москвы, как будто вчера только ушли они со школьной дискотеки, а не десять лет назад. Сказал, что работает поваром, не шибко удачно, но терпимо, снимает комнату (в Москве такие цены, что только комнату), в Турцию летал all inclusive, ну как летал, возил его один, но ничего серьезного, в Москве вообще ничего серьезного почти ни у кого нет, а вот ВИЧ есть, уже третий год как. Потом еще через год звонил, говорил, что не может так больше, слышно было, как фоном пролетали фуры по автомагистрали. То ли прыгать с моста собрался, то ли под колеса. Говорил, что любви нет, а только секс, что Москва – шлюха, что мужики – шлюхи и ничего святого. Еще через несколько дней написал, что, мол, погорячился, что хахаль к нему вернулся и они снова в Турцию собираются. Больше не звонил.

В столовой сильно надышали и напотели, а возвращавшиеся из курилки приносили с собой еще и запах запрещенных сигарет. Праздник входил в ту финишную фазу, когда вокруг кумар и хочется молчать о чем-то великом. Парочки, которые планировали засосаться в туалете, уже это сделали и потеряли друг к другу интерес, девочки вернулись к девочкам, мальчики – к мальчикам. Ильич включила свет и предложила по домам. Диско-шар все еще глупо прыгал по стенам пятнами, но магия пропала. Магия животов пропала тоже, теперь это были просто голые животы, в которых анатомии больше, чем романтики. Неосознанно тянуло на улицу прочистить голову свежим воздухом. В распахнутых куртках одиннадцатиклассники высыпали на крыльцо, потягивая остатки газировки из поллитрашек. Школа мигала в ночи гирляндами, повешенными очень рандомно: пара окон на третьем этаже, шесть окон на втором, а на первом ничего, зато вместо иллюминации самодельные снежинки. На козырьке висела надпись: «С Новым годом!» Висела она криво, но трудовик поправлять не стал, сказал, что вообще ее скоро снимать.

Ане нравилось, что почти двенадцать, что совсем не холодно и что в ушах ухает музыка, которой на самом деле уже нет. Нравилось, что город спит и она сейчас внутри этого сна скользит по улице Горького домой, и все вокруг нее сплошная бутафория, которая просто снится городу. Здания из картона, деревья из папье-маше, фонари из пластилина. Такой рисованный мультик, и она сама мультяшная, и Вадик, который ее догнал, – тоже.

– Ты куда гонишь в одного? – отпыхиваясь, предъявил Вадим.

– Думала, ты Наташку пошел провожать.

– С чего бы?

– С того бы, что танцевал с ней.

– Я с ней танцевал, потому что у нее предки в Ганино работают, может, хоть на практику в психушку пристроят. С улицы к ним не особо кто нужен. А я вот именно что с улицы.

– И не жалко тебе Наташку так разводить?

– Если меня кто-нибудь пожалеет, я, так и быть, пожалею Наташку. Что ей, убудет? Вам же нравится внимание, это вас облагораживает.

– Меня вот облагораживает словарь Ожегова, но Наташке, может, и хорошо такое, а то она какая-то вечно недовольная.

– Женщинам это присуще, – прогнусавил Вадим.

– Ладно, Вадик, пришли, что ли. С Новым годом тебя, не болей, а то говоришь в нос.

Городу снился снег и как в конце улицы светится киоск 24/7. Гремя железной чешуей, по Чапаева протащился оранжевый мусоровоз. Тяжело затормозил у киоска. Из кабины вылез мужик в спецовке и взял из круглосуточного окошка сигареты, водку и килограмм мандаринов. Россия собиралась отмечать Новый год.

Аня открыла глаза в потолок. Было светло, но светло как утром или как днем – догадаться было сложно. Вообще думать было сложно. Или не сложно, а просто лень. Ане казалось, что она лежит посреди пустыни и мается солнцем. Или не посреди пустыни, а на галечном пляже в Анапе. Пахнет кукурузой в початках. Или не кукурузой, а супом с тефтельками. Море шумит тарелками, цокает ложками. Фаянсовое море. Все в тарелках. Дзынь-цок, дзынь-цок. Море супа. Море тефтелек. Дзынь-цок, дзынь-цок. Аня еще раз посмотрела на море, наваристое, пахучее, с лавровым листиком на гребне волны, и ее замутило. Замутило и вырвало в какую-то посудину.

– Ваша школьница очухалась, – прокричал женский голос.

– Поесть нормально не дадут, – это женский голос сказал уже себе под нос. – То понос, то золотуха.

Аня открыла глаза заново. Оказывается, первый раз ей только показалось, что она очнулась. По-настоящему очнулась она только сейчас. Потолок был, как и тогда, очень высоко, но теперь видно было, как на нем мучаются белые лампы. Длинные-длинные, как кишечные палочки. Только не мелкие микроскопные, а в человеческий рост. Аня представила, как к потолку подвешивают вместо лампы кишечную палочку и она радиоактивно светится. Как к потолку подвешивают светящихся людей, Аня представлять не стала. Но светились не только лампы. В углу на полу стоял обмотанный гирляндой молочай. Гирлянда билась в конвульсиях красного цвета, и было в ней истерики больше, чем праздника. Но бог с ней, с гирляндой, давайте вернемся к молочаю. Вы видели этот цветок? Наверняка видели. Таких полно в школьных коридорах, подъездах и больницах. Цветок-мученик на уродливой мясистой ножке с идиотским пропеллером листьев наверху. Аня подумала, что, вероятно, самые никчемные люди перерождаются после смерти в молочай. Как будто каждый молочай – это одиночная камера для тех, кто бездарно прожил свою жизнь. Попросту отсиделся в теплой норке, доставшейся по наследству, и ничего после себя не оставил, а если и оставил, то такое, что лучше бы и не оставлял. Вот его и замуровали. А нечего все просирать.

– А нечего все просирать! – еще раз услышала Аня и повернула голову на звук.

Женщина в добротном махровом халате вещала что-то в окно. Точнее, говорила она в телефон, но видно было, что там за стеклом кто-то есть и, если бы не преграда, этому кому-то досталось бы по первое число. Разговор длился еще какое-то время, женщина-халат активно жестикулировала и так же активно натирала девятимесячный живот. Иногда начинало казаться, что это не живот, а огромная голова ребенка. Но только голова, без тела. Голова подмигивала Ане и шептала: «Матерь Божья» и «Все просрали». На этой галлюцинации до Ани наконец дошло, что она отходит от наркоза по случаю аппендицита.

Утром тридцать первого декабря она проснулась от острой боли в боку. Плохо было, что бок правый, потому что именно правый бок болит при аппендиците. Так сказала мама. Аня же решила, что правый бок – это очень даже хорошо, уж точно лучше, чем неизвестный левый. Лево вообще в культуре России было чем-то недобрым. Настолько недобрым, что детей-левшей все еще переучивали на детей-правшей. И хотя Аня считала это мракобесием последней инстанции, ей все равно было легче иметь дело с правой стороной тела.

Приехала скорая, но не большая и высокая, а, наоборот, длинная и плоская гробовозка из прошлого. Аня даже не знала, что такие еще существуют. Ее спустили с пятого этажа на настоящих носилках, загрузили в металлическую утробу и потрясли по ямам и колдобинам. Мама и медсестра согнулись в три погибели, но все равно бились макушками о потолок. Папа отправился следом на машине. Страшно укачивало и хотелось блевать, но этикет держал рвоту внутри.

– Угораздило вас под Новый год, – это сочувствующе сказала фельдшер. – Но хорошо, что сейчас, а то ночью такая будет свистопляска, все врачи на ушах: кому салютом в глаз, кому ногу хряк на горке. Не сидится у нас по домам. А если сидится, то какая-нибудь поножовщина в итоге. Не люблю я праздники эти, сплошной звездец, простите.

– Это в вас профдеформация говорит, – заключила мама.

– Это у страны нашей профдеформация или сразу черепно-мозговая. Вот ей-богу, сплошные больные на голову. То есть ломают они, конечно, руки-ноги, но делают это из-за головы.

Ехали через весь город на Филейку. На Филейке Аня никогда не была. Неблагополучная окраина города в пигментах гаражей, а в этих гаражах чего только не было. Подпольные мебельные фабрики, наркопритоны, блядюшники. Туда-сюда таскались по железной дороге товарняки, опять же неизвестно чем затоваренные. Гоняли фуры с липовыми накладными. И посреди всего этого великолепия росла и ширилась она – Северная клиническая больница скорой медицинской помощи. Тоже не самая благополучная, но выбирать не приходилось.

Аня помнила о больницах совсем немного. Один раз она проглотила жвачку, и ее отправили на промывание. Врач сначала отмахнулся, сказал, что это пустяки и жвачка выйдет и так. Анина мама в ответ сообщила, что сама медик и что не надо ее учить жить, а врача упрекнула в халатности, врачу это страшно не понравилось, и он обозвал маму невротичкой, но Аню все же оформил. Когда промывание закончилось (ужасное промывание с трубкой в горле), Аня соскочила с кушетки и босиком побежала по коридору искать маму.

В другой раз было значительно хуже и дольше. Она лежала в битком набитой детьми палате, с чем именно, она уже не помнила, но помнила, как мама ругалась с врачами, чтобы ее пустили ночевать с дочерью. И ее пустили. Это была триумфальная победа, Аню распирала недетская гордость за то, что мама отвоевала ее у врачей. После этого и персонал, и другие дети смотрели на нее как на особенную девочку, и эта особенность была так прекрасна и сладка, что Аня запомнила только ее, а как болела – нет.

Сейчас мама тоже попыталась заявить права и выторговать себе место в палате, хотя бы даже за деньги, но врач отрезал: «Не положено» – таким мясным квадратным ножом, что сразу стало понятно – в этот раз без шансов. Аня вспомнила, как врач быстро осмотрел ее, почти одним только взглядом. Анализы подтвердили: острое воспаление червеобразного отростка.

– Удаляем под общим наркозом, – сообщил врач. – Лучше прямо сейчас, а то вечером начнется звероферма.

Дальше был сон – прекрасное, почти волшебное ничего. Такая спокойная пустота, и ты в ней млеешь без чувства вины и сожаления. Бесконечно долго совершенно ничего не делаешь и даже не думаешь. Просто существуешь. Или не существуешь. Оба варианта тебя устраивают. Тебя вообще все устраивает. Особенно то, что никого не нужно спасать. Ты ощущаешь, как тебя от всего освобождают. Раньше только педиатр мог освободить тебя от садика или школы, а теперь тебя освободили от бытия в целом. И вот ты левитируешь в великолепном забвении, пока «А нечего все просирать!» не возвращает тебя обратно.

Аня с трудом сосредоточилась на махровой женщине, которая оказалась с ней в одной палате, видимо, из-за нехватки мест в роддоме. Та кричала уже не в телефон, а в форточку:

– Все родственники на этот москвич скидывались, даже тетя Рая, а она вообще никогда никому ни копейки, жаба такая. Куда вот ей эти сбережения, на тот свет, что ли? Это мама моя перед ней изгалялась, столько солений ей перетаскала. Если бы твоя мамаша так повыкручивалась, ты бы ключи в машине не забыл. Ты бы эту машину небось к нам в постель притащил! А так можно и просрать. Мы Андрюшу на чем теперь возить будем? На горбу моем? Так на нем уже места нет! Ну скажи, каким нужно быть идиотом, чтобы забыть в машине ключи? Да помолчи ты! Я тебя спрашиваю не для того, чтобы ты отвечал. И чего я ребенка рожаю, когда у меня муж как десять детей?! Умственно отсталых! Не дай бог, конечно, такое детям. Тьфу-тьфу-тьфу! Но ты вот отсталый! Ну куда ты лезешь, идиот? Брякнуться хочешь? Меня разжалобить? А вот не надо. Я железная, как эта труба! Чтоб ты к ней примерз! Не открою я тебе! Скалолаз хренов!

Божась не открывать, махровая женщина открыла окно. Не поленилась, забралась с животом на табурет, рванула шпингалет сверху. Так же умело расправилась с нижней щеколдой. «Нет, все-таки правду говорят про коня на скаку и горящую избу», – подумала на это Аня. С распахнутым окном в палату ворвалась зима, энергичная, как физрук, который обливается по утрам холодной водой на балконе с волевым: «Будем живы, не умрем!» Аня поежилась и натянула колючее одеяло под горло. Красные мужские руки зацепились за подоконник, а за ними показалось такое же красное мужское лицо. «Какое-то набекрень», – подумала Аня про это лицо. Оно было не пьяное, хотя Аня ожидала что-то в этом духе. Если где-то баба на скаку влетает в горящую избу, значит, где-то там же валяется мужик под мухой.

– Ну Катюсик, ну че ты, а? Найдем мы этот москвич, много, что ли, в городе москвичей с разбитой лобовухой?

– Ты что, еще и стекло разбил, идиот?

– Ну Катюсик, не об этом же сейчас! Найдем, а!

– Так и нужен твой москвич милиции под Новый год! Уже давно на нем укатили в какой-нибудь Мухосранск!

Разговор был обычный, семейный, Аня даже определила его как кухонный, только происходил он не на кухне, а через окно, где с одной стороны стояла махровая женщина, а с другой – висел красный мужчина. Висячее положение последнего при этом никого не смущало, как будто часто такое бывало в их супружеской жизни, что один из них где-то висит: на дереве, на люстре или, вот как сейчас, на волоске от гибели.

– Катюсик, ну че ты у меня такая красивая, как Мерлин Мунро прям! Это ты специально, что ли? Чтоб я страдал? А я и страдаю! Без тебя на стенку лезу! Долго тебя еще тут держать будут с аппендинсатом? А знаешь что? Ты с Мерлин Мунро и рядом не валялась! То есть это она не валялась рядом с тобой. Ух, Катюсик, бередишь! Вот так за душу берешь!

Аня видела, как краснолицый попытался показать, как именно махровая женщина берет его за душу, и с этим незавершенным телодвижением исчез из поля зрения.

– Идиот, – обреченно заключила жена, проводив мужа взглядом, как провожают взглядом пригородные электрички, которые везут всегда к чему-то унылому и сто раз виденному.

– Сестричка, позови, что ли, кого, тут идиот один упал, – прогорланила махровая женщина на весь этаж. – Реанимируйте его уже наконец так, чтоб нормальным человеком стал.

Прибежала дежурная сестра, глянула в окно, начала охать и креститься.

– Да второй этаж всего, тем более в сугроб, – стала успокаивать дежурную махровая женщина. – Он кровельщик, с таких крыш летал. Ничего ему не будет, идиоту. Да не тряситесь вы так. Где тут у вас корвалол, я вам накапаю, – предложила она, но сестричка немо помотала головой и побежала по коридору звать на помощь.

– Видно, что незамужняя, – заключила ей вслед махровая женщина и села почему-то Ане в ноги, начав как будто прерванный разговор.

– Я для Андрюшки уже все придумала. Вот родится – сразу в кадеты отдам. Ну не прям сразу, а когда можно будет. Чтоб папкой своим не стал. Папка у него профукал подаренный москвич. Вот что это о человеке говорит? Разгильдяй. Андрюшка не такой будет. Собранный, деловой, как дед по моей линии. По линии мужа равняться не на кого. А у меня дед был – военный. Все у него по полочкам. Сказал – отрезал. Конкретный человек. Без виляний. Я ведь Андрюше сначала форму купила, а потом уже пеленки. Висит в шифоньере теперь. Я любуюсь. Иногда по десять раз туда-сюда достаю. И глажу, глажу. Успокаивает.

– А если не захочет? – спросила Аня.

– Чего не захочет? – удивилась махровая женщина.

– В кадеты не захочет.

– Глупости какие, – усмехнулась соседка. – Я ему объясню, что надо хотеть, а чего не надо. Чтоб по граблям не скакал, как я. Я его не для того рожаю, чтобы он с подоконников, как папаша, летал. Да я и сама ведь ничего особенного. Просто швея. А Андрюша не «просто» будет. Ты вот сама-то кем хочешь стать?

Аня посмотрела в угол, вздохнула:

– Знаю только, кем стать не хочу.

– Это кем же?

– Молочаем, – Аня кивнула в сторону цветка.

Махровая женщина озадачилась, но сверлить вглубь не стала. Отошла, как отходит контакт.

– Пойду узнаю, как там мой идиот.

За окном тем временем сгустилось синее, разбавленное фонарным светом, как чай молоком. Падал снег, совершенно спокойно и ровно, словно он был кем-то сверху запрограммирован. Аня ожидала, что ей будет тоскливо встречать Новый год в палате, но было нормально. К махровой женщине подселился муж. «Только на одну ночь», – строго предупредила дежурная медсестра, нежно укачивая бутылочку коньяка под халатом. Муж был чрезвычайно целый и все такой же красный, хотя давно находился в тепле. По нему невозможно было угадать полет со второго этажа. Ближе к полуночи он снова куда-то испарился, а вернулся с банкой консервированных ананасов. Эти ананасы растопили махровую женщину до состояния любви, и между супругами стало тепло, как в котельной. Под бой курантов родители прокричали в трубку посмотреть в окно. Аня выглянула и увидела маму с папой. Родители махали и жгли бенгальские огни. Два свечения в ночи, от которых щипало глаза, но не плохо, а очень-очень хорошо. От Вадима тогда же пришло СМС: «С НГ!» Ничего особенного, если не знать, что это единственное СМС в его исходящих. В палату еще долго заглядывали на-эту-ночь здоровые больные, поздравляли друг друга, как сто-лет-знакомые, курили в форточку, звонили матерям, потерянным друзьям, будущим женам. Аня поздравляла их тоже, пока не уснула. Ей снилось, что она не молочай.

А махровая женщина родила на следующий день. Девочку.

Аня не понимала, зачем россиянам было отсыпано столько праздничных дней после встречи Нового года. Как будто это был не праздник, а, наоборот, наказание. Ладно бы все это происходило летом, когда можно бюджетно уехать в сад или втридорога на море. Но нет же, десять выходных подкидывали именно зимой, обрекая несчастных на томление в тесных квартирах. А тесными они были у всех, вне зависимости от квадратных метров, потому что свободный угол будто бы бросал вызов русскому человеку, как бы говорил: «Ты что, так меня и оставишь? Слабак, я был о тебе лучшего мнения!» После такого хамства появлялось что-то затыкающее угол: сервантик, табуреточка, денежное дерево. Иногда все сразу, одно на другом. Квартира прижималась к человеку мебелью и утварью, как прижимается теплое, родное тело кондукторши в час пик, и ты отдаешься потоку, расслабляешься. Тебя подпирает со всех сторон. Тебе жарко и сонливо.

На окнах наледь в сантиметр толщиной, но ты все равно подходишь и смотришь сквозь нее (больше делать нечего), точно зная, какой вид тебе откроется. Пришибленная пятиэтажка возраста дожития смотрит на тебя торцом, и ты смотришь на нее, думая, что твой дом лучше, новее, веселее, чем эта несчастная (твой дом точно такой же. Ближе – лысый тополь, его ты тоже знаешь наизусть. Он на твоих глазах обретает каждую весну силу и каждую осень без лишних сантиментов утекает в землю. Еще ближе – парковка с железными карбюраторными любовницами, которые сосут деньги из семейного бюджета, которым всегда этих денег мало и которые забирают мужей на час, на вечер, на выходные, пока однажды не увозят в неизвестном направлении навсегда. Но сейчас не об этом, а о том, что ты смотришь в окно, в котором ни черта не видно и одновременно видно все. Тебе видно. Тебе, вросшему в это место, как врастает в кожу ноготь. И теперь тебя никак отсюда не выселить, если только совсем ампутировать. От этого знания тебе спокойно и страшно, потому что в спокойствии есть слово «покой», а в покое есть что-то от покойника. И вся наша жизнь в сухом остатке – это стремление обрести покой, но покой живого человека, а не покойника. Где эта грань? Непонятно.

Аня слышит, как за стенкой квасят. Это папа так выражается. В школе говорят по-другому – бухать. Мама никак не говорит, а стучит по батарее молотком. Этот обряд стучания повторяется каждый праздник. Мама считает, что ей очень не повезло с соседом: пьющий мужик, недавно откинувшийся с зоны. Аня считает, что такой сосед есть в каждом доме, как обязательный атрибут. Его пускают в подъезд первым, как кошку. Он занимает понравившуюся квартиру, и уже потом заходят все остальные. Это старожил и талисман, не было бы пьющего мужика, не было бы дома, да что уж там, страны бы не было. По крайней мере, такой, как есть сейчас, точно. Аня на мужика не в обиде. Он даже нравится ей тем, что за его жизнь, в отличие от жизни родителей, она не в ответе. Этот сосед не является ей в образе истребителя. За его благополучие не нужно пять раз мыть руки. Он благополучен сам по себе. Одним словом, отличный мужик. Чего только мама взъелась?

– Мы долго еще в этом гадюшнике жить будем? – прилетает папе. – Тут такой сброд, что мама не горюй.

– Вот и не горюй, – улыбается папа.

– Все шутки шутишь? Ну-ну, дошутишься. Живем как вокзальные, только успеваю бомжей гонять. От них то говно, то вши, то все вместе, – раскручивается мама.

– Я, что ли, их привожу? Проходите, раздевайтесь, так, что ли? – пытается в ответ папа.

– Так им приглашения не требуется, как видишь. Нет, это место такое, проклятое. У других такого нету. Все живут как люди, одни мы мучаемся. Ларек еще этот под окнами. Чтоб сдох этот ларек! От него один шум и грязь. Когда они уже все сопьются окончательно?

– Скоро при такой низкой цене на водку, – мудро заключает папа.

Аня знает, что есть пьющие семьи. Знает, что отец Вадика иногда выпивает. Но знает она это трансцендентно. В ее мире папа сидит за книгой, мама висит на телефоне с подругой, дедушка смотрит новости. Ее семья считается образцовой. Витринный экземпляр, руками не трогать. Но образцовость никак не влияет на счастье или несчастье. Она просто есть, как красивая побрякушка. Иногда Аня засматривается на ларечных алкоголиков. Там обитают Мадемуазель Тося и Ох-Толя-Толечка-я-без-колечка. Прекрасная пара. Прекрасная не по меркам социальных служб, а по Аниным меркам. Он – всегда восхищен спутницей, она – ничего не требует сверх того, что имеет. А имеет она много: химзавивку, зимнюю куртку, мелочь на любимую жвачку, как в рекламе. Она давно проиграла все сравнения и больше себя ни с кем не сравнивает. Оказывается, в этом и есть свобода. Он – рыцарь и добытчик. С него каждый день крыша над головой и закуска. Он каждый день находит эту крышу и чувствует себя мужиком, а не этой профанацией, которая приползает вечером в теплую квартиру к столу с готовой едой. Толя-Толечка не такой. Толя-Толечка настоящий, первобытный, исконный, что ли. Мадемуазель Тося сразу как на духу высказывает все Толе-Толечке, не стесняется выражений и последствий. Чувства между ними все время циркулируют и не застаиваются. Они настолько живые, что стыдно смотреть. Толя-Толечка и сам не заискивает. Как они, такие остроугольные, все время скручиваются в одно целое и мягкое? Почему про них Аня знает, что они навсегда вместе, а все правильные и благополучные постоянно разводятся? Что-то делят. Что-то требуют. Чего-то ищут. Аня верит, что однажды все образцовые тоже разомлеют и полюбят настоящее, как любят его эти люди без завтра. Что однажды образцовые тоже научатся смеяться/гоготать/ржать в соседскую форточку прямо с мороза, вот так им будет хорошо и беспечно на этом свете. А пока хорошо только алкоголикам.

Аня стоит под открытой форточкой, слушает пьяный смех и петарды, стонущие двигатели буксующих во дворе машин, как мамаша окрикивает ребенка, как скрипит снег под санками. И в этот самый момент беззаботного слушания звонят в дверь. Мама заглядывает в гостиную, спрашивает папу, ждет ли тот кого-то, папа не ждет, мама – тоже, Аня – тем более.

– Ни минуты покоя, – жалуется мама, хотя покоя аж целых десять дней.

– Твои подружки, наверное, – предполагает папа.

Резонно, думает Аня. К маме и правда часто заходят самые разные женщины. Какие-то остались еще с медучилища, какие-то – со старой работы, какие-то – с новой, с кем-то мама познакомилась в магазинной очереди, с кем-то – на почте. Аня не представляет, как можно поддерживать столько социальных контактов. Сама Аня прекрасно обходится одним Вадимом и считает, что два Вадима было бы уже перебором, не говоря о трех, четырех и дальше.

Мама уходит открывать, Аня с папой замирают и слушают. Ожидаемого взрыва женского веселья в коридоре не случается, значит, не подружка. Если был бы пьяный сосед или кто-то другой из подъезда, мама бы позвала папу, но она не позвала. Аня не выдерживает и идет в коридор на разведку. Входная дверь прикрыта до щелочки. Мама с кем-то шепчется на площадке. Шепот быстро нарастает, превращается в тихий надрыв, пока вдруг не лопается.

– Василий Макарович, это Надежда Егоровна, я к вам в гости! – разлетается детонацией по квартире.

Аня узнает голос химички, вдруг громкий и упорный. «Дедушка, вот до тебя и дошли», – думает Аня. И еще думает: «Слава богу».

– Это ни в какие ворота! – захлебывается дерзостью химички мама. – А знаете что, вообще-то проходите. Давайте-давайте. Вот сюда. Вот его комната. Пожалуйста. Вот диванчик, вот телевизор, вот книжки его, два стеллажа, все тут.

Мама проводит экскурсию по дедушкиной комнате на каком-то адреналиновом уколе. Его хватает ненадолго, и вот уже мама размягчается, стекает на диван и начинает рыдать.

– Ничего не понимаю, – обескураженно сообщает Надежда Егоровна. Аня ей верит. Понять сейчас что-либо действительно сложно. – А где Василий Макарович?

На этом вопросе мама переходит на вой. Прибегает папа со стаканом воды и валерьянкой. Аня все еще стоит в коридоре и смотрит в дверной проем, как в портал, удаляющийся от нее все дальше и дальше. Желтый свет комнатки становится плотным и матовым, словно полиэтилен. Ощущение, что всю эту сцену упаковали в пакет, приглушили им звук, размазали изображение. Откуда-то сбоку папа машет Ане уходить, не бередить рану, и Аня уходит по растянувшемуся, как детские колготки, коридору. Она наконец свободна от страшной маминой тайны и может отгоревать дедушку как следует. Без этих ужимок, недомолвок и грудного скрипа. Теперь можно во все горло, широко и отчаянно, соразмерно своей боли.

На часах уже одиннадцать вечера, а мама с Надеждой Егоровной все сидят на кухне. Аня в дедушкиной комнатке делает вид, что спит. Но, конечно, сна ни в одном глазу. Тонкие стены хрущевки пропускают разговор почти без помех. Аня тянет его сквозь податливую гипсокартонную мембрану прямо в уши.

– Я же как думала, если об этом никто не узнает, то этого как будто и нет, – поясняет мама. – Про него весь институт помнит, вся ваша школа. Вы только представьте, сколько это людей. И каждый бы подошел и сказал мне, как он соболезнует, как сожалеет. А для меня это все равно что услышать: «Отца твоего больше нет и не будет, вот я тут стою перед тобой живой и здравомыслящий и подтверждаю тебе это». И следующий туда же, и за ним – то же самое. Я как представила эту вереницу людей и как они меня убеждают в его смерти… Не смогла. Смалодушничала. Испугалась, что так они меня истыкают своей честностью, что я сойду с ума. Он бы, наверное, хотел со всеми разом проститься, но я не дала. Решила его сохранить для себя во всех знакомых, которые о нем до сих пор спрашивают, звонят, приходят. Я всем одно и то же сочиняю. То про давление, то про грипп. И живу по этим капелькам, по этим звоночкам. Вы не думайте, что я не понимаю, какой ужасный совершила поступок. Но отпустить его так разом мне оказалось не по силам. А потом лето прошло, осень прошла, зима вот наступила. Мне все казалось, что время чугунное и стоит на месте, а потом оказалось, что оно просто пролетело мимо. Я очнулась под Новый год. Телефон трещит – все с поздравлениями, просят дать трубочку Василию Макарычу. А я думаю, ну не сейчас же такое сообщать, не под бой курантов. И снова себе отсрочку выдала. Если бы не вы, Надежда Егоровна, я бы так и не решилась. И все равно сошла бы с ума. Раздвоилась бы окончательно.

Надежда Егоровна говорит, что все-все понимает. Говорит, что мама совсем ни в чем не виновата. Что неизвестно, как бы кто поступил на ее месте. Говорит, что придет еще, не к Василию Макарычу, а к ней. На чай, на кофе, на поговорить. Говорит, что они вместе придумают, как быть дальше. Папа предлагает подвезти гостью до дома, но гостью уже ждет у подъезда сын. Мама удивляется, что ничего не знала про сына, тем более про такого сразу взрослого. Надежда Егоровна уверяет, что расскажет в следующий раз. Ей стесняться нечего. И Аниной маме теперь тоже. Это когда прячешься от других, кажется, что с тобой все не так. А вывернешься наружу, посмотришь за угол – там у каждого свое, аномальное. И тогда тебя осеняет: в этом отклонении от нормы и есть человеческая норма.

В первый учебный день после праздников Вадим сообщил, что нет ничего хуже женского внимания. Наташка Юсупова с той школьной дискотеки вцепилась в Вадика с маниакальной убежденностью, что это единственная ее любовь, что таких, как Вадим, больше нет и не будет, что им на роду написано и все такое. Ей нравилось видеть в переезде Неустроева из Кирова-Чепецка в Киров роковой поворот сюжета, который, конечно, случился не просто так, а ради их встречи. Дальше Вадим показал Ане бесконечные, как очереди в паспортном столе, СМС. Там Наташка фонтанировала радостным гейзером оттого, что у их знаков зодиака вполне приличная совместимость, нумерология подтверждала это еще раз, и даже хиромантия была на стороне молодых.

Каждое сообщение орало восклицательными знаками, как орет заблудшая чайка. У школы водились такие чайки-эмигранты, потому что рядом был пруд. Аня часто думала, почему одним чайкам – море, а другим – вот этот плевок цветущей воды посреди бетона. И почему они, чайки, имея крылья, никуда не улетают, а прозябают в этом условном болоте. Затем становилось совсем печально, потому что Аня вспоминала про самолеты, этакие крылья-протезы для людей. И как эти люди опаздывают, пропускают все рейсы и остаются на том же самом месте, превращаясь в памятник всему не случившемуся с ними.

– Она меня так затрахала, что в конце концов я вырубил телефон, – в сердцах жаловался Вадик. – Мне как раз на каникулах попался такой интересный трактат про загробный мир. Вот ты знала, например, что зороастрийские жрецы накачивали человека наркотой и отправляли его типа посмотреть, что с ним будет после смерти? Развлекуха такая, мне понравилось. Выпиваешь вино с беленой – и сразу в рай. Бродишь по духовной сфере, общаешься с богами, передаешь приветы духам от дочек там своих, от жен. Потом твой приход дословно записывают, делают книгу. И все живут по законам твоих наркотических галлюцинаций, ну сказка же?

– Ага, сказка, – согласилась Аня. – А Наташа-то что?

– Наташа, блин, – снова помрачнел Вадик. – Приперлась мне под окна, давай звать. Хорошо еще, дома никого не было, а то бы отец надо мной поржал. Я вышел, а она в слезы такая сразу. Говорит: «Думала, ты умер, раз на телефон не отвечаешь». Говорит: «Я папе все про Ганино рассказала, он тебя пристроит после школы». А я смотрю на нее и думаю: «Ну уж нет». Я из-за ее эсэмэсок пять раз одну страницу перечитывал. В общем, пришлось, как отец тогда мамке, сказать: типа дело не в тебе, люблю другую. Она сразу на тебя подумала, такая, мол, ясно-понятно. А я говорю: «Нет, Наташа, ты не поняла, я не девушку другую люблю, я люблю науку». И паузу такую выдержал глубокую. Скажи, красиво получилось? По-взрослому так. А она мне знаешь что в ответ? «Ебись, – говорит, – тогда со своей наукой». И ушла. А ведь Наташка не такая, чтобы материться.

– Девочки все не такие, пока не влюбятся первый раз, – заметила Аня. – Считай, ты Юсупову так закалил, что она теперь вряд ли придет к мужику, даже если он правда при смерти будет. У нас вначале гордости никакой, а потом сразу столько, что задохнуться можно. В этом вся женщина и есть.

– Во-во, – согласился Вадим. – У меня мамка, когда отцу сюда в Киров звонила, говорила, что ради меня себе на гордость наступает. Или на горло? Я не помню, но на что-то точно наступала.

Наташка злобно горевала весь одиннадцатый класс, а потом сама ушла с головой в науку. Она продолжила брать пробы земли, воды и воздуха. Что-то в этих пробах раз и навсегда ее перевернуло, и Наташка одной из первых ударилась в экоактивизм. Ездила по стране с плакатами мертвых тюленей, трубила о глобальном потеплении, призывала отказаться от одноразового и вернуться к вечному. Но люди только-только нащупали изобилие, это жалкое сибаритство на почве китайских дешевых вещей. Русский человек из дефицита закономерно качнулся в излишества, и было бесполезно кричать в рупор о каких-то там не-в-нашем-дворе-катастрофах. Наташка быстро отчаялась и замолчала. У нее дома черви превращали органические отходы в компост, она этот компост носила в парк и подкармливала им березки, как-то по-своему этим утешаясь. Но до этого было еще далеко. А пока никак не мог закончиться понедельник.

– Нам вообще обязательно на музыку эту оставаться? – прозвучал Неустроев.

– Обязательно, иначе вечный незачет по физике, это классная так сказала. Будем что-то там к Двадцать третьему учить, чтобы учителей-мужчин поздравлять, – ответила Аня.

– Так у нас из мужчин только географ, трудовик и директор. Не легче их в сауну отправить, и дело с концом?

– Их-то легче, а музычку нашу ты куда отправишь? Это для нее изобретают дополнительные часы, чтобы зарплата хоть немного приличная была. У нас тут все за копейки работают, а она вообще, похоже, только за идею.

Кабинет музыки находился на цокольном этаже, в коридорном аппендиксе, который замыкался спортзалом. Этим же кабинетом пользовалась и учительница ОБЖ, но так эпизодически и посредственно, что о кабинете все думали только как о кабинете музыки. Надежда Бедросовна обосновалась там тесно и настойчиво. На задних стульях висели ее бесформенные накидки с бисерными узорами и вязаными брошами. Броши чаще всего изображали красный цветок, но из-за неточности формы походили больше на вульву. Дамские сумочки у нее тоже были вязаные, как и жилетки, как иногда и юбки. Порой казалось, что саму Надежду Бедросовну тоже однажды просто связали, и она вышла из какого-то рукодельного кружка и беспечно пошла гулять по городу.

Именно в кабинете музыки стоял небольшой шкаф, где прятались посуда, чай, кофе и сахар в кубиках со звуком поездного «тук-тук». Там же складировали подаренные на разные праздники конфеты. Там же пустовало несколько ваз для букетов. Там же Надежда Бедросовна хранила свои помады: оранжевые, бурые, фиолетовые. Помады таких цветов, которые никогда не покупали сразу, и даже на распродаже не покупали, но музычке они нравились. Она их, наверное, забирала из магазина домой, как забирают последнего ребенка с продленки.

Вообще у Надежды Бедросовны был свой стиль. Во многом он определялся бедностью, едва ли не нищетой. Когда денег впритык на коммуналку и еду, а все остальное нужно изобрести самостоятельно из воздуха. И если Надежда Бедросовна умела с оптимизмом вертеться в этой центрифуге вечного безденежья, то ее дочка – Лада – ходила по школе постоянно мрачная. С возрастом она стала открыто сторониться матери, а мать затем только и оставалась в школе, чтобы хоть как-то присматривать за дочерью. Та безмолвно протестовала, прогуливая уроки, нарочно попадалась завучу с сигаретой, чтобы та кудахтала и выговаривала, но все равно ничего не доносила матери, жалела.

Ладе все сходило с рук, а бедной девочке хотелось наоборот – чтобы ее ругали при всей школе, а мать сгорала бы со стыда. Это была бы ее месть за то, что она хуже всех одета и последняя ходит без телефона, за то, что мать могла стать кем угодно, но стала полуподвальной толстой бабой с баяном на груди. Эту несработавшую месть Лада заменила другой – отказалась петь (а пела она генетически прекрасно) и играть на музыкальных инструментах. Надежда Бедросовна сильно из-за этого страдала, особенно занимаясь с другими девочками вокалом.

По пятницам к ней ходила писклявая внучка англичанки, за это сама англичанка вытягивала Ладу на трояк. В другой раз Надежда Бедросовна играла на фортепьяно на свадьбе у сына директора, и Ладу перевели в выпускной класс, хотя должны были оставить на второй год. В этом выпускном классе Лада начала носить рваное и подводить черным-жирным глаза. Она так бешено не хотела походить на мать, что в этот последний год в школе все кому не лень только и говорили, как она стала на нее похожа.

Музыка началась с Пахмутовой и Добронравова. Никакого отношения к еще нескорому 23 февраля ни та, ни другой не имели, но Надежда Бедросовна любила песню про Олимп и жар небес. Музычка водрузила на себя баян, тяжелый и лаковый. За столько лет из простого инструмента баян этот превратился в какой-то рецептурный препарат, которым Надежда Бедросовна регулярно закидывалась. Налицо была явная зависимость. Среднего темперамента музычка оживала за баяном почти пугающим образом. Она магически расширялась в пространстве, была и справа, и слева, и над головой, и под ногами. Ощущение было такое, что в классе полно динамиков и из всех звучит:

Каждое последнее слово в строчке музычка выделяла особенно. Так «честно», «ярко» и «жарко» больно били по перепонкам. В какой-то момент Аня ради эксперимента начала кричать слова песни, но голос Надежды Бедросовны поглощал вообще все, даже крики. После любимой песни перешли к обязательной. И тут уже класс включился по полной. Кто-то барабанил по парте, кто-то отстукивал ногой, и все душевным хором тянули:

Уже никто из одноклассников не жалел, что остался на музыку, а мог ведь много чего другого: покурить на лавочке, позависать в спортзале, залипнуть в телик, там как раз по MTV крутили клипы. Но сейчас всех одинаково штырил комбат и этот необъяснимый оккультизм хорового пения.

В класс заглянула Лада, бесцеремонно прошла сквозь музыку, кинула на стол ключи и с презрительным видом удалилась. Она тогда еще не знала, что родит сразу после школы от случайного мужчины. Хотя она зарекалась, что, как у матери, у нее никогда не будет. Но вот стало. И она пошла в церковный хор Преображенского женского монастыря не потому, что верила во что-то, а потому, что нормально платили. Свой атеизм она держала при себе, как и свой зарок никогда не петь. Пела в церкви, пела дома дочке, пела на скучных юбилеях маминых знакомых. Пела и находила в этом утешение, совсем как Наташа в компосте.

Весна растапливала город, как тревожные мамаши растапливают мороженое своим недавно переболевшим детям. Получалось невкусно и как-то бестолково. Схваченные снегом и наледью улицы были хоть и холодными, но приятными своей белизной, а вот эти едва тепленькие, жиденькие улочки вызывали отвращение. Во всем Кирове пахло и плыло, как в затопленном подвале хрущевки. Иногда Ане казалось, что она наступает прямо в столовское пюре, в какую-то огромную его порцию, размером с город. При этом среди стоящих на остановке уже гуляли радостные замечания: мол, пахнет весной, весне дорогу. Аня не понимала, как можно наслаждаться такими запахами и такими дорогами, но помалкивала. Не станет же она сейчас приставать к женщинам и доказывать им, что весну переоценивают, а виноваты в этом классики, в особенности Тютчев со своими «Весенними водами», которые он написал в Германии, добавив от себя, что весна в Европе почти не отличается от российской. Аня Тютчеву не верила: такой весны, как в России, нигде и близко быть не могло. Наш обоссанный, грязный, кашеобразный апрель – это что-то национальное, культурный пласт, визитная карточка. Тяжелый временной коридор, когда чистая зима уже сошла, а сухое лето еще не наступило, и страна барахтается в этом болоте, хватаясь то за одну, то за другую пошлость о солнышке, птичках и вот-вот-подснежниках.

Аня предпочитала думать о весне прямо, без поэтического кокетства, и в этой прямоте Россия не могла быть Россией больше, чем в апреле, когда серые панельки проседали в коричневой глине дворов, а других цветов нет и никогда на Руси не было. Фиолетовый, желтый, красный – это импортные цвета. Не нашенские. Завезенные, насаженные. Мы на них смотрим издалека, нахваливаем, но по-настоящему понимаем только серый и коричневый. Поэтому, когда на остановке начинают про подснежники и травушку-муравушку, Аню передергивает. Нет у нас стихотворной весны, есть остросоциальная.

Доехав на троллейбусе до Некрасова, Аня вышла. От остановки до поликлиники пешим было три минуты, но эти три минуты пролегали через стихийный развал, который по обе стороны тротуара организовали бесстрашные пенсионерки-садоводы. Их постоянно разгоняла милиция, и они так же постоянно слетались вновь, как голуби. Удивительно, что им всегда было чем торговать. Даже сейчас, пока дачный сезон не начался, они выкатывали под ноги прохожим трехлитровые соленья, вязаные грелки на заварочник, видавших виды кукол фабрики «Весна» и много чего другого, что с руками и ногами оторвали бы артхаусные режиссеры из столицы. Но андеграундные москвичи до Кирова доезжали редко, поэтому торговля у пенсионерок шла вяло. Впрочем, они здесь обитали не ради денег, а ради забавы сцепиться языками и переобсуждать весь Киров вдоль и поперек.

Замыкался торговый ряд киоском «Мороженое», который работал круглогодично и всегда пользовался спросом. В этом тоже, по мнению Ани, было что-то национальное – есть мороженое зимой. Есть прямо на улице, не донеся до дома, а дома отогревать носоглотку горячим чаем с ликером и все равно заболеть потом, проклинать мороженое и есть снова.

Продавщица в киоске не менялась вот уже пятнадцать лет. Город помнил ее молодой, приехавшей поступать в пединститут из Вахрушей. Были у продавщицы в Кирове какие-то родственники, седьмая вода на киселе, тем не менее кисель тот пристроил ее в «Мороженое». Тут она познакомилась с грузчиком (рядом была разгрузочная зона магазина «Стрела»), у них завязалось, долюбилось до свадьбы. Свадьбу эту, на удивление, Аня помнила, но, видимо, по рассказам, потому что самой ей тогда было года два. Свадьба гуляла вокруг «Стрелы» и киоска три дня. С гуляний было слышно, что продавщица не просто «милочка, сдачи не надо», а полноценная «Жанка, нахер тебе этот пед, иди к нам кассиршей».

Жанка не прислушалась, сделала по-своему: институт окончила, но по профессии не пошла, осталась в киоске. Оказалось, что в «Мороженом» платят больше, чем в любой школе. А деньги были нужны уже не только на себя, но и на Славика, мальчонку с выпуклым лбом, которого она тут же, у киоска, пеленала в коляске. Славик рос народным, уличным, компанейским, пока в семь лет какой-то дворовый дед не показал ему шахматы. Мальчонка забыл про друзей, и про то, как здорово веткой лупить крапиву, и про то, как замечательно собирать по кустам волчьи ягоды и давить их сандалиями, а они в ответ хлопали. Жанка и глазом не успела моргнуть, как Славик вытянулся под потолок, ослеп до минус пяти и после девятого укатил на поезде в Москву за своими шахматными мечтами. Продавщица с тех пор при любом удобном и не очень случае проклинала того деда. В сердцах желала ему подохнуть в одиночестве, да он, наверное, уже и сам… Жанка не так много от сына хотела: чтобы тут, рядышком, а не там где-то, черт знает где. Однушку разменяли бы на двушку, чем не жизнь? В своем горе Жанка закурила и оскалилась, но ее по-прежнему любили горожане, как напоминание о светлой юности. Сегодня Жанке тридцать четыре, а киоск ее почти градообразующий. Не обнаружить его однажды на своем законном месте – немыслимо. Кажется, если в один прекрасный день не станет киоска «Мороженое» с «теть Жан», то и сам город тут же посыплется. Но Некрасова привычно упирается прямо в киоск, тот крепко стоит, продавщица по-свойски курит в окошко выдачи, а значит, жизнь продолжается.

Аня свернула во двор поликлиники. Летом тут было зелено, сейчас – никак. На крыльце у входа уже курили одноклассники. Выпускные классы согнали посреди недели на медосмотр. Учителя вопили, что таскаться по врачам, когда на носу экзамены, несусветная блажь. В школе долго об этом спорили, но без медосмотра, оказалось, никак нельзя. Аня эту поликлинику № 2 помнила по кабинету дерматолога. Мама пристально следила за Аниной белой кожей и из-за каждого пятнышка бежала к Лидии Васильевне. Та маму остужала, говорила, что ничего аномального не наблюдает, затем мама просила посмотреть заодно и ее тоже, особенно родинки, особенно вот эти. Оказалось, что родинки вызывают рак кожи и их нужно иссекать скальпелем, но не все, а какие-то определенные. Аня еще тогда удивилась, что, будучи такими фатальными, родинки занимают только ее мать, а никому другому до них нет дела. И эти другие живут себе припеваючи, жарятся на солнышке и смело строят планы на будущее, которое для них еще под большим вопросом.

Поликлиника, с тех Аниных воспоминаний, не изменилась. Стены наполовину бледно-салатовые, на подоконниках экспозиция страшненьких растений (таких же, как в школе и как в больнице), женщина в регистратуре обнесена божественным мерцанием, которое льется на нее из окна за спиной. В каждый кабинет очередь из Аниного и параллельных классов. Надо же было придумать согнать всех к одному времени, чтобы теперь сидеть друг у друга на головах. Впрочем, Аня готова сколько угодно стоять к лору, зубному и окулисту, лишь бы не к гинекологу.

Первыми к гинекологу идут самые культовые одноклассницы. Алиса, например. Нездешняя, красивая, восточная птица. Она в школу не ходит, а только с ней соприкасается. Видно, что за пределами школы у нее настоящая жизнь, из этой настоящей жизни за ней на иномарке приезжает бородатый мужчина, говорят, дагестанец, а она его послушная принцесса. Что у них уже было – ни для кого не секрет. Такой ждать не будет, возьмет свое сразу. Женя тоже идет среди первых. У нее тоже было. Было всякое, вот и аборт был. Динка идет, не стесняется. Она встречается с Жорой-одноклассником. Понятно, что и у них было, говорят, парням надо, у них тестостерон. Викуся следом, про нее вообще ходят слухи, что она всегда с открытыми шлюзами, залетай кто хочет. Только никто уже не хочет, потому что хламидиоз. Ира другая, она собирается за местного телеведущего замуж после выпускного, так что ей совсем не стыдно спать с будущим мужем, а как будто даже положено. Поля с кем-то там все время переписывается, про нее доподлинно неизвестно, но у гинеколога долго – значит, было. И Светка долго, и Смирнова, и Осипова, и Михеева, и Князева. Про Стешу вполголоса говорят, будто ее насиловал отчим, его потом посадили, но не за это, а за кражу. Стеша проходит быстро, ее лишний раз не трогают. К Эльмире вопросов нет, она мусульманка, ее за такое и убить могут. К Симоне тоже не лезут, у нее родители православные на всю голову, одно имя чего стоит. (Говорят, Симону назвали в честь святого Симона Кананита, потому что именно после посещения этого монастыря в Новом Афоне мать Симоны чудесным образом излечилась от бесплодия.) У Сычевой было летом в лагере с вожатым, сама рассказывала. У Ивлевой – с братом подруги, спортсменом. У Каринки парень в армии, но, когда отгул, всегда к ней заглядывает. Каринка тоже долго.

Аня ждет, пока пройдут все девочки. Идет последней, хотя, какой бы ты ни пошла, все равно все заметят, что тебя сразу отпустили, потому что смотреть не надо (вообще-то смотреть должны были в любом случае, но врач спешила и на таких, как Аня, махала рукой, черкала что-то общее в карте и звала следующую: «Нечего смотреть. Подрастешь – тогда»).

Изгорбившись под чувством неотвратимо приближающегося позора, Аня зашла в кабинет. Кабинет был крошечный, не больше тесной кухни в хрущевке. Потолочные лампы светили на каком-то последнем издыхании, так что врач дополнительно жгла еще настольную лампу, чтобы разобраться в своих бумажках. Она сидела прямо у входа, а за ней стояло гинекологическое кресло, в котором Аня видела чудовище Франкенштейна за секунду до того, как оно оживет и отправится творить злодеяния. Было какое-то смутное ощущение, что изначально это кресло было еще ничего, но потом его обтянули коричневым дерматином, как будто снятым со входной двери, и приделали к нему подколенники из железа, ледяные и страшные. Это убило в кресле последние романтические порывы, и оно окончательно перешло на сторону зла.

Была между врачом и креслом еще ширма, но она удивительным образом ничего не закрывала, потому что была прижата почти к стене, чтобы не загораживать врачу хиленький свет из окна. Окно находилось в самом конце кабинета, сразу за креслом, и так как это было окно на первом этаже, стекла у него были простодушно замазаны белой краской до самой форточки, намекая на конфиденциальность.

– Фамилия? – не тратя время на приветствия, спросила врач.

– Тарасова, – выдохнула Аня.

– Жалобы? – Врач продолжила общаться существительными, выискивая Анину карточку среди других.

– Никаких, – покачала головой Аня.

– Месячные по расписанию?

Аня представила сначала расписание поездов, потом расписание уроков, но расписание месячных ей представить не удалось.

– Ну, раз в месяц, как у всех, – вымучила из себя Аня.

– Если бы у всех, я бы тут не работала, – тяжело вздохнула гинеколог и продолжила наступление: – Половой жизнью живешь?

Странно, что внутри обычной жизни скрывается еще половая и ее тоже нужно как-то жить. «Прямо какая-то матрешка жизней», – подумала Аня и честно ответила:

– Нет, половой не живу, живу обычной.

Врач хмыкнула и посмотрела на Аню поверх узеньких очков. Это была предпенсионного возраста женщина, которая старалась быть больше «пред», чем «пенсионной». Ее старания бросались в глаза: ярко-фиолетовая помада, громадные золотые серьги, оттягивающие мочки ушей, и даже халат у нее был с декольте, а само слово «декольте» шло ей больше, чем любой другой женщине, которую когда-либо видела Аня.

– Вот и молодец, Тарасова, – неожиданно похвалила Аню гинеколог. – Ничего в этой половой жизни такого нет, чтобы заниматься ей в вашем возрасте. Залетят в шестнадцать, прибегут аборт делать, а потом, когда надо, уже не могут забеременеть. Рыдают крокодильими слезами. Знаешь, сколько я такого кино насмотрелась за двадцать лет? А другие, замужние, ходят-лечатся годами от ЗППП, что откуда взялось – непонятно. Я им говорю, муж у вас гуляет, они мне: Алевтина Федоровна, не может такого быть, а потом именно так и оказывается! И тоже рыдают. А оно того вообще стоит? Это вам в сериалах показывают все шиворот-навыворот. Такая страсть, сякая страсть. А до дела дойдет, и смешно, и жалко, господи прости, – Алевтина Федоровна возвела глаза к небу, которое преграждал потолок. – Так что, Тарасова, иди-ка ты с богом, все у тебя будет получше некоторых.

Аня поняла, что под «некоторыми» гинеколог имела в виду в первую очередь себя, а может быть, только себя и имела. От этого стало грустно, но не настолько, чтобы забыть собственную печаль: выйти от гинеколога в семнадцать лет без осмотра. Выйти посмешищем, что тебя такую никто не хочет. А что ты никого не хочешь – это не в счет, об этом не спрашивают. Да и какая разница, чего ты там не хочешь. Хотеть должны тебя, всякие должны, любые, чужие, соседские, свои в доску, едва знакомые, иначе стыдно. Так стыдно, что все же просишь Алевтину Федоровну сквозь ком в горле: «Можно я у вас тут еще пять минуток посижу?» И вот от этого: разрешит или нет, кажется, зависит вся твоя жизнь.

Совершенно непонятно было, зачем в мае, последнем учебном месяце, представлять классу новую учительницу по истории. Еще зимой она навела бы шума, но теперь никому не было до нее дела. Все готовились к ЕГЭ, который до этого сдавали только в прошлом году, а еще до этого все сдавали обычные билеты и не мучились. Учителей штормило ото всех этих нововведений, бланков и баллов. Сразу было решено, что ЕГЭ – это не что иное, как американская диверсия, призванная превратить нормальных отечественных детей в западных болванов. Из-за этих тестов, где можно поставить ответы наугад, школьники должны были вот-вот отупеть до податливой серой массы. А там их, тупых, зомбировали бы через телефоны, которые тоже все сплошь и не случайно заграничные. В этих телефонах, по словам учителей, было встроено облучение, поэтому дети не могли запомнить элементарные вещи. Славная нация, породившая так много ученых и первооткрывателей, гибла на глазах. В подтверждение Аня не раз слышала, что таких дебилов, как в ее классе, не было со времен… да никогда не было и что всему классу поэтому одна дорога – в ПТУ. Имелся, конечно, один отличник – низкорослый и напоказ скучающий Гриша, – которому в противовес пророчили МГУ. У него были все шансы стать программистом, зарабатывать в долларах и спускать все на какую-нибудь неочевидную слабость, типа коллекционирования метеоритов или клетчатых шотландских юбок. Но Гриша, воплотив влажную мечту математички об МГУ, сам оттуда отчислился после первого курса и пропал с радаров. Может, его завербовали, а может, с ним случилось этническое горе от ума.

Весь год историю вел сам директор. Вел набегами, как будто где-то там у него была другая семья с новыми детьми, а Анин класс был опостылевшим ребенком от первого брака. В редкие же минуты встреч директор как заведенный рассказывал про Сталина, и что никакой он не Сталин, а Джугашвили, и что в переговорной у него был купольный потолок, иначе его тихий голос никто бы не услышал, и что ступеньки делали ниже обычных, чтобы вождю удобнее было хромать, а одна рука у него и вовсе была отсохшая. Непонятно было, как перечисление увечий Сталина должно было пролить свет на историю России в целом, но, видимо, у директора со Сталиным не заладилось гораздо раньше и тянулось старой обидой до сих пор. Если предположить, что в семье директора были репрессированные, все вставало на свои места, но репрессированных могло и не быть, тогда оставалось думать, что какой-то другой Иосиф (или просто грузин) увел по молодости директорскую любовь и за эту любовь отдувался теперь Сталин. Единственным, кто поддерживал с директором диалог о вожде, был Вадим. Правда, несложно догадаться, что Вадика интересовала исключительно смерть идола века: все-таки умер или был убит? Директор настаивал, что верхушка в России никогда сама не умирает, Неустроев не соглашался: ведь есть все-таки человеческий предел, а не замечать его означает бояться смерти, перекладывать ответственность на глупый рок, лишь бы не встречаться с осознанием собственной конечности.

– Вы так говорите, потому что боитесь. Боитесь умереть от старости. Боитесь признаться, что это может случиться с вами просто так, на ровном месте. Этот ваш примитивный и понятный страх не дает увидеть, что Сталин склеил ласты из-за банального кровоизлияния в мозг. Что может быть проще? Люди постоянно умирают от себя самих. Не так-то легко стать человеком, на которого будут покушаться. Не всем дано. Большинству из нас такое не светит.

– Неустроев, дневник на стол, – не выдерживал директор.

– Дневник-то без проблем, – продолжал Вадик, послушно передавая дневник на учительский стол, – но с этим неприятием надо что-то делать. Ведь так нельзя, от этого и заболеть можно. Вы слышали про психосоматику? Когда в вас копится…

– Неустроев, единственное, что во мне копится, так это неприятие тебя. Езди своей шизотерикой по ушам девочкам. Они имеют свойство в такое влюбляться. А я имею свойство не допускать до экзаменов. Так что выбирай, но только, прошу, молча.

Потом острили даже, что до новой учительницы директора довел Вадим своими душными разговорчиками. Аня и представить не могла, что однажды будет так благодарна Вадику за его невыносимость.

Амина Ахмад появилась в одиннадцатом «А» после Первомая, ей оставалось от учебного года формальные два-три урока, и была бы она какой угодно другой, ее бы смахнули, как крошки со стола. Но Амина Ахмад была особенной. Ничего школьного в ней не было, и кировского тоже, хотя в Кирове и встречались целые диаспоры из Дагестана, но Амина Ахмад была даже не из таких, она была что есть мочи приезжей. Это было видно. Ане видно.

Видно, как она появилась на свет бесправной маленькой девочкой под вечернюю молитву муллы, которую было слышно на весь аул. Как она впитала в себя этот напев, как сразу зазолотилась. Как она, здоровая девочка, тут же почувствовала наследную боль в коленях, на которых стояла ее мать, сначала перед Аллахом, затем перед мужем. В ней так много матери. Не от матери, а именно самой матери. Ее боли, ее красоты. Она действительно красивая, эта Амина Ахмад. Аня думает: как медь. Аня думает: как инжир в разрезе, как его сердцевина. Аня думает: как стекающий по стеклу мед. В такую красоту не влюбляются, а оступаются. И летят, как Алиса, в Страну чудес, в страну чудовищ. Бродят там под галлюциногенами, нюхают ядовито-розовые цветы высотой с многоэтажку, все ищут ее настоящую, но в конце концов соглашаются на ей подобную. А потом все никак не могут насытиться этим симулякром. Снова и снова видят сны с ядовито-розовыми цветами с многоэтажку, а в этой многоэтажке – в каждом окне – она. Медный инжир, стеклянный мед. Медный мед, стеклянный инжир.

Аня понимает, что Амина Ахмад, скорее всего, приехала в Киров на поезде, но все равно, когда смотрит на нее, видит женщину в хиджабе, которая бредет по пустынной дороге, вздымая подолом платья пыль. Эта пыль окутывает ее таинственностью, делает из нее немного пришельца. В этом видении обязательно присутствует еще закат. Такой спекшийся, цвета куркумы.

Глядя на Амину Ахмад, Аня неизбежно представляет ее в кругу родственников-мужчин, которые бьют ее по лицу за лишнее слово, запрещают институт и работу, учат быть правильной женщиной, пока однажды ночью она не закрывается платками и не бежит из дома по этой самой пустыне, обязательно в этой желтой пыли. Она похожа на вырванную с мясом серьгу из уха, которая оставила чужое тело и теперь катится-катится-катится. На перроне она сбрасывает хиджаб под стучащие колеса поезда. Ане нравится этот пусть и слишком постановочный кадр, его она воображает чаще остальных. Ей приятно, что, несмотря на схожие декорации с Анной Карениной, суть сцены совсем в другом.

Амина Ахмад едет в чужой город учить перченых старшеклассников истории. Сносить, что вместо первого слога в ее имени ударение ставят всегда на второй, а отчество растягивают до «Ахмадовна». Едет отвечать на одни и те же гнетущие вопросы. Да разве можно ей с непокрытой головой? Можно в джинсах? Можно не у плиты? Можно без намаза? Можно вот так без мужа? Разве за ней не приедут потом братья, зарезать как скотину? Нам такого тут не надо. И вообще, оставалась бы она у себя там, не здесь. А здесь все места заняты. Своих бы пристроить. Но она едет в эту отрицательную среду пробиваться и становиться, потому что назад нельзя. Если назад, то ломать себя в позвоночнике. Не в том, который из костей, а в том, который из любви к себе. Назад – это вечная хандра, где что не мечта, то заворот кишок. А ей нужно мечтать. Нужно пространство, в котором не тесно. Это понятно, что человеку много где не тесно, если измерять все руками и ногами. А если мечтами?

Аня смотрит на кладбище из окна школы, на дремучее колесо обозрения, которое, как белая помадка на куличе, возвышается над деревьями парка, на бешеное предгрозовое комарье, на низко опущенное небо. Ей нестерпимо грустно, что сегодня она видит Амину Ахмад в последний раз. Неважно, что она не знает про нее ничего доподлинно. Ни про семью, ни про аул, ни про поезд. Неважно, что они знакомы всего двадцать один день.

Иногда люди – не просто люди. Иногда люди – это дороги, которые тебя ведут. Аню ведет прочь из этого города. Здесь свои мечты нашла Амина, мечты Вадика тоже здесь, но ее, Анины, мечты где-то в другом месте. Где именно, она не знает. Ей нужно поднять свою пыль, чтобы их найти. Пройти свою пустыню. Но теперь Аня знает, что будет ждать ее в конце: медь, инжир и мед.

– Вадик, мне кажется, я уеду, – говорит Аня, отворачиваясь от окна, где показывают Киров.

– Мне тоже так кажется, – отзывается Вадим спокойно, как будто знает это уже давно. Знает, но не говорит.

Весь июнь Аня с Вадиком таскались по чужим школам, потому что в своей школе экзамены сдавать было нельзя, видимо, учителей заранее подозревали в том, что своим детям они будут помогать, чтобы повысить общий рейтинг успеваемости и отхватить какую-нибудь если не премию, то хотя бы медаль, а вот пришлых по тому же принципу будут гнобить, чем и обеспечат честный экзаменационный процесс.

Происходило это так: рано утром класс собирался у дверей родной школы, дальше выпускников строили и под учительским конвоем вели в соседнюю школу. Все было так строго и по-армейски, что Аня инстинктивно собиралась маршировать, но этого не требовали, требовали только не шуметь. Никто и не шумел. Все вообще выглядели не лучше прибитого к земле тополиного пуха. Даже самые витальные одноклассники как-то сникли, поумерили свое жизнелюбие.

Не думать о будущем стало совсем невозможно. Приходилось воображать, как через какой-то месяц все, что они накопили за одиннадцать лет, обнулится, и станут они никем, и звать их будет никак. Придется изгаляться, вгрызаться в это бюджетное место, на которое метят еще десять таких, а если не бюджетное, то доставать где-то деньги: на первый семестр еще подкинут родаки, а дальше сам. Но это ладно, это, допустим, еще не завтра. А вот что реально завтра, так это целый БелАЗ первокурсников. И надо там найти своих, прибиться, чтобы эта свежохонькая студенческая жизнь оказалась в кайф. Чтобы рассветы-закаты, пиво-вино, девочки-целочки, чтобы как в кино. Вот только внутри места уже под завязку, и, чтобы это новое впустить, придется вытряхнуть старое, выбросить прямо из окна своей души этот рябящий телик, где твои-со-двора-пацаны зовут гулять, где твои-друганы-до-гроба раскуривают один на всех, где та-самая-девочка клянется в вечном и дает потрогать грудь. Вот этого всего с собой нельзя. Такой уж негласный таможенный контроль.

И пока все шагают в очередную школу, слышно, как распадаются звенья. Аня тоже слышит, как ее с Вадимом связь распутывается, остается беспомощно лежать на асфальте. Тут главное – не оборачиваться. Как-то в детстве Ане дали жаропонижающее, а через мгновение в горло ухнуло ведро песка, и несколько секунд она не могла дышать. Откачали, сказали: отек Квинке. Так вот, смотреть теперь назад все равно что горстями жрать это жаропонижающее. Поэтому все смотрят исключительно под ноги. Пинают жестянки и палки, сутулятся, прячут в карманах руки, а сами размыкают в груди контакты.

Во всей этой миграции Аню странным образом утешало, что все школы в округе оказались такими же убитыми, как ее собственная. Везде видно было, как годами на стены наносили краску слой за слоем и ложилась она неровно, вся в пузырьках от мусора. Линолеум был везде одинаково протертый, еще и в какой-то уродливый узорчик. Рамы были такими же старыми, и так же между рамами валялись дохлые мухи. Доски были коричневыми, изредка – зелеными. Учительские столы – устаревше лаковыми. Везде солидарно пахло школой. Что это за запах, Аня объяснить не могла, но нигде, кроме школ, такой больше не встречала.

Учителя тоже были все как на подбор. В этих своих выходных костюмчиках, как они сами выражались, «при параде». У всех туфли-лодочки и капроновые колготки такого беспощадно коричневого цвета, что ноги никак не бились с белой кожей лица и рук и выглядели чужими. Учительница состояла будто бы из двух частей – верхней и нижней. Эта расчлененка часто сбивала Аню, так что она старалась смотреть либо только на лицо, либо уже только на ноги. Говорили учительницы с узнаваемыми интонациями, порой переигрывая в растягивании слов: «А я предупрежда-а-а-а-ала, а я говори-и-и-и-и-и-ила, а ра-а-а-а-аньше надо было думать». Проходили тебя насквозь своей сиреной и размягчались под конец: «Ну, ни пуха ни пера!» или «С богом!».

Для Ани все эти школы, учителя и экзаменационные бланки с самого начала слиплись в один сектантский хоровод, который кружил, выдергивая из-под ног картонку. В те дни Ане казалось, что она стоит именно на картонке, а картонка висит в воздухе, как ковер-самолет, и, когда картонку высвистывали из-под Ани, Аня начинала падать. Падала она почему-то в лестничный пролет, но не своего дома и не дома Вадима, а в красивый питерский пролет из сериала «Тайны следствия». Сериал этот Аня любила за следователя Анну Ковальчук, а больше ни за что.

Аня, уже привыкшая к истребителям, очень удивилась новому фокусу с картонкой. В остальном же правила игры не изменились: нужно было остановить падение, иначе кто-то из близких умрет. Все это было очень некстати, потому что чем больше времени Аня тратила на удержание равновесия, тем меньше времени оставалось на сам экзамен. Приходилось считать про себя до шестидесяти четырех. Эта цифра спустилась Ане свыше и обсуждению не подлежала.

Шестьдесят четыре – это обозримо. Это не миллион. Это посильная ноша. Нужно просто отсчитать и взяться за задания. Блок А она решит быстро, блок Б – тут надо уже внимательнее, но шансы приличные, блок С – чистое везение.

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Не сбиваться. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Все потеет: лоб, подмышки, даже под коленками. Десять. Одиннадцать. Одиннадцать. Черт. Один. Два. Три. Почему так душно? Неужели только ей душно? Совсем нечем дышать. Четыре. Пять. Шесть.

– Осталось полтора часа, – отмеряет наблюдатель.

Блин, блин, блин. Зачем это говорить? Висят же часы! Кому надо – сам посмотрит. Так. Снова. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Как же душно! Мы тут все задохнемся. Сказать им, чтобы открыли окна? Потом. Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть. Вся мокрая. Может, даже пахнет потом. Надо меньше шевелиться. Прижать руки. Вот так. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три. Такими темпами я не успею даже блок А. Тридцать четыре. Тридцать пять. Так мне и надо. Провалю все экзамены. Останусь в Кирове навсегда. Тридцать шесть. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сорок один. Немного осталось. Дышать вообще нечем. Камера пыток какая-то, как в бане. Еще в висках давит. Попросить бы таблетку. Но мама против таблеток. Даже валерьянку не дает, говорит, неизвестно, как повлияет на умственные способности. Сорок два. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять. Сорок шесть. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. Пятьдесят. Пятьдесят один. Даже спина вся липкая. От меня точно пахнет. Воняет уже на весь класс. Пятьдесят два. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять. Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Под конец всегда сложно. Язык начинает заплетаться. Череп надувается, в висках звонок, как на перемену. Но это не перемена. До перемены рано. Это просто звенит. Только у меня звенит. Пятьдесят восемь. Пятьдесят девять. Шестьдесят. С шипящими хоть вешайся. Постоянно спотыкаешься. Даже про себя. Шестьдесят один. Шестьдесят два. Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

Теперь все в порядке. С мамой все в порядке, с папой – в порядке, с Вадиком и Аминой – тоже. Родители там где-то, на своих работах. И им ничего не угрожает. Мама ждет, когда можно будет позвонить Ане, узнать, как экзамен. Поглядывает на часы. Папа опомнится ближе к вечеру: «Сегодня математика? Я-то думал, завтра… Ну и как?» Вадик сидит сзади. Шумно дышит. Хочет поскорее отделаться. Ему на эти бумажки все равно, про себя скажет – нормально. Потом спросит: «А ты че, как?» Не равнодушно спросит, с участием. Связь хоть и распутывается, но еще держит крепко, еще магнитит.

– Думала, задохнусь в этом парильнике, – говорит Аня.

– Да ну брось, окно же открыто было, мне в шею надуло, – жалуется Неустроев.

– А я вспотела.

– Может, от волнения?

– Может, – пожимает плечами Аня.

И они идут тереться плечами по Горького, сворачивают на Воровского, проходят мимо кинотеатра «Колизей», берут там попкорн. Не к фильму, просто так.

– Мама говорит, от попкорна развивается альцгеймер, – хрустит Аня. – Там что-то не то с пальмовым маслом.

– Вот бы мне в психушке попался чел с альцгеймером, – мычит Вадим.

И они сонливо плетутся дальше. Скатываются по Октябрьскому проспекту вниз.

– Вон там, за деревьями, в областной больнице работает мама, – Аня указывает через дорогу налево.

– Везет ей.

– Она так не считает.

– Может, конечно, это не так круто, как в психушке. Там же все больные – здоровые. Ну, на голову здоровые. А это уже неинтересно, это утомительно.

– По рассказам мамы, здоровых на голову там тоже немного.

Они спускаются до парка имени Кирова. Глазеют на цветущий пруд, на женщину с коляской, кормящую жирных уток хлебом. Утки такие холеные и зажравшиеся, что уже подплывают через раз.

– Не стыдно вам хлебом кидаться? – журит дед с палочкой. – Совсем чокнулись. Бездомным бы отдали.

– Давайте я вам хлеб куплю? – теряется женщина с коляской.

– Подавись ты своим хлебом. Мне чужого не надо. Я и сам себе купить могу. Хамка! – кричит дед и тукает дальше своей палочкой.

Аня с Вадиком прыскают и идут вглубь парка. Летом можно гулять долго, вольготно: не нужно переживать, что Вадик одубеет в своей куртке-промокашке. Упираются в парк аттракционов. Там даже днем катают. В основном, конечно, малышню на «Ветерке» и «Паровозике». У каждого аттракциона свой владыка, обычно долговязый парень с очень надутым видом. Мама говорит про таких «пальцы веером», хотя пальцы веером никогда не бывают, разве что совсем не повезет. Парень всем существом своим безмолвно орет в тебя: «Так-то у меня большие планы на жизнь, а это просто халтурка. Да что я вообще перед тобой оправдываюсь? Ты сам-то себя в зеркало видел? Думаешь, крутой, а я твоя обслуга? Сам ты моя обслуга, понял? Ща я тебя катапультирую!» И катапультирует в небо на колесе обозрения.

Это колесо, его верхнюю точку, Аня каждый день видит из окна школы, а теперь – изнутри. Они с Вадимом поднимаются в скрипучей люльке, облезло-красной, как заветренный чупа-чупс. Какие-то тросы царапают крышу. Люлька страшно покачивается от каждого толчка вверх и как будто ойкает. За безопасность в кабине отвечает жалкая цепочка, а так – прыгай не хочу.

Аня удивляется, что за всю жизнь в Кирове не слышала ни одной истории самоубийства, связанной с этим колесом обозрения. А оно, надо сказать, своими скрипами располагает к чему-то такому трагично-поэтическому. Может, конечно, что-то и было, просто замолчали. Иначе пришли бы проверки, признали бы колесо опасным, полетели бы головы… А так ничего, крутится себе.

Вадим вертится по сторонам, фоткает все на телефон. Увлеченно тыкает Аню – смотри, вокзал, смотри, Циолковского, смотри, «Локомотив». Аня смотрит на Вадика, и изнутри снова поднимается дурацкое пророчество. Руки липнут к сидушке, в висках верещит. «Ну что?! Что мне сделать на этот раз, чтобы он не пострадал?!» Ответ, как обычно, приходит из ниоткуда.

– Сфоткай меня, – просит Аня.

– Ну, сфоткал, – отчитывается Вадим.

– Еще раз сфоткай.

– Это зачем?

– Надо еще раз.

– Ну, держи.

– И еще.

– Да они же одинаковые получаются, – возмущается Вадик.

– Жалко, что ли?

– Да хоть десять раз.

– Десять не надо, надо пять, – серьезно говорит Аня, и Вадик подчиняется.

Домой возвращаются – Аня – к ужину, Вадим – к пустому отцовскому холодильнику. У Ани остается впереди два экзамена, у Вадима – пять одинаковых фотографий.

Одиннадцатые классы стянулись в столовку, которую по праздникам называли актовым залом. Видимо, до актового зала столовая выслуживалась шариками, которые сумбурно лепили на стены и которыми обрамляли голую без штор сцену. Шарики, сколько себя помнила Аня, были всегда бело-сине-красные, невпопад патриотичные. Казалось, что из каждого шарика за тобой приглядывал маленький Путин, следил, чтобы ты любил его как следует.

Кроме шариков, посильный вклад в сценографию вносили учителя своими костюмами. Костюмы эти были отдельная песня. Часть из них переливалась, как бензиновое пятно в луже, часть – изнывала в золотой лихорадке, часть – орала каким-то невообразимым количеством блесток, пайеток, стразов и рюшей. Костюмы выглядели самостоятельными сущностями, которые пришли сюда за компанию со своими обладательницами, как будто к каждой учительнице был приставлен личный Киркоров. Учителя передвигались по залу, озаряя все собой, словно осколки огромного рассыпавшегося витража. На общих фотографиях этот витраж собирался в одно целое с директором посередине, и, если приглядеться, можно было найти в нем отголоски «Тайной вечери».

Вообще, наряжаться на выпускной было обязательным. Об этом начали говорить еще весной, продавливая мальчиков, у которых не было брюк и пиджаков. Но Аня воспринимала это давление и на свой счет тоже, потому что нарядное отсутствовало и в ее гардеробе. Причем заранее было ясно, что платье с каблуками не Анина стихия. Эти оголенные ноги с острыми коленками, сутулая спина, которую правили массажами, корсетами и криками «Не сутулься!», но так и не исправили, тоскливо пустое декольте… Все это само по себе выглядело неутешительно, а на фоне фигуристых одноклассниц и подавно. Иногда Ане даже казалось, что она замерла в развитии. Или не она замерла, а другие девочки рванули куда-то вперед, как будто им вкололи анаболики. Иначе откуда у них все такое круглое и мясистое, готовое к деторождению? У Ани было другое – спичечное.

В актовом зале тем временем началась официальная часть. Всех по очереди вызывали на сцену и вручали аттестат. Чья-то мама снимала все на камеру. Классная из-за кулис крестила воздух. Химичка плакала. Географ хлопал. Завучиха шпионила за новенькой красивой Аминой Ахмад, чтобы та не слишком жалась к географу. Амина Ахмад к нему и не жалась, а просто была рада быть подальше от суровой родины. РимПаловна поправляла слетавший парик и подначивала выходивших на сцену своим обыкновенным «Опа! Опа! Опа!». Надежда Бедросовна вставляла после каждого выпускника музыкальный проигрыш на баяне. Вадик читал какую-то замызганную книжонку из научных и через каждые пять секунд восклицал: «Ничоси!» Наташка делала вид, что не замечает Вадима, хотя зачем-то села рядом. Лада делала вид, что не замечает мать, которая обелиском высилась посреди сцены. Леня нетерпеливо дергал бабочку на шее, мысленно отправляясь в Москву. А Аня просто не могла вместить в себя осознание того, что эта школа завтра продолжит жить дальше без нее и, что еще удивительнее, она, Аня, продолжит жить вне школы, вне ее порядков, вне ее людей. Что это будет за жизнь? Совершенно другая, марсианская. Страшно было даже думать о ней, но представить, что все останется как есть, было еще страшнее.

– Интересно, если бы школа длилась вечно, я бы догадалась сбежать? – спросила себя Аня. – А другие? Другие бы догадались?

За своими мыслями Аня не заметила, как на сцене началось то, что принято называть самодеятельностью. Парни в золотых, как будто сшитых из фольги, штанах и футболках размахивали над головой желтыми платками. В этом своем сценическом одеянии они походили на церковные купола. Добивали сравнение с куполами банданы из той же золотой фольги, превращавшие головы мальчиков в гладкие сферы. Надежда Бедросовна в центре этого размахивания надрывала струны гитары и пела во всю свою широкую душу:

Аня наконец поняла, что этими желтыми платками одноклассники как бы на прощание махали детству.

Считать кино мерилом чудесного было как-то скудно и без размаха, на что Аня поморщилась.

В этом куплете Аню все устраивало. Она не собиралась получать от школы письма и звонки в свою пока неизвестную, но совершенно точно новую жизнь.

Золотые купола тем временем сменились девочками в советской школьной форме с этими изумительными белыми передниками. Девочки читали какой-то бесконечный стих, прославляя учителей, их каторжный труд, их справедливую строгость. Были тут и раскаяния в том, что шумели в классе, не учили уроки, не впитывали вековую мудрость. Был и катарсис: мол, теперь-то мы все поняли, теперь-то мы встали на путь истинный, вы уж за нас не переживайте. Аня, которая никогда не шумела и всегда учила уроки, стихотворением не прониклась. Более того, этих девочек она знала, и знала, что они точно так же будут прогуливать пары, как прогуливали уроки. И вообще, пару минут назад они курили за школой прямо в этих кипенных передниках, что само по себе, конечно, не преступление, но все равно как-то неприятно. Не из-за сигарет неприятно, а из-за передников. В итоге Аня расстроилась, что ни песня, ни стихотворение не задели в ней то светлое и настоящее, о котором сами же и повествовали.

Аня хотела сидеть сейчас растроганной, под стать моменту, может быть, даже всплакнуть, но ничего такого и рядом не было. Окончательно надежду на умильные слезы задавил последний номер. Это был танец живота, танцевала его та самая Эльмира, мусульманка, которой нельзя было встречаться с мальчиками, но вот так трясти в зал голой грудью и животом почему-то было можно. Зал свистел и хлопал, получив свой кусок зрелищ. Аня настойчиво ждала, когда к ней придет светлое и настоящее. Вадим рядом читал книжку и предусмотрительно ничего такого не ждал.

Когда самодеятельность подошла к концу, одиннадцатые классы высыпали на улицу, там уже стояли два развозочных пазика. Веселье должно было продолжиться в кафешке, которую после долгих и откровенных скандалов арендовал родительский комитет.

Часть родителей считала, что нечего шиковать, сойдет и простая столовая от Кировского маргаринового завода. К тому же там были какие-то подвязки и можно было сэкономить на и так экономном варианте. Другая часть родителей напирала на то, что нужен ресторан, что выпускной один раз в жизни и что экономить на собственных детях – кощунство. Тогда первые резонно спрашивали: кто оплатит их детям одежду, компьютер и семестр? Вторые возмущались, что первые перегибают палку и ресторан не стоит как компьютер, а стоит по-божески. Первые отвечали, что по-божески стоит как раз столовая. Вторые шипели, что ничего божеского в этой столовой нет, а только сплошной совок и уныние. Первые интересовались, давно ли вторым перестал нравиться совок, все при совке было замечательно, не то что сейчас, и дети бы отучились бесплатно, и работу бы получили сразу, и семейные ценности чтили бы, а не то что… Вторые закатывали глаза и со злой насмешкой соглашались вернуть совок с его вечным дефицитом и железным занавесом. Первые с ноткой истерии в голосе спрашивали, а так ли много стали все путешествовать за границу, мол, они вот видели разве что Турцию и Египет и ничего в них такого особенного не обнаружили. Вторые говорили, что если в Турции только круглосуточно обжираться в отеле, то ничего особенного, кроме язвы желудка, и правда не обнаружишь.

Пока спорили, из-под носа увели и столовую первых, и ресторан вторых, так что пришлось соглашаться на оставшееся свободным в нужную дату кафе, которое не нравилось ни тем ни другим.

Кафе это располагалось в подвале без окон, а над ним процветал боулинг, так что слышно было, как по потолку катаются тяжелые шары, как будто ребенок-мутант бегает по голове пятками. Кафе называлось «Париж» и изобиловало постерами Эйфелевой башни во всех возможных ее ракурсах. Очевидно, дальше этой простой ассоциации фантазия кировского бизнесмена не шла. Также бизнесмен не видел проблемы подавать в «Париже» борщ и котлеты по-киевски. Аня, которая тяжело переживала такие несостыковки, не могла понять, почему нельзя было назвать кафе «Роща», украсить березами и не выпендриваться. Но, видимо, было у держателя кафе с этим Парижем что-то особенное, что отрывало его от родной земли и кружило так сильно, что он терял связь с реальностью.

Дальше праздник в Аню пошел еще труднее, чем в актовом зале. Подплыла официантка Аниного возраста и предложила на выбор мясо или рыбу; когда Аня выбрала мясо, официантка сказала, что все выбирали мясо и мясо закончилось.

– Значит, рыбу? – почти констатировала официантка.

– Значит, рыбу, – согласилась Аня, хотя мама запрещала ей рыбу из-за риска подавиться косточками.

Но рыба недолго расстраивала Аню, потому что на арене появился персонаж, заслуживающий ее расстройства куда больше, – ведущий. Это был торжественно загорелый, шустрый паренек в аляповатом костюме. Он устрашающе сильно артикулировал, как будто это была его последняя разминка перед конкурсом на лучшее открывание рта. Но с этим еще можно было смириться, а вот с его манерой утрировать эмоции – нет. Он смеялся собственным шуткам так, будто ощущал себя микробом, которому надо допрыгнуть смехом до огромного человека, и, так как Аня сидела с краю стола и ближе всех к ведущему, Аню не покидало ощущение, что главным образом он пытается прыгнуть на нее. Звали его Никита Никулин, и первым делом он всех предупредил: мол, он не внук того самого Никулина, а просто однофамилец, что не мешает ему так же отвязно шутить. Он так и сказал «отвязно», на что Аня подумала, что это все равно что юмористический суицид. После такого невозможно реабилитироваться. Впрочем, Никита и не собирался.

Конкурсы были еще забористее, чем застрявший перед глазами Ани танец живота. Сначала нужно было собрать с одноклассников одежду, чем больше – тем лучше. Потом все хором считали носки, пиджаки и ботинки. Потом искали свои портки в образовавшейся куче. Затем играли в твистер, где у девочек все вываливалось спереди или просвечивало сзади. Было даже что-то интеллектуальное, например, нужно было отгадать, что всадники носят, а ученики прячут. (Правильный ответ – шпора.) Была игра в «лишний стул» и в «угадай мелодию». Был воздушный шар, который нужно было лопнуть животами. Были тосты от учителей. Были тосты от родителей. Был тост от Никиты. Тост от Никиты закончился выдачей шуточных грамот. Каждую фамилию на грамоте Никита в итоге переспрашивал у сидящей рядом Ани. Неизбежно дошло и до самой Ани, и ей пришлось сказать свою фамилию тоже, а потом смотреть, как Никита машет в зал и зовет ее откуда-то издалека, хотя сидит она с ним рядом.

Надежда на светлое и настоящее внутри Ани почти вся истаяла. Она пыталась высечь ее, как первобытный человек, хоть из чего-нибудь: из веселых лиц одноклассников, из пьяных анекдотов учителей, из бумажной растяжки на стене «Удачи тебе, выпускник», из игравших фоном песен про школу, из этой одинокой бутылки настоящего шампанского, которую взрослые поставили на стол выпускникам, признавая как будто тем самым, что дети больше не дети. Ничего, совершенно ничего не трогало, не разжигало. С этой горечью неслучившегося Аня вышла на воздух. Было по-летнему темно, когда небо не черное, а глубоко-синее и по этому синему прыгают сверчки-звезды. Пахнет скошенной днем травой, остывающим асфальтом, дворовой пылью, черемухой вот тут над головой. Внизу, в подвале, грохочет музыка, смеются люди. На крыльце тоже смеются. Одноклассники стреляют сигареты у посетителей боулинга. Посетители боулинга не могут удержаться, начинают вспоминать свой выпускной. И как дружили, и как любили, и как это теперь далеко, все равно что в прошлой жизни. Аня ищет глазами Вадика. Он не то чтобы курит, так, балуется иногда. Но среди дымящих его нет. Ищет еще и находит на детской площадке в двух шагах, в окружении тополей-стражей, в омуте их густой зелени.

Вадим сидит на скрипучей карусели, которую дети обычно раскручивают по кругу до тошноты. Сидит и перебирает на гитаре Надежды Бедросовны. Аня садится рядом, плечом к плечу. Вадим вполголоса затягивает:

Аня вытирает слезы, которые не думают прекращаться. Их так много, что можно случайно стать рекой. «Как глупо было искать настоящее где-то, кроме этого плеча, – думает про себя Аня. – Разве было у нас за этот год хоть что-то важнее друг друга? Нет, не было». Аня удивляется, как много света в этой разлуке, как свет зализывает рваные края. Аня удивляется, с какой честностью они прощаются. Без этих обманчивых пиши-звони. Прощаются навсегда. Ей так хорошо от этой честности, от того, что они вместе благодарны и ничего друг от друга не требуют, потому что знают: они отдали друг другу все, что могли, все, что имели. Бо́льшим они друг для друга уже не станут, а меньшим – не захотят стать. Поэтому это их последняя песня.

В конце августа Аня снова будет стоять на вокзале, но на этот раз билеты не забудут дома. Аня не захочет брать с собой чемодан, уместит все в небольшую сумку. Что-то внутри подскажет ей, что нужно ехать налегке и обживаться уже на месте. Поезд будет битком, а она – нет. В ней будет много свободного, готового к перерождению. Единственное, что она увезет с собой против воли, – это один, два, три, четыре…

Мне бы очень хотелось сделать счастливый конец, где Аня чудесным образом оставляет истребители на перроне и уезжает туда, где ничего этого нет. Но я всецело про жизнь, а в жизни свои сценарии. До двадцати пяти лет я скрывала, что со мной что-то не так. Я боялась, что меня упекут в дурку, если я заикнусь о своих состояниях, а это было совсем не место моей мечты. Спойлер: меня не упекли.

Я была уверена, что безвозвратно схожу с ума. Оказалось, у меня просто обсессивно-компульсивное расстройство. «Просто» тут в качестве благодарности за то, что это вообще корректируется.

Обсессия – непроизвольная навязчивая и пугающая мысль. Компульсия – странное утомительное действие для избавления от этой мысли.

Больше никакой теории. Только то, что происходило со мной лично на протяжении двадцати лет.

Если вы возвращаетесь домой, чтобы проверить, выключен ли утюг, вы здоровы. Если вы волнуетесь перед экзаменом и машете зачеткой в окне, вы здоровы. Если вы боитесь потерять ключи и постоянно проверяете их в сумке, вы здоровы.

Это рациональные страхи. И это нормально. Значит, вы не собираетесь вымирать. Дарвин гладит вас по головке.

А вот что происходило со мной.

Я 20 раз включала/выключала свет, прежде чем лечь спать, чтобы спасти человечество от апокалипсиса.

Я по 4 раза мыла руки, чтобы спасти всех друзей от неизлечимых болезней.

Я спускалась и поднималась по ступенькам 100 раз. Иногда это занимало больше часа и приводило к онемению ног. Зачем? Чтобы любимого человека не сбила воображаемая машина.

Я могла носить одну и ту же вещь, потому что остальные казались мне проклятыми.

Я могла на полпути развернуться и сделать 10 шагов назад, потом 10 вперед, потом 5 назад, потом 6 вперед, потом 8 назад. Чтобы с любимыми не случилось ничего плохого.

Я переписывала одно и то же слово по 50 раз, чтобы в стране не началась война.

Каждый день я жила с ощущением, что от моих бредовых ритуалов зависит жизнь любимых людей или всего человечества в целом. Я ходила на работу, в магазин, в тренажерный зал. Но внутри себя я постоянно кого-то спасала.

Ритуалы придумывались сами, мгновенно, как только приходил страх. Страх тоже приходил внезапно, как будто удар молнии просквозил черепную коробку.

По вселенской рации мне поступали сигналы: «Твои любимые в опасности, и только от тебя зависит их жизнь и благополучие». И так 24/7.

Да, я понимала, что все это попахивает гнильцой сумасшествия. Но я боялась, что люди в халатах отберут у меня возможность спасать. И кто тогда позаботится о дорогих мне людях?

С каждым годом страхов, а с ними ритуалов становилось все больше. В какой-то момент я поняла, что трачу на виртуальное спасение семьдесят процентов своего времени. Для человека со стороны я просто сижу и читаю книжку. А на самом деле я уже час перечитываю одно и то же предложение, чтобы этим перечитыванием уберечь любимых от болезней.

И так двадцать лет. День за днем. Час за часом. Минута за минутой.

В двадцать пять лет я познакомилась с человеком, который вдруг рассказал мне о том, что живет с черной дырой внутри. А я вдруг рассказала правду о себе. Мне помогли обратиться в психоневрологический диспансер, где врач-психиатр сказал, что это не я, а болезнь. И я выдохнула. И вдруг поняла, как чертовски, непостижимо устала. И как нуждаюсь в помощи. Мне протянули руку, когда от меня осталась пара клеточек. Но этого хватило, чтобы отстроиться заново.

За три года с тех пор я переходила к куче психологов, сидела на групповой терапии в кругу людей с разными проблемами, сменила несколько лекарств, пока не нашла подходящее. И черт возьми, оно того стоило. Меня отпускало очень медленно, но, когда отпустило, это стало настоящим чудом. Бывает, мне еще прилетают флешбэки со страхами и ритуалами, но теперь я умею с этим справляться. А еще умею радоваться вкусному воздуху, цветам в вазе, закатам у озера. Всему этому простому, человеческому, чего раньше я даже не замечала.

Иногда я спотыкаюсь и снова обращаюсь за помощью. Это нормально. Быть не идеальными – нормально. Быть любыми – нормально.

Я от всей души призываю вас не прятаться со своими проблемами дома, а идти за помощью, даже если кажется, что уже ничего не поможет. Вы можете обратиться в психоневрологический диспансер по месту прописки. Если нет прописки – сделайте временную, это недорого и быстро. Вы также можете обратиться сразу к платному психологу или психиатру. Мне кажется, знать о возможности получить такую помощь в любой момент времени очень важно. Теперь вы знаете.

Сато

Рагим Джафаров

Холодные глаза

Ислам Ханипаев

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Полка: О главных книгах русской литературы (тома I, II)

Коллектив авторов