Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Ольга Петрова

Верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использовано фото Getty Images

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© М. Гритт, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

Мальчик сказал «проблемка» вместо «проблема», и первое, о чем Васьвась подумала: «А, он из тех, кто изъясняется уменьшительно-ласкательными словечками». Мальчик, конечно же, представился в начале встречи, но она плохо запоминала имена, отметила про себя лишь, что у него немецкая фамилия из двух слогов: что-то там и «манн» – «мужчина». Но Васьвась называла мальчиками всех мужчин в диапазоне от «мальчик на вид» до «мальчик в душé». Конкретно этому – ноги скрещены в лодыжках, вельветовые брюки древесного цвета и черная водолазка в стиле «мы-против-дресс-кода», запах дезодоранта с непременным temptation в названии – можно дать лет двадцать пять, только вот борода, выкрашенная в жемчужный оттенок по нынешней геронтофильской моде, затрудняла определение возраста.

Вроде симпатичный мальчик, но раздражал жутко. Примерно на пятой минуте разговора Васьвась поняла почему. Рот! Уголки его губ словно кто-то приклеил к щекам скотчем. Ей стало любопытно, перестанет ли он протокольно лыбиться, если под нос ему сунуть дохлую крысу. Когда секретарша – тетка лет пятидесяти с невидимой бегущей строкой над головой «мы-против-стереотипов-о-секретаршах» – внесла поднос, Васьвась на секунду показалось, что та прочла ее мысли и решила провести эксперимент с крысой. Но на подносе стояли три кофейные чашки, такие крошечные, что Васьвась с Шалевским невольно переглянулись: дома они привыкли пить кофе из пузатых кружек, украденных на гамбургской рождественской ярмарке. Ну как украденных – они честно заплатили за них залог в пару евро, просто не вернули. Ярмарка та почти сорокалетней давности проводилась с пометкой «восемнадцать плюс». На кружке Васьвась красовался голозадый Санта-Клаус в солнцезащитных очках, на кружке Шалевского – снеговик, который распахивал плащ как эксгибиционист. А ведь Шалевский мог запросто выбрать для PastPerfect именно тот день, хоть бы и шутки ради: надувной розовый фламинго, парящий над площадью, елочные игрушки в виде фаллосов, леденцы в виде фаллосов, ледяные скульптуры в виде – да, снова фаллосов, развешанные на прищепках семейники под козырьками киосков, аромат жареных сосисок. Пьяные от глинтвейна и какого-то совершенно нереального киношного Рождества, они примеряли вязаные шапки с ушками, грызли орешки в сладкой глазури – один кулечек на двоих, – гуляли по сияющему Репербану, много, неприлично много смеялись, точно школьники, разглядывая витрины секс-шопов, сражались с чайкой за сэндвич с селедкой – не спрашивайте, – но Васьвась помнит и другое: как мокрые следы от поцелуев стыли на ветру, как коченели пальцы, несмотря на шерстяные перчатки, как невыносимо было слушать по десятому кругу Last Christmas – она ни за что не согласится на голос Джорджа Майкла на повторе до скончания времен.

– Я бы сказал даже, маленькая неувязочка.

Манн подхватил кофейную чашечку двумя пальцами и беззвучно отпил, демонстрируя невероятные способности лицевых мускулов, – Васьвась даже решила провернуть такой трюк дома перед зеркалом и проверить, получится ли у нее одновременно растягивать губы в улыбке и складывать их трубочкой, чтобы пить. Выглядело отпадно.

Шалевский тоже потянулся к кофе, только чтобы занять чем-то руки. Ни молока, ни сахара – эту экологически чистую дрянь он точно в рот не возьмет. Примостившись на самом краешке кресла, Шалевский подался корпусом вперед и по привычке чуть повернул голову влево, наверняка полагая, что никто не замечает этой странной манеры, – Ваcьвась столько раз говорила, что ему пора купить слуховой аппарат, но он отмахивался, не желая признавать очевидное. Выпендривался: «Я все равно могу предугадать каждое твое следующее слово». Тогда она называла что-то совсем непредсказуемое вроде «колоратура», и он переспрашивал: «А?»

Манн продолжил:

– Поскольку вы подаете заявку как пара, – «Спасибо, что не "парочка"», – успела подумать Васьвась, – нам необходимо, чтобы даты совпадали. В ваших анкетах указаны разные дни. Вероятно, мои коллеги не прояснили вам, что день должен быть один. Один на двоих.

В отличие от нее, Шалевский не мог сопротивляться действию зеркальных нейронов и растерянно улыбался Манну в ответ, не понимая, что, собственно, происходит. «Дура, какая же я дура!» – пронеслось в голове Васьвась.

– Боюсь, я могла что-то напутать, – тихо сказала она, стараясь не смотреть в сторону Шалевского. – Вечно у меня проблемы с этими цифрами…

– Ничего страшного. Необязательно решать прямо сейчас. Вы можете взять время на подумать.

– Но мы же решили… – подал голос Шалевский.

– Ерунда, – проговорила Васьвась, чувствуя, как пылают щеки, точно у школьницы, сделавшей глупую ошибку в слове «молоко» – оно же маячило у нее перед глазами каждый день за завтраком. – Всего лишь опечатка, давайте я…

– Как я понимаю, торопиться некуда, – Манн, ни на минуту не переставая улыбаться, сверился с данными в планшете.

Наверняка перепроверял пункт «Неизлечимые болезни».

– А если мне завтра кирпич на голову упадет? – попытался пошутить Шалевский, но Манн счел это риторическим вопросом.

Честно говоря, Васьвась ничего не напутала. Васьвась поняла инструкции правильно с самого начала. Но в последний момент она машинально вписала в строчку анкеты другую дату, не ту, что они сто раз обговорили с Шалевским. Просто помутнение какое-то. А все из-за той художницы с черными пятками, черт бы ее побрал.

Первый детский опыт столкновения со смертью Васьвась пережила нетривиально. Беда пришла откуда не ждали, как сказала мама. У всех нормальных людей ведь как: дедушка или рыбка. А у Васьвась – особенная ты наша – была лампочка, самая обыкновенная лампочка накаливания в прикроватном ночнике под абажуром, которая однажды взяла и перегорела. Не лопнула даже, просто перестала работать. Когда папа выкрутил лампочку, чтобы заменить на новую, и понес к мусорному ведру, трехлетняя Васьвась разрыдалась. Как она объясняла уже в зрелом возрасте, откровенничая по пьяни со знакомыми на вечеринках: в тот момент Васьвась остро почувствовала временность вещей. Потом она еще несколько лет оплакивала севшие батарейки в пульте от телевизора или пожухлую новогоднюю ель, провожая ее в последний путь на свалку – по старой русской традиции в начале мая. «Ничто не вечно под луной», – нараспев декламировал папа, подметая желтые иголки, и все в Васьвась протестовало. Первоклассница Василина Васильевна посчитала себя уже достаточно взрослой, чтобы не истерить прилюдно из-за увядших восьмимартовских тюльпанов, но тайком продолжала предаваться грусти и засушивать их лепестки между страницами книг, пытаясь вернуть зыблемый мир в незыблемое состояние. Когда в августе девяносто девятого умирала прабабушка, мама опасалась нервного срыва, но Васьвась держалась на удивление спокойно. К тому времени она поняла, что о страхе смерти, вообще-то, не принято говорить. Даже в те свободные годы, когда разрешили говорить про секс. Никому, кроме Шалевского, Васьвась не призналась, что в юности посреди ночи могла проснуться с сердцем, отбивающим на ребрах чечетку, потом лежать до рассвета с открытыми глазами, пытаясь постичь концепцию смертности. Никому, даже Шалевскому, Васьвась не признавалась, что просыпается так по ночам до сих пор. А ведь ей уже стукнуло шестьдесят пять. Вот мама, например, в ее возрасте – как нормальный человек – научилась принимать смерть как данность: «Что поделать, такова жизнь». А Васьвась продолжала сопротивляться. Ей казалось, она стоит в одиночном пикете с самодельным плакатом «Нет смерти», пока все вокруг, смирившись, отбрасывают коньки.

Когда СМИ сообщали об уходе из жизни очередной голливудской актрисы, Васьвась первым делом выясняла, сколько той было лет, как будто это хоть как-то могло помочь ей понять, сколько времени в запасе есть у нее самой. Робин Райт, например, умерла в возрасте восьмидесяти четырех. На большие экраны повторно выпустили сериал Ludmila, в котором она сыграла оскароносную роль известной первой леди. Кстати говоря, модного нынче развлечения – смотреть целые сезоны сериалов в кинотеатрах, зависая там по десять часов кряду, – Васьвась не понимала. Николь Кидман пережила Райт на два года. Ходили слухи, что для PastPerfect она выбрала день развода с Томом Крузом из-за тех знаменитых фотографий, которые гуляли по сети, но на самом деле, когда она скончалась от инфаркта, программа только начинала третью стадию тестирования и еще не вышла на широкую аудиторию. Тильде Суинтон – Васьвась боготворила ее в юности – в этом году исполнилось девяносто пять, но она, кажется, и не собиралась умирать.

Программа PastPerfect, или ПэПэ, как называли ее в народе, стала доступной для простых смертных («простых бессмертных» – шутил Шалевский) с прошлого апреля. Васьвась с ее скромным воображаемым плакатиком «Нет смерти» будто обнаружила себя в центре массового протеста. Программа не обещала решить проблему смерти, но она предлагала выбрать загробную жизнь. Больше, чем ничего. Васьвась тотчас же встала в очередь на подачу заявки. Благо денег они скопить успели. Шалевского долго уговаривать не пришлось: новые технологии приводили его в абсолютно детский восторг, а после экскурсии по «райскому саду» он так вообще согласился в гроб хоть сейчас.

Знакомство потенциальных клиентов с ПэПэ начиналось именно с экскурсии. Маркетинговая стратегия была рассчитана верно: «райский сад» действительно впечатлял.

Мама Васьвась почти всю жизнь проработала редактором новостей на региональной телестудии, где иногда устраивали день открытых дверей для детей сотрудников. Васьвась хорошо помнила, как однажды ее, маленькую, пустили за кулисы прямого эфира, наказав вести себя тихо-претихо. Несовершенная детская память множила ряд мониторов над режиссерским пультом в десятки или даже сотни раз. Картинки мельтешили перед глазами как разноцветные стеклышки в калейдоскопе. «Райский сад» напоминал ту аппаратную, только стоял совершенно безмолвный. И вместо взрывов, прорывов водопроводных труб, авиакатастроф здесь мелькали другие кадры. Вообще-то «сад» представлял собой крытый колумбарий: снаружи – восьмиэтажный бетонный куб без единого окна, по проекту какого-то известного австрийского архитектора, «квадратиш и практиш», такого стерильного белого цвета, который режет глаза, внутри – ряды многоярусных стеллажей, упирающихся в пятиметровые потолки, дорожки подсвечены аварийными огоньками, но основной свет идет от плазменных экранов, встроенных в плиты, которыми закрываются ячейки с урнами.

– Сначала мы хотели сделать виртуальное кладбище, но поняли, что людям все еще важны физические носители.

Экскурсию по «саду» проводила девочка, имя которой сразу же выветрилось из головы Васьвась. «Девочками» Васьвась называла только тех, кто ей нравился. Конкретно эта – и правда, молоденькая, строгий костюм в стиле «плевать-что-мы-против-дресс-кода», ежик на голове, выкрашенный под седину, – ей очень нравилась. Удивительно, как теперь девочки с идеальными личиками вместо того, чтобы втирать в кожу антивозрастные кремы, пририсовывают «складки скорби» вокруг подбородка коричневым карандашом.

– Неисправимый род человеческий, – пожала девочка плечами. – Нам все еще важно место, куда можно прийти ножками и помянуть тех, кто нам дорог. Видео, которые здесь транслируются с разрешения клиентов, конечно, не в полной мере отражают опыт, который они переживают прямо сейчас, но мы хотя бы приблизительно можем представить, где они… вернее, их сознание находится.

Рекламные брошюрки, по старинке отпечатанные на глянцевой бумаге и рассчитанные в основном на людей пожилого возраста, объясняли суть PastPеrfect в слогане: Relive, Rejoice, Repeat. Из текста явно нарочно вырезали словосочетание «после смерти»:

«Закройте глаза и представьте, что [после смерти] вы можете вернуться в прошлое и прожить заново один день вашей жизни по выбору. Вспомните тот самый день, когда вы были по-настоящему счастливы: первое свидание, свадебное торжество, встреча с детьми или просто уютный день с кофе на любимом балконе. Программа PastPerfect дарит вам возможность возвращаться [после смерти] в это волшебное время вновь и вновь.

С помощью революционной технологии сохранения и активации сознания [после смерти] вы сможете полностью насладиться переживанием одного особенного дня. С PastPerfect ваши счастливые моменты станут вечными. Начните жить [после смерти] так, как будто каждый день – ваш день. Не упустите шанс на бессмертие с PastPerfect».

Закольцованные видео, которые крутились в колумбарии, показывали только тизер к полнометражному двадцатичетырехчасовому кино – на основе данных нейросеть отрисовывала самые яркие моменты. «Ради рекламы, разумеется», – подумала Васьвась. Программа немого кинотеатра мертвых, как она окрестила его про себя, не отличалась разнообразием. Первое, что приходило в голову при словосочетании «рай на земле», мелькало чуть ли не на каждом втором экране. Пальмы, полосатые шезлонги, коктейли с малюсенькими зонтиками, выкрученный на максимум лазурный цвет воды. Концепция пляжного отдыха всегда казалась Васьвась странной: год пахать, чтобы скопить на летний отпуск, а потом две недели таскаться на пляж как на работу. Вставать рано, пока южное солнце не озверело к полудню, соблюдать регламент – окунаться в море до шведского стола, а не после, иначе скрутит кишки, мазаться санскрином, не забывать переворачиваться на полотенце, равномерно обжариваясь со всех сторон, как баранина на вертеле, а после ужина спешить на набережную, чтобы не пропустить закат – будет что вспомнить на старости лет, и никто не расскажет, что на старости лет все эти бесчисленные закаты сливаются в один.

Именно такой день они и выбрали с Шалевским.

Когда Васьвась первый раз подошла к нему с вопросом: «Если бы ты мог вернуться только в один день нашей жизни, то какой?», он ответил не задумываясь: «Жуан-ле-Пен». Сочетание звуков, как мадленка Пруста, мгновенно развернуло перед Васьвась воспоминания, и она кивнула: «Да, пожалуй».

– Я думал, чаще всего люди бывают счастливы в детстве, таким, знаете ли, чистым, незамутненным счастьем, – сказал Шалевский, когда они поднимались на последний этаж, где оставалось еще много пустых экранов, а оттого в «райском саду» заметно потемнело. – Но я не вижу здесь ни одного ребенка.

– Мы пытаемся реконструировать день из ваших воспоминаний как можно полнее, а детская память обычно хранит только какие-то вспышки, незначительные детали, – ответила девочка. – По ним почти невозможно восстановить даже несколько часов.

Как она объяснила, виртуальные декорации индивидуального эдема создавали по личным архивам, фотографиям, видео в соцсетях, кадрам с камер наружного наблюдения, дневниковым записям, заметкам, сообщениям, письмам, метеосводкам, которые хранились в интернете. Новому поколению, конечно, повезло больше, со всеми этими камерами на триста шестьдесят градусов, обилием 3D-контента, объемными видео с эффектом полного погружения. Поколению же старому приходилось чуть ли не щипцами вытаскивать детали обстановки из пиксельных снимков.

– Но в первую очередь мы ориентируемся на ваши воспоминания, – сказала девочка. – Работаем с теми, что есть, даже если они ложные. Например, вы точно помните, что в тот день шел дождь, а погодные сводки утверждают обратное. Наш клиент всегда прав. Дождь так дождь. Мы немного переписываем прошлое, чтобы Тот Самый День как можно точнее совпадал с представлениями о нем.

«Каждому воздастся по вере его», – вспомнила Васьвась.

Шалевский открыл было рот, но девочка его перебила, словно догадавшись, о чем он собирается ее спросить:

– Нет, мы не можем добавить драконов, – улыбнулась она. – Вы не первый, кто спрашивает. Никаких фантастических элементов.

Васьвась не могла отделаться от мысли, что «райский сад» напоминает то старое приложение, популярное в ее молодости, где принято было демонстрировать счастье. Мама часто повторяла: «Счастье любит тишину», но все оказалось ровно наоборот: счастье выставляли напоказ, а… – подставить антоним счастья на выбор – скрывали. Мертвые будто тоже соревновались, чьи воспоминания лучше.

– Хотя нет, знаете, я про дождь неправильно пример привела, – сказала вдруг девочка. – Дождь никто не выбирает. Наоборот. Начитались романтической литературы, где погода должна соответствовать настроению героя. В нашем саду всегда солнечно. А я сама дождь больше люблю…

Последнее замечание прозвучало так простодушно, что девочка тут же покраснела: говорить о себе с потенциальными клиентами – вопиющий непрофессионализм. Васьвась мягко ей улыбнулась. Она тоже, если честно, предпочитала дождь.

– Люди часто называют самым счастливым днем появление ребенка на свет, но, судя по всему, никто не готов переживать роды снова и снова, – заметила Васьвась, оглядывая стеллажи.

– Да уж, – рассмеялась девочка. – Одна пара тут недавно чуть ли не поссорилась по этому поводу. Парам в принципе сложно. Люди помнят одни и те же события по-разному. Мы можем вместе находиться в совершенно пустой комнате всего пять минут, но после расскажем о ней непохожие истории. Вы запомните одни детали, я – другие. Поэтому наши гении сначала поработают с вашими воспоминаниями по отдельности, а потом станут их переплетать…

– Как косичку? – вставил Шалевский.

– Как сюжетные линии в кино, – улыбнулась девочка. – Пары вроде вас… Я имею в виду ваше поколение, часто останавливаются на дне свадьбы. Немного старомодно, но тем не менее. Сами знаете, свадьбы как феномен почти исчезли, а людям свойственно тосковать по традициям из прошлого. Но я искренне не рекомендую, – доверительно понизила голос девочка. – Клиенты выбирают раз за разом проживать торжество и только потом вспоминают расстройство желудка от нервов, натертые ноги, неловкий тост дяди Гены…

Им бы такое и в голову не пришло. Их свадьба точно не подходила под определение «самый счастливый день». Роспись на скорую руку в марте две тысячи двадцать второго, без свидетелей, как идеальное преступление, за закрытыми дверями кабинета районного загса, который показался Васьвась каким-то голым – только стол, стулья с мягкими спинками и шкаф для бумаг. «Хоть бы картину повесили, – думала Васьвась почему-то обиженно, – или цветочки». На ней были джинсы и футболка – белая, как положено. Васьвась всегда считала, что выходить замуж так – особый шик, но при других обстоятельствах у нее были бы и настоящее платье, и прическа, и макияж, и отретушированные фотографии, по которым специалисты потом воссоздавали ее послесмертие.

– Может, мой лучший день еще впереди? – спросил Шалевский.

– Что ж, устройте его и приходите к нам через годик, – улыбнулась девочка.

Когда они уже попрощались, Васьвась заметила на одном экране женщину. В отличие от других женщина не улыбалась. Глаза прикрыты, лицо сосредоточенно. Черное одеяние колыхалось от ее ломаных движений, а двигалась она все время, ни на миг не останавливаясь, как акула, – если замрет хоть на мгновение, пойдет камнем на дно. Женщина ступала по белому полотну, расстеленному на полу, танцуя какой-то странный угловатый танец. Ее ступни были вымазаны черной краской, они оставляли на холсте закрученные линии, пятна, прерывистые штрихи. Женщина нелепо вышагивала по кругу с негнущимися коленями, приседала, потом вытягивалась в полный рост, отставляла ногу и крутилась вокруг своей оси, взмахивала руками над головой, словно птица, пытающаяся взлететь, выворачивала ступни, и черные линии следовали за ее движениями.

– Что это? – спросила Васьвась, указывая на экран.

Вопрос застал девочку врасплох, но Шалевский переспросил: «А?» – и у той прибавилось времени, чтобы подумать над ответом. Все-таки не зря она сразу понравилась Васьвась – девочка решила ответить честно:

– Перформанс одной художницы… Двадцатые, если не ошибаюсь. У нас не было ничего, кроме пары записей не очень хорошего качества, которые зрители выложили в интернет. Но она пожелала выбрать именно этот день. Притом что в то утро она проживала совершенно обыкновенную жизнь, не самую радостную, если честно: омлет подгорел и сработала пожарная сигнализация, палец порезала, когда открывала консервную банку, видимо, глубоко, потому что кровищи было… Вон, видно лейкопластырь. Первый день месячных, самый болезненный. Но она согласилась на все, лишь бы переживать создание картины снова и снова. Для нее эта работа значила очень многое…

Васьвась потом отыскала коротенькую заметку в сети: художница посвятила перформанс военнопленным, которых выгоняли зимой босыми на улицу и, потешаясь, снимали на видео, как те пытаются согреться, с трудом сгибая окоченевшие ноги, и вытаптывают снег до черной земли. На белоснежном полотне возникал абстрактный рисунок, который художница превратила в искусство. После перформанса ее арестовали на пятнадцать суток.

На медицинском осмотре, сканировании мозга, на приеме у психиатра, во время ответов на миллионы вопросов, которые заняли не один сеанс, во время заполнения подробнейших анкет Васьвась думала только о художнице. Почти на автомате она вписала в опросник с предварительными датами другой день – свой день, – и так они с Шалевским попали к мальчику Манну.

– Как только вы будете готовы, – сказал он, – мы назначим новую встречу и обсудим дальнейшие шаги.

Манн пожал Шалевскому руку, повернулся к Васьвась и вдруг попросил ее остаться на пару слов. Спустя десять минут она вышла из его офиса, раскрасневшаяся и злая.

У входа в здание, как всегда, ошивались члены христианской общины, в основном молодые женщины в платочках и юбках в пол, сплошь серенькие, в тон сентябрьской погоде. Полиции, кажется, надоело разгонять их одиночные пикеты, к тому же они особо никому не мешали, просто молча стояли с плакатами: «Оцифровка сознания – против замысла Божьего», «Рай – это жизнь в Боге, а не в машине», «Кто продаст душу цифровому дьяволу, не войдет в Царствие Божие».

– Чего он хотел? – спросил Шалевский, раскрывая над ней зонт.

Васьвась дернула плечом.

– Уточнил, не смертельна ли моя молочница, которую я указала в хронических заболеваниях.

Васьвась чувствовала себя неуютно в этих новых такси на автопилоте, поэтому всегда переплачивала за автомобили с водителями. Шалевский убеждал ее, что они не настоящие водители, а всего лишь актеры, нанятые, чтобы держать руки на руле, но с человеком на переднем сиденье ей все равно было привычнее и спокойнее. К тому же она знала, что Шалевский не станет ничего обсуждать при посторонних, а значит, у нее оставалось время подумать, как объяснить ему путаницу с датами.

В приложении Васьвась по привычке нажала «Выключить музыку». Авто летело по трассе так плавно и почти бесшумно, что, казалось, они стоят на месте, а кто-то за окнами прокручивает пленку с кадрами города, как делали в старых кинофильмах. Сквозь брызги на лобовом стекле Васьвась пыталась рассмотреть башенки Москвы-Сити – вокруг давно повырастали новые небоскребы, и казавшиеся когда-то исполинскими здания теперь проигрывали и в высоте, и в солидности. Шалевский называл стекляшки живописными, а она предпочитала старомодную архитектуру вроде германских фахверковых домов, но сейчас Москва-Сити представляла собой островок прошлого – того, которое они планировали как следует поворошить, – и потому казались ей даже уютными. Васьвась вспомнила разговоры с бабушкой – та любила повторять пресловутое «раньше было лучше», а Васьвась с умным видом ее наставляла: ты просто склонна романтизировать прошлое, потому что тогда была молода, энергична и влюблена в дедушку. Теперь Васьвась и сама романтизировала старую Москву, которая во времена ее молодости была далека от романтики. Правда, бабушкой Васьвась так и не стала – детей у них с Шалевским не было.

По привычке ходить в гости не с пустыми руками Васьвась предложила купить торт, но Шалевский сказал, что наверняка Нюра готовит десерт сама. Спор в магазине отвлекал от важного разговора, а потому они предавались ему самозабвенно. В конце концов остановились на живых цветах – розы нынче имели продолжительность жизни как у хомячка, могли простоять в вазе три года благодаря каким-то химическим добавкам, правда, походили на пластиковые, и никому не приходило в голову оплакивать их смерть.

К Курехиным заявились почти вовремя. Им открыл Гарик, сказал, что Нюра занята пирогом на кухне. Шалевский смерил Васьвась я-же-говорил взглядом. Нюра высунулась на секунду из-за двери и помахала им рукой, испачканной в муке. Можно было решить, что мука ровным слоем лежала и на ее волосах, заколотых шпильками на макушке. Нюра перестала закрашивать седину еще до того, как это стало мейнстримом: «Мне так красиво». А Гарик начал брить бороду, когда впервые заметил одинокий выцветший волосок. Нюра рассказывала про него не один раз, покатываясь со смеха: «Надо было видеть его лицо!» Они, как и Васьвась с Шалевским, росли во времена культа молодости, но Нюра, в отличие от мужа, никогда не возражала против признаков старости.

Пока искали вазу для цветов – все емкости оказались заняты долгожителями с прошлых дней рождения, – раздался еще один звонок – пришла Алла. На этот раз ее волосы были коротко подстрижены и окрашены в пурпурный, Шалевский даже не сразу ее узнал. Алла, промокшая насквозь под дождем, оперлась на косяк двери и пыталась отдышаться.

– Лифт сломался? – удивилась Васьвась. – Мы же только что на нем поднимались.

– Предпочитаю лестницы, – ответила Алла. – Полезно для сердца.

Гарик подал ей полотенце, и на ткани тотчас же проступили пурпурные пятна потекшей краски. Нюра крикнула из кухни:

– Предложи гостям тапочки!

– Вам не кажется, что тапочки – наша главная скрепа? – спросил Гарик.

Васьвась тоже вспомнила, как бабушка в обязательном порядке предлагала тапочки своим гостям, а те каждый раз отказывались, потом мама, непременно, «Вась, пол холодный!», и вот теперь они стали теми, кто толкается в прихожей и спорит: «да не нужно нам тапочек», «сейчас найдем», «я не люблю тапочки, дома тоже не ношу», «я даже носки не могу», «прохладно же, «а моего размера все равно нет». Хранители незыблемых тапочковых традиций в зыблемом мире.

Белка пришла раньше всех и забилась на кухне в уголок с чашкой чая – Нюра не пустила ее помогать с готовкой. Под ногами мешался робот, похожий на мелкого муравьеда, который ходил по пятам за Нюрой и длинным языком мгновенно слизывал крошки, которые она роняла на пол. «Дети говорят, мы отстали от жизни с нашим старым роботом-пылесосом, ну знаете, круглым этим, который оставляет пыль по углам. Прислали вот подарок, – объяснила Нюра. – А нам нормально было, я за нашим подчищала, конечно, но ничего, не умерла». Васьвась давно не видела Белку. Бессердечная гравитация опустила ее щеки еще ниже, в морщинках скатался тональный крем, седые корни отросли, волосы вообще выглядели неухоженными – могло показаться, что с геронтофильским трендом она чуток переборщила, только вот все это было естественным экстерьером. В молодости Белка старательно расчесывала волосы перед сном, считая до ста, и заплетала в тяжелые косы – Васьвась с Белкой делили комнату общаги, когда учились в консерватории, и каждый вечер повторялось одно и то же, даже после полуночных попоек. «Девяносто восемь…» – «Белка, гаси свет!» – «Девяносто девять…» Белка сильно сдала за последнее время, оно и не удивительно. «Но сегодня хотя бы не в черном, – отметила про себя Васьвась, – а значит, год уже прошел».

– Больше никого не ждем, – сказал Гарик и пригласил всех за стол, накрытый в гостиной.

Нюра, как всегда, наготовила, сама – повариха на пенсии, она даже простую доставку не признавала, не говоря уже о новомодной подписке на продукты, любила ходить по магазинам, придирчиво осматривать каждый помидор, а потом часами возиться на кухне. «Вместо майонеза – греческий йогурт, все диетическое, девочки». Васьвась накинулась на любимый крабовый салат. Автомобили стали беспилотными, а крабовые палочки как делали из перемолотого минтая, так и делают.

– Может, музыку поставить? – спросил Гарик. – А то сидим как на поминках…

– Не надо! – хором откликнулись Васьвась и Белка.

Алла вспомнила, что принесла безалкогольное вино.

– С каких это пор ты не пьешь? – удивился Гарик, разливая шампанское, но та только отмахнулась и прикрыла ладонью бокал.

– Это какая свадьба получается, серебряная? – спросила Васьвась после первого тоста в честь годовщины Курехиных.

– Да черт его знает, – рассмеялась Нюра, передавая Шалевскому миску с маринованными грибами. – Надо проверить. Гарик, ты не смотрел в интернете?

– А нам вот сказали, что мы со своими свадьбами совсем устарели, – усмехнулся Шалевский.

– Молодежь! – Гарик спародировал старческий голос, хотя ему и не требовалось прилагать особых усилий. – Кажется, про нас так же буквально вчера говорили…

Шалевский пересказал разговор с девочкой на экскурсии по «райскому саду», и все, кроме Белки, охотно включились в обсуждение ПэПэ. Васьвась понадеялась, что как-то удастся обойти тему с датами, но, конечно же, Алла почти сразу спросила:

– А все уже выбрали день?

– Мы решили, что самый счастливый – день, когда мы познакомились, – ответил Гарик и со смехом добавил: – Мы с Нюрой, я имею в виду, не с вами, друзья!

– О, день знакомства – вот уж нет, спасибо! – рассмеялся Шалевский.

Васьвась впервые встретила Шалевского на какой-то домашней вечеринке, куда пришла с бойфрендом, и Шалевский тогда ей совершенно не понравился. В первые же пять минут он привлек всеобщее внимание, когда пролил на толстовку бокал вина с возгласом: «Я знал, на что иду, когда надевал белое!» Потом весь вечер повторял одно и то же, оправдываясь за красное пятно на животе перед новыми гостями. Смеялся слишком громко, рассказывал пошлые анекдоты, над которыми ей приходилось смеяться, чтобы не приняли за ханжу, а он, как выяснилось позже, рассказывал их по той же самой причине. Хотя, надо признать, что Шалевского на вечеринке Васьвась хорошо помнила, а тогдашнего бойфренда – смутно.

– Нет, сначала мы решили, что выберем один из дней, когда дети были еще маленькие, – сказала Нюра. – Вот взять хотя бы тот раз на нашей даче, когда мы малину с куста хомячили… Лешка еще потом ежика нашел, и мы его молоком поили… Такие мелочи вроде бестолковые, а запоминаются как самые счастливые. Помнишь, Гарик?

– Нас тогда комары покусали…

– Ну и пусть, ну и пусть! Только вот не получится, роль детей пришлось бы отыгрывать нейросетям…

– Так и лучше даже! – сказала Алла. – С 3D-моделями, кстати, намного дешевле выходит, и от сценария они никогда не отступают. А то где я теперь своего Франческо найду?..

Алла уже почти месяц занималась с разработчиками восстановлением «идеального прошлого». Она выбрала день, который провела со случайным итальянским красавчиком, и его воспроизводили, не привлекая живого человека. На днях ей показали демоверсию.

– Знаешь, Нюр… Накачаннее, чем реальный был.

– Ты для него так стараешься держаться в форме? – усмехнулся Гарик. – Лестницы, ЗОЖ… Я бы на твоем месте желал поскорее себя угробить. Может, все-таки шампанского?

– Ну тебя, – отмахнулась Алла. – Я в юности спортом занималась, КМС по плаванию, ты знал? Никуда он от меня не денется, пусть подождет.

Алла чуть ли не единственная среди друзей Васьвась, кто продумал старость заранее. Почти все жили сегодняшним днем. В нестабильном мире планировать что-то на год вперед, не говоря уже о десятилетиях, казалось невозможным и даже глупым. Многим и не понадобилось. Но Алла лет в тридцать перестала тащить в рот всякую дрянь типа чипсов, занялась йогой и дыхательными практиками, ходила по врачам на регулярные осмотры, повторяя, что будет благодарить себя за это в шестьдесят. Замужем она ни разу не побывала, но в вечности ее ждал хоть и сгенерированный, но идеальный мужчина. Ее предупредили, что ни в коем случае нельзя возвращаться в то место, где она была счастлива: новые впечатления могут исказить воспоминания. Но Венецию и так затопило, поэтому она при всем желании не смогла бы туда поехать.

– А что, все выбирают счастливые дни? – спросила вдруг Белка.

За столом притихли. Белка похоронила мужа год назад. Все знали, что она не подавала заявку на участие в программе и хотела умереть по старинке, раз и навсегда, потому что ПэПэ для пар рассчитан на то, что оба партнера живы на момент оцифровки воспоминаний, а без мужа Белка не хотела возвращаться ни в один из дней.

На самом деле Васьвась задала тот же самый вопрос на экскурсии, но девочка не растерялась и почти сразу нашлась с ответом. Видимо, многие интересовались.

– Гхм, знаете, нет. Когда мы только открывали программу, предполагалось, что люди будут выбирать самый лучший день их жизни. Логично же. Какой еще? Но знаете, некоторые отправляют самих себя в ад. Натурально в ад. Их сознание переживает худший день снова и снова… Не буду вдаваться в подробности – мы не имеем права разглашать данные, – но да, так тоже бывает. Мы не можем препятствовать желанию клиента. Вместо «лучший день» мы теперь на всякий случай везде говорим «тот самый день», «зе дэй». Разумеется, такие клиенты не дают разрешения на демонстрацию видео, да нам это ни к чему. – Девочка махнула рукой в сторону экранов, на которых счастливые мертвые словно дружно рекламировали турагентство, и поспешно улыбнулась так же широко. – Но это, скорее, исключение из правил. Большинство довольствуются обычной жизнью и после смерти, – она все-таки произнесла запретное словосочетание, ничуть не смутившись, – хотят простого человеческого…

Гарик вспомнил, что один его приятель, ныне покойный, отправился проживать на повторе день, когда его жена и ребенок погибли в аварии, – так он хотел наказать себя за то, что выжил. «Давайте не будем», – попросила Нюра.

– Мы выбрали наш отпуск на Лазурном Берегу, – сказал Шалевский, чтобы сменить тему.

– Ну да, ну да, не смеши меня, – сказала Белка, и сердце Васьвась ухнуло вниз. – Василина терпеть не может пляжный отдых. Я знаю, какой день она выберет.

– Тебя тоже ждет итальянский дружок, о котором я не знаю? – растерянно улыбнулся Шалевский.

– Это было бы слишком примитивно, – фыркнула Белка.

Васьвась смотрела на подругу умоляюще, но та успела захмелеть всего от одного бокала шампанского и не считывала сигналы. Алла перехватила взгляд Васьвась, заговорила поспешно:

– Вам не кажется ужасно несправедливым, что раньше перед смертью все были равны, а теперь, когда ПэПэ доступен только привилегированным слоям населения… Да, я знаю, Гарик, что ты хочешь сказать, привилегированные слои населения – это мы, мне не на что жаловаться… Тем не менее мы теперь неравны даже в смерти, и все это как-то…

Алла знала, что делает. Гарик голодным псом накинулся на брошенную ею кость, с остервенением доказывая, что для своего счастливого посмертия он всю жизнь впахивал как проклятый, какого хрена рай кому-то должны преподнести на блюдечке бесплатно, вот уж нет…

– А сестра моя сказала, что столько впахивала, что даже вспомнить нечего, – сказала Нюра и добавила тихо: – Никаких тебе отпусков на Лазурном Берегу.

Нюра кинула трусливый взгляд на Шалевского, но тот в споре не участвовал, задумчиво баюкая бокал шампанского.

– Ну, твоя сестра сама виновата, всю жизнь ныла, что денег нет, а палец о палец не ударила, – вставил Гарик.

– К тому же от программы, – Алла продолжала гнуть линию про неравенство, – отрезаны люди с малейшими психическими отклонениями, а это уже что-то напоминает…

– Так, может, ты тогда откажешься от своего итальяшки и присоединишься к народу, который умирает просто так? – Гарик раскраснелся от выпитого.

– За молодых! – громко объявила Белка и подняла бокал.

Нюра предложила перейти к чаю и десерту, явно намекая, что пора заканчивать посиделки, Белка вызвалась помочь перенести грязные тарелки на кухню, а Алла сказала, что хочет выйти на балкон подышать свежим воздухом.

– Душновато что-то, – она взглянула на Гарика.

– Ой, твои шутки устарели лет тридцать как, – скривился он.

Васьвась увязалась за Аллой. Балкон выходил на двор, опустевший из-за дождя. Желтый свет фонарей плескался в лужах. Тополя, как свечки, стекали на землю листьями: макушки уже голые, внизу – пышная пока бахрома. Алла вытащила из кармана брюк пачку сигарет, вытряхнула одну.

– Как? – удивилась Васьвась. – А как же ЗОЖ и все остальное?..

– А я их не курю, – ответила Алла, зажимая сигарету между зубами. – Просто во рту держу. Я даже зажигалку с собой не ношу. Представляю, что курю, а мозгу все равно, реальный опыт он переживает или воображаемый, ему все одно. Помогает, когда надо дух перевести.

Алла сделала вид, что выдыхает дым, и Васьвась рассмеялась.

– Помнишь, как мелкими «курили» соломку соленую? Вот дурные…

В детстве, оказываясь под ночным небом, Васьвась в первую очередь отыскивала Большую Медведицу, но сейчас из-за туч звезд было не видно и город без очевидного напоминания о вселенной казался осиротевшим, предоставленным самому себе.

– Чего Гарик к тебе цепляется весь вечер? – спросила она.

Алла помолчала, покрутила незажженную сигарету в пальцах.

– Знаешь, я тебе не рассказывала… У нас по молодости было один раз.

– Чего? – Васьвась прижала руку ко рту. – Ал, ты серьезно сейчас?

– Они уже с Нюрой жили, да что там жили, у них уже Лешка родился… Год как раз ему исполнился или около того.

– Ал…

– Ну что Ал, что Ал, обычная история: у жены мозги забиты пеленками, у мужика едет крыша. А я просто под горячую руку подвернулась… Слушай, ну не смотри на меня так.

– Нюра знает?

– Нет, и нечего ей знать, глупости то все. Я даже думать об этом забыла, ты же знаешь, сколько у меня мужиков тогда было… Да я итальянца этого из всех выбрала только потому, что Венецию люблю, а так – сдался он мне? Я мечтала на гондоле покататься, он устроил все как полагается, в вечность мою билетик себе так и купил… Но не суть. Главное, что Гарика пришибло тогда. Ну, после всего. Он решил, что это любовь. Какой же идиот… Я ему, конечно, объяснила, что к чему, мол, временное помутнение, ты семью-то не смей бросать, ну он вроде одумался, я и забыла благополучно… Дружим, нормально все. А сейчас…

– Так?

Алла пожевала кончик сигареты.

– Когда вся эта история с ПэПэ началась, он пришел. Пришел. Говорит, у меня тогда с тобой самый счастливый день был. Вась, тридцать лет прошло. Я говорю, Гарик, ты с дуба рухнул? А он мне, я жизнь тебе не смог тогда предложить, вот предлагаю смерть…

– Алла!..

– Я его спрашиваю, а раскаяния ты разве не чувствовал? Ты хочешь его чувствовать до скончания времен? А он: раскаяние только на следующее утро наступило, но следующего утра не произойдет никогда. Нет, ну я кружила головы мужикам, но чтобы до такой степени… Нюра все-таки моя подруга, я спрашиваю, а ей ты что скажешь? Он: скажу как есть. Ну не идиот, а? Раньше спорили, кто с кем рядом в могилу ляжет, а теперь вот…

Васьвась вспомнила, как бабушка завещала похоронить ее рядом со своей семьей: отцом, матерью и старшим братом – не хотела лежать подле мужа, который умер за десять лет до нее. К старости у нее не осталось к дедушке никаких чувств, кроме раздражения. Но мама Васьвась сказала, что не будет в родительский день таскаться по двум кладбищам, так что похоронили бабушку и дедушку вместе. Если аналоговая загробная жизнь все-таки существует, наверняка они грызутся каждый божий день.

Пока ехали домой на такси с актером на водительском сидении, Васьвась думала, как смерть выводит всех на чистую воду. Остаток вечера она наблюдала за Гариком, как он смотрит на Аллу, пытается поддеть ее при любой возможности – ну мальчик мальчиком, – и думала, а сколько в кинотеатре мертвых таких, кто проживает не самый счастливый день, хотя так и не кажется со стороны? Гарик точно будет в их рядах, а она сама?

– Иногда нужна смелость, чтобы решиться на тот самый день, – сказал мальчик Манн, когда попросил Васьвась остаться с ним наедине. – Кажется, нет ничего проще, чем выбрать, правда же? Но чтобы выбрать, придется признаться самому себе, что именно делает вас счастливым, а это, поверьте, не так просто.

Манн все еще не переставал улыбаться, и Васьвась вдруг засомневалась, не робот ли перед ней. От одной только мысли по холке словно полоснули чьи-то когти.

– У нас был клиент… Мы не имеем права разглашать данные, но… – Манн откашлялся, а Васьвась подумала, что наверняка она не первая, перед кем он ломает комедию. – Я все-таки расскажу вам. Мужчина. Его жена давно умерла, мы предложили воспроизвести ее по памяти, но он отказался. Выбрал день из юности, когда еще не был женат. День, в который он просто много часов подряд играл в стрелялки. Все. Технически восстановить это довольно просто. Но когда мы начали копаться в детальках, выяснилось, что в то утро его мать увезли в больницу, где она умерла на следующий же день. Мать с алкогольной зависимостью, физическое и психологическое насилие, все типично, можете представить сами… А в тот день его впервые оставили в покое. Он мог делать все, что захочет, а он хотел просто целый день сидеть за компом и играть. Спустя столько лет он помнил это счастье, жестокое, не спорю, очень жестокое… Но тем не менее счастье. Не знаю даже, смог ли он признаться в нем жене, если бы она была жива.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила Васьвась дрожащим от раздражения голосом.

– Все, что вы видели в «райском саду», всего лишь декорации, мы же стараемся воссоздать опыт одного конкретного дня, опираясь не только на фон, но и на ваши эмоции и мысли. Те, однако, могут ему противоречить. Надеюсь, вы это понимаете.

Васьвась чувствовала, что теряет терпение.

– Чего я не понимаю, так это к чему вы…

– Что они выбирают, все те, кого вы видели? Ощущение, что завтра им не нужно идти на работу. Но такие, как вы…

– Да что вы вообще обо мне знаете? – перебила его Васьвась.

– Я читал досье, – мягко ответил Манн, улыбаясь все так же не по-человечески. – Мы правда хотим, чтобы наши клиенты проживали особенный день. Даже если в этот день вы просто играете в стрелялки…

Шалевский отрубился, едва голова коснулась подушки, Васьвась же спать не могла. Порылась в коробке с батарейками, нерабочими дисками и флешками, старыми зарядками, которые давно пора сдать на переработку, нашла свой древний смартфон, подключила к розетке. Пока он медленно, невероятно медленно включался, она думала о погоде в тот день – вот с погодой было проще всего. Шел дождь, разумеется. Дневников Васьвась никогда не вела, о чем теперь жалела. Во сколько она проснулась, что съела на завтрак – если она хочет восстановить все как следует, придется вспомнить эти мелочи, но тогда это было совершенно неважно. Пусть будет яичница, которую она приготовила на скорую руку и проглотила, почти не чувствуя вкуса. Обязательный кофе, две чашки. Интересно, а воспоминания о том, как ты ходила в туалет, тоже придется описывать разработчикам? Пока что можно обойтись и без них. Что осталось от того дня, кроме чувства оглушительного счастья? Пожалуй, ничего.

Васьвась нацепила очки, открыла галерею на смартфоне, который наконец-то соизволил включиться, пролистала вниз. Коллекция фотографий счетчиков, закаты из окна их прежней квартиры – старые камеры не умели передавать все оттенки закатного неба, но она все равно снимала и жаловалась, что камера не передает все оттенки закатного неба, – видео фейерверков, которые она никогда потом не пересматривала, дурацкие селфи в зеркале – с новой стрижкой под каре, так странно, она тогда казалась себе толстой, а сейчас смотрит – ничего не толстая, нормальная, – а еще кадры, почему-то не удаленные, – смазанные изображения асфальта из-за случайно нажатой кнопки. Вот нужный ей октябрь. Вокруг восемнадцатого – осколки жизни, а в нем самом – визуальный провал. Картинка не выстраивалась перед глазами, потому что картинки и не существовало толком – Васьвась действовала на автомате, она словно полностью отключилась от внешнего мира, сосредоточилась на звуке.

Васьвась зашла в сообщения и вбила в поиск слово, по которому легко нашла переписку с Белкой в тот день. Один прикрепленный аудиофайл – вот и весь архив.

Все началось с мотива, все всегда начинается с мотива, простого, но едва уловимого, расплывчатого, как пятно тусклого солнца в небе, обложенном ватой. Мотив мучил ее, зудел где-то на подкорке много суток подряд. Васьвась подходила к фортепьяно, нащупывала ноты, методично перебирала комбинации, но мелодия ускользала, как серебристый блик, который не поймаешь, сколько ни черпай воду ладошкой, и Васьвась ходила больная неслучившейся музыкой, с мутной головой. Во сне она слышала мелодию, просыпалась посреди ночи, записывала, а наутро не могла различить ни знака. Мотив не отпускал, преследовал, Васьвась мысленно прокручивала его снова и снова, когда принимала душ, ездила в метро, ела, делала покупки, занималась любовью. «Ты здесь? Мне кажется, ты сейчас в другом месте». «Женщина, ваша очередь, вы не слышите?» «Не стойте на проходе. Встали как вкопанная». «Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю?»

Ей хотелось думать, что восемнадцатого октября где-то рядом маячил Шалевский. Его же не могло не быть, он присутствовал всегда, как воздух, наверняка в тот день Шалевский жаловался на погоду и на то, как хочется спать, отметил, что молоко закончилось, пообещал зайти в магазин вечером и еще говорил о каких-то пустяках, но она, конечно же, прослушала. А возможно, Васьвась все напутала и в тот день их сюжетные линии ни разу не пересеклись.

Восемнадцатое октября не обещало быть особенным, она не готовилась к нему, как готовилась к отпуску на Лазурном Берегу, просто дождь барабанил по окну с самого утра, капли падали в совершенно случайном порядке, но она услышала ритм, последовательность… О, если бы к ней тогда подключили датчики, записывающие сигналы мозга, на мониторе его изображение сияло бы как новогодняя гирлянда или, скорее, как гирлянда, которую закоротило, она вспыхнула, и вся елка заполыхала огнем. Та художница с черными пятками, танцующая на полотне в вечности, могла бы понять ее – каково это, когда зудит на кончиках пальцев, просится…

«Распирает» – то самое слово в сообщении Белке. «Меня распирает».

После консерватории Белка преподавала в музыкальной школе, а Васьвась писала на заказ треки для компьютерных игр. Напряженная музыка – в темной комнате перед нападением зомби, эпичная – в батальных сценах, когда кровища заливает экран. Васьвась знала, как манипулировать чувствами игрока. Посмеивалась, когда при ней кто-то из матерых композиторов вешал поклонницам лапшу на уши про божественное происхождение музыки, мол, ее кто-то надиктовывает тебе сверху, а ты только и успевай записывать. Васьвась цинично возражала им, что написание музыки – такое же ремесло, как починка сапог или шитье. Развитие мотива можно просчитать с холодной головой в соответствии с правилами гармонии, сместить ноты на другие доли или поменять размер, добавить диссонансов. Ремесло, не более.

Потому Васьвась так легко заменили нейросети.

Нет, с ней случалось пару раз в студенчестве, когда она чувствовала, что творит свободно, в потоке – да, словно под чью-то диктовку. Да и в работе часто находило вдохновение, но музыка все равно оставалась прикладной, чужой. Васьвась пыталась писать собственную – выкраивала свободные минутки перед сном или в выходные, она не мечтала о славе, ей хватило бы и коротенькой пьесы, чтобы просто снова ощутить те электрические вспышки в нейронах, зуд на кончиках пальцев… Но музыку, как ребенка, нужно вынашивать, вынашивать долго, – у нее не было столько времени, приходилось зарабатывать на хлеб. А когда заказы начали все чаще уходить искусственному интеллекту, Шалевский стал настаивать, чтобы она бросила работу и помогала ему с бизнесом – он тогда только открыл в Москве кафе-кондитерскую а-ля франсе. Васьвась сопротивлялась: «ты шутишь?», «я ничего не умею, кроме…», «где я, а где бизнес». Но в конце концов сдалась. А когда сдалась, отказалась от последних проектов, очистила голову от заказных мелодий, появился мотив… Недописанный фрагмент длиной в минуту и двадцать три секунды остался в виде. mp3 на старом телефоне. Васьвась никому, кроме Белки, его не показывала, даже Шалевскому, и после восемнадцатого октября к музыке не возвращалась, но ей не нужно было проигрывать аудио, чтобы вспомнить мелодию.

На той самой домашней вечеринке, когда они впервые встретились с Шалевским, хозяева квартиры попросили Васьвась что-нибудь сыграть на их стареньком пианино. Время шло к трем часам ночи, Васьвась успела напиться, поссориться с бойфрендом, протрезветь, снова напиться и чувствовала себя достаточно смелой, чтобы сыграть собственную музыку, которую написала для экзамена в консерватории. Ей удалось продержаться недолго – соседи заколотили в стену. А на следующий день пришло сообщение от Шалевского, – она, кстати, так и не спросила, как он раздобыл ее номер. Их переписка сохранилась на том же телефоне. Шалевский писал, что хотел бы дослушать то, что она вчера играла.

И жили они долго и счастливо и умерли в один день.

Нет, не так, умерли в один день и жили долго и счастливо.

Жуан-ле-Пен – курортный район в глубине бухты залива Гольф-Жуан, между зеленым мысом Кап д'Антиб и мысом Круазет, с длинными песчаными пляжами, пальмами, высоченными соснами, яхтами на горизонте. Наверное, кричали чайки, наверное, смех и голоса доносились из ресторанов, но она не могла вспомнить никакой музыки в тот день – ни во внешнем мире, ни внутри. Голова ее тогда была пуста, легка, только беспокоил прибой моря, монотонный и скучный, как метроном.

Утром Васьвась нашла Шалевского на кухне. Тот разбивал яйца в сковородку – их поставляли домой по подписке, Шалевский не мог представить завтрак без яичницы. Он не слышал, как Васьвась вошла, и у нее было несколько минут, чтобы его рассмотреть. Привычное, такое родное лицо менялось по чуть-чуть день за днем, кожа истончалась, уши почему-то вытягивались. Морщинки, пересекающие лоб, такие прямые, словно нотный стан, пигментные пятнышки, рассыпанные по щекам, – одно пятнышко сегодня, другое завтра, невозможно ухватить момент, когда лицо окончательно стареет.

Но она хорошо помнила его лицо в тот день, молодое, счастливое.

Васьвась подошла к Шалевскому сзади, тот вздрогнул от неожиданности, она обняла его и уткнулась лбом в спину, еще мокрую после душа. Шалевский крутанул мельницу с солью, потянулся за лопаткой, перевернул яичницу, которая начинала пригорать с одного края, выругался под нос, когда один желток растекся, а Васьвась его все не отпускала.

– Нам, наверное, все-таки стоит поговорить, – вздохнул Шалевский. – Но, если честно, я не знаю, с чего начать.

– Давай начнем с погоды, – сказала она. – Было плюс двадцать семь, ясно, ветер – два и девять метра в секунду, атмосферное давление – семьсот шестьдесят миллиметров ртутного столба. Идеально.

12:14

3 июня, пт

Москва

Переменная облачность, +21°

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

список дел

  купить билеты

  забронировать отель

  написать паше

  поговорить с мамой

БРАУЗЕР

билеты на самолет

[поиск]

Fly Hight Tickets

http://www.flyhightickets.ru

Поиск авиабилетов

[выбрать]

откуда: Москва

куда: Венеция

когда: 10.06

обратно: 13.06

количество пассажиров: 2

класс обслуживания: эконом

ФИЛЬТРЫ

  прямой рейс

  с пересадками

[найти рейс]

[ввести данные пассажиров]

СООБЩЕНИЯ

БРАУЗЕР

http://www.flyhightickets.ru

Данные пассажиров:

Александра Михайловна Остромина

пол: жен.

дата рождения: 11.06.1996

место рождения: г. Москва

паспорт: 7701 5691248

Ольга Николаевна Остромина

пол: жен.

дата рождения: 17.12.1965

место рождения: г. Москва

паспорт: 0309 2357689

[купить билеты]

ЗАМЕТКИ

список дел

  купить билеты

  забронировать отель

  написать паше

  поговорить с мамой

БРАУЗЕР

отель венеция

[поиск]

Wander Inns

Поиск отелей по всему миру

http://www.flyhightickets.ru

[выбрать]

куда: Венеция

дата заезда: 10.06

дата выезда: 13.06

количество гостей: 2 взрослых

Фильтры

тип кровати

  две отдельные кровати

  одна двуспальная кровать

[поиск]

Венеция: найден 1 вариант

Aquatica Grand Hotel

Хорошо 5,5

[перевести]

Aquatica Grand Hotel гордится тем, что остается единственным прибежищем для путешественников в самом сердце утопающего великолепия.

Номера Aquatica Grand Hotel – оазисы роскоши в окружении величественных водных пейзажей. Интерьеры сочетают в себе традиционный итальянский стиль с современными удобствами. Номера категории Люкс занимают верхний этаж и оснащены NomadHelmet*.

Рядом с Aquatica Grand Hotel находятся последние сохранившиеся красоты Венеции: площадь Сан-Марко, мост Риалто, Дворец дожей.

Забронируйте прямо сейчас место не только в Aquatica Grand Hotel, но и в истории. Успейте попрощаться с городом.

* Подключение к NomadHelmet оплачивается отдельно на круглосуточной стойке регистрации.

[выбрать]

На нашем сайте остался 1 вариант:

Двухместный номер Люкс с 1 кроватью

3 ночи, 2 взрослых

€1869

[забронировать]

ПЕРЕВОДЧИК

ПОЧТА

(новых писем нет)

[написать письмо]

[вставить]

[отправить]

ЗАМЕТКИ

список дел

  купить билеты

  забронировать отель

  написать паше

  поговорить с мамой

СООБЩЕНИЯ

ЗАМЕТКИ

список дел

  купить билеты

  забронировать отель

  написать паше

  поговорить с мамой

ПОЧТА

(новых писем нет)

БРАУЗЕР

резиновые сапоги купить онлайн

[поиск]

Walk In Style

https://www.walkinstyle.ru

Резиновые сапоги женские по выгодной цене

Большой выбор. Сезонные скидки и акции. Доставка по всей России.

[выбрать]

Фильтры

Высота изделия:

  высокие

  низкие

БРАУЗЕР

сапоги для рыбалки купить онлайн

[поиск]

Hook & Harbor

https://www.hookharbor.ru

Заказать сапоги и заброды для рыбалки, охоты, активного отдыха

Большой ассортимент. Оплата при получении. Гарантия качества.

[выбрать]

СООБЩЕНИЯ

ЗАМЕТКИ

список дел

  купить билеты

  забронировать отель

  написать паше

  поговорить с мамой

10:43

10 июня, пт

Москва

Ясно, +24°

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

список дел

  взять расческу и зубную щетку

  вызвать такси в 6:30

  аэропорт в 8:00

  поговорить с мамой

СООБЩЕНИЯ

ПОЧТА

(новых писем нет)

[перевести в режим полета]

ЗАМЕТКИ

[создать новую заметку]

маман решила поиграть в игру, а что если самолет разобьется и мы окажемся на необитаемом острове, то кого мы съедим первым. ответ как бы очевиден: мужская сила нам понадобится, так что трогать мужиков мы не будем, пока они не построят нам шалаш, в детях – кожа да кости, женщины при детях, вообще почти все тут с семьями, родственниками питаться как-то нехорошо, наверное, так что остается одинокая жирная тетка

и это – сюрприз-сюрприз – не я

даже странно, что есть кто-то жирнее и одинокее… одиночее меня

маман нервничает, грызет мятные леденцы

я вообще не уверена, что их в принципе можно столько съесть и не отравиться

девчонка с пандой никак не заткнется, поэтому я предложила съесть ее. вообще-то я пошутила, но маман тааак на меня посмотрела

я сначала не поняла, почему

а потом как поняла

ПОЧТА

(нет соединения с интернетом)

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

самолет дребезжит как консервная банка с камешками внутри. камешки – это мы. я пытаюсь вспомнить, издавали ли самолеты такие звуки, когда летали каждый день, или они так звучат, только когда полупустые

маман съела всю пачку мятных леденцов

я ей специально взяла билет возле иллюминатора, а она захотела поменяться местами. не хочет смотреть, мол, тошнит. я ей говорю, тебя от леденцов твоих тошнит

она встает, я: давай потом, а она: нет, сейчас

стюардесса подбегает, говорит, займите места, пожалуйста, лампочка «пристегните ремни» еще не погасла. стюардесса одна на девять пассажиров. вроде человек, о полной замене пока не говорили

как только набрали высоту, маман пересела

недовольная, разговаривать не хочет

между нами теперь свободное кресло

как пропасть

если мы разобьемся и окажемся на необитаемом острове, я съем ее

МУЗЫКА

[загруженное]

Obsolete Sounds

Shepherd singing to his sheep_Dedinky_Slovakia.mp3

[продолжить прослушивание]

ЗАМЕТКИ

список дел

  взять расческу и зубную щетку

  вызвать такси в 6:30

  аэропорт в 8:00

  поговорить с мамой

МУЗЫКА

[пауза]

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

существовать в воздухе противоестественно. ты явно не на своем месте, нарушаешь принципы мироздания, а большинство людей все-таки законопослушны, тем более, если речь идет о законах физики

так что как только подвернулась возможность, они забросили небо, как бросают поднадоевшее хобби, и куда теперь девать все эти мотки пряжи и накопленные мили

раньше я любила летать, потому что на несколько часов можно было оставить проблемы внизу, на земле. с высоты самолетного полета все кажется незначительным. думаешь, а как вообще старый бог, наверняка же с катарактой, различает нас за облаками? но когда ты берешь проблему с собой на борт, вот она, прямо здесь, в тебе, в теле твоем, тут уж, конечно, сложнее

слышу, как в двух рядах от нас отец, как в старые добрые, распекает дочь-подростка: что ты там сидишь в своем телефоне

а может, у нее там стихи в телефоне

маман тоже уткнулась в экран, читает

спрашиваю: что читаешь?

маман: дину рубину

я: старье какое-то

маман: про венецию

я: и чего там?

маман: женщина узнает, что смертельно больна, и едет в венецию

я: так

маман: все. я только начала

я: ага

ага

маман: на кой черт все едут умирать в венецию? вот и у манна тоже

я говорю, у манна случайно получилось, никто там не планировал умирать

маман: так почему все-таки венеция?

я: у манна?

маман: у нас

я говорю, ну, токио мы уже просрали, давай хоть венецию не просрем

МУЗЫКА

[продолжить прослушивание]

[отключить режим полета]

СООБЩЕНИЯ

ПОЧТА

Входящие: 1

(нет соединения с интернетом)

ПОЧТА

Входящие: 1

(нет соединения с интернетом)

ПОЧТА

Входящие: 1

(нет соединения с интернетом)

ПОЧТА

Входящие: 1

(нет соединения с интернетом)

СООБЩЕНИЯ

[перезагрузить телефон]

[ввести пароль]

******

14:26

Венеция

Пасмурно, +19°

ПОЧТА

Входящие: 1

Отправитель: Aquatica Grand Hotel

Тема: RE: Richiesta di modifica della configurazione del letto

[автоматический перевод]

Уважаемая Александра,

Благодарим вас за обращение и бронирование в нашем отеле. Мы искренне ценим ваш интерес к нашим услугам.

К сожалению, хотелось бы сообщить, что в настоящее время замена двуспальной кровати на две отдельные кровати в забронированном номере невозможна. Мы стараемся максимально соответствовать ожиданиям наших гостей, но в данном случае наши возможности ограничены.

Еще раз приносим извинения за возможные неудобства и надеемся, что ваше пребывание в нашем отеле будет приятным и комфортным.

С наилучшими пожеланиями,

Aquatica Grand Hotel

ПОЧТА

(новых писем нет)

КАРТА

[поиск на карте]

Aquatica Grand Hotel

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ПЕРЕВОДЧИК

СЕТЬ

AquaticaGrandHotel_Guest

[ввести пароль]

*******************

подключено

ПОЧТА

(новых писем нет)

СООБЩЕНИЯ

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

выглядываешь в окно, и кажется, что на корабле

вода вода вода

мутная, дна не видно, я знаю, что там ее всего по колено, не утонешь, но не по себе. величественные водные пейзажи, ага

хоть номер под крышей, все равно как-то сыро

маман делает вид, что nh ее не интересует, даже не смотрит в его сторону

разложились, переоделись

говорю, выбирай сторону кровати

маман: мне все равно

я: хорошо, тогда я займу правую

она: нет, я хочу ближе к двери, буду ночью вставать в туалет

ну я же сказала с самого начала, выбирай, зачем так отвечать

СООБЩЕНИЯ

КАРТА

Рестораны

[искать в этом районе]

Найден 1 вариант:

Osteria del Cuore

Calle Vallaresso, 1325, 30124 Venezia

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ЗАМЕТКИ

список дел

  взять расческу и зубную щетку

  вызвать такси в 6:30

  аэропорт в 8:00

  поговорить с мамой

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

вроде знакомые места, а все по-другому. запах, цвет. в nh же осталось как было, никакой аква этерна

прохожих не встретили

пришли в ресторан пообедать

сидишь, а ноги в воде

странно

подумала: всему городу разрешили, как в детстве, бегать по лужам. я однажды на Костика за это наорала, а сама теперь…

посетителей нет, но мы все равно уже минут пятнадцать ждем, когда нам принесут меню. не понимаю, чем они могут быть заняты

я голодная страшно. вспомнила наш разговор про необитаемый остров

правда похоже на остров, кругом вода вода вода

может мы разбились и умерли

маман все странно, заметно

сумочка на коленях, вцепилась, не отпускает ни на секунду

зыркает по сторонам

как из лесу вышла

привычка сидеть так, как будто вот-вот встанешь, подобранная вся, на краешке стула, спина прямая

как в зеркало смотрюсь

откидываюсь на спинку, нога на ногу, только чтобы разрушить эту схожесть

спрашиваю, мам, что хочешь посмотреть, а она: я уже все видела. я говорю, ну это ты там видела, а так не видела, не считается. она: считается

говорит: пойдем куда хочешь, мне все равно

лааадно

КАРТА

Osteria del Cuore

Отзывы 3.7

Christy

пять лет назад

Впечатляющий вид на лагуну, но обслуживание все портит.

Danielle

три года назад

Сервис отвратительный, долго ждали, когда примут заказ, потом официант обиделся, как ребенок, когда мы не взяли блюдо, которое он порекомендовал.

Andrey

два месяца назад

Десять лет назад здесь творился полный хаос. Если вы сидели за столиком на открытом воздухе, туристы толпились и фотографировались чуть ли не у вас на головах. Сейчас, конечно, все не так, можно расслабиться, спокойно наслаждаться видом. Если вы предпочитаете реальность, конечно. Что не меняется, так это обслуживание. Возможно, потому что работают те же официанты, только они постарели и стали еще более нерасторопными. Но спагетти по-венециански того стоят.

ПЕРЕВОДЧИК

КАРТА

Osteria del Cuore

[оставить отзыв]

Alex

Спагетти по-венециански были хорошими, но не выдающимися, скажем прямо.

ПОЧТА

(новых писем нет)

БРАУЗЕР

что посмотреть в венеции

[поиск]

Достопримечательности и маршруты: топ-10 лучших мест

● Площадь Сан-Марко

● Дворец дожей

● Церковь Ла Пьета…

[еще]

КАРТА

[поиск на карте]

Площадь Сан-Марко

Знаменитая площадь XII века, архитектурной доминантой которой является собор Святого Марка. Собор временно закрыт.

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

СООБЩЕНИЯ

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

с маман гулять невозможно

раз в пять минут ей надо в туалет

я не выдержала, говорю, ты когда к nh подключена, ты в подгузнике сидишь, что ли?

обиделась

просимся в кафешки

их тут раз-два и обчелся, большинство стоят с заколоченными окнами. в тех, которые еще открыты, посетителей почти нет, а если есть, то в основном старики, которые не захотели покидать свои дома. сидят на высоких стульях, подобрав ноги, смотрят на нас недобро

скоро никого не останется

в далеком две тысячи девятом активисты устроили бутафорские похороны города – по гранд-каналу пустили гондолу с розовым гробом на борту, но тогда они хоронили венецию заживо, тогда кто-то еще жил здесь

думаю, мы ведь вышли из воды и в воду вернемся, только вот венецианцы эволюционировали быстрее остального человечества, наверняка отрастили жабры и ждут, когда наконец вода накроет с головой и они вернутся к естественному состоянию, задышат в полную силу

каждый раз одно и то же, бонжорно, мы не говорим по-итальянски, вы понимаете по-английски, нет, как жаль, подождите, я открою переводчик, нельзя ли нам воспользоваться вашими удобствами, простите-извините, бла-бла-бла

как поток туристов схлынул, они тут все разучились говорить по-английски

за десять лет немудрено, конечно, если практики нет

КАРТА

[поиск на карте]

Церковь Ла Пьета

Величественная церковь с фресками, построенная в XVIII веке рядом с местом, где работал Вивальди. Закрыта на неопределенное время.

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ЗАМЕТКИ

список дел

  взять расческу и зубную щетку

  вызвать такси в 6:30

  аэропорт в 8:00

  поговорить с мамой

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

нет, венеция не умирает, просто возвращается к первоначальному виду

это современные дизайнеры на презентациях градостроительных проектов не могут удержаться, чтобы не вписать в ландшафт человеческие фигурки, но на старинных архитектурных планах никаких людей не предусмотрено

среди неподвижности мрамора наша динамика кажется неуместной

и мы постоянно останавливаемся

вот остановились поесть мороженое

вообще не жарко, но я хотела вроде как подсластить пилюлю

говорю, вот в твоем nh такого нет, вкусы еще пока не научились передавать

маман: слишком сладкое

вот только чтобы меня позлить

вот только чтобы я не права была

так я ничего и не сказала

ПОЧТА

(новых писем нет)

СООБЩЕНИЯ

КАРТА

[поиск на карте]

Арсенал Венеции

Византийская судоверфь, основанная в 1104 году, где проходили культурные события, выставки и ярмарки. Мероприятия временно не проводятся.

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

мы плутаем по городу, куски карты устарели и ведут по тем улицам, которые затоплены полностью

видели одинокую моторку с заглушенным двигателем, думали, мужик с нее рыбачит, а он сачком вылавливал мусор, пластиковые бутылки, пакеты… при нас вытащил из воды разбухшую от воды книгу, открыл на случайном месте и погрузился в чтение

маман: воняет

я спрашиваю: чем воняет?

маман: канализацией

я: в венеции следует отключать органы чувств и воспринимать ее только глазами, об этом еще бродский писал

маман: может, вернемся в отель?

я: ты хочешь в отель?

маман: мне все равно. если ты хочешь

ааааааааа

КАРТА

[поиск на карте]

Aquatica Grand Hotel

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

нагулялись, искать ресторан, где поужинать, не захотели, купили в магазине готовую еду

маман вырубилась, а я не могу

беруши не помогают

плеск воды за окном сводит с ума, и чайки орут, как мартовские кошки

маман весь день проходила с недовольным видом

ноги болят, это у нее с непривычки

промокли якобы, но это вранье, я нам одинаковые непромокаемые купила, рыбацкие

побродили по достопримечательностям – камни в основании зданий почти черные, склизкие, съеденные водой как оспой

вода вода вода

но дыхание от красоты перехватывает

а маман только рот кривит

не то

недалеко от отеля видели, как два старичка играли в мяч, пинали его ногами, поднимая брызги, и суть игры была не в том, чтобы попасть по мячу, а в том, чтобы поднять как можно больше брызг

веселились как мальчишки

а что им еще остается

в майами просто всем городом вспорхнули как птички. там ведь тоже почти все затопило, но население молодое, они как-то изолировали коммуникации, понастроили мосточков между небоскребами, прыг-скок с крыши на крышу, пока вода совсем не размоет фундаменты и домá не уйдут под воду с головой

а в венеции население старое. тянется к земле, медленно загребает ногами воду. крылья намокли, отяжелели, не вспорхнуть

раньше говорили: вода высокая, аква альта, а теперь аква этерна, вечная вода

никуда она больше не уйдет

как болезнь

как гидроцефалия

интересно, маман думает о том же?

мне первый раз за сколько времени не нужно составлять список дел на завтра, но я как-то суеверно верю, что если список дел закончится, то вместе с ним и жизнь

глупо, конечно

а пункт всего один

ЗАМЕТКИ

[создать новую заметку]

список дел

  поговорить с мамой

МУЗЫКА

Obsolete Sounds

Gondolier's song.mp3

[включить]

8:12

11 июня, сб

Венеция

Пасмурно, возможны осадки, +19°

ПОЧТА

(новых писем нет)

СООБЩЕНИЯ

СООБЩЕНИЯ

Непрочитанные: 1

Паша

в сети

бля, я тупой. с др

ЗАМЕТКИ

список дел

  поговорить с мамой

ЗАМЕТКИ

[создать новую заметку]

на завтраке в отеле встретили ту семью из самолета с девочкой и пандой. но без панды. удивилась, думаю, вот это совпадение, а потом поняла, где же им еще остановиться, больше негде

маман говорит, пойдем тебе что-нибудь купим. типа подарок от нее

как в детстве прям

я не хочу таскаться по магазинам в день рождения, но маман впервые предлагает что-то сама

говорит, я знаю, куда пойти. помню, тут квартал торговый был недалеко

я говорю, мам, ты в nh на шопинг ходишь, что ли?

она: ну я просто смотрю. нельзя?

в музеи не сходить, закрыты почти все. пишут «временно», но понятно, что навсегда

картины вывезли давно, чтобы не отсырели

так что я соглашаюсь на магазины

ПОЧТА

(новых писем нет)

СООБЩЕНИЯ

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

нашли единственный открытый магазин. на первом этаже пусто, голые манекены плавают. маленькие

раньше здесь детский отдел был

манекены эти точно дети мертвые

мы обе встали на пороге как вкопанные, хотели развернуться и уйти, но нас хозяйка видимо услышала, спустилась по лестнице, защебетала на итальянском, замахала руками, мол, поднимайтесь наверх

на втором – женские шмотки, наверное, для тех старух, которые не сбежали

купили мне платье

маман купила

я вообще уже сто лет платья не ношу

маман говорит, вот и начнешь

не начну

говорю: ну хоть будет в чем хоронить

маман: ты что такое несешь?

мне платье не понравилось, но маман понравилось, а ей редко что-то нравится, поэтому я согласилась. женьке отправлю, она такое старье любит

стою я, значит, в примерочной как дура в забродах и платье этом, думаю, вот сейчас скажу. кабинка похожа на исповедальню, ширма, маман меня не видит, только так еще хуже: видишь саму себя в зеркале, смотришь самой себе в глаза

вода делает из города одно сплошное зеркало, может, поэтому я молчу. везде натыкаюсь на собственный взгляд

решила, не буду портить момент

праздник же

КАРТА

Рестораны

[искать в этом районе]

Найден 1 вариант:

Pesce Fresco Ristorante

Ramo de la Salizzada, 4084, 30124 Venezia

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ПЕРЕВОДЧИК

ЗАМЕТКИ

список дел

  поговорить с мамой

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

ежу понятно, что на выходных письмо не придет, но я все равно проверяю

мы нашли какой-то рыбный ресторан, пустой совершенно, сидим вдвоем

как они вообще выживают без клиентов?

я взяла нам целую бутылку вина, но маман сказала, что выпьет «капельку», а то будет голова болеть

вот после nh у нее голова не болит!

спрашиваю, куда пойдем дальше?

маман: твой день рождения, ты и выбирай

я: вчера был не мой день рождения, но я тоже выбирала

маман: я все равно везде была

я вообще, говорит, не понимаю, зачем все это

я тоже, если честно, уже не понимаю

но я выпила полбутылки вина и говорю: мы так японию просрали. так токио и не увидели и не увидим уже никогда

маман: в nh посмотри, в nh все равно лучше. поприличнее

говорю: мам, в nh же ненастоящее все, идеальное, вылизанное. ты хоть на мир реальный полюбуйся

маман: нормальное там все, какое и должно быть. без мусора, граффити, запаха мочи и бомжей. вот это твой мир? бомжи? мне бомжами любоваться?

я: мам, никто бомжей бомжами не называет уже лет двадцать, это некорректно

маман: ты же сама изобретала это, своими руками, а теперь делаешь вид, что выше нас всех

я: ничего я не изобретала, просто работала в той же компании

маман: ну да, а твой отец просто работал в том же архитектурном бюро, которое восстанавливало дома, сама знаешь где, после сама знаешь чего. но сам-то он чистенький и ни при чем

я говорю, мам, не сравнивай, пожалуйста

папа вообще мосты строил

это как бы символично даже

возводил мосты над пропастями

между нами вот построить не смог

СООБЩЕНИЯ

КАРТА

[поиск на карте]

Aquatica Grand Hotel

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

(нет соединения с интернетом)

ПОЧТА

(нет соединения с интернетом)

[перезагрузить телефон]

[ввести пароль]

******

17:40

11 июня, сб

Венеция

Пасмурно, возможны осадки, +19°

(не обновлено)

КАРТА

(нет соединения с интернетом)

ПЕРЕВОДЧИК

КАРТА

(нет соединения с интернетом)

СЕТЬ

AquaticaGrandHotel_Guest

подключено

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

заблудились

все одинаковое

вода вода вода

мосты мосты мосты

мосты и их отражения похожи на пустые глазницы, один раз представишь и уже не можешь развидеть. город наблюдает

дождь ливанул

мы без зонтов, конечно же

маман заладила: ну что, нравится тебе реальный мир? сидели бы сейчас в тепле и не мокли

я говорю: ты и так в тепле сидишь целыми днями, можно и промокнуть разочек

она: я всего этого не хотела, я только ради тебя согласилась

интернета нет, у местных пытаемся спросить дорогу, они отмахиваются, типа не понимают, но что тут непонятного: акватика гранд хотель. как будто у них много хотелей осталось. никогда еще штамп «немы как рыбы» не был так уместен

маман язвит: вот, ты против технологий, поэтому технологии против тебя

я говорю: я не против технологий, я против того, что ты в этих технологиях. ты же все время где-то. ну то есть тело твое тут, а голова в другом месте. ты путешествуешь, живешь свою идеальную жизнь, в париже и нью-йорке, а я не могу даже с тобой нормально поговорить

маман: теперь ты довольна? я здесь, вся в твоем распоряжении, говори. что ты хотела сказать?

мне кажется, вода поднимается

по колено

по пояс

по грудь

мы как-то все-таки вышли к нашему отелю

в молчании

СООБЩЕНИЯ

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

маман спит, а я не могу, пошла ругаться с отелем, говорю, дайте мне отдельную кровать, раскладушку, матрас, хоть что-нибудь

ругаться через переводчик не очень удобно

ни че го

ЗАМЕТКИ

список дел

  поговорить с мамой

МУЗЫКА

Obsolete Sounds

Geiko singing performance_Kyoto_Japan.mp3

[включить]

10:46

12 июня, вс

Венеция

Дождь, +19°

ЗАМЕТКИ

список дел

  поговорить с мамой

ПОЧТА

(новых писем нет)

ЗАМЕТКИ

[создать новую заметку]

вода стара, потому что покрыта рябью, как морщинами

вода и мое лицо делает старым. как то приложение, которое показывало, как мы постареем с годами. я им тоже баловалась, как и все, а оказалось, что можно и без всяких технологий просто заглянуть в венецианский канал

дождь льет как из ведра

стою у гостиничного окна, вглядываюсь в туман, как ной, который выпустил голубя проверить, не сошла ли вода

венеция делает тебя возвышенным, и вот ты уже даешь отсылки к библии

но нельзя не вспомнить про всемирный потоп, глядя на эти воды

маман потащилась к стойке оплачивать доступ к nh

не будем же мы и вправду сидеть в номере как дуры и друг на друга смотреть

говорит, сплаваю на остров мурано, посмотрю на их стекло

сплаваю, ага

сама-то устроилась в удобном кресле, шлем нацепила и сидит, балдеет

в ушах ветер, вода плещется под вапоретто, чайки орут, но не как мартовские кошки, – ненатурально, зато мелодично, – впереди виднеется зеленый клочок земли. солнышко припекает, но не печет, а приятно. мы над температурой тоже поработали, там можно выставить градусы

мы вообще хорошо поработали, засунули целый мир в коробочку

еще в пандемию начали, когда думали, что границы навсегда закрыты

но и после не все могли позволить себе путешествовать

а потом технологии шагнули вперед, и мы добились такого результата

такой, сука, реалистичности

только вот без мусора, граффити, запаха мочи и бомжей

кто ж знал

кто ж знал, что люди предпочтут познавать мир таким

на нас подавали в суд

поколение, которое гоняло отпрысков, что те просиживают штаны за компьютером, само теперь оказалось в ловушке. некоторые ходили под себя, забывали есть и пить, умирали прямо в шлемах

но не в воронеже, а в лос-анджелесе

в париже

стамбуле

венеции

ПОГОДА

Сейчас

+19°, дождь

Ощущается как +17°

В ближайшие два часа дождь не закончится

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

папа много про мосты рассказывал

приметы всякие

пока мосты виднеются над венецианскими каналами, город живет

последний глоток воздуха, прежде чем погрузиться под воду

дождь дождь дождь

надеюсь, он затопит здесь все к чертовой матери наконец

ожидание мучительно

представляю, как волна накрывает венецию и мы тонем вместе с ней

я как будто могу смириться со смертью, но только если все умрут тоже

по-детски как-то

и костик? и костик, думаю

все

папа говорил, если встать в самый центр моста и загадать желание, оно обязательно сбудется

ПОЧТА

(новых писем нет)

КАРТА

[поиск на карте]

Мост Риалто

Каменный пешеходный мост, построенный в XVI веке через Гранд-канал.

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

ЗАМЕТКИ

список дел

  поговорить с мамой

ПОЧТА

(новых писем нет)

ДИКТОФОН

[новая запись]

запись идёт

00:00:00

00:00:26

00:00:53

00:01:19

00:01:39

[стоп]

запись остановлена

[сохранить]

СООБЩЕНИЯ

КАРТА

[поиск на карте]

Aquatica Grand Hotel

[проложить маршрут]

Пункт отправления: мое местоположение

[маршрут построен]

01:15

13 июня, пн

Венеция

Дождь, +18°

ПЕРЕВОДЧИК

ЗАМЕТКИ

[продолжить]

я взломала ее шлем

я

взломала

ее

шлем

вернее, не сам шлем

аккаунт, через который она подключается

оплатила доступ

зашла в настройки

загрузила файл

не важно теперь где, не важно когда, но в тот момент, когда она окажется на мосту, на любом мосту в любой точке планеты, я буду там

и я все ей скажу

мостов в мире много

встретимся как-нибудь

по примете, если прощаться с кем-то на мосту, можно больше никогда не увидеться

но я не верю в приметы

ПОЧТА

(новых писем нет)

МУЗЫКА

Obsolete Sounds

Melting glacier ice.mp3

[включить]

18:50

13 июня, пн

Москва

Ясно, +26°

СООБЩЕНИЯ

ДИКТОФОН

record1206.mp3

[расшифровка аудио]

00:00

Знаешь, на чем стоят дома в Венеции? Может, это и не лучший способ начать разговор, но я прочитала статью, и тебе придется послушать.

00:10

Город держится на сваях. Сваях из лиственницы. Говорят, их везли сюда из Сибири. Сваи дубеют в соленой воде, становятся только жестче. Потому Венеция и стоит до сих пор. Вода делает ее сильнее.

00:25

Слезы тоже вода соленая.

Может, все еще обойдется.

Может, анализы придут хорошие, и тогда я буду чувствовать себя еще глупее, чем сейчас. Мол, подняла весь этот сыр-бор не пойми зачем. Чего зря пугать.

00:39

Я же знаю, каково это – терять ребенка, а ты пока не знаешь.

00:44

Может, все еще обойдется.

Но разделить результат – это одно. Радость или горе. Понятные чувства. А разделить ожидание – это совсем другое. Неопределенность. Лучше молчать. Лучше никого лишний раз не тревожить.

01:02

Но я хочу рассказать тебе не только, когда я буду знать, но и пока я не знаю, понимаешь?

Я боюсь, что ты мне скажешь, что это справедливо.

Я боюсь, что ты мне скажешь, что это наказание.

Я боюсь, что я признаю, что ты права.

01:16

Ты так со своей мамой поступала, ничего не рассказывала, берегла. А я слабее тебя. Я тебя не берегу. Я не свая из лиственницы, меня соленая вода ни хрена не сделала жестче.

Может, все еще обойдется, конечно.

01:29

Ладно, пойду.

А то стою под дождем как дура на мосту этом гребаном. Ты, наверное, дождь никогда не выбираешь в настройках, а он есть.

ЗАМЕТКИ

список дел

  поговорить с мамой

ПОЧТА

(новых писем нет)

ПОЧТА

(новых писем нет)

ПОЧТА

(новых писем нет)

ПОЧТА

(новых писем нет)

ПОЧТА

Входящие: 1

Юна переучилась говорить не «в дом», а «домой». Юна приходила домой на рассвете, за несколько минут до того, как небо, похожее на чумазого пацаненка, начинало соскребать ночную коросту и отмываться в речной воде. Автобус останавливался в полутора километрах от деревни, и дальше женщины шли пешком через жиденький перелесок в потемках. На КПП показывали пропуска, стояли в очереди на досмотр, потом расходились по домам – всё в молчании. На пороге Юна отряхивала галоши от налипшей травы и грязи. Внутри свет не включала, становилась на колени, как для молитвы, шарила рукой по полу, нащупывала железное кольцо, тянула вверх. Чиркала спичкой, осторожно спускалась по ступеням, словно входила в ледяную воду. Внизу керосиновая лампа давала какой-никакой свет, но не грела. Юна переодевалась. Домашнее платье, аккуратно сложенное с вечера, ждало на стуле. Черный всем к лицу – так когда-то сказала мать. Юна отирала влажными салфетками разводы от дезодоранта на ткани. Воротничок давил на горло, но перешивать пуговицу она не решалась. Воротничок – напоминание. Помимо стула в подвале стояли ведро, чтобы справлять нужду, и древняя морозильная камера, не подключенная к сети, а потому служившая просто ящиком – в него Юна убирала одежду, в которой пришла, и рюкзак. Из морозилки пахло застоявшейся водой. Горячая еда в принесенных контейнерах мгновенно остывала, и в обеденный перерыв, сидя на том же стуле, Юне приходилось хлебать холодный суп, в котором успели поковыряться при досмотре.

Глядя в карманное зеркальце, она заплетала косы и укладывала под черную косынку. Потом гасила лампу, поднималась на кухню, распахивала шторы и начинала день.

Из кухонного окна открывался вид на реку, которая к тому моменту уже искрилась в первых лучах солнца, как спинка серебристой сельди. В детстве Юна носила в кармане крупные чешуйки, подобранные с земли после того, как мать почистит наловленную отцом рыбу, и представляла их серебряными монетками. Выход к реке преграждал тростник. Его развесистые пушистые метелки пугались и подрагивали от малейшего прикосновения ветра. Юна знала, что где-то в зарослях натянута проволока под напряжением. Правда, говорили, что она только так, для вида, никакого тока-толка в ней нет, но никто не решался проверить. Над вышкой, похожей на охотничий лабаз, привычно вился дымок, точно кто-то непрерывно курил одну сигарету за другой. Вышку возвели на останках разрушенного моста, о котором напоминали теперь только торчащие гнилыми зубами из воды бетонные сваи. На другой стороне реки виднелись дома, непохожие на их собственные, – выкрашенные в красный и розовый, желтый и рыжий, рассевшиеся на крутом берегу среди сосен как попало, точно стайка тропических птиц. Юна никогда не задумывалась, как выглядят их дома с той стороны.

По утрам женщины мыли окна. Шли к колонке в центре деревни молча, молча набирали по ведру. От воды их руки были распухшими, все в алых цыпках. Окна за ночь покрывались тонкой траурной вуалью. Юна проводила пальцем по стеклу: точка, точка, запятая – так она учила сына рисовать, – потом быстро-быстро стирала тряпкой кривую рожицу. Юна помнила, как мать до скрипа начищала окна газетами, но представить, что женщины сминают его лицо и трут им стекла… В окне отражались неторопливая река, домики-птички, и Юна запоминала их зеркальное расположение. Потом в темноте будет проще.

К полудню она заканчивала с окнами, включала радио на полную громкость и шла развешивать белье. Ставила тазик на землю, брала мужскую рубашку, белую, абсолютно сухую, встряхивала и цепляла прищепками к натянутой между столбами веревке. В соседнем дворе женщина в черном платье не спеша вывешивала на всеобщее обозрение такой же комплект:

Одна из блузок Юны, кажется, была размера на два больше, чем нужно.

В хорошую погоду к тому времени на стенах дома начинали плясать солнечные зайчики. Юна привыкла к ним и почти не обращала внимания, но машинально выпрямляла спину. В голове звучал раздраженный материнский голос: «Не сутулься!» Сколько мать в детстве ни ругала, Юна так и не приучилась ходить прямо, запомнила только, что на самом деле можно сутулиться, пока ты одна, но надо держать спину ровно, когда на тебя смотрят.

В полдень «икарус» подъезжал к смотровой площадке и туристы высыпали на клочок вытоптанной травы над обрывом. Никто толком не слушал гида, все толпились у железного заграждения, передавая друг другу бинокли. Дома на той стороне реки выглядели одинаково: пятнадцать одноэтажных строений из газобетонных блоков с плоскими крышами стояли на расчерченных, как по линейке, квадратах. Дворы – чистенькие и аккуратные, почти стерильные: никаких привычных глазу сеток-рабиц между, расколотых корыт, дров, отсыревших после дождя, ржавых садовых инструментов – нет, ничего лишнего. Лесок подступал к деревне с тыла, но пространство между домами, там, где могли цвести сады, оставалось совершенно голым – ни одного деревца. Женщины в черном мели дворы, сидели на табуретках под окнами, перебирая что-то в мешках, издали похожее на картошку, развешивали постиранное белье. Белье на ветру – косые штрихи среди прямых горизонтальных и вертикальных линий. Из каждого дома доносились звуки радио, один и тот же голос из разных приемников сливался и усиливался так, что на этом берегу отчетливо слышалось каждое слово, – записанная на пленку речь, которая иногда прерывалась торжественной, но печальной музыкой, как если бы государственный гимн исполняли в миноре.

Гид давал туристам на обзор пятнадцать минут, после чего они шли пешком на заказанный обед в деревенское кафе.

– По ком траур, по нему, что ли?

– Его же речи крутят по ихнему радио, нет?

– Снайпера видели? На вышке?

– То не снайпер. Так, пугало с холостыми патронами…

– Что, не сбегают?

– Вы думаете, они настоящие?

– Ну не роботы же…

– А мужчин вы когда-нибудь видели? Или детей?

– Бутафория. По известному образцу.

– Да липа все это, понятное дело.

– С чего вы взяли?

– Ну сами подумайте, какая баба догадается черное вместе с белым стирать, а?

Чирка туристов на дух не переносил. Очередной экскурсионный автобус означал, что ему придется все утро помогать матушке в кафе, а не заниматься самыми важными делами на свете: лазать по деревьям и выискивать птичьи гнезда. Длинные столы под навесом Чирка застилал старенькими, но опрятными скатертями, лавки с ожогами от сигарет покрывал пледами, потом носил посуду из кухни, расставлял, как матушка научила: ножи и ложки – справа, вилки – слева. Когда Киса был жив, они однажды похулиганили маленько – вилки справа положили, так матушка столько шуму подняла. Надрала уши обоим, хоть Киса и взрослым считался. Чирка по Кисе множко скучал. Чирка не дурак, знал, что правильно говорить «очень» или «сильно». Но так ему больше нравилось. Когда матушка в город уезжала, он по ней немножко скучал: знал, что она скоро вернется и все будет как прежде. А по тем, кто не вернется, Чирка скучал множко. Но иногда по вечерам он спохватывался, что за целый день ни разу не подумал о старшем брате, и тогда становилось совсем невмоготу.

Это Киса птиц любил. И на мине подорвался, когда ходил в поле искать гнезда жаворонков. После войны в их краях птицы надолго исчезли. «Понятное дело, никто не вспоминает про птиц, когда люди гибнут», – говорил Киса. Первыми вернулись вороны. Но воронье яйцо – голубое, в коричневую крапинку, как его веснушчатый нос, – в коллекции хранилось давно. А однажды весной вдруг объявились жаворонки, и поля, которые стояли столько лет в мертвой тишине, наполнились их щебетанием, похожим на треск сломанного телевизора.

Именно Киса дал прозвище Чирке – за то, что тот болтал без умолку, чирикал как воробей. Воробьев Чирка никогда не слышал, но имя ему пришлось по душе. А Кису, который днями напролет высматривал птиц в бинокль, прозвали так мальчишки из школы. Смеялись, что ему на птиц пялиться интереснее, чем на девчонок. Но Киса не обижался. Киса вообще никогда ни на что не обижался.

От брата Чирке достался бинокль, мощный, с ним еще отец на охоту ходил, карманный справочник-определитель видов, приличная коллекция яиц, среди которых самым ценным оказалось последнее уцелевшее куриное, и блокнот с подробными инструкциями, как правильно их выдувать и хранить. Секрет в том, чтобы хорошенько промыть яйца изнутри, иначе они будут вонять. Пленка, которой покрыта внутренняя сторона скорлупы, мешала наполнить яйцо водой, так что Киса выжигал ее раскаленной спицей, стащенной у матушки. Каждый экземпляр коллекции он снабжал карточкой с аккуратной надписью на латыни: Corvus, Anser, Fringilla, Pica pica. Киса собирал яйца до войны, когда Чирка еще под стол пешком ходил. Мечтал стать орнитологом. Теперь Чирка мечтал за него. В год, когда Кисы не стало, Чирка впервые увидел птицу, которая по всем признакам походила на Turdus merula, черного дрозда. Это был его первый самостоятельный и пока единственный исследовательский прорыв.

Когда накормленные и разморенные туристы загружались в «икарус», приходилось наводить порядок: складывать скатерти, вычищать пепельницы, поливать двор из шланга, перемывать всю посуду, а там, глядишь, наступал вечер. После захода солнца Чирке никуда не разрешалось выходить. «Весь день насмарку», – ругался он про себя.

Чирка тогда залезал на чердак, ложился животом на пыльный матрас у круглого окошка и смотрел в бинокль. Видел, как на той стороне женщины в черных платьях, похожих на оперение дроздов, снимают просохшее белье. Чирка изучал их дома вместо птичьих гнезд. По вечерам в тот миг, когда в окнах зажигался свет, а шторы еще не успевали задернуть, можно было различить, что комнаты стояли совершенно пустые: никакой отделки, мебели, ковров – просто голые стены. Чирка хоть и болтал как воробей, но, когда надо, язык за зубами держать умел. Не дай бог туристы еще и по вечерам начнут сюда съезжаться. Наконец стихало радио. Матушка его ненавидела, говорила, что из-за его шума птицы не спешат возвращаться. Матушке тоже не хватало птиц. И Кисы ей множко не хватало.

В десять вечера Юна гасила свет, спускалась в подвал, переодевалась, чистила платье, аккуратно складывала его на стуле до завтрашнего утра. Выходила тихонечко, слышала, как в темноте шагают рядом другие женщины. Ночная проверка на КПП занимала меньше времени, чем утренняя. Автобус забирал их на том же месте, где высаживал на рассвете.

Иногда Юна стыдилась приятной усталости, которая уютно устраивалась на ее натруженных коленях, как кошка, когда она плюхалась на сиденье в конце салона, подкладывала под шею сложенную куртку, прислонялась к окну и прикрывала глаза, обещая себе не заснуть, но все равно успевала задремать ненадолго, пока автобус катил по ночному лесу. Юна все дни трудилась прилежно: держала двор в порядке, перебирала камешки, которые издали можно принять за картошку, подметала чистый пол, стучала ножом по доске и царапала ложкой по дну пустой кастрюли, будто готовила ужин. Платили больше, чем в городе на консервном заводе, – ее карманы полнились не рыбьей чешуей, но настоящими серебряными монетками. На них она сможет вновь увидеть сына.

Юна представляла, как он вытянулся, наверняка вырос из той курточки, в которой она отправляла его к тетке, курточка и тогда уже жала в подмышках. И ботинки… Юна надеялась, что теперь он ходит в новеньких сияющих ботинках по размеру, а вдруг даже кожаных, и помнит, как она учила его правильно завязывать шнурки – узел в одну сторону, петельки в другую, – чтобы не распускались. Узнает ли он ее – об этом Юна старалась не думать.

Сына она записала в мертвые. Стоило дороже, но так все делало проще. Те, у кого родственники остались на другой стороне, не могли получить работу в приграничной зоне.

Когда Юна накопила названную сумму, ей сказали, что из-за вышки и подкупа караульного переправа теперь стоит в два раза дороже, хоть все и знали, что никакого караульного там нет, просто наживались на таких, как она.

Юна почти не замечала, как оказывалась в доме – она переучилась говорить не «дома», а «в доме», – мылась, готовила на завтра обед и как-то переживала еще одну ночь. Как – она не помнила. Автобус словно вез ее по кругу, и только когда она надевала черное платье, становилось понятно, как жить, вернее, как изображать жизнь, – на этот счет у нее хотя бы имелись четкие инструкции.

Перед сном Юна представляла натянутую бельевую веревку, тугую, как гитарная струна, и мысленно повторяла:

Киса разозлился только раз.

Когда учитель истории, прознав о его интересе к орнитологии, сказал, что с войной тебе, братец, повезло – война из обыкновенных птиц делает редких. Кому же интересно обыкновенных изучать? Киса вышел из класса и на уроки истории больше не приходил. Дверью не хлопнул, не таким он был человеком. А учитель этот, единственный мужчина на всю школу, вообще-то не воевал, потому как лишился глаза. Поговаривали, что он сам себе его и выколол, чтобы не служить.

На уроках учитель рассказывал, что когда-то между берегами стоял мост, границы не было и в помине и жители мотались туда-сюда по надобности. С подрыва моста все и началось. Люди, оказавшиеся на другой стороне, не смогли вернуться домой. Дети, гостившие на каникулах у родственников, мужья в командировках, а кто-то просто поехал с утра пораньше на рынок торговать зеленью, а к вечеру уже лежал мертвый на чужой земле. Река вмиг обернулась крепостной стеной, а все, что от того берега и дальше, словно накрыли стеклянной банкой как насекомое. После войны на приграничье возвели какие-то дурацкие декорации курам на смех. Младшие не знали, что такое куры, переспрашивали.

– Образцовое поселение с виду, только вот оно для отвода глаз, – говорил учитель. – Иллюзия стабильности и порядка. А что там творится на самом деле после его кончины, хрен знает…

Ребят постарше интересовал в первую очередь снайпер. Прошлым летом один пацаненок на спор плавал, и ему ничего за это не было. Ну, кроме нагоняя от матери. Правда, доплыл он только до середины реки и повернул обратно – оправдывался перед пацанами, что дыхалки не хватило, потому что курить пристрастился, но те говорили, кишка тонка.

Чирка не курил. Киса как-то раз застукал его с папиросой, так чуть дух не вышиб. Дыхалки у Чирки хватило бы, еще как хватило. Да чего там плыть, раз плюнуть. До того берега рукой подать. Всего ничего. Так убеждал себя Чирка, когда разглядывал в бинокль пару птиц в камышах, которая появилась на той стороне в конце весны, свила гнездо и наверняка высиживала теперь яйца. Оперение белее первого снега, шеи изогнуты, как крюки для мяса. Чирка догадался, что это лебеди и без справочника. Ничего красивее он в жизни не видел.

Чтобы не отступить, Чирка вырезал прямоугольник из коричневой бумаги, в которую матушка заворачивала домашний хлеб, вывел на нем аккуратно Cygnus и положил рядом с пустой ячейкой в ящике, где хранилась яичная коллекция Кисы.

Достанет, обязательно достанет.

На КПП дежурная медсестра сонно спросила:

– И чего мы сегодня такие бледные?

Юна не поняла сначала, кто такие «мы», но медсестра, тетка с длинными ногтями, которыми она однажды на проверке случайно поцарапала женщине горло и занесла инфекцию, обращалась только к Юне.

– Из-за месячных, наверное, – Юна хотела небрежно пожать плечами, но получилось слишком резко, как конвульсия. – Первый день.

Медсестра вдавила ноготь в строку журнала напротив ее фамилии, а Юне показалось, что прямо в кожу.

– Рано.

Юна ничего не ответила.

– Показываем.

И снова это подразумеваемое «мы» – о нем Юна подумала в первую очередь, не понимая пока, о чем ее просят, но медсестра раздраженно пояснила:

– Трусы снимаем, показываем.

В голове Юны не осталось никаких мыслей, кроме единственной: «Сегодня». Слово стучало в такт подскочившему пульсу. Сегодня она должна прийти домой, переодеться, принести воды, вымыть окна, а потом развесить белье. Сегодня, сегодня. Юна повторяла про себя скороговоркой: «Рубашка, рубашка, брюки, блузка», пока дрожащими руками снимала перед медсестрой трусы.

Та сделала пометку в журнале.

– Одеваемся, проходим.

Юна даже не знала, жив ли ее сын до сих пор. Никакой связи не было. Да ей ничего и не обещали, в сущности. Сказали только, что переправят, а там уж как-нибудь сама. Год назад договорились, что она подаст сигнал, только вот ждал ли все еще кто-то ее сигнала? Когда солнце поставит точку в сегодняшнем дне и женщины покинут дома, Юна пойдет к реке. Там будет ждать лодка. Должна ждать. Когда на КПП спохватятся, Юна будет на той стороне.

Деньги лежали в пачке прокладок. Вещи досматривали мужчины, проверяли каждый кармашек рюкзака, ковырялись в контейнерах с едой, иногда выливали чай из термоса, просто так, забавы ради, лишь потому, что могли, но вот прокладки никогда не трогали, брезговали. Юна опасалась только, что медсестра почует запах свекольного сока, но та ничего не заметила.

Солнце сегодня припекало. Если белье взаправду было бы мокрым, тотчас высохло. Юна прошлась тряпкой по веревке, снимая пыль и паутину. Подхватила мужскую рубашку, расправила. Руки дрожали, как метелочки тростника на ветру. Нарядная, в ней только на какое-нибудь торжество. Вот бы и сыну такую купить. Юна перевернула ее воротником вниз, чтобы прищепки не оставили следов на плечиках, повесила.

Рубашка.

Юна вспомнила, как они играли с сыном в крестики-нолики, только называли это птичками-человечками. В его альбоме для рисования расчерчивали поле, но вместо крестика она ставила в одной из клеток птичку, а он, делая ход, выводил рожицу – точка, точка, запятая.

Рубашка.

Еще одна мужская – словно их мужчины не погибли все до единого.

Если три птички вставали в ряд по горизонтали, вертикали или диагонали, Юна их не зачеркивала, а говорила, что в клетке распахнулись дверцы и они вылетели. Потом заметила странное: сын жалел птичек больше, чем человечков, поддавался, чтобы мама раз за разом выигрывала. Видел поле три на три не клеткой, а домиком. Человечки оставались в нем по двое. Он сам не хотел покидать домик, когда Юна укладывала его вещи в дорожную сумку. «Там тебе будет лучше». Им с мужем все лето предстояло работать в две смены, а тетка могла за ним присмотреть.

Мост взорвали на следующий день.

Юна щелкнула прищепками.

Брюки.

На той стороне трава зеленее – так говорила мать. После войны никакой травы не осталось, только выжженная земля.

Юна взяла по привычке юбку, но отложила в сторону. Руки тряслись. Она подняла блузку, легонько встряхнула. Нежная ткань, почти невесомая, таких у нее никогда не было. Перламутровая пуговица сверкнула на солнце как монетка. Одна прищепка, вторая. Блузка зарябила на ветру. Следом юбка, длинная, строгая. А дальше все как обычно.

Из-за мелкого засранца, который полез в воду, у него чуть кофе не убежал. Кофе он варил в турке на газовой горелке, что, вообще-то, не разрешалось по каким-то там нормам противопожарной безопасности, но хрена с два он будет целыми днями торчать на вышке без кофе, и так одна радость в жизни. В прицел он видел, как сопляк на той стороне маялся на бережке, потом скинул кеды и решительно так зашел в реку по щиколотку. К началу июня водичка не прогрелась небось, сейчас постоит немного и обратно потопает. Горелка зашипела, он успел снять турку, пока весь кофе не вытек, а когда вернулся к обзору, этот кретин уже плыл.

– Вот же зараза, – проговорил он хрипло.

Прошлым летом один уже пытался. Понарожали же идиотов на той стороне, а. Пацан у него на мушке был, но вовремя сдал назад. Мозгов-то хватило.

Инструкции у него четкие, ему два раза повторять не надо. Он перелил кофе в складной стаканчик, капнул из фляжки для запаха, отхлебнул, обжег нёбо, чертыхнулся. Поднял ружье, посмотрел в прицел.

Сопляк плыл.

Переплыл середину реки.

Почти что доплыл.

Но есть же господь на свете – исчез вдруг под водой. Не придется патроны расходовать.

Юна не знала, как звучат голоса ее соседок: столько времени прожили бок о бок, но женщины не разговаривали друг с другом ни в автобусе, ни на КПП, ни у колодца – не положено, и сейчас она впервые слышала, как они кричат – кричат ей что-то вслед. Назад, назад. Но она уже бежала вниз, к реке.

– Котик!

Котик ее тонул.

Юна только что сидела во дворе под окном, перебирала камешки – брала по одному из мешка, мелкие отправляла в корзинку, те, что покрупнее, – в ведро, чтобы потом, в ночи, высыпать их обратно в мешок и смешать, – подняла голову, увидела, как на той стороне мальчишка входит в воду. Камешек выпал из рук на землю. Юна приподнялась, прищурилась. Макушка чернявая, как у ее Котика. Плывет. Котик не умел плавать, потому и прозвала его Котиком, но вдруг научился? Столько же времени прошло, можно и научиться. Увидел, как она поменяла местами юбку и блузку, и поплыл к ней.

Нет, конечно, это не Котик, тетка живет за двадцать пять километров отсюда – через реку, потом на попутках или пешком, к утру дойдет. Говорили, тот поселок задело по касательной, но все живы – должны быть живы, – и Котик жив и ждет ее там, и ночью она будет на той стороне, а это кто-то другой плывет, не Котик, не Котик ее, нет…

А потом Котик начал тонуть.

И Юна побежала.

Женщины кричали: «Назад!»

Юна раздвинула тростник, продралась сквозь заросли, спугнув каких-то птиц. Если окажется, что проволока под напряжением, ей конец, прямо сейчас. Но удара током не последовало. Юна, как была в платье, траурном платье, кинулась в воду. Водоросли цеплялись за подол. С первым взмахом руки она вспомнила, как плыть. Со вторым – как дышать, когда плывешь. А с третьим – как жить, но так, чтобы по-настоящему.

Много лет спустя Чирка будет помнить тот взгляд. Ни одна женщина в жизни не посмотрит на него с такой нежностью – ни матушка, ни жена, ни дочь. Когда он лежал на земле и хватал ртом воздух, выплевывая речную тину, она склонилась над ним, а ему показалось, что черная птица закрыла солнце крылом.

– Котик, – сказала она, отбрасывая с его лица мокрые волосы. – Котик.

А лебедей он никогда не увидит снова. Не вернутся они больше в их края.

Ну он же все-таки не чудовище. Не стал бы стрелять в мальчонку, так, рядышком, по воде, лишь бы припугнуть. Мол, помни, где твоя сторонка родимая, на чужую не суйся. А если тому вдруг на дно пойти приспичило – так на то воля Божья. Но нет же, бабе этой вздумалось его спасать. Ой дура, ой дура… Он достал из кармана пачку дешевого табака, насыпал немного на бумагу, аккуратно распределил. Скрутил привычным движением, поджег кончик, затянулся. Не стоило ему так думать: баба там или не баба – без разницы. Есть, в конце концов, инструкции.

Все просто, как на войне.

Он вскинул ружье, прицелился.

Увидел, как от выстрела лебеди взмывают в небо. Красиво, зараза.

Первое: точка, оставленная простым карандашом, как будто картину хотели повесить на пару сантиметров выше. Нет, все-таки второе. Первое: ручки на дверцах кухонного гарнитура. Так вот, точка. Зоя столько раз смахивала с рамы пыль, но не замечала на кремовых обоях в мелкую розочку никакой черной отметки, которую она сперва приняла за насекомое и попыталась согнать тряпкой. Возможно, точку поставил Сережа. Двусмысленно звучит, подумала Зоя с усмешкой: он, конечно, поставил точку метафорически – в их отношениях, но мог и вполне буквально, когда вешал картину. Зоя вспомнила: кровать отодвинута на середину комнаты, застелена пленкой от строительной пыли, он на стремянке, в старых джинсах, заляпанных краской после ремонта, зовет ее: «Зай, мне нужна вторая пара глаз», она идет, облизывает лопатку, которой помешивала соус для тикка-масалы, чтобы не капнуло на пол, командует: «Ниже, ниже, выше… Вот так. Правее». Наверняка он держит наготове карандаш, а как иначе, она не помнит, пытается представить: вот он ставит отметку – точку, похожую на мушку, какие заводятся, если оставить фрукты на столе, – но она говорит: «Все-таки слишком высоко, давай чуть ниже», он переспрашивает: «Точно?» – она кивает, спешит на кухню, где подгорает курица, слышит, как дрель вгрызается в стену. Потом они как дети малые смеются над словом «чопик». Нет, Зоя не будет звонить ему и спрашивать. Утром она уже звонила, чтобы задать странный вопрос – привет, у меня к тебе странный вопрос – не сохранились ли у него снимки, на которых видны ручки на дверцах кухонного гарнитура?

– Может быть, видео с того Нового года, который мы отмечали дома? Позапрошлого, ну ты понял.

Сережа ничего не понял.

– Какие ручки?

– Ну ручки. На дверцах. Кухонного гарнитура.

– Что с ними не так?

– Именно это я и пытаюсь выяснить, – Зоя надеялась, что ее голос звучит достаточно спокойно. – Мне кажется, ручки были другими.

– Какими?

– Не знаю. Другими.

– Так… – произнес Сережа беспомощно.

– Просто ответь, есть или нет. Фотки, видео, что-нибудь, где видны эти сраные ручки.

Зоя искала похожие в интернете – потратила часа два, – но тот магазин, где они заказывали мебель, недавно закрылся, а на сайтах по продаже подержанного хлама именно такого кухонного гарнитура она не нашла. Если что, все ручки остались на месте, надежно прикручены, просто Зое вдруг стало ясно как божий день, что раньше ручки были другими.

– Ты в порядке? – спросил Сережа.

– Абсолютно.

– Может, тебе все-таки стоит уехать куда-нибудь? Ненадолго. Я же не говорю навсегда, – поспешил добавить он, услышав, как она набирает в грудь воздух, чтобы возразить. – Возьми отгул на пару дней, съезди отдохнуть.

– Знаешь, нет. Я не буду этого делать. Вдруг они вернутся?

– Именно поэтому тебе лучше быть в другом месте. Можешь поехать на нашу… мою дачу. Лес. Грибы. Сейчас сезон грибов.

– Я не разбираюсь в грибах, Серенький. Я умру.

Звонить и выслушивать его наставления по второму кругу ей не хотелось. Вчера, когда все только случилось, первое, что сказал Сережа: «Надо уезжать». Нет, все-таки второе. Первое: «Какой пиздец». Полиция посоветовала то же самое, только в более грубой форме: «Валили бы вы отсюда поскорее, гражданочка». В следующий раз все может закончиться хуже. Но Зоя осталась. Конечно, она осталась.

Картину, над которой она заметила точку, Зоя заказала когда-то напрямую на сайте одной канадской художницы и выложила за нее кругленькую сумму – за саму картину и за доставку. Сереже она назвала цену в два раза ниже, но избежать его глаз по пять копеек и вопроса «Сколько-сколько?» все равно не удалось. А что, могла себе позволить. Получила первый по-настоящему крупный гонорар и хотела купить что-то «для души». Сережа сказал, что ее «для души» похоже на детский рисунок, Зоя сказала, что он ничего не смыслит в искусстве. Акрил, холст, простые линии: небо цвета ультрамарина, каким оно бывает только в летних сумерках, среди темных клякс деревьев – одинокий домишко с оконцами, в одном из них – желтый огонек, словно написанный люминесцентной краской. Зоя представляла, что в домишке не спит женщина, прислушивается, как поют цикады в саду. На старости лет она обязательно поселится в таком. Видимо, теперь в одиночестве. Домишко прыгал перед глазами, когда она в позе наездницы трахалась с Сережей. Тот все время боялся, что картина упадет ему на голову. Может быть, поэтому они и перестали трахаться.

– Привет, у меня к тебе странный вопрос.

– Опять? – устало спросил Сережа. – Нет, никаких фотографий с ручками я не нашел. Я искал, честно.

– Ты думаешь, я сумасшедшая?

– Зай… В смысле, Зой. Я думаю, тебе просто надо уехать. Переждать где-нибудь, пока все не…

Зоя нажала «отбой». Встала на кровать снова, приподнялась на носочках, присмотрелась к точке еще раз. Вообще-то, она больше походила на окружность с незаштрихованным пространством внутри…

о

Зоя послюнявила большой палец и попыталась ее оттереть, но отметка только размазалась по краям.

На кровать запрыгнула Лакрица, потопталась по подушке, мяукнула требовательно, как она только и умела, ткнулась лбом в Зоину ногу. Четырнадцать ноль-ноль. По голодной кошке можно ориентироваться как по часам.

Насыпая в миску корм, Зоя поняла, что сама до сих пор ни разу не поела. В холодильнике нашлись:

– непочатая упаковка молока;

– луковица, подгнившая с краю (в мусорку);

– полпачки сливочного масла;

– ломтик хлеба, вспотевший под целлофановым пакетом;

– яйцо;

– засохший кусочек гауды (съедобный на вид);

– маринованный имбирь, который привезли неделю назад вместе с роллами, – она его не любила, но почему-то оставила.

Понятно почему – по привычке, для Серенького.

На боковой стенке ютились какие-то редкие соусы с иероглифами на этикетках, в которых Зоя не разбиралась, – Сережа все обещал заехать и забрать, ему нужны для готовки, «не выкидывай, пожалуйста». В шкафу еще могли остаться запасы макарон или консервов. Просила раньше Сережу помочь достать что-нибудь с верхней полки – иногда только чтобы услышать его нежное «Проблемы коротышек», – теперь же надо каждый раз подставлять табуретку. Зоя взялась за ручки на дверце и так и осталась стоять, размышляя, а всегда ли они были круглыми.

о о

«Какими же еще?» – подумала Зоя.

Другими.

Какими – она не помнила.

Полки оказались пусты, не считая жестяной банки с вонючим индийским чаем, которую когда-то привез Сережин коллега из командировки. Зоя обрезала с хлеба плесень, намазала маслом, положила сверху затвердевший кусочек сыра. На вкус как подошва, хотя откуда ей знать, какова подошва на вкус, – просто так говорят. Когда жили вдвоем с Сережей, много готовила, а готовить только на себя стало лень. Недавно Зоя отправила ему шутку из интернета с комментарием «ну я»:

Зоя ожидала от него «ахахах», но он в ответ прислал смайлик со слезкой. Типа ему жаль.

Сережа подсадил ее на японскую кухню, от которой она сперва воротила нос: «Сырая рыба!» Сами крутили домашние роллы – правда, на русский манер: с крабовыми палочками и творожным сыром, – варили удон, мариновали яйца для рамена в соевом соусе и сладком рисовом вине, название которого Зоя забыла. Сережа научил ее правильно варить яйца – да, оказывается, можно неправильно, – надо заранее довести их до комнатной температуры и проколоть перед варкой скорлупу на тупом конце.

Кстати, о яйцах. Вернее, о яйце, последнем. Зоя решила, что приготовить его в дополнение к роскошному бутерброду аж из трех ингредиентов – неплохая идея. Открыла холодильник, достала яйцо и уставилась на пустой поддон.

о о о о

о о о

Пересчитала: семь. Разве ячеек не должно быть четное количество? Восемь. Или десять. Яйца не продаются в упаковке по семь штук.

Какого черта?..

В сжатом кулаке хрустнуло яйцо. По ладони потек прохладный прозрачный кисель. А внутри не оказалось желтка.

Вытирая яичные ошметки кухонным полотенцем, за что всегда ругала Сережу, между прочим, Зоя подумала, что по-хорошему надо выбраться в магазин. На одном бутерброде она долго не протянет. Лакрица терлась в ногах, пытаясь слизнуть с пола упавшие капельки белка – лишь бы что сожрать, кыш! Зое нравилось ходить по супермаркетам вместе с Сережей – она втайне гордилась, что умеет находить радость в таких простых вещах. Сережа толкал тележку вперед и спрашивал: «Вот почему женщинам, которые идут сбоку, всегда обязательно нужно положить руку на поручень, как будто мужчины не могут справиться сами?» Зоя ловила себя на этом, смеялась. Нет, она не мечтала контролировать движение тележки, она просто хотела, чтобы их руки были рядышком… Так вот, магазин. «Продукты 24» – в двух шагах от дома. Но выйти – не проблема, проблема – вернуться. Вернуться – значит снова увидеть дверь с той стороны. А видеть дверь с той стороны Зое совсем не хотелось.

В ванной она минут пять как дура простояла перед стиральной машинкой с полотенцем в руках.

– Дай угадаю: у тебя ко мне странный вопрос.

– Я, наверное, все-таки сошла с ума.

– Ну что там опять?

– Ты не помнишь, в какую сторону открывалась дверца нашей стиралки?

– В каком смысле?

– Направо же, да? Не налево?

– Зой…

– Я точно помню, что направо.

– Зой, зачем ты на самом деле мне названиваешь?

А названивать, в сущности, было больше некому. Но Зоя не стала говорить этого Сереже.

За те двенадцать лет, что они прожили в этом вечно простуженном городе с темными, точно подкопченными фасадами, Зоя так и не нашла друзей. Обзавелась, как обзаводятся модной сумочкой на выход, парочкой приятельниц. Слово еще такое дурацкое, вытащенное из бабушкиного сундука, но как их назвать по-другому? «Приятельницы» оттого, что встречи только «приятные» – мимолетные, поверхностные, ни о чем. Раз в месяц завтрак в милой кофейне, поцелуи воздуха над самым ухом, столик с видом, чтобы заполнять неловкие паузы задумчивым взглядом в панорамное окно, фотогеничные сердечки на молочной пене – тут же выложить в интернет, отметиться, мол, веду активную социальную жизнь. Приятельница-латте-на-соевом-молоке и приятельница-двойной-эспрессо. Сереже повезло больше – в отличие от Зои, он работал в офисе. Подружился с коллегами, попытался как-то на новогоднем корпоративе свести Зою с их женами, но все оказались при детях и, как назло, поголовно собачницы – даже фотографиями Лакрицы не похвастаться. Никаких общих тем.

Зоя часто – особенно после пары бокалов красного – цитировала героя мелодрамы «Токийская невеста», просмотр которой прилагался к вечерам японской кухни: «Я хочу, чтобы моя смерть потревожила как можно меньше людей». Так ее одиночество, словно вино, приобретало благородный вкус.

Их всегда было только двое. Зойка и Сережа. Зайка и Серенький.

Мама, когда звонила, никогда не спрашивала: «Как ты?» – всегда: «Как вы там?»

Зоя сначала злилась, отвечала в императорском стиле: «Мы, Зоя Александровна, хорошо». В конце концов смирилась, срослась с этим «мы». А теперь приходилось отвыкать, отдирать местоимение из речи плоскогубцами, как кривой ржавый гвоздь из дощечки.

Зайка осталась одна.

И это заметили.

Несколько месяцев назад, еще до развода, она столкнулась у кассы супермаркета с бывшей одноклассницей, которая давно сюда переехала, – Зоя не помнила, как ее зовут, и, если честно, вообще ничего не помнила, кроме того, что у той были сращены указательный и средний палец на одной ноге. Синдактилия – так это называется, и как же глупо, что слово это Зоя помнила, а имя человека – нет, а еще она помнила, какой сволочью была, когда думала, что однокласснице не стоит носить открытую обувь. Одноклассница же ей обрадовалась, назвала по имени и поделилась, что выходит замуж – хороший человек, понизила она голос, знает про все это, хочет помочь. «Про что?» – не поняла Зоя. Одноклассница ответила что-то странное, про какие-то круги, Зоя даже не стала вникать. Поздравила со скорым замужеством и поспешила слиться до обмена телефонами, чтобы не признаваться, что не помнит имени.

А сейчас номер одноклассницы ей бы пригодился.

Указательным пальцем Зоя проталкивала спицу в петли, и спица заостренным кончиком утыкалась в подушечку, оставляя ямку. Раз за разом Зоя надавливала посильнее. Палец ныл, но она продолжала вязать. Петля за петлей, петля за петлей, монотонный стук спиц всегда действовал на нее как успокоительное. Сережа издевался над ее увлечением: «что ты как старушка», «старушенция моя», хотя сам зимой с удовольствием носил связанный ею шарф. Наверное, теперь не станет. Лакрица лениво гоняла по полу моток пряжи. Впервые Зоя захотела связать что-то для себя. Посмотрела в интернете мастер-класс, купила итальянскую пряжу из шерсти альпаки медового оттенка и круговые спицы, а сейчас все никак не могла справиться с горловиной свитера, набирала петли, пересчитывала и распускала, набирала петли, пересчитывала и распускала. Не сходилось. На подушечке пальца отпечатался ноль.

о

К девяти вечера Зоя все-таки решилась заказать готовую еду из азиатского ресторана: фунчоза, свинина в кисло-сладком соусе, салат из битых огурцов – на огурцах желудок почему-то особенно заныл от голода. Набор палочек прилагался по умолчанию. Зоя сперва машинально добавила второй и пришлось откатывать назад к жалкой цифре «один». Вспомнила, как они с Сережей дурачились и сражались на палочках, как на шпагах. До бесплатной доставки не хватало всего восьмидесяти девяти рублей. Когда заказывали на двоих, доставка всегда получалась бесплатной. «Мир вообще не слишком удобен для одиночек», – подумала Зоя.

Сорок пять обещанных на доставку минут спустя она погасила свет на кухне и подошла к окну, высматривая курьера. В приложении на карте он отображался зеленой в цвет униформы точкой, которая по-черепашьи двигалась в сторону дома. Зоя подгоняла ее мысленно, пока наконец не заметила, как тощий паренек с пакетом скрылся под козырьком подъезда. Домофон не работал, входную дверь уже месяц подпирал кирпич, так что звонка не последовало. Но в дверь ее квартиры тоже никто не звонил. Зоя посмотрела в глазок, потом вспомнила, что из-за брызг краски ничего не видно, и приоткрыла дверь. Курьер успел подняться на этаж, но стоял в растерянности.

– Вы же в тридцать четвертую? – уточнила Зоя.

Курьер вздрогнул, перевел взгляд с двери на нее, отступил на шаг, прижал пакет к себе. Внутри угадывались очертания картонных коробочек и пахло кисло-сладко. Точно в тридцать четвертую. Зоя ступила босыми ногами на холодную плитку лестничной клетки, в круг желтого света, изобразила вежливую улыбку, протянула руку за пакетом. Курьер отступил еще, глядя на нее широко распахнутыми глазами. Как на прокаженную. Отдавать заказ явно не собирался. Зоя подскочила, попыталась отнять пакет. Курьер вскрикнул, но пальцы не разжал, отпихнул ее плечом. Зоя ударила его по руке, вцепилась в пакет, дернула на себя. Послышался треск рвущегося целлофана, коробочки грохнулись, вывалив все содержимое на пол. Пока курьер уматывал вниз по лестнице, Зоя опустилась на колени, подняла отлетевшие в сторону палочки, попыталась собрать ими расползшуюся лапшу. Не удержалась, подхватила кусок свинины, сунула в рот. Лакрица, принюхиваясь, осторожно переступила порог квартиры и принялась слизывать кисло-сладкий соус. Скрипнула дверь. Зоя подняла голову и встретилась глазами с соседом, который внимательно смотрел, как женщина и кошка едят с пола.

– Серенький, я с курьером подралась.

– Чего-чего?

– Подралась, говорю, с курьером. Сражалась за пропитание. Аки тигрица.

– Зой, послушай. Не звони мне больше, ладно? Я тут ни при чем, мне-то все равно, но Катя опасается, что это может отразиться на нас.

Катя. Котя. Наверняка Сережа называет ее Котей. Учит правильно варить яйца для рамена. Вообще-то Зоя гордилась, что перенесла расставание нормально, как подобает взрослому, психологически уравновешенному человеку. Даже шутила, мол, сдались ей эти мужики, когда есть вакуумный стимулятор. Сережа поступил честно: признался, что влюбился в другую женщину – да, так бывает, что поделаешь, – сказал, что не изменял и делать больно никому не хочет, а хочет разойтись по-человечески. Обсудили спокойно, без истерик, остались друзьями.

«Вот у меня и появился друг в этом городе».

– Зой, пожалуйста, просто уезжай.

– Я не хочу уезжать, Серенький, это мой дом, – Зоя старалась, чтобы ее голос звучал уверенно, но получалось как-то плаксиво. – Почему я должна уезжать?

Но Сережа отключился и не услышал ее последнего вопроса.

Квартира досталась Зое от бабки по отцовской линии, которую она почти не знала, но у той не нашлось других наследников. Бабушатник требовал очистить его, как яйцо, до бетонных стен: снять кружевную паутину с карнизов и такие же кружевные занавески, чихнув от пыли двадцать раз подряд, сервиз праздничный превратить в сервиз помойный; сломанный утюг, сломанная вафельница, сломанные часы с кукушкой, сломанное «что это вообще такое» – на свалку, трухлявое кресло, трухлявый журнальный столик, трухлявый диван, трухлявое «как это называется» – на свалку; наконец, сковырнуть, как корочку на ранке, красные ковры со всех поверхностей. «Вот мы сейчас их снимем, а окажется, что это несущие ковры», – шутил Сережа. Никого не нанимали, ремонт решили сделать сами, восемь месяцев прожили на коробках, сто раз пожалели. Но чаще Зоя все-таки вспоминала то время с нежностью – ей в наследство будто досталась не квартира, а зверь, дикий, плешивый, и она пыталась его одомашнить. Отмывала, залечивала раны. Гладила. Знала каждый его сантиметр, каждый гвоздь, которым прибит плинтус, каждый шпингалет на деревянных окнах, каждую розетку – и нормальные, и те, что нарушают какие-то там нормы безопасности; застрявшие в паркетном лаке щетинки от малярной кисти – точно шерсть, сколы на старом кафеле в ванной – за столько лет так и не собрались поменять, и казалось, будто зверь не до конца сбросил прежнюю шкуру. Зоя как-то поранила руку и случайно оставила кровавый след на стене, покрытой сырой еще грунтовкой. Засохшее пятно спрятали под обоями, конечно, но она помнила, где впечаталась в дом, – подходила иногда, дотрагивалась, и то место на стене казалось теплее, чем другие.

Краска на двери не смывалась. Наверное, какая-то из новых. В баллончике, потому что действовать надо быстро. Белая. Белая на черном. Можно перекрасить дверь поверх, нО лучше сменить полностью. Вряд ли они вернутся. Вряд ли. Да, в понедельник она вызовет мастера.

Не спалось. Ей сначала казалось роскошью занимать в одиночку двуспальную кровать, но теперь Зоя чувствовала себя неуютно. Она спала не на своей стороне, левой, не на его, даже не посередине, а по диагонали, словно перечеркивала собственным телом все, что происходило на этом прямоугольнике: «ноги-ледышки, давай согрею», «не спится», «залезай ко мне под одеяло», «можешь не храпеть», «трахни меня», «не храпи», «не храпи», «люблю тебя», «жарко», «прости», «ты плачешь», «прости», «прости». По кухне будто кто-то ходил – наверное, Лакрица, да, кто же еще, но потом Зоя перевернулась и уткнулась коленкой в теплый шерстяной бок. Кошка недовольно муркнула во сне.

Голова разболелась. На кухне, по которой, разумеется, никтО не ходил, что за глупости, Зоя не стала включать верхний свет, выдвинула вытяжку, на которой автоматически зажглась лампочка, отложила спицу, которую сжимала в руке, снова подставила табуретку, нашарила на верхней полке аптечку, пищевой контейнер на самом деле, со сваленными в кучу лекарствами, надо бы, конечнО, проверить срок годности, разложить их аккуратно и вообще переставить контейнер пониже, как она собирается залезать на табуретку, если поранит ногу, например, и ей понадобится бинт, нужно перебрать все таблетки, чтобы найти нужные, а как теперь вызывать скорую, интересно, по какому номеру, раньше было ноль три, а сейчас, номера же сменили, она никому никогда не вызывала, но вдруг понадобится, а она даже не знает, будет кричать и звать соседей в случае чего, но сОседи теперь вряд ли откликнутся, никто не придет.

Блистер с обезболивающим был пуст.

о о о о о

о о о о о

До звонка будильника оставалось еще пять часов. Зоя отнесла спицу обратно в спальню, включила ноутбук. Работа всегда помогала отвлечься. Открыла документ, который ей прислали на вычитку, но файл оказался битым, и все страницы были сплошь заполнены

О оооооооо оооооооо оооооооо оооооооо оо ооооооооооо оооооооо Ооооо ооооооо оооооо ооо ооооо оо оооооооо оооооооооо Оооооооо оооооооо оооо оооооо ооооооо ооооо ооооооооо ооо о ооо О ооооооооо ооооооооо ооооо

О значило «Одинокая».

На самом деле никто не знал, что точно означала эта метка, но ее оставляли только на дверях тех квартир, в которых проживали одинокие женщины. Неизвестно, когда О появились впервые. И кто их писал. Одни считали, что поступил приказ сверху, после той речи на Дне любви, семьи и верности о семейных ценнОстях, которые одиночки, очевидно, подрывали, другие уверяли, что это прОстые граждане, мол, сами вызвались, активисты. Говорили, что женщинам ничего не сделают, трогать не будут, просто хотят попугать немного. Но Зоя слышала, что кого-то с О на двери все-таки тронули. У тОй женщины вроде муж погиб, так его же сослуживцы и пришли.

Ноль без палочки – так их называли во все времена.

Домик на картине, котОрый всегда успокаивал Зою, показался каким-то другим. Что-тО с ним было не так. ЛОманые линии деревьев, крыша, врезающаяся Острым углОм в вечернее небО, все было прежним, нО вот окОнце, в котОрОм гОрел ОгОнек, желтый ОгОнек, Она тОчнО пОмнила, гОвОрила тОгда, пОсмОтри, ОнО слОвнО светится пО-настОящему, так вОт ОкОнце этО былО теперь темным, слОвнО свет в нем пОгас.

Мастер приехал только в среду.

Зоя заперла Лакрицу в ванной, чтобы та не выскочила из квартиры, пока дверь будут менять. Кошка сидела притихшая, смирная. Мастер ничего не сказал, снял дверь с петель, отнес вниз. Долго не возвращался. Слишком долго.

Провал на месте двери зиял как открытая рана.

Ее дом стоял нараспашку.

В проем она видела очерченный рамкой квадрат лестничной площадки, плитку с засохшей лапшой, ступеньки, дверь напротив. Железную, чистенькую. Табличка с номером квартиры и круглый глазок. Тот мужчина, который застал ее врасплох, когда она ела свинину с пола, вроде жил один. Одиноким мужчинам на дверях ничего не писали. Она помнила, как он внимательно посмотрел на нее, потом – на О. Он мог стоять сейчас за дверью и подглядывать в глазок. В круглом отверстии он видел часть лестничной площадки, плитку с засохшей лапшой, ступеньки и провал на месте двери. В проеме – прихожую, зеркало, вешалку, женское пальто, женские ботинки.

И ее – со спицей в руке.

Ноль – с палочкой.

Ноги его быстрые, но ее – быстрей.

Под босыми ногами ее – нагретый камень и мох, лечь да прижаться щекой, но нельзя останавливаться – догонит, и она мчится, чувствует кожей чужое дыхание – жжет, или то солнце подгоняет ее в спину, по-матерински настойчивое. О матери думает, что с матерью станется?.. Под босыми ногами ее – выжженная сухая трава, от нее щекотно, только вот не до смеха ей, ой не до смеха, дыхание сбивается – не чужое, ее. Ноги ее сильные, но его – сильней. Упасть на колени да помолиться, но нельзя, нельзя… И что толку молиться, слова понапрасну тратить, боги же не слепые. Боги – сообщники. Боги – на его стороне.

Боги ловят ее в силки.

Под босыми ногами ее – твердая земля – смягчается, и она вязнет в ней, как оса в амфоре с медом, проваливается по щиколотку, кости ее, косточки, трещат, ноги вытягиваются, пальцы растут, удлиняются до самых грунтовых вод, и те омывают сбитые в кровь корни, а руки, руки ее тянутся ввысь, к богам, пытаются поймать хоть одного за розовую пятку, но все без толку, и тогда ветки множатся, множатся – на каждого божка по веточке, – сколько их резвится там, тьма, только не достать, слишком высоко. Чрево ее черствеет, ноздри забиваются – придется учиться дышать заново; кожа грубеет, покрывается бурой корой-коростой. Тот, кто гнался, гладит ее шершавые позвонки, перебирает пальцами сверкающие от пота листья.

Тело ее теперь, руки ее, ноги ее, вся она – не только для него, но для всех божьих тварей. Боги – шутники. В складки заползают насекомые – зудит нестерпимо, не привыкнуть, птицы гомонят, точно торговцы на рыночной площади, кожа висит клоками после свирепого зверья – вместо крови смола течет. Тот, кто гнался, припадает губами к ее ранам. Ветер дразнит, три века подряд, и не надоест же ему, тянет за руки, пойдем со мной, а она лишь гнется, не сойти ей с места. Солнце печет – опекает, от опеки его никуда не деться, оно ей теперь вместо матери. Дождь лупит по-отцовски нещадно, но дожди здесь – редкость, а потому благо. Путники отдыхают в ее тени. Весной она дает цветы – люди дышат ею, мнут в пальцах нежные лепестки, пьют медовый нектар как материнское молоко. Летом она плодоносит, три века подряд, они срывают золотистые плоды, горячие от солнца, вгрызаются в мягкое, податливое, а ей кажется, что в саму ее плоть.

Позвоночник ее с годами искривляется, кости иссыхают, как девичья память о движении. В то лето переспелые плоды со стуком падают в траву, лежат нетронутые, покрываются морщинками, как никогда не покроется ее лицо, гниют. Тот, кто гнался, срывает с ветки последний, протягивает Женщине – та прокусывает кожицу, тонкую, как рисовая бумага, высасывает терпкую мякоть. Женщина пришла из далеких краев и скоро в далекие же края и вернется. Три века подряд тот, кто гнался, учился не гнаться, не брать силой то, что ему не принадлежит. Женщина здесь по своей воле, ложится в ее тень. Боги подглядывают, прячась в кроне, хихикают, точно дети малые, – на каждой веточке по божку. Женщина отирает подбородок от липкого сока, а косточку прячет в карман.

Женщине говорят: ей здесь не место.

Женщине говорят: наш климат ей не подходит.

Женщине говорят: на нашей почве не приживется.

Женщине говорят: наши морозы не перенесет.

Но я перенесла.

Я толкалась, раздвигала мясистую каменистую землю, пробивалась к поверхности, чтобы скорее вдохнуть. Здешнее солнце не знало меня, не опекало. Но Женщина стала мне вместо солнца. Женщина склонялась надо мной с лейкой, придерживая круглый живот, шептала что-то ласково, а потом посыпа́ла землю вокруг пахучим сеном, чтобы сохранить влагу. Дожди здесь лютые – ломали мои тонкие пальцы, земляные звери кусали за пятки, но я росла, тянулась ввысь, к небу, совершенно свободному от богов – ни один не пролетал над этой чужеродной землей. На зиму Женщина меня, совсем еще хрупкую, укрывала еловыми лапами – те нежно царапали ее и мои руки, а потом пеленала – кутала в мешковину, пропахшую муко́й, и в этом уютном коконе я дремала до весны, как медведица, не ведая снега. По весне, едва потеплело, Женщина принесла мне показать Сестру. Розовое личико в облаке из кружев, как гладкая косточка в нежной мякоти – все-таки пролетал здесь один божок и щелкнул ее по носу – на счастье.

Мы росли с Сестрой наперегонки, но ей за мной было не угнаться. Сестра становилась все выше, но для меня оставалась прежней, маленькой, потому что я вытягивалась еще быстрее. Женщина поила нас, кормила, берегла от снега, лечила наши раны. На седьмом годичном кольце я начала плодоносить. Руки мои отяжелели, гнулись к земле. Шумные птицы слетались и выклевывали мякоть моих плодов. Помнила я материнской памятью, что боги сделали меня для всех божьих тварей, и щедро делилась плодами. Женщина ставила лестницу, поднималась, аккуратно срывала мои плоды, складывала в плетеную корзину, а Сестра внизу подбирала в подол то, что упало, пачкала платье. Последний плод Женщина оставляла на ветке в дар богам, не ведая, что нет никаких богов на ее земле. Хилое солнце не напитывало меня сладостью, и плоды были кислющие – так говорили люди, которых Женщина угощала.

Люди говорили про меня: экзотика.

Один сезон сменял другой, и руки Сестры, тонкие, как веточки, вытягивались, ноги становились сильнее, и хоть она не могла сравниться со мной в росте, стала проворнее, ловчее, летом носилась диким ветром по нашему саду, падала в траву, раскидывала руки-ноги. Платье задиралось, обнажая сбитые коленки и запекшуюся на них кровь, похожую на смолу. Мы с Сестрой – из одной кости-косточки.

На четырнадцатом годичном кольце Женщина пустила в сад Человека.

Щедрость наша, древесная ли, девичья, под корой, в подкорке, мы ею наказаны, боги так решили.

Человек принес в сад запах чужой, непривычный, запах хвойного леса. На сколоченную раму он натянул ткань и до самого захода солнца вглядывался в меня пристально, жадно. Человек никогда не притрагивался ко мне, но руки его становились зелеными, как мои листья, коричневыми, как моя кора, золотистыми, как мои плоды, белыми, как блики солнца на моих плодах, черными, как моя тень. Сестра поначалу сторонилась Человека, пряталась от него, вспархивая на мои ветки по-птичьи, но когда она прижималась ко мне щекой, щека ее обжигала, как раскаленный на солнце камень.

Ночью той, когда желтый свет в окошках дома погас и Женщина уснула, Сестра пришла под мою крону, а с ней пришел Человек. Сестра сорвала плод, оттерла о платье, протянула ему. Человек сказал кислющий. Сестра моя засмеялась, а потом перестала.

Щедрость наша, древесная ли, девичья…

Кость моя, косточка.

Руки ее сильные, но его – сильней.

Руками – зелеными, коричневыми, золотистыми, белыми, черными – он крепко держит ее за волосы, прижимает ее голову к стволу, и с каждым рывком шершавая кора сдирает кожу до крови, до острой косточки. На ее нежной щеке отпечатывается рисунок. Бороздки и трещинки змеятся по лицу, чешуйки застревают в ссадинах. Еще рывок, и кажется, что череп вот-вот лопнет, как переспелый плод. Сестра льнет ко мне, царапает мою кожу ногтями. Я тяну к ней руки, или то ветер наклоняет мои ветви до земли. Руки его сильные, но мои – сильней. Как в детстве укрывали меня от снега мешковиной, так я укрываю ее собой, баюкаю, тише, тише, кость моя, косточка. Тише. Сестра тянется ко мне в ответ, а потом ломает одну тонкую ветвь, до звона, до хрусткой боли, но я прощаю ее – знаю, что она не со зла. Не стоять моей Сестре, пригвожденной к месту, не прорастать корнями. Никому не поймать ее в силки на этой безбожной земле. Острая ветвь моя находит упокоение в мягком, живом. На землю проливается горячее, черное – черное в ночи, пахнет железом.

Плоды мои отныне не золотистые – налиты красным, яростным. Слаще меда, чистый яд.

Помню желтый зонт, точно из сериала «Как я встретил вашу маму», купленный в гулком подземном переходе у чернокожего парня. Иммигранты из Бангладеш и Пакистана высыпают на улицы, когда начинается дождь. Подстерегают сахарных прохожих, которые вот-вот растают под тяжелыми каплями, и предлагают им за пару евро разноцветные ombrelli. Хлипкие – мой не дожил и до третьего дня.

Помню бесконечные ряды неподвижных фигур; из зала в зал одни и те же искусно вылепленные лица – ни единой улыбки. Неприветливые, как продавцы зонтов. Бронзовые мальчики с болотной патиной в складках плоти тянутся к сосцам волчицы, разинув рты, словно пытаются поймать языком снежинки. Нелепые. Ты бы сказал: «Нелепые», а я бы закатила глаза: «Ничего ты не понимаешь в искусстве». "Do you want a photo?" – спрашивает пожилая женщина в берете цвета красного сухого, и по акценту я догадываюсь, что она тоже русская. И тоже одна. Мотаю головой, изображаю вежливую европейскую улыбку, но не выдаю голосом нашу общность. Когда я выхожу из музея, понимаю, что это она хотела, чтобы я ее сфотографировала, но постеснялась попросить, а я даже не предложила в ответ.

Помню, впервые увидела оливковое деревце, растущее прямо так, в городском саду – незамеченное, не тронутое детворой. Плоды словно подернуты патиной, как бронзовые скульптуры. В том сериале с желтым зонтом герой вывел теорию оливок: гармоничной будет та пара, в которой один любит оливки, а другой – ненавидит. Кажется, он ошибался: ты все время заказывал мне мартини с оливкой на дне бокала, забывая, что я не переношу даже запах. На консервной банке написано: «крупный калибр», будто на сувениры русским друзьям я выбираю пули.

Помню черепки, обломки, камни. Скользкие от дождя – октябрь. Очередь в Колизей, очередь на Римский форум, очередь к Устам истины, очередь, очередь, очередь. Отметиться, отбыть положенный срок, царапнуть галочку: «Колизей? Да видела я ваш Колизей». Я из нового поколения колонизаторов. Выбираю маршруты согласно плану по захвату, ставлю невидимые флажки на завоеванных территориях. Коллекционирую впечатления в духе импрессионистов. Можно, признаюсь? Я избегаю возвращаться в те места, где побывала хоть однажды. Гонюсь за новизной – первым номером в крысиных бегах с призом в виде сладчайшей дозы эндорфинов. Мой Колизей навсегда останется в единственном экземпляре: холст, масло, день, пасмурная погода, гармония в сером, – он словно слеплен из кусков вареной говядины и насквозь мокрый. Магнитик на память: алая Vespa позирует на фоне безлюдного амфитеатра. На самом деле: сотни туристов шелестят дождевиками среди развалин, как кайры крыльями в расщелинах прибрежных скал. Гладиатор в картонных латах, с сигаретой между большим и указательным пальцами, кричит что-то на итальянском в телефон. Мне снится, что нет больше памятников, палаццо, гробниц, бывших тюрем, переделанных в музей. На месте Пантеона – торговый центр; там, где трескались под солнцем термы Каракаллы, – рыночные киоски; вместо виллы Боргезе – пустырь. Ничего нет, ни одной достопримечательности, в путеводителе – незаполненные страницы. Я переползаю из одной траттории в другую, объедаюсь от скуки, брожу бесцельно по улицам и не помню, зачем путешествую. Но я просыпаюсь и снова становлюсь в очередь.

В очереди к Устам истины все по парам, точно на школьной экскурсии. Снимки разнятся только цветом дождевиков: человек просовывает ладонь в распахнутую пасть мраморного божества. Из-за круглых дыр вместо глаз божество выглядит удивленным. Никак ему, бедному, не удается поживиться хотя бы мизинчиком – древний детектор лжи все проходят успешно. Пара американцев разыгрывает сцену из «Римских каникул»: парень с выкрашенной в блонд челкой вскрикивает и притворяется, что рука застряла внутри по локоть, рыженькая девушка, не похожая на Одри Хепберн, визжит, смеется, шлепает его по плечу, и все в очереди снисходительно улыбаются – вроде клише, но посмотрите, как им весело. Ты бы пошутил точно так же, я знаю. Парень вытаскивает руку, кисти не видно – она спрятана в рукав куртки, но на мгновение кажется, что античное божество все-таки отхватило кусочек лживой человеческой плоти.

Еще одна пара в одинаковых панамках топчется у фонтана Треви – разглядывают олдскульную бумажную карту и громко спорят на незнакомом мне языке. Если бросить в фонтан одну монетку – вернешься, две – встретишь любовь, три – выйдешь замуж, четыре – разбогатеешь, пять – расстанешься. Простые условия задачки из учебника по математике: у меня было две монетки, у тебя – пять. Ни одной не осталось. Таскаюсь по древним улочкам со сломанным желтым зонтом, будто по нему ты сможешь узнать меня в толпе, но ты – в другом октябре, промозглом, простуженном и хлюпающем носом, – по утрам я по привычке проверяю московскую погоду. "Un tavolo per uno, per favore"[1] – выученная наизусть фраза из разговорника. Равнодушный взгляд официанта я принимаю за сочувственный. Одна порция пасты с морепродуктами, один бокал белого. Uno. «Могу я забрать второй стул, вам же не понадобится?»

На Испанской лестнице чернокожий парень протягивает мне розу, оттенка берета той женщины из музея. Беру машинально, почти не задумываясь, благодарно улыбаюсь, а парень не отстает, поднимается за мной и тараторит что-то на смеси английского и итальянского. Не понимаю ни слова, пытаюсь ускорить шаг и только на сто тридцать шестой ступени догадываюсь, что роза – не утешение, а товар.

Рим не стесняется руин – как ветеран войны, вернувшийся без ног, выставляет напоказ культи, прося подаяния в московском метро. Вечный город – мои вывернутые наизнанку внутренности. Щербатые, выбеленные солнцем статуи, точно обглоданные кости, вместо позвоночника – треснувшая колонна, как на картине Фриды Кало. Обточенные дождем камни со ржавыми подтеками – развалины сердечной мышцы.

Площадь Святого Петра – остров, не тронутый античной коррозией. Лощеный, искрящийся отполированным травертином. Колоннады по обе стороны словно щупальцами сжимают в объятиях толпу, но одно щупальце подбито – стоит в лесах. Легкий изъян, только чтобы подчеркнуть совершенство. Купаюсь в запахах чужого пота, «шанели» и влажного камня. Лишняя. Не католичка, даже не верующая, так, случайная прохожая. Поверх вавилонского разноязычия надрываются колокола. Полуденное солнце вторгается на площадь дешевым божественным спецэффектом – итальянская погода склонна к театральным жестам. Чья-то рука направляет мой взгляд: в черном проеме окна возникает одинокая крошечная фигурка в белом, точно шахматная пешка, и срывает аплодисменты уровня рок-концерта. «Религиозные фанатики», – сказал бы ты, а я бы закатила глаза: «Язычник». Раздается голос, усиленный микрофоном: "Buongiorno!" Такое легкое, легкомысленное приветствие, слишком приземленное, несерьезное, совершенно не торжественное, разносится по площади, успевая словно теплой ладонью погладить каждого по голове. Толпа нестройным хором по-приятельски отвечает: "Buongiorno!" Передо мной мелькают вытянутые руки с телефонами и фотоаппаратами, на их маленьких экранах множится священная рок-звезда. Бордовое полотнище с гербом Ватикана высовывается из окна воспаленным языком, дразнится, хлопает на ветру. Не понимаю ни слова из проповеди, кроме международного «Аминь». Голоса подхватывают молитву, и кажется, что вся площадь говорит на одном языке. Я вижу улыбки на лицах и не сразу понимаю, что тоже улыбаюсь. Я вижу их слезы и не сразу понимаю, что… Вечному городу не все равно. Щупальца колоннад будто сжимаются, теснят нас друг к другу, и вот я уже говорю: «нас», «мы». В толпе мелькает винный берет той женщины из музея – или мне только кажется, – и картонные латы гладиатора, и дождевики, и розы, и зонты уличных торговцев. Узнаю пару, которая дурачилась перед Устами истины, и те двое в одинаковых панамках тоже здесь.

«Столик на одного?» – спрашивает официант по привычке.

Мне хочется ответить: «Больше нет», но я не знаю, как сказать это по-итальянски, поэтому просто киваю.

И сломанный желтый зонт распускается тюльпаном в мусорном баке.

На месте Эйфелевой башни оказался пустырь.

– Может, адрес не тот? – предположил Николя.

– Глупости не говори, – ответила Соня.

Из парижской подземки, пропахшей мочой и люксовым парфюмом, их вытолкнуло на площадь Трокадеро вместе с горсткой горластых детишек в желтых жилетах. Асфальт покрывался редкими дождевыми плевками. Из-за французского pleuvoir Соня представляла, что дождь – слюни бога. Николя перед выходом предлагал на всякий случай захватить зонтик, но она сделала вид, что не слышит. Отрицание погоды – почти протест. Немного детский – как когда стягиваешь шапку в мороз назло взрослым, – но Соня не могла допустить и мысли, что встречу с ней испортит ненастье.

Николя выдавал принадлежность к туристам с головой, вернее, головой: вертел ею по сторонам так интенсивно, словно разминал шею на зарядке: р-р-раз-два, влево-вправо. Нацелил камеру телефона на знак «Ремонтные работы» – к макушке человечка с лопатой пририсовали дьявольские рога. Соне же как-то глупо и снова совершенно по-детски хотелось сойти за местную. Голову она держала прямо, даже зевнула на всякий случай и потянула Николя за руку, как ребенок в супермаркете нетерпеливо ведет родителя между полок с чистящими средствами и консервами в кондитерский отдел. Пара шагов от метро, повернуть налево, встать между двумя флигелями дворца Шайо – и она ее увидит. В воображении Соня проделывала этот путь сотню раз, прочерчивая ногтем линию на старомодной бумажной карте.

Париж она знала наизусть – заочно. Полчаса назад, когда они спускались на станцию «Анвер», к ним на плохом французском обратился чернокожий парень с чемоданом, хромающим на одно колесико, – спросил дорогу к Сакре-Кёр, и Соня смогла по памяти подсказать короткий маршрут. Николя ею гордился. Пока ехали в метро, Соня мысленно сочиняла рассказ для девчонок с курсов французского: «В первый же день приняли за парижанку, представляете…» А потом вдруг распереживалась, что забыла упомянуть фуникулер, и все думала, как парень будет взбираться по длиннющей лестнице с чемоданом.

Площадь, на которой они теперь стояли, пустела. Бог плевался, полируя плитку до зеркального блеска. Раскрывались зонтики. Соня щурилась, пытаясь понять, все ли в порядке с ее зрением, или дело в бархатной завесе дождя, опускавшейся на город словно театральные кулисы. Николя рядом издал неопределенный звук, похожий на хмыканье, который ей не понравился, а потом она услышала знакомый щелчок камеры – даже сейчас он не смог удержаться от снимка.

А снимать, по сути, было нечего.

Безлюдная эспланада с расставленными по периметру позолоченными скульптурами широким балконом нависала над территорией сада. Незаметные с первого взгляда ступени по краям вели вниз, к прямоугольнику фонтана, чьи симметричные водяные столбы казались сейчас избыточными из-за дождя. Просматривалась проезжая часть с ползущими автомобилями, дальше тянулся мост, за ним – Марсово поле, которое смазанным кадром терялось в водяном тумане, а на месте, где они предполагали увидеть Эйфелеву башню, не было ничего.

Пустырь.

Париж бомбили.

Первое, о чем подумала Соня: Париж бомбили. Межконтинентальная баллистическая ракета одним точным ударом уничтожила… Стоп, стоп. Какая еще ракета? Откуда? Разве не трубили бы о ней во всех новостях? И наверняка остался бы след: сгоревший остов, обломки, впадина… что угодно. Но на пятачке, где должна стоять башня, виднелся только квадрат аккуратно подстриженного газона.

– Не понимаю, – пробормотал Николя и озвучил Сонины мысли: – Какая-то катастрофа?

Пожар, землетрясение?.. Торнадо вырвало с корнем трехсотметровую конструкцию и унесло в Сахару? Какой катаклизм мог бесследно стереть ее с лица земли? А может, башню снесли?.. Бред полнейший.

Башня просто исчезла.

Но это, конечно, было невозможно.

Соня вспомнила, как ее маленькую потрясли кадры пылающего в прямом эфире Всемирного торгового центра. Скорее даже не сам теракт – тогда она еще не могла постичь весь ужас детским разумом, – а то, как легко менялась картина мира, стоило только переключить канал.

Щелк: пробитый насквозь небоскреб.

Щелк: крошечные, словно вылепленные из пластилина фигурки футболистов мелькают на зеленом поле.

Щелк: сизый дым с огненными прожилками, заслоняющий небо.

Щелк: пластилиновый игрок ударяет мячом по воротам, и стадион ревет – в то же самое время, ничего не подозревая о трагедии на соседнем канале.

Никаких башен-близнецов не существует, пока их не существует на мерцающем экране. Немыслимо. Взрослой Соне в Париже казалось, что она смотрела другой канал, пока с Эйфелевой башней что-то происходило. И теперь она ждала, что покажут повтор: замедленную съемку, как бог от скуки пинает небесный мяч, нечаянно попадает по макушке башни – и та рассыпается, точно сложенная из спичек.

Бог в представлении Сони был тем еще хулиганом. Мало того что плевался…

Редких прохожих, по всей видимости, не смущало исчезновение: они не вставали как вкопанные посреди дороги, не ахали, не прижимали ладони к раскрытому рту, не тыкали пальцами в непривычно пустой горизонт – в общем, не делали ничего из того, что, по мнению Сони, должны делать в такой ситуации нормальные люди. Мимо них на роликах промчался полицейский в прозрачном дождевике, оставив в воздухе призрак, сотканный из водяной взвеси из-под колес, но даже не посмотрел в ту сторону. Николя, прикрывая ладонью экран, открыл поисковик и только потом вспомнил, что сети нет – местную сим-карту они не купили, а открытого Wi-Fi – Соня говорила «ви-фи» на французский манер – телефон не находил. Оставались только аналоговые методы.

К левому флигелю дворца Шайо жалась палатка с хот-догами – совершенно не дворцового вида: обклеенная рекламой тележка под полосатым зонтом в цвет кетчупа и горчицы. В любой другой день Соня возмутилась бы, что тележка как из американского кино портит французский «амбьянс», но сейчас ее присутствие оказалось как нельзя кстати: торговец хот-догами, торчащий на площади целыми днями, – идеальный свидетель.

– Excuse-moi[2], – обратилась к нему Соня.

Торговец потихоньку сворачивался – любителей перекусить на ходу в такую погоду не предвиделось. Когда Соня и Николя подошли к тележке, он убирал под зонт грифельную доску, на которой красовался пошловатый слоган: Be Hot Like a Dog. Меловые буквы начинали подтекать под дождем. От сосисок разило столовой и нищей юностью, однако желудок все равно громко откликнулся – после скромного самолетного завтрака Соня до сих пор ничего не ела, а от гамбургера из Макдоналдса снова глупо и совершенно по-детски отказалась. Николя, в отличие от Сони, подготовил по-европейски любезную гримасу, но торговец, выпрямившись, взглянул на них с таким видом, словно знал наизусть предстоящий диалог: «Два хот-дога и колу, пожалуйста». – «Восемь евро». – «Спасибо». – «Приятного аппетита» – и ему заранее было скучно.

– Что случилось? – спросила Соня.

Приемлемым отступлением от сценария мог бы стать вопрос, как пройти к метро, но к такой реплике жизнь торговца хот-догами не готовила.

– Простите, что?

Соне еще ни разу не доводилось разговаривать с настоящим носителем языка. На фоне одногруппников ее французский казался почти безупречным, но, надо признать, преподавательница закрывала глаза на произношение студентов и мелкие шероховатости, словно не верила, что кому-то из них повезет получить «шенген». Торговец хот-догами не выглядел истинным парижанином, скорее выходцем из какой-нибудь страны Ближнего Востока, но Соня все равно почувствовала себя как на экзамене.

– Что случилось с башней? – она почему-то понизила голос и кивнула в сторону… в сторону пустого места.

– С какой башней?

Николя не помогал, стоял рядом, по инерции выдавливая из себя вежливую улыбку, и та выглядела совершенно нелепо, как единственный носок на голом мужике, который он забыл стянуть.

– Башня… – сказала Соня. – На этом месте стояла башня.

Торговец нехотя взглянул туда, куда она смотрела, и пожал плечами.

– Не припомню.

– Ну как же, – Соня начинала злиться, – Эйфелева башня…

– Я не знаю.

– Как вы можете не знать таких вещей?!

– Простите, – встрял Николя со своей жалкой улыбочкой, оттягивая Соню от тележки. – Мы… что-то напутали, ничего страшного. Хорошего дня.

На смуглом лице торговца по-прежнему не отражалось никаких эмоций, кроме невыносимой скуки: мало ли в Париже чокнутых…

– Почему ты не дал мне договорить? – Соня дернула плечом, освобождаясь от хватки Николя, когда они спускались по скользким ступеням к садам Трокадеро.

– Ты на него набросилась…

– Ну бред же. Бред какой-то.

Навстречу им поднимались молоденькие китаянки под одним хилым зонтиком, но они оказались такими же туристками и не понимали, о чем их спрашивает Соня. "Tour, tour", – повторяли они радостно и часто-часто кивали.

Внизу на выщербленном парапете примостился одинокий старичок, опустив тощие, почти прозрачные ноги в фонтан, и не шевелился. Казалось, он прорастает из воды. И вода пахла так, как если бы в вазе надолго позабыли цветы. На траве рядом стояли его начищенные башмаки, их глянцевая поверхность словно покрывалась гусиной кожей. Старичок же не обращал внимания на смачные плевки с неба. Прикрыв глаза, он мурлыкал себе под нос, кажется, что-то из Джо Дассена. Но, прислушавшись, сквозь шум фонтана Соня вдруг с ужасом узнала мелодию из заставки реалити-шоу «Топ-модель по-американски». «Городской сумасшедший», – проговорил Николя. Мало ли в Париже чокнутых… Соня все же решительно тронула старичка за плечо. Тот распахнул глаза, и Соня почувствовала, что ее сейчас стошнит: вместо глаз оказались два мелких слепых блюдца, наполненных до краев мутным молоком.

Все это напоминало дурной сон.

Или кино – ту старинную короткометражку, снятую французским режиссером. Сценка длилась не дольше минуты: на краешек стула присаживалась дама с веером в нервных руках – Соне дама почему-то вспоминалась в ее собственном свадебном платье, в котором она походила на ватную новогоднюю игрушку. Иллюзионист с закрученными вверх усами, тоже, скорее всего, достроенными ее воображением, набрасывал на даму полосатое покрывало, как на клетку с попугаем, а когда поднимал, стул оказывался пустым. Исчезновение наверняка приводило неискушенных зрителей в восторг, но спустя век грубая, неумелая склейка двух кадров бросалась в глаза и вызывала только снисходительную усмешку. Может, и башню скрыл за гигантским покрывалом местный Гарри Гудини. Ее исчезновение – всего лишь обман зрения, глупый фокус, мираж наоборот. Соня потащила Николя дальше, почти бегом, к мосту, сверкающему огнями отраженных в лужах фар, через пешеходный переход на прощальном подмигивании зеленого сигнала светофора. И вот они стоят на мокром газоне, а над ними – пустота.

– Мы должны кому-то сказать, сообщить… – проговорила Соня.

– Ты имеешь в виду полицию?

– Я имею в виду, что это невозможно. Исчезла башня, а никто не заметил?

Среди Сониных знакомых Париж было модно презирать. Сердце свое следовало отдать какой-нибудь незатасканной Тулузе, а восхищаться Парижем – как же – через зевок – банально. После ответа на вопрос о любимом городе тебя сразу причисляли к категории простолюдинов. «К черту, знаете ли, – думала Соня. – Идите к черту».

Соня бредила Парижем с детства. Бредить городом, который ты видел только в «Амели», было легко и приятно. Легче и приятнее, чем Краснодаром. Какой-то советский писатель неосмотрительно назвал его «нашим маленьким Парижем», но, кроме Поцелуева моста – вернее, его названия, – ничего не напоминало о городе влюбленных или хотя бы неравнодушных. Между прочим, Краснодар тоже мог похвастаться башней. Всего двадцать пять метров в высоту, но все же. Водонапорная башня имени В. Г. Шухова походила на зависшую над землей летающую тарелку, которая железными щупальцами вытягивает из города разумную жизнь. Именно там, на пересечении улиц Головатого и Рашпилевской, Николя сделал Соне предложение. Его, конечно же, звали Колей, но Соня стала называть его на французский манер, вслед за преподавательницей курсов, и втайне обижалась, что он в ответ не зовет ее Софи.

В конце занятия преподавательница обычно разбивала их группу на пары и выдавала список вопросов из учебника для дискуссии. Соня никогда не признавалась вслух, но на самом деле была возмущена тем, что на уроках французского она просто обязана иметь мнение по любому вопросу: как вы относитесь к «Черной пятнице»? Стоит ли человечеству сохранять исчезающие языки? Следует ли запрещать рекламу пива ради защиты несовершеннолетних? Что вы думаете об электронных сигаретах? «Если честно, ничего не думаю. Не знаю, что тут обсуждать», – ответил Николя, когда оказался в паре с Соней, и она восхитилась его искренностью.

Николя слегка картавил, что помогало ему с произношением французского «р-р-р», и Соня в шутку – или нет – говорила подругам, что именно дефект речи и покорил ее: если закрыть глаза, можно представить, что рядом настоящий француз. Дефект речи и шарф, обмотанный в три слоя вокруг его шеи – тоже в духе типичного парижанина. Только потом выяснилось, что Николя часто болел ангиной и потому так берег горло. А на курсы французского он вообще пришел не по своей воле – его затащила туда бывшая девушка, которая хотела прочитать «Триумфальную арку» в оригинале, пока не узнала, что Ремарк писал на немецком.

Но все это уже не имело значения, когда у Шуховской башни ее «маленький Париж» преклонил перед Соней колено. Вопроса, куда отправиться в свадебное путешествие, даже не стояло. Родители Николя подарили билеты, а на жилье наскребли сами – с зарплат графического дизайнера и менеджера бюро переводов. Хватило только на три ночи.

Париж встретил их недружелюбно. Приземлялись в тумане, отчего самолет трясло с таким звуком, словно «боинг» обернулся несчастной кошкой, к хвосту которой бог-хулиган привязал консервную банку. Николя подбадривал Соню дурацкими шутками: «Пока не увидим Париж, не умрем», но тоже заметно нервничал – оба никогда не летали. Им дважды пришлось покупать в автомате билет на метро, потому что в первый раз турникет не сработал. «Дань парижскому богу», – подумала Соня. Апартаменты на рю д'Орсель искали, таская чемодан вверх-вниз по узким витым лестницам. Николя уже не шутил – злился: «Ты чего в него напихала?» В квартире протекал кран, а вода в унитазе грохотала как Ниагарский водопад. На зеркало хозяин приклеил напоминание не смывать по ночам, чтобы не мешать соседям спать. Когда Николя подыскивал им апартаменты поприличнее, как всегда скрупулезно сверяясь с отзывами, Соня только отмахивалась, мол, она готова ночевать даже под мостом, если этот мост в Париже. О плесени в душевой кабинке предупреждали, но никто не обмолвился и словом о глухой кирпичной стене, на которую выходили окна. «Я в Париже», – на всякий случай напомнила себе Соня. Она представляла, как совсем скоро будет сидеть в крошечной кафешке на Монмартре и по заветам Амели разбивать чайной ложкой карамельную корочку на крем-брюле, но ей и в голову не могло прийти, что кафе закрыты по воскресеньям, а рестораны открываются после пяти. И только «МакДо» – как ласково прозвали французы «Макдоналдс» – будет подавать фастфуд-милостыню обездоленным туристам.

– Биг Мак? В Париже? Ты смеешься?

Но Николя не смеялся – жевал гамбургер, кажется, с удовольствием, роняя куски салата на стол. Соня из принципа отказалась даже попробовать, несмотря на то что гамбургер постарались офранцузить: живописно разложили на булочке несколько видов сыра и полили дижонской горчицей. Из-за накрапывающего дождя пришлось устроиться внутри, на коричневом дерматиновом диванчике – похожий мог быть в любой точке мира.

– А ты знаешь, как они там в Париже называют Биг Мак? – проговорил Николя с набитым ртом.

– Чего? – растерялась Соня. – Биг Мак, мы же только что видели в меню…

– Ну Сончик, ты что, это же цитата, из «Криминального чтива»… Лё Биг Мак. Не? Не помнишь? Классика…

Соня поморщилась от «Сончика». На французском никто вокруг не говорил: справа очаровательная малышка, рассерженная из-за какой-то не такой игрушки в Хэппи Мил, демонстрировала родителям познания отборных английских ругательств, а слева парни заглушали ее спором на итальянском. Соне приходилось повторять про себя как мантру: «Я в Париже, я в Париже».

На пустыре от этих слов не было никакого толку.

Николя развязал шарф, и его непривычно оголенная шея показалась Соне чересчур тонкой, неспособной удержать его крупную кудрявую голову. Пока он не накинул шарф ей на плечи, Соня и не замечала, что дрожит. Николя предложил переждать дождь в музее на набережной Бранли, который точно открыт в воскресенье, а потом отправиться на Елисейские Поля или доехать до острова Сите. Он перечислял достопримечательности, словно выученные наизусть десерты в ресторанном меню: медовый Нотр-Дам, Люксембургский сад под фисташковым муссом, опера Гарнье со вкусом соленой карамели…

– Давай вернемся домой, – прервала его Соня, не заметив, как легко переименовала в дом их временное пристанище.

Притворяться, что все в порядке, казалось ей невозможным.

Вот сейчас, думала Соня, когда они совсем отчаялись и готовы уйти, богу-хулигану надоест их разыгрывать, очертания башни проступят из тумана и игриво подмигнут огнями. Но ничего не произошло.

Промокшую насквозь одежду развесили на двери в ванной, шарф повис на крючке в виде нелепого собачьего хвостика. Диван, даже разложенный, оказался слишком тесным для двоих и скрипел при малейшем движении. Соня, закутанная в банное полотенце, немногим мягче наждачной бумаги, листала каналы на стареньком телевизоре, пока не наткнулась на новости. Нарисованные облачка с тремя синими каплями проносились в бегущей строке так стремительно, будто их гнал штормовой ветер. В репортажах говорили про забастовку железнодорожных рабочих, потом про какие-то встречи политиков, но никто не обмолвился ни единым словом, что в центре города на месте главного символа Парижа – чертов пустырь. Интернет Соня проверила в первую очередь, как только подцепилась к сети – еще в прихожей, не разуваясь, пока на пол с нее стекала дождевая вода. По запросу «эйфелева башня париж» в разных комбинациях поисковик раз за разом выдавал ошибку, а на картах зеленый прямоугольник между Сеной и Марсовым полем не имел никаких топографических знаков.

По голой коленке Сони «зашагали» два пальца Николя.

– Как-то я подзабыл, что мы здесь делаем, напомнишь? – наигранно произнес он и сам себе ответил: – Ах да, свадебное путешествие…

Его загорелая кожа резко выделялась на ее белой.

– Извини, у меня из головы не идет проклятая башня.

– Что бы на это сказал дедушка Фрейд, а? – Пальцы Николя взбирались по бедру, изображая альпиниста, но Соня сбросила его, дернув ногой, и принялась изучать карту в надежде, что башню просто перенесли в другое место и никого не предупредили.

К вечеру Николя проголодался. Он нашел неподалеку парочку ресторанов с хорошим рейтингом, но везде требовалось бронировать столик заранее, а значит, оставался только один проверенный вариант.

– Г – Глобализация, – пробормотал Николя, наматывая на шею сырой еще шарф.

Соня не хотела есть – не хотела есть в МакДо – и решила остаться.

– Вот кто эти люди, которые приезжают в новые города, но не изменяют привычным местам, – сказала она, стараясь звучать не слишком зло. – Не думала, что за такого человека я выйду замуж.

– Ну надо же что-то есть в самом деле… С завтрашнего дня – только лягушачьи лапки и улитки! Обещаю.

Николя чмокнул ее в макушку на прощание. Соня почти сразу же вырубилась на диване под включенный телевизор, все еще укутанная в полотенце и с мокрыми волосами.

Ей снилась Эйфелева башня – такая, какой она помнила ее по фотографии, – только во сне Соня доказывала кому-то, что башня стоит здесь не просто так, а держит весь небесный свод, подобно древнегреческому Атланту. Никто ее не слушал. Усатый иллюзионист на гигантских ходулях, которые поднимали его к самой вершине башни, демонстрировал зрителям покрывало, похожее на расшитый золотыми нитями турецкий ковер. Толпа вокруг гудела в предвкушении зрелища, а Соня, задрав голову, пыталась докричаться до иллюзиониста, остановить его, предотвратить апокалипсис, но горло по правилам сновидений сдавливало, и она только нелепо открывала рот, как в немом кино. Иллюзионист накинул ткань на башню, и она, нарушая все законы физики и логики, смогла накрыть конструкцию полностью. Под тканью еще угадывались ее очертания, и Соня надеялась, что у иллюзиониста ничего не выйдет, башня устоит, но вот отрепетированным движением он срывает покрывало – и под ним ничего нет. Пустота. Восторженные зрители аплодируют, но в то же мгновение Соня слышит нарастающий грохот и понимает, что это небо, небо рушится. От него отваливаются куски, острые, как осколки зеркала, падают, люди кричат, толкаются в панике, закрывая окровавленные головы руками… Соня проснулась от удара – Николя, который пристроился рядом на тесном диване, во сне стукнул ее локтем по макушке.

Соня нашарила на полу почти севший телефон, сощурилась от яркого света – часы показывали 2:40. Пощупала еще влажные нерасчесанные волосы – намучается теперь с ними. От Николя пахло жареной картошкой. Нестерпимо хотелось есть.

В квартире сверху громко стонала женщина.

На крошечной кухне, кроме солонки и перечницы с надписями соответственно Sel и Poivre, ничто не напоминало о местоположении дома – такая кухня с тарахтящим холодильником, несмываемыми пятнами жира на плите и самым дешевым пластиковым столиком могла оказаться в любой точке мира. Точно такой же электрический чайник стоял в их съемной краснодарской квартире. А вот что Соня совсем не ожидала увидеть, так это граненый стакан в никелированном подстаканнике с символикой РЖД – непрошеный привет от родины. На кухне стоны слышались еще отчетливее. В холодильнике ничего съедобного не завалялось. Соня осмотрела полки с посудой, подсвечивая их фонариком на телефоне, заглянула даже под раковину. Если стоять на коленях, засунув голову в нижний ящик, то стонов почти не слышно. В мусорном ведре лежал бумажный пакет из «Макдоналдса», весь в масляных пятнах, внутри – скомканные салфетки и – о чудо! – две остывшие картофельные дольки. Николя их то ли не заметил, то ли, вероятнее всего, уронил на пол, а потому не стал есть, но Соня предпочитала не задумываться, когда под женские стоны собирала ими остатки сырного соуса, размазанного по стенкам пакетика.

Не так она себе представляла медовый месяц.

Несмотря на бессонную ночь, Соня встала в хорошем настроении – вся эта история с исчезновением Эйфелевой башни, конечно же, оказалась всего лишь дурным сном, временным помутнением, сейчас они вернутся на площадь и наконец ее увидят. Но Николя сказал, что смотреть там нечего.

– Ты как одержимая, – проговорил он, сплевывая зубную пасту. – Мы же не ради башни сюда приехали. Можно посмотреть столько всего другого…

И он снова начал перечислять достопримечательности, и на каждое его предложение Соня решительно мотала головой, потому что они (вернее, он), может, и не ради башни сюда приехали, но башни на месте не оказалось (по крайней мере, вчера), и невозможно просто так взять и проигнорировать этот факт. Последние три слова Соня произнесла с таким нажимом, что Николя решил уступить. В конце концов, они могут провести время и по отдельности – так ведь поступают прогрессивные пары. Неважно, что это их свадебное путешествие, – впереди еще один день, а сегодня они отдохнут друг от друга.

– Это даже пойдет на пользу нашим отношениям, – сказала Соня.

На дверях пекарни на первом этаже утром понедельника наконец-то перевернули табличку с вожделенным словом Ouvert[3], и, прежде чем разойтись, Соня и Николя вместе позавтракали с видом на заколоченные окна сувенирного магазина напротив. Соня заказала круассан, Николя взял только кафе-о-ле.

– Ничего не лезет, – сказал он. – По утрам в меня ничего не лезет, ты же знаешь.

– Но французы на завтрак едят круассаны!.. – возмутилась Соня.

О ночной картошке из мусорки она не упомянула.

– Мы же не французы, – пожал плечами Николя.

На этот раз Соня решила подойти к башне со стороны Марсова поля, как будто так она могла застать ее врасплох. Если сделать пару шагов от станции метро «Эколь Милитер», встать спиной к военному училищу, впереди будет виднеться засыпанная песком площадь, потом стеклянный монумент с надписями «мир» на всех языках, за ним – километр зеленого газона с залысинами, который носит имя бога войны. Параллельные линии платанов по сторонам с нелепой квадратной стрижкой – и кто только придумал их так стричь – по законам перспективы встретятся в точке схода, ровно на которой и окажется Эйфелева башня, если, конечно, повезет.

Соне не повезло.

В туристическом киоске с магнитиками и открытками с изображением чего угодно, только не того, что она искала, Соня попросила путеводитель. Пожилой француз в старомодном картузе даже растерялся – явно не предполагал, что в двадцать первом веке бумажный путеводитель еще может кому-то понадобиться. Но нужные брошюрки с совершенно безвкусными обложками у него все-таки нашлись, и он протянул Соне одну на английском, словно экзамен французского перед ним она провалила. Соня сделала вид, что не обиделась, но монетки очевидно громче, чем требовалось, звякнули о прилавок. Соня внимательно пролистала путеводитель, не отходя от киоска. Ни одного упоминания. А на что она вообще рассчитывала?..

Соня не стала расспрашивать продавца о башне напрямую, помня о палатке с хот-догами, притворилась, что интересуется достопримечательностями.

– А какая самая-самая главная?.. – допытывалась она, не уверенная, что правильно вспомнила перевод слова «достопримечательность» на французский: site à voir.

Продавец задумался, потер подбородок, который казался присыпанным мукой из-за отросшей седой щетины.

– Ну… Нотр-Дам… Или Триумфальная арка… À chacun ses goûts, каждому свое, – сказал он. – Спросите мою внучку, так она ответит, что вам непременно нужно заглянуть в «Бертийон», что на острове Сен-Луи, и простоять полдня в очереди за их фисташковым мороженым… Но разве в достопримечательностях дело, милая? Туристы слетаются на Париж как хищные птицы, – он, кажется, назвал конкретный вид, но Соня не знала этого слова на французском, предположила, что «коршуны», – хватают только то, что лежит на поверхности, и упархивают обратно в свои гнезда, ничего так и не поняв о настоящем Париже… На днях одна туристка покупала у меня брелоки на сувениры друзьям, выбрала вот эти, видите, с багетом. Я спрашиваю, вам понравился французский хлеб, мадам? А она мне: вы что, месье, я не ем глютен!..

В книжной лавке, на которую Соня наткнулась по пути к метро, она полтора часа проторчала, открывая одну книгу за другой: история Франции новейшего времени, архитектурные памятники, мировое наследие, романтические комедии в декорациях Парижа. Чтобы не уходить с пустыми руками и не гневить еще больше продавщиц, которые и так подозрительно на нее посматривали, Соня купила первую попавшуюся карту города. По похожей, только потрепанной, с замусоленными за столько лет уголками, Соня изучала парижскую геометрию вместо школьной: круг площади Шарля де Голля и лучи расходящихся проспектов, треугольник сквера Вер-Галан, острым углом врезающийся в Сену, идеальный прямоугольник сада Пале-Рояль. Карта досталась Соне от родителей. Кто-то из них, наверное, мама, обвел точку с Эйфелевой башней красным карандашом.

Когда Соня вышла на улицу, где-то совсем близко раздался раскат грома, а ей показалось, что небо рушится на самом деле.

Бог снова плевался, разгоняя слишком праздный по меркам понедельника народ. Соня нырнула в метро, перепутала ветки, уехала не в ту сторону, потом вышла не на своей станции и долго брела под дождем. Сил хватило только, чтобы купить в супермаркете разрезанный пополам багет, напичканный ветчиной и сыром, и запихнуть в себя холодным. Не раздеваясь, она легла на диван и уставилась в пыльный экран выключенного телевизора.

Озноб походил на землетрясение в миниатюре. Свое землетрясение Соня оценивала на восемь баллов по шкале Рихтера. В теле словно сдвигались тектонические плиты, падали расставленные по полочкам мысли. Казалось, что она – затопленный дождем город, который медленно уходит под воду.

Николя вернулся только вечером и, пока стягивал кроссовки и мыл руки в ванной, рассказывал, как гулял по знаменитой рю Лепик, видел синюю дверь в доме, где когда-то жил Ван Гог, – ничего особенного, просто синяя дверь, рейтинг четыре звезды, не стоит того, – хотел попасть в один маленький музей на Монмартре, четыре с половиной, но тот оказался закрыт на реконструкцию, а потом заглянул в кафе, то самое, из «Амели» – я его сразу узнал, ты же меня раз сто заставила посмотреть, у кафе рейтинг три и девять, не стал там обедать, а вот, гляди, какой прикольный дорожный знак я нашел в свою коллекцию…

Николя примостился на краешек дивана рядом, чтобы показать снимки, но она отмахнулась. Он положил ладонь на ее лоб.

– Сончик, ты же горишь как печка.

– Просто немного перемерзла под дождем, – проговорила Соня. – Ты узнал что-нибудь про башню?

– Мне в аптеку сходить?

– Ничего не нужно. Ты ее нашел?

– Может, ее и не было никогда… – сказал Николя. – Может, мы что-то напутали…

Ей снилось, что на месте Эйфелевой башни стоит гигантская гильотина. Толпа на Марсовом поле выстроилась в длиннющую очередь, вытаптывая и так плешивый газон. Соня расталкивает зевак и видит, что гильотина на самом деле – аттракцион свободного падения. Посетители взбираются на лезвие и с визгом летят вниз…

Соня проснулась от вскриков и не сразу поняла, что это снова стонет женщина в квартире сверху. Часы показывали ровно три.

В туалете Соня нажала на кнопку смыва. Ниагарский водопад загрохотал на весь дом. Соня дождалась, пока в бачок наберется вода, и смыла еще раз. Потом еще раз, и еще, и еще, и еще.

Луковый суп оказался кислым. В их последний вечер в Париже они сидели в том самом кафе из «Амели» с рейтингом три и девять. Вообще-то, Николя зарезервировал столик в ресторане французской кухни – настоящем, Сончик, все как ты хотела, список «Мишлен», четыре и девять, почти пять, можем себе позволить разок в жизни, свадебное путешествие как-никак, там устриц подают, ты же никогда не пробовала устриц, а, Сончик? – но Соня сказала: «Две мельницы». Весь день она провалялась на диване. Николя принес жаропонижающее и что-то похожее на куриный бульон в консервной банке, разогрел его кое-как на слабенькой плите. Под вечер Соня все-таки согласилась выползти в город, хоть раз поесть по-человечески перед утренним вылетом. Но луковый суп…

Место паломничества киноманов оказалось ожидаемо многолюдным, шумным, но не таким броским, как в фильме. О последнем тут напоминал только постер с хитрым личиком Одри Тоту, на фоне которого фотографировались посетители, и нелепый алтарь с садовыми гномами при входе в туалет. На столешницах – разводы после моющего средства, от неудобных спинок стульев на второй минуте начинает ныть спина. Заказ приняла темнокожая официантка, ни капельки не похожая на Амели, которая по привычке общалась с ними исключительно на английском, потому что местные, очевидно, сюда никогда не заходили. Три и девять, как и говорил Николя.

Он недовольно ковырял ложкой расплавленный сыр на тарелке с супом, когда Соня вновь заговорила о башне.

– Какая башня? – нахмурился Николя.

Он про нее напрочь забыл, словно ее никогда и не существовало.

Соня разозлилась, раскричалась. Наговорила глупостей, о которых пожалела в тот самый момент, когда их произносила, но уже не могла остановиться. Парочки за соседними столиками с любопытством на них оборачивались. Николя встал и молча ушел, оставил ее одну.

Подошла официантка. Соня подумала, что та сейчас попросит ее рассчитаться и немедленно покинуть заведение, но вместо этого она поставила на стол фаянсовую формочку. Соня забыла, что Николя заказал десерт. Карамельная корочка на крем-брюле выглядела идеальной.

На последнем снимке, который Николя хотел показать Соне, – дорожный знак поворота, стрелка пронзает пририсованное кем-то красное сердце. Предыдущий кадр – парень с гитарой, на глянцевом дереве – штрихи дождя, как стеклярус, Соне хотелось бы знать, что он пел в тот момент, когда Николя его фотографировал. Дальше – роза, которую живописно воткнули в мусорную урну. Еще снимок – граффити, узнаваемый почерк великой Miss.Tic – нарисованная женщина черной краской по трафарету и подпись: Madame rêve, Monsieur ronfle. Соня усмехнулась: «Мадам мечтает, месье храпит». Над рисунком – резная синяя табличка с названием улицы. Возможно, Соня тоже проходила по ней, но не заметила, потому что ничего не замечала вокруг. Ее бабушка, узнав, во сколько им обошлось парижское жилье на три ночи, сказала, что не понимает, зачем тратить такие деньги на путешествия, если картинки можно посмотреть в интернете. Соня смотрела теперь на Париж, который она пропустила, глазами Николя, на его страничке, где он делился кадрами из путешествия. Николя отыскал «Стену любви» на Монмартре и снял крупным планом надпись «Я тебя люблю» на русском. Еще снимок – уличный художник, из тех, кто рисует шаржи на прохожих за минуту, держит зонтик над холстом. Ресторан Le Consulat, Соня не помнила, чем он так знаменит, но, кажется, где-то видела его полосатый красно-зеленый навес. Мужчина в желтом дождевике выгуливает далматина. Похож на типичного парижанина. Николя мог спросить его о башне. Герань в окне, просто герань, интересно, чем она так привлекла Николя? Ни на одной фотографии не было Сони, будто он путешествовал один. Может, Соня не заметила, как к ней подобрался тот усатый иллюзионист, накрыл ее пыльным покрывалом, от которого так душно и щекочет в носу, и она вдруг исчезла? Соня остановилась на снимке пустыря, который Николя сделал на площади Трокадеро в первый день. Она легко могла дорисовать в воображении два смеющихся лица на фоне Эйфелевой башни. На ней – огромные солнечные очки, колечки от химической завивки спускаются до плеч, красный берет – ужасно стереотипный, но так ей идет, – правда, на выцветшей от времени карточке он кажется почти черным. На нем – водолазка с высоким воротником, тоже очки, но не солнечные, а с диоптриями, которые делают его глаза огромными, водянистыми, усы смешные, но такие все тогда носили. Соня легко могла представить лица родителей, потому что в детстве часами рассматривала их фото. Родители погибли, когда Соне едва исполнилось четыре, так что она не могла помнить их настоящих лиц. Поэтому мама в ее воображении всегда стояла вполоборота, словно боялась хоть на миг выпустить из поля зрения башню за спиной, а у папы навечно застыла взметнувшаяся от порыва ветра челка, которую поймал в кадр фотограф. Карточка потерялась, когда Соня с бабушкой переезжали из одной квартиры в другую, но она точно помнила Эйфелеву башню и то, что родители выглядели самыми счастливыми людьми на земле.

Соня попросила счет. В ожидании она рисовала на салфетке Париж черным карандашом для глаз, который нашелся в сумочке. Начертила силуэт города – большой купол Сакре-Кёр и два поменьше по сторонам, Триумфальная арка – ее рисовать совсем просто, – крылья мельницы «Мулен Руж», пирамида Лувра, а поверх крыш – Эйфелеву башню. Пока еще помнила. Получилось не очень.

Соня догадывалась, что ничем особенным их последняя ночь в Париже не закончится: она вернется в апартаменты, извинится, что накричала, Николя снова попытается изобразить подъем альпиниста по ее бедру, но они здраво рассудят, что лучше лечь пораньше перед вылетом, хотя ей все равно не удастся выспаться, потому что всю ночь соседка сверху будет стонать.

Николя хорошо рисовал, у него бы получилось лучше. Ее же башня вышла какой-то кривой. Соня скомкала салфетку, оставила на столе. Ей бы и в голову не пришло, что Николя окажется одним из тех людей, кто останавливается ради того, чтобы сфотографировать розу в мусорной урне.

Смена Жаклин заканчивалась в десять. Парень написал, что ждет ее снаружи. Она только на минутку поднимется к себе, возьмет куртку, а потом они отправятся в то модное местечко под мостом, где берлинский диджей сегодня играет техно. Девица, которая, как потерпевшая, орала на своего спутника, даже не оставила чаевых. Смахивая кристаллики жженого сахара со столика, Жаклин заметила какой-то рисунок на смятой салфетке, расправила. Париж, явно Париж, только с какой-то странной конструкцией поверх крыш, похожей на букву А. «Уродство какое», – подумала Жаклин. Выкинула салфетку, рассчиталась с последними на сегодня клиентами, сменила стоптанные кеды на лодочки – лаковые, с заостренным носом по моде прошлого века, от них, несомненно, появятся мозоли, но надо признать, выглядели они просто сногсшибательно, – уж что-что, а в красоте Жаклин понимала.

Ночь оказалась неожиданно теплой, и она решила обойтись без куртки. Парень ждал ее, прислонившись к стене. Курил, задрав голову вверх, словно что-то высматривал в черном небе, которое наконец прояснилось после трех дней дождя. Если прищуриться, можно даже разглядеть парочку крупных звезд, несмотря на сумасшедшее сияние городских огней.

– Ты знаешь, что Пако Рабанн когда-то предсказывал, что на Париж упадет космическая станция «Мир»? – проговорил парень, не отрывая взгляда от неба.

Жаклин забрала у него сигарету, затянулась. Крепкая.

– Не сегодня, дорогой, – ответила она, наблюдая, как дым медленно растворяется в воздухе. – Сегодня мы идем танцевать.

И они вслед за дымом исчезли в сердце парижской ночи, которая, казалось, принадлежала только им двоим.

Первый раз это случилось в крошечной пекарне напротив центрального вокзала. После ночи в автобусе со сломанным обогревателем пассажиры выползали в предрассветный туман, хлюпали носами, разминали затекшие ноги, путали спросонья одноцветные чемоданы. Ее красный – ей подсказали купить самый яркий – загремел колесиками по брусчатке в общем хоре. Она не переставала думать о чемодане всю дорогу: опасалась, что сонные пассажиры, которых ночью водитель высаживал на полутемных станциях, схватят не глядя первый попавшийся багаж. По правде говоря, ничего такого ценного в чемодане и не было. Почти все пространство занимал горнолыжный костюм дурацкого розового цвета. Нет, она ни разу в жизни не стояла на лыжах, и нет, она ни в коем случае не собиралась (боже упаси!), но нигде, кроме магазина спортивных товаров, она не нашла подходящей теплой одежды. Ее пугали зимой, непривычной, пробирающей до костей. Ее пугали зимой, как детей пугают ночными чудовищами. Ее отговаривали. Но Ли успокаивала по телефону, обещала сводить в торговый центр, купить термобелье и нарядный вязаный джемпер из шерсти мериноса.

В последние дни перед вылетом ей снилась белая земля. Она вспомнила, что первого нерожденного ребенка хотела назвать именем, которое на ее языке означало «снег». А ведь он в их «райском местечке», как писали в туристических проспектах, выпал всего однажды за последние двадцать лет, и об этом тогда говорили по новостным каналам во всем мире.

В горле першило, хотелось есть. Пекарня на вокзальной площади каким-то чудом оказалась открыта в такую рань. Выпотрошенный грузовичок с кренделем на боку только-только отъезжал от дверей, и от одного этого рисунка у нее свело желудок. Последний раз она перекусила во втором, нет, третьем по счету самолете вчера днем. Холодный и почему-то липкий сэндвич на вкус оказался как картон. Между самолетом и автобусом она могла купить чего-нибудь съестного, но не знала как. Искала глазами автоматы, с которыми не пришлось бы вступать в диалог – одно нажатие на кнопку, касание банковской картой, и пачка орешков шлепается на дно. Не нашла. Из разговорника ей запомнилась лишь одна фраза, совершенно бесполезная. На их языке она могла сказать, только как ее зовут.

А Ли звали не Ли, но она просила называть ее так, потому что здешним было не под силу выговорить ее настоящее имя. «Ты тоже называй меня так», – напоминала она матери. Настоящее имя Ли означало «королевский цветок», и если раньше она думала про лилию, теперь представляла колючую дикую розу, подернутую инеем. Ли не смогла встретить ее на вокзале, сказала, что на выходных ей нужно отоспаться. Еще Ли сказала, что ей нельзя поселиться с ними. Муж Ли работает из дома и не потерпит постороннего шума. Город переполнен, сказала Ли, потому что где-то снова идет война, но ей все-таки нашли комнату – не в центре, конечно, нет, – но хорошую, чистенькую комнату на первое время.

В пекарне чемоданы терлись боками, словно принюхивались друг к другу по-собачьи. Мелькали знакомые лица пассажиров ночного автобуса, которые мотыльками слетелись на желтые огни и запах хлеба. Самые удачливые из них успели облепить пару длинноногих столиков и теперь прихлебывали кофе из бумажных стаканчиков. Покупатели стучали пальцами по стеклу, точно гоняли рыбок в аквариуме, показывая то на пышные булочки, присыпанные маком, то на раздувшиеся от начинки круассаны, произносили слова на незнакомом языке, которые тотчас же материализовывались в руках продавщицы. Та бережно заворачивала слова в хрустящую коричневую бумагу. Еще теплые, мягкие, они пахли так, что заспанные покупатели начинали шумно втягивать носом воздух, словно все разом решили попрактиковать пранаяму. Один старичок остановился, едва выйдя из пекарни, развернул бумагу, отломил подрумяненную корочку слова, припорошенную крупной солью, и тут же затолкал в рот.

Ее чемодан теснили со всех сторон, подталкивали к прилавку. Очередь приближалась, а она не знала, что следует говорить. От джетлага и запаха корицы кружилась голова, и это мешало сосредоточиться. Нацарапанные на ценниках буквы, вроде знакомые, но все-таки непонятные, то сливались в длиннющие слова, то вдруг рассыпа́лись, как бусины. Ладони сделались липкими и холодными, как тот самолетный сэндвич. Продавщица с вежливой улыбкой произнесла дежурную фразу. Видимо, поздоровалась или спросила, чего она желает. Ее рот беспомощно раскрылся, но она поняла, что не может выдавить ни звука. В горле что-то скребло, словно чьи-то острые коготки драли его изнутри. Вот тогда-то это и случилось первый раз. Она вдохнула, поперхнулась, закашлялась, и из ее рта вылетело крохотное перышко, а следом на прилавок вывалилась птица, черная, мокрая от слюней. Встрепенулась, взметнула крыльями. Прыгнула на полку с расставленными тарелками печенья и успела склевать шоколадную крошку прежде, чем продавщица начала шикать и махать на нее руками. Птица взлетела, уселась на изящную дугу светильника и оттуда нагло взглянула на продавщицу немигающим черным глазом.

Во второй раз это случилось, когда с ней заговорил попрошайка в метро. Горло сдавило, она снова закашлялась, и черные перья подхватил поток воздуха из открывшихся дверей вагона. Зажимая рот ладонью, она замотала головой: я не говорю, не говорю на вашем языке. Птица примостилась на желтом поручне, принялась чистить намокший хвост. Попрошайка всего лишь хотел, чтобы ему дали пустую бутылку из-под пива, стоявшую под сиденьем.

Птицы были совершенно невзрачными, с нелепыми пучками перышек цвета куркумы под крыльями и длинными изогнутыми клювами, которые исцарапали ей все нёбо. Она никогда прежде не видала таких, звала про себя просто «птицы».

Ли она ничего не рассказала. Ли стала ее голосом.

Когда Ли была маленькой и еще не носила имя Ли, она училась говорить на языке матери, а теперь говорила за нее: в ресторанчике с пестрыми бумажными фонариками под потолком, где мать наконец наелась за два дня пути, в мрачном секонд-хенде, в котором они выбирали ей ботинки на осень, в аптеке, куда они пошли за пастилками для горла, когда Ли заметила ее странный кашель. Ли ловко переплетала слова на разных языках, словно ткала в воздухе невидимое кружево из разноцветных нитей: черная нить местного, чужого для нее языка, белая – языка усредненного, всеобщего, на котором туристы спрашивали дорогу, и истонченная, почти рассохшаяся красная – детского, домашнего, когда обращалась к матери. Перед словами цвета жгучего перца она иногда делала короткую паузу, почти незаметную, словно на мгновение упускала нить и вновь подхватывала.

На каком языке будет говорить будущий ребенок Ли, гадала она. Поймет ли бабушку? Или будет только наблюдать за неказистыми птицами, которые выпархивают из ее жалкого рта, и смеяться над ней?

Ли говорила за нее и с хозяйкой квартиры. Комната, в которую ее поселили, походила на развалы блошиного рынка, упакованного в пятнадцать квадратных метров. К счастью, хозяйка оказалась неразговорчива и выходила из спальни лишь для того, чтобы приложить ухо к двери ванной и после сделать выговор, что вода текла слишком долго. «Вода» – хозяйка показывала жестами, как поворачивает кран, а потом шевелила пальцами, изображая струю, «долго» – хозяйка стучала по несуществующим часам на запястье и недовольно цокала языком.

К комнате прилагался балкончик. Пораженные артритом руки хозяйки сто лет не касались деревянных ящиков с потускневшей бегонией и побитыми морозом цикламенами. Из горшков тоскливо выглядывали засохшие шары гортензии. Продрогший гибискус напомнил ей о первом детском впечатлении: вспышки его красных цветов в волосах девушек, вокруг которых пчелами вьются пьяные моряки с иностранных судов. Ей повезло: ноябрь выдался по местным меркам теплым, и она выхаживала сад. Представляла, как однажды он разрастется в тропические джунгли и скроет от посторонних глаз ее постыдных птиц.

Про прежний дом она никогда раньше не думала слоганами из рекламных брошюр турагентств, не представляла его как вид на открытках, которые продаются в табачных лавках. «Райское местечко» никогда не казалось ей таковым, особенно после смерти мужа, после того как ее покинула Ли. К слову «дом» она всегда мысленно добавляла «оставленный». Но когда она сама оставила его, память о доме сузилась до квадратика сувенирного магнита: песок, полосатый от длинных теней пальм, закатное солнце купается в океане. «Райское местечко» она теперь воображала таким, каким рисовали его загнанные клерки по ту сторону океана в мечтах о вечном лете и сладком соке папайи, стекающем по подбородку.

Ли записала ее на языковые курсы, но она представляла, как черные птицы заполонят класс, расшумятся, и все будут глумиться над ней, будто она снова в начальной школе. Вместо занятий она шла на кладбище через дорогу от дома, туда, где никто с ней не заговаривал, ни живые, ни мертвые, и только палые листья хрустели под ногами, словно она ступала по рассыпанным хлопьям для завтрака. На кладбище случайные слезы казались со стороны вполне объяснимыми. Можно ведь притвориться, что кого-то потеряла. Она и правда искала – нет, не просто кого-то, своих. Вчитывалась в витиеватые надписи на могилах, высматривала знакомые имена. Не куцые вроде «Ли» или «Джи», а полные, что значили «лунный свет» или «возлюбленная». Кладбище было единственным местом, где чужестранцы заставляли других выговаривать свое настоящее имя.

На могилах живые возделывали миниатюрные сады. Рядом с каменными колодцами, наполненными дождевой водой, гроздьями висели пузатые лейки со вздернутыми носиками, которые сдавались в аренду за монетку. Ей тоже хотелось такую вместо простой пластиковой бутылки, из которой она поливала балконные цветы. В витрине цветочного магазина она заприметила смешную лейку в виде тукана, она выучила слово, она повторяла слово про себя снова и снова, но едва подходила к дверям, как в горле першило, язык знакомо покалывало, и она чувствовала острые коготки, царапающие гортань.

Внутрь ее загнал первый снег. Земля стала белой, как в ее тревожных снах. В цветочном магазине было жарко и влажно, переливались только что сбрызнутые водой листья декоративных пальм, запах какого-то местного цветка напоминал аромат ее любимой туберозы, которую вплетают в свадебные гирлянды. Помимо нее здесь грелся мужчина в слишком легком для зимы пальто и делал вид, что выбирает горшочек с пуансеттией, чьи красные листья к Рождеству заняли все прилавки. Молодая цветочница обратилась к ней скорее от скуки, но Ли не было рядом, чтобы протянуть между словами упругую черную нить. Привыкшая только молча кивать и улыбаться, она все-таки решила попытаться еще раз, но подавилась выученным наизусть словом «лейка», и из ее горла вместе с кашлем снова выпорхнула одинокая птица. Черное перышко кружилось в воздухе, пока не застряло в волосах цветочницы. Птица скрылась в зарослях под искусственным светом оранжевых ламп, напоминавших закатное солнце, и запела.

Ее голос напоминал перезвон хрустальных бокалов, на которых играл музыкант в подземном переходе. Птица пела впервые.

Покупатель с пуансеттией в руках обернулся. Он сразу узнал этот голос.

Птица выводила незамысловатую мелодию и замолкала, словно ждала ответа. Не верилось, что он слышит ее песню здесь, в городе, в цветочном магазине, после стольких лет. В детстве отец ставил ему пластинку с записью голоса давно вымершей птицы. Песня обрывалась на полузвуке в надежде на отклик сородича. Птица не знала, что она последняя. Он переслушивал запись много раз, он так увлекся орнитологией, что даже прилетал на далекие тропические острова, втайне надеясь, что ученые ошиблись и ему удастся отыскать исчезнувший вид. Он выучил местный язык и расспрашивал жителей прибрежных деревень, не встречали ли они черных птиц с пучками желтых перьев под крыльями, из-за которых их вылавливали тысячами, чтобы изготовить дорогие накидки на продажу туристам. Его называли чудаком, когда он в наушниках и с микрофоном-удочкой в сумерках выбирался из бунгало, чтобы записать птичьи голоса. Все было напрасно. Но вот спустя годы, по другую сторону океана, он увидел ее, живую. Воскресшую. Маленькая черноволосая женщина в розовом горнолыжном костюме, изо рта которой она вырвалась, слушала птицу так, словно та пела о ней.

Он обратился к женщине на ее языке, немного подзабытом, и сказал: «Я знаю ее», имея в виду название птицы, но перепутал местоимения, и вышло так, что она услышала: «Я знаю тебя».

Нет человека, что был бы сам по себе, как остров, но этот старик был. Я так и прозвал его, Островом. Про остров я вычитал в какой-то дико заумной книжке – название как корова языком – того, а цитата врезалась в память, уж не знаю почему. Так-то я много книжек прочел, подбираю те, которыми Берлин не иначе как удобряет почву, – валяются прямо под ногами, бери не хочу. Я не привередлив, сгодится все, что на английском: ромком о любовном треугольнике, исследование по добывающей промышленности в развивающихся странах, справочник заболеваний желудочно-кишечного тракта, откровения секс-работницы. Как-то раз я нашел целую стопку учебников немецкого, но все упражнения оказались решенными, неинтересно. Боже, храни коробки с барахлом, которые берлинцы выставляют у подъездов, приписывая на картоне от руки главный слоган шеринг-экономики, – и я сейчас не только про книги. В первую зиму благодаря сладкому словосочетанию Zu verschenken[4] я не остался без теплых ботинок, обзавелся собственной сковородой, сушилкой для белья и даже худо-бедно обставил комнатку. Изящное бирюзовое кресло в стиле барокко с потемневшей от влаги обивкой затаскивали без лифта на нашу мансарду вчетвером.

Я делил квартиру в Кройцберге еще с тремя ребятами. На немецком для совместного проживания есть специальный термин Wohngemeinschaft, а если вы только переехали в Германию и охреневаете от длинных слов, для вас придумали сокращение WG. Парочка из Испании и аргентинец, которые ради меня переходили на английский, а между собой говорили почти на одном и том же языке. Почти! Их ужасно забавляло, например, что глагол coger на классическом испанском означал «брать», а в аргентинском диалекте – «трахать», и при любом удобном случае милая Паула разыгрывала аргентинца: предлагала "coge!", сбивая его с толку, а потом показывала на кружку пива или тарелку с колбасками, мол, возьми. И никогда же ей не надоедало смеяться над этой шуткой.

Паула изготавливала вручную украшения, продавала их на ярмарках и блошиных рынках и представляла собой ходячую рекламу своих товаров – разноцветные бусы в три ряда, миллиард фенечек на запястьях и даже вокруг щиколоток – никого ярче я в жизни не встречал. Перед тем как взяться за мытье посуды, она долго снимала одно кольцо за другим. Громоздкие серьги из настоящих ракушек оттягивали ей уши. Паула всегда подчеркивала, что использует только натуральные материалы – ракушки для нее собирала сестра на пляжах Галисии. Чем промышлял парень Паулы, я так и не понял, вроде что-то связанное с криптовалютой, но я, если честно, не вникал. Аргентинец, кажется, единственный среди нас, кто занимался нормальным делом с девяти до шести, – работал санитаром в доме престарелых.

Я видел, что моим руммейтам некомфортно переходить на английский каждый раз, как я появлялся на общей кухне, а потому держался от разговоров подальше и по вечерам отсиживался в бирюзовом кресле и читал. Их нежелание говорить на чужом языке я прекрасно понимал, на нем наши мысли, увесистые и острые, как ветрогранники, обточенные многолетними песчаными бурями, превращались в плоские камешки, которыми хорошо пускать «блинчики» по воде, но прижать ими можно разве что стопку папиросной бумаги. Что уж говорить про наш немецкий из трех фраз – эти окатыши не сгодились бы и на папье-маше: "Einmal Döner, bitte"[5], "Genau"[6], "Danke sсhon"[7].

Знали бы они, как я чертовски умен на родном языке!

Помню, однажды я пытался познакомиться с девчонкой в очереди за непальскими момо, – не спешите восхищаться моей отвагой в век «Тиндера», это просто, все разговоры здесь начинаются с вопроса "Where are you from?"[8]. Сама она оказалась шведкой, а когда я назвал свою родную страну, девчонка растерялась, стыдясь признаться, что не знает, где это находится. Непросто сориентироваться, если страна не выступает на «Евровидении». Понятно, разговор не заладился. Нам всем нужен контейнер, в который мы с ходу можем поместить незнакомца, – на этикетке указана четкая инструкция, которую мы поколениями создавали, коллекционируя стереотипы о национальностях и опровергая их. «Пожалуй, не стоит спрашивать француза о лягушках», – может быть написано в ней. Не находим подходящего контейнера – встаем в тупик, спешим отделаться.

В другой раз я придумал страну, которой не существует. Астрея. «О да, – сказала моя подопытная, – я что-то слышала про нее, это где-то в Южной Америке?» «Это в другой галактике, – ответил я. – Мы, астрейцы, прибыли на Землю, чтобы захватить людей в сексуальное рабство». Проще притвориться, что ты инопланетянин, чем объяснять. Девчонка, кстати, не повелась на мой подкат, и я провел ту ночь в одиночестве.

Имя себе я тоже выдумал, представлялся Тенере́. Тенере́ из Астреи.

В первые годы я подрабатывал на мини-джобах, где не требовалось знание немецкого: разносил посылки DHL, мыл полы в бизнес-центре, присматривал за кошками, снимался в массовке. Догадываюсь, что в актерских агентствах моя анкета хранилась под стеклом с надписью «Разбить в случае нехватки diversity», и, надо сказать, разбивали его частенько. Никогда не думал, что съемки – это долгие, долгие часы ожидания ради каких-то несчастных пяти минут телодвижений. Похоже на то, как годами приходится ждать, пока лишишься девственности за считаные секунды. При одном только взгляде на длинные деревянные столы с лавками, как в биргартенах, к которым приговаривались актеры массовки на десять часов, начинала ныть пятая точка, зато за съемочный день я иногда успевал прочесть книгу целиком, да и наесться можно было задаром и от пуза. Благодаря внушительному налогу на телевидение, который ты обязан платить, даже если не обзавелся телевизором, на съемках мыла для ARD массовку кормят сэндвичами с красной рыбой.

В ожидании пока бригада переставит камеру и осветительные приборы для новой мизансцены, я заводил small talk с другими ребятами из массовки. Все с готовностью поддерживали разговор, но никто не стремился продолжить знакомство, обменяться номерами телефонов. Как-то раз по ошибке ассистент массовки разослал всем письмо с вызывным листом, где перечислялись наши данные. Так я смог выследить в соцсетях одного парня из Ганы, с которым перекинулся парой осмысленных слов в обеденном перерыве на съемках криминальной драмы. Я не стал ему писать, наверняка он решил бы, что я ненормальный, раз откопал его профиль. И где он был бы неправ, справедливо спросите вы? В общем, я внимательно пересмотрел все его фотографии, пытаясь понять, чем он увлекается. Правда, кроме кружек с пивом по пятницам, он мало что выкладывал. Ну окей, пусть пиво тоже считается хобби. Я думал, в следующий раз, когда мы встретимся на площадке, я как бы между прочим упомяну ирландский паб, который недавно открылся в Митте, предложу пропустить по стаканчику после съемок, и, может, мы даже подружимся, но с парнем этим мы больше ни разу не пересеклись.

– Не стоит привыкать к людям, для многих Берлин – перевалочный пункт. Только ты привязался к человеку, как узнаешь, что он думает перебраться в Сингапур, – поделился со мной мудростью актер, который играл политика с простреленной снайпером башкой, и все, что от него требовалось по сценарию, – лежать целый день неподвижно на тротуаре. В перерывах его заворачивали в фольгу, как картошку, иначе он и вправду бы отдал концы – стоял февраль.

Больше всего я радовался, когда меня звали в медицинские сериалы на роль персонала: костюмеры выдавали форму – иногда с какими-нибудь мультяшными уточками, если отделение предполагалось детское, – мягкие кроксы, шапочку. Реквизиторы цепляли на грудь бейджик с должностью Krankenpfleger и неподходящим мне именем, порой вручали папки с бумагами – не пустышки, нет! – заполненные серьезными медицинскими терминами для крупных планов, а если повезет, можно целый день носить на шее настоящий фонендоскоп. Я, конечно, не исполнял ничего выдающегося – просто служил размытым пятном на заднем плане: после команды второго режиссера "Bitte!" начинал мерить шагами коридор или перевозить инвалидную коляску с пациентом из одной точки в другую, помеченную тейпом крест-накрест на полу. Единственное, что отличало киношную клинику от настоящей, – отсутствие запаха, но это не мешало мне воображать, что я занимаюсь чем-то дико важным.

Признаться, я завидовал нашему аргентинцу, который трудился в доме престарелых. Как-то перед Рождеством он позвал меня помочь с украшением помещения – готовился вечерний концерт, не хватало рук. Импровизированную сцену устроили в спортивной комнате – вынесли беговую дорожку и два мяча для пилатеса, расставили стулья из кафетерия как в зрительном зале, развесили бумажные фонарики и звезды, которые смастерили сами постояльцы на творческом кружке, зажгли гирлянды. Получилось уютно. Персонал придумал устроить самодельную выставку под названием «Что для меня Рождество?» – старики в течение дня приносили в спортзал по одному предмету, который символизировал для них праздник. На столе, который мы застелили красной скатертью, появились еловая ветка, ягоды остролистника, электрические свечки – настоящие не разрешались, – горшочек с пуансеттией, деревянный Щелкунчик, кривоватый ангел из бумаги, сделанный своими руками, и… редис. Один старик принес редис, уж не знаю, где он умудрился достать его в декабре. Как перевел мне аргентинец, на родной планете старика по традиции принято вырезать под Рождество фигурки из редиса. У старика тряслись руки от Паркинсона, так что вырезать он ничего не смог, но все равно решил поучаствовать в выставке. Не знаю, сколько ему было лет, восемьдесят, девяносто, в Германию он эмигрировал еще в юности и давно получил немецкий паспорт, но думаю, все равно оставался здесь пришельцем, таким же как и я.

Аргентинец предложил мне послушать концерт. Перед постояльцами выступал юношеский хор местной христианской общины, пел Carol of the Bells – это из тех, что я знаю по фильму «Один дома». Но я занял место, чтобы хорошо видеть лица стариков, и смотрел на отражение огоньков в их слезящихся, замутненных катарактой глазах – огоньков, которые я зажег для них, – они все улыбались как дети, даже те, кто страдал деменцией и, наверное, толком не понимал, что происходит.

Мне вообще интереснее смотреть на зрителей, чем на произведение искусства – последнее ведь остается неизменным. Первые воскресенья месяца, когда вход в музеи был бесплатным, я проводил в Берлинской галерее – меня все тянуло к одной картине Николауса Брауна. «Уличная сценка», так она называлась. Паула как-то сказала, что Берлин – это коллаж. Город, склеенный невпопад из контрастных кусочков. На полотне прошлого века он точно такой же: голодный нищий рядом со свиными тушами, напротив модистки – магазин протезов для солдат после Первой мировой, а дьявол опирается на церковный шпиль как ни в чем не бывало. Но самое любопытное на картине происходит в уголке – там Мадонна с ребенком переходит дорогу в неположенном месте, до того маленькая, что легко пройти мимо не заметив. Я становился поодаль и украдкой поглядывал на зрителей: видят ли они ее? Как меняются их лица, когда они наконец ее замечают? Подходят ближе и рассматривают внимательнее или не задерживаются более, раздраженные тем, что и сюда художник впихнул религиозный сюжет? Неприметная, как камешек под ногами, Мадонна продолжает уворачиваться от колес трамвая и идти.

– Ты замечал, как город все время заставляет тебя проявлять инициативу? – спросила меня однажды Паула, когда я помогал ей на ярмарке.

Паула тогда подхватила цистит, бегала в туалет по двадцать раз на дню, и ей нужен был кто-то на подстраховке, чтобы присмотреть за украшениями, пока она страдает от вони в голубой кабинке, – за процент от продаж. Правда, в тот день погода стояла скверная, нам пришлось закрывать пленкой прилавок от косого дождя, посетителей было слишком мало и продать мы смогли только одно ожерелье из ракушек. В качестве оплаты Паула купила мне карривурст и Club-Mate.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, выуживая деревянной вилочкой кусок сосиски из томатного болотца.

– Ну смотри, ты не можешь добраться из точки А в точку Б, не вытащив руки из кармана, – сказала Паула. – Тебе постоянно нужно действовать.

Она попыталась объяснить свою теорию: чтобы перейти дорогу, необходимо коснуться панели на столбе – только тогда вспыхивает надпись Signal kommt и загорается зеленый свет. А не то простоишь на переходе до второго пришествия. В автобусе ты должен показать намерение выйти – нажимаешь на кнопку Stop, которая есть на каждом поручне. Иначе выйдешь там, где решил выйти другой пассажир. Спускаешься в метро – эскалатор начинает движение, только когда ты к нему приближаешься…

– Экономия электричества, – вставил я.

– Но и доказательство того, что ты не призрак.

Ты не ждешь, пока двери вагона откроются, ты снова жмешь на кнопку. В противном случае поезд уедет без тебя. Ты не подчиняешься ритму города, ты сам создаешь ритм – движения-остановки машин, открытия-закрытия дверей, – творишь музыкальный коллаж из сигналов…

Я не стал ее расстраивать и говорить, что вычитал в одной статье, что на самом деле большинство кнопок на берлинских светофорах – кнопки-плацебо, которые созданы исключительно для того, чтобы заставить пешехода думать, что он что-то контролирует в этой жизни, и нажатие никак не ускоряет появление зеленого человечка в шляпе. Пусть думает, что она, как Мадонна на той картине, – главная героиня. Нам тогда едва перевалило за двадцать, нас занесло в этот город, как случайно заносит семена за пределы естественного ареала, и мы пытались понять, приживемся ли мы, пустим ли корни на этой земле. Чужеродные виды – так это называется в природе. Нам не хотелось мириться с осознанием, что, скорее всего, мы – совершенно среднестатистические люди, проживем самую обыкновенную, не слишком примечательную жизнь и никогда не войдем в историю, а потому нам так нравилось представлять, что, когда мы идем по улице, играет трек David Bowie – We Can Be Heroes.

Переключите его пока на что-то менее эпичное. Moss Garden с того же альбома Боуи подойдет. Я расскажу про место, где впервые встретился с Островом.

Выходите на станции «Альт-Темпельхоф» и следуйте на юг по загруженной машинами Темпельхофер Дамм мимо американского «Вулворта» с резиновыми шлепанцами и поминальными свечами на уличных прилавках, пиццерии, турецкого магазина орехов и сухофруктов до поворота на тихую Луиза-Генриетта-штрассе. Слева будет скучное офисное здание, справа – желтый дом в строительных лесах – уверен, когда бы вы ни решились приехать, строительные леса все еще будут стоять. В конце этой коротенькой улицы вы увидите парковку, а за ней – каменную арку с коваными воротами и калиткой поменьше. Не стесняйтесь ее открыть. Многие думают, она заперта. Каменная арка над калиткой нависает слишком низко, наверное, Острову все время приходилось нагибаться, чтобы пройти. Вы попадете во дворик старейшей церкви двенадцатого века, которая когда-то принадлежала ордену тамплиеров. При входе стоит тис с раздвоенным стволом, который так разросся, что загораживает саму церковь и виднеется только ее симпатичная фахверковая башенка. Если пройдете по дорожке, которая огибает тис слева, поймете, что церковь, как крепость, стоит на возвышении – отсюда открывается вид на пруд внизу и нечесаные тополя. Нечесаные – потому что ранней весной казалось, что их жиденькие космы все в колтунах. Я думал, это гигантские птичьи гнезда, пока не узнал, что так паразитирует омела. Каменная кладка по периметру дворика разрисована граффити снаружи, но внутри хранит средневековую девственность. Дворик зарос рододендроном, устойчивым к морозу, отчего здесь и зимой зелено. Многие приходят, надеясь провести время в тишине, но гул машин с Темпельхофер Дамм все равно сюда доносится. На южной стороне – небольшой погост со старинными надгробиями, почерневшими от времени, на северной – к церкви жмутся могилы пасторов, укрытые плющом, как покрывалом, а на полянке под елями – крохотное кладбище с относительно свежими захоронениями, на котором я и встретил Острова.

Вы спросите, какого хрена этот парень на выходных ошивается возле церкви, в то время как его сверстники отсыпаются после техно-вечеринок или похмеляются радлером в круглосуточных шпети?

Мне было семь, когда старшего брата не стало. Мы редко виделись, он вечно пропадал где-то, много путешествовал автостопом, мечтал о кругосветке и о том, что напишет книгу. Ему тоже не хотелось мириться с очередной среднестатистической жизнью. Пока брата не было дома, я рылся в его библиотеке, зачитывался приключенческими историями и представлял, что это он сражается сейчас с тиграми или в одиночку пересекает океан. После цунами у берегов Индонезии в 2004 году брат перестал выходить на связь. Пропал без вести. Много лет я убеждал себя, что он просто нас бросил, позабыл о семье, доме, куролесит по миру, пишет романы. Я мог простить ему предательство, но не мог простить такой нелепый конец – затеряться в толпе, позволить океану унести твое тело вместе с тысячами других, стать абстрактной цифрой в статистике массовых смертей из-за природных катаклизмов.

Во дворике церкви стоял мемориал, посвященный сорока семи жителям Берлина, которые погибли в том цунами. Их имена известны, выгравированы на камне, вырезанном в виде волны. Кажется, я выучил их наизусть – так часто я приходил в этот дворик. К мемориалу родственники принесли фотографии в рамках, фонари со свечами внутри, керамическую фигурку щенка, ракушки, а кто-то оставил здесь опустошенную на треть стограммовую бутылочку бренди Chantré. Цветы всегда стояли свежие – спустя пятнадцать лет мемориал продолжали регулярно навещать, близкие ли, волонтеры от прихода – я не знал. Пусть имени моего брата и не было среди немецких имен, не существовало другого места в Берлине, где я мог помянуть его.

В какой день я бы не приходил к церкви, там всегда был Остров, всегда, на одной и той же точке, словно дерево, которое не может сойти с места. И, как дерево, Остров казался высоченным, хоть старость и заставила его плечи сгорбиться. Коричневый плащ при любой погоде, воротник поднят, на локтях – потертости, седые вихры топорщатся от ветра. Я приходил и уходил, а он все стоял перед одной могилой и как будто даже не шевелился. Однажды я все-таки дождался, когда он уйдет, – проторчал несколько часов на скамейке, делая вид, что читаю на немецком информационный бюллетень, который выпускал приход, – его можно взять на стойке рядом. Я впервые увидел лицо старика, когда он прошествовал мимо, направляясь к калитке. Челюсть сжата так сильно, что видно, как выпирают желваки под тонкой морщинистой кожей. Остров ходил довольно стремительно, несмотря на то, что опирался на трость, – одну ногу он ставил прямо, вторую подволакивал. Смотрел строго перед собой и вряд ли замечал что-то вокруг. Меня разрывало от любопытства – едва старик скрылся, я подошел к могиле, которую он только что оставил.

Хельмут Штайнер умер ровно двадцать лет назад, в 1999 году. Ему было чуть больше сорока. Кем он приходился Острову, понять по виду могилы, конечно же, не представлялось возможным. Никакого особого декора, кроме белых примул, которые первыми пробились на свет после зимовки. На надгробии высечены слова: Spuren im Sand verwehen, Spuren im Herzen bleiben. Фраза была несложной, и я смог перевести ее сам. Что-то вроде: «Следы на песке исчезнут, следы в сердце останутся». Сентиментальная хрень, но, может, Хельмут любил море. А вот чтобы понять, что написано на желтой наклейке, прикрепленной в уголке надгробного камня, мне понадобился онлайн-переводчик.

Das Nutzungsrecht der Grabstätte ist abgelaufen. Bitte bei der Friedhofsverwaltung vorsprechen.

«Право пользования могилой истекло. Пожалуйста, свяжитесь с администрацией кладбища».

Я все равно ничего толком не понял, сфотографировал надпись и вечером показал аргентинцу, который хорошо владел немецким и ближе нас всех на ежедневной основе подбирался к смерти. Аргентинец объяснил, что в Германии участок земли на кладбище сдается в аренду на двадцать лет, и, если родственники не оплачивают продление, могилу демонтируют, останки сжигают в крематории, а освободившееся место снова выставляют на продажу.

– Ты шутишь? – проговорил я.

– Все по закону, – пожал плечами аргентинец.

Судя по тому, что Хельмут скончался в апреле, оставалась всего пара недель до того, как могилы не станет, а потому Остров торчал на кладбище безвылазно. Видимо, другими родственниками покойный похвастаться не мог. Я попытался найти информацию о нем в интернете, но имя и фамилия – довольно распространенные, а годы жизни слишком далеки от цифровой эпохи, так что ничего не получилось. В следующий раз, когда Остров направился к выходу, я последовал за ним. Я думал, он живет где-то неподалеку, раз часто бывает на кладбище, но мы шли почти час – он впереди, стуча тростью так, словно хотел продырявить ей асфальт, я – позади, делая вид, что иду по своим делам. Да-да, я знаю, что выглядел как маньяк, выслеживающий жертву. Вдоль железнодорожных путей за бывшей сортировочной станцией, где стихийно разросся дикий парк и березы пробиваются сквозь шпалы, растянулся частный сектор с садовыми участками. Отсюда виднелась красная водонапорная башня, похожая на стирательную резинку на конце простого карандаша. Мы подошли к жилищу Острова уже в сумерках – фонари зажигались на нашем пути, точно по команде режиссера. Остров толкнул калитку и скрылся в домишке в глубине участка. Но в окне так и не вспыхнул свет. По берлинской привычке я рассчитывал, что на почтовом ящике прочитаю фамилию, но садовым участкам были присвоены только номера. Штайнер он или нет, я так и не узнал.

В другой раз я застал Острова возле каменного колодца при входе в церковный дворик, он набирал воду в лейку – видимо, хотел полить примулы. Бесполезное действие, ведь их все равно скоро выкопают вместе с надгробием, но, думаю, ему хотелось поухаживать за могилой напоследок. Я где-то вычитал, что пожилые немцы используют кладбище вместо сайта знакомств: существовал даже так называемый код леек – если вдовы или вдовцы были не против, чтобы с ними заговорили, они держали лейку носиком вперед, а если желали, чтобы их оставили в покое, – носиком назад. Не знаю, какое послание хотел передать окружающим Остров, когда не смог удержать наполненную лейку, уронил на землю, и вода залила его коричневый плащ. Он попытался за ней нагнуться, но мешала трость. Я подскочил, чтобы помочь, от растерянности обратившись к нему на английском, Остров поднял на меня глаза, и в одно мгновение я понял, что значит смотреть с презрением. А в следующее он послал меня к черту. По крайней мере, так я перевел его невнятный немецкий. Кое-как Остров наклонился, поднял лейку сам и зашагал в сторону могилы Хельмута, бормоча ругательства себе под нос, – я смог разобрать только самое популярное Scheisse. В Берлине при встрече тебе почти всегда улыбаются, пусть и чисто формально, и уж не дай бог они как-нибудь случайно выгнут по-расистски бровь, но ты все равно остаешься для них чужаком. Остров хотя бы не притворялся. Правда, не думаю, что он был по-настоящему злым. Кое-что я все-таки о нем разузнал.

В очередном путешествии мой брат набил на всю спину татуировку с изображением дерева – акации в пустыне на северо-востоке Нигера, которая вошла в историю как самое одинокое дерево на планете. В древности на этом месте возвышался целый лес, но климат менялся, иссушал плодородную землю, и в конце концов осталось только одно дерево, последнее. Акация простояла триста лет в окружении сплошного песка на четыреста километров вокруг, пока ее не сбил пьяный водитель грузовика в 1973 году. Брат говорил, что не хочет забывать, что все мы здесь, на этой земле, – сами по себе.

Он изобрел слово на родном языке, которое я перевел на английский как equallonely, «одиноковые» – одинаково одинокие.

Дерево носило имя Тенере́.

В «Википедии» я нашел посвященное ему хайку:

Автором оказался пользователь с ником «Тобиас 67». В его профиле «Википедии» сказано: «Я из Берлина. С 2017 года я добавляю сюда фотографии деревьев».

По невероятному совпадению Тобиас 67 тоже жил здесь. Впрочем, почему же невероятному? Где еще, как не в мировой столице одиночества, ты мог вдохновляться самым одиноким деревом на планете? Да, так называли Берлин, столицей одиночества. Партия христианских демократов даже призывала назначить официального уполномоченного по вопросам одиночества, потому что оно, как эпидемия, отравляло столицу. По статистике, триста человек в год умирали в своих квартирах незамеченными.

Так я чувствовал себя здесь – одиноким деревом Тенере́. Думаю, и Остров тоже.

Но мне отчаянно, так отчаянно хотелось доказать брату, что мы не сами по себе.

Паула сидела на общей кухне за столом, который мы тоже нашли на помойке, – такие вообще были редкостью, родом из 1960-х: деревянный каркас, а столешница – из кафеля, на который можно ставить горячие сковородки без подставки, так что нам крупно повезло. Мы не возражали, что большую часть времени его занимали материалы для украшений, и в яичнице ты иногда находил бисер. Высунув кончик языка, Паула орудовала плоскогубцами, скрепляя звенья застежки на браслете из жемчуга, при свете настольной лампы. Весна выдалась прохладной, но мы экономили на отоплении, а потому Паула сидела в пушистом горчичном свитере, который связала сама. Все мы мерзли в непривычном климате. В колонке тихонечко играл британский рок. Я зажег верхний свет, Паула встрепенулась.

– Ох, спасибо… Я засиделась, не заметила, как стемнело.

Она выпрямила спину, покрутила головой, разминая шею. Я не знал, как подступиться к разговору, поэтому решил начать с предложения выпить кофе – Паула планировала работать допоздна перед очередной ярмаркой, и ей требовался кофеин. Я набрал воды из-под крана, щелкнул кнопкой электрического чайника. В скошенном окне над раковиной я видел черепичные крыши, понатыканные спутниковые тарелки вперемешку со старинными печными трубами и шпиль кирхи над ними. При регистрации по месту жительства я поставил прочерк в графе «религия», чтобы не платить церковный налог, но, когда окна стояли нараспашку и доносился перезвон колоколов, что-то откликалось и во мне. В узком окошке на последнем этаже дома напротив курил человек. В синих сумерках я мог различить только его силуэт, но вздохнул с облегчением. Несколько ночей подряд, когда я вставал попить воды, замечал, что в его окне горит свет – в два часа ночи, три, в пять утра. Прошлым летом я наблюдал, как он привечает голубей – вернее, вяхирей, которые похожи на голубей, но более громкие, крупные, с розовыми грудками и белесыми пятнышками на шеях, – они залетали прямо в его комнату через распахнутое окно, хотя обычно сторонятся людей. Но этой весной я ни разу не видел соседа, и свет по ночам тревожил меня: я представлял, что он бездыханный лежит на полу в своей квартире и никто его не ищет. К счастью, оказалось, что он всего лишь страдал бессонницей.

Я выяснил, что Остров тоже жил один, у него никого не было, даже собаки, которых одиночки заводят, чтобы соседи среагировали на вой, если хозяева умрут дома. Стирательная резинка водонапорной башни свела на нет ночные следы, и при свете дня я смог рассмотреть его жилище. Сад выглядел запущенным, прошлогодние яблоки гнили на земле, пожухлые листья по виду годами не сметали с подъездной дорожки. Черепки битых горшков, мотки проволоки, сдохший от обезвоживания резиновый шланг. Сам дом душил иссохший плющ, его коричневые стебли расползались по стенам как сетка кровеносных сосудов, по которым вместо крови течет ржавчина. Соседние участки выглядели ухоженными, у кого-то на крыльце стояли детские резиновые сапожки, набитые землей, из которой вылупились зеленые ростки, кто-то выставил коллекцию керамических сурикатов вокруг голого пока огородика – я насчитал штук пятнадцать. Несмотря на то что до Пасхи оставался почти месяц, на кусты уже повесили раскрашенные пластиковые яйца вместо недавно снятых елочных шаров. Из домов доносился звон посуды, неторопливые разговоры, кто-то завел газонокосилку, где-то негромко играло радио с немецкой попсой. В доме же Острова, казалось, никто не жил. Я так и не понял, кем приходился ему Хельмут, но он – единственный, ради которого Остров каждый день выползал на свет. Вот, собственно, и все, что я о нем узнал, но этого было достаточно.

Я заварил Пауле растворимый кофе, втиснул чашку между жестяной коробкой из-под печенья с деревянными бусинами и мотком коричневой тесемки и рассказал на одном дыхании о своей идее. Думал, она покрутит пальцем у виска, но Паула выслушала меня внимательно.

– И сколько нужно? – спросила она, потирая переносицу.

– Не знаю… – Я повертел в руках жемчужину неправильной формы, в которой Паула просверлила аккуратные отверстия, чтобы продеть леску. – Чем больше, тем лучше.

Паула задумалась.

– Мы вдвоем можем не успеть.

На этот счет у меня тоже была мыслишка.

– Ты уверен, что так будет правильно? – спросила Паула, вздохнув.

По этому вздоху я понял, что она согласна. Я вскочил, подкрутил громкость на колонке и исполнил на нашей крохотной кухоньке дикий танец настоящего астрейца. Паула смеялась. Играла песня Depeche Mode – Just Can't Get Enough. Можете послушать ее, пока я рассказываю аргентинцу о нашем плане. Без его помощи мы бы не справились.

В следующий раз, когда Остров пришел на кладбище, он не узнал могилу Хельмута. Вся она была завалена ракушками.

Мы с Паулой принесли в творческий кружок дома престарелых целый мешок ракушек, флакончики с разноцветным лаком для ногтей и показали, что нужно делать. Наш маленький конвейер выглядел так: старички аккуратно выводили лаком имя Хельмут на каждой ракушке, Паула просушивала их феном, а я подписывал с внутренней стороны водостойким маркером:

Take me to a new spot and send a pic to @helmut.shells.

«Отнеси меня в новое место и пришли фотографию на @helmut.shells».

Я написал текст на бумажке по-английски – аргентинец помог мне с переводом на немецкий – и приклеил ее к надгробию. Мол, так и так, могилы скоро не станет, но Хельмут не должен быть забыт. Возьмите ракушку с его именем и, когда отправитесь в следующее путешествие к морю, прихватите с собой, оставьте на пляже, а потом кто-то другой отыщет ее и отнесет на новое место. Так мы продлим память о Хельмуте.

И люди стали их разбирать. Прихожане церкви, волонтеры, помогавшие с уборкой территории, случайные туристы и жители района, которые услышали о нашей акции.

Мы были героями, как пел Дэвид Боуи, хотя бы один день.

А Остров, конечно же, разозлился. Но я думаю, он просто не знал, что чувствовать. Остров годами оттачивал одну и ту же реакцию на малейшую перемену в невидимом океане, что его окружал, будь то внезапно налетевшая дождевая туча или резиновая лодка, переполненная беженцами, и, вероятно, забыл не только как выражать, но и как испытывать другие эмоции. В сопливой голливудской мелодраме он бы растрогался, обнял меня, разрыдался на моем плече, но в тот момент мне казалось, что я снимаюсь – не в массовке! – в сдержанном европейском артхаусе, в котором все происходит как в жизни. А в жизни никто не кидается в объятия чокнутому незнакомцу, который засы́пал могилу дорогого тебе человека гребаными моллюсками. Но я знал, что все сделал правильно. Мне до сих пор приходят фотографии ракушек с именем Хельмута, которые люди находят на пляжах по всему миру. Если вы тоже где-то ее увидите, черкните мне пару слов и возьмите ее с собой.

В пустой квартире чувствуешь нечто похожее на страх чистого листа. Бесконечные возможности. Бесконечные возможности наделать ошибок. «Как считаешь, это правильное место для кровати? – сомневаюсь я. – А стол лучше приставить к окну?» На самом деле ни кровати, ни стола пока не существует, но, как только мы переступаем порог нового жилья, мы начинаем играть в дом.

Первое, что необходимо сделать при переезде, – обустроить место для сна. Можно прожить без всего, кроме кровати. Поэтому мы оставляем чемоданы и ищем на карте ближайший магазин ИКЕА.

Нам говорят: «Каркас доставят через несколько недель. Германия, знаете ли, что переводится как: «Если хочешь получить все здесь и сейчас, выбери другую страну». «Но матрас можете забрать сегодня». Что ж, матраса вполне достаточно. The Beatles пели, что все, что вам нужно, – это любовь, но я говорю, что все, что вам нужно, – это матрас.

ИКЕА разрешает опробовать любой, забраться с ногами, прямо так, в обуви, как будто мы в американском кино. Все равно что репетировать будущую жизнь. Каталог рекламирует идеальные ночи, не упоминая храп, борьбу за одеяло и случайные удары локтями. В магазине их невозможно отрепетировать. Поверьте, мы пытались.

Я вспоминаю нашу первую совместную квартиру в Москве десять лет назад. Всего тридцать три квадратных метра, как в том убогом сериале на СТС. Я ее ненавидела. Комната-с-пальчик и кухня. Иногда я спала в ванне из-за слишком чуткого сна. Громко дышишь! В ванне нельзя вытянуть ноги или лечь на живот. Наутро тело ломит как в похмелье. Если вы переживете такие трудности в отношениях, вы переживете все.

Площадь новой квартиры – шестьдесят пять квадратных метров, но снова только одно место для сна. Проблемы первого мира. А что вы мне сделаете: я в другом городе и сама себя осудила. В кино супругов отправляют спать на диван в качестве наказания, мне же диван видится наградой. Храп с возрастом становится громче. В душевой кабинке спать невозможно. Поверьте, я пыталась.

Следующие недели мы будем работать, болтать, ругаться, заниматься любовью и спать на этом матрасе. Так начинается наша жизнь в Берлине – с матраса на полу, словно мы снова янг энд бьютифул.

«Ложусь на новом месте, приснись жених невесте», – повторяю я въевшуюся в подкорку русскую присказку, где бы ни ночевала впервые, даже если рядом муж.

В первую ночь мне снится, что наш дом бомбят.

Второе, что мы покупаем в ИКЕА, как тру рашенс, – это шторы. Приватность – строка нашего культурного кода. Конечно, если речь не идет о матери, которая без стука открывает дверь в комнату подростка. Или об отце, который без предупреждения пересекает границу другой страны. В остальных случаях – да, приватность наше все.

Окна древние, деревянные, рассыпятся в труху, если посильнее надавить. Петли скрипят, сквозь щели вползает студеный воздух. В договоре указано, что мы обязаны проветривать жилье три раза в день по пятнадцать минут, но наш дом отлично проветривает сам себя круглосуточно. Между рамами лежат дохлые мухи, и, когда утром я распахиваю шторы, кажется, что солнце освещает место преступления. Мухи резвились здесь летом, до нашего переезда.

Квартира наполнена воспоминаниями о прежних жильцах, пусть даже по правилам ты должен оставить после себя помещение в первоначальном виде: закрасить кусок стены, на который ты случайно выплеснул кофе, замазать шпаклевкой дыры, просверленные для полки. Но я все равно замечаю следы. Паркет чуть светлее на том квадрате, где когда-то лежал ковер. На косяке двери едва заметны засечки – кто-то измерял рост ребенка. Или маньяк отмечал количество жертв, кто знает. Судя по заделанным дырам и контурам на стенах, здесь висели картины, или постеры к фильмам, или семейные фотографии. Мы повесим картины, или постеры к фильмам, или семейные фотографии на те же места, но они будут немного больше или меньше, и после нас на стенах появятся новые дыры и контуры. Следующие жильцы закроют наши следы своими. Время создает палимпсест, как в пещере Ласко.

В детстве, когда мы переехали с родителями в очередную квартиру, я нашла за батареей ногу куклы. Просто голую ногу без тела. Восторг же. Ее наверняка оставила девочка, которая жила там раньше. Мне казалось, что я отыскала сокровище, послание из прошлого. Теперь, когда я думаю о той ноге, меня тошнит. Ежедневно я вижу слишком много изображений настоящих оторванных ног, залитых кровью.

Каждый раз, когда внизу проезжает поезд метро, дом слегка потряхивает, и тогда на мгновенье мне кажется, что земля содрогается от взрывов.

Все еще непривычно называть съемную квартиру домом.

Идиллическое пространство из каталога не имеет ничего общего с реальностью. На картинку стоит добавить забытый грязный носок в углу, кофейные разводы, груду немытой посуды, скомканное постельное белье, потому что никто не хочет заправлять кровать по утрам, и провода, которые змеятся повсюду. Проклятые провода.

Первая ненужная вещь, которую мы покупаем в ИКЕА, – желтое кресло. Баловство. Но я мечтала именно о таком, когда жила в Москве, а когда наконец смогла себе его позволить, ИКЕА порвала с российским рынком и свалила в закат.

Люди говорят: ИКЕА лишает наши дома индивидуальности. Я говорю: ИКЕА позволяет нам везде чувствовать себя как дома. В гостинице, где мы останавливались на пути между Москвой и Берлином, я заметила такую же лампу, как стояла у меня на прикроватной тумбочке в оставленной квартире, и стало спокойнее.

Не надо мне говорить, что точно такое же кресло есть в домах по всему миру, я знаю. Но я планирую добавить подушки цвета индиго, небрежно накинуть плед, чтобы кресло чуть отличалось от других, и объявить его отныне самым любимым.

Как сказано в каталоге, кресло обеспечивает хорошую поддержку для шеи, что делает его идеальным местом для долгих вечеров думскроллинга.

Сборка книжного шкафа из деталей ИКЕА переносит в первобытные времена, когда нам приходилось строить хижины из палок, камней и шкур животных. Теперь у нас есть гвозди и молотки, но мы по-прежнему боремся за землю.

Библиотека переезжает вслед за мной с квартиры на квартиру. Мне повезло: шесть коробок доставлены и в Берлин – с литературой на русском языке.

Полки начинают постепенно заполняться книгами на немецком, которые я подбираю на улице, как брошенных котят, а речь – новыми словами. Genau и Alles gut. Жемчужина коллекции – мемуары под названием Fucking Berlin, которые кто-то оставил в подъезде. Речевая обновка – произнесенное без запинки Meldеbescheinigung – «свидетельство о регистрации по месту жительства». Брачный договор с домом.

На барахолке мне в руки попадает потрепанная книга с черно-белыми фотографиями Фрица Тидеманна 1951 года. Я узнаю панораму разрушенного города из кошмара: руины Бранденбургских ворот, обгоревшие камни Парижской площади.

Хочется спрятать книгу за дверцами шкафа, но я выставляю ее напоказ.

Сон повторяется изо дня в день, как повторяется история. Наш дом, вероятно, стоит на месте воронки от бомбы, и это его кошмары, не мои.

Ладно, есть и хорошие воспоминания о той чудовищной московской квартире. Ремонт, например. Чувствуешь себя дико взрослым. Все равно что играть в кукольный домик, только в увеличенном масштабе. Выбор оттенка краски для потолка как самое серьезное решение в твоей жизни. Секс на рулонах линолеума. Писать на стенах гадости и признания в любви, зная, что закроешь их обоями и кто-нибудь прочтет, только когда тоже решит поиграть в дом. Первые недели у нас не было стола и мы ели на полу. В немецком есть непереводимое слово Zweisamkeit – одиночество вдвоем, когда вам настолько хорошо друг с другом, что плевать на остальной мир. Дом – там, где ты, говорили мы друг другу. Десять лет спустя, в другой стране, мы все начинаем сначала. Едим на полу и выбираем в каталоге ИКЕА обеденный стол. Сто двадцать на восемьдесят, чтобы поместились все наши будущие друзья. Нам теперь нужны другие люди.

Тоска по дому настигает меня, когда я прохожу мимо открытых нараспашку окон и слышу, как ужинают невидимые люди. Ничего особенного: коричный аромат пирога из яблок, разговоры, искры смеха, стук вилок о тарелки, звон бокалов. Просто семья за одним столом.

Тоска не по дому, но по домашнему.

Я ставлю блюдо с остывающей шарлоткой на середину нашего нового обеденного стола. Кривенькое блюдо ручной работы с неровными краями и неустойчивым дном, которое я сделала на мастер-классе по керамике. Брала по одному штампу с оттиском буквы и аккуратно отпечатывала на нем слова.

Мы сидим на кухне с русскими друзьями, говорим, говорим, говорим и с непривычки переходим на английский, когда хотим называть вещи своими именами. Все, что мы можем делать, – это talk

and talk

and talk

and talk

about the war.

Наш дом – мы теперь легко называем съемную квартиру домом – полон людей. Нам запрещено устраивать шумные вечеринки, но мы хотим танцевать, а потому придумали тихую дискотеку. Правила просты: каждый надевает наушники и слышит только свою музыку. Двигается в своем ритме и не волнуется, что подумают другие.

Я медленно покачиваюсь под гитару Роджера Уотерса. Замечаю собственное отражение в окне и ужасаюсь тому, что улыбаюсь.

Солнце загорается на востоке, хотя день давно закончился. Ударная волна вздымает шторы и выбивает стекла в окнах. Обеденный стол, кресло, книжный шкаф, кровать – все карты, из которых мы выстраивали наш домик, – кучка радиоактивного пепла. Керамическое блюдо – вдребезги. На одном осколке – слово "no". Нет.

Если кто-то выживет и найдет его, он все поймет.

There's … place like home.

Ashes and diamonds,

Foe and friend,

We were all equal in the end…

«Еще бы мы не одинаковые, – думаю я, – с нашими одинаковыми домами из ИКЕА».

Мы танцуем. И будем танцевать, пока солнце не загорится на востоке, но на этот раз – в положенный час.

«Спотифай» милосердно переключается на следующую песню, и я тихо повторяю снова и снова как заклинание:

я объявляю свой дом безъядерной зоной

я объявляю свой дом безъядерной зоной

я объявляю свой дом безъядерной зоной

я объявляю свой дом безъядерной зоной

Впервые я понимаю, что такое свобода, когда беру напрокат велосипед и выруливаю на взлетно-посадочную полосу бывшего берлинского аэропорта. Летное поле с высоты птичьего полета напоминает раскрытую ладонь бога, которая обещает поднять тебя в воздух, едва ты на нее взойдешь. Взлетно-посадочная полоса пересекает эту ладонь как линия судьбы. Разгоняюсь посильнее, отпускаю педали, раскидываю руки самолетными крыльями и чувствую, как ветер лижет лицо, словно восторженный пес. Асфальт лоснится от полуденного солнца, и стрелки, по которым когда-то скользили шасси, мелькают под колесами.

Эта свобода – не данность, за нее боролись. Не я – я просто пожинаю плоды.

Первый пассажирский самолет вылетел из аэропорта Темпельхоф в 1923 году, а последний – 31 октября 2008 года. 22:17, рейс авиакомпании Cirrus Airlines, Берлин – Мангейм. А в полночь погасли огни на взлетно-посадочной полосе. Когда я раз за разом пересматриваю архивную съемку последнего дня Темпельхофа, от кадра с пустым табло неизменно щиплет глаза, хотя я догадываюсь, что мной манипулирует трек Time To Say Goodbye, и вообще аэропорт в центре города – сомнительное удовольствие. Ближайший к нему район Нойкёльн с его парадной лепниной и крышами, словно вырезанными фигурными ножницами, после Второй мировой превратился в немецкий Гарлем: под самолетными брюхами соглашались жить лишь эмигранты да нищие студенты. Во время блокады Западного Берлина, когда Советский Союз перекрыл все пути сообщения с западным сектором, чтобы вынудить жителей сдаться, самолеты здесь взлетали и садились каждые девяносто секунд – Темпельхофский «воздушный мост» оставался единственной возможностью для союзников доставлять в город продовольствие. Американские летчики придумали сбрасывать берлинским детям сладости на парашютиках из носовых платков. Первого пилота «изюмного бомбардировщика» звали Гейл Хелворсен, но дети дали ему прозвище Uncle Wiggly Wings – при заходе на посадку он покачивал крыльями, чтобы они могли различить его самолет среди других. Блокаду 1948 года вспоминали шестьдесят лет спустя на торжественном вечере в честь закрытия аэропорта. Газетчики описывают фуршет на багажных лентах и отчитываются по меню: лосось в апельсинах, жареная оленина, парижский шоколадный тарт. Мне хочется верить, что среди гостей – те самые выросшие нойкёльнские дети, которые ждали когда-то как манну небесную американский бабл-гам и батончики Hershey's, а теперь светски обсуждают ингредиенты для соуса кальвадос, поданного к оленине. Но суховатая немецкая пресса не мифологизирует реальность в отличие от меня.

В полуночной, сдобренной шампанским речи представителя аэропорта прозвучало то слово, которое первым приходит на ум, когда я думаю о Темпельхофе: «Для всего мира он стал символом стремления берлинцев к свободе».

На горизонте трепещут хвосты воздушных змеев – они вьются, словно хищные птицы над добычей. Я проезжаю по линии судьбы мимо двух визжащих от восторга девчонок на роликовых коньках. Бегунья в кислотно-зеленой майке на автомате улыбается, когда мы случайно встречаемся глазами. Вдалеке темнокожий парень на скейте позволяет ветру подхватить парус для серфинга и отдается на волю потока воздуха. Цвета паруса напоминают флаг моей родной страны, и я вспоминаю: «О Русь, куда ж несешься ты?..» Парень на скейте почти отрывается от земли. Гравитация здесь слабее, просто ученые пока не поняли.

После закрытия этот лакомый кусочек в триста восемьдесят шесть гектаров планировали застроить элитным жильем. В заголовке проекта неиронично значилось слово Freiheit – «свобода», но именно возможность ее прочувствовать и хотели отнять. Берлинцы вышли на массовый протест. Почти шестьсот демонстрантов против двух тысяч полицейских. Водометы, слезоточивый газ, аресты. Все массовые протесты похожи друг на друга, как счастливые семьи. После неудачной попытки снести ограждение вокруг территории аэропорта над колючей проволокой полетели бумажные самолетики. В моем воображении на их крыльях написано Demokratie. Хотя, думаю, если у кого-то и нашлась при себе шариковая ручка, он не придумал бы ничего лучше, чем нацарапать традиционное ACAB. All Cops Are Beautiful. Не все массовые протесты похожи друг на друга – эти заставили власть передумать. Темпельхоф должен принадлежать всем.

Всем. И мне тоже.

Берлин, каким я его знаю, рождался в борьбе – жители спасли от сноса часть Стены с тем самым поцелуем «смертной любви» и не дали построить на месте разрушенной бомбой церкви новую, чтобы ее руины напоминали о недопустимости войны. И вот теперь бывшее летное поле – открытый парк с зонами для гриля, мини-гольфом и площадками для выгула собак.

Я называю Темпельхоф любимым местом в Берлине, а может, даже и на земле. Мне везет: в 2023 году я поселяюсь в кружевном от теней лип «Гарлеме», который в отсутствие шумового загрязнения и выхлопов превращается из забытой богом дыры в хипстерский рай. Но репутация его все еще сомнительна. «Нойкёльн?» – недоверчиво переспрашивают меня знакомые, которые живут в лощеном Шарлоттенбурге и наверняка пьют по утрам кофе из королевского фарфора. Я знаю, что у них на уме: слухи о перестрелках в кебабных, полицейские операции, которые, по статистике, проходят здесь каждые семь минут, засилье эмигрантов из Турции и Балканских стран. Но мы ведь такие же эмигранты, думаю я, точно такие же.

От моего дома до бывшего аэропорта – десять минут ходьбы. Hof по-немецки означает «двор», а Tempel отсылает к «святилищу». Темпельхоф – мой храм, куда я хожу по воскресеньям слушать мессу ветра. Но ни один храм не оставляет прихожанина без ласкового напоминания о страданиях, и нареченный мною храмом Темпельхоф – не исключение. В христианской традиции, как в современных российских СМИ, все зло – от/на западе, а потому на западных стенах храмов масштабные фрески смакуют подробности ада, где языки пламени облизывают человеческие фигурки как леденцы. Рано или поздно ты наткнешься на них взглядом. В моем случае – поздно, когда я уже назвала Темпельхоф любимым местом на земле.

Когда я сворачиваю с линии судьбы на линию сердца к изогнутому полукругом терминалу, построенному при национал-социалистах по стандартам монументальной, внушающей трепет архитектуры, первое, что я замечаю, – постельное белье, которое сушится на веревках. Признак жизни, как молекулы воды на Марсе, – там, где ее быть не должно.

В том самом градостроительном плане со словом Freiheit в заголовке речь шла о возведении на территории Темпельхофа пяти тысяч многоквартирных домов. Вместо них теперь – четыреста контейнеров. Бельмо на зеленом глазу летного поля. Бараки. Бытовки. Временные дома, как ни назови. Белые коробки, похожие на морозильные камеры. Мне кажется, что внутри они покрыты ледяным наростом, который не тает от летнего зноя.

Белый ад – несправедливый ад, куда за преступления грешников отправляют невинных.

В немецкой прессе спорят, как правильно называть беженцев: политкорректный термин Geflüchtete не закрепился пока в канцелярском языке, а прежнее Flüchtling вызывает негативные коннотации из-за окончания -ling по аналогии с Schädling – «вредитель» или Schreiberling – «бумагомаратель». Уничижительные слова – не те, что зубришь первыми в новом языке, хотя «бумагомаратель» мне, как писательнице, на всякий случай стоит запомнить. Пока я выучила только положительные с тем же окончанием, например Liebling – «любимый». Lieblingsort – «любимое место». Lieblingsort – Темпельхоф.

В словаре Темпельхофа – сплошные глаголы движения, но лагерь беженцев недвижим. Простынь надувается ветром, как парус, словно хочет соответствовать тому, что бежит, парит, мчится по другую сторону забора, но, естественно, остается на месте. Женщина с белыми косами, будто вылепленными из гипса, сидит на ступеньке перед входом в контейнер и курит, положив на землю костыли. Белая кошка спит в ее ногах. В слове «беженец» – корень «бег», но сейчас они противоположны своему определению. Над лагерем возвышается радарная башня, тоже белая и незыблемая. Похожая на купол без креста.

Мой храм – их белый ад. В Темпельхофе я впервые понимаю, что такое несвобода, и ладонь бога сжимается в кулак.

Я кручу педали быстро-быстро, как если бы вместо спиц на велосипедных колесах вращались стрелки циферблатов и я могла перемотать время вперед, на тот день, когда лагерь опустеет и заржавеет без надобности. Гравитация в Темпельхофе слабее, как мы выяснили, но и со временем творится чертовщина, прямо как в Зазеркалье – чем быстрее бежишь, тем дольше остаешься на месте. Поэтому я могу рассмотреть детали, которые цветовыми вспышками вспарывают белое пространство: пестрые прищепки, детские коляски нежных оттенков, флаги разных стран на окнах вместо штор, герань в горшках.

Никто во временном доме не будет выращивать домашние цветы, думаю я. Никто.

Зал ожидания вопреки предназначению обрастает бытом, как плесенью.

К стене одного из контейнеров прибит скворечник, на котором детской рукой нарисован домик. Домик на домике на домике. Я пытаюсь понять, каково это – жить в аэропорту, из которого невозможно улететь.

В 2022 году в Берлине, по официальным данным, зарегистрировали более семидесяти тысяч беженцев. В темпельхофском лагере находятся около четырехсот человек. Об их жизни я узнаю из репортажей «Евроньюс»[9], потому что никогда не осмелюсь спросить. Но из прессы не выудить и упоминания о том, когда вместо временного дома они обретут постоянный. Мне хочется сложить из бумаги самолетик, написать на его крыльях всего одно слово и пустить через забор на ту сторону, но меня справедливо назвали бы Schreiberling – «бумагомаратель». Этот город лучше других знает про стены.

Tempel, «храм», происходит от латинского templum, что означает ограниченное и отделенное место. Во времена Древнего Рима авгур, толкователь воли богов, поднимал в воздух вырезанный из дерева посох и очерчивал священное пространство для проведения ауспиций – гадания по полету птиц. Я сворачиваю с линии сердца на тоненькую безымянную линию, которая петляет в выбеленной солнцем траве. Колеса шуршат, распугивая кузнечиков. Бросаю на землю велосипед и становлюсь лицом к северу, как то предписывают правила ауспиций. Считалось, что птицы, летящие с востока на запад, несут благое предзнаменование, птицы же с запада не сулят ничего хорошего.

Птицы способны предсказать исход войны.

Как римский авгур, я всматриваюсь в горизонт. Невидимые жаворонки верещат в поле, прячась в бурьяне от зноя. Их голоса похожи на звук старинного радиоприемника, когда пытаешься поймать нужную частоту, и мне кажется, что это призраки темпельхофских диспетчеров передают через них послание, которое невозможно расшифровать. Я стою долго, слушая мессу ветра, но надо мной не пролетает никаких птиц. Только самолет прошивает синее небо иголкой, оставляя за собой нить конденсационного следа. Он летит с востока.

Мы стоим на аэродроме перед самолетным ангаром, очередь на взлетной полосе почти не движется, приложение с прогнозом погоды заявляет, что плюс тридцать пять ощущаются как сорок.

– Хоть бы тенечек какой… – говорю я, втирая в плечи четвертый слой санскрина.

– Такими темпами уже и солнце скоро сядет, – отвечает Нина.

Нина – человек мудрый, несмотря на наряд, сверкающий пайетками, она нацепила розовую бейсболку, я же решила, что единственная моя соломенная шляпа, купленная на Кипре пять лет назад за три евро, не подойдет к коктейльному дресс-коду. На мне платье – черное, атласное, на тонких бретельках, спина открыта – так и слышу бабушкин голос: «Шик-модерн», но подол электризуется, липнет к утягивающим капроновым колготкам, все время приходится одергивать.

АНТИСТАТИЧЕСКИЙ АЭРОЗОЛЬ «ЛАНА»

Тип: бытовая химия

Датировка: начало XXI века

Техника: металл, пластик, промышленное производство

Сохранность: утрачена крышка; использован полностью

Описание: баллончик цилиндрической формы с металлическим корпусом и пластмассовым распылителем. На корпус нанесена этикетка с названием и инструкцией по применению. Аэрозоль предназначался для снятия статического электричества и предотвращения его накопления на синтетических материалах. Передан в музей анонимно с комментарием: «Искала в немецких магазинах – не нашла, в одном на меня посмотрели как на идиотку, мол, женщина, такого в природе не существует, в другом сказали, что спреи вообще запрещены, потому что разрушают озоновый слой. Пришлось из России везти, уж от одного-двух баллончиков ничего не случится».

Весь русский Берлин тает на солнцепеке. На торжественное открытие вход бесплатный, вот все и согласились попотеть. Приходится ждать – запускают группками. Залитые лаком локоны опадают от влажности, каблуки утопают в размягченном гудроне. Мужские рубашки хоть выжимай.

Мы стоим на летном поле, но мы никуда не летим. На карте аэропорт Тегель помечен душещипательной сноской: «Закрыто навсегда». Отсюда нам виден шестиугольный терминал с трапами по периметру – я читала, что на закрытии аэропорта гостям вручали бумажные очки такой же формы. В трещинах асфальта – выбеленный солнцем бурьян по колено, среди понатыканных в траве аэродромных огней из синего стекла копошатся вороны.

– Сначала Темпельхоф, потом Тегель… – говорю я. – Нездоровая тенденция. Что, если и действующий аэропорт Берлина закроют и мы никуда не сможем улететь?

– А куда тебе нужно? – спрашивает Нина, и я задумываюсь: «А правда, куда?»

На фасаде ангара сохранилась старая вывеска авиалиний Lufthansa с журавлем на логотипе. Модули, из которых, как конструктор, составлено здание, напоминают немецкие телефонные будки 1980-х, только вместо желтого окрашены в кирпичный. Бывшую стоянку для самолетов отдали под выставочное пространство.

Среди тех везунчиков, кто уже покидает ангар, вижу знакомую, выцепляю из толпы, спрашиваю: «Ну что там?» Она мотает головой: «Сама все увидишь». Замечаю женщину лет сорока в ослепительно-белом костюме, на ее плечах то, что, кажется, называется горжеткой, – меха, в такую жарищу! Камни в сережках сверкают на солнце. Покрасневшие глаза – в тон помаде. Два черных ручейка потекшей туши портят напудренное лицо.

СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ

Тип: женская одежда

Датировка: начало XXI века

Техника: ткань полиэстер, эластан, машинное шитье

Сохранность: загрязнения, порывы рукавов под мышкой

Описание: платье приталенного силуэта, юбка полусолнце, рукава объемные, съемные с плеча, верх и низ на резинке. Выполнено из ткани кремового цвета. Принадлежало жительнице Подольска. Справка владелицы: «Купила на "Вайлдберриз" за четыре тыщи. Фотосессию не успевали устроить, думала, возьму платье с собой, на годовщину закажу фотографа уже здесь. Располнела на антидепрессантах, не влезаю теперь».

Спустя пятьдесят минут нас наконец пускают внутрь. Мы оказываемся в небольшом предбаннике – не нахожу лучшего определения для места, отгороженного от выставочного зала непрозрачной пленкой. Но душно здесь, как в самой бане. Что ж, хотя бы солнце не выжигает мою непокрытую макушку. Меня окликает знакомый, Денис, неудивительно, что он тоже здесь: Денис не пропускает ни одной громкой выставки – пишет обзоры для телеграм-канала про искусство. Сегодня он при полном параде, правда, пиджак пришлось снять. Я его, кажется, никогда раньше не видела в костюме, хотя справедливости ради раньше я встречалась с ним только на пикниках и музыкальных фестивалях. Пришел с девушкой. Катарина – немка, но говорит по-русски почти без акцента.

Гостям подают шампанское.

– Почему не водку? – шучу я.

– Было бы логичнее, – соглашается Денис, забирая с подноса сразу два бокала.

Нина говорит со знанием дела:

– За хорошей водкой надо ехать в Польшу.

В числе посетителей, которые прикладывают запотевшие бокалы к разгоряченным щекам, я замечаю еще несколько знакомых лиц – мы пересекались на мероприятиях, куда понаехавшие ходят, чтобы побыть в кругу своих, даже если не очень интересуются интеллектуальными играми или поэзией. Мы нарушаем вековую традицию русских эмигрантов презирать «мачеху российских городов» и себе подобных. На презентации сборника одного поэта – уровень отчаяния не ниже, чем у Ходасевича, – мы как раз и познакомились с Ниной. И да, как выяснилось позже, обе ни хрена не смыслим в стихах.

– Вам не хватает водки в Германии? – спрашивает Катарина.

– Мне не хватает глазированных сырков, – признаюсь я.

– Творога нормального, – подхватывает Нина.

– Полицейского произвола вам не хватает, девочки, – говорит Денис. – Пойдем, запускают вроде.

Пленку отодвигают, и мы входим в выставочный зал.

Я говорю:

– Эм-м.

Денис говорит:

– Что за прикол?

Нина говорит:

– Сюр…

Катарина ничего не говорит, как будто ее русского не хватает для выражения нужных эмоций.

ГРЕЧКА

Тип: пищевой продукт

Датировка: начало XXI века

Техника: крупа гречневая ядрица, полипропилен

Сохранность: хорошая, целостность упаковки не нарушена

Описание: пакет гречневой крупы весом 1 кг. На лицевой стороне упаковки изображен логотип производителя. На оборотной – размещена информация о пищевой и энергетической ценности продукта. В начале XXI века гречка была одним из самых популярных продуктов питания в России. Ее выращивали в разных регионах страны, а затем отправляли на переработку и экспорт. Экспонат находится в частной коллекции, передан музею на время.

Не знаю, как им это удалось, но поле выглядит как настоящее. Под крышей – небо синее-синее и родные просторы, колосья пшеницы шелестят на ветру. Где это поле заканчивается, даже не видно. С краю – маленькая табличка с надписями на трех языках: «Поле. Field. Feld». Полем и пахнет, горячей землей. Все залито солнечным светом, аж глаза режет. Солнце искусственное, я точно знаю, потому что мои фотохромные очки меняют цвет, когда на них попадает ультрафиолет. Раньше линзы становились розовыми, а в двадцать втором, когда пришла заказывать новые, в оптике сказали, что такие больше не поставляют, есть только коричневые. Продавщица уверяла меня, что они придают ностальгический эффект сепии, но, понятное дело, ассоциации у меня другие.

Женщины в вечерних платьях бродят по пшеничному полю, колосья цепляются за подолы, шпильки проваливаются в жирный чернозем. Мужчины в деловых костюмах с бокалами шампанского трогают пшеницу, нюхают пальцы – проверяют, настоящая ли.

ЗНАЧОК «СВОБОДА»

Тип: значок

Датировка: 2016 г.

Техника: металл, эмаль

Сохранность: хорошая

Описание: металлический треугольный значок из сувенирной продукции музея Ельцин Центра с надписью «Свобода» по мотивам картины Эрика Булатова. Значок выпущен в честь 85-летия первого президента России Бориса Ельцина. Принадлежал жителю Екатеринбурга. Передан в дар музею с комментарием: «Вот, возьмите».

– Ist das Kunst oder kann es weg? – вспоминаю я немецкую поговорку. – Это искусство или можно выкинуть?

Денис, понизив голос, зачитывает вслух то, что написано в брошюрке, которую можно взять на стойке при входе в зал:

– Художники работали полтора года, чтобы воссоздать образ России…

– Камон, – говорит Нина слишком громким шепотом, – точно такие же поля есть и в Германии!

Я соглашаюсь:

– Ну что за глупости, я всю жизнь прожила в России и поле видела только на картинках. Может, еще в детстве, когда на юг отдыхать ездили, а в Москве какие поля?

Катарина по-прежнему молчит, Нина спрашивает:

– А почему нет берез?

Что-то не так с этим полем. Колосья колышутся на ветру как-то неестественно… Так, стоп, откуда вообще в помещении ветер?

– Подождите, – говорит Денис, листая брошюрку, – сейчас я расскажу, как тут все устроено.

НАБОР ЕЛОЧНЫХ ИГРУШЕК

Тип: елочное украшение

Датировка: середина XX века

Техника: бумага, вата, нити, намотка на станке-веретене

Сохранность: загрязнения, потертости

Описание: игрушки выполнены из ваты, закрепленной на проволочном каркасе, и раскрашены. Медведь стоит на задних лапах, в передних держит новогодний подарок. Заяц одет в красную жилетку и опирается на пенек. Дед Мороз с посохом и мешком за плечами стоит на лыжах. Предположительно игрушки изготовлены на Пушкинской фабрике елочных украшений. Комментарий владельца: «Достались от прабабушки, я подумал, что такой исторический артефакт следует сохранить и передать потомкам. Я их в детстве просто обожал, особенно зайца, все спрашивал родителей, когда мы уже нарядим елку… В чужой стране напоминают мне теперь о корнях».

Технологию изобрел американский художник Дэвид Боуэн еще в 2010-х, но такого размаха она достигла впервые. Колосья пшеницы в выставочном зале управляются механическими устройствами, наклоняющимися по оси X/Y, которые подключены к акселерометру, установленному на открытом воздухе за тысячу километров отсюда. Когда ветер дует, колосья на настоящем поле раскачиваются, акселерометр фиксирует движение и передает на устройства в выставочном зале. Под крышей берлинского павильона в реальном времени отображается дуновение ветра на русском поле.

Денис показывает нам точку на карте, откуда передается сигнал.

– Это ж прям на границе, – шепчет Нина.

– На границе с?.. – спрашивает Катарина, у нее плохо с географией и еще хуже с геополитикой.

Никто ей не отвечает.

РОМАН «ДАР» В. В. НАБОКОВА

Тип: книга

Датировка: издание 2014 г.

Техника: бумага, типографская печать

Сохранность: карандашные пометки, с. 118 загрязнена, потертость обложки

Описание: переплет твердый, бумага газетная. Обложка темно-синяя, украшена геометрическим орнаментом, название и имя автора написаны желтым. 416 страниц. Предложение в эпиграфе «Россия – наше отечество» подчеркнуто карандашом двумя линиями. Книга принадлежала А. П. Сомовой. Цитата: «А что еще я могла взять с собой в эмиграцию?»

Мы, разморенные зноем, ходим по полю, молчим, слушаем шелест пшеницы. Где-то в России дует сейчас ласковый ветер. Нина делает селфи на фоне поля. Она живет в Берлине почти десять лет и ни разу за все это время не приезжала на родину. Денис здесь два года, коренной москвич, поля ему чужды, но это действует и на него. Говорит, хочется лечь, раскинуть руки, но кураторы проекта предусмотрели, что такое желание может возникнуть, а потому везде понатыкали таблички: «Не ложиться».

Голова начинает идти кругом то ли от шампанского, то ли от золотистого воздуха. Искусственное, но родное солнце не печет, не выжигает, только нежно гладит по головке своих потерянных детей.

Порыв ветра вдруг с силой прижимает колосья к земле, низко-низко, а потом они выпрямляются и замирают, не шевелятся больше.

ЧУГУННАЯ СКОВОРОДА

Тип: кухонная утварь

Датировка: конец XX века

Техника: чугун, литье

Сохранность: коррозия

Описание: чугунная сковорода круглой формы, ручка литая. Диаметр сковороды 28 см. На дне – неразборчивое клеймо. Принадлежала семье из Нижнего Новгорода. Передана в дар музею с пояснением: «У нас перевес по багажу, а я говорю, вот хоть убейте, не оставлю. Хочу жарить картошку, как бабушка жарила. Муж говорит, ну мы там новую купим, а я говорю: такой не купим уже нигде, раритет! В общем, я с этой сковородкой как с ручной кладью летела. Но картошка здесь другая, не получается как дома».

– Что случилось? – первым подает голос Денис.

– Почему ничего не работает? – спрашивает Катарина.

Мы стоим в неподвижном поле, ни один колосок не дрогнет, шелест, к которому мы успели привыкнуть, стих, и тишина кажется оглушительной. Другие посетители тоже замерли на месте, переглядываются, а потом спрашивают друг друга:

– Что такое?

Женщина рядом со мной роется в сумочке, ищет телефон, обновляет новостные телеграм-каналы. Мы следуем ее примеру, ищем телефоны, обновляем новостные телеграм-каналы. Сеть плохо ловит. Поднимается гул.

– Что произошло?

– Что произошло?

– Что там произошло?

– Это то, о чем я думаю? – спрашивает Нина. – Это оно?

АНТИДЕПРЕССАНТЫ

Тип: фармацевтический препарат

Датировка: начало XXI века

Техника: бумага, металлическая фольга, пластик

Сохранность: таблетки израсходованы, упаковка в удовлетворительном состоянии

Описание: на прямоугольной картонной упаковке указаны название, состав, дозировка и информация о производителе. Внутри бумажная инструкция и пустой блистер из-под таблеток. Переданы в музей анонимно без комментария.

Там лежит мертвое поле? Край?

Страна?

Никто не задает эти вопросы вслух.

Мы пересмотрели дюжину фильмов про апокалипсис, нам легко вообразить.

Я думаю, а если там ничего нет, а если мы теперь бездомные? А если там ничего нет, что нам осталось от родины?

Я представляю, как мы воссоздаем музей отчизны из вещей, которые привезли с собой.

УКУЛЕЛЕ

Тип: музыкальный инструмент

Датировка: начало XXI века

Техника: дерево, струны

Сохранность: имеются царапины

Описание: гавайская гитара. Корпус изготовлен из красного дерева, гриф с накладкой из палисандра. Имеет четыре нейлоновые струны. Инструмент принадлежал Павлу К. Справка владельца: «На таможне меня битый час держали, проверяли, решили, я в нем наркоту припрятал. Я, когда вещи собирал, подумал, что ничего такого прям особенного у меня нет, все ценное я продал, мимимишное типа открыток там всяких пришлось выкинуть. А укулеле вообще принадлежало моей бывшей, мы как-то на Болотке с ней сидели, она меня учила, пока нас менты не загребли за распитие в общественных местах… Но это другая история. Короче, не знаю, зачем взял, я на нем даже играть не умею. Могу только "Во поле березка стояла" исполнить».

Помню, как в седьмом классе нас привели на школьную экскурсию в краеведческий музей. Господи, как же нам было скучно. Все эти прялки, утюги, самовары, шаровары, минералы, жуки. Нас заинтересовало, пожалуй, только чучело тетерева.

Экзальтированная сотрудница музея распиналась перед нами, несносными подростками, говорила с придыханием о том, что за каждым предметом стоит история, вот кто-то сделал с любовью этот гребень, вырезал из цельного куска древесины, а какая-то женщина его берегла, с любовью расчесывала по утрам свои косы.

– А что, оружие тоже делали с любовью? – спросила я в зале боевой славы. – И применяли с любовью, да?

– Смирнова, закрой рот! – прошипела учительница.

КРЕМ ДЛЯ РУК «БАРХАТНЫЕ РУЧКИ»

Тип: косметика

Датировка: начало XXI века

Техника: пластик

Сохранность: использован полностью

Описание: пластиковый тюбик объемом 80 мл с винтовой крышкой. На тюбике имеется этикетка с названием крема и изображением женских рук. Крем «Бархатные ручки» был популярным косметическим средством в начале XXI века и предназначался для ухода за кожей. Принадлежал жительнице Москвы. Ее комментарий: «Случайно в сумке завалялся. Почти полный был. Я положила на прикроватную тумбочку, мазала руки перед сном. Перечитывала текст на этикетке. Наизусть уже выучила, а все перечитывала и перечитывала. "Крем для рук питательный интенсивно разглаживает кожу, делает ее нежной и мягкой, придает рукам ухоженный вид. Применение: наносите крем на чистую сухую кожу рук, легко массируя до полного впитывания. Используйте по мере необходимости". Поэзия, скажите! Библиотеку свою домашнюю я не смогла увезти, так что ничего другого в съемной берлинской квартире на родном языке не было. Я крем берегла, растягивала как могла, будто отпускала помаленьку, знаете. Глупо, наверное? Крем, конечно, все равно закончился. Хорошо, что в музей принимаете, а то рука не поднялась бы выбросить».

Нам говорят:

– Приносим наши искренние извинения, произошел сбой в подключении, сигнал прервался, восстановится через пару минут.

Колосья вздрагивают, гнутся на ветру, привычно шелестят.

Мы снова можем дышать.

Вместо сердца у нее был клубок шерстяных ниток, иначе как объяснить, что под ребрами чесалось так, словно каждое утро она надевала колючий свитер прямо на скелет и только поверх натягивала мышцы и кожу. Про сердце Тата, конечно, шутила, пока однажды не нашла на левой стороне груди розоватый островок, похожий на ожог от сигареты. Почесала, задела ногтем – и на поверхность вылезла нить. Грубая, точно свитая из сизаля, алого цвета. Кончик нелепо торчал из зудящей ранки. «Запишись к врачу», – посоветовал муж, когда Тата показала ему нить, но ей тогда было совсем не до того: она спешила уместить их московскую жизнь в восемь коробок размером сорок на шестьдесят. Выхватывала из выбранного наугад места в квартире какой-нибудь предмет, например половник или чехол на подушку с вышитыми листьями гинкго, и выносила скоропалительный приговор: половник отправлялся в коробку, на которой синим маркером она вывела «Кухня», а чехол оказывался в мусорном мешке. Времени выслушивать воображаемых свидетелей защиты – как можно, винтаж, такой нигде не найдешь – совершенно не было, до отъезда оставалась пара дней, и только раз Тата замешкалась, глядя на любимый, но как будто неуместный теперь свитшот с монохромным снимком города и надписью «Москва похорошела, а мы – нет». Мусорный мешок разевал беззубую пасть, словно просил добавки, но Тата в конце концов малодушно постановила перевести свитшот в категорию домашней одежды и скормила его одной из коробок.

А ночью муж проснулся от какого-то мышиного шурх-шурх и застукал ее среди мусорных мешков, выставленных в тамбуре, – Тата потрошила их самозабвенно, с глазами восторженного воришки. Мешки пахли осенью и старьем – в такие московские дворники утрамбовывают скрученные временем листья цвета старческих пятен.

– Мы же договаривались, любовь моя… – В свете растекшегося по потолку желтка одинокой лампочки муж щурился по-кошачьи и выглядел постаревшим.

Оговорился спросонья и вместо «Ничего лишнего» сказал: «Ничего личного».

Тата не могла объяснить, что тот самый чехол на подушку с вышитыми листьями гинкго не лишний – не лишний! – чехол напоминал ей о шуточном пикнике, который они устроили прямо в гостиной во время локдауна: она постелила клетчатый плед, так и не отстиранный от прошлогодних следов травы, накидала подушек, спустила с подоконника на пол горшок с фикусом, напялила шляпу и солнечные очки. Апероль шприц из «Пятерочки» и замороженная пицца. Пир во время чумы.

– Я, кажется, потеряла колечко, – соврала Тата.

Не хотела слышать его справедливое «всего лишь вещи».

В груди чесалось пуще прежнего. «Недоразумение», – думала Тата, рассматривая наутро красную нить в карманном зеркальце. Подхватила двумя пальцами кончик, потянула на себя – вернее, из себя, – нить поддалась, вылезла на пару сантиметров. Больно не было, только зудело так же нестерпимо. Потянула еще, надеясь оторвать, но нить просто лезла дальше и дальше. Теперь она болталась до самого пупка и щекотала кожу. Отрезать тоже не вышло. «Ножницы затупились, что ли» Махнула рукой, потом как-нибудь разберется.

По новообретенной привычке наматывая на палец пропущенную под левый рукав толстовки нить и распуская, наматывая и распуская, Тата носилась по городу: починить заедавшее колесико на чемодане, передать ни разу не использованные гантели покупателю с «Авито», поставить наконец пломбу, встретиться с тем, с кем полгода «надо как-нибудь встретиться». Время колотилось в режиме интенсивной стирки. Но между галочками в списке дел она вдруг останавливалась перед зданием, мимо которого проходила сотню раз, и впервые замечала где-то под крышей синюю мозаику с чаячьими силуэтами, или случайно сворачивала не в тот переулок и натыкалась на типографию, где подрабатывала на последнем курсе, или нарочно сворачивала не в тот переулок, чтобы взглянуть на тусклые в дневном свете окна итальянской траттории, где они с мужем отмечали первую годовщину.

В метро Тата разглядывала схему, похожую на спутанный клубок пестрой пряжи. Думала, как странно, вот, например, ей никогда не доводилось бывать на станции «Волоколамская». Или, скажем, Южное Бутово. Ничего она не знает про Южное Бутово. Ну глупо же тратить на него последний день в Москве. А еще тот великолепный костел на Малой Грузинской, лет десять собиралась на органный концерт, но так и не дошла: некогда, потом, потом… К надписи на дверях «Не прислоняться» прислонялся мужичок в медицинской маске, из-под которой смешно топорщилась борода. Когда вагон трогался, его чемодан по одной и той же траектории скатывался с места, и мужичок раз за разом в последний момент успевал схватить его за ручку и подтянуть обратно. Но стоило поезду выровняться, мужичок отпускал чемодан, чтобы на следующей станции снова его поймать. Наматывая нить на палец, Тата завороженно следила за чемоданом, который скользил по полу сизифовым камнем, и представляла, что чемодан тянет назад не по закону физики, а из-за желания вещей внутри остаться на прежнем месте.

В «Люди как люди» Тата, как обычно, заказала коктейль номер четыре: эспрессо и разбавленный вишневый йогурт – и села за стойкой. Ее место – ее место! – занимал кто-то другой. За любимым угловым столиком напротив панорамного окна развалился студент, как умеют растекаться по трем осям координат только нахальные старшекурсники, и, натянув на пол-лица капюшон черного худи, читал «Войну и мир». Его указательный палец, измазанный крошками пирога, перекрывал второе слово. На левой стороне страниц было немного, роман едва начался.

Ксюша опоздала, зачем-то принесла ирисы.

– Мы же улетаем завтра… К чему…

Ирисы пахли жвачкой, Тата готова была поклясться, что жвачкой – розовым орбитом, который они за школой делили на двоих, чтобы перебить запах сигарет. Ирисы тоже отправятся в мусорный мешок, думала Тата, к мозаике, типографии и тусклым окнам траттории, и время скрутит их лепестки. Вазы не нашлось, дали пластиковое ведерко из-под йогурта. Тата смотрела на студента: тот читал невнимательно, постоянно отвлекаясь на залапанный экран телефона. Красная строка книги – красный восклицательный знак новости. Нить резала палец. Коктейль в этот раз показался каким-то кислым. Никогда не пробовала других – и ведь не попробует, даже если окажется здесь вновь. Когда – когда-нибудь. Любой вопрос, начинавшийся со слова «когда», вызывал спазм в горле. Ксюша дырявила молчание постукиванием стика о липкую столешницу.

«А в Берлине до сих пор можно курить прямо в барах», – напишет ей Тата через месяц, но не отправит.

Прощались в центре «Китай-города», разъезжались в разные стороны, пропустили два поезда.

– Люди, наверное, думают, что кто-то из нас умирает, – рассмеялась Ксюша.

Тата не заметила, как нить где-то зацепилась. Пристала ли к пуговице на джинсовке случайного пассажира метро, застряла ли между «осторожно» и «двери закрываются», закрутилась ли мертвой петлей вокруг одного из Ксюшиных браслетов. Нить тянулась за Татой по всему городу, вилась вслед по улицам, сквозь дворы многоэтажек, путалась в деревьях, связывала намертво фонарные столбы и водосточные трубы. Прохожие спотыкались, а машины грязными колесами прижимали ее к асфальту. Подслеповатая уборщица, что приходила мыть подъезд на проспект Мира, приняла красную нить за следы крови.

Нить разматывалась до Шереметьева, мешалась чемоданам по всему терминалу D, тянулась через рамки металлоискателя, вверх по эскалатору, к гейту номер тридцать два. В самолете, пахнущем нагретой резиной и антисептиком, Тата впечаталась спиной в кресло, зажмурилась, как всегда на взлете, и думала, что вот сейчас клубок внутри наконец распустится, нить натянется до предела, лопнет, и все закончится. Нащупала влажную ладонь мужа на подлокотнике – тоже не поклонник перелетов, сжала, почувствовала рывок. Боинг набирал высоту, но красная нить растягивалась и растягивалась. Не рвалась. Чертила маршрут Москва – Берлин.

Поселились на время в крошечных апартах в турецком районе, учились говорить Tschüss[10] нараспев, привыкали пить воду из-под крана и не пугаться полиции.

Муж повторял: «Вырвались». Предпочитал не замечать, что красная нить держит на привязи. Тата тоже училась не замечать, только вот каждый раз, глядя на часы, машинально переводила время на московское: плюс один.

А время по инерции колотилось в режиме интенсивной стирки. Тата носилась по городу: распечатать ворох казенных немецких слов в копировальном центре, успеть на просмотр двух квартир за день – в восточной части и западной, – сдать бутылки из-под лимонного пива в автомате супермаркета, который по московским меркам – все помечалось теперь «московскими мерками» – закрывался слишком рано, а утром – снова на просмотр. Восемь коробок размером сорок на шестьдесят приехали по земле и отсыревали на складе в ожидании дома. Нить вилась за Татой следом, цепляясь за велосипедные цепи, контейнеры Красного Креста, от которых несло прелым тряпьем, за щиты с рекламой дезодоранта, словно призванного в воображении прохожих перебить запах. Змеилась между ножками плетеных кресел, расставленных перед турецкой кондитерской, у которой Тата сворачивала к метро, налипала на башмаки стариков, потягивающих алый чай из армудов, и те сослепу путали нить со шнурками. Кровяными сгустками нить овивала дорожный знак Stop, к которому в продолжение кто-то приписал несмываемым маркером Killing animals[11]. Тата истекала красной нитью, как раненый зверь, и думала, что недовольным жильцам дома на Лайнештрассе, то и дело спотыкавшимся на лестничных пролетах, ничего не стоит ее выследить и добить.

Берлин пробивался к ней запахами: стирального порошка в прачечной самообслуживания, куда они с мужем по очереди носили грязное белье, истекающей соком баранины на вертеле из кебабной в соседнем подъезде, конопли, снова конопли, немытых тел бездомных, хрустящих бротхен в пекарне, куда Тата не решалась зайти, потому что плохо понимала немецкий. Пробивался, но виделся ей нечетко, словно сквозь окно в морозной наледи. Иногда обижался по-детски, что не обращают внимания, прижимался к той стороне стекла, растапливал дыханием кружочек и ударял вдруг по глазам ослепительной вспышкой – так зеркальные грани диско-шара, подвешенного на чьем-то балконе в доме напротив, бликовали на солнце, точно передавали световой сигнал.

Блик: старик на станции расчесывает бороду пластиковой вилкой.

Блик: босые мужские ноги на полу автобуса, пальцы унизаны серебряными колечками.

Блик: вороны гоняют облезлую лису по детской площадке.

Блик: Тата впервые видит дерево гинкго вживую – узнает контуры по-цыплячьи желтых вееров на тротуаре. Листья здесь не сметают, и Тата переходит на ту сторону улицы, где они вихрятся погуще, чтобы послушать шурх-шурх.

Повезло, так говорили: теплынь в октябре, но снилась ей мерзлая московская грязь и мешки-мешки-мешки, присоленные инеем. Тата рвала черный пластик ногтями и из них сыпались: мозаика, типография, тусклые окна траттории и ирисы с запахом детского орбита. Тата дважды написала Ксюше сообщение: «Видела настоящее гинкго, представляешь?» – и дважды не отправила. Пометила мысленно: «Неуместное».

Муж отвечал: «По людям – да, но по городу… Нет, знаешь, не скучаю». А Тата и не знала, что там, на другом конце ее нити: случайно ли задевает ее трамвай на Садовом, или нарочно дергает кто-то знакомый.

Нить все тянулась за ней вслед, опутывала переулки красной паутиной, мешалась прохожим. Не скажешь: «не мое». Видно сразу. Поверх слоеного пирога из киноафиш и объявлений о пропаже собак на столбах в округе появились распечатанные на цветном принтере снимки. Переплетение красных линий – то ли нитей, то ли нет – походило на расчерченное поле для игры в крестики-нолики. «Нарушение общественного порядка», – придумала Тата перевод непонятной надписи. Или: «Принят закон о депортации в связи с неуместным проявлением ностальгии». А в одно воскресенье под окнами дома на Лайнештрассе столпились жильцы с самодельными плакатами. Из всех слов Тата разобрала лишь криво выведенное от руки Nein[12] и видела нити-нити-нити, которые, стоило только присмотреться, оборачивались то вытянутыми восклицательными знаками, то ничего не значащими штрихами. Созревшие каштаны колотили по капотам припаркованных машин, и Тата вздрагивала, как от выстрелов, когда несла в прачечную две синие икеевские сумки, нагруженные грязным бельем, мимо протестующих, что выкрикивали лозунги на чужом языке.

Я столкнулась с ней у автомата с порошком, едва не споткнувшись о ползущую по кафельной плитке красную нить. Мы предъявили друг другу наши скромные познания немецкого – Тата пробормотала: "Entschuldigung"[13], я ответила: "Alles gut"[14] – и улыбнулась. Удивительно, как скоро здесь привыкаешь улыбаться, встречаясь с кем-то взглядом, но Тата еще не привыкла. Из-под ее куртки выглядывала надпись на свитшоте: «Москва похорошела, а мы – нет».

– При Сергее Семеновиче, – произнесла я код, понятный только нам.

– При Сергее Семеновиче, – эхом отозвалась Тата, как верующие отзываются на «Аминь».

Барабаны наших стиральных машин одновременно закрутили разноцветные вихри. На табло пошел обратный отсчет: сорок пять минут, как школьный урок. Мы прикинули: достирает к восьми, в Москве будет девять. Я тоже, тоже по-прежнему сверяла время с московским.

В конце недели я привозила на велосипеде в Schnell & Sauber рабочую униформу: вечно засаленный воротничок и желтоватые подтеки под мышками, запах моего пота и чужого табака – в нашей пивной разрешалось курить. Хозяйка квартиры не одобряла интенсивных стирок, экономила на электричестве. Я жаловалась Тате на хозяйку, Тата жаловалась мне, как сложно в Берлине обзавестись постоянным адресом.

Гул прачечной напоминал ей море. Монеты звякали в приемнике, кофейный автомат выплевывал коричневую гущу в два картонных стаканчика, мы садились на пол, подпирая спинами гудящие сушилки, слушали прибой.

В берлинском метро я как-то встретила двух школьниц лет тринадцати. Болтали, хихикали по-идиотски, включали на полную громкость Майли Сайрус на телефоне. «Не разлей вода» на немецком: wie Pech und Schwefel – «как смола и сера». На ладони Смолы синими чернилами была накорябана формула: M + L = BFF и знак бесконечности. Высшая математика высоких чувств: Best Friends Forever[15]. Когда Сера потянулась к рюкзаку за контейнером с бутербродом, я заметила, что к кармашку сзади пристегнута безделушка из пластмассовых бусинок. Буквы на них составляли имя "Josefine". А значит, второй переменной в формуле была не она. Третья не лишняя, просто не та. Но сейчас это не имело значения, сейчас рядом со Смолой сидела Josefine, смешливая Josefine, эта простушка в замызганном пальто, на колени которой шлепнулся кусок колбасы, и она недолго думая подобрала его и отправила в рот. Смола не скривилась, нет, только рассмеялась и по-матерински смахнула крошки с ее подбородка.

Тата – не та, и я – не та, но она показывает мне разодранную до крови ранку, из которой сочится нить, и я все понимаю.

Моя Сера жила в Митино, я выходила иногда на станции «Волоколамской». Ничего особенного, так я сказала Тате. На рыжей, потрескавшейся на солнце шкуре многоэтажек – папилломы кондиционеров, ЛЭПы натыканы, провода расчерчивают небо как по линейке. Маковки новодельной церквушки в золоте и пыли, чайхана напротив, выцветший баннер «Офисы в аренду». Про Южное Бутово я ничего не знала, но привиться от ностальгии можно в панельном Марцане. На рождественской мессе в костеле на Малой Грузинской меня насмешила парочка японских туристов, которые искали на карте ближайшие рестораны русской кухни под торжественные звуки органа. В вертепе ослик из папье-маше глядел на младенца диснеевскими глазами. Больше я ничего не запомнила. Моим любимым коктейлем в «Люди как люди» был седьмой: имбирь, груша, персиковый сок. Я тоже вряд ли закажу другой, если когда-нибудь снова окажусь там.

Когда – когда-нибудь.

В черный пластиковый мешок я сложила:

каменные головы за решеткой арматуры из скульптурного парка под открытым небом, одну особенно – похожую на дедову

шар засохшей гортензии, найденный на заснеженной тропинке Ботанического сада, который поселился в банке из-под меда

вид с крыши ЦУМа на Кузнецкий Мост, как попасть – секрет

рассвет, встреченный в пустой электричке двадцатого марта, не спрашивайте, что это был за день

А в другом марте – одноразовый стаканчик, наполовину полный аперолем, цвета того самого московского утра. Барменша выплескивает рыжее солнце из крохотной бутылочки, спустя мгновение хмурится и почему-то наливает вторую порцию, просто так, бесплатно, видимо решив при взгляде на меня, что одной будет маловато. Я делаю селфи на фоне концертной афиши, хочу отправить моей Сере, но не отправляю, помечаю мысленно: «Неуместное». На мне – потертая косуха из секонда, в кармане предыдущий владелец оставил зажигалку, я не курю, но храню ее зачем-то. Я пью воду из-под крана, не пугаюсь полиции, вместо Tschüss говорю Ciao на итальянский манер, потому что так говорят берлинцы, а я притворяюсь одной из них. В аперольном дурмане я стою на танцполе и подпеваю вместе с толпой сорванным голосом:

You're never, you're never

You're never, you're never

You're never, you're never

You're never goin' home

«Ты никогда не вернешься домой», – поет мне солист Franz Ferdinand. You're not Ulysses. А потом кричит: "Danke schön, Berlin!"[16], и я понимаю, что Берлин – это и я тоже. И я уже дома.

Тата – не та, и я – не та, но в теплом октябре я стучу в заледеневшее стекло, протираю пальцем глазок в мутной наледи. Я беру ее за руку и говорю: «Идем». Стиральная машинка переключается в режим отжима. До конца сеанса остается двенадцать минут.

От прачечной до перекрестка, поворот налево, потом четыре квартала по Окерштрассе, вдоль строительных лесов, оклеенных приглашениями на воскресную барахолку, мимо рекламных плакатов Fritz-kola и исписанных граффити стен столетних домов – мультяшный единорог говорит нам "Genau". На подоконнике оставили стоптанные лодочки с заостренным носом по моде 1990-х и триллер в мягкой обложке – туфли не моего размера, а книгу заберу на обратном пути, если никто не опередит. Девчонка в чадре катит нам навстречу на розовом велосипеде, который, кажется, давно переросла, едва не задевает колесом красную нить. Нить тянется за нами следом, мимо кнайпы, из глубины которой подмигивает игровой автомат, мимо круглосуточного шпети, облепленного престарелыми рокерами, мимо витрин с ногами манекенов в разноцветных компрессионных чулках. Цепляется за брошенную на тротуаре продуктовую тележку, набитую опавшими листьями, шугает мышку. Рядом проплывает облако земляничного вейпа, в его эпицентре – девушка, звонкая от бесчисленных браслетов, и Тата оборачивается ей вслед. Из антикварной лавочки выходят две африканки в платьях-калейдоскопах, расшитых оранжевыми и синими узорами, – смеются, переступают нить, поднимая повыше юбки. Глупый лабрадор в ней запутывается, и его владелец, элегантный пенсионер с зажатой в зубах трубкой, ругается нам вслед совсем не элегантно – словами, которые в первую очередь учишь в новом языке.

Из-за незамутненной городским ландшафтом полоски неба на горизонте мне, как всегда, на мгновение чудится, что впереди море.

Море и есть: спокойное, безбрежное, пронизанное воздухом и золотым светом, прямо посреди города. На деле – аэропорт, из которого невозможно улететь.

Где раньше ревели двигатели, теперь – тоненькое дребезжание велосипедных звонков и чирканье роликовых коньков по взлетным полосам. Если раскинуть руки и пробежаться, кажется, что вот-вот взмоешь в небо, и дети в надежде носятся наперегонки по нагретому за день асфальту, по которому когда-то скользили шасси самолетов. Радарная башня, увенчанная шаром, издали похожа на гигантскую белую пешку, которая осталась на доске последней, – остальные фигуры будто снес ветер. Всегда мощный здесь, он гонит волны по траве и ломает воронам траекторию полета. Повезло: теплынь в октябре, и берлинцы растягиваются на пледах, лениво тянут мутное молодое вино, а пустые бутылки, бликующие на закатном солнце, приманивают собирателей стеклянной тары. Ветер придавливает к земле дымок от гриля, приносит нам запах мяса, конопли и немецкую песенку из колонок про девяносто девять воздушных шаров.

Тата – не та, и я – не та, но мы вместе стоим на краю Темпельхофского поля и подпеваем, не зная слов. Берлин – это и мы тоже.

А потом мир лопается, как пузырь жвачки, воздух взрывается оглушительным мунковским криком – малыш хотел, так хотел запустить воздушного змея, но тонкая веревочка спуталась в его неумелых руках. Мать пытается распутать и утешить одновременно, но напрасно, малыш – вся мировая скорбь. Их язык отдаленно напоминает наш, и я могу разобрать знакомые слова. Змей, который и не змей вовсе, а смешной осьминог с волнистыми лентами вместо щупалец, лежит на траве бумажной амебой, рожденной ползать.

Тата с любопытством смотрит на него сквозь оттаявшее стекло, а потом тянет за красную нить, и та послушно выскальзывает из груди. Вот так просто. Тата улыбается малышу: спасен! От удивления он перестает рыдать, только икает нелепо. Тата возится со змеем, привязывает к нему нить, дергает, проверяя на прочность. Нить теряет след где-то в тенях каштанов на Окерштрассе – кто знает, на сколько километров она растянулась. Тата говорит матери, чтобы малыш отошел и крепко держал нить. Говорит по-русски, но ее понимают. Тата встает на носочки, поднимает змея и пытается поймать ветер. Ждет, когда он будет готов. А потом выдыхает и отпускает – и змей взмывает в небо. Щупальца осьминога трепещут в потоках воздуха, он словно плывет в воздушном море. Малыш от этого зрелища хохочет и нечаянно разжимает ладони. Нить выскальзывает, и змей взлетает все выше и выше…

Я еще долго потом встречала по городу обрывки красной нити. В косичках куклы, в птичьем гнезде, в витрине азиатского магазина с нанизанными перцами чили, среди лент на майском дереве. Индиец этажом ниже приспособил ее на балконе вместо бельевой веревки. Я готова поклясться, что видела, как женщина в метро вязала из красной нити зимний свитер. Кто-то носил ее на запястье от сглаза, кто-то цеплял к ней прищепкой объявления. На последнем из таких одна семья искала дом.

Из всех людей в мире, живых и мертвых, я бы хотела поговорить с женщиной по имени Дора Кёстерке.

Кому-то может показаться странным, но я люблю бродить по кладбищам и вычитывать вслух свои черновики. Мертвые – превосходные слушатели: никогда не перебивают, никогда не критикуют. Сестра главной героини в сериале Fleabag говорит, что бегать трусцой среди надгробий неприлично, ты словно выпендриваешься перед покойниками, хвастаешься жизнью. Читать вслух, наверное, тоже невежливо – кичиться голосом перед теми, у кого его нет.

В феврале я снова оказалась на кладбище округа Мариенфельде, куда не заглядывала с осени. На самом деле кладбища никогда не бывают тихими, как от них ожидаешь, а берлинские еще и звучат каждое по-своему: на одном всегда слышен перезвон подвесок из стекла, на другом мелодично колышутся на ветру колокольчики, оставленные здесь с Рождества. Я знаю самое шумное, за его забором – начальная школа, и детские крики отражаются от надгробий – вот кого следовало бы упрекнуть в непочтительности. На этом же студеный воздух прорезал звук крутящихся разноцветных вертушек, воткнутых в ледяную землю. Кладбище вообще напоминало балаганчик, каждая могила – как прилавок с мягкими игрушками в тире, только эти выиграть нельзя.

Та же скамья, тот же раскидистый клен над ней, тот же колодец, которые последний раз я видела в октябре, предстали передо мной в другом виде – не в ворохе желтых листьев, а укрытые снегом, wie gezuckert, как говорят немцы, – «присыпанные сахаром». В то мгновение я остро ощутила неподвижность пространства и динамичность времени – то, что недоступно туристу, который фиксирует пейзажи в одном состоянии и не застает их в развитии. Я больше не была здесь туристкой. Туристы не жалуются на немецкую бюрократию, туристы не стоят в очереди на просмотр жилья, туристы не сдают пустую стеклянную тару, чтобы получить залог.

Но местной жительницей я тоже еще не стала.

Кто-то сказал мне, что дом – там, где покоятся кости твоих предков. В этой мерзлой земле не лежало ни одной родной косточки.

Могилы соревновались в пышности украшений, словно по количеству выставленных фигурок пухлых херувимов можно судить о степени любви к покойному. Эта же ничем не выделялась. Простая гранитная плита: имя и годы жизни. Можно пройти мимо, не заметив, если бы не последнее.

Я плохо считаю в уме, пришлось на всякий случай пересчитать на калькуляторе, так что можете поверить мне на слово. Сто восемь лет.

Тебя звали Дора Кёстерке. И это, собственно, все данные, которыми я располагаю. Из выписки церковного реестра захоронений евангелической общины округа Мариенфельде я узнала, что твоя девичья фамилия была Шульц. В отличие от российских, на немецких кладбищах редко встретишь фотографии, так что, как ты выглядела, я тоже не знаю. Честно говоря, я вообще ничего о тебе не знаю. Ты пережила Первую мировую, Веймарскую республику, национал-социалистов, Вторую мировую, разделение Берлина, падение Стены, но все, что ты можешь мне сообщить, – имя и годы жизни, высеченные на могиле.

Несправедливо, что не ты читаешь истории об этом городе вслух.

Нет, я не нарочно, но в ноябре на Totensonntag, день поминовения усопших, я снова оказываюсь рядом с твоей могилой. Отряхиваю плиту от скрученных старостью сухих листьев. Не знаю зачем – я тебе чужая, я выбрала тебя случайно.

Я отыскала еще одно упоминание о тебе в журнале дома престарелых округа Мариенфельде за 2011 год. Да, дом престарелых выпускал в то время собственный журнал под названием Lebensfreude im Alter – «Радость жизни в старости». Коротенькая заметка с несколькими любительскими снимками посвящена музыкальному вечеру – волонтеры принесли гитару и вспоминали вместе с постояльцами народные песни. Может быть, ты – та женщина в полосатом свитере? Я никогда не узнаю. Пока я пишу эти строки, я слушаю старинную немецкую песню Es steht eine Mühle im Schwarzwäldertal, которую ты пела в тот день.

В заметку вставлен кусочек прямой речи. Ты первый и последний раз заговариваешь со мной, Дора. Всего одна простая фраза, но я понимаю, что ты хочешь мне сказать: «Какой приятный вечер, – радостно произносишь ты. – Я до сих пор помню наизусть припевы песен, которые разучивала в детстве».

Дом – там, где покоятся кости предков. Кости прорастают, превращаются в корни, пытаются пригвоздить к месту – вырваться непросто. На чужой земле я выбираю могилу наугад и говорю: теперь ты – моя праматерь, прошу, будь моим корнем.

Вторжение

Марго Гритт

Дети в гараже моего папы

Анастасия Максимова

Курорт

Антон Секисов

На улице Дыбенко

Кристина Маиловская

Столик на одного, пожалуйста (итал.).

Извините (фр.).

Открыто (фр.).

Отдам даром (нем.).

Один кебаб, пожалуйста (нем.).

Точно (нем.).

Большое спасибо (нем.).

Откуда ты? (англ.)

Доступ к сайту телеканала Euronews в России по решению Генпрокуратуры ограничен, его интернет-адрес: Euronews.com внесен в реестр запрещенной информации Роскомнадзора.

Пока (нем.).

Убивать животных (англ.).

Нет (нем.).

Извините (нем.).

Все в порядке (нем.).

Лучшие друзья навсегда (англ.).

Спасибо, Берлин! (нем.)