Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Фото на обложке: Искандер Адамбаев

Редактор: Наталия Игошева

Руководитель проекта: Анна Туровская

Арт-директор: Татевик Саркисян

Корректор: Елена Сербина

Младший редактор: Марина Плукчий

Компьютерная верстка: Александр Товпеко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Адамбаева Т., 2024

© Zerde Publishing, 2025

Свобода – это лишь надпись на футболке. Вместе с ней в вашей жизни не появится того самого счастья, о котором слагают легенды. Мысли не исчезнут в бесконечной тьме. Все останется таким же, просто к спине прицепятся невидимые крылья.

Я начал об этом думать, когда увидел огромный баннер с надписью «Жить, дышать, говорить». Фактически мы все это делаем, но некоторые делают иначе. Одни каждый день пытаются дышать кислородом, а не сигаретным дымом. Другие практикуются в очень тяжелой сфере – в разговоре. Есть те, кто так и не смог научиться этому навыку. И почти любое существо, которое тяготит землю, не имеет понятия, как жить. Что же ты сделаешь теперь, немой и давно не чищенный баннер? Неужели все так же будешь прожигать словами проезжающие мимо машины, зная, что в конце концов останешься ни с чем? Если бы я стоял на постоянно заполненной трассе…

– Ты вообще слушаешь?

Еще бы вспомнить, что он говорит.

– Ага, просто на птиц засмотрелся.

Могу поздравить себя с самой идиотской отговоркой.

– Вот реально ворон считаешь.

Смотрю на белые волосы собеседника. Гадаю, как скоро те выпадут после стольких покрасок.

– Так вот, значит, стою и не понимаю, почему вдруг я – козел отпущения, – ударение на «я», ведь все считают, что никогда и ни в чем не виноваты. – Пытаюсь разобраться с ситуацией, ну знаешь, как нормальные люди. Все-таки кулаками помахать еще успеется.

Сигарета из недавно купленной пачки едва держится в губах рассказчика. Дым от нее закрывает вид на баннер. Постоянно хочется стрельнуть сигаретку, но в который раз вспоминаю, что решил бросить.

– И что потом? Оказывается, кружка треснула еще до меня. Как я и говорил!

На самом деле я хорошо держался в выходные, когда избавился от всего никотина в доме. А здесь, среди недавно проснувшихся коллег, которые машинально суют сигареты себе в рот, мимолетное желание легкости в теле превращается в убивающую изнутри жажду.

– Это ужас, конечно. Слушай, я затянусь один…

– Лихач здесь! – меня опять обрывают

Наверное, судьба. Всегда так говорю, хотя в судьбу не верю.

– Что-то они рано сегодня, – недокуренная сигарета рассыпается под тяжелой подошвой ее владельца, и тот с неподдельным интересом идет вслед за толпой. Я остаюсь наедине с брошенным на асфальт окурком, который в другой вселенной мог быть моим.

Тот, из-за кого все пришли в движение, имеет очень интересную историю знакомства с нашей компанией. А если точнее – с одной работницей.

Однажды после традиционного корпоратива (то есть такого, когда на следующее утро даже просыпаться не хочется) мы вышли на улицу, чтобы наконец разъехаться по домам. Времени – где-то часа три, но дорога перед баром почти заполнена. Нескончаемая суета. То и дело какой-то таксист останавливался, крича, чтобы быстрее запрыгивали, а другой уезжал, довольный тем, что пассажиры по пьяни дали приличные чаевые. Из-за хаотичной атмосферы, пахнущего бензином воздуха и парочки унций виски проснулась моя романтичная душа. Я смотрел, как звезды выглядывали из-под толстого слоя смога. Пытался вспомнить название самой яркой из них. Сири? Сирус? Когда шея затекла, я опустил взгляд чуть ниже и увидел фонарь. Тот свисал над дорогой, добавляя таинственности. На его свет глупо летела куча мошек и комаров. И я, конечно, счел себя обязанным пересчитать их всех. Это было сложно, потому что поймавшая волну коллега не переставала кидать в насекомых свою миниатюрную сумочку. Сидя в баре, она рассказывала, как рада, что купила ее, и что готова беречь как зеницу ока. Спустя пару часов золотая цепь ненаглядной сумки звонко бренчала, падая на асфальт и собирая на себя все больше и больше грязи. Засмотревшись, я не заметил несущегося лихача. Фары его мотоцикла сливались с десятками других. Лихач собирался промчаться вдоль бордюра, чтобы обогнать медленно ползущие машины. Именно тогда в порыве веселья коллега вновь подкинула сумочку. И та прилетела прямо в забрало шлема. Скрежет колес, визг тормозов, непонятно куда улетевшая сумка-граната… Все таксисты, прохожие, друзья, трезвые и нетрезвые побежали то ли спасать пострадавшего, то ли просто поглядеть на него из любопытства.

Поврежден левый голеностопный сустав. Могло бы быть сотрясение, не окажись у парня шлема, так что спасибо напутствиям матери из детства. Но самое интересное – это то, как виновница происшествия извинялась перед жертвой. Парень оказался не дурак и, пока они вместе с моей зареванной коллегой ехали в скорой, договорился насчет ежедневного завтрака в течение трех недель. Не жирно ли? Возможно. Имеем ли мы право судить? Конечно, нет.

Так что уже где-то девятое утро они ездят по разным ресторанам, проедая деньги метательницы сумок. Потом приезжают в офис, и тогда лихач остается с нами еще на часик, так как у него нет работы. Все успели узнать его. Он настоящий экстраверт, умеющий менять тему разговора, как ему вздумается. Не верит в Бога. Отец – какая-то шишка, а маму потерял, когда перешел в одиннадцатый класс. Рак. Закончил местную академию, причем выиграл грант. Не пьет кофе. Любит и одновременно ненавидит рисование, потому что в детстве из него насильно пытались сделать второго Пикассо. Раньше курил сигареты Camel, но после смерти брата перестал. Мотоцикл достался ему как раз от брата. После похорон родственники расхватали даже крохотные ценности, и лихач остался только с мотоциклом и старым кошельком Campo Marzio. По сути, хороший парень, который славно держится для этой жизни. Разговоры с такими людьми нельзя назвать пустыми. Наоборот, каждое слово имеет смысл, а диалог легко рождается сам. Сложная жизнь создает мудрые души. Люблю такое – что-то, что можно назвать живым.

Я шагаю в его сторону, намереваясь отлично провести время. Лихач, опираясь на самый дешевый костыль, какой мы смогли найти, идет навстречу, умудряясь пожимать руку каждому на своем пути. Хватка крепкая, но доброжелательная. Легкий кивок головы в знак уважения. Он знает правила.

– Доброе, – лихач выше и крупнее меня. Мне надо либо задирать голову, как последнему идиоту, либо смотреть снизу вверх, как кокетка, заигрывающая глазками. Я выбираю смотреть на костыль. – Ну как, держишься?

– Конечно. По-другому ведь не умеем, – понимающий смешок, улыбка. Глядя на желтые зубы лихача, я снова вспоминаю о том, как хочу закурить. Надо срочно отвлечься.

– Давай зайдем внутрь, а то…

– Смотри! – перебивают меня уже в третий раз за утро. И, к сожалению, в последний. Видя, как в мою сторону летит огромный камень, тень от которого становится все больше, собеседник не придумывает ничего лучше, чем крикнуть обычное «смотри». И то, этот спасительный возглас я слышу где-то на задворках сознания, будто бы находясь в густом и темном тумане.

Сначала я чувствую, как в макушку больно ударяет что-то тяжелое, похожее на неожиданный подзатыльник. Сквозь смазанные мысли пробирается осознание, что давление сверху слишком сильное, и ноги подгибаются. Слышу ли я хруст собственного черепа? Нет. Успеваю ли я крикнуть что-то напоследок? Конечно, нет. Я даже не вижу, как лужа крови растекается по асфальту. Просто потемнение. Ощущение ничего.

Будь вы в тот момент рядом, вы наверняка застыли бы в шоке, не веря, что все это взаправду. И так же, как мои коллеги, начали бы паниковать, в ужасе вертя головой по сторонам в поисках инструкции «Что делать, когда увидел труп не в кино?». В такой атмосфере сложно понять причину, по которой на голову человеку прилетает кусок небоскреба. Но если ваша психика прочная как сталь, а ужастики всегда были самым любимым жанром, то самолеты, которые врезались в верхушки зданий-близнецов, стали бы более интересными, чем умирающий человек. Тогда прилетевший из ниоткуда камень отлично вписался бы в картину, которую называют «Одиннадцатое сентября две тысячи первого года».

– Солнце, давай быстрее, выходить через три минуты!

Мама, как всегда, суетится. До выхода на сцену еще минут десять, как раз успею доиграть раунд. Середина боя как-никак.

Звуки выстрелов в стареньких наушниках. Ловко стучащие по экранчику пальцы. Люблю это.

В целом я мог бы отложить игру и еще раз пройтись по нотам, но тут своя логика, может быть, отчасти глупая. Значит, играю я на сцене лет так с пяти. И только в пятом классе мне посчастливилось узнать о тетрисе. Эта игра очень простая, но затягивает. А самое классное, что с геймбоем я могу играть в нее везде, даже перед началом выступления. Вся суть состоит в запутанной конструкции. Кажется, вот почти победил, как вдруг появляется новая проблема, и теперь уже из принципа надо доиграть до конца. Будто бы в казино. Именно из-за того, что такие игры отвлекают от мыслей и всего прочего, я вместо очередного прогона сижу, уткнувшись в экран. Зато после выхожу на всеобщее обозрение без страха. Даже понервничать не успеваю, настолько расслаблен.

– Нет, так не пойдет!

Консоль выдергивают из моих рук. Кубики же в ней продолжают безмятежно падать.

– Мам, да ты чего? Отдай!

Вот, я опять ною. Я прекрасно понимаю, как выгляжу со стороны. Безответственно, глупо и самоуверенно. Но все равно бросаюсь к геймбою, как ребенок. Я и есть ребенок, но маме сложно объяснить такое. Ей легче считать, что я уже все понимаю и намеренно ее злю, постоянно делая что-то не так. И знакомые, твердящие о том, какой у нее самостоятельный и зрелый мальчик, только подливают масла в огонь.

– Уткнешься в этот свой кирпич и ничего вокруг не замечаешь! Ничего!

Мама широко открывает глаза, как бы показывая, что я ничего не вижу. Если я скажу, что как раз для этого все и делается, боюсь, крики и ругань превратятся в несдерживаемый ор.

– Стараешься для него! На прослушивания берешь, курсы обеспечиваешь! А в ответ что?!

Мама смотрит выжидающе, но отвечать не надо. Лишь, чуток опустив голову, делать виноватый вид.

– А получаю я только твои глаза, как у зомби, которые уткнулись в одну треклятую точку!

Люди смотрят на нас. Они продолжают вести разговоры, готовить детей к выступлению и проверять технику, но я вижу, что их внимание обращено на маму. Пусть перестанут притворяться, будто их не волнуют чужие дела. На самом деле они, не зная ситуации, уже успели осудить, пожалеть и обсудить.

Слышу, как две девушки с блестящими бейджиками разговаривают о нас.

– Вот точно… Не понимаю… Ну французы…

Мне слышны только отрывки фраз, но такие слова всегда меня бесят. И что с того, что мы не местные? Будто вещи, за которые мы не отвечаем, влияют на характер. В конце концов, Германия и Франция не так уж далеки друг от друга. Да и в целом мой дом – Дрезден.

– Все! Вымотал ты меня.

Мама уходит на поиски воды. Я вроде пытался пропускать ее крики мимо ушей, чтобы не расстроиться перед выходом – еще не хватало рыдать на сцене, – но не вышло. Настроение на дне. Комок из несказанных слов застревает в горле. Глаза затягивает пелена слез. Часто моргаю. Приходится.

Вообще-то, тетя говорит: «Когда хочется плакать, надо дать чувствам волю». Позволить себе и кричать, и рыдать. Но не могу я так. Во-первых, характер. Во-вторых, воспитание. В-третьих, мне как раз пора выходить.

Осторожно достаю скрипку из разукрашенного стикерами футляра. Учительнице такие украшения не по душе, но мне становится легче, когда я вижу яркие цвета на фоне черного. Бережно наношу канифоль на смычок, стараясь не переборщить. Не прошло и минуты – я уже выхожу из-за занавеса. Чувствую, как старенький пол скрипит под моими туфлями, которые так долго натирала мама. Легкая и в то же время уверенная улыбка застыла у меня на лице. Перед аудиторией надо оставаться милым, но серьезным. За несколько лет я этому научился.

Громко объявляют название произведения. Я смотрю на лица зрителей, превратившиеся в размытую массу, перевожу взгляд на недавно поставленные струны. «Не подведи меня», – проносится в голове. Я выступаю с этой скрипкой с самого начала обучения; она не допустит промаха, когда я под взглядами стольких людей. Ну, поехали.

Смычок ловко скачет с одной стороны грифа на другую. Вспоминаю все повторы и ошибки, которые успел совершить до того, как оказался здесь, на сцене. В памяти всплывают выступления Паганини, которые уже давно стали моей вершиной успеха. Я чувствую, как странная надежда на то, что именно этот момент важен, разгорается во мне. Ощущаю каждую ноту. Слышу легкое дрожание стали, когда вновь и вновь касаюсь струн. Я – вне времени. Мысли обо всем далеком проносятся внутри меня, сбивая с ног попытки вспомнить нужное. Нельзя тормозить. Следы, оставленные мыслями, я смогу разглядеть потом. Сейчас есть лишь музыка, что, как верный друг, привела меня в это самое мгновенье, держа крепко за руку. Как же я люблю такие моменты! Когда ты касаешься частички жизни. Той самой, которую не сможет разглядеть человек без цели. Она доступна только тем, кто умеет мечтать, и никак иначе.

Вдруг звук начинает приглушаться. Подумав, что я снова ушел в себя и перестал правильно держать инструмент, давлю на смычок чуточку сильнее, надеясь опять громко и четко услышать знакомую мелодию. Когда же я понимаю, что дело в чем-то другом, черное пятно расплывается передо мной. Как сильно хочется закрыть глаза… Веки становятся тяжелыми, а голову так и тянет вниз, будто бы она железная, а в сцене спрятан магнит. Все ниже и ниже. И я просто расслабляюсь. Слышу, как скрипка падает на пол, и мимолетно думаю о том, что ее надо поднять. Правда, почему-то эта мысль кажется далекой и ненужной. Все перестает иметь смысл. Я закрываю глаза.

Тихо. Будто бы снова вернулся в свой детский мир. Он прекрасен и напоминает о домашнем уюте. В нем другая сторона улицы еще закрыта, а верхние полки на кухне заставлены незнакомыми бутылками. Спокойствие там, где пахнет маминой выпечкой и ее цветочными духами. Покой спрятан в нежных колыбельных.

Я лежу на диване в гостиной родного дома и засыпаю в самой неудобной позе из всех возможных. Нос забит, челка лезет в глаза, а ноги онемели, но мне слишком лень двигаться. Мне слишком хорошо. Голос мамы сливается с разговорами незнакомых гостей, их громкий смех резко бьет по ушам. Я так хочу спать, что не хватает сил даже на недовольную гримасу. Чувствую, как мама берет меня на руки, придерживает свисающую голову. На самом деле я уже проснулся, но все равно притворяюсь, чтобы меня донесли до мягкой кроватки. В объятьях мамы тихо и тепло. Только с ней я могу найти покой и снова стать ребенком, а не «умным не по годам мальчиком». Поэтому я разрешаю себе расслабиться.

Семьдесят один год.

Семьдесят. Один. Год.

Вот сколько я живу на прогнившей людьми земле. Эта цифра никак не укладывается в сознании. Так много всего позади: старый дом, десятки смертей, ненаглядная дочь, шумная молодость… Война. Поиски места в этом мире после того, как она закончилась.

Война со всей силы вышвырнула нас, детей повседневных выстрелов и дыхания смерти, в непонятный мир птиц, что поют на восходящее солнце. Кажется, только вчера я гуляла по ночным улицам вместе с людьми, лица которых почти забыты. Мы могли почувствовать вкус победы – он отдавал пролитой кровью и предсмертными слезами. Победа означала конец войны и начало мира, а значит, что-то совсем чужое для наших бродячих душ. Франция свободна. Я свободна… Но было слишком сложно научиться жить завтрашним днем, когда ты пять лет имела право лишь на хрупкое мгновенье. Будущее казалось настолько далеким, что не разглядишь с самым мощным телескопом. Потом появилась она – дитя, которому так сильно хотелось показать не тот мир, где я сама выросла. Хотелось дать моему нежному солнышку все без остатка.

Каждый ее праздник отмечался так, как будто в этот день звезды сходились в космическом танце, а Бог спускался на землю. А теперь что? Ее заветный день я провожу среди уставших незнакомцев, ждущих поезда. Мое тело сгибается под тяжестью пакетов, а мысли крутятся вокруг рельсов впереди.

– Вам помочь?

Какой наблюдательный молодой человек. Заметил такую маленькую деталь, как немой крик о помощи. Может, я выгляжу настолько жалко, что меня надо непременно спасать? Тревожные мысли, как яд, отравляют мою голову. Может, пальцы так сильно дрожат, что все давно считают меня ходячим мертвецом? Может, все уставились на мою сгорбленную спину и боятся, как бы она не сломалась?

Не хочу так. У меня еще есть время. На меня не будут смотреть с жалостью, думая, что я не в силах нести собственную жизнь на плечах. Я несла на плечах чужие жизни.

Нет, нет, нет. Только не сейчас. Не тогда, когда я пытаюсь убедить себя, что у меня есть шанс. Не тогда, когда я живу самообманом, придумывая мнимое будущее. Не тогда, когда настоящая жизнь осталась в прошлом.

– Сама справлюсь, – бросаю холодно и грубо.

По-другому нельзя. Нужно доказать, что я все еще могу что-то сделать. Правда, не знаю, кому доказать: всему миру, самой себе, Богу или совершенным ошибкам. А вот ошибок было много. Очень. Одна ошибка сменяла другую, когда первую я даже не успевала исправить. Неужели я это заслужила? Может, и да. Но я ведь старалась.

Старалась быть лучше, чем вчера. И повторяла эту мантру изо дня в день. Хоть и всю жизнь считала, что не мне, а миру нужно меняться.

Старалась не кричать, когда она приходила домой позднее обычного. Моя вина в том, что я была заботливой мамой, искренне лелеющей непокорную дочь?

Старалась забыть страх и научиться спать без кошмаров. Как это сделать, если дыхание сводит даже от звука клаксонов?

Старалась просто быть, несмотря на призраки тех людей, чьи жизни оборвались из-за меня. Хотя там я и не могла иначе.

Разве этого недостаточно?

Все эти попытки и терзания были зря? Годы в ожидании возвращения дочери, которая будет извиняться на коленях, тоже были напрасными?

Как тяжело.

Тяжело осознать, что вещи, которые были смыслом жизни, давно утратили свою суть. Придется смириться, снова и снова возвращаясь на давно осточертевшую станцию. Рельсы назойливо скрипят под весом поезда. Слишком яркий свет разрезает темноту. Свисток мужчины по вторникам и женщины в синем костюме – по четвергам. Табло, что начинает мигать, когда время приближается к нулю. Свисающие из чужих карманов наушники, откуда слышны песни, хотя головы людей забиты совершенно другим. Дети и взрослые будто магнитом тянутся к дверям поезда. Интересно, они думают о том, что состав пролетит мимо станции, так и не остановившись? Или о том, что, если они не войдут в конкретную дверь, немедленно настанет конец света? Эта картина стала жутко родной, а каждая деталь – затертой и обыденной.

И еще одна мысль приходит мне в голову уже в который раз. Она гудит в мозгах, как колокол, и пляшет, словно марионетка дьявола. Впервые она пришла еще во времена войны. Я была подростком, а за плечами уже остались похороны отца, матери и подруги. Казалось, что жизнь не может быть другой. Только бесконечная грязь на лицах близких людей, страх, идущий за руку со сталью в сердце, и усталость. Я безумно устала в свои четырнадцать лет. Снова эта мысль пришла после ухода дочери. Я снова потеряла то, что было дано моей и без того ядовитой душе. И сейчас, спустя столько лет, мысль опять вернулась – надо прыгнуть.

Просто взять и переступить невидимый барьер, державший меня все эти годы. Стать очередным именем на первой полосе газет. Превратиться в ничто. Люди наверняка спишут все на старческий маразм, но никто не узнает правды. Правды о том, как тяжело жить, понимая, что завтра все равно наступит.

Самое сложное – сделать первый шаг. Тот самый, который превратит навязчивые мысли в реальность и не оставит возможности отступить. И, вопреки всем разумным сомнениям, я готова сделать его. Готова перестать доказывать, что все еще впереди и искупление ожидает меня уже завтра. Все уже давно понятно. Это конец. И если конец неизбежен, я, по крайней мере, хочу выбрать его сама.

Пакеты уже падают на пол. Взгляд прикован к рельсам. Ровно через тридцать секунд по ним промчится грохочущий поезд, и тогда я сделаю шаг.

Шаг.

Просто один шаг.

Просто надо сделать один шаг.

Забыть все и сделать шаг.

А ведь недавно я и не мечтала о метро в городе.

Почему я думаю не о том? Надо думать только об этом самом шаге.

Шаг.

Шаг.

Голова забита моментами из прошлого. Первая поездка за пределы Мюлуза, где я чувствовала свежесть далекого города. Солдатские песни, которые согревали нас в долгие и темные ночи.

Один шаг.

Единственный поход в кино на глупую комедию, смех сидящих рядом людей; я одна не умею смеяться. Длинное письмо со стихами о любви, долго лежавшее среди старых коробок.

Лишь шаг.

Нежные объятья тех, кто смог пережить ужас вместе со мной, те отчаянность и надежда, которые они вкладывали в каждое движение рук. Горящие глаза дочери… До того, как она поняла, насколько ненавидит меня.

Один шаг. И я его делаю.

Старый коричневый диван с тремя сидящими на нем людьми. Он совсем не вписывался в удушающе белую комнату, похожую на приемный покой в больнице. Тот факт, что диван – единственная мебель в комнате, смущал еще больше. Он маленький, и сидящие на нем люди невольно прикасались друг к другу. Из-за этого их движения были скованными и неловкими. Мужчина рвал шов подлокотника, который, похоже, не в первый раз подвергался такой пытке, и смотрел на стену остекленевшим взглядом. На нем были свободная белая футболка и классические брюки со стрелками. Старушка, сидящая рядом, наблюдала, как мужчина терзает бедную мебель, и изо всех сил старалась не сделать ему замечание. Она боролась с этим желанием, недовольно кутаясь в вязаный кардиган и поправляя подол юбки тускло-синего цвета. Но даже так это было сложно, потому что ее раздражали и скрип кожаной обивки, когда ее касался мужчина, и трясущаяся нога мальчика, постукивающего по полу носком лакированной туфли. Самый младший из всех голубыми глазами сканировал окружение, не обращая внимания на порождаемый им шум.

Скрип. Скрип. Тук. Тук. Раз за разом одна и та же последовательность звуков начинала действовать на нервы. Старушка хотела встать, но для этого нужно было опереться обо что-нибудь; свободное место, куда можно поставить руку, отсутствовало. От безысходности она решила перейти ко второй своей проблеме. Вопрос. Что она тут делала?

Этим же вопросом задавались и остальные. Мальчику очень хотелось узнать хоть какую-то информацию, просто-напросто сказать что-нибудь, что поможет ему понять происходящее. Заветные слова вставали комом в горле, не давая дышать, так что он никак не мог задать вопрос. Все очень странно. Очень, очень странно и абсолютно непонятно. Мальчик пытался восстановить в памяти события: мама всегда говорила, что план – это главное. А сейчас, когда мамы не было рядом, ее наставления, как якорь, помогали нащупать дно в неведомой пучине. Осознавая, что воспоминания о происшедшем смутные, мальчик медленно приближался к панике, хоть и пытался держать себя в руках.

Спокойно. Он помнил, что сегодня одиннадцатое сентября, а значит, день выступления в театре. Поэтому утром он помыл голову, даже сделал другую прическу. Хотя все равно под конец дня волосы становились лохматыми как обычно. Позавтракал какой-то полезной едой из очередной маминой диеты. А потом поругался с мамой перед самым выходом на сцену, но не мог вспомнить причину ссоры. Помнил, как скрипел пол. Помнил, что упал в обморок: то ли от волнения, то ли от недоедания.

«Точно. Я упал в обморок и сейчас нахожусь в больнице».

Мальчик невольно кивнул самому себе, расслабившись от облегчения. После этого нога сама собой перестала трястись. Теперь комнату заполнял лишь тихий скрип диванной кожи.

Поняв, что один из источников раздражения исчез, старушка машинально посмотрела на мальчика. Он был одет в синий костюм, похожий на те, что надевают школьники в первый день учебы. Волосы растрепаны, на правом ухе виднелась ссадина.

Почувствовав чужой взгляд, мальчик повернулся.

– Э… Здравствуйте, – он доброжелательно помахал рукой и приподнял брови, задавая этим жестом сотню вопросов сразу. Но реакции не последовало, и улыбка на его лице превратилась в смущенную мину, а ладонь опустилась на колено. Старушка мельком взглянула на другого человека на диване. Мужчина был не слишком высокого роста, с крепкими руками и явным настроением ни с кем не разговаривать. Так что она выбрала дать ответ мальчику.

– Здравствуй.

Ее голос немного дрожал, а морщины над блеклыми губами шевелились при каждом слоге. Старушка смотрела на мальчика серыми, с оттенком смерти, глазами. Как бы сильно ей ни хотелось думать о чем-то важном, в мыслях царила одна только зависть. Зависть к легкому взмаху руки, юному голосу, волосам цвета крепкого кофе. Почему все так и никак иначе?

– Сынок, что ты здесь делаешь?

– Ну, если не ошибаюсь, то я упал в обморок, когда выступал, – снова эта смущенная мина и поджатые губы. – Думаю, голову ушиб, так что не очень помню, как тут оказался…

Их разговор прервался металлическим женским голосом, который разнесся по комнате, монотонно делая объявление.

– Матис Биллунд, Роза Лавьен, Роджер Смит. Пройдите, пожалуйста, к регистрационной стойке номер сто тридцать семь.

Сидящие на диване вздрогнули, услышав каждый свое имя.

Мальчишка комично вскинул бровь и прошептал:

– Это же я… Матис – это я.

Роджер оторвал взгляд от стены, поднялся и направился к стойке. Роза с Матисом переглянулись и молча последовали за ним.

– Вам помочь? – заметив, с каким трудом двигалась Роза, он протянул ей руку.

И тут она вспомнила. Вспомнила незнакомца в метро, подошедшего к ней с таким же вопросом. Вспомнила, где находилась и что у нее было в голове. А главное, вспомнила, какой поступок совершила после долгих лет раздумий. Роза остановилась с изменившимся лицом. Мысли неслись так же стремительно, как тот самый поезд в метро. Теперь единственным, что не укладывалось в картину загробного мира, был мальчик, светившийся ярче солнца. Но даже здесь подходило простое объяснение: жизнь несправедлива.

– Давай, дорогой, а то на старости лет совсем здоровье подводит.

Незачем все объяснять этому мальчику. Она дала бы ему не больше шестнадцати лет. Не хватало еще, чтобы он обзавелся такими же пустыми глазами, как у того мужчины, который впереди них шагал к стойке. Поэтому она просто улыбнется доброте мальчика.

Теперь Роза опиралась на старательно держащие ее крепкие руки, зная, что их ждет дальше. Она много думала о том мире, который скрывается за страшным словом «смерть». Перебирала варианты от адского пламени, чьи языки сжигают душу, до восхитительных райских садов. Оказалось, загробный мир легко перепутать с больничным крылом.

Люди шли по длинному коридору, вглядывались в таблички с цифрами, которые походили на те, что висят в банках. За стойками работали люди в белоснежных костюмах, не обращая внимания на происходящее вокруг. Пройдя долгий путь от одной стойки к другой, троица наконец-то добралась до сто тридцать седьмой.

– Здравствуйте, – бросив короткий взгляд на пришедших, девушка за стойкой продолжила разбирать бумаги. Важные документы складывались друг на друга, но она так и не обращала внимания на ожидавших людей. Когда на столе наконец выросли три огромные стопки бумаг, девушка снова подняла глаза.

– Итак, давайте перейдем к делу. Вы помните, почему здесь оказались?

Молчание. Роджер и Роза не могли выговорить ни слова, боясь оказаться правыми в своих предположениях. Спустя пару секунд мужчина набрался смелости.

– Я умер? – его голос дрожал. Он не сводил глаз с девушки за стойкой, пытаясь найти в ее взгляде хотя бы намек на абсурдность предположения.

Раздался тихий смешок Матиса, который ни о чем не догадывался.

– Ну бросьте, видно же, что он шутит.

И снова молчание. Настолько громкое, что мальчишеская уверенность сменилась полным непониманием. Он взглянул на мужчину, ожидая, что тот подтвердит его слова, а потом они все вместе посмеются. Посмотрел на стоявшую рядом старушку, которая намеренно избегала его взгляда. И наконец повернулся к той, которая должна была расставить все точки над «i». Вместо пояснений девушка сжала свое запястье и, поднеся его к губам, попросила кого-то:

– Включите видеоролик номер пятьдесят два за одиннадцатое сентября, пожалуйста.

Свет погас. Темноту пробил луч проектора. Минуту по стене бегали цветные пиксели, смешиваясь воедино. Они касались друг друга, отпрыгивали в разные уголки, пока не сложились в полноценную картину. На экране люди в дорогих костюмах и вечерних платьях искали свои места в зале. Кто-то, переминаясь с ноги на ногу, явно думал, как бы поскорее сбежать оттуда, а другие, чувствуя себя как рыба в воде, звонко смеялись и пожимали руки знакомым. Когда суета закончилась, на сцену вышел долговязый парень с микрофоном. Он встал под помятым плакатом «Благотворительный концерт в помощь болеющим раком», неловко задев его головой. Кое-как успокоив трясущиеся пальцы, парень неуверенно заговорил в микрофон, и его голос разнесся по всему театру. Зрители повернулись к говорившему, то и дело слышались подбадривающие возгласы и аплодисменты.

После благодарностей и множества лишних слов ведущий перешел к делу, объявив, что сейчас все должны встретить молодого скрипача с произведением Антонио Вивальди «Времена года. Лето».

Услышав слово «молодой», Роджер и Роза ожидали увидеть рослого студента в выглаженном смокинге и с харизматичной улыбкой. Каково же было их удивление, когда мальчик, сидящий прямо сейчас рядом, вышел на сцену и начал без раздумий исполнять легендарную композицию. Причем очень умело, зная толк в своем деле. Они смотрели то на Матиса на экране, то на него же возле себя. Казалось, что один из них – просто копия настоящего, качественно повторившая немного пухлые щеки и сияющие глаза другого.

Неожиданно музыка начала затухать. Смычок неуклюже запрыгал по струнам, едва касаясь их, пока вовсе не упал на пол. Скрипач опустил руки и выронил драгоценный инструмент, а сам завалился вперед, как мешок картошки, что не донесли до нужного места. Звук был таким же. Стоящий рядом микрофон четко передал грохот упавшего тела. Все произошло быстро. Буквально в мгновение ока.

Секунда – и голова ударилась об угол сцены. Еще секунда – хруст сломанной шеи эхом пронесся по залу. Многие зрители отвернулись, лишь бы не видеть жуткую неестественность в позе мальчика. Кто-то испуганно вскрикнул, тревожа всеобщее молчание, увидев остекленевшие глаза ребенка прямо перед своим носом. Даже Роджер скривился, почувствовав фантомную боль в шее через экран.

Тело мальчика растянулось на сцене, а голова свешивалась с нее в пространство перед первыми рядами. Происходящее ощущалось как нечто невозможное и до жути неприятное. Казалось, это шутка. Просто часть выступления, и ничего такого не могло случиться.

Но, когда все увидели выбегающую из-за кулис женщину, стало понятно, что это правда. Ее глаза были распахнуты, а губы повторяли бессвязные слова. Она спотыкалась, не отрывая взгляда от лежащего без движения сына. Добежав, женщина отчаянно закричала. Это был не просто крик. Она вырывала из глубин души каждую частичку боли и страдания, пытаясь избавиться или отмахнуться от них, как от страшного сна. Женщина прижимала сына к груди, будто желая силой отдать ему свое бьющееся сердце. Мальчик лежал в ее объятьях, словно кукла, заставляя огромный зал содрогаться от ужаса происходящего.

Голос матери охрип, а пальцы бегали по телу сына, как бы ища опору. Зрители смотрели в разные стороны, лишь бы не видеть чудовищную сцену. Пара человек заметалась по залу, воплями и нелепыми жестами пытаясь позвать доктора. Кто-то в истерическом состоянии бросился вон, чтобы оказаться подальше от того, что произошло. В воздухе, как в шейкере бармена, взвихрился хаос. Он всегда показывает настоящую личину и снимает со всех приевшиеся маски. Аудитория разделилась на два лагеря: толпа с детьми и подростками, в смятении бегущая непонятно куда, и толпа прилизанных снобов, сохранивших внешнее спокойствие; одни доставали телефоны, чтобы позвонить в скорую, другие – ради уникальной фотографии в соцсеть. Многих будто окатило ведром паники, которая заставляла непонятно кричать и хвататься за того, кто рядом. Человек привык молчать, отводить взгляд и притворяться глупым в экстремальной ситуации, а не бежать на помощь, как мать Тереза. Так что игнорирующих происходящее с каменным лицом было гораздо больше. Единственное, что объединяло всех, – попытки не смотреть на женщину со скрипачом. Роджер с Розой тоже хотели бы не смотреть, но не могли отвести взгляд от рук мальчишки, которые безжизненно лежали на сцене. И голова, все тянущаяся к земле. Женщина придерживала ее, как это делают с младенцами в роддоме, нежно поглаживала волосы и скулы. Прижимала сына к себе, даже не думая о том, чтобы его отпустить.

Насколько больно смотреть в глаза человека, еще пару минут назад искрящиеся жизнью? Она не знала ответа, пока не увидела бледное лицо сына, который больше никогда не засмеется. Никогда не узнает что-то новое и не увидит свое будущее.

В слове «никогда» таится гораздо больше глубины, чем можно представить. Никогда – это значит абсолютно ни при каких обстоятельствах, ни в ближайшем будущем, ни в далеком. Смысл в том, что теперь уже и нет никакого будущего. «Никогда» ставит нестираемую точку на всех планах и черное пятно на любых мечтах, которые могли появиться. Нет исключений или каких-либо лазеек. Только пустота, заражающая сердца вместе с пониманием неизменности этого слова.

Мальчик смотрел на свою кончину, сидя в чужих стенах с незнакомыми людьми. Видел, как его тело с усилиями вырывали из рук матери. Мог разглядеть собственные пустые глаза. Он не мог понять, как такое возможно.

«Вот же я здесь! Прямо тут!»

Но в том-то и дело: он здесь, а она там. Это означало, что они больше никогда не смогут быть вместе.

Матис до сих пор не мог осознать, что происходило. Сотни желаний, все мечты, которые он мог себе позволить, превратились в пепел.

«Неужели это все?»

Его глаза, еще недавно наполненные радостью и лучами солнца, теперь отражали лишь бесконечную пустоту.

Люди редко задумываются о неотвратимости конца, так что понимание взваливается на плечи тяжелым грузом. Мальчик, пытавшийся смириться с тем, чего не изменить. Жестоко и несправедливо, но ничего не поделаешь, такова жизнь. Правда, это сложно донести до человека, который только что видел и свою смерть, и глаза матери, полные слез, горя и неверия.

Подобную боль девушка, работающая лишь с мертвыми, видела ежедневно. Поэтому она резко прервала начинающуюся панику мальчика, желая разобраться с этим делом как можно быстрее.

– Да-да, я понимаю, что много всего надо осмыслить… – девушка застучала тонкими пальцами по невидимым клавишам, которые загорались только при касании. – Вы можете пройти прямо по коридору и повернуть направо.

Она подняла глаза от клавиатуры и без эмоций показала рукой на белый коридор.

– Все люди вашей группы там.

Ее холодные глаза, в которых даже под микроскопом не разглядишь человечности, смотрели в расширенные зрачки Матиса, словно пытаясь понять, какая из лихорадочных мыслей мальчика – реакция на ее совет. За этой сценой наблюдал Роджер, догадываясь, кто стал прототипом ассистенток во всех больницах.

Собравшись с мыслями, мальчик пошел туда, куда ему указали. Непонятно, делал ли он это по собственному желанию или просто от безысходности, но главное, что движение продолжалось. Роза и Роджер, не сговариваясь, последовали за ним. В обоих горело желание помочь бедному Матису, который встретился с острыми клыками смерти слишком рано. Но старушкой двигало еще и нестерпимое любопытство.

Долгое время скуку ее будней разбавлял лишь старый добрый телевизор и готовка самых разных блюд. В ее обветшавшей, полной плохих воспоминаний квартире никогда не бывало гостей. Так что все блюда, приготовленные в одинокие вечера, портились и радовали только голубей на свалке. Ради сохранения собственного бюджета старушке пришлось отказаться от импульсивной готовки. Тогда жизнь стала еще больше походить на бесконечный день сурка, из которого единственным выходом была смерть.

Когда ты долго и без остановок бежишь вперед, то перестаешь замечать одну истину: жизнь – просто колесо, которое продолжает стоять на месте, хотя ты в нем мчишься, как сумасшедший. Это и убивает, заставляя искать выход. Роза нашла его в смерти, сумев самостоятельно остановить колесо. Каково же было ее удивление, когда жизнь после смерти оказалась такой же, как и до нее: с незнакомыми людьми, обычными комнатами и сотнями вопросов. Поэтому она шла по пятам за мальчиком, видя в нем искорку чего-то нового, того, что когда-то упустила.

Три человека с оборванными жизнями дошли до двери, такой же белой, как и стены. Матис долго не решался постучать, в глубине души боясь того, что может увидеть. Он то смело поднимал руку, то опускал ее, опасаясь последствий. В конце концов ему на помощь пришла другая рука – слабая, со вздувшимися венами и старческими пятнами. Такие руки у людей, которые провели детство на войне, зная, что хлеб – всему голова, и веруя в честь патриотической смерти.

После настойчивого стука за дверью послышался стук каблуков и неразборчивые голоса. Дверь открылась, и на пороге появилась миловидная девушка. Она улыбнулась так, как улыбаются работники сферы услуг, которые весь день должны излучать искреннюю радость, даже если в душе готовы задушить клиента прямо здесь и сейчас. Белый медицинский халат контрастно смотрелся с ярко-рыжими волосами. За ее спиной толпились дети и подростки.

Они были в разной одежде: кто-то в спортивной форме и сбитых кроссовках, кто-то в дырявых носках и слишком большой футболке, кто-то в фиолетовой пижамке с рисунками созвездий, а одна девочка – в порванном желтом платье. Видно было, что его рвали намеренно, а алые следы пальцев на шее добивали смотрящего. Матис содрогнулся, когда взглянул в ее карие глаза, – там мерцал страх. Под светом ламп они напоминали душистый мед, что всегда стоял на столе в бабушкином доме. Когда же она смотрела вперед, глаза походили на глубины пещер, хранящих чужие истории на своих стенах.

Матису безумно захотелось обнять ее, он смог догадаться, что причина смерти девочки куда страшнее его собственной. Отведя взгляд, он все еще чувствовал на душе неприятный осадок. Эта разноликая толпа напоминала обитель потерянных душ. Будто бы все детские страдания решили собраться в одной комнате. В месте, где каждый пережил события, убивающие изнутри. Сборище совсем молодых, но уже разбитых жизней. И в эту дыру Матиса направила незнакомка за стойкой? Может, он на самом деле сошел с ума?

– Привет, – голос девушки был нежен и полон доброты. – У нас все скоро начнется, так что проходи.

Матис стоял, покачиваясь взад и вперед, и мялся. Внутри ждали его ровесники, а не старая женщина и чужой для него мужчина. Может быть, это правильный выбор? Решение принято, и Матис перешагнул порог. Когда Роза с Роджером попытались зайти следом, им с вежливой улыбкой перегородили дорогу.

– Вход разрешен только несовершеннолетним. Ваши группы в других кабинетах, – девушка посмотрела на Роджера, одновременно набирая что-то на такой же невидимой клавиатуре, какую они видели у стойки регистрации. Затем она перевела взгляд на Розу, словно сканируя ее.

Роза только успела привыкнуть к Матису, надеясь помочь ему после смертельного шока, а эта рыжая пытается помешать и так мертвой старухе исправить свои ошибки добрыми делами. Была крохотная надежда, что поддержка чужого мальчика сможет хоть немного загладить вину за плохую жизнь.

– Что за группы? – Роза одарила девушку хмурым взглядом. – Вы буквально затаскиваете детей в комнату с замком и ожидаете, что это будет не подозрительно.

– Через несколько минут вас отведут в нужные группы. Ожидайте на диванчике, пожалуйста, – рыжеволосая полностью проигнорировала высказывание Розы, продолжая говорить то, что положено.

– Подождите, так не пойдет…

Белоснежная дверь закрылась, забирая и Матиса, и других детей.

Роджер обернулся, не понимая, где найти тот самый диванчик. Он точно помнил, что коридор был пуст, ведь именно из-за этой гулкой пустоты ему и пришло в голову сравнение с больницей. Поэтому Роджер удивился, когда на месте у стены возник такой же коричневый диван, как и в комнате регистрации: одинаковые потертости, блеск обивки под холодным светом, дырки от беспощадных ногтей. Все идентично, как будто невидимые эльфы перетащили диван, пока они беседовали с девушкой у порога.

Роза поразилась не так сильно, как Роджер. Ее отец постоянно повторял фразу: «Сколько лет ты проживешь, столько чуда огребешь». Поэтому она просто села на диван и приготовилась уйти в свои мысли, краем глаза замечая, что ее компаньон сделал то же самое.

Роджер первый услышал стук колес. Он раздавался издалека и с каждой секундой приближался. Привстав с дивана, Роджер взглянул на белый коридор с легкой опаской. Роза присоединилась к нему, когда до них долетел и радостный возглас. На стучащем по белому паркету скейтборде приближался молодой человек, который не просто выбивался из общей картины, но и вызывал еще больше вопросов у ничего не понимающих Розы и Роджера.

Парень на скейтборде словно принес с собой запах ночной улицы, по которой ты едешь домой, смотря на веселых людей. Он был похож на заброшенные здания, что прячут в своих руинах сотни тайн. Смуглая кожа оттеняла зеленые глаза, делая их сказочными. Кудрявые волосы напоминали шевелюру статуй Микеланджело. Этот человек был ходячей историей старого, много повидавшего города.

– Всем самый добрый день! – спрыгнув со скейтборда, парень протянул руку Роджеру и мило улыбнулся Розе. – Или доброе утро! А может, добрейший вечер? Вероятнее, доброй ночи… Короче говоря, привет.

Пока он тараторил так быстро, что, казалось, его мысли не успевали за языком, слушатели сумели рассмотреть его получше. Парень был одет в широкую толстовку с граффити на груди. У надписи был странный и витиеватый стиль, но она напоминала латинское выражение Memento mori. Когда Роджер учился на первом курсе, они постоянно смеялись над такими фразами. На болтуне были еще и огромные штаны, слишком большие для его роста; они смотрелись одновременно смешно и симпатично. Серебряные кольца красовались на пальцах, поблескивая под светом ламп, когда он активно жестикулировал. Из-под левого рукава выглядывали браслеты.

– Забыл представиться! – парень поправил кудри. – Меня зовут Никто.

Широкая улыбка и полуприкрытые глаза придавали ему неуловимый шарм.

– Никто… – Роджер непонимающе смотрел на нового знакомого, прикидывая: может, это все-таки сон? – Прям так и зовут?

– Да. – Никто уверенно и с капелькой угрозы посмотрел на мужчину, давая понять, что это не обсуждается. – Ваша очередь представиться.

– Я Роза Лавьен, живу… – тут старушка запнулась, нахмурив брови. – Жила. Жила и родилась в Мюлузе.

– Не думаю, что наши имена имеют какое-либо значение, но меня зовут Роджер.

Представившись, он сел на диван. Роджер смирился и сделал для себя вывод: даже если это плод больного воображения и на самом деле его тело билось в припадке на койке в дурдоме, ему уже все равно.

Матис сидел в закрытой комнате, в удушающей тишине, среди других молчащих незнакомцев. Как он понял, сейчас проходила медитация: все должны были собраться с мыслями и рассказать о себе. К маме Матиса каждую среду приходил тренер, с которым она сидела в такой же позе лотоса, как и они сейчас.

Глубокий вдох. Глубокий выдох. Кто-то из детей разминал ноги, потому что те начали затекать. Как хорошо, что у него нет проблем с коленями. Опущенные веки стали тонкой завесой между реальностью и миром разума. Спокойный голос, вводящий в транс. Глубокий вдох. Выдох. Матис постоянно видел это, когда во время маминых сессий приходилось спускаться на первый этаж за водой. Ему не нравилось, как коуч – так его называла мама – смотрел на ее грудь, пока она сидела с закрытыми глазами. Становилось мерзко. В такие моменты Матис специально ронял что-нибудь, чтобы мама открыла глаза и заметила чужой взгляд.

Матис подумал: а что теперь будет с мамой и ее тренировками? Вдох. Выдох. Нечаянно забежавшая мысль разрушила барьер спокойствия, который создавался с помощью долгих вдохов и выдохов. Он представил маму, горько плачущую у него на похоронах, и этого урода, держащего ее за плечи.

«Он там с ней, а я здесь. Это нечестно!»

Матис распахнул глаза, вскочил, неловко перебирая ногами, и понял, что шумом потревожил остальных ребят. Все смотрели на него. Одни странным взглядом, другие озадаченным, и только рыжая девушка улыбалась, как и вначале, будто понимая, что происходило в головах присутствующих.

– Ну что же, давайте начнем наше собрание.

Дети навострили уши.

– Сейчас каждый, кто захочет, может поделиться интересными фактами из своей жизни или просто рассказать все что угодно.

Последовало долгое молчание, ждущее первого смельчака. В основном здесь собрались подростки, которые должны были окончить среднюю школу. А это значило, что они не горели желанием раскрывать свои души. У них много комплексов, проблем с самоидентичностью и мысли, не знающие конца. Как же тут найти что-то про себя?

Когда начало казаться, что тишина уже становится частью комнаты, срастаясь с белыми стенами, поднялась девочка гораздо младше Матиса и громко объявила:

– Я люблю школу!

Это было странное, но в то же время сердечное заявление. Сам Матис и парочка его ровесников усмехнулись, а вот детская половина комнаты внимательно ее слушала. Голубые, полные слез глаза девочки напоминали сапфиры, что окунули в соленые воды океана. Чистейшая красота, обернутая в печаль.

– Все мои друзья говорили, что не любят школу, уроки. Злились на учителей. Я думала, что так и надо. Повторяла их слова, – девочка взглянула на сидящих рядом детей. Казалось, она искала среди незнакомых лиц что-то близкое к ее жизни. – Но на самом деле мне нравится школа. Я люблю ходить на прогулки и отвечать на уроках. Я, честно-пречестно, люблю школу.

Голос девочки дрогнул. Она щурилась, сжимая края рукавов, и отводила взгляд, словно старалась не заплакать. Подростки перестали усмехаться, сделались серьезными. Теперь все сидели, будто ожидая определенного момента. Момента, когда можно будет кричать, плакать и просто выпустить пар. Сидящие напоминали вулканы, готовые уничтожить Помпеи. Начнет панику кто-то один, остальные сразу же подхватят. Собравшись с мыслями, девочка продолжила рассказ:

– А теперь я друзей больше не увижу.

Слова прозвучали так отчаянно, как будто, произнеся их вслух, она поставила крест на своей жизни.

Вся трагичность смерти состоит в том, что она неизбежна. Это знают все. Все, кроме детей и влюбленных.

Девочка начала плакать, хватаясь за свои волосы, как за последнее спасение. Цепочка запустилась. Некоторые дети звали мам и пап, другие жались в углах, пытаясь слиться со стеной, многие горевали бесшумно или навзрыд. Возле Матиса сидел самый взрослый парень из всех и бормотал себе под нос:

– И зачем я тогда старался? Писал все эти тупые эссе… Зачем вообще я это делал?

Матис задумался о том, что и его старания теперь не имели смысла. Ежедневные занятия, выступления, нервы, потраченные со скрипкой в руках. Но он даже после смерти не разрешал себе кричать и громко плакать, присоединившись к общей панике. Матис просто сидел, чувствуя, как капли слез текут по щекам. Он не переставал думать о чужом мнении, собирая все силы в кулак. Привычка от мамы. Люди, которые скучали по недалекому прошлому, надеясь оказаться в родном доме. Им все равно, что рядом лил слезы четырнадцатилетний мальчик – такой же обычный, как и любая другая жертва несправедливости.

В конце концов Матис вытер рукавом пиджака слезы со щек, встал, выпрямил спину и пошел к выходу. Он устал от собственного отчаяния. С чего вдруг сидение в кружке с незнакомцами в попытках вытащить из себя хоть что-то поможет понять происходящее? Неужели человек так и поступает при виде чего-то странного и непонятного? Нет. Он борется до конца, задавая сложные вопросы и пытаясь на них ответить.

И Матис понял: он не будет сидеть на месте.

Роза ушла в свои мысли, безвольно развалившись на скрипучем диване. Она чувствовала каждый звук, запах и голос, словно пропуская их через кожу. Дыхание Роджера, легкий аромат духов, оставленный рыжей девушкой, и приглушенные разговоры за чужими дверьми. Роза прислушалась к своим раздумьям: десятки вопросов, сотни огней в голове…

Она всю жизнь чувствовала себя участником безумной гонки. В самом начале жизни мы садимся в «порш», «тойоту» – в зависимости от того, что выберут для нас родители, – и трогаемся с места. Мчимся вперед, иногда притормаживая возле старых знакомых или родных мест, но никогда не останавливаясь полностью. Без разницы, какие события происходят в жизни и насколько они душераздирающие, – ни в коем случае не останавливаемся. Нажав на тормоз изо всех сил, уже нельзя будет снова сдвинуться с места. Остановка равняется смерти. И долгое время у Розы была мечта, что именно ее машина сойдет с трассы, закончив гонку раньше, или она сама нажмет на заветную педаль сильнее обычного, обретя ту самую свободу. Суть в том, что Роза хотела остановки. Жаждала ее, как уставший путник в поисках воды.

Сложно объяснить, откуда появляется то самое желание покончить с гонкой, но Роза точно видела его в Никто. Между ними возникла связь, которая кровавой нитью проходила от серых глаз к зеленым, так что только они вдвоем могли понимать друг друга. То, что их соединяло, было практически неощутимо, будто бы призрак, который уходит от касаний смотрящего. И Никто, и Роза повернули руль на сто восемьдесят градусов и встретились с неизвестностью, как со старым другом. Их объединяла усталость от жизни. От времени, когда само дыхание становится тягостным, забирая последние крупицы энергии. Роза смотрела в душу Никто, он отвечал тем же, приподняв густые брови.

Обычно зеленые глаза ассоциируются с блестящими под стеклянной витриной изумрудами или со свежескошенной травой, запах которой радует людей в летний день. Но глаза Никто напоминали глубины таинственного леса, прячущего в себе сотни сказочных существ. Где-то скрывается гордый волк, что потерялся среди высоких деревьев в поисках стаи. Возле кипящего родника можно увидеть горбатого лося, пытающегося смыть с себя грязь тела и души. Каждый уголок этого места имеет свою историю. Так же и глаза Никто отражали шрамы сердца, которые можно разглядеть только через призму собственной боли. Двое слишком разных людей смотрели в самое сокровенное друг друга, разбирая эту сокровенность на мелкие части. Ни один человек не узнает, что именно они нашли. Просто теперь они оба знали, что другой знал.

Этот немой разговор длился всего несколько мгновений, пока Роджер пытался подобрать слова. И как только он подал голос, иллюзия общения между Розой и Никто развеялась. Они на высокой скорости въехали в реальный мир хрупкими выдуманными машинами. Во время их переглядок на лице Никто стали проступать черты взрослого: глубокий взгляд, сжатая полоска губ и легкая морщинка меж бровей. Как будто мозг парня на много лет старше тела, сломленного и разбитого тела.

Краткий миг искренности прошел, губы Никто растянулись в приторной улыбке, в глазах мелькнул задорный огонек. Снова все увидели фасад глупца-молодца, которого хочется потрепать по голове, сказав мудрые слова назидания.

Вопрос в том, что прячется за реалистичным до жути гримом клоуна и почему он вообще появился. Ответ простой. За всем этим скрывается маленький мальчик, который не может выбрать из груды масок ту, что надо надеть. На запястьях мальчика тонкие, параллельные друг другу шрамики. Мальчик натягивает рукава как можно ниже, портя хорошую кофту, и изо всех сил старается скрыть часть самого себя. Ему кажется, что вина и стыд поселились в нем с самого рождения, заставляя сгибаться перед миром наклоном в девяносто градусов. Он глядит на всех со вселенской притворностью и ждет момента, чтобы убежать, защититься или бороться. Откуда у него страх назвать свое имя, заставляющий придумывать замену?

«Никто» – так называют бывшую после измены, отца, бросившего детей, или убийцу, забравшего жизнь лучшего друга. В этот список не входит ребенок, побитый жизнью, которого надо прижать к себе и не отпускать.

– Как ты здесь оказался? – Роджер смотрел на Никто. Тишина возвращала его в царство мыслей, из которого отчаянно хотелось убежать. Пустая болтовня была спасением.

– Я заправляю так называемым отделом исключений. Местом, где все особенные и отличающиеся случаи досконально разбираются, дабы помочь каждой стороне.

На лице Никто читалось отвращение, как будто каждое его слово пронизывала ложь.

– Я называю это отделом ошибок. Так проще и короче, – Никто улыбнулся собственной остроте. – Может, поэтому меня и засунули сюда. Ошибке место среди ошибок.

Ироничным смешком Никто поставил точку на этой теме. Почему они в отделе ошибок? Роза с Роджером ничего не поняли.

– Печальное у вас здесь место, конечно, – Роджер почесал подбородок и устало вздохнул.

– Не думаю, что сборище сдохших должно быть чем-то веселым, – отозвался Никто, вертя в руках скейт.

Было неясно, нравится ему этот разговор или нет. Это заставило Роджера напрячься, а Розу – подумать о других вещах.

Она машинально прислушивалась к шорохам за дверьми, пытаясь понять, по какой причине сидит здесь. Почему этот странный парень разговаривает с ними? Он должен сказать что-то важное?

– Чего ты хочешь? – вопрос Розы прозвучал резко.

Никто ухмыльнулся, смерив ее интригующим взглядом.

– Скоро поймете, мои дорогие. Дождемся нашего третьего друга и начнем, – Никто, казалось, был доволен, что ему наконец задали вопрос, теперь зеленые глаза блестели от ожидания.

До возвращения Матиса Роджер и Роза молчали, размышляя каждый о своем. Здесь, вероятно, только этим и можно заниматься: бесконечно перебирать совершенные ошибки, позволяя вине с горечью поглощать тебя изнутри, или, напротив, искренне радоваться всплывающим в памяти любимым моментам жизни. Это будто один большой урок философии, где твоя работа – подпереть рукой подбородок, свести брови на переносице и думать обо всем на свете. Ты постоянно меняешься, то разговаривая с неважными для тебя людьми, слушая их долгие истории, полные клише, то игнорируя их голоса, выпадая в мир вечного прошлого.

Матис появился внезапно, со сжатыми кулаками и полными решимости глазами. Он не открыл, а вышиб белоснежную дверь. Его одежда была немного помята, а на рукаве пиджака виднелись мокрые пятна. Что бы там ни случилось, это расстроило его и заставило выбежать наружу с жаждой чего-то. Коричневый диван проскрипел громче привычного, когда Роза с Роджером вставали с него, словно тоже хотел узнать, что же произошло.

– А ты еще кто? – Матис уверенно направлялся к уже знакомым Роджеру и Розе, когда заметил совсем нового человека и начал притормаживать. Он с вызовом смотрел снизу вверх на не слишком взрослого парня, пока тот комично поднимал руки вверх с жестом «Я сдаюсь».

– Меня зовут Никто. Работаю здесь. Приятно познакомиться.

Матис прищурился, не понимая, шутка это или нет.

– Значит, работаешь здесь, – его взгляд прояснился. – Почему мы тут?

Этот вопрос крутился у каждого из них в голове с самого появления в странном месте. На время фраза Матиса повисла в воздухе. Затем он, уставший от недосказанности, продолжил:

– Мы давно могли бы быть в раю, аду. Или какие еще бывают места? Но почему-то меня отправили на какое-то собрание анонимных смертников.

Он сделал тяжелый и рваный вдох.

– Я хочу знать, куда мне идти дальше или что будет потом. Мне никто ничего не объяснил, поэтому прямо сейчас в голове так много всего, что, кажется, она взорвется!

Последнее он протараторил на одном дыхании, судорожно отыскивая правильные слова. Его ногти терзали край рубашки в попытках успокоить мысли. Когда ничего не понятно, все, что остается, – опасаться, а страх порождает очень громкие действия. Матис смерил взглядом кудрявого, стараясь прочитать ответ по наклону головы, теням в глазах или хотя бы движению губ. Но парень был нечитаем. Как тяжелая книга на самой верхней полке, которая доступна лишь родителям.

Наконец Никто четко произнес, глядя в глаза Матиса:

– Мне нравится фраза «собрание анонимных смертников».

В его голосе слышалось уважение, смешанное с неприкрытым удивлением. Будто бы на глазах парня Матис превратился из непонятливого пацана во взрослого и понимающего человека.

– Вперед идем, для грусти повод не даем!

И Никто сорвался с места. Ноги в широких штанах, казалось, делали двухметровые шаги, разрезая поток воздуха. Он пинал скейтборд, отставая от него на пару метров, чтобы, когда тот останавливался, ловить мыском кроссовки. Роза поднялась с места, руками опираясь на ободранный подлокотник, а Роджер, не зная, помочь ей или бежать за парнем, замешкался. Один Матис без колебаний пошел вперед, догоняя Никто. Он не знал, куда они двигались, но знал, что ему туда надо.

Роджер плелся позади всех, краем уха прислушиваясь к разговору. Он пытался стать рассудительным Шерлоком и, как прирожденный детектив, понять лишь по белым стенам, почему здесь оказался. Но чем больше он вглядывался в коридор, тем сильнее уходил в щемящие воспоминания.

Больница с десятками ненужных людей и где-то одна койка, на которой лежала она. Роджер в панике искал палату, голова не переставала кружиться, лица раздраженных медсестер расплывались, а три минуты ожидания казались настоящей агонией. С тех пор он ненавидел запах этилового спирта и скрип инвалидной коляски. Все напоминало о ней. Даже безликие стены в идиотском загробном мире будоражили старательно забытые картины прошлого. Роджер сосредоточился на шедших впереди людях, выкинув из головы призрак ее заразительной улыбки.

Они дошли до еще одной такой же белой комнаты. Там не было никакой мебели, кроме стойки с раскладными стульями, которые обычно встречаются в музеях современного искусства. Люди берут их с собой и ставят перед понравившимся шедевром, а потом, удобно рассевшись, часами разглядывают одни и те же мазки. Стулья тоже белые, как и проектор, висящий под потолком. У здешних обитателей была явная слабость к цвету, противоположному черному. Все начинали привыкать к этому. Пока Никто стучал по невидимой клавиатуре, остальные взяли стульчики и, расставив их перед будущим экраном, сели в ожидании. После возни с техникой они смогли увидеть на стене картинку с легкими помехами.

Не связанные друг с другом кадры сменялись по щелчку. Фронт с умирающими молодыми солдатами. Мама, протягивающая рожок мороженого дочери. Тюльпан, распускающий красные лепестки в ускоренной съемке. Кошка, истошно вопящая, пока ей отрезают черный хвост. Люди, радующиеся в баре победе любимой команды. Алый закат на берегу Босфора. Самолеты, врезающиеся в нью-йоркские башни-близнецы. Пауза на последней сцене, приближение камеры к точке столкновения.

– Одиннадцатого сентября две тысячи первого года во время террористического акта во Всемирном торговом центре, также известном, как башни-близнецы, погибло две тысячи девятьсот девяносто семь человек.

Далее последовали кадры с убегающими от здания людьми, сделанные на обычную камеру трясущимися руками.

– Количество жертв на сегодняшний день было посчитано нашим специальным отделом еще до самого события. Точное число. Все остальное – лишнее.

Небольшая фотография с изображением кладбища и скорбящих по своим близким людей проиллюстрировала сказанное.

– Дайте отгадаю, – Роджер наклонился вперед, опираясь локтями на колени. – Мы – это исключение?

Никто ухмыльнулся, довольный результатом своей презентации.

– Все правильно. Вы трое – ошибка, которой я должен заняться.

На экране появились кадры античных греческих боев: палящее солнце, голодная до зрелищ толпа, которая не отрывала взгляда от двух мужчин. Те заваливались и прижимали друг друга к земле, чувствуя обнаженное тело противника. Дикость человека на грани смерти.

– Чтобы лучше понять суть проблемы, давайте вернемся к прошлому. С давних времен судьбы людей решались через так называемые испытания и сражения, позволяющие найти победителя.

Все сидящие в комнате разом напряглись, силясь понять, что имеется в виду.

– Мы с вами люди простые, так что воруем у предков и называем украденное своим. Поэтому вам тоже надо пройти своего рода полосу препятствий, чтобы сразиться за место под небом.

Наступила гнетущая тишина. Она давила со всех сторон, заполняя пространство и время. Вопросов стало еще больше.

– И куда… – Роза первая подала голос. – Куда отправится победитель?

– Домой, – серьезно ответил Никто. – Только победитель вернется к жизни и продолжит ее.

– А что будет с проигравшими? – и снова самой смелой оказалась Роза.

– Ну что же… – парень отвел взгляд. – Матис сказал, что вы давно могли быть в раю, аду или в каком-либо другом месте. Вот туда двое из вас и отправятся.

Вопросы были исчерпаны. Каждый осознал, что прямо сейчас сидит в комнате с двумя потенциальными мертвецами, которые уже мертвы. И убить их придется именно ему.

Даже если бы Никто не хотел быть тем, кто рассказывает бедолагам об их скорой схватке на выживание, ему пришлось бы. Он оказался в отделе два года назад и за все это время получил шестнадцать подопечных. Роджер, Матис и Роза станут пятой группой. Никто все еще гадал, почему их ключевые события не произошли. Все должно было пойти по-другому, но почему-то не пошло, и вот теперь ему следовало разгрести эту кучу.

– Кто-нибудь помнит греческие мифы? – вопрос был больше риторическим и нацеливался на то, чтобы заново привлечь внимание трех окаменевших от страха людей. – Как вы, возможно, помните, в мифе про Эвридику и Орфея их любви поставили определенные условия. Храброму парню, готовому пройти все круги ада ради жены, нужно было сделать только одну простую вещь – не оглядываться.

Роза вспомнила, как читала эту историю дочери. Очень давно, когда девочка была еще настолько мала, что помещалась в ее нежных объятьях, как кукла, нуждающаяся в тепле. Роза почувствовала спокойствие и уют, которые царили в детской спальне, когда под покровом темноты сказки и мифы сходили с ветхих страниц. В то время ванная не равнялась месту наказания, и часы, проведенные под крики запертой там дочери, были безумно далекими. Война двух сердец, так и не нашедших общий язык, не успела прийти в дом. Тогда Роза была мамой, которую ее дочь еще не потеряла. Как жаль, что это лишь тихий звон ушедшего прошлого.

– Понятное дело, Орфей, как каноничный мужчина из мифов, посчитал, что правила не для него. А потому оглянулся, посмотрев на личико жены в последний раз, – Никто хлопнул в ладоши, будто бы закрывая воображаемую книгу. – Так же и у вас имеются условия и правила. Дорога к жизни откроется только единственному выжившему.

Матис сделал прерывистый вдох. В голове всплыли картинки кровавого боя с Роджером или с Розой, любой исход означал чью-то смерть, и это пугало его.

– Можно отказаться? – спросил Роджер после недолгих раздумий. Желание закончить все до того, как оно успеет начаться, побеждало стремление вновь вернуться к знакомой и родной жизни.

– Я вижу, у нас появился трус, – язвительная реплика Никто заставила Роджера стиснуть зубы. – Даже если бы ты сильно хотел стать добровольным смертником, в чем я очень сомневаюсь, это невозможно. У каждого есть шанс на спасение, желаете вы этого или нет.

Все думали о своем. Роджер взвешивал за и против, пытаясь вспомнить, мог ли он назвать свою жизнь счастливой. Роза размышляла о будущих испытаниях, заинтригованная необычной игрой. Ее не интересовали победа и возвращение, только желание разузнать побольше про новый мир и человеческие поединки.

Матис же зашел в раздумьях намного дальше.

– Тот, кто… – он запнулся, пытаясь выдавить из себя все еще чужое слово. – Выживет… Будет помнить все это?

Он помахал рукой, обобщая события, которые произошли среди белых стен странного места.

– Да. Тот, кто вернется к жизни, появится в так называемом ключевом событии. Именно оно должно было повлиять на ваши судьбы, – встретив взгляды, полные непонимания, Никто пояснил: – Сейчас расскажу, что за ключевые события. Как я уже сказал, вы трое – ошибки. Следовательно, где-то в уже давно продуманной цепочке событий произошел сбой. У каждого из вас он свой.

Он собрал пальцы в «пистолет» и указал на Розу.

– Помнишь того незнакомца на станции метро? Он хотел тебе помочь с пакетами и вообще вел себя очень мило. Это и есть ключевое событие. Мужчина должен был завязать разговор. Он бы упомянул, что сегодня его день рождения. А значит, в один день с твоей дочерью, – Никто взглянул на Розу с легкой ухмылкой. Он знал, что та раньше следила за дочкой, словно всевидящее око. Видел записи того, что старушка запрещала бедняжке любое веселье. Он знал ее. И она это видела. – Неожиданная новость и простое желание поговорить с человеком могли удержать тебя от мыслей из разряда «Хм, а рельсы выглядят очень привлекательными для тройного сальто прямо на них!» хотя бы на ближайшее время.

Всех смутило его обращение на «ты» к пожилой женщине и вульгарность манер. Это накаляло обстановку между двумя людьми. Говорят, что мы ненавидим тех, кто похож на нас самих. Когда Роза смотрела на этого парня, а тот смотрел на нее, появлялось ощущение, что они оба в мире зеркал. Искаженное отражение, где тело, пол и жизнь другие, а душа такая же сломленная. Боль соединяла их. Боль же и порождала неприязнь.

– Хотя не могу удивляться, учитывая историю твоих суицидальных мыслей, – между Никто и старушкой вскипала своя волна, в которую двум другим не войти. – Уф, такой ненависти и печали позавидует любой, кто уже погрешил самовыпилом.

Здесь Роза не выдержала. Мальчишки, стоявшего перед ней, даже не было на свете, когда она уже боролась за честь страны. Он знать не знал, через какие испытания ей пришлось пройти, чтобы не сломаться под натиском проблем. Роза была, есть и будет плохим человеком, но она по-настоящему старалась каждый божий день. А это хоть чего-то да стоило.

– Закрой свой рот, – прошипела Роза, сведя брови у переносицы. – Ты не имеешь никакого права говорить что-то обо мне. Ты, сопляк, даже представить своим узким мозгом не можешь, какие шрамы на моем теле…

– Хочешь поговорить о шрамах? – глаза Никто загорелись. Ядовитая злость целилась точно в сердце Розы, которая не понимала, что именно сделала ему, но готова была бороться за свою правду. Даже если это обычный подросток, маска которого снова спала с лица. Оба чувствовали друг друга на ином уровне. Их связывала та самая невидимая нить, которая сейчас порождала желчь внутри обоих. Никто превратил эту злость в боль и, заполняя ею каждое сказанное слово, начал медленно говорить:

– Каждый порез на моем теле – это отчаяние.

Он закатал рукава тяжелой кофты.

– Каждый ожог – чистейшая ненависть. Понимаешь?

Роза не знала, что ответить, и просто продолжала следить за его действиями.

– Мои шрамы – это рисунки на тюремных стенах.

Он вытянул руки вперед и показал голую кожу: раны, покрытые засохшей кровью, бледные шрамы разных оттенков и глубокие порезы, порождающие в голове картинку лезвия. Лезвия, что впивается в плоть, разрывая ее безвозвратно.

– Вся эта живопись на мне… – Никто с иронией осмотрел узоры на коже. – Она не исчезает даже после смерти. Я никак не могу избавиться от нее.

Он нервно стащил с себя толстовку, под которой оказалась черная растянутая майка. В ее широком вырезе виднелись фиолетовые синяки. Тонкие ключицы были в этих ужасных пятнах, один вид которых вызывал жалость. В некоторых местах виднелись неровные отпечатки нитей, означающие, что раны пытались зашить. Много раз дрожащие от беспомощности пальцы связывали узел за узлом, нанизывая тонкие лоскуты на кончик иглы. Боль от проткнутой кожи казалась ему менее страшной, чем то, что было до этого. Никто готов был всю жизнь вводить в себя острие иголки и резать собственные конечности, вырисовывая узоры безнадежности, лишь бы снова не смотреть в глаза монстру его кошмаров, сгибаясь под ударами тяжелого кулака. Никто смотрел на слишком очевидную жалость в глазах людей, рассматривающих его голое тело. Оно было полотном судьбы, где разными красками нанесены события, что ломали его молодую душу. Внезапно почувствовав свою слабость, парень быстро оделся. Руки сразу же потянулись в знакомые карманы штанов, где можно избежать лишних движений.

– Я поняла, – на секунду всем показалось, что в глазах Розы появилась та самая материнская нежность, дарующая покой. – Ты давно стал Никем, а теперь носишь это имя после смерти.

Парень почувствовал в этих словах горечь собственной души, так похожей на ту, что пряталась внутри Розы. Он вспомнил все мучения, до которых доводил свое тело. Годы ненависти к отражению в зеркале. Часы, проведенные в холодной ванне, когда он рассматривал свои голые ноги и руки. Приглядывался к каждой ране, шипящей от касаний воды. Он крепко зажмуривался, пытаясь остановить поток слез; пытаясь стать кем-то другим, лишь бы не быть самим собой. Сколько раз он хотел выцарапать свои глаза голыми руками, сломать костяшки о мраморную плитку у раковины или оторвать волосы со скальпом, чтобы потом смотреть на кровь, каплями стекающую по щекам. Неудержимое желание разбить все зеркала, лишь бы не видеть лица, что принадлежало ему с рождения. Это было его рутиной на протяжении той недолгой жизни, которую он успел прожить.

– Да, я Никто, – парень позволил Розе разглядеть огромную усталость в болотной глубине его глаз. – Но я хочу верить, что имею право быть.

Еще долго все сидящие в комнате думали над последней фразой парня, после которой его плечи как будто стали шире, а голос сильнее. Он поставил жирную точку в споре «Кто больше страдал?» и теперь хотел вернуться к работе.

– Итак, – Никто размял руки, как бы приводя себя в сознание. – Мы остановились на ключевых событиях. Роджер!

Он указал на мужчину.

– Ты старательно бросал курить, обещая самому себе, что эта сигарета будет последней, так?

Короткий кивок вместо ответа.

– По плану ты должен был взять ту злосчастную сигарету у своего коллеги.

Никто легонько улыбнулся при виде осознания в глазах Роджера. Выполнение работы помогало отвлечься от предыдущего разговора.

– Останься ты тогда в той курилке на улице, тебе бы открылась отличная возможность убежать, когда здание начало рушиться. Но ты так и не осмелился попросить закурить.

– То есть… – на лице мужчины мелькнуло недоверие, смешанное с разочарованием. – Меня могла спасти вещь, которая всю жизнь убивала?

– Печальная правда, – Никто усмехнулся. – Вот так иногда бывает. А теперь поговорим про нашего самого талантливого мальчика.

Явный сарказм. Ассоциация с маской клоуна вновь пронеслась в голове Розы.

– Организм у тебя растущий, просит кальций, магний, йод или какие еще там есть нужные штучки, – Никто покрутил рукой в воздухе. – А твоя мама по непонятным причинам посадила тебя на диету, рассчитанную на людей хотя бы моего возраста. Честно говоря, мы всем отделом пытались понять ее логику, но…

– Стоп, вы следите за каждым человеком на земле? – Матис сделал акцент на слове «каждым».

– Вообще нет. Мы так не делаем. То есть мы знаем все судьбы. За всеми следим: и за тобой тоже, и за Роджером, и за Розой. Да, следим! – Никто замялся, потеряв свою решительность среди ненужных предложений. Он раздраженно выдохнул. – Есть информация, которую я не могу разглашать, понимаешь?

Слушатели сразу же попытались прочитать в его глазах тайну, но Никто по-прежнему оставался нечитаемым.

– Итак! – поднятый вверх палец заставил все вопросы уйти. – Ты упал в обморок. Обычная потеря сознания из-за недоедания. Просто при падении ты, как уже сам видел, приземлился не самым лучшим образом. Так не должно было произойти.

Эта смерть и вправду выглядела на редкость странной, Матис с самого начала не мог поверить, что падение на сцене стало причиной чего-то страшного. Так ведь не умирают в реальной жизни, только в наивных мультиках, которые мама переключала на скучные новости. В голове всплыл образ родного дома, теперь опустевшего на одного человека. Номер детского канала точно будет забыт.

– Что с моей мамой? – Матис не смог скрыть тоскливые нотки в своем вопросе. Даже если глупые диеты матери стали причиной его смерти, он все еще любил и уважал ее. А теперь нет даже шанса сказать об этом.

– Я бы с радостью рассказал тебе или даже показал ее, но это не разрешено, – Никто говорил искренне и с сожалением в голосе, будто по-настоящему хотел помочь. – Прости, пацан.

Проектор снова включился. Все резко повернулись в сторону белой стены.

– Сейчас будет демонстрация вашего первого испытания, – объявил Никто.

Сменяющие друг друга сероватые пиксели вскоре сложились в изображение джунглей: тропические деревья скручивались замысловатыми фигурами, пытаясь достать солнце; их соединяли гибкие лианы, напоминающие щупальца морского зверя. Неглубокое озеро было окрашено в нежно-бирюзовый цвет из-за склонившихся над ним ветвей с листьями. Неизвестные птицы звонкой мелодией украшали тропическую картинку. Их не было видно, но звонкая трель доходила до каждого уголка джунглей. Видео напоминало рекламу курортов, где цвета специально делают нарочито яркими, а радостная улыбка есть даже у цветочка возле пня. На экране появилась пульсирующая оранжевая надпись «Добро пожаловать, дорогие участники!» Она резво прыгала и приманивала к себе внимание, будто бы стараясь отвлечь от серьезности происходящего. Зрители вовсе не были уверены в том, что они дорогие, поэтому приняли эти слова как издевательство.

Вслед за надписью на экране появился молодой человек славянской внешности. Из-под соломенной шляпы с неширокими полями выглядывали светлые волосы. Его походная экипировка сразу же заставляла вспомнить канал Discovery.

– Всем здравствуйте! Если вы смотрите этот видеоролик, это значит только одно: у вас есть второй шанс. Попытка вернуться на землю, поборовшись за свою жизнь, как настоящие герои. Давайте же я расскажу вам о правилах игры! – его голос был раздражающе веселым, как в плохом шоу. – Вам, дорогие мои, надо продержаться ровно сутки, то есть двадцать четыре часа, в построенной отделом декораций и сеттинга имитации джунглей. Во время нахождения там вы получите разные подсказки, которые в конце концов приведут к выходу. Над ними придется попыхтеть. Проблема в том, что, кроме вас, в этом месте прячется и другое существо, которое гораздо опаснее вас самих. Также, если вы решите ничего не делать, то прозвенит таймер, и все вы будете проигравшими, а это значит…

Мужчина достал из кармана аппарат с красной кнопкой посередине и короткими антеннами сверху. Кнопка была такой же, как и в мультфильмах, где показывают большие и гладкие кнопки, так и зовущие нажать на них. Все поняли, что сейчас произойдет.

После нажатия на кнопку деревья, так старательно стилизованные тем самым отделом декораций и сеттинга, взмыли в небо с поразительной скоростью. Комья земли разлетелись в стороны, с грохотом падая. Взрывы были настолько громкими, что звук передался с помехами и шепелявым трезвоном. Место стало похожим на поле боя, а деревья превратились в щепки. Ни единого шанса сбежать.

– Надеюсь, демонстрация получилась наглядной. А если вдруг вы решите встать на то место, где стою я, чтобы не затронуло взрывом, то могу вас расстроить – это единичный случай для наших съемок. Как только мы закончим снимать видео и оно будет готово для демонстрации, это место станет таким же хрупким, как и все остальное. А значит, взорвется с тем же грохотом и шумом. Так что играйте по правилам, и первый раунд будет пройден. После него останется два наших золотых победителя!

Последняя фраза сочилась позитивом: казалось, ведущий напрочь забыл о третьем человеке, который точно не окажется победителем. Роджер и Матис сразу же представили себя победившими участниками, а Роза пыталась понять, почему им дают именно такое количество времени.

– Правил всего два. Нельзя убивать себе подобных своими руками. Поясняю: каждая смерть должна быть следствием какого-либо события или действия, ни в коем случае не прямого. То есть вы не можете взять, к примеру, что-нибудь такое и сделать так.

Молодой человек поднял с земли палку и, покрутив ее в руках, резко воткнул в невидимого противника.

– Второе правило: играть по правилам, то есть если говорят, что надо открыть дверь ключом, вы ищете ключ и именно таким способом открываете дверь. И главное – успеть!

Камера перешла на часы, занимавшие весь потолок. Наводящее тревогу тиканье эхом разносилось по джунглям.

– Кто нарушит любое из этих правил, будет дисквалифицирован, что равносильно проигрышу. А проигрыш означает… понятно что, – он с нервной улыбкой провел большим пальцем по шее, в конце гоготнув от собственного остроумия. – В этом случае ваш проигрыш не будет засчитываться как победа для остальных. Ведь мы играем честно, а значит, и победа будет справедливой. Сейчас я вам продемонстрирую, что же такое дисквалификация.

У всех перекосило лица от лицемерия этого видео. Никто был с ними все время честен, называя вещи своими именами. Смерть – это смерть, а не проигрыш или дисквалификация.

Кадр сменился, и теперь они увидели, как мужчина вышиб ногой дверь, которая пряталась среди густых кустов, и с приторной улыбкой вышел наружу. Когда его нога коснулась пола на другой стороне, тело судорожно затряслось от удара током, а шляпа слетела с головы. Руки пытались дотянуться до опоры, но судорога не давала даже сомкнуть пальцы.

Зубы стучали, будто бы вокруг под минус пятьдесят. Еще недавно сверкавшие весельем глаза начали покрываться сероватой пеленой, безвозвратно теряя способность видеть. Упав на пол, мужчина еще долго бился в конвульсиях, тревожа воздух своими движениями. Постепенно конечности успокоились, тишина нарушалась лишь стуком его ботинок об пол. Видео закончилось, оставив после себя ужасающий образ содрогавшегося тела.

– Честно говоря, я не очень люблю сладкое, – с этими словами Роджер занял место напротив Розы.

Расположившийся рядом с ней Матис смотрел на его десерт голодными глазами. Они сидели в столовой, напоминающей каждому школьные времена. Матису было непривычно делить пищу с едва знакомыми людьми, да еще и намного старше его. Обычно он громко смеялся с друзьями, разговаривая обо всем так, будто их никто не слышит. Сейчас же он мог думать только о карамельном кексе, лежащем перед Роджером.

Тот наконец заметил голодный взгляд.

– Держи. И прекрати есть его глазами.

Получив желаемое, Матис просиял и с радостным лицом начал есть. Роза издала невнятный звук, напоминающий усмешку.

– Жуй спокойно, никто не гонится за тобой, – она с добродушной улыбкой смотрела на мальчика. Как давно она не видела детей, сердца которых все еще тают от обычных сладостей. Она перевела взгляд на дарителя кексов. – Что думаешь по поводу всего этого?

Роджер, не понимая, что именно Роза имела в виду, с задумчивым видом огляделся по сторонам. Безмолвные стены, сопровождавшие их на протяжении всего времени, теперь раздражали, как бельмо на глазу, и напоминали о том, что это не сон. Пресная еда, сделанная такими же покойниками, как и они сами, падала с пластиковой ложки гадкими комочками. Как бы сильно Роджер ни пытался забыть о печальности атмосферы, мысли возвращались к реальному миру.

– Я стараюсь меньше думать, так легче, – прозвучал краткий и ничего не объясняющий ответ. Больше Роджер ничего не смог из себя выдавить.

– Но нам нужно, чтобы ты подумал. Я не могу быть единственным взрослым.

Роза с плохо скрываемой нежностью смотрела на Матиса, думая о том, что он не тот человек, который должен разбираться с проблемами. А Матис впервые после осознания неизбежного сидел с безмятежным лицом. Это спокойствие было его маленьким счастьем, которое никто не имел права забрать.

– Почему вам дали десерт, а мне нет? – вытерев губы салфеткой, он вопросительно уставился на Роджера.

Тот подумал, что, несмотря на юный возраст, парень достаточно умен, чтобы заметить бесшумные переговоры взрослых. Сейчас нет времени на то, чтобы быть ребенком, поэтому он постарается переключиться так быстро, как сможет. Если Матису это вообще нужно, учитывая его прежнюю ежедневную роль умного не по годам мальчика.

– Во-первых, обращайся ко мне на «ты». Раз уж я умер молодым, не хочу после смерти чувствовать себя старым.

Пытаясь занять руки, Роджер принялся переставлять посуду, тереть стол салфеткой, стряхивать крошки, другими словами, наводить чистоту. Монотонные манипуляции помогали унять рой мыслей в голове.

– Во-вторых, у них здесь одни недочеты. Отсутствие твоего кекса – еще одно доказательство, так что не удивляйся.

Роджер начал вытирать каждое пятно на столе, злобно поглядывая на самое упрямое из них. Руки его двигались машинально, а мозг думал абсолютно о другом.

– А может, этот кекс тоже судьба или, как они это называют, ключевое событие? – после этой фразы движения Роджера стали еще более резкими и агрессивными, как будто он разглядел у пятна издевательскую ухмылку. – У нас же, оказывается, все рассчитано, и я, как выяснилось, за всю жизнь не принял ни одного самостоятельного решения.

Он никак не мог избавиться от ярости, медленно растущей внутри наравне со скорбью. Сожалений становилось все больше и больше, а вместе с ними появлялась слепая ненависть к собственному прошлому.

– Я же ничего так и не добился, кроме проклятого дыма в легких, – последние слова прозвучали с фальшивой радостью. Его движения были такими же агрессивными, салфетка, которая боролась за чистоту, пала их жертвой. – Я всего лишь самая обычная ошибка.

Эта фраза разбила Роджера на осколки, которые он старательно пытался склеить воедино. Выходило так, что всю жизнь он откладывал великие дела на потом, занимаясь ничего не значащими мелочами. Время дышало в спину на протяжении стольких лет, что он забыл, каково это – не быть его жертвой.

– Простите, – Роджер внезапно успокоился, отбросив разорванную салфетку. – Я просто…

В голове крутились цели, которые теперь навсегда заперты среди забытых мечтаний. Он никогда не был настоящим и даже после смерти оказался бракованным. Судьба продолжала наслаждаться страданиями людей, когда те уже потеряли все шансы.

– Я просто устал.

Обычное признание слабости перед чем-то большим, чем ты сам. В этих словах пряталась человеческая измученность, знакомая каждому, кто когда-либо жил в нашем мире.

– Очень устал.

Остаток обеда Роджер провел в молчании. Матис рассказывал Розе мелочи своей жизни, а та отвечала такими же мелочами про ее собственную. Иногда они видели в глазах Роджера, что и он хотел присоединиться к разговору, но его останавливала то ли не гаснущая внутри злоба, то ли сжигающее ощущение несправедливости, то ли самые обычные мысли. Сидящие рядом не знали, как его поддержать. Возможно, Роза и могла бы положить руку ему на плечо и сказать, что сейчас не время сдаваться. Промолвить что-нибудь ободряющее наподобие: «Иногда жизнь протирает твоим уставшим лицом грязный пол торгового центра, как будто оно просто вонючая тряпка. В такие моменты надо вспомнить, что любая часть жизни важна: каждый цветок, каждая картофелина и каждый канализационный люк. И что не будь этой самой вонючая тряпки – весь торговый центр утонул бы в грязи».

Она могла бы. Но не сказала.

После смерти люди становятся местоимениями: он, она или они, а следом глагол прошедшего времени. Человек перестает быть личностью, превращаясь в имя нарицательное на устах других. Все трансформируются в высеченные буковки на одиноких надгробиях. Только если не оставить после себя наследия. Кто-то скажет, что дети, гордо поддерживающие свой род, и есть то самое, что должно остаться после каждого из нас, но дети тоже умрут. Не смогут избежать вечного потока смерти и станут очередными местоимениями. А вот искусство – оно вечно. Став творцом, человек получает уникальную возможность обрести бессмертие за счет своего творения. Спрячьте кусок души в любовных поэмах или придуманных вечером за фортепиано мелодиях, запечатлейте чей-то хрупкий лик разноцветными красками. Все, что вы создаете и имеете право назвать своим, и есть ваше наследие.

Долгое и напряженное сидение за столом прервал уже знакомый громкоговоритель.

– Участники сегодняшней игры, прошу пройти в кабинет номер шестьсот шестьдесят шесть.

Вот оно. Игра началась. Теперь на кону стояли не деньги и даже не любовь, а сама жизнь.

– Не к добру такие числа, – пробубнила Роза и встала.

– Повторяю. Роджер Смит, Матис Биллунд, Роза Лавьен, участники сегодняшней игры, пройдите, пожалуйста, в кабинет номер шестьсот шестьдесят шесть.

Громкоговоритель заткнулся. Вокруг парила неосязаемая дымка мандража, который обычно испытывают артисты перед выходом на сцену. Матис точно помнил мелкую дрожь в коленках, холодный пот, мерзко стекающий по пояснице, и приступ тошноты. Всего этого он и избегал видеоиграми перед выступлением. Геймбоя под рукой нет, зато есть два собрата по несчастью, с которыми он двигался к выходу из столовой. Шаг за шагом они шли в тишине, никто не знал, что сказать в подобной ситуации. Прощание прозвучало бы странно и неправильно, а пожелание удачи – еще хуже.

– Ну, раз у нас кабинет номер шестьсот шестьдесят шесть, значит, он на шестом этаже. Правильно? – поделился Матис умной мыслью.

Роджер все еще находился в некоем состоянии транса, поэтому попытки Матиса поддержать разговор казались отчасти странными.

– Все верно, – ответила Роза.

Справа и слева от столовой были одинаковые белые коридоры. По одному из них они пришли сюда, значит, другой вел туда, куда им надо. Роджер еле заметно наморщил нос, все еще чувствуя неприятный запах еды, спрессованный духотой. Когда он подрабатывал в общепите, этот аромат был его повседневным парфюмом, напоминающим до жути серые дни.

Позади возник нарастающий звук, который заставил их обернуться. В конце коридора мелькнули знакомые кудри. Это был не кто иной, как Никто. Он уже проехал столовую и теперь приближался к троице, гремя колесами скейтборда.

– Фух!

Он спрыгнул со скейтборда, согнулся и уперся руками в колени, чтобы отдышаться после небольшой поездки. Его транспорт пустился в свободное плавание, уезжая от хозяина прочь.

– Вот это вы у меня самостоятельные! Только объявление услышал, а вас уже в столовке нет.

– Мы не увидели смысла в ожидании, – ответил за всех Роджер, хотя он был последним, кто участвовал в совместном решении. Остальные удивились, что он заговорил, но виду не подали.

– Раз так, извиняюсь за задержку.

Никто положил руку на сердце, показывая этим жестом всю искренность сказанных слов. Сами они звучали не так правдиво.

– Я хотел бы сам проводить вас в это место.

– Кабинет номер шестьсот шестьдесят шесть, – снова пробубнила Роза.

Суеверия всегда были и оставались не пустым звуком в ее рутине. Закрытые зеркала после чьей-то смерти, страх показать чужие травмы на себе и, конечно же, три стука по дереву. Тот факт, что вердикт насчет ее жизни будет вынесен в комнате с числом зверя, никоим образом не способствовал улучшению настроения.

Они шли по будто бы уходящему в никуда коридору, пытаясь добраться до лифта или до лестницы. Никто пытался вывести их на разговор. Слабое звено он нашел в лице Роджера.

– Чего так приуныл? – Никто был гораздо выше, поэтому наклонил голову, пытаясь посмотреть в его глаза, которые уткнулись в белую плитку.

– А я должен танцевать на своем смертном одре?

Казалось, Роджера отвлекли от очень важного дела. Он глядел на Никто снизу вверх с бесстрастным видом. Остальные краем глаза следили за беседой, стараясь больше внимания обращать на путь.

На самом деле мысли Роджера были заняты воспоминаниями: редкие моменты легкости, когда он говорил о чем-то маловажном с коллегами, походы в новые кафе и рестораны с любимым человеком, тренировки по плаванию, которые не смогли спасти легкие от никотинового яда. Зачем ему возвращаться к жизни, где он успел потерять все возможные шансы? Туда, где люди хватаются за сезонные праздники, находя в них причину начать «новую главу». Снова идти по засушливым улицам, несущим в себе столько несбывшихся амбиций и слепых желаний. Роджер никак не мог понять, чем именно заслужил шанс вернуться назад. И что это «назад» вообще из себя представляет.

– Я все еще хотел бы отказаться от участия.

В голове промелькнула жуткая картинка: он душит мальчика, сжимая его и без того изувеченную шею. Матис дергается, хрипит и старается вырваться, но руки убийцы продолжают хладнокровно сдавливать горло.

Роджер не сможет это сделать, даже если бы его жизнь того стоила. Стоила смерти двух других.

– А я все еще не намерен менять правила ради тебя, – заявил Никто и разочарованно отвел взгляд.

В его понимании такое действие – признак трусости. Хотя можно ли назвать нежелание убивать других людей трусостью?

– Нам всем надо делать то, что сказано. В моем случае это быть вестником смерти, а в вашем случае – ее главным врагом.

– Отвратительно, – процедил Роджер, потому что раздумья снова взяли над ним верх, медленно находя выход через злобу.

Он злился на самого себя, ведь ничего не успел. Его бездыханное тело сейчас, наверное, лежало в груде обломков здания и среди других таких же холодных и мерзко выглядящих тел. Он не добился абсолютно ничего. На короткое мгновенье у него был кто-то, и тогда жизнь обрела легкий оттенок счастья, но даже это Роджер умудрился потерять. Его исчезновение с лица земли так же важно, как и смерть одного маленького труженика в огромном, постоянно двигающемся муравейнике.

– Не могу перестать думать о том, что сделал бы, вернись я к жизни.

Эта фраза получила в ответ встревоженные взгляды Матиса и Розы. Осознание реальности происходящего, а именно тот факт, что каждый думал о себе как о победителе, неприятно ударила по чувствам. Никому не хочется думать о том, что кто-то иной вернется назад, когда ты будешь либо лежать под истоптанной всеми землей в ожидании глобального катаклизма, либо гореть в грязном крематории, своим прахом зарабатывая деньги тем, кто проводит там каждый день. Именно поэтому Роджер добавил:

– Гипотетически. Если гипотетически я вернусь обратно к жизни, то…

Они подошли к крошечному лифту, поэтому Роджер резко замолчал, и его слова повисли в воздухе. Портал между этажами сливался с белыми стенами. Его можно было заметить, только присмотревшись и увидев небольшую щель между раздвижными дверьми. Над ними виднелось прозрачное табло. Так как оно было почти невидимым, казалось, что над косяком высвечивались по очереди цифры, которые демонстрировал проектор, стоявший напротив. Сейчас друг друга быстро сменяли шестизначные числа. Это означало, что до первого этажа лифт будет ехать еще безумно долго.

– Роджер, ты что-то хотел сказать?

– Да.

Он перестал рассматривать лифт и обернулся к остальным.

– Если быть честным, то у меня нет причин возвращаться. Может, только чтобы проверить, выключил ли я утюг.

Роджер приподнял уголки губ в усмешке.

– Суть в том, что я не знаю, что сделал бы, вернувшись к жизни. Вы знаете, чего хотите от этого божественного спасения? И откуда уверенность, что именно вы имеете на него право? На земле есть сотни людей, которые больше меня заслуживают второго шанса. Одного из таких людей я даже знал лично.

Никто заинтересованно приподнял бровь.

– Я понял, в чем вопрос. Для тебя слишком тяжела ноша ответственности за чужие жизни, поэтому…

– Да нет же! – Роджер снова взглянул на лифт. Цифры только сменились на пятизначные. – Я хочу отказаться, потому что точно знаю, что не заслуживаю второго шанса. И это не низкая самооценка, комплексы или что еще ты там придумал. Это адекватный анализ фактов. Факт номер один – меня не ждет дома любимый человек или родители. Факт номер два – у меня нет таланта, и стать легендой в свои годы я навряд ли смогу. Факт номер три, самый важный – я не заслуживаю второго шанса.

Роджер взглянул на Розу и Матиса, ожидая хоть какую-то реакцию. Гулкая пустота этого места отвечала молчанием.

– Я совершила суицид, – сказала Роза, не отводя взгляд от табло, будто мысленно меняя цифры. – Много лет я думала об этом, а когда наконец осмелилась, получила второй шанс. Миллионы людей уже после того, как выпрыгнули из своих окон, осознали, что не хотят умирать. Возможно, молили о втором шансе. А нам его дали бесплатно.

Роза смотрела на Роджера таким же раздраженным взглядом, каким недавно его одаривал Никто.

– Понял, вопрос снят, – в его ответе были слышны четкие нотки смиренности. Он снова посмотрел на лифт, теперь надеясь, что тот приедет поскорее. – Сколько в этом здании всего этажей?

– Бесконечное множество, – пропел в ответ Никто.

– Здесь ровно бесконечное количество этажей, – Никто с гордостью ухмыльнулся. – Это как парадокс бесконечного отеля.

Увидев озадаченные лица, он пустился в объяснения.

– Один немец, которому было очень скучно, решил наглядно показать всю сложность понятия «бесконечность». В качестве модели он взял отель. Прекрасное место, где постояльцев заселяет администратор в дорогом костюме. В этой гостиниц бесконечное число номеров. Но вот незадача – бесконечные номера заняты бесконечным количеством гостей. Что же делать? Когда приходит новый жилец, вместо того чтобы заселить его в последний номер, администратор заселяет его в самый первый. Но куда же денется уже устроившийся там человек? Он переезжает во второй номер. Из второго в третий, из третьего в четвертый и так до… – Никто выждал паузу для эффектности. – Бесконечности. То есть жилец из номера n перемещается в номер n+1. И в самом первом номере спокойно устраивается замученный дорогой новичок.

Роза поняла объяснение лучше всех и сразу впечатлилась. Роджер с Матисом же все еще стояли в недоумении.

– Ну вот смотрите, вы последние умершие в нашем отделении на данный момент. То есть вы все – новый жилец. Здание по той же самой системе меняет расположение всех присутствующих. Только делает оно это незаметно, так что нам не надо никуда двигаться. Вы на первом этаже, а значит, чем выше, тем раньше случилась смерть тех людей.

На лицах слушателей появилось некое осознание. А числа на табло лифта тем временем превратились в двузначные.

– Эта система поразительна, ведь она бесконечна. Но работает она слаженно только потому, что держится на математике, а не на людях, работающих здесь. В остальном у этого места много недочетов.

Роджер хмыкнул, вспомнив свою яростную тираду про ошибки. По сути, это место должно быть неким эталоном всего, ведь выполняет чрезвычайно ответственную функцию. А оно оказалось таким же неуравновешенным, как и любая коммерческая организация на земле. Наверное, это чисто человеческое – умудриться испортить даже что-то настолько незыблемое, как смерть.

Кабина остановилась. В щели между дверьми появилась тонкая полоска света, писклявый звук оповестил, что лифт добрался до нужного этажа.

– В путь? – Никто сделал приглашающий жест, воодушевленно глядя на игроков.

Его старания разрядить обстановку не остались незамеченными. Но даже самая смешная шутка не могла перекрыть действительность – совсем скоро их останется только двое.

Поездка вверх напоминала сцены из старых комедий, где все стоят в неловкой тишине, слушая музыку из динамиков лифта. Она была легкой и непринужденной. Будто бы они могли достать выдвижной стол из стены, поставить на него набор для чаепития и провести вечность, беседуя о том, как прошли выходные. Роджер задумался, что это, скорее всего, последняя мелодия, которую он услышал за все время своего существования. Не легендарная «Богемская рапсодия», не один из шедевров, исполненных Марией Каллас, и даже не какая-нибудь попсовая песня. Самая обычная фоновая музыка, на которую никто никогда не обращает внимания.

Матис был первым, кто переступил порог и вышел из готовой ехать на следующий этаж кабины. Он протянул руку Розе, помогая выйти. Казалось, все расчеты и подсчеты, которые делала старушка в своей голове, были написаны у нее на лбу. Они сливались воедино, вычеркивались воображаемым карандашом и горели светом знаний. Роза знала, что сейчас время придумывать план спасения, а не волноваться о том, как перешагнуть порог лифта. Этим и было занято ее сознание.

– Давайте снова пройдемся по основным правилам, – почти дойдя до нужного кабинета, Никто начал повторное объяснение. – У вас есть ровно сутки, а также неизвестные, которые будут мешать выполнению задания.

– По поводу этих неизвестных, – Матис прервал его, рефлекторно поднимая руку, когда задает вопрос. – Это будут типа монстры, мутанты или вообще кто?

Сложность задания заключалась в существах, которые будут препятствовать им на всем пути. Лучше заходить в комнату, хотя бы чуть-чуть понимая, что их ожидает.

– Не включай свое воображение, неизвестные будут более простыми, – Никто улыбнулся, задумываясь о том, что же успел напридумывать страх внутри этого мальчишки. Страх порождал в нем недоверие и сомнение, которые так присущи взрослым людям. Если при первой встрече Матис выглядел дружелюбным и готовым вести диалог, то теперь его тело было напряжено. – Но это не делает их менее опасными, так что будьте внимательны.

С каждым сказанным словом и сделанным вдохом они все больше приближались к решающему моменту.

Никто одарил их прощальным взглядом. Когда ему приходилось прощаться со своими подопечными-ошибками, на сердце появлялась очередная рана. Она начинала жечь при виде знакомых имен или схожих с предыдущими участниками силуэтов. Парень подумал о том, что шрамы покрывали не только его тело, но и душу. Полностью поломанный человек.

– Вас ждут долгие двадцать четыре часа, так что не забывайте отдыхать. Пожалуйста, – Никто посмотрел на Матиса, у которого, наверное, до сих пор в голове сидел мамин комендантский час. – Как бы странно ни звучало, но даже после смерти вам нужен сон. Так что подумайте, где провести ночь.

Его взгляд был серьезнее, чем обычно. Невозможно смотреть в эти глаза, не замечая, что те пытались передать столько важного без единого слова. Они отливали безграничными полями, где каждый на ладони у другого. Там нельзя спрятаться, а потому остается только слепо бежать вперед. Никто мог прочитать смотрящего, как будто они и вправду играли в догонялки среди зеленой травы.

– Не знаю, с кем прощаться, а кому говорить «До встречи».

Нервный смешок разрезал молчание. Все не знали, куда себя деть.

– Спасибо за то, что ввел в курс дела. И в целом спасибо за все, – сказал Роджер и протянул ладонь для рукопожатия.

Никто посмотрел на него, будто снова познакомившись. Роджер впервые был с ним вежлив, впервые смотрел не через призму ненависти. Сейчас Никто смог четко разглядеть карие глаза. Они были такими же простыми и обычными, как и потерянная жизнь их обладателя. Тот самый цвет, который поэт не будет описывать в стихах, придумывая прекрасные метафоры. Но Никто не был поэтом. Он был лишь человеком, видящим, что среди этого скучного коричневого цвета прятался не страх и даже не боль, а обычная усталость. Глаза отливали школьными партами, каждый божий день делающими одну и ту же работу. От них веяло ароматным шоколадом, горьким для одних и сладким для других. Они смотрели в душу, переливаясь, как медь под лучами солнца. Никто смог увидеть в них настоящие чувства, идущие из глубины души.

Никто отвернулся, и смертники зашли в свою «камеру».

Кто-то однажды сказал, что люди – единственные существа на земле, склонные к самоубийству. Суицид сам по себе представляет стремление к реализации смерти. Но как животные, птицы или морские существа способны ощутить это стремление, если не осознают свою смертность?

Очень сложный вопрос, в конце концов приводящий к тому, что мы уникальны в тяге к саморазрушению. Конечно же, у животных присутствуют интеллект и психика, имеющие свойства разрушаться, но могут ли эти разрушения привести к осознанию смертности? Нет.

«Мы – единственные животные, способные осознать свою смертность и смириться с ней именно потому, что обладаем оптимизмом и развитым самосознанием. Так что можно с уверенностью сказать: только человек желает покончить с тем, что было подарено ему бескорыстно. Только люди настолько глупы»[1].

Роза прочитала этот отрывок в журнале в зале ожидания, когда ходила накануне к врачу. Ей показалось удивительным, как жизнь постоянно возвращает сознание к потаенным мыслям. Десятки лет прошло, сотни людей протопали через ее историю, а она все еще продолжала склоняться к своему стремлению реализации смерти. Смотря правде в глаза, Роза – тот человек, который меньше всего заслуживал второй шанс. Он должен быть подарен тем, кто, вернувшись обратно, прижмется к близкому человеку и с безграничной любовью сможет продолжить жизнь. Она осознанно шла к смерти, вынашивая идею годами, так как жизнь ее ничего из себя не представляла, лишь череду ошибок, вытекающих друг из друга. Поэтому сейчас она стояла в незнакомом месте, с незнакомыми людьми, но со знакомым до боли желанием – покончить со всем раз и навсегда.

Игроки наконец очутились в том месте, на которое совсем недавно смотрели через проектор. Такие же джунгли, бесконечные деревья и кустарники. Только цвета не яркие и красочные, а настоящие – тусклые, печальные, наполненные духом смерти.

– Нам надо провести здесь целые сутки. Может, разделимся? – неуверенно произнес Матис, втайне надеясь, что выбираться они будут все вместе. – Кто-то пойдет искать ночлег, а кто-то – выход.

В ответ он получил тишину. Ужасную гнетущую тишину, которая обычно следует после неудачно брошенной шутки в малознакомой компании. «Страшно», – пронеслось у него в голове.

– Наверное, логичнее будет как раз таки не тратить время на отдых, а использовать его на то, чтобы найти выход, – Роджер уже начал осматриваться, пытаясь найти зацепки.

Три человека пошли на поиски того, что не могли себе представить. Мозг каждого работал на сто процентов, выискивая что-то дельное из имеющихся знаний. Ровно двадцать четыре часа, неизвестные существа и одно спасение.

Роза шла позади всех, осматриваясь по сторонам. Эти искусственные джунгли покрывала сероватая дымка, которая сокращала радиус зрения, заставляя щуриться. Каждый листик был согнут под весом затхлого воздуха. Пение птиц напоминало детский хор, где бьют линейкой за фальшивую ноту. Роза еще во время просмотра видеоинструкции подумала о том, что качественный поиск возможен только с самой высокой точки, то есть с верхушки одного из деревьев. Забраться туда она точно не сможет, такой подъем осилит лишь молодой и легкий Матис. Конечно, если он упадет, то победа им с Роджером гарантирована, но Роза еще не настолько впала в отчаяние, чтобы посылать на смерть совсем юного мальчика. Поэтому было бы хорошо, если она сама в попытках спасти остальных грохнется вниз и уже наконец покинет грешный мир. Было бы славно.

– Надо забраться наверх, чтобы осмотреть окрестности, – Роза высказала свои размышления вслух. – С верхушки деревьев будут видны границы этого места. Это логично.

Можно было разглядеть здравый смысл в предложении Розы, но все предпочли промолчать. Они были настороже.

Роджер смотрел на Розу с подозрением, силясь разглядеть скрытые мысли. До этого он был более-менее спокоен, найдя некий дзен в звонком пении птиц. Он даже успел предположить, что живность тут все-таки есть, пока не услышал, что это лишь записанное аудио, повторяющееся по кругу. Все здесь было пропитано фальшью.

Матис же уткнулся в землю, медленно приходя к выводу, что это и вправду логично.

– Это и вправду логично, – он озвучил то, о чем думал. – Можно попробовать, но очень осторожно. Ведь это опасно и в целом…

– Подожди, – Роджер остановил Матиса. – Если кто-то из нас свалится, то игра закончится отлично для двух других. Но это не отменяет того факта, что кто-то все-таки свалится. Понимаешь?

Он не сможет смотреть, как хилое тело пацана летит на землю с высоты десяти метров и в конце концов разлетается на кровавые ошметки. Даже если это поможет его выживанию.

– Конечно, – отозвался Матис, напоминая, что он все еще живой и не собирается падать ни с какого дерева. – Я смогу забраться наверх и легко посмотреть, что происходит вокруг. Так как самый молодой из нас троих именно я.

– Нет.

«Как раз таки потому что ты самый молодой, тебе и нельзя забираться наверх». Роджер держал при себе главную мысль, стараясь передать ее взглядами и другими словами. Он все еще метался между двух огней, вроде отговаривая Матиса от этого дела, но и не приводя аргументы сильнее короткого «нет». Моральные принципы никак не могли взять над ним верх. «Ты что, издеваешься?» – читалось в глазах Розы. Она не хотела, чтобы мальчишка упал, но это игра на выживание, а значит, жизнь одного из них все равно под угрозой.

– Может, Матис сам решит, что ему делать? – сказала она строгим тоном, намекая Роджеру, что следует принять ее сторону. Почему он не понимал, что это отличный способ выжить?

– А может, не надо давить, когда он принимает важное решение?

Роджер неосознанно двигался в сторону Розы, как будто надеясь сломить ее невидимым полем вокруг себя, а не аргументами. Он был не самым лучшим человеком при жизни, но не был убийцей. Поэтому ему не нравилось, что часть ответственности за возможную смерть Матиса ляжет на него. Несмотря на то что мальчик сам согласился лезть наверх. Он просто не понимал тех идей, что прятались в голове Розы. Роджер обязан показать ему это.

– Пацан, я знаю, что тебе кажется все…

Пока взрослые мерились пустыми словами, Матис перешел к действиям. Роджер даже не заметил, что он уже поднялся на пару метров по стволу ближайшего дерева, молчанием решив их с Розой спор.

– Он сделал свой выбор, – прошептала Роза.

Она хотела снять хотя бы часть ответственности с Роджера, когда заметила вспыхнувшую тревогу в его глазах. Они оба видели в мальчике лучезарное будущее, которое не светит людям с солидным жизненным багажом. Из-за этого в Роджере и появилось стремление защитить детское и чистое внутри Матиса, а вот в Розе все сильнее пускала корни знакомая зависть.

Матис схватился левой рукой за ветку, а правой зацепился за кору дерева. Ноги поддерживали его, но вся нагрузка лежала на его музыкальных пальцах, неприспособленных к таким упражнениям. Мальчик почему-то посчитал, что карабкаться по деревьям без физической подготовки – очень даже легкое дело. Возможно, Матис обманул самого себя, поверив в навыки скалолаза, так как знал, что он единственный, кто в силах забраться на верхушку. На самом деле он часто играл в футбол с друзьями, но это не значило, что они всегда побеждали. Матис вспомнил свободу и легкость, которые росли в душе, когда он бегал по школьному полю со своей командой. Даже после того, как Матис умудрился забить в собственные ворота, друзья продолжали приглашать его играть. Сердце заполнялось чем-то простым и душевным, что он чувствовал только с ними – теми, кто дарил ему детство. Споры на бессмысленные темы, шутки, будто сами собой появляющиеся в разговорах, и весь мир, который они собирались изучить вместе, помогая и поддерживая друг друга. Друзья были тем самым человеческим в его сложной для маленького мальчика жизни. С ними он чувствовал себя по-настоящему живым. А сейчас, когда их смех – только фоновая музыка в совсем недавних воспоминаниях, у Матиса лишь ком в горле, который надо проглотить и начать стараться, чтобы вернуться. Вернуться к ним, к маме и ко всем тем, кто слишком далеко, чтобы дотянуться.

Он ухватился за следующую ветку, быстро и резво передвигаясь с одной высоты на другую. Подтягивания, отдающие легкой болью в плечах, и рискованные прыжки навстречу небу. В очередной раз повторяющееся пение птиц давило на мозг, мешая сосредоточиться. Рука схватилась за следующую ветку, как вдруг пальцы не выдержали и разжались. Он на мгновенье повис в воздухе без надежды на какую-либо помощь или спасение, но в следующую секунду вцепился в ветку пониже, разодрав подушечки пальцев в кровь. Тихое шипение выдало, как ему больно. Но физическая боль моментально испарилась под натиском другого чувства, которое накрыло с головой. Страх. Это было действительно страшно и опасно.

– Ты там в порядке? – крикнул Роджер, который уже был готов его ловить. И тут же поймал себя на мысли, что ему не надо никого ловить. Тогда почему же он моментально дернулся в сторону пацана, когда у того рука сорвалась с ветки? Роджер решил подумать об этом позже.

– Все норм, – Матиса хватило только на краткий ответ между рваными вдохами и выдохами. – Скоро заберусь.

Он сделал резкий рывок в сторону не самой близкой ветки и, ухватившись за нее, попробовал нашарить ногами опору. Руки, державшие его на весу, мешали видеть, поэтому действовать приходилось на ощупь. Зато уши были открыты, и Матис слышал крики Роджера с Розой. Возгласы были неразборчивыми, будто они выкрикивали отдельные слова: «что», «уходи» и «осторожно». В панике бегали мысли, ноги пытались найти хоть что-нибудь, на что можно встать. Жгучая боль в ладонях становилась невыносимой. Тревога и страх накрывали с головой, так как он не видел, что под ним. За секунду до того, как руки готовы были сдаться и отпустить Матиса в полет с огромной высоты, ноги нашли небольшую опору. Он все еще не отпускал верхнюю ветку, стараясь понять, где край у нижней, которая спасла его от падения. Снизу до него доносились ликующие возгласы Роджера, похоже, тот видел его эпичное спасение. Прислушавшись, Матис понял, что Роза тоже кричала. Неужели и она радовалась за него? Настоящая победа. Где-то во всем этом хаосе пришло пугающее осознание, которое пронзило его, словно тонкая игла, – ветка под ногами почему-то дышала.

Матис застыл. Медленно опустив взгляд, он увидел то, на чем стоял. Это была вытянутая рука, ухватившаяся невероятно длинными ногтями за ствол. Она-то и спасла его от падения. Другой рукой неизвестное гигантское существо также вцепилось в дерево. Его кожа выглядела как человеческая, только зеленый цвет напоминал вязкие сопли, когда дышится только с хлюпающим звуком в носу. Мерзко. Руки были настолько сильными, что спокойно удерживали и вес Матиса, и туловище самого существа, которое подняло голову и уперлось своими черными омутами в мальчика.

Оно будто нацепило на себя украденную маску человека. Тонкие полосы по всему туловищу напоминали шрамы или свежие раны. Матис тяжело сглотнул, разглядывая лицо существа полностью: вытянутые до верхушки лба глаза, глядя в которые хотелось схватиться за свои собственные, лишь бы проверить, что с ними все хорошо; вместо век отвратительные разводы глиняного цвета, они переливались с грязным фиолетовым, превращаясь в подобие синяков. Существо смотрело на Матиса, но как будто не видело его, взгляд проходил насквозь. Сейчас «это» не делало никаких лишних движений, только вдохи и выдохи, напоминающие дыхание тяжелобольного. Рот зиял неровной вертикальной прорехой, как и устрашающие глаза, а засохшая багровая кровь в уголке потрескавшихся губ дополняла картину. Существо все еще глядело сквозь Матиса, так что тот начал думать, как бы убежать, пока уродец не осознал его присутствие.

Может, попробовать спугнуть криком? Матис не понимал, что делать. Он уже набрал воздуха, чтобы заорать, когда существо, продолжающее смотреть сквозь него, прикрыло веки. Прошла долгая секунда, и глаза распахнулись, на этот раз точно видя перед собой Матиса. Он перестал дышать. Оно дышало сдавленно и отвратительно, глазами будто молило о помощи, страдая от собственного тела. Матис хотел бы отвернуться, но не мог, поэтому так и замер от безысходности. У существа не было носа и бровей, что делало его лицо еще больше похожим на маску. Внутри раскрытого рта вяло опускался и поднимался бледный язык. На секунду показалось, что на его кончике сверкнуло что-то блестящее, но попытки рассмотреть были тщетны. Все, что Матис смог понять, это насколько удушающе звучало гнусное дыхание существа. Мальчик слишком четко видел, как непонятный кто-то вообще не двигал ноздрями, с хрипами вдыхая воздух ртом. Мир вокруг застыл. В глазах незнакомца прятались человеческие эмоции, но за ними проглядывало что-то непривычное и отталкивающее для обычного человека. Оно-то и заставляло трепетать от ужаса.

– Слезай! – крикнул Роджер, заставив существо отвлечься от Матиса.

Оно взглянуло на стоящего у дерева мужчину, как бы замечая, что тот существует. Матис начал спускаться с ловкостью обезьяны. Ломая ветки и рискуя упасть, он отчаянно старался обогнуть медлительное существо. Пугающий кто-то не очень бодро стал перебирать своими пальцами. Движения были ленивыми и плавными, как у хищника перед нападением на беспомощную зебру. Очередная птичья трель словно отсчитывала время спуска. И Матис из этого соревнования вышел победителем.

Когда он коснулся земли, существо обернулось на звук и теперь переводило взгляд с него на Роджера. На лице последнего Матис явственно прочитал любимую фразу взрослых «Я же говорил!». Роза мелкими шажками пятилась. Неожиданно существо ускорилось, и за пару махов его огромное тело оказалось у подножия дерева.

– Бежим! – крикнул Роджер, срываясь с места.

В тот же момент рванул и Матис, перепрыгивая валявшиеся на земле ветки. Они не понимали, куда бежать, но точно знали от кого. Роза же замерла на месте.

Какой смысл ей бежать, все равно колени не поддержат в этом марафоне. Да и того страха, что таился в молодых сердцах Роджера и Матиса, у нее не было. Роза встречала смерть, как старую знакомую, которая впервые пришла к ней летом тысяча девятьсот сорок пятого года. Тогда птицы не пели так звонко. Пели только бомбы свою мелодию войны, и одна из них попала в товарища Розы. За секунду крепкий и готовый к борьбе парень превратился в кровавое месиво на ее грязной форме. Тогда при знакомстве с игривой смертью Роза не сделала реверанс в знак приветствия, а начала истошно кричать. Поэтому сейчас она просто стояла. Не боясь существа, но пытаясь узнать, что же оно такое. Страшный кто-то после долгих переглядок рванул за убежавшими, оставив Розу наедине с колотящимся сердцем и раздражающим до зубовного скрежета пением птиц.

Странно. Почему оно не кинулось на нее, а бросилось за остальными? Роза прислушивалась к каждой паузе и звуку, что издавали фальшивые птицы. Спустя минут десять пребывания в таком состоянии, ей открылась одна очень важная вещь. Роза обнаружила голую ветку с заостренным концом, которая валялась поблизости, опустилась на колени и начала вырисовывать что-то на земле.

Роджер бежал не оборачиваясь. Позади него трещали молодые деревья и ломались ветки. Существо приближалось. Матис же только успевал уворачиваться от колючих листьев, которые сменялись стегавшими по телу лианами. Он на мгновение повернулся назад и увидел, как преследователь легко перепрыгивает через препятствия, рывками подбираясь все ближе, как голодная кобра.

Густые заросли закончились, они выскочили на большую поляну. Роджер смог ускорить темп. Где-то на периферии зрения он заметил бегущего параллельно с ним Матиса. Тот был похож на зайца, что вприпрыжку пытается ускользнуть от злого волка. Мальчик перебирал ногами быстрее, успевая еще и вертеть головой в поисках укрытия. Роджер же мог думать только о своих прокуренных и горящих от недостатка кислорода легких. Адреналин начал спадать, заставляя стопы отрываться от земли медленнее, а тело – терять координацию. Он так и упал бы на землю, полностью наплевав на погоню, если бы не машущий ему Матис, который пальцами показывал на отверстие в небольшой скале впереди. Роджер представил, сколько усилий потребуется, чтобы добежать до него, и, хрипло выругавшись, с новой силой устремился к спасению.

Он повторял бессвязные фразы, с огромной болью вдыхая и выдыхая. Одним резким движением Роджер запрыгнул под скалистый свод, поцарапавшись об острые камни, и упал на колени. Матис уже скорчился в самом конце каменного коридора, зажимая рот дрожащей ладонью. Он пытался восстановить дыхание, издавая при этом как можно меньше звуков. Роджер же дышал, как тучная лошадь после долгого забега, и не мог перестать давиться собственной слюной. Он уперся лбом в пол, стараясь хоть немного утихомирить дыхание, но выходили только еще более сдавленные выдохи, будто его легкие жгли изнутри зажигалкой. Из глаз текли жгучие слезы – как же он ненавидел бегать!

Существо где-то неподалеку шелестело листьями и передвигалось с чавкающими звуками. Вскоре шум снаружи стих, заставляя Роджера и Матиса поверить, что враг ушел. Но дыхание даже не успело восстановиться, когда «это» неожиданно возникло прямо перед пещерой. У него было настолько растянутое лицо, что из расщелины, где прятались беглецы, открывался вид только на распахнутый рот и склизкий язык. Жуткие глаза, которые искали жертву, оказались вне зоны видимости, значит, оно не могло заметить испуганных людей. Матис вжался в стену так, будто хотел слиться с ней в единое целое. Роджер наконец заткнулся, полностью перестав дышать. Он смотрел, как дыхание существа заполняет их укрытие, но взгляд преследователя так и не опускался. Пение птиц заглушало Матиса, бормотавшего что-то в глубине скалы. Роджер четко видел врага, настолько близко тот стоял. На его языке он разглядел что-то странное и яркое. Как бы абсурдно ни было, но это походило на ключи с каким-то блестящим брелоком в виде… Бургера?! Они тихо звенели, когда преследователь выдыхал или двигал языком. Прошла примерно минута, которая заставила Роджера испытать его навыки задержки дыхания. За это время все остальные мысли вытеснило простое желание насытиться кислородом. После неудачных поисков существо вязкими и неспешными шагами покинуло местность. Только тогда Роджер и Матис смогли расслабиться. Они молча смотрели друг на друга, не веря, что им удалось выжить.

Где-то среди водоворота эмоций у Роджера забрезжила крохотная надежда, что Розу они больше уже не увидят.

Они еще долго сидели в тишине, забывая про быстроту течения времени. Матис вернулся в реальный мир первым, заметив силуэт, бредущий в нескольких метрах от них. Это была уставшая Роза. Она держала в руке слегка заостренную палку, которая оставляла грязные следы на юбке. Каждое движение Розы казалось бессознательным, будто мозг находился в другом месте и управлял телом на автопилоте. Матис осторожно коснулся плеча Роджера, стараясь привлечь его внимание. Тот дернулся и отпрянул с животным страхом в глазах. Мальчик поднял руки вверх, чтобы показать, что все нормально, это всего лишь он.

– Прости, – сипло выдавил Роджер, отчасти не понимая, за что вообще извиняется. – Я слушаю.

В его голосе появились легкая уверенность и готовность, которые старательно прикрывали хаос, творящийся внутри. Матис, решив, что слова излишни, показал пальцем на Розу, которая почти скрылась из поля зрения. Роджер на мгновенье испугался, пытаясь понять, кто там. У мальчика явно лучше с навыками адаптации, чем у взрослого мужчины. И это поразительно.

– Надо позвать ее и дать возможность спрятаться, – наконец-то поделился идеей Матис, понимая, что скоро старушка уйдет от их места совсем далеко. Роджер уже хотел крикнуть, как вдруг понял две вещи: существо может его услышать и зачем вообще спасать Розу. Если сейчас она наткнется на гадкого незнакомца и погибнет ради их спасения, будет отлично. Она ведь сама утверждала, что выбрала смерть осознанно.

Матис ерзал на месте, дожидаясь ответа Роджера. Но тот ушел в свои мысли, размышляя о замечательном исходе для него и пацана при условии гибели Розы. Но что-то было не так. В голове возникла картинка растерзанного пополам тела бедной женщины. Она кричала от боли и выдыхала последние слова. Гребаная жалость.

– Роза! – как можно тише прошелестел Роджер. Он старался потушить ту часть себя, что кричала о выживании, концентрируясь на человечности.

Матис замахал руками, надеясь, что Роза его заметит. Та насторожилась, услышав свое имя, и начала медленно обводить взглядом окружающую местность. Но, заметив в каменном укрытии людей, она выпрямилась, на ее лице появилось что-то похожее на улыбку. Роджер увидел благодарность в выцветших глазах и понял: решение было правильным. Забравшись внутрь скалистого укрытия, Роза посмотрела на сидящих там Роджера и Матиса. Тишина оглушала.

– Прозвучит глупо, сразу предупреждаю, – Роджер на мгновенье задумался, когда остальные повернулись к нему с серьезными лицами. – Кажется, у него во рту ключи с брелком в виде бургера.

Снова тишина. Роза даже немного нахмурилась от услышанной ахинеи. Прошла пара секунд, и все трое начали истерически смеяться. Каждый смеялся по-разному: кто сдавленно, кто слишком громко, но нотка паники была у каждого. Они не понимали, что тут такого веселого, а потому походили на обитателей психбольницы.

– Я тоже видел у него что-то во рту, – продолжил Матис, все еще хихикая от глупости и странности озвученного. – Не знаю, бургер это или нет, но внутри точно что-то блестело.

– Значит, мне не показалось, – произнес Роджер, смущенной улыбкой выдавая облегчение.

– И у меня есть новость, – заявила Роза и выглянула наружу, чтобы проверить, нет ли поблизости того страшного существа. – Нам нужно выйти, чтобы я показала вам кое-что. Думаю, это подсказка.

В глазах Роджера и Матиса вспыхнуло любопытство, но страх перед тем, кто шастал у подножия скалы, был сильнее. Зачем рисковать ради чего-то непонятного?

– Может, принесете это сюда, и мы посмотрим на подсказку в безопасности? – предложил Роджер, уже зная ответ.

– Если бы так можно было сделать, я бы так и сделала, – Роза смотрела на него с раздражением. – Это важно.

Она вышла из укрытия и направилась в сторону деревьев. Часы на потолке продолжали отсчитывать оставшееся время, поторапливая с поиском выхода. Матис в силу детского любопытства не смог пересилить желание узнать, что же такое интересное скрывала Роза. Он вылез наружу, постоянно оглядываясь по сторонам. В его глазах призрачно плескался страх вперемешку с воодушевлением. Ведь если старушка и вправду нашла подсказку, то у них появился шанс.

– Итак, – начала Роза, как только Матис настиг ее, уже сидящую на каком-то мшистом бревне. В руках у нее была ветка, которая прежде играла роль трости, а теперь использовалась как громоздкий карандаш. – Слушай внимательно происходящее вокруг.

Матис очень старался услышать что-то важное. Его бьющееся сердце, пение птиц, дыхание Розы, шелест листьев от легкого ветра, который непонятно откуда взялся. Он никак не мог понять, что именно надо найти среди этой кучи звуков.

– Птицы, – Роджер появился из ниоткуда, садясь возле них на землю.

– Правильно, пение птиц. То, что мы слышали с самого старта испытания, – Роза была довольна, что все-таки вытащила Роджера. – Ты слышишь этих птиц, Матис?

– Конечно, – ответил тот, кивнув.

– Их пение искусственное и уже который раз повторяется по кругу. Одна и та же мелодия.

Роза замолчала, показывая вверх пальцем. Запись птичьих трелей остановилась и через секунду включилась заново. Матис снова кивнул – он услышал то, что следовало.

– Когда вы убежали в лес, забрав с собой монстра, я четко уловила каждую паузу в этом странном пении. Каждый долгий звук. Каждый короткий звук.

Роза увидела в глазах Роджера проблеск осознания.

– Неужели это…

– Да, это азбука Морзе.

Она дождалась, когда запись пойдет по новому кругу, и начала рисовать на земле точки и тире.

– Вот слушайте… Тире… Точка, точка… Пауза… Точка… Тире… Опять пауза… Точка… Тире, тире, тире.

Роджер и Матис рассматривали коряво написанные символы.

– Я знаю этот код, потому и сумела отличить от обычного пения. Если мы посмотрим на знаки до первого пробела, то там будет буква «Д», – Роза быстро нарисовала «Д» в самом начале. – Затем буквы «А» и «Й». Получается что?

– Дай, – завороженно сказал Роджер, не отрывая взгляда от рисунка, который мог вытащить их из этого места. – Гениально.

– Согласен, – Матис пытался и сам различить какие-то характерные звуки в музыке птиц, но только скривился от собственной беспомощности. – Интересно, а если бы вы не знали азбуки Морзе, как бы мы выбрались?

– Предполагаю, что они конструировали это задание специально для нас и, наверное, осведомлены о навыках каждого, – сказал Роджер. Он осмотрелся в поисках ветки и, подобрав подходящую, тоже стал бездумно чертить какие-то знаки.

– Вполне возможно. Многие люди моего возраста владеют этим языком, так как было важно переговариваться во время войны.

Последнее слово до сих пор било ее по сердцу. Она продолжала писать точки и тире, лишь фоном вникая в разговор.

Минут десять спустя у Розы получилось вывести на земле полноценный перевод. Он вышел смазанно и малопонятно, но главное – она его закончила.

Роджер и Матис уткнулись взглядом в длинную надпись:

Дай еды полосатому зверю

Дай другим настоящую веру

– Весьма, – вытащил из себя Роджер скромный вердикт. – Неужели здесь есть еще одно существо, только полосатое?

– Так тот монстр таким и был! Я точно помню, – Матис обрадовался своему крохотному вкладу.

– Он прав. На том, кого мы видели, были полоски, – Роза всматривалась в свой размазанный почерк, пытаясь извлечь ответ из кривых букв. – Наверное, существо и есть нужный нам зверь. Иначе он бы не появился без причины.

– То есть мы должны его накормить? – выдавил Матис, боясь ошибиться с версией. Слова давались с трудом, так как поток его мыслей отставал от остальных. Что за вера, еда, зверь и другие? Он понял лишь, что придется что-то давать кому-то, и, по всей видимости, не очень дружелюбному. Это не внушало оптимизма.

– Предполагаю, что под едой подразумевается кое-что другое, – многозначительно ответила Роза. Матис в панике пытался понять ее рассуждения, но смысл слов ускользал от него.

– Думаю, они имеют в виду, что едой станет… кто-то из нас, – Роджер продолжил мысль Розы.

Они давно все поняли. Это читалось по их взрослым глазам и фразам. Матис даже не обратил внимания на сказанное. Его больше взбесило, что сам он дошел бы до разгадки только очень длинными тропами. Неприятно быть самым тупым из присутствующих.

– Только не надо расстраиваться, что ты сам не догадался, – Роза словно залезла в его разум, умудрившись найти там причину недовольной гримасы. – Я это поняла, потому что за моей спиной много друзей, которым пришлось стать едой для более страшных зверей – людей.

Матис все еще видел на ее лице надоедливую жалость, но теперь к ней присоединилась и печаль. Роза искренне не считала его глупым, может, наоборот, даже завидовала: его помыслы не были тронуты грязными руками смерти. Хоть он и мертв. Удивительно.

Остаток времени троица обсуждала вторую часть фразы, предоставив Матису шанс делать собственные предположения. В конце концов, все пришли к выводу, что им надо дать некую еду – точнее, жертву, но никто не произносил это вслух, – и таким образом подарить двум другим людям веру в спасение. Странная расшифровка фразы. Возможно, ее глубинный смысл им так и не открылся, но уже темнело, а ночь шла рука об руку с холодом, так что они начали думать об огне для своей спасительной пещеры.

Пока мужчины, большой и маленький, собирали сухую кору, щепки и хворост, Роза сидела внутри их убежища. Она аккуратно складывала горкой найденные ветки, чтобы развести огонь. Однажды друг учил ее разжигать костер, когда они сидели в лесу, на хрупкое мгновенье спрятанные от вражеских выстрелов. Она пыталась смотреть исключительно на его руки, но никак не могла оторвать взгляда от завораживающей картины: искры от тускло разгорающегося огня отражались в зрачках ее товарища. Он был всецело поглощен костром, но Роза знала, что в любую секунду он схватит лежащую рядом винтовку, чтобы защитить друзей, себя, Родину. Роза старалась вытащить из глубин памяти порядок разжигания огня.

Она взяла в руки самую плоскую деревяшку из найденных и поставила на нее вертикально тонкую, но крепкую веточку. После долго терла ее между ладоней, прокручивая вокруг оси. Вскоре в кисти появилась легкая судорога, но старания были не напрасны – в точке, соединяющей два куска дерева, появились искры. Роза ускорила темп и спустя пару минут начала осторожно подкладывать хворост к огоньку. Он робко выглядывал из-под сухих веток, становясь все больше и больше. Роза подумала о том, что сейчас в ее зрачках также видно отражение этого завораживающего костра. Пламя играло в своем танце, незаметно меняя цвет и форму. Роза вспомнила себя молодой: прямая спина и кулаки, всегда готовые к драке, звонкий смех и горькие, царапающие изнутри слезы. Но это было тогда, а здесь Роза пуста, словно выпотрошенная и никому не нужная банка. Она прожила свое и теперь стоит в самом дальнем углу кухонной полки. Даже не так. Банка разбилась, заставляя раздраженную владелицу подметать только что помытый пол. Вот ее судьба – осколки старой банки, выброшенной в мусорку.

Матис прибежал первым и сразу уселся греться у готового костра. Роза пригляделась. В его глазах не было отражения огня, как у ее старого друга. Мальчик двигался быстро и хаотично, постоянно меняя позу, невозможно было поймать хоть что-то таинственное в неспокойных зрачках. Роджер подошел чуть позже и тоже протянул к огню трясущиеся от холода руки. Роза смотрела на двух людей, которые сейчас думали лишь о тепле. Отчего-то ей вдруг стало душно в укрытии, и она решила выйти наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Джунгли покрывала таинственная дымка, что вместе с темнотой прятала все следы недавней погони. Роза запрокинула голову – вместо луны сияли часы.

У них осталось семнадцать с половиной часов.

Ослепляющий алый цвет менялся на нежно-желтый. Треск веток и щепок казался ненастоящим, будто записанным на диктофон. Сам огонь напоминал бесконечные рассветы, что уходят вдаль, стараясь прийти вовремя на другой конец планеты. Их участь – бегать от вечных гор до облаков, выглядывающих из-за многоэтажек. Их судьба – быть частью первых свиданий и чужих прощаний.

– Что бы вы сделали, вернись к жизни? – Роджер уже задавал этот вопрос у лифта, но так и не получил ответ. А сейчас, когда они сидели в едва ли осязаемом спокойствии конца дня, был самый лучший момент для откровений. Без разницы, что будет дальше, сейчас у него есть возможность поговорить с ними о прошлой жизни. – Матис, у тебя больше всего шансов на будущее, так что расскажи, какая же у тебя мечта.

Пребывая в легком умиротворении от тепла костра и предыдущего молчания, мальчик выдал ответ автоматически, как будто тот был давно заучен.

– Я хочу стать великим скрипачом и играть в самых лучших концертных залах мира, при этом зарабатывая приличные деньги.

Он произнес это и словно очнулся от звука своего голоса. Какой уже раз ему задавался этот вопрос, а ответ оставался тем же? Но здесь он окружен людьми, которые уже мертвы, и нет давящего взгляда общества за спиной. Может, пора признаться, что мечтал он вовсе о другом?

– Хотя, знаете, то, что я сказал, больше про мою маму или про учителей, – осознание этого ощущалось, как сброшенный с плеч груз. – Уверен, что они были бы безумно рады, если бы я стал кем-то типа Крейслера.

Матис представил гордые глаза матери, что обязательно засияли бы от его побед, множество поздравлений и искренних пожеланий от знакомых. Пришлось вновь проигнорировать растущий ком в горле.

– Не спорю, что мне нравится музыка, и скрипку я люблю. Просто…

Он замолчал, представляя ту жизнь, которую долгие годы послушно называл своей мечтой.

– Это не то, чего я хочу.

– Тогда чего ты хочешь? – Роджер взглянул на него с теплотой.

В его глазах не было жалости или снисходительности, которая так выводит из себя, скорее, понимание, так что Матис позволил себе быть слабым и уязвимым. Ему казалось, что ни Роза, ни Роджер не собираются упрекать его за детскость, которая присутствует в его настоящей мечте. Они выслушают и даже больше – поймут.

Следующие слова Матис вырвал из глубины своего сердца. Оттуда, где хранился тот самый ком, терзающий горло до хрипоты. На одном дыхании мечта вылилась из него сшибающим с ног потоком.

– Я хочу попробовать все. Узнать, какие на вкус креветки, если чистишь их сам, или те разноцветные коктейли из популярных фильмов. Собрать глупые наборы путешественника с каждого самолета, в котором побываю. Научиться водить машину. Посмотреть в зеркало и увидеть себя, высокого и счастливого.

Матис замолчал, переводя дыхание. Он мял разорванные рукава концертного пиджака, в котором после выступления должен был пойти в гости к другу. Интересно, ему сказали, что произошло с Матисом? Ждал ли он его или начал новый раунд сам? Матис никогда этого не узнает, как и не увидит свое взрослое тело или новую прическу. Как много всего потеряно…

– Я хочу искупаться в мерцающем под солнцем океане, глядя на своих уже взрослых друзей. Мы бы громко смеялись, брызгая друг в друга водой. А потом гуляли бы по городу, зная, что домой можно вернуться, когда захочешь. Мокрые, довольные и свободные. И еще одно желание есть у меня, и это, как бы тупо ни звучало, любовь. Найти человека, который будет таким же сильным, как моя мама, красивым, как модели на обложках журналов, и веселым, как мой лучший друг. Я хочу поцеловать любимого человека и наконец понять, почему же люди так любят любить.

Последнее слово ударило Роджера больнее всего. Матис ведь и вправду не может мечтать о чем-то большем, кроме как о любви. Он хочет ощутить эту жизнь, а не те заслуги, которые получаешь после ее окончания.

– Ты очень сильный человек, Матис, – Роза положила ладонь ему на плечо, стараясь передать надежду через это легкое касание. Она знала не понаслышке, что такое похороненные мечты. – Так что не сдавайся. Твои мечты по-настоящему заслуживают сбыться, а это большая редкость.

– Спасибо, – произнес Матис, взяв себя в руки и пытаясь вложить все свои чувства в это слово. Он уловил жалость в ее голосе, так что захотел поменять тему. – Что насчет вас?

Роза усмехнулась, уловив в тоне мальчика попытку быть серьезным.

– Я давно совершила все свои ошибки. Теперь не мечтаю о чем-то большем, кроме как о прощении.

Она умолкла, пока не поняла, что все хотят от нее монолога со всеми меланхоличными сравнениями и искренними эмоциями, как у Матиса.

– Не надо ждать моих слез или сожалений. Да, я была плохим человеком, ужасной матерью и не ценила собственную жизнь. Убивала других людей… На этом все.

Мужчина и мальчик не произнесли ни слова.

– Я не знаю, что вы хотите от меня услышать. В моей жизни было много ошибок, а теперь нет людей, с которыми их надо исправлять. Нет мне места на земле. Могла бы вернуться, но ради чего?

– Неужели за пару минут до смерти не было никаких планов хотя бы на день? – удивленно спросил Роджер. – Хоть чего-то, что надо закончить?

– Для меня смерть не была чем-то неожиданным, я намеренно пришла к ней, ступая по краю платформы в метро. Я – дитя жестокости и войны. Все просто.

– Но все равно должно быть что-то внутри вас, все еще находящееся в поисках ответа.

– Мне бы хотелось… – Роза взглянула на свои руки, будто видя на них фантомные следы чего-то. – Мне бы хотелось узнать, почему я всегда плохой человек, хотя и стала я плохой из-за таких же плохих людей.

Роджер заткнулся после услышанных слов, то ли пытаясь понять их мудреное значение, то ли стыдясь, что привел старушку к ее личной ненависти.

– Почему у вас все связано с тем, какой вы плохой человек? – задал вопрос Матис с легким укором.

– Брось, тебе не понять…

– А я все-таки попытаюсь.

Мальчик явно хотел чего-то добиться.

– Несмотря на свой возраст, я видел людей, которые считали себя плохими. Они делали ошибки, и каждый раз, пытаясь что-то исправить, в конце концов повторяли их снова… – он вспомнил, как сам злился на себя, совершая очередной промах.

– Вот именно. Я пыталась стать лучше, но не вышло. Так что я сижу здесь и мой выбор смерти полностью осознан.

– Но ведь это все оправдания, – Матис уверенно прервал размышления Розы. Она смотрела на него непонимающе. – Нельзя говорить, что ты плохой человек, и продолжать быть таковым, используя безысходность как оправдание. Надо пытаться…

– Но я уже пыталась!

– Значит, надо пробовать снова. И снова, и снова, пока смерть не придет за вами сама. – Мальчик глядел на нее так, будто сказанное им – самый обычный факт. – Нет идеального человека, но каждый из нас пытается им стать, таким образом по чуть-чуть приближаясь к собственному идеалу. Вы же сдались.

В голосе Матиса не было злобы и яда, что были внутри Никто, когда тот говорил что-то Розе. Лишь бескорыстное желание помочь.

– Что бы вы хотели попытаться исправить больше всего на свете?

Роза молчала, рассматривая свои ошибки в голове, как пыльные экспонаты в захудалом музее. Ответ очевиден.

– Я хотела бы извиниться перед дочерью, – ее голос стал нежным, когда она произнесла последнее слово. Так не говорит плохой человек, лишь сломленный и разбитый. – Я хочу найти ее и стать матерью получше. Даже если уже поздно.

Образ еще совсем маленькой девочки, так легко доверяющей своей маме, сменился воспоминаниями о той ночи, когда эта самая девочка покинула родной дом, громко хлопнув входной дверью.

– Да, я хотела бы сделать именно это, – закончила Роза, подпитываясь невесомой надеждой впервые за долгое время. Матис разбудил в ней стремление жить, которое было запрятано глубоко в ее душе.

Снова молчание. Роза хотела уже разозлиться на то, что они так выжидали ее рассказ, но в конце концов смирилась и вытащила все из себя.

– Я долго боялась того, что своим прошлым и кровью на руках запятнаю дочь. Мое маленькое солнце, – она искренне улыбнулась. – Я так боялась, что то детство, в котором выросла я, станет ее настоящим. И страшилась того, что ее чистая душа становилась похожей на мою отвратную.

В этот момент можно было ощутить всю тяжесть долгих лет Розы. Некоторые люди в ее возрасте все еще покоряют новые вершины и радуются жизни, словно каждый день – новогодний подарок. Но она выбрала смерть. Сама приняла решение утопать в собственной апатии. Слабость или смирение?

– В конце концов я сама и отдалила дочку от себя. Много опеки, ругани, запретов, которые росли из простого желания защитить, но выглядели совсем по-другому. И она ушла. Я не могу ее осуждать. Если ненужная вещь ломается, кто будет хранить ее осколки? А я была сломлена. Разбита на кусочки.

– И все-таки, – вклинился в разговор Роджер. – Чаще всего разбитая вещь не виновата в том, что разбита. Просто кто-то решил ее разбить.

Силуэт мужчины растворялся в свете костра, покрываясь загадочной пеленой и переливаясь самыми разными красками. Момент ощущался до жути важным, и Роза была уверена, что этой ночью слова Роджера долго не дадут ей уснуть.

В воздухе трепетала искренность. Она не позволяла сидящим у огня людям разомкнуть губы, так как каждый боялся разрушить эту важную нить между ними.

Роджер почувствовал себя должником – исповеди других давили на него, заставляя поделиться и своей частичкой души.

– У меня нет детей или каких-то огромных мечтаний, как у вас, – он посмотрел на слушающих с легкой горечью в приподнятых уголках губ. – Я был хорошим зрителем жизни, но уж точно не ее участником. Единственное, что приходит в голову, – это…

Он почесал затылок, будто стыдясь произнести вслух следующую фразу.

– Это любовь.

Роджер заполнил последнее слово глупым счастьем. Это заставило Розу мягко улыбнуться, а Матиса – хмыкнуть.

– Мы встретились в канун Нового года, когда я был, наверное, в худшем состоянии за всю свою жизнь. Я жил один в квартирке вместе со своей собакой и проводил дни либо в офисе, либо смотря всякие сериалы. Чтобы развеять рутину, решил выйти на улицу и полюбоваться фейерверками соседей. У нас всех был такой общий дворик, знаете? Где есть детская площадка, скамейки и маленькие магазинчики. Одна из скамеек была моей любимой, так что я сел туда где-то за полчаса до наступления Нового года. Буквально через пять минут ко мне подсела незнакомая девушка в длинном оранжевом пальто и легких брюках, хотя погода стояла суровая. На шее болтался зеленый шарф, больше декоративный, чем для тепла. Я, честно говоря, не хотел ни с кем общаться, но почему-то диалог все равно завязался. У нее все родные уехали из-за праздника, и она осталась одна. А еще она не выполнила свой список с целями на год, и по этой причине была совсем разбитой. Неожиданно девушка начала плакать. Знаете, она плакала так печально и устало, что внутри меня одновременно возникли и жалость, и грусть. Я сказал ей одну очень хорошую вещь, которая помогала мне самому держаться на плаву все эти годы.

Роджер притих, вспоминая и свою интонацию в ту ночь, замершую в ожидании фейерверков, и глаза девушки, полные слез и тихой надежды.

– Я сказал, что смысл жизни состоит в том, чтобы делать все, что ты можешь. Не надо считать, что ты сделал недостаточно, или жалеть о тех вещах, которые не успел закончить. Ты сделал все, – он оглядел слушателей. – Абсолютно все, что мог. Ты хотя бы пытался, а не сидел на месте, как многие другие люди, так что гордись тем, чего смог достичь. Понимаете?

Матис смотрел на него и размышлял о том, как же ужасно жить с бесконечными сожалениями на душе. Роза же задумчиво спросила:

– А если того, что ты делал, недостаточно? Я делала все, что могла, но все равно не сумела добиться того, чего хотела.

– Вы хотя бы попытались, – Роджер произнес это голосом, полным веры. – Иногда наших стараний недостаточно, это правда. Но это явно лучше, чем даже не пытаться что-то сделать и в конце концов получить результат еще хуже.

– Я, кажется, понял, – Матис выпрямился, словно ощущая осознание на физическом уровне. – Это типа как фраза про самураев, мне про нее одноклассник рассказывал. «У самурая нет цели, только путь».

В ответ он получил непонимающий взгляд Роджера и легкий смешок Розы.

– Я понял, что ты имеешь в виду, думаю, в твоей фразе больше про другое, – прокомментировал Роджер, но так и не продолжил свою мысль. – Так вот, возвращаясь к той незнакомке…

Роза сосредоточилась на Роджере и его рассказе, несмотря на то что Матис явно хотел побольше поговорить на предыдущую тему.

– После моих слов в небе взорвались сотни разноцветных огней, которые сливались, словно краски, пролитые на черный холст. Просто незабываемый вид. Дети смеялись и кричали, а взрослые громко хлопали, выкрикивая одну и ту же фразу. Увлеченный долгожданным зрелищем и праздничной атмосферой, я забыл о девушке рядом и только спустя время заметил, как она выжидающе смотрит на меня. В ее глазах на секунду мелькнуло что-то похожее то ли на надежду, то ли на веру. Я же посчитал это любовью. Не той любовью с первого взгляда, которая существует лишь во французских мелодрамах. Это было больше похоже на понимание того, что мы оба одиноки, но мы есть друг у друга в этом одиночестве. Понимаете? Будто бы общая боль соединяла нас, заставляя довериться друг другу.

Часы мерцали в кромешной темноте, и Роджер замолчал, рассматривая их через вход в пещеру. Осталось пятнадцать часов.

– Ее звали Диана, и с каждым днем она становилась для меня все более и более прекрасной. Волосы, как обсидиан, отливали фиолетовым на солнце, и сознание, полное самых разных миров. С ней было легко говорить о гирях на душе, а слушать ее рассказы казалось самым увлекательным делом из всех. У моих сериалов появился еще один зритель, а у собаки – новый друг. До сих пор, вспоминая моменты, проведенные вместе, я чувствую, как мне становится чуточку лучше. Несмотря на то, что сейчас этого нет.

Из каждого сказанного Роджером слова сочились нежность и любовь с капелькой горечи.

– Случился пожар.

Роза и Матис замерли, ощутив безысходность сказанной фразы, всю мощь боли от утраты.

– В середине лета, три года назад. Утечка газа в кинотеатре.

Роджер зажмурился, стараясь удержать слезы.

– Ее кожа сошла с тела, вместо лица осталось лишь багровое мясо с пустыми глазами. Я… я долго смотрел на то, во что она превратилась, и еле сдерживал рвотные позывы. Я не мог поверить. Да это же просто… это невозможно и… как сказать…

– Несправедливо, – подобрал нужное слово Матис.

Роджер преодолел легкий приступ паники, нахлынувший на него от визита в прошлое, и уткнулся взглядом в одну точку. Слово, подсказанное мальчиком, было абсолютно верным. Несправедливо. То, что гложет каждого человека после игр судьбы.

– Да. Несправедливо.

Треск веток в костре заполнил тишину. Люди ощутили время на кончиках своих пальцев.

– Она не была моим смыслом жизни… – Роджер вспомнил те мгновения, когда весь мир начинался и заканчивался в ее объятьях. – Но точно была ее идеальным дополнением.

После разговора у костра все легли спать, стараясь не думать о существе, бродящем где-то в лесу. Пение фальшивых птиц превратилось в загадочную колыбельную. Матис тихо сопел, укрывшись грязным и потным пиджаком. Время от времени Роджера будил запах золы, так как он улегся возле тлеющих веток. Спали все, кроме Розы.

Сначала она пыталась устроиться на ледяном камне, мысленно посчитать овец и уснуть, но никак не находила покой. Невозможно было просто лечь пластом и смириться с тем, что они все еще не знали, где выход. Даже размеренное тиканье не справилось с усыплением, так что Роза, перестав мучиться, поднялась и направилась к выходу. Она сидела у края их темного убежища, рассматривая склоненные деревья и густые листья под светом сверкающих часов. Она не могла выбросить из головы слова Роджера про «делал все, что мог». Это ведь так не работает. Ты либо делаешь недостаточно – и проваливаешься, либо достаточно – и побеждаешь. Нет других вариантов, а те ажурные слова про лимиты возможностей – для слабаков. Так почему же Роза все еще думала об этом? Может, у нее все-таки есть право на второй шанс?

Ночь прошла, уведя с собой искренность возле огня. Остались только голая правда и цифра семь на часах.

– Предлагаю прямо сейчас пойти искать выход, – Матис проснулся первым и, резво делая зарядку, разговаривал с Розой. Сон пошел ему на пользу. – Даже если мы сможем добыть ключ, до этого надо найти замок. Так что, как Роджер проснется, будем выдвигаться.

Птицы пели так же, как и вчера, – теперь в каждой ноте Матис слышал разгаданную ими подсказку. Он очень хотел выбраться отсюда и верил, что у них скоро это получится.

Роджер же проснулся с единственным чувством – разочарованием. Он спал и видел другой, дивный мир, умудрившись забыть про реальность. Сон был порождением вчерашних откровений.

Роджер ехал в поезде, пункт назначения неизвестен, да и значения не имел. Пейзажи сменялись за окном, то показывая зеленые степи, то радуя глаз одноэтажными домиками. Его влажное после сна тело было заперто между потолком и верхней полкой. Рядом лежала она. Черные локоны, разметавшиеся на груди Роджера, скрывали ее лицо. Вагон потряхивало, за дверью бегали люди из одного купе в другое, но Роджер слышал только ее тихое дыхание. Он старался не думать о том, почему она здесь или как они уместились в тесном пространстве, боялся спугнуть. Мгновенье было настолько хрупким, что даже лишний шорох заставил бы прекрасную картину пропасть. Одна непослушная прядь щекотала ему нос, заставляя сдерживать внутри себя чих. Ее голова у Роджера на груди, и сердцу от этого спокойнее. Когда она так близко, ничто другое не имело значения. Так было в их новенькой однушке глубокими ночами. На столе – две кружки, с чаем и кофе, а на стульях – их голые тела и тяжелые души. Те секреты, что они дарили друг другу в сакральное время, навсегда остались их общей тайной. Только луна, с любопытством заглядывающая в окно, сохранит их историю. Луна – отличный спутник нашей планеты и лучший проводник любовных ночей. Во сне так же: он, она и спрятанная за облаками подруга. Роджер пытался оставить в голове картинку прикрытых век, нарисовать в памяти каждую черточку родного лица, но звуки мешали, становились громче. Иллюзия медленно сходила на нет. Ему нельзя просыпаться, ведь тогда она снова пропадет. Исчезнет в том бесконечном потоке, из которого Роджер когда-то не смог ее спасти. Родное тепло просто исчезло из-за холода настоящей жизни. Он старательно не дышал, игнорируя затекшую руку под ее шеей. Чей-то смех доносился из соседнего купе, а движение поезда заставляло тела подрагивать на полке. Ее веки разомкнулись, открыв бездонные глаза, такие же, как и раньше, – темные, с оттенком горящего костра.

Роджер провел ладонями по лицу, с сожалением расставаясь со сном. Он лежал на полу в забытой Богом пещере. Как же он устал. Хотелось провалиться в вечный сон, лишь бы снова ощутить ее рядом. Отвратительное чувство скорби ядом разливалось где-то внутри. Можно на физическом уровне ощутить, как же сильно тоскуешь по человеку. Роджер задумался о том, что будет, если он сейчас умрет. Есть крохотная вероятность, что он окажется в непонятном месте, где сможет встретиться с ней взглядом и перестать жалеть обо всем. Роджер бы не раздумывая прыгнул в объятия смерти, если бы знал, что это путь в объятия любимой. Так глупо и нелогично, но это казалось единственным верным решением. Безумно хотелось остаться здесь, в пещере, ни от кого не бежать, ничего не искать, не двигаться, не шевелиться и вновь уснуть. Но, как говорится, есть «хочу», а есть «надо», так что он поднялся на ноги, невзирая на тягостное ощущение беспомощности.

Он как будто спал стоя, всматриваясь в стену бездумным взглядом. Но когда его окликнул Матис, Роджер очнулся от своих мыслей и ответил ровным и ничуть не сонным голосом:

– Я готов, пойдемте.

Матис шел во главе их маленького отряда. Он никак не помог с разгадкой подсказки, поэтому взял на себя роль проводника. Когда впереди возникали слишком густые заросли или непонятные тропы, он с гордо поднятой головой первым открывал остальным дорогу. Так мальчишке казалось, что он важен. Имеет значение.

– У вас нет идей, как побыстрее найти выход? – спросила Роза. Она плелась в самом конце и уже отдала бы многое за небольшой отдых. Хорошо бы поспать, бессонная ночь давала о себе знать. Из-за этого Роза быстро устала, не помогла даже ее заостренная палка-посох.

– Без понятия. Знать бы, что из себя представляет выход, – пробубнил раздраженно Роджер, оступившись прямо в жидкую грязь.

– Может быть, это просто дверь.

– Или спрятанный люк.

– А вдруг вообще портал какой-нибудь?

Неизвестность пугала, а заросли и не думали расступаться. Постоянно чудилось касание жутких глаз, что исподтишка, тихо и незаметно следили за каждым движением. Матис до сих пор с отвращением вспоминал замершее лицо того существа.

– Знаете, есть один эффект, про который мне рассказывали в университете, – Роджер перепрыгнул через небольшой пенек и повернулся к Розе. – Эффект зловещей долины. Его придумал Масахиро Мори, японский ученый и инженер, когда только начали появляться роботы. Люди смотрели на первые версии железяк и поражались, как сильно те похожи на людей. Но позже удивление сменилось страхом. Мори понял: чем больше робот похож на человека, тем больше пугает того, кто на него смотрит.

– Поподробнее, пожалуйста, – заинтересовался Матис.

– Он провел ряд экспериментов и пришел к выводу, что объект, выглядящий как человек, но не являющийся им, вызывает в людях страх и неприязнь. Как будто их обманывают.

– Обман никто не любит, – заметила Роза.

Матис усмехнулся, вспомнив про Никто.

– Думаю, с нашим существом сделали то же самое, – сказал Роджер и прислушался к шелесту в кустах. Просто ветер. – Оно так сильно напоминает настоящего человека, но жуткое лицо и уродливое тело пугают просто до чертиков. В жизни так не боялся.

Роджера передернуло от пробежавших по коже мурашек.

– Получается, моя любимая фраза снова подтверждается, – Роза задумчиво взглянула на свои ладони. – Самое страшное зло в мире – это человек.

Они нашли дверь. Роза прихрамывала после долгих поисков среди длиннющих лиан. Легкая улыбка успела пробежаться на лице Матиса, когда сзади раздались шаги. Тяжелые, как стук кувалды, и нарастающие, как в дешевых хоррорах. Существо снова было здесь. Оно подошло к людям и тем же невидящим взглядом смотрело сквозь них. Внутри распахнутого рта сверкал заветный ключ. Пока Роза озиралась в поисках того, чем защититься, Матис отчаянно дергал ручку двери. Листья зашумели громче: то ли чтобы подбодрить людей, то ли чтобы напугать их еще сильнее. Роджер в оцепенении смотрел на существо, лихорадочно соображая, что делать. Матис раздраженно пнул дверь, которая никак не поддавалась. Жуткий преследователь стоял на месте, даже показалось, что он не хотел нападать. Ждал, когда люди спасутся, а он будто бы нечаянно все проморгает. Тогда Роджер понял, что надо делать.

– Я вижу ключ.

Роджер принял решение – принести себя в жертву полосатому чудовищу, чтобы спасти жизнь своим спутникам. На самом деле все было предопределено еще за костром, после долгих рассказов о жизни.

Он бросился к существу, заглушая в себе страх, который мог помешать его решимости. Рука нырнула в распахнутую пасть, пальцы коснулись склизкого языка, выхватили блестевший внутри ключ. Отдернув руку и поборов тошноту, Роджер повернулся и коротким рывком швырнул ключ Матису. Парень успел поймать его, но тут острые когти впились в левое плечо, разрывая кожу, как подарочную обертку из шуршащей бумаги. Роджер закричал, чувствуя, как ногти существа впиваются глубже. Брызнула кровь. Мутнеющее сознание подкинуло абсурдную мысль, что на ключах и вправду брелок в виде золотого бургера, он-то и блестел в темноте горла. Значит, Матис и Роза откроют спасительную дверь ключами, которые звенели от соприкосновения с несуразным бургером.

Несмотря на всепоглощающую боль, Роджер ощутил покой. Он, как всегда, оказался трусливым оленем, который дрожал перед фарами надвигающейся машины под названием «Жизнь». Выбрав самый легкий путь героической смерти, он снова доказал свою слабость. Но на этот раз Роджер хотя бы будет полезным, доказательством тому открывающие двери Матис и Роза, которые ему уже не совсем чужие люди.

Картинка перед глазами начала расплываться, теперь боль разрывала левое колено.

В душе Роджера больше не осталось места сожалениям, теперь лишь крохотная часть его сознания, отвечающая за выживание, выла сиреной, но мозг пребывал в спокойствии. Возможно, вся его жизнь была настолько бессмысленной именно для того, чтобы прямо сейчас он сделал то, что должен был сделать. Если это так, то он выполнил свой долг.

Боль снова пронзила тело, чужие руки добрались до головы, облепляя ее уродливыми пальцами и перекрывая и без того подернутый пеленой вид убегающих.

Он не мог больше сделать вдох, не мог даже моргать. Странное ощущение. Осознание, что приближаешься к смерти, и на этот раз она неизбежна. Слово, существующее исключительно на страницах книг или на кладбищах, мелькающих в окне во время долгих поездок. Но ощутить присутствие этой величественной силы собственным нутром, посмотрев в глаза тому, кто будет причиной ухода, – совсем другое.

Существо отошло от него на шаг. Роджер вдруг перестал чувствовать нижнюю часть тела. И тут он начал сходить с ума. Неожиданно. Контрастно по сравнению с предшествующим спокойствием. Включился самый простой человеческий инстинкт выживания. В сознании возникли силуэты знакомых людей и тени воспоминаний. Роджер схватился руками за шею, силой заставляя себя сделать вдох. Горло жгло от недостатка кислорода, хотелось кричать.

Дышать. Надо дышать.

Роджер, шатаясь, повернулся к существу, инстинктивно пытаясь найти где угодно намек хоть на какую-то помощь.

Они дышали.

Оба вытаскивали из себя тяжелые выдохи, мерзко делая вдохи ртом. Роджер смотрел в безжизненные глаза своего убийцы и видел в них собственное, такое же безжизненное отражение. В голове, затопленной паникой, вдруг пронеслось еще одно озарение. Все было очевидно. Это существо было не просто похоже на человека..

Оно и вправду было человеком.

Таким же, как и все те, кто тяготит землю своими грехами, а значит, Никто был прав: неизвестные до боли просты, ведь они люди.

Взглянув на своего мучителя, Роджер получил очередное озарение, и оно оказалось гораздо страшнее, чем предыдущие: полосатыми зверями были Матис и Роза, которые получили еду в виде ключей с брелоком тупого бургера. А тот, кто стоял перед ним, и был тем самым «другим», кому Роджер дал настоящую веру. Теперь существо свободно, ему дарован самый прекрасный подарок из всех существующих – вера в будущее. Но что же будет с Роджером?

Он зашелся в беззвучном крике, взывая о спасении. Глаза наполнились ужасом при мысли, что с этого момента вера понадобится ему самому.

Роджер принес свою жертву, но вместо трусливой смерти он получил другую участь. Участь полосатого существа в ожидании кем-то подаренной веры. Теперь его тело будет заперто в этом мучительном цикле, а сознание обретет покой где-то среди вечного рая.

Дверь захлопнулась, издав характерный щелчок. Роза опустилась на пол, отпуская весь страх и тревогу через сбитые выдохи. Мимолетно пронеслась мысль о том, что она как будто вновь побывала на фронте. Только вместо надежного плеча товарища и выстрелов от вражеских солдат у нее ужасное существо из книг Эдгара Аллана По и испуганный мальчик. Как странно все закрутилось. Адреналин бил в уши, отдаваясь в самых разных мыслях, и все они вились, как мошкара, вокруг одного факта.

Роджер не выбрался.

Матис сполз вниз по стене от осознания того, что произошло. Он только что стал свидетелем настоящей смерти. Человек, с кем он еще вчера вел беседу у костра, теперь погибал в отвратительной пасти своего убийцы. Матис не мог смириться с реальностью.

Роджер не выбрался.

Взгляд Розы бегал по комнате, пока не встретился со взглядом Матиса. Оба замерли. Как в лучших традициях картин Ренессанса: люди, сидящие на грязном полу, разглядели истину в глазах друг друга.

Они-то выбрались. Роза выбралась. Матис выбрался.

Хрупкая дверь знакомого белого цвета отделяла их комнату от устрашающих джунглей и их жуткого хозяина. Но они чувствовали себя в безопасности, ведь выбрались. Спаслись, выжили, справились.

Облегчение отразилось в выдохе, который они сделали одновременно. Тень смерти отдалилась от них, и теперь можно сделать передышку. Хоть ненадолго. Снизошло умиротворение. Даже если твоя жизнь стоила жизни другого.

– Поздравляю, – сказал Никто. Он стоял, прислонившись к косяку двери. Только сейчас они заметили его присутствие. Парень улыбался торжественно, но с капелькой скорби.

– Спасибо, – тихо произнесла Роза, тяжело поднимаясь с пола и приводя сознание в порядок. Она смогла взять себя в руки и готова была продолжить путь. – Куда теперь надо идти?

Никто уставился на нее с искренним удивлением.

– Полегче! Вы только выбрались из одной ловушки, не надо так торопиться к следующей, – он протянул руку Матису, чтобы помочь ему встать. – Я сейчас отведу вас туда, где можно погреться и поесть.

Никто следил за происходящим в джунглях через новомодные экранчики в комнате ожидания. Его потряхивало от мысли, что они там, а он здесь, но, несмотря на волнение, он продолжал следить за их действиями. Никто боялся. Матис – самый младший из подопечных за все время, так что впервые его работа стала напоминать не просто работу палача, а убийцы из подворотни. Он указал Розе на дверь и, не отпуская руки Матиса, повел его к выходу.

Пустота в коридоре и на душе. Отходя все дальше от злосчастных джунглей, они высыпали на паркет мысли о Роджере, словно хлебные крошки из старой немецкой сказки. Матис хотел избавиться от вины за свое живое тело, а Роза – от лишних воспоминаний о новом мертвеце. Никто шел с легкой улыбкой. С каждым шагом на полу прибавлялось незримых воспоминаний о мгновениях, проведенных с Роджером, будто бы случится чудо, и он найдет обратный путь к Матису и Розе по этим следам. Пройдя пару метров, Роза посмотрела на Никто.

– Почему ты улыбаешься?

Может, и он незаметно скидывал с себя воспоминания, связанные с Роджером? Освобождал смуглые плечи от веса чужой жизни. Они повернули в знакомый коридор, приближаясь к белоснежному холлу. Никто пробежался взглядом по Матису.

– Я просто рад, что сегодняшний день не убил мелкого пацана.

В сознании Никто Роджер уже растаял, зачем волноваться об умерших, когда есть живой, заслуживающий беспокойства мальчишка.

Роджер просыпается в белоснежной постели и нервно стирает сонливость с глаз. Его комната такая же, как и раньше: заполненная непонятным хламом, раскиданным у кровати, и ненавистными бумажками на шатающемся столе. Единственное отличие – это балкон. Он у него есть, но совсем недавно там точно стояли пластиковые дешевые двери, а не ажурные колонны бежевого цвета с деревянными дверцами. Роджер потягивается в накрахмаленной постели и ловит судорогу в правой ноге. Пришлось изогнуться и изо всех сил вцепиться в икру ногтями, чтобы унять боль. Он машинально берет сигареты и зажигалку, не задумываясь о том, что вроде как выкинул их, и встает с кровати. Направляясь к балкону, Роджер замечает голубую лежанку на полу, которая когда-то была любимым местом его собаки. До того, как старость пришла к верному другу. Он на секунду замялся, будучи уверенным, что спрятал все вещи питомца в кладовку, чтобы они не напоминали ему об утрате. Роджер собирается убрать лежанку туда, где она должна быть, когда слышит чаек. Он непонимающе подходит к балкону, тыльной стороной ладони прикрывая короткий зевок, и распахивает незнакомые двери. За окном – море. Не удушающие коробки города и даже не одинаковые небоскребы, а волны, тянущие в свои воды. Роджер вдыхает воздух, ощущая, как прекрасен соленый ветер по сравнению с густым смогом.

Из глубины квартиры доносятся приглушенные шаги и звяканье посуды. Он неохотно отрывается от восхитительного пейзажа и идет посмотреть, кто там ходит. Чем ближе он к кухне, тем сильнее аромат кофе. Причем не того растворимого, который он покупает в универмаге поблизости, а молотого, свежего и бодрящего издалека. Роджер следует на запах, как пес из мультфильма, и замирает. Там стоит она. В его растянутой футболке с принтом Человека-паука, которая ей к лицу. Не с голливудской улыбкой, не с идеальным макияжем, словно в малобюджетных ромкомах. Нет. Ее губы недовольно шевелятся, матерясь о том, как ужасен был приснившийся сон, волосы будто корова жевала, а припухшие глаза сердито закатываются от нечаянно брошенной в кофе лишней ложки сахара. Но вся эта картина кажется Роджеру до боли родной и истинно любимой. Она берет на руки собаку, которая настырно пытается добраться до только что приготовленного омлета. Та потешно перебирает лапками, посматривая на Роджера.

Диана прекрасна такая, какая есть, а их лохматое счастье гавкает на всю квартиру.

Роджер снова может дышать.

После прохождения первого этапа Матис и Роза познакомились с новым этажом. Они вернулись в лифт с его мудреными функциями и спустя пару секунд уже смотрели на табличку с цифрой тринадцать. Роза успела понервничать от очередного неудачного числа, когда Никто довел их до нужного места. Вместо удушливого запаха еды, как было в предыдущей столовой, их встретил душистый аромат выпечки из кафетерия. На стенах висели черно-белые фотографии с пейзажами, портретами и натюрмортами. Столики и кресла цвета слоновой кости дарили покой. У дальней стены виднелась стеклянная витрина, которая пестрела разными вкусностями.

Матис просиял при виде такого изобилия. Он подпрыгнул и, пробормотав что-то похожее на «О да!», ринулся туда, куда манили сладости. Мама редко разрешала ему что-то вредное из еды, так что теперь он напоминал птичку, которая вырвалась из клетки. Почувствовав свободу, он хватал все, что казалось вкусным или хотя бы интересным. На столике собрались крем-брюле и яблочный штрудель, малиновая тарталетка с хрустящими бортиками, румяные канноли и хрустящий мильфей, а вишенкой на торте стало шоколадное печенье размером с ладонь. После всего пережитого в Матисе проснулся животный голод.

Роза оккупировала кофейный автомат – поразительно, но тоже белый. Два отсека, куда можно вставить стаканчики, много сиропов с пузырьками и еще больше непонятных кнопок. За автоматом висело несколько фотографий, одна из которых заставила Розу забыть про кофе и присмотреться к изображенным людям: четверо парней в военной форме стояли у дороги и болтали о чем-то своем. У каждого в руке по бутылке освежающей колы. Из-за того, что фотография была черно-белой, логотип знакомого напитка потерял свой красный цвет. Один из парней снял пилотку, приложив холодное стекло ко лбу. Другой поставил правую ногу на бордюр и, задрав голову, раскатисто смеялся. Все улыбались, ведь их радость таилась на дне однодолларовых бутылок где-то среди сладких пузырьков.

Вернувшись к чудо-машине, Роза рассчитывала, что легко с ней разберется: названия напитков напечатаны на французском, а каждое действие подробно описано. Не тут-то было. Она долго и муторно боролась с экраном, пытаясь понять, где у него мышка или хотя бы клавиатура. Постоянно высвечивались запросы то о разрешении на покупку, то на вход в аккаунт. Спустя десять минут безрезультатных попыток к Розе подошел Никто.

– Какой кофе нужен?

– Американо с молоком.

Никто простым касанием пальца заставил автомат работать. Минута, и вот уже на все кафе раздался шум готовящегося напитка. Роза решила не спрашивать про магический монитор, но захотела узнать кое-что другое.

– Где ты выучил французский?

– В каком смысле? – Никто отбивал неизвестный бит правой ногой.

– Ну, ты очень свободно на нем разговариваешь, я и подумала, что, может, учил в школе. Если ты мой земляк, то прости, не распознала.

Никто перестал дергать ногой и широко улыбнулся.

– Так вот оно что! – он взглянул на автомат с кофе и неожиданно повернулся в сторону столика со сладостями. – Матис, иди сюда!

С тремя надкусанными десертами в руках мальчик подбежал к ним.

– Скажи, пожалуйста, что тут написано, – попросил Никто и указал пальцем на одну из кнопок.

– Heiße Schokolade[2].

Роза удивленно уставилась на Матиса. Тот засовывал в рот новую порцию яблочного штруделя.

– А что?

Никто глянул на все еще готовящийся кофе и драматично прокашлялся.

– Все это время, когда мы с вами разговаривали, каждый слышал речь на своем языке. Английский у Роджера, французский у Розы и, как мы только что убедились, немецкий у Матиса. Я, в свою очередь, слышу вас на итальянском языке, – Никто деловито поправил волосы, радуясь, что может снова рассказать что-то интересное. – Большинство прибывших сюда не обращают внимания на то, что все по волшебству говорят на их языке. Всему виной шок и так далее, следовательно, не все узнают наш секрет. Качественно разработанная система перевода, которая не просто работает в каждом уголке центра, но и индивидуально подстраивается под контекст нашего разговора. Все благодаря новейшей версии «Джи-пи-ти-четыре».

– Джи-пи-ти что? – с набитым ртом спросил Матис, доедая штрудель.

– Это искусственный интеллект, но я забыл, что на землю его еще не доставили, так что простите. Но он появится в году эдак… – Никто повертел руками в воздухе. – две тысячи двадцатом, может. Хотя там пандемия будет, не знаю, в то время или нет…

– Пандемия?! – Роза вскинула брови.

– Ой да, куча всего еще будет, – отмахнулся Никто и снова проверил готовность кофе.

– Хм, ты разве можешь нам это говорить? – Матис уже перешел к канноли и теперь облизывал губы, испачканные ванильным кремом. – Вдруг мы, вернувшись на землю, всем расскажем.

– А кто вам поверит?

Автомат зазвенел, привлекая внимание троицы. Никто знал, что поспорить с его словами не смогут, так что взял кофе Розы и спросил:

– За стол?

– Когда мы сидели у костра, я говорил про одну фразу.

Матис осторожно пил горячий чай, который ему раздобыл Никто вместе с пушистым пледом. Окутанный теплом, мальчик вспомнил вчерашний костер и разговоры у него.

– Что у самурая нет цели, только путь. Вы как вообще считаете, правильно это или нет?

Никто поставил кружку перед Розой и сел рядом на мягкое кресло с шелковыми подушками.

– Не могу так сразу ответить, – Роза помешала кофе в кружке, прислушиваясь к легкому стуку металла о керамику. – На фронте я научилась жить без всяких целей. Наслаждалась тем, что дано, но после рождения дочки все закрутилось вокруг нее. Целей было очень много, и каждая связана с ней.

– Ты жила ради нее? – задал вопрос Никто, не отводя взгляда от ее кружки. Циклические движения, как гипноз, притягивали взгляд.

– Да. И это, наверное, стало моей главной ошибкой.

Матис поерзал на стуле:

– Почему же?

– Потому что в конце концов она ушла. И забрала с собой все цели, хотя сама и не понимала этого.

– Согласен, – Никто взглянул на сидящих. – Мы ставим себе глупые цели и расстраиваемся, когда их не достигаем. Думаем, что проиграли, хотя весь смысл состоял в самой игре. Да уж, самое обидное упущение из всех.

– Вся красота жизни, вероятно, состоит в ее мелочах, – ответила Роза и одобрительно улыбнулась Никто. – В том, с какой верой я учила дочку читать, думая о ее будущем. И даже не замечала, что вся красота была в настоящем, которое я очень умело упускала.

Кафетерий напоминал маленькую хижину, что спасает во время долгой дороги. Роза снова взглянула на автомат с кофе, удивляясь, как они говорили об одном, но совсем по-разному.

– Важно научиться жить не ради какой-то призрачной мечты, ведь она может и не сбыться, – рассудил Никто, встал из-за стола и начал собирать пустые кружки.

Матис сделал последний глоток и закончил их духовные размышления.

– Так, значит, у самурая нет цели не потому, что он разучился мечтать, а потому, что он нашел свою цель в самом пути?

– Думаю, да, – Роза кивнула и продолжила: – Точнее, уверена, что да.

После этого разговора Никто отправил их по комнатам. В каждой – кровать, столик, стул и пустая тумбочка, в которую все равно нечего было класть. Матис повесил грязный пиджак на стул и в чем был завалился под мягкое одеяло. Следующее испытание состоится завтра утром, а пока можно было расслабиться.

Матис осмотрел комнату. Молочные стены и бежевая мебель, а вместо окна на стене висел кондиционер. Обстановка напомнила номер в отеле в Вене, куда они с мамой отправились в прошлом году. Матис должен был выступать в местной католической школе. Три дня в снежной столице Австрии показались ему самым лучшим событием за всю жизнь. Ночью перед выступлением он долго сидел у подоконника, поставив ноги на батарею. За окном бродили люди в поисках подарков близким, грели ладони стаканами с глинтвейном. Яркие огни, веселые песни и десятки голосов, сливающихся воедино. Они говорили на разных языках, мечтали об абсолютно не связанных вещах, но в то зыбкое мгновенье оказались в одном месте. Так же, как и он с Роджером и Розой.

Вспомнив Роджера, Матис помрачнел. Тот пожертвовал собой ради них, хотя знакомы они… Сколько? Матис давно не смотрел на часы. В голове зудел лишь один вопрос: зачем? Зачем люди идут на верную смерть, отказываются от шанса жить, когда впереди столько всего? Это происходит от чистого сердца или, может, из-за каких-то скрытых желаний? Матис не знал. Но он был точно уверен, что благодарен Роджеру, даже если не мог понять его стремления.

– Спасибо, – Матис сказал это в пустоту, надеясь, что будет услышан.

Он еще долго лежал, кутаясь в белоснежное одеяло, время от времени переворачивал подушку на холодную сторону и снова проваливался в мир размышлений. Матис не спал, но его тело наконец-то смогло отдохнуть. Сознание находилось все еще тут, в комнате с никому не нужной тумбочкой и тенью смерти, но душа кружила в том времени, где осталась мама и звучали беспечные голоса венских жителей.

Роза остановилась на пороге своей комнаты. По какой-то причине она рассчитывала увидеть больничную палату, похожую на те, что в лазаретах: много коек и никакого личного пространства. Но комната была очень даже уютной. Больше всего Розе понравился столик. Сев за него, она заметила следы, оставленные предыдущими жильцами. Интересно, сколько «ошибок» появлялось здесь ежедневно, если для них созданы личные комнаты? Возможно, до нее тут сидел бывший атлет, умерший от диабета, или художница, закончившая жизнь в чужой постели; эта комната была красиво обустроенным кладбищем, что хранило в себе потерянные и оставленные души. Роза представила себя тихо гуляющей от одной стены к другой в призрачном обличье. Сюда бы приходили люди, не знавшие ее, и находили бы частичку Розы в темных отпечатках на паркете или в едком запахе старости. Ей такой расклад подходил.

Она долго сидела с идеально прямой спиной, уставившись в стенку напротив. Перед глазами начало расплываться мутное пятно, и она нехотя встала. Движения были отточены в лучших армейских традициях: два шага, кровать, сон. С мыслями о своем еще не существующем призраке Роза уснула. И сон ее пах домом.

Я смотрела в ее глаза, которые почему-то были моими, на тонкую полосу губ, тоже схожую с моей. Она была моим миниатюрным отражением. Осознание одной простой истины пронзило сердце: дочь – это все, кем могла бы быть мать, а мать – это все, кем дочь может стать. Мы смотрели друг на друга, как в лабиринте кривых зеркал, и, видя очередную схожесть, пятились назад, вновь врезаясь в такое же зеркало. Мы не можем избежать того момента, когда начнем узнавать себя в своих детях. И это пугает. Я не хотела, чтобы она была такой же, как я. Той женщиной, которая с такой ненавистью смотрела на собственное тело, поражаясь тому, что оно пережило. Она – мое маленькое солнце. Я же – грязь. А лучезарное солнце всегда будет в сотнях миль от земли, только так они не уничтожат друг друга. Мне пришлось держать эту дистанцию. Чтобы спасти ее. Спасти от самой себя.

Роза распахнула глаза, обливаясь холодным потом. Впервые за долгие годы одиноких ночей она смогла увидеть свое маленькое солнышко.

Никто плохо помнил тот день, но он был так же прекрасен, как и летний закат. Детский смех сливался с шумом прибоя. Холодная вода, ставшая черной под покровом ночи, наваливалась на берег и забирала с собой крупицы песка. Мать приобнимала сына, положив руку ему на плечо. Они проводили уходящее солнце и теперь сидели в уютном мраке.

– Как будто мы на краю земли, – сказала она, задумчиво вглядываясь в бесконечное море.

– А где край земли на самом деле? – сын восхищенно смотрел на нее, стараясь запомнить каждое слово, точно оно несло в себе истину жизни.

– Его на самом деле нет, медвежонок. Наша планета круглая, так что мы просто идем по кругу, – она повернулась к нему. – Но если мы с тобой будем думать, как философы, которые постоянно размышляют о жизни, то край земли, наверное, там, где ты захочешь.

– Тогда я хочу, чтобы был здесь, – он в очередной раз осмотрел лазурный залив, у которого родился и рос.

По утрам, когда он выходил из своего домика, ему нравилось следить за неспешно собирающимися на пляже людьми. Одни приходили с большими семьями, другие – с книгами на иностранных языках и своим одиночеством. Родной город Никто – Бари, что находится на верхушке каблука Италии. Место, куда редко заглядывают туристы, так как нет там ни величественных зданий прошлого, ни знаменитых модных домов.

– Я люблю бывать здесь.

– И я люблю, – отвечая, она смотрела не на море, а на сына. Разглядывала, как ее ненаглядное создание осматривается вокруг через свою детскую призму. Сама она ассоциировала пляж с теми временами, когда человек, которого она любила, был еще молод. Он сделал ей предложение и заставил поверить, что их любовь откроет все двери, но двери оказались металлическими и не поддавались ни ударам лома, ни ласковому слову. Так что их пара стала такой же, как и все другие: несчастной в бедности, работающей без перерыва, мечтающей о кружке горячего чая. Муж забыл про красоту улыбки и жил пыльными документами да ночными возвращениями домой. Она все еще любила его, но только времена изменились.

– Как-нибудь я покажу тебе места еще лучше этого, – мама дала это обещание, запоминая восхищенный блеск в глазах сына.

– Хорошо, – он улыбнулся, видя где-то среди волн то будущее, которое успел представить.

Маленький Никто знал лишь одно место во всем мире – то, где его мама. Она была тем человеком, который безоговорочно любил мальчика. Ее пение на ночь пронизывали нити добра и искренности.

Отец Никто был самым обычным из всех людей. Он читал новостные колонки, пахнущие сухостью. Говорил на простые темы до боли простыми словами, не затрагивая противоречивых событий. Этот человек всю жизнь шел по одной тропинке и от страха свернуть на новую оказался нигде.

Никто любил маму и не любил отца. Но не потому, что тот был плохим или злым.

Просто он выжил, а мама нет.

После смерти матери семья опустилась в болото, где тонула без шанса на спасение. Все узнавали умершую женщину в глазах Никто. Его еще не успевший сломаться голос так сильно походил на ее – легкий, как звон хрусталя. Бабушка, когда-то подарившая дочери книгу рецептов, заплакала при виде Никто, готовящего ужин. Он порхал по кухне с той же воздушностью, что и его мама, подпевая песням из радио; мальчик будто заполнял опустевшее пространство своим присутствием. Бабушка в итоге ушла в себя, автоматически выполняя работу по дому. Она стала собирающей пыль частью интерьера, чье неизменное место было на террасе перед набережной. Никто иногда садился у ее ног и тоже рассматривал магические силуэты на воде. С бабушкой всегда было тихо и пахло корицей.

Дедушка же Никто был совсем иным. Седые усы, которые в детстве казались смешными, теперь постоянно прикрывали недовольную полоску губ. Он был зол всегда. Дед обожал свою дочь и после ее смерти напоминал разъяренного зверя, готового вцепиться в глотку любому, кто заикнется о смерти. Каждый раз, когда его разум мутнел, под горячую руку попадал Никто. Он получал шрамы за тот же зеленый оттенок глаз, как и у матери, за легкую улыбку, мимолетно приносящую дух умершей. Дед видел во внуке лишь дочь и ненавидел за то, что это не она. Никто помнил, как еще до смерти мамы, когда огонь в камине казался пугающим и могучим, они всей семьей отмечали Рождество. Дедушка улыбался так сильно, что на щеках появлялись счастливые ямочки, потому что он и мама пели только им знакомые песни. Папа так же возвращался домой поздно, но не уходил в кабинет с большим столом, чтобы работать на человека с еще большим столом, а прижимал Никто к себе и любовался семьей. Каждая нота касалась струн души мальчика, навсегда отпечатывая в голове образы мамы и деда. Они и после ужасного дня отмечали Рождество, но песни раздавались только из соседних домов. Со второго этажа, прижимаясь к покрытому снежинками стеклу, Никто рассматривал далекое для него счастье, давясь детской завистью.

Все остальные закрывали глаза на побои, слезы и крики, ведь бедный старик скорбел, а значит, вокруг него вырос купол неприкосновенности. Больше всего равнодушия было от отца Никто. Тот боялся рисковать, страшился сказать лишнее слово, а потому закрывался в своем ничтожном мирке отрицания. Он был трусом и готов был таким и оставаться.

В десять лет мальчик начал задаваться вопросом, в чем его вина. Он смотрел в зеркало, пытаясь представить свою жизнь, если бы был другим. Другие руки, цвет волос, даже пол – лишь бы не быть собой.

Его зрение ухудшилось ближе к тринадцати годам – последствия постоянных ударов по лицу. Левое колено, регулярно встречающееся с кафелем в ванной, стало болеть перед дождем и после слишком долгих прогулок. Никто мог бегать и прыгать, но чем ниже требовались приседания на физкультуре, тем сильнее он закусывал губу, сдерживая боль. Бывали дни, когда он хромал, будто ему за семьдесят, и сердце тогда уставало на тот же возраст.

В пятнадцать он научился ездить на скейтборде, чтобы не мучить искалеченное тело. Ветер и свобода, которые он обретал, стали его отдушиной. Никто был общительным и только в школе разрешал себе быть собой. Разрешал улыбаться, не боясь последующего взгляда монстра, и позволял себе блеск в глазах без опасений о последствиях. Он жил так изо дня в день, как актер, меняющий роль за кулисами. Со временем Никто перестал понимать, где вообще он сам, и просто делал то, что от него ожидали. Он собирал толпы, когда рассказывал потрясающие истории о своих несуществующих приключениях, а когда внимание зрителей ослабевало, включал глупые шутки. Вместе со шрамами на запястьях Никто появлялись смешные клички и ярлыки. Он изумительно отыгрывал нужную роль в правильном месте, умея по щелчку пальцев превратиться из бестолкового клоуна в смиренного молчуна.

Однажды в день, который не должен был запомниться, Никто стоял в школьном коридоре. Мимо пробежали два пацана, младше его на год. Они иногда виделись в спортивном зале после уроков, когда некоторые ученики играли в волейбол или в баскетбол. Никто любил кидать остроумные шутки между бросками, не обращая внимания на то, кто именно в команде, главное, следить за рукавами кофты, чтобы не задрались слишком сильно. Ребята бегали по школе и здоровались со всеми: «Привет, Лука! Здорово, Сара! Привет, Андреа!» А потом, ни на секунду не замявшись, выкрикнули: «Привет, Никто!» Он долго смотрел, как бегуны ускользают за поворотом, продолжая разбрасываться именами. Позже он узнал: ему давали так много кличек, которые менялись по причине и без, что в конце концов кто-то начал называть его Никто. Некоторые посчитали это загадочным, как будто он таинственный призрак, бродивший по школе. Учителя усмехались над этим прозвищем, по привычке списывая все на подростковый возраст. Сплетничая и болтая, люди редко заботятся о том, что думает сам предмет обсуждения. А Никто думал много и пришел к выводу, что сам виноват в своей безликости. Ни один человек из его окружения не знал его настоящего: дед видел мать, отец – пустое место, одноклассники – глупца с ярлыком «Никто», а сам он – только пустоту. Пустота была тягучей, как изжеванная и потерявшая вкус жвачка, прилепленная под парту. Он растягивал ее, силой пытаясь отлепить от пальцев, но зараза была слишком липкой и не отцеплялась даже острым лезвием. Такого рода пустоту нельзя убрать самому, нужен чей-то теплый свет или искренний смех. Этого у Никто не было, так что он мог лишь тосковать по серебристому звучанию своего имени.

На семнадцатый день рождения Никто сел на старый катер деда и, несмотря на шторм, отправился в море. Оно не могло говорить, а значит, не могло осудить или обидеть. Море лишь обнимало бортики катера разрушительными волнами, с каждым порывом ветра уводя одинокого моряка все дальше и дальше от берега. Никто мечтал, что бесконечные воды заберут его и смоют все грехи. Свято верил, что течение, хранящее прах матери, вернет ему имя. Никто закрывал глаза, представляя, что буря на самом деле – только игра, и они вместе прятались от жестокого мира. Под опущенными веками все кажется не таким громоздким, и ты сам перестаешь быть лишним. Никто мечтал умереть. И всесильное море исполнило его мечту, забрав изувеченное молодое тело на холодное дно.

Говорят, что дети, словно ангелы, взлетают в небо после смерти. Они успевают увидеть весь мир в это короткое мгновение полета, а значит, живут в раю без сожалений. Никто, похоже, не был ангелом или перестал быть ребенком, потому что его пристанищем стала гробовая тишина знакомых вод. Морская пена не очистила его душу, а имя так и осталось ненайденным подводным сокровищем.

Никто захотел пройтись. Он вышел из своего крохотного кабинета и, припадая на одну ногу, зашагал по коридору. Без определенного направления или конкретной цели, прямо как тот самурай, про которого рассказывал Матис. Никто представлял, что будет с ним и с Розой. Это была его пятая группа подопечных. Жалость вперемешку с ощущением несправедливости, конечно же, были ему не чужды, но это все рефлекторное, чисто человеческое. На самом деле в его отдел попадали люди и с еще более печальными историями, но просто не все из них становились особенными. А вот Матис стал. Как когда-то Дамиан. До сих пор бросало в дрожь от его…

– Что случилось? – Роза появилась из ниоткуда, и Никто понял, что все это время стоял один посреди коридора. – Завтрашнее испытание отменяется?

– Нет, нет. Я просто…

В выражении ее глаз Никто померещились отголоски взгляда Дамиана, про которого он никак не мог забыть.

– Я вспомнил, как встретил зло.

Белые стены давили. Никто не собирался вдаваться в объяснения, а Роза – задавать вопросы. Она проснулась после того сна и уже не смогла оставаться в комнате. Все казалось тухлым и пыльным, нехватка свежего воздуха выгнала ее наружу.

– Не спится? – спросил Никто и пошел вперед, зная, что Роза последует за ним.

– Уже выспалась.

Они долго шли по коридору. Спокойная тишина и внутренние монологи. Казалось, что Никто вел Розу по очень протяженной «зеленой миле», стараясь отсрочить приход к электрическому стулу. Миновали знакомый кафетерий и тот самый бесконечный лифт. Дальше располагались комнаты, возле каждой белой двери стояла опрятная скамейка. Роза предположила, что в одной из этих комнат сейчас пытались выжить такие же «ошибки», как она, Матис и Роджер. Они так же бродили по диковинным местам и гадали, где же притаилась разгадка. Может, у них ответ спрятан еще затейливее, например, прямо в мозгах чужого существа. Роза, кстати, до сих пор не знала, что ждет их с Матисом на следующем задании. А вдруг то зло, про которое говорил Никто, – еще один неизвестный, с которым они должны встретиться?

– Ты говорил про зло. Кто это? – поинтересовалась Роза.

– Там долгая история про одного ужасного парня. Да и с вами он не связан.

– Не хочу говорить банальности, но… – сказала она и села на одну из скамеек. Ее предположение опроверглось, а вот любопытство возросло. – У нас вся ночь впереди.

Никто усмехнулся и плюхнулся рядом, собирая мысли в одно целое. В сущности, вещь не секретная, так почему бы не рассказать.

– Он был моим подопечным из третьей группы. Попал в отдел со светловолосой шотландкой, а сам он откуда-то с юга Америки. Но это не имеет значения, главное, что Дамиан сделал, – в устах Никто имя парня звучало, как смертный приговор. – Мой ровесник, лохматый, сутулый. Он говорил, что люди превратились в свиней из-за погони за богатством, и постоянно объяснял, почему мир должен перейти к животным, так как они заслуживают его больше нас. В каждом сказанном слове бурлили желчь и ненависть. Чистая, настоящая и нерушимая ненависть ко всему человечеству. В один день Дамиан…

Никто посмотрел в конец коридора, будто ожидал, что герой истории сейчас проявится под светом ламп, словно демон, скрывающийся в тени.

– Он пришел в школу в родном поселке и расстрелял ребят, которые наверняка просто проживали еще один день. Помню, как изучал запись событий в своем кабинете. Солнце светило ярко, и каждый ученик – от младших до старших классов, – каждый учитель – от строгого до доброго, – ничего не подозревал. Десять детей и трое взрослых ранено, убито семеро человек: две подруги с одинаковыми хвостиками, они заканчивали среднюю школу; уборщик, получивший выстрел в ногу, но так и не дождавшийся приезда скорой; выпускница, которая по выходным подрабатывала официанткой в кафе; два одноклассника Дамиана, собиравшиеся поступать вместе в университет, и семиклассник…

Голос Никто дрогнул, а в его голове появился образ Матиса. Непосредственного и смешливого.

– Семиклассник, который попал под пулю, разыскивал своего старшего брата по всей школе. Сам Дамиан не должен был умереть в тот день, его судьба – тесная камера и изнасилование сорокалетним педофилом в тюремном душе. Но неожиданный приступ астмы заставил его выронить оружие и умереть, задыхаясь, с пятнами чужой крови на джинсах. Дамиан сказал, что это несправедливо, ведь его целью была прекрасная цифра тринадцать, но никак не семь.

Никто произнес эти цифры с искренним непониманием, а Роза окинула взглядом их тринадцатый этаж.

– Он говорил о жизнях людей, как о яблоках из школьной задачи. Я не мог осознать, как ярость, грусть или обида, да что угодно, заставило его взять в руки оружие. А потом без каких-либо колебаний убить столько людей. Столько детей. Кто заставил такого молодого парня возненавидеть весь мир? Поэтому я спросил Дамиана напрямую, – Никто посмотрел на Розу, как бы проверяя, продолжать или нет. – Он ответил: «Боже, меня никто не заставлял. Я просто знал лет с восьми, что все люди – твари, и вообще, естественный отбор – классная штука».

Никто посмотрел на потолок.

– Понимаешь? «Классная штука»! Я сам человек из неблагополучной семьи, и проблемы с психикой у меня наверняка есть, да и ты тоже… – Никто старался найти понимание в глазах Розы. – Ты ведь сама настрадалась по жизни. Но не пошла убивать школьников! Не взяла в руки автомат, чтобы поразвлечься. Так почему же он взял?

Никто снова уставился в потолок.

– Дамиан не прошел испытание против той шотландки и, увязнув ногами в свежем бетоне, стал трапезой для стервятников. Они клевали ему глаза, уши, нос и губы, пока тот неразборчиво кричал свои никому не нужные слова ненависти. Словно у Прометея, каждая частичка его тела горела от боли, а застывшие намертво ноги отказывались спасать. Дамиана убили тринадцать стервятников, это я помню четко. Но я рад, что смог забыть те звуки, которые он издавал с уже вывернутыми наружу внутренностями, – Никто снова взглянул на Розу и закончил свой рассказ: – Я точно знаю, что встретил настоящее зло, потому что каждый раз, когда вспоминаю о Дамиане, мир застывает на месте, и мне надо сделать глубокий вдох, чтобы он снова ожил.

Никто выдохнул. Белые стены перестали так сильно давить. Роза никак не прокомментировала его историю, она знала, что сейчас лучше сыграть роль немого слушателя.

– Кстати, если хочешь, можешь задать какие-нибудь вопросы, раз уж я начал откровенничать, – Никто быстро поменял тему разговора, надеясь, что рассказ прозвучал не слишком простодушно.

– Почему вы позволяете людям, которые возвращаются назад, помнить обо всех испытаниях? – Роза долго размышляла на эту тему и наконец дождалась момента, чтобы разузнать подробности. – Я просто не понимаю. Получается, на земле ходит неизвестно сколько людей, знающих такие вещи, и они молчат? Не верю.

Никто подумал, что уже не в первый раз кто-то озадачивается этим фактом.

– Скажи, ты часто говоришь о том, как в страхе смерти убивала других на войне?

Роза не ответила.

– Или, может, ты бы поверила, если бы прохожий рассказал тебе фантастическую историю о жизни после смерти?

Опять без ответа.

– Тысячи людей разных религий ходят по улицам и глаголют свою истину, но лишь единицы донесут эту самую истину. А вообще, людям не нужна такая информация. У них есть дети, которых надо накормить, и посуда, которую надо помыть. Так какое им дело до нашего загробного мира?

– Никакого.

– Вот именно, никакого. Поразительно, что разгадка находится так близко к людям, но они не хотят ее узнавать. И я не говорю об этом в том ужасном смысле, который подразумевал Дамиан. Я хочу сказать, что людям абсолютно безразличны вещи, не касающиеся их самих. Это факт.

Никто устроился на скамейке поудобнее и, не дожидаясь реакции Розы, продолжил:

– Но в целом большинство отправленных обратно не хотят вспоминать это место. Если они там, на земле, значит, наверху есть убитые их руками. Точнее, их действиями и последствиями.

Никто давно узнал ответ на столь популярный вопрос и понимал, что Роза, возможно, и сама пришла к такому же выводу.

– Люди не говорят о войне, потому что она не вписывается в мирную жизнь. Также и наши «ошибки» не говорят об испытаниях, потому что хотят их забыть.

– Так почему бы не дать всем это право – забыть?

– Тогда для чего проверка? Человек выходит отсюда, узнав что-то новое и пережив преследование смерти. Такое нельзя забывать.

Никто встал и пошел обратно в сторону спальных комнат, снова точно зная, что Роза никуда не денется и поплетется за ним.

– Как бы странно ни звучало, но мне хочется верить, что люди, выходящие отсюда, смогли что-то понять, принять и продолжить жизнь со знанием нового. Иначе для чего были все эти смерти? После того как человек поборется за жизнь, он вернется и будет благодарен за то, что имеет.

Он печально улыбнулся. Никто не хотел верить, что те вещи, которые ему пришлось увидеть, – простая бессмыслица. Роза же была не согласна.

– Поверь, это юношеский максимализм, и ничего больше…

Никто внезапно остановился. Он посмотрел на Розу с той же злостью, с какой смотрел при первой встрече.

– Не говори этого.

– Чего не говорить?

Он резко повернулся к Розе, забыв и про длинные коридоры, и про то, что он куратор, а старушка – его подопечная, которой скоро предстоит очередная игра на выживание.

– Самое ужасное, что человек в возрасте может сказать подростку, – это про юношеский максимализм. Потому что такая фраза не просто ничего не объясняет, но и заставляет чувствовать себя неправильным, – высказав это, Никто сменил злость на печаль. Он осознал, что Роза на самом деле не понимала, в чем проблема. – Я долгие годы видел, как моим выходкам дают это тупое название из двух длинных слов. Постоянно выслушивал обещания, что вот когда вырастешь, тогда поймешь. Я не вырос. Не было того исцеляющего будущего, на которое все надеялись. Не имеет значения, максимализм ли сейчас у подростка или нет, важно, что сегодня для него это и вправду не безразлично. Наверняка, повзрослев, он вспомнит о той страшной фазе, как о чем-то, что смог перебороть. Но сейчас, прямо сейчас, в данную минуту это не просто максимализм, а реальный мир живого человека, который верит, что смерть – это выход, так же по-настоящему, как вы верите в своих богов и законы.

– Прости.

Роза никогда в жизни не думала об этом. А ведь сказанное – правда. Боль существует лишь в одной точке времени, но умудряется заполнить собой все пространство.

– Главное, ты поняла, – Никто опустил взгляд в пол и продолжил переступать с ноги на ногу. – Просто я рассказал тебе про свои принципы, ответил на заданный вопрос, а в ответ получил два самых ужасных слова.

– Поняла.

– Я тебя перебил. Так о чем ты хотела сказать?

– Еще бы вспомнить.

Они шли по коридору, понемногу избавляясь от напряженной атмосферы состоявшегося разговора. Со стороны казалось, что между ними установилось перемирие, хотя на самом деле спор еще не закончился. Роза с Никто были упрямыми и уверенными в своей правоте, словно молодые мамочки на детских площадках, сбивающие всех и вся ради своего ребенка. Совершенно ясно, что оба будут бороться до последней капли крови.

– Я хотела бы добавить, что не удивлюсь, если эти проверки не даруют никакого осознания. Смерть так же несправедлива, как и жизнь. Это факт.

Никто изо всех сил пытался не возражать Розе, но так и не смог сдержать короткого замечания.

– Но они дарят надежду.

– Да, но они дарят ее всем. Даже таким, как твой Дамиан.

Никто сделал глубокий вдох.

– Он не вернулся. Это важно.

– Но мог бы. Надежда-то была.

Роза и Никто прошли мимо лифта, погруженные в новый виток спора. Теперь они напоминали участников дебатов, которые надрывно выкрикивают новые аргументы через малюсенькие микрофоны на пиджаках.

– Тогда что насчет второго шанса? Люди могут получить его благодаря испытаниям, – сказал Никто, приподняв бровь.

– Благодаря чужой крови, – поправила Роза. Она остановилась и разочарованно взглянула на Никто. – Ты ведь смышленый парень, должен понимать, что в этом нет смысла.

– Так ведь если смысла нет, то зачем все это вообще существует? Продолжает функционировать?

– Как я и сказала, потому что смерть так же несправедлива, как и жизнь.

Никто помотал головой.

– Это все тупо. Лишь оправдание. Нельзя отказываться от цели из-за какой-то короткой фразы. Сама подумай, – он указал на конец коридора. – Там сейчас спит мальчик, у которого есть надежда. Мальчик, который еще даже не успел осознать свою смертность, а уже расстался с матерью. Неужели его жизнь тоже не имеет значения?

– Имеет значение или нет, надо включить логику и принять действительность. Нет ничего справедливого, смирись или умри, – Роза смерила взглядом Никто, как бы намекая, что он выбрал второе. – А после смерти пойми, что здесь все так же несправедливо.

Они наконец-то дошли до спальных комнат и встали около двери Матиса. Никто понимал образ мышления Розы, но не собирался его разделять. Она уйдет в неизвестность, а ему придется остаться здесь и продолжить играть свою роль вестника смерти. Так что он не хотел отходить от принципов. Тем более когда прямо за дверью душа ребенка пела песнь надежды.

– Матис – хороший паренек, – сказал Никто, уткнувшись взглядом в закрытую дверь. – Благодаря таким, как он, я все еще не разочаровался в людях.

– Просто он чист, – голос Розы звучал с горечью.

– А мы нет.

– Идите скорее, а то еще разозлятся серьезные ребята, – Никто с тоской смотрел на Розу и Матиса.

Пару часов назад они сидели в комнате мальчика, и Никто объяснял ход последнего испытания. Матис пытался сконцентрироваться после хорошего сна. Мысль о том, что от его сосредоточенности зависела жизнь, стала отличным пинком. На этот раз в качестве объяснения был не полноценный видеоролик и наставления Никто, а одна фраза: «Найдите вертолет».

– А где нам его искать? И что вообще будет за место? – Матис боялся идти в неизвестность. В прошлый раз он хотя бы знал, что его ждали деревья и живность.

– Все, что должно быть известно, – это найдите вертолет.

– Там будут существа типа того, что было в джунглях?

Никто пожал плечами.

– А там вообще будет кто-то, кроме нас?

Никто снова пожал плечами.

– Тогда там…

– Матис, он уже сказал все, что мог. Даже если он знает детали, нам, похоже, не имеет права сказать.

– К сожалению, я и вправду не знаю.

Они шли к нужной комнате, которая станет их последней точкой назначения. Никто приоткрыл дверь, и Матис первым увидел пустую комнату с такой же дверью в противоположной стене. Без лишних слов или назиданий они обменялись невеселыми улыбками и направились в сторону решающей двери. Вдруг Роза резко обернулась к Никто.

– Оно того стоило?

Она смотрела исключительно на того, с кем не поставила точку в споре. Матис не понял смысла вопроса, но попытался разглядеть его в той связи, что плавилась между этими двумя.

Они оба мечтали умереть, они оба выбрали смерть осознанно. Теперь долг Розы узнать, жалел ли Никто об этом.

– Ты знаешь, о чем я. Так стоило ли оно того?

Никто вспомнил мысли, а если точнее, несбывшиеся мечты, которые сопровождали его всю жизнь. Мечты о широком мире с укромным уголком лично для него и об искреннем смехе в родном доме. Он вспомнил боль и терзания, которые выцарапывали ему кожу изнутри; людей, получивших по заслугам; неимоверное количество слез, капавших на кафель ванной.

Никто вспомнил слова, которые крутились в его голове бесконечным потоком в день рождения.

Я чувствую, как ненависть к самому себе пробирает меня до дрожи. Возможно ли разбить все зеркала, что тревожат тонкие струны сознания? Есть ли хотя бы мизерный шанс избавиться от той боли, что появляется внутри меня при виде слишком четкого отражения? Меня тошнит от густых бровей, так сильно напоминающих маму, что лежит в земле. Кривой нос со шрамом на кончике, бледные искусанные губы. Я ненавижу в себе все, и ненависть меня сжигает. Но значит ли это, что я ненавижу и маму? Хоть она и была прекрасна, как хризантема.

– Нет, – Никто вышел из улочек памяти и уверенно дал свой ответ. – Оно того не стоило.

Он взглянул на Матиса. Мальчишка стоял с сальными волосами, и от него пахло немытым телом. И все равно он был чист. Матис еще не успел замарать руки или узнать, каковы соленые слезы скорби. Матис должен вернуться и сделать то, что Никто с Розой не смогли. Стать счастливым. У него наверняка это получится.

– Я думал, что мечтаю умереть, а на самом деле просто хотел другой жизни.

Эта фраза так давно лежала в голове Никто, что успела покрыться плесенью. Осознание пришло слишком поздно. Выход есть всегда. Брошюры по борьбе с суицидом были правы.

– А теперь – прощайте.

Матис и Роза вышли через дверь. Пустыня. Бесконечная, с витающим в воздухе песком и слишком ярким солнцем. Посмотришь в любую сторону и везде один и тот же вид – желтые дали. Мгновенно захотелось вернуться назад и снова взглянуть в знакомые глаза Никто. Но дверь, которая их впустила, с этой стороны выглядела настолько ветхой, как будто вот-вот рассыплется в труху. Роза махнула на нее рукой и начала озираться в поисках подсказок. Матис же, ощутив обжигающие лучи солнца, снял пиджак и замотал на голове, как тюрбан. После этого он тоже начал осматриваться и приглядываться к каждой песчинке.

Матис прислушался к звукам, надеясь на похожий трюк с птицами из джунглей; потом решил осмотреть дверь, разглядывая на ней трещины. Роза все выискивала ответы в одиноких кустах саксаула. Возможно, зарытый предмет или даже следы невидимых людей. Прошло больше часа поисков.

– Не могу! – простонал Матис и рухнул на песок, устало прикрыв веки.

Он мечтал спрятаться от палящего солнца, которое словно смеялось над ними, с каждой минутой становясь все ярче; оно закрывало собой весь небосвод, как гордая царица перелетных птиц и облаков. Матис жмурился, пытаясь забыться на раскаленном песке, пока тот впитывал его пот.

– Может, просто пойдем вперед? Тут мы, по ходу, ничего не найдем, – высказался он.

Роза оторвалась от двери, которую решила перепроверить, и мельком взглянула на него.

– Если хочешь, иди. Я думаю, мы упускаем какую-то важную деталь.

Матис обреченно пробормотал что-то невнятное и открыл глаза.

– Буду играть в гляделки с солнцем.

– Что, прости?

– С солнцем в гляделки играть.

– Что такое гляделки?

Матис приподнялся на локтях.

– Вы не знаете эту игру?

– Как видишь, нет.

Он удивленно уставился на Розу, которая все еще искала подсказки там, где ими и не пахло.

– Давайте сыграем, – с воодушевлением предложил Матис. – Сядем в тень двери и немного отвлечемся. Я теперь очень хочу показать вам эту игру.

Роза подумала о том, насколько нелогично прозвучала эта идея. Пока мальчик объяснит ей правила, даже если они легкие и игра сама по себе интересная, бездарно ускользнет время.

– Нет.

– Но вы ведь все равно ничего не можете найти!

Роза собиралась проигнорировать Матиса и вернуться к поискам, но поняла, что поисков-то нет. Она действительно ничего не могла найти, так что занималась буквально ничем. Здравый смысл говорил, что надо быть разумной и продолжать, но голова раскалывалась от жары и требовала передышки. Роза медленно обошла дверь и села прямо у косяка. Спина наконец-то расслабилась, и смотреть на мир стало легче, хоть коленки и гудели от приседаний.

– Ура!

Матис уже резво встал на ноги, правда, перед глазами поплыли звездочки, намекающие, что солнечный удар не за горами. Он пошел – не так весело, как подскочил, – к тому месту, где сидела Роза. Сев в позе лотоса, Матис преувеличенно бодро заговорил:

– В гляделки играть просто. Вы смотрите противнику в глаза не моргая. Кто первый моргнет, тот и проиграл. Также можно смешить или строить гримасы, чтобы человек рассмеялся, ну и проиграл.

Он посмотрел на Розу, будто ожидая восторженных аплодисментов.

– По сути просто, а нам с ребятами очень нравится играть. Сейчас все поймете!

Матис зажмурился и начал считать до трех. Роза подметила, что он сказал «нравится играть», похоже, все еще говоря о жизни в настоящем времени. Она не стала закрывать глаза.

– …Три! – Матис широко открыл глаза и с серьезным видом уставился на Розу. Она продолжала сидеть с прежним выражением лица. Они слышали дыхание друг друга и звенящую тишину.

Роза наблюдала, как смешно у Матиса дергался кончик носа при каждом выдохе. Голубые глаза старательно боролись с ней в этой детской игре. Что-то мощное и необъяснимое тянуло Розу в мир мальчика. Матис же пытался держать глаза открытыми, лишь бы доказать какую-то свою правду. Солнце за спиной Розы жгучими лучами попадало на него, заставляя щуриться. Матис сморгнул, грустно отвернулся, выражение его лица напомнило Розе дочь. Как ни крути – все дети одинаковые.

– Ну обычно я побеждаю, – он поерзал на песке. – Это солнце виновато, честно. Прямо в глаза светит.

Матис обиженно показал пальцем за спину Розе. Она с мимолетной ухмылкой обернулась и поняла, что позиция у нее действительно была выгоднее. Матис неожиданно подскочил и рванул куда-то, увязая ногами в песке. После пары минут в тени он мог теперь быстрее передвигаться без помех перед глазами.

– Смотрите! – он показал на небо. – Облаков же не было до этого… И какие-то они странные, мне же не кажется?

Роза тоже поднялась на ноги, разглядывая среди лучей солнца облака. Вытянутые, одинаковой формы, они походили на линии с треугольником на конце.

– Да это же стрелки! – ахнула Роза. – Все облака плывут в одном направлении. Да! Молодец, Матис.

Мальчик радостно подпрыгнул и махнул рукой, призывая ее следовать за ним. Роза приподняла подол юбки и двинулась за скачущей впереди спиной.

Матис шел по следам далеких облаков, зная, что теперь и он оставил след в их с Розой спасении. Когда старушка похвалила его, в душе проснулось трепетное ощущение важности. Нужности.

Солнечные лучи и наивная игра в гляделки оказались спасением, так что надежда снова проклюнулась в их сердцах.

Прошел долгий и мучительный час, сопровождаемый лишь сдавленными вдохами, тяжелыми каплями пота и медленным переставлением ног по песку. Пустыня казалась бескрайней, а желание взвыть от усталости становилось все сильнее и сильнее. Роза время от времени делала передышку, стараясь успокоить дрожь в коленях, из-за которой она часто спотыкалась. Матис физически чувствовал себя лучше – его импровизированный тюрбан получился чудесной защитой от солнца, но морально он готов был сдаться. Оба молчали, чтобы экономить кислород в легких.

Роза снова споткнулась и упала, не заметив продолговатый кусок металла, который торчал из песка. Она тут же зашипела, выплюнув ругательства на своем языке. Железяка оказалась на редкость острой и распорола ногу, порез обжег болью даже внутренности, будто растекаясь по всему телу. Роза лежала на песке, а хлеставшая из лодыжки кровь окрашивала его в ярко-красный цвет.

– Не шевелитесь! Я… я сейчас, – Матис занервничал, в панике придумывая, как помочь. От боли и от яркого солнца Роза свела брови у переносицы. – Так. Так, надо остановить кровь.

Он стащил с головы пиджак и, сопя от усердия, затянул его вокруг ноги Розы. Она же, стиснув зубы, думала лишь о том, что идти теперь будет адски сложно, а ведь они так и не нашли вертолет. Жалко. Роза не хотела стать обузой мальчику.

– Матис, послушай, – она приподнялась на локтях, разглядывая неуклюжую повязку на ноге. – Передай моей дочери, что я извиняюсь.

– Нет, нет…

– Если вдруг встретишь, ее зовут…

– Нет. Нет!

– Послушай же ты меня! Она должна знать, что мама просит прощения! Понимаешь? – Роза с мольбой смотрела на мальчика, который мог стать ее шансом на искупление.

– Я не хочу… Я не буду! Только не два… только не два трупа.

Матис метался из стороны в сторону. Липкие струйки пота ползли вдоль спины, а рубашка становилась все мокрее. Волосы растрепались и торчали, как иглы ежика, а на краях штанин появилась драная бахрома. Но его это не волновало.

– Вы не останетесь тут! Мы дойдем вместе до этого долбаного вертолета. Я же… я не оставлю вас посреди какой-то пустыни!

– Оставишь.

– Нет.

– Я сказала, оставишь.

– А я сказал, что нет! – крик Матиса эхом умчался куда-то вдаль.

Роза вспомнила, как когда-то спорила со своей дочерью, рьяно доказывая, кто прав, а кто нет. И здесь так же. Они, как два зверя, разъяренно столкнулись лбами, отказываясь уступать.

– Господи, какой же ты упрямый, – подвела черту Роза и вскинула голову к палящему солнцу, надеясь, что прямо сейчас получит божественную кару и таким образом заставит Матиса идти вперед. Неужели все говорит о том, что ей надо бороться за жизнь?

Она смирилась.

– Хорошо, пойдем.

Песок по-змеиному шуршал под тяжелой поступью Розы, когда она, потуже затянув узел на лодыжке, поднялась и на выдохе снова начала движение.

Прошел еще час. Такой же длинный и заполненный звоном пустынной тишины.

Песок. Песок. Солнце.

Вдох. Выдох. Снова песок.

Бесконечность еще никогда не ощущалась настолько безжалостной. Каждая секунда, проведенная в палящем аду, казалась карой за все грехи. Жажда и желание с головой окунуться в прохладную воду заполонили мозг, убивая любые рациональные доводы. Смерть начала казаться единственным спасением, желание вернуться назад тонуло в грязном поту. Так бы и продолжалось, если бы полузакрытые глаза Матиса чудом не увидели вертолет.

Он стоял вдалеке – громоздкая туша с вытянутым носом, четырьмя пропеллерами и открытой дверью для пассажиров. Бока, окрашенные в желто-песчаный цвет с коричневыми пятнами, позволили ему слиться с поверхностью пустыни. Теперь палящее солнце отошло на второй план: спасение найдено, и оно рядом.

Матис рванул с места, видя исключительно винт с лопастями. Бег показался таким же легким, как смех в кругу близких людей. В сердце мальчика проснулась надежда. Снова. Роза же, оставленная среди горячих песков, думала о том, с каким рвением Матис устремился вперед, напрочь про нее забыв. Хватило лишь увидеть что-то, кроме нескончаемых далей и ослепляющего солнца, чтобы выживание наконец стало для него приоритетом. Роза ускорила шаг, игнорируя ноющую лодыжку и головную боль. Теперь-то она точно не развалится здесь после того, как Матис поднял ее обессилевшее тело; пустыня не похоронит Розу, ведь у нее появилась цель. Цель вернуться.

– Подожди! – она передвигала ногами все медленнее, пока колено не начало отказывать от напряжения. – Бегу… бегу.

Матис запрыгнул в вертолет и встал около сдвижной двери. Только сейчас он понял, что их все еще двое. А надо, чтобы был один. Надежда, которая, словно цветок, расцвела в его душе, породила и желание выжить. Он пытался задавить ужасное стремление бросить Розу, даже если сам до этого боролся за другое. Матис вспомнил, как тяжела была печаль после смерти Роджера, подумал о дочери Розы, которая так и не получит тех самых извинений. Но потом всплыла в памяти родная улыбка матери и то, с какой заботой она укрывала его одеялом перед сном. Матис не мог избавиться от картинок прошлого в голове, ведь они давно там выжжены. Он не хотел умирать. И руки сами потянулись к двери.

– Стой! – Роза увидела, как он собирается закрыть дверь. – Я говорю, стой! Нет!

Она побежала к вертолету, приволакивая поврежденную ногу. Матис бубнил под нос что-то, похожее на «простите», но не прикладывал достаточно усилий, чтобы закрыть дверь. Сомнения стали его ошибкой. Роза схватилась пальцами за край двери, когда та почти дошла до конца. Проход открылся, и теперь Роза могла испытующе посмотреть на Матиса.

– Я… я не знаю, почему так сделал. Просто… – он попятился к первому попавшемуся сиденью, словно хотел вжаться в него всем телом. – Я испугался… и не понимал. И сейчас не понимаю.

Роза спокойно забралась внутрь, стараясь отдышаться после бега. Она осмотрела вертолет в поисках опасности: черная шторка, разделяющая пилотное отделение и пассажирский отсек, перед ней – два сиденья. На одном из них сидел Матис, пряча взгляд и все свое существование. Напротив – еще одинокое кресло, которое заняла Роза.

– Я понимаю, – сказала она, пристраивая поудобнее раненую ногу. Силуэт мальчика казался светлее на фоне черной ткани, будто бы за его спиной разливалось сияние, как у ангела. – Мы здесь для того, чтобы лишь один остался в конце, так что я понимаю.

Матис поднял на нее недоверчивый взгляд. Роза не двигалась.

– Я вспомнил маму, – Матис понимал, что это единственное стоящее оправдание, почему он пытался закрыть дверь.

– А я вспомнила дочку, – Роза знала, что только поэтому заставила себя бежать вперед.

Они сидели в тишине друг против друга, переосмысливая произошедшее. Матис с притворным вниманием уставился в иллюминатор, избегая встречаться глазами с Розой.

– Здравствуйте.

Голос раздался из ниоткуда, как из темноты, когда ночью выходишь в коридор, чтобы добраться до кухни за стаканом воды. Матис подскочил, готовый сорваться и убежать, а Роза машинально зашарила рукой вокруг себя в поисках чего-то, чем можно защититься.

– Я ваш пилот.

Из-за шторки прямо за сиденьем Матиса выглянула голова, которая все это вещала. Мужчина с короткой стрижкой никак не отреагировал на их испуганные движения, будто ожидал такой реакции.

– Вы сможете спокойно беседовать и после взлета, – сообщил пилот, улыбаясь так же, как и человек с видеоролика про джунгли. – Все благодаря инновационной системе, которая подавляет шумы.

С этими словами он скрылся из виду, вернувшись на свое место.

– Как же я испугался, – пролепетал Матис и истерически хохотнул.

– Я его даже не заметила из-за этой чертовой шторки.

– Да уж… Зато нам не придется управлять вертолетом. А то я не знаю, как это делать.

– Я знаю. Но думаю, он справится.

Послышался шум заведенного мотора, винт с гудением начал набирать обороты. Вертолет завибрировал, Матис вцепился руками в сиденье.

– И куда мы полетим? – он рассматривал через окно серповидные гряды из песка. Те отдалялись, превращаясь в размытое пятно и заметая их с Розой следы.

– Надеюсь, туда, где есть вода. – Роза с опаской посмотрела на мальчика.

Их все еще двое.

– Матис, – позвала Роза. Она смотрела в потолок. Когда они поднялись на достаточную высоту, лишний шум затих, как будто на вертолет надели звуконепроницаемый купол. В этой тишине у Розы возникла нужда в чужом голосе. – Расскажи что-нибудь из своей жизни.

Мальчик оторвался от окна и, обведя взглядом пространство, сказал:

– Ну… Я не очень люблю летать, так что мне нравятся поезда, мой любимый цвет – зеленый и, наверное, темно-красный. Мы с мамой живем в Германии, там я начал играть на скрипке. Кстати, по музыке я успел соскучиться за то время, что мы здесь.

Матис грустно взглянул на свои пальцы, грязные и поцарапанные от всех приключений. Он никогда не позволял себе так относиться к рукам.

– Вы любите музыку?

– Редко ее слушаю, но в последнее время меня везде преследовала одна песня.

Роза оторвала взгляд от потолка и негромко запела:

– Un oiseau qui étend ses ailes pour s’envoler. Alors je sens l’enfer s’ouvrir sous mes pieds[3]…

Хриплый голос, полный нежности и легкости. Слова вылетали так же, как та самая птица из песни, расправляющая крылья. А за ад под ногами могла сойти пустыня, что осталась внизу.

– Ô Lucifer! Oh! Laisse-moi rien qu’une fois, – Роза продолжила петь, увидев, что Матис узнал песню. – Glisser mes doigts dans les cheveux…

– D’Esméralda[4], – они закончили вместе. Теперь тишина была приятной, словно легкий аромат духов, оставшийся на запястье в конце дня.

Дышать стало легче. Даже после смерти, когда их тела будут похоронены навеки, души расцветут от музыки и знакомой мелодии жизни. Это была их симфония праха.

– Слышал эту песню. Из-за нее мне захотелось посетить Нотр-Дам, – Матис еле заметно улыбался.

Он осознал, как отчаянно его сердце жаждало музыки и знакомых слов. Матис смотрел в иллюминатор, сидя в неудобной позе, в попытках унять страх высоты, но его душа успокоилась, получив желаемое. Пики курганов, рассыпчатые холмы и бескрайние песчаные дюны – изумительный вид, но что это?! Матис увидел, как сбоку из вертолета вываливается бесформенное нечто. Присмотревшись, он понял, что это пилот.

– Что за фигня… – Матис махнул Розе на ее иллюминатор, и они вместе смотрели, как мужчина камнем летит на песок. Черную шторку нещадно трепал ветер из раскрытой кабины. Распахнутая дверца болталась в воздухе, как будто тоже хотела унестись в свободный полет.

Рычаг управления не поддавался: как бы сильно Роза ни тянула его на себя, машина отказывалась подчиняться, устремляясь к земле. Матис сначала понадеялся, что Роза справится с посадкой, но, осознав, что ничего не выходит, заметался по салону.

– Да что же это такое! – Он видел, как приближается песок, и в отчаянии схватился за волосы.

Матис снова побежал к кабине, надеясь как-нибудь помочь. Из-за шторки он не заметил вылетающую оттуда Розу и врезался в нее, а она, оттолкнув его, кинулась в пассажирский отсек. Матис решил, что нет смысла искать спасения в одном и том же месте, так что запрыгнул на сиденье пилота и стал тянуть на себя рычаг. Предплечья дрожали от напряжения, жар растекался по всему телу, а рельеф рукоятки больно впивался в ладони. Ничего не изменилось. Через лобовое стекло он все еще видел, как нос вертолета приближается к земле. На фалангах пальцев остались белые мозоли. Отчаявшись еще сильнее, Матис ринулся вон из кабины пилота.

– Я не знаю, что нам делать! Рычаг вообще не поддается!

Он застыл на месте и вздохнул с облегчением – Роза стояла у открытых дверей вертолета, а на ее спине висел парашют.

– Точно! Парашют. Хорошо, что вы догадались. Сейчас я тоже возьму…

Матис бросился искать еще один рюкзак, переворачивая все вверх дном. Сейчас он его найдет и наконец-то вернется на землю с этой устрашающей высоты.

– Матис, – окликнула его Роза. Обернувшийся мальчишка был похож на рыбу, которую выбросило на незнакомый берег. – Парашют один.

– Как один?..

Он зацепился взглядом за рюкзак на ее спине и с неверием двинулся вперед.

– Значит, один.

– Один.

– А нас двое.

– Так точно.

Мгновенье, за которое Матис успел перевести дух. Тут же с животным рыком он бросился на Розу, пытаясь содрать с нее спасительный рюкзак.

– Простите… простите… – он повторял одно и то же слово, силой наваливаясь на человека, с которым пару минут назад мирно пел песню. – Мне надо… Простите.

Роза уверенными движениями защищалась.

– Это ты меня прости, – бросила она, собираясь шагнуть из вертолета, но Матис повалил ее на пол. Роза отстраненно подумала, что хоть она и боец, но давно в отставке.

Она дергала ногами, стараясь скинуть приставучего мальчишку. Ногти Матиса впивались в ее спину в попытках ухватиться за лямку рюкзака.

Оба чувствовали, как все принципы и устои не просто отступили на второй план, а полностью растворились в безжалостном желании выжить. Адреналин, бегущий по телам, заставлял уставшее сознание работать быстрее. Матис – зверь, Роза тоже, а парашют – последний кусок мяса.

– Умоляю! Я хочу вернуться домой! Пожалуйста! Пожалуйста! Меня ждет мама. Я ведь ничего не успел, – слова вылетали с едким вкусом мольбы, а каждое «пожалуйста» было слепой надеждой.

Слезы Матиса лились на щеки Розы. Она хваталась за его плечи, пытаясь сбросить с себя, но юнец, когда-то казавшийся таким легким, не поддавался. Она могла только чувствовать, как бешено пульсирует от напряжения чужое тело. Скинуть его не выходило. Матис отказывался сдаваться и мертвой хваткой держался за лямку заветного рюкзака. Роза напрягла руки сильнее, сдавливая его плечи так, что Матис начал подгибаться и заскрипел зубами. Тогда он с чистейшей злостью выкрикнул ей в лицо:

– Да вы ведь сами решили умереть! Я не решал. Меня никто не спросил, – он рыдал от жгучей ненависти, во все стороны летели слюни. – Да я ведь не хотел умирать, а вы хотели!

– Все изменилось. Ты сам спас меня.

– Я не мог по-другому! Я что, монстр, что ли? Или животное? Я человек! И вы тоже, поэтому я и помог.

Матис не хотел умирать. У него были друзья, мечты, цели, своя комната – это все, как уютное сиденье в заполненном автобусе, а теперь его настойчиво сгоняли со знакомого места. Он не позволит.

– Умоляю, – еле слышно прошептал Матис, сосредоточиваясь на злосчастном парашюте.

Они боролись, и каждый считал, что больше заслуживает жить. Роза чувствовала, как рюкзак начинает выползать из-под ее спины и всеми силами пыталась вдавить себя в пол. Она вспомнила дочь, чья жизнь все эти годы оставалась для нее загадкой. Может, она состригла волосы или поступила в престижный университет, а вдруг ее маленькое солнце, наоборот, отчаялось и живет где-то в грязном хостеле, тратя последние деньги на еду. Роза обязана узнать, что с ней. Обязана извиниться, а значит, выжить. Она снова попыталась оттолкнуть Матиса коленями, но могла только бесполезно дергаться. Неожиданно положение тел изменилось. Вертолет накренился, а потом резко качнулся. Оба человека подпрыгнули на месте, на секунду утратив бдительность.

Воздушным потоком Матиса потянуло к выходу. Роза с коротким рыком ухватилась за спину мальчишки еще сильнее и скинула его с себя. Он рухнул у раскрытой двери, а освобожденная Роза отползла от него подальше. Встать она не успеет. А вот он как раз успеет схватить ее за лодыжку. Матис из последних сил тянулся к травмированной ноге Розы, собираясь схватить и подтянуть старушку к себе. Пытался достать ее своими музыкальными пальцами, которые раньше болели лишь от сжатия металлических струн.

– Надеюсь, ты поймешь меня, – пробормотала Роза.

Она смотрела в опухшие от слез и сощуренные от злобы глаза Матиса. Отчаянный мальчик был похож на Люцифера, которого сбросил с небосвода родной отец. Матис смотрел с той же самой яростной обидой в голубых радужках. Это сравнение вспыхнуло, как недолгое видение, пока его дрожащая рука приближалась к ноге Розы. Тогда она пнула Матиса со всей силы прямо в лицо. Почувствовала через подошву ботинка нос мальчишки и продолжила пинать. Он пятился и пытался увернуться от Розы. От первого удара зрение поплыло, и Матис стал нечетко видеть все вокруг. Отползая назад, он упирался руками в пол, пока не понял, что уже нет того, во что можно упереться. Роза собрала все имеющиеся силы и пнула еще раз. Матис выпал из вертолета.

Он летел вниз, превращаясь в едва различимую точку среди проклятых песков. Ребенок, чья жизнь походила на чистый лист, теперь превратился в забытую историю с пятнами крови. У него не будет ни бурной, как океан, молодости, ни взрослой жизни с чудесными детьми, ни тихого старения в небольшом домике. Теперь этот ребенок лежал на раскаленном песке, безвозвратно погружаясь в никуда. Некогда белоснежная рубашка превратилась в тряпку. Правую ногу оторвало при встрече с твердым барханом, она валялась рядом, как лишняя часть тела. Распахнутые глаза смотрели на палящее солнце, но теперь Матис не щурился. Никаких мыслей, сожалений или стремлений не осталось. Лишь тот самый звон тишины.

За миг до того, как Матис уткнулся в песок, в голове у него пролетела одна-единственная мысль, которая сопровождалась картинками теплых воспоминаний.

«Мама, я не хочу умирать».

Никто смотрел на Розу и не мог понять, что чувствует к ней. Он был уверен, что именно Матис будет выжившим, окажется в том злосчастном дне и не пойдет на сцену, потом наверняка поссорится с мамой, но главное – сможет дышать. У мальчика была бы возможность увидеть мир, рассказать друзьям про странное приключение, зная, что те не поверят, и стать материнской гордостью. А теперь перед Никто стояла Роза, глядя без стыда и совести. Она знала, что все закончится вот так с того момента, когда поняла ценность своего существования. Старушка, мечтавшая умереть, боролась за жизнь с ребенком и победила. Оставила его на песке, а сама вернулась в белоснежные коридоры. Никто не мог сдвинуться с места. Он смотрел на уставшую Розу с нескрываемым разочарованием.

– Это его пиджак? – Никто поморщился, опустив взгляд на ее ногу.

Кусок тряпки казался символом несправедливости. В день, когда у Матиса появился этот пиджак, он с мамой пошел в кино. Это было что-то вроде награды за хорошее выступление. Глупая комедия, объединяющая семьи. Мать и сын долго смеялись, и смех был главным героем того дня. После сеанса Матис ел мороженое и умудрился испачкать старый пиджак. Мама взглянула на свежее пятно, на потрепанные рукава и решила, что надо купить новый пиджак. В душном магазине уставший мальчик соглашался на любую одежду, а мама все пыталась найти самое лучшее для него. Пиджак был куплен твердой рукой матери после долгих уговоров в примерочной. Она будет еще часто вспоминать тот день, прижимая к себе одежду сына. Его запах, отдающий детством и домом, выветрится спустя время, но она будет по-прежнему спать с куском ткани на подушке вместо наволочки, представляя, что ее ненаглядное дитя рядом.

– Да, его пиджак.

Роза знала, что вопрос был риторическим. Никто просто хотел увидеть хотя бы намек на сожаление в ее глазах.

– Ты ведь и сам знаешь правила. К чему удивление? Я боролась за жизнь.

Он снова поморщился.

– Разве это честно? Ему было четырнадцать, пацан даже не поступил в старшую школу, – Никто знал, что его слова не имели смысла. Люди все так же будут погибать, иногда оказываясь в отделе ошибок, а рабочее место так же будет царапать нервы белым цветом. – Даже если правила диктовали выживать, можно было бы задуматься о том, кто заслуживает второго шанса больше остальных.

– Я думала об этом. И знаю, что второй шанс был нужен именно мне, – Роза аккуратно разматывала пиджак на ноге. – Роджер хотел отказаться еще в самом начале, а Матис даже не успел в жизни сделать что-то не так, чтобы получить второй шанс.

– В том-то и дело! Он еще не успел, а ведь мог бы стать кем угодно, – Никто с тоской следил за движениями старушки. Она оставила пиджак Матиса на полу, как ненужную вещь.

– Лучше скажи мне вот что. Вначале ты сказал, что есть определенные ключевые события, которые мы упустили. Следовательно, есть и судьба, уготованная каждому человеку. Верно?

– Верно.

– Тогда почему ты так расстраиваешься, если знал, что по велению судьбы умрет именно он? И он не мог стать «кем угодно», ведь уже все было решено, разве не так?

Никто услышал, как Роза шмыгнула носом, и увидел, что она плачет. Незаметно и тихо, даже голос не изменился, но глаза ее застилали слезы. Она моргнула пару раз и продолжила:

– Мне нужно знать, неужели у него и вправду такая судьба, и я просто ее исполнитель? Тогда к чему весь этот фарс, если конец известен? Я тебе уже это говорила, но зачем заставлять людей помнить это?

– Судьба не есть точка в конце прямой. Судьба имеет развилки, и в вашем случае их было три: спасение Роджера, твое спасение и спасение Матиса. Прямо сейчас я вижу не Роджера и не Матиса, значит, цепочка привела к твоему спасению. Исход, где ты осталась в живых, и именно ты все запомнишь.

– Значит, у него был шанс?

– У Матиса или у Роджера?

Розе не хотелось произносить имя мальчика, хоть и спрашивала именно про него. Она не жалела о содеянном, ведь она скоро вернется обратно, но что-то внутри заставляло опасаться имени умершего. Будто она, испачканная чужой кровью, загрязняла имя святого. Роза молчала.

– У них обоих был шанс, – молчание затянулось, так что Никто заговорил сам. – А теперь пришло время заполнить документы и вернуть тебя обратно.

Роза снова сморгнула слезы и пошла за Никто. Белые стены теперь провожали ее домой. Сколько раз она успела пройти по этим местам за столь короткое время, и впервые белизна пророчила что-то хорошее – конец этого жуткого приключения близко и ждет ее в конце коридора.

– Обратно… – Роза остановилась. – Подожди, а я могу отсюда найти человека, который еще жив?

– Я уже говорил: по правилам нельзя, – Никто продолжал движение.

– Но ведь…

– Нельзя, – он бросил взгляд на Розу, стараясь ощутить тонкую грань между ненавистью и жалостью. – Я не позволил пацану увидеть маму. Думаешь, тебе дам увидеть дочь?

Конечно же, он знал, зачем Розе нужен конкретный живой человек.

– Тогда буду искать сама, – ответила она, и в каждом слоге чувствовалось упорство.

Никто привел Розу в небольшую комнату, которая оказалась его кабинетом. Много ненужного хлама, кучками собранного по четырем углам. Пока Никто перебирал непонятные для Розы документы, пропуская большинство из них через сканер, та рассматривала новое место. Широкий и не самый чистый стол, исчерканный разными знаками и надписями. Три монитора с белыми рамами креплений, но включен только один – на нем Никто прописывал информацию про победителя игры номер сто тридцать семь с листочка, который до этого проверил на подлинность сканером. Самым ярким предметом в комнате был толстенький темно-зеленый блокнот с потрепанным корешком.

– Могу посмотреть?

Никто оторвался от работы и с сомнением в голосе ответил:

– Ладно.

Роза открыла блокнот, почувствовав подушечками пальцев сырость бумаги. На первых страницах было много записей на итальянском с датами и небольшими зарисовками: анатомически неправильные руки, много схематично нарисованных звезд и пятнистые рыбки. Где-то в середине записи оборвались, и большинство страниц были пусты либо изрисованы ручкой с синей пастой, а в некоторых местах виднелись дырки и пятна чернил.

Когда непонятные каракули закончились, появились разноцветные рисунки, где каждая деталь была проработана качественнее, чем в начале, да и сами работы явно сделаны гораздо позднее. Роза с опаской перелистывала покрытые меловой пылью листки. Серый дуб, ветром вырванный с корнями, стремился верхушкой вниз. Казалось, что через пастельные цвета можно услышать этот треск и ощутить свободу, которое обрело дерево, освободив уставшие корни от земли. В нижнем уголке подписано: «Альтаир».

На другом развороте Роза увидела на нежно-оранжевом фоне старенький двухколесный велосипед в зеленой траве. Закат. Из корзинки возле руля выпали сочные апельсины и персики. Они укатились на другую страницу, где изображен пустой обрыв с безнадежно падающими туда фруктами. Закатные лучи не дотягивались до темноты этого обрыва. В уголке листа другая наддпись: «Полина».

Пропустив еще парочку страниц с не похожими друг на друга рисунками, Роза долистала до последней работы Никто. Это был вид изнутри общественного автобуса, который ехал поздно ночью, и его путь освещался одним фонарем на заднем фоне. Грязно-голубые сиденья с желтыми узорами пустовали, давая место только неосязаемым призракам. Все было одинаковым, кроме одного полностью черного и покрытого золой кресла. Оно выглядело так одиноко среди остальных пестрых красок. Роза увидела в уголке страницы имя «Роджер».

– Многих забывают, так что я стараюсь сохранить их образы хоть где-то. Ну, знаешь, чтобы их имена помнили, если вдруг мой блокнот найдут. Они тогда не останутся никем, – Никто впервые звучал смущенно. Со скромной улыбкой и запинками он не был похож на того озорника, что носился на скейте. Нет. Никто напоминал мальчишку, в боязни осуждения протягивающего свой рисунок занятой маме.

– Я никогда не умела рисовать, – сказала Роза и положила блокнот на место. – Но даже я могу сказать, что твои рисунки восхитительны.

– Спасибо, – еле слышно ответил он.

Роза больше ничего не трогала и просто дождалась, когда Никто расправится с документами. К счастью, он быстро покончил с работой. Теперь Роза и Никто стояли, как совсем чужие друг другу люди. По сути, они и вправду были чужими.

– Но ведь смерть объединяет, – пробубнил Никто себе под нос.

– Что?

– Смерть объединяет. И нас с тобой сделала частью чего-то большего. Прощай, Роза.

Он покосился на свой выцветший дневник памяти.

– Я думаю, что ты станешь моим новым Дамианом.

В последний раз Никто взглянул в глаза Розы.

– Я имею в виду, что буду всегда помнить о тебе. А точнее, о следах на твоих руках.

– Понимаю.

– Иди в эту дверь и окажешься дома.

Роза напоследок окинула его взглядом: кудрявые волосы, длинные рукава и болотные радужки глаз. Она уйдет, он останется. Здесь его дом.

– Прощай, Никто.

Она направилась к выходу, уронив еще одну фразу:

– Надеюсь, что когда-нибудь ты найдешь свое имя.

Роза сидела на железнодорожном вокзале.

Последние месяцы она занималась упорными поисками дочери. Это было сложно и напоминало блуждание по закрытому лабиринту, но мысли о двух людях, которые погибли, чтобы именно она оказалась здесь, придавали ей силы.

Роза искала дочь в телефонных книгах, но находила лишь чужие фамилии и незнакомые голоса. Сотрудники адресного реестра Франции тоже не смогли помочь, хоть и провели длительное исследование архивов. В итоге Роза получила адрес собственного дома. Решив попробовать современные методы, она села за компьютер. Широкий экран, непонятные значки и безлимитный доступ к сети. Но все напрасно: интернет появился семь лет назад, так что старушка путалась даже в главном меню. Где искать и как, с чего вообще начинать – все эти вопросы не давали Розе спать по ночам, заставляя просматривать новостные фотографии с происшествий последних лет. Она искала любую зацепку, хоть что-то, похожее на подсказку. За эти недели Роза осознала, насколько были просты загадки с птицами и облаками в загробном мире, ведь сейчас она пыталась найти человека без знаний о его работе, знакомых или месте проживания. Может, дочь поменяла имя или вышла замуж, забыв о девичьей фамилии. Комната Розы напоминала поле боя, где вместо мин разбросаны бумажки. Вырезки, записи и старые фотографии валялись по всему дому, покрываясь пылью.

Весь октябрь возле газетного киоска Роза встречала бродячего музыканта. У него были темно-зеленые штаны, коричневая шапка, фланелевая рубашка такого же цвета и гитара в руках. Мужчина боролся с новостными буклетами за лишний цент прохожих, но проигрывал в этой битве, так как большинство пробегало, не замечая его. Однажды музыкант решил поменять свое оружие, достав из футляра новенькую скрипку. Тогда ценители искусства с радостью начали бросать деньги в его шапочку. Роза перестала брать газеты в том месте. Лучше пройти лишних четыре квартала, чем каждый раз узнавать Матиса в мелодичных звучаниях смычка.

На исходе месяца Роза отчаялась и проводила время, прокручивая в голове старые воспоминания. Когда ей исполнилось пятнадцать, война закончилась, оставив юную Розу сиротой. Три года в жутком детском доме, заполненном пыльной духотой и тяжким одиночеством. Мир восстанавливался после колоссальной катастрофы, так что никому не было дела до детей, которые знали только фронт и насилие. Именно в том здании, которое напоминало заброшенный пансионат из страшных фильмов, Роза забеременела. Она смутно, словно память стерла это событие, помнила, кто конкретно был отцом и как так вышло, что мужчина проник в детский дом. Помнила лишь, что была самой старшей из всех, а люди часто просили оставить их наедине с ребенком, чтобы понять, нужен он им или нет. Наверное, нельзя закрывать ничего не понимающего подростка в одной комнате с чужими взрослыми, но сирот появилось много, и от них нужно было как-то избавляться. Запомнилось только гадливое ощущение жадных ладоней на теле. Фантомные касания, всплывающие в мыслях, только когда сильно задумываешься о них. Но больше ничего вспомнить нельзя, все как на глубине, когда каждый звук отдаляется под давлением. Иногда Розе казалось, что ее мозг специально вычеркнул тот день, лишь бы спастись от саморазрушения. И слава Богу.

Вскоре она вышла из той преисподней на обочине мира и вселилась в квартиру, которая стала ее прибежищем. Впервые увидев свою дочь, Роза ее возненавидела. Она была на грани того, чтобы отдать ребенка в заплесневевший детский дом, но ее удержала одна воодушевляющая мечта. Мечта, что из ребенка может вырасти не просто потерянная крыса, как она сама, а настоящий человек, полный желания познавать и стремиться вперед.

Постепенно Роза уходила от ненависти. Приближалась к точке слепой материнской любви, которая вскоре создала жажду контроля. Боязнь плохого конца заставляла совершать разное. Роза боялась, что жестокий и прогнивший мир, в котором оказалась она в подростковом возрасте, заставит дочку превратиться в свою мать. Поэтому гулять разрешалось только до пяти вечера и не чаще раза в неделю, на выходных исключительно занятия спортом и уроками, друзей показывать матери на проверку, обыск в комнате каждую среду и субботу, а наказанием за непослушание стала ванная. Зябкое место с коричневой грязью между плитками на стенах. В один из дней Роза заперла девочку на всю ночь, заглушая ее крики и мольбы своими мыслями: «Это ради нее», «Позже поблагодарит», «Я все правильно делаю». Наутро дочь не выдержала и, дождавшись, когда Роза отвлечется, просто ушла. Собрала только важное и спрятанное в самых изощренных местах, раскрыв тайники под половицами. Терять-то уже нечего.

Роза искала свое хрупкое чудо везде, подняла на уши весь город, но чуду стукнуло уже девятнадцать лет, и свобода движения помогла ему выбраться из клетки. Этой клеткой была однокомнатная квартира на первом этаже небольшого дома, стоящего впритык к другим зданиям. Роза до сих пор жила в этих тесных стенах, в качестве соседа имея только собственные воспоминания. И однажды ночью, когда время уже близилось к рассвету, Роза вспомнила про подругу дочери, которая чаще других бывала у них дома. Ее звали Жаклин, и в одной из газет Роза мельком видела рекламу ее бизнеса. После этого осознания старушка начала перебирать все вырезки, которые за эти месяцы успела найти.

За первую ночь она, конечно же, не смогла перерыть все бумажки. Поэтому нужный обрывок был найден только спустя два дня, и вечером Роза поехала по адресу, указанному в рекламе.

«La joie… de boire!»[5] Жаклин вместе с мужем открыла компанию по продаже пива, их магазин находился на юге Франции. Пока Роза ждала автобуса, она никак не могла успокоить сердце, ведь подсказка нашлась. А разгадка – близко.

– Я не могу сказать вам, простите.

За окном гудел ветер, так что Роза вовремя приехала к Жаклин. Но вместо теплого приема ее ждали печальные глаза девушки и эта играющая на нервах фраза «Я не могу».

– Жаклин, послушай, я хочу знать, где моя дочь.

Рядом с ними бродили покупатели и работники. Все жили своей жизнью, а Роза гадала, почему это ей надо бороться за родительские права, унижаясь перед какой-то мелкотой.

– Я имею право знать, где она.

Жаклин осмотрелась по сторонам и, поняв, что разговор затянется, повела Розу в сторону. Она наклонилась к ней, как это делают менеджеры с назойливым клиентом, и медленно произнесла:

– Она рассказала мне, что происходило дома. Всегда рассказывала, и именно поэтому просила ничего вам не говорить. Поймите меня, я не могу так просто предать человека.

– И ты меня пойми. Я не видела свою дочь все эти годы, не зная, как она и что делает. И раз уж она тебе все рассказывала…

Роза замялась.

В голове появилась картинка маленькой Жаклин, которая тихо сидела на кухне и ужинала вместе с ними. Она на протяжении семи лет была лучшей подругой ее дочери, так что наверняка видела хоть что-то.

– Я хочу перед ней извиниться.

Жаклин приподняла бровь.

– Мне надо извиниться за весь вред, который я ей причинила. Ты знаешь, что она это заслуживает. Извинений.

– Я даже не знаю. Сейчас не самое лучшее время…

– А когда оно будет? Прошу, помоги мне. Словами не описать, как много я уже отдала, чтобы встретиться с ней. Я очень…

На секунду образы Роджера и Матиса заслонили ей лицо Жаклин.

– Очень много всего отдала.

Жаклин смерила ее недоверчивым взглядом. После она попросила подождать и ушла в какой-то кабинет.

Роза стояла посреди толпы, ожидая решения всей жизни. Десятки сердец бились в унисон с ее сердцем, несмотря на огромную стену, что находилась между ними. Она знала, какова на вкус смерть, и до сих пор чувствовала горечь на кончике языка; они же слепо шли вперед, не понимая, для чего и зачем. Женщина бежала положить еще одну упаковку жестяных банок в тележку мужчины, а тот с прищуром изучал неподъемные цены. Может, они муж и жена, любовники или брат и сестра. Роза представила этих двоих, живущих под одной крышей и связанных чем-то личным. Вроде так много общих привычек и знакомых жестов, а видят они мир до невозможности по-разному. И со всеми так же, ведь каждый человек – отдельная вселенная. Методы, с помощью которых Роза показывала свою любовь, отдавались болью в душе ее дочери. Так как же найти правильный подход к близкому человеку? Если все равно для него этот подход окрашен и кровью, и блестками одновременно.

– Я предупредила ее, что вы приедете.

Роза не заметила, как Жаклин вышла из-за двери и вернулась к ней.

– Сейчас покажу, где ваша дочка.

Она повела старушку в тот же самый кабинет. Роза все еще пребывала в размышлениях, но с каждым шагом она возвращалась к реальности – туда, где ее дочь.

Жаклин села за стол и что-то напечатала в поисковой строке компьютера. Не зная причин неожиданного согласия девушки, Роза просто радовалась исходу событий. Знакомая иконка загрузки напомнила ей о поисках через интернет, которые заканчивались именно таким крутящимся вокруг своей оси пунктирным кругляшом. Спустя мгновение Жаклин отодвинулась от стола и приглашающим жестом показала на компьютер. Подойдя ближе, Роза краем глаза заметила легкую ухмылку на лице девушки, будто та очень ждала реакции. При взгляде на монитор все стало понятно. На нем черным по белому было написано: «Дрезден, Германия».

– О Боже, – Роза уставилась на эти два слова.

Вот так она и оказалась на железнодорожном вокзале. В одной руке – потрепанная сумка с самым важным, а в другой – первый попавшийся билет. Всю дорогу Роза смотрела, как леса сменяли равнины, и прокручивала разные версии предстоящего диалога.

Семь часов пути. Трястись по рельсам, слыша, как звенит ветер за окном, и с нижней койки разглядывать чужую свисающую ступню. Роза держала спину прямо, но в сознании – плотный туман. Он не давал распознать нужные мысли среди остальных абсолютно неважных. Тело слабело, страшно двигаться. Может, она получила солнечный удар, пока ходила вдоль платформы, ожидая поезд? Хотя какое солнце в середине октября? Нет, более вероятно, что Роза просто боялась. Когда человек так близок к своей цели, понимает, что день икс не на следующей неделе, не в субботу и даже не завтра, а сегодня, тогда страх берет верх, отдавая тремором в коленях и тяжестью в конечностях. Надо отвлечься. Перенаправить бушующее течение мыслей в другую сторону. Роза потратила слишком много времени на воспоминания, да и будущее глодало ее тоже неслабо, так что сейчас ей стоило подумать о настоящем. О том, что можно сходить в вагон-ресторан и заказать чашечку кофе. Сесть рядом с незнакомыми семьями и послушать, что те болтают о предстоящем отдыхе, придерживая собственный напиток, чтобы не пролился. Даже звучит слишком муторно и скучно. Роза отправилась в соседний вагон, но вместо кофе купила панини: толком не согретый в дешевой микроволновке и с душком несвежего лосося. Она съела его, и до самого выхода на станции Дрездена с помощью боли в животе пряталась от волны тревоги.

Роза шла по улицам чужого города, разыскивая адрес по карте, которую получила на вокзале. Попутно она осматривала жилые дома в ажурных арках и достопримечательности с туристических открыток. Мимо проходили люди, говорящие на таком далеком для Розы немецком, а она, не обращая внимания на безликих незнакомцев, продолжала свой путь. Она приехала сюда с целью. Роза переставляла ноги, время от времени перекидывая сумку с одного плеча на другое. Лучи солнца, осторожно пробирающиеся через кроны деревьев, обнимали ее за плечи, безмятежно гладили по лицу. Она шла, как невидимая гостья этого города, точно чувствующая, что это переломный момент в ее истории.

С помощью карты и наводок Жаклин Роза добралась до нужного места спустя три часа. Она успела утомиться, но боязнь перед встречей оттягивала на себя все мысли. Роза встала перед домом, расположенным возле дрезденского Цвингера. За этими дверьми жила ее дочь. Ее маленькое солнышко. Рука старушки поднялась к звонку, и она на выдохе нажала на кнопку. Сердце сорвалось вниз, тело пробила дрожь.

Дверь открылась, позволяя медленно и по частям рассмотреть человека за ней: белые тапочки, шелковые брюки, белая рубашка, кольцо на пальце и недоумение в глазах. От маленького солнышка Розы остались разве что тонкие лучи, потому что на пороге стояла высокая и статная женщина. Черные, переливающиеся на свету волосы напоминали древесный уголь. Локоны небрежно оседали на плечах, опускаясь до самых бедер. Перед Розой стоял другой человек, расцветший за пределами родной клетки.

Последующие движения произошли по наитию, будто магнит, спрятанный под рубашкой дочери, притянул мать. Роза сказала какие-то бессвязные слова наподобие «Привет, я зайду» и с робостью шагнула ближе. Ее повзрослевшее солнце смотрело исключительно вниз, скомканно предлагая поставить обувь там-то и пройти в гостиную туда-то.

Роза сняла ботинки, жмурясь от боли в коленях. Разобравшись с дверцами коридорных полок и сунув туда обувь, она выпрямила спину и встретилась взглядом с зеркалом. В нем отражались ее лицо и лицо дочери.

Все как в том сне.

Одинаковая поза, схожая тень во взгляде и до боли знакомая морщинка между бровей. Роза сделала резкий вдох, разглядев такую же, как и у нее, прямую полоску губ. Дочка со стремительной силой приближалась к личине матери, и фраза о яблоке от яблони била колоколом в сознании старушки.

«Дочь – это все, кем могла бы быть мать, а мать – это все, кем дочь может стать».

– Иди в гостиную. Прямо по коридору и налево. Я схожу за кофе.

Дочь разговаривала с ней, но Роза смотрела на нее исключительно через зеркало.

– Даже не предложишь чай?

В отражении глаза дочери прятались за челкой, будто не позволяя полностью разглядеть родной оттенок.

– Я ведь знаю… – произнесла дочка и сделала шаг в сторону. Лицо исчезло где-то вне зеркального мира. – Ты его не пьешь.

Роза обернулась и проводила хозяйку дома взглядом до кухни. Снова осмотрела свое отражение и пошла по указанному маршруту. Прямо и налево. Прямо и налево. Ноги в черных носках шаркали по идеально вычищенному полу. Внимание всю дорогу до дивана было приковано к этой картине: опухшие от долгой ходьбы щиколотки, потемневшие концы штанов и незнакомый цвет паркета. Она села на коричневый диван и прикрыла глаза. Начала медленно водить ногтями по подлокотнику, стараясь найти потрепанности или дырки. Но диван был чистым и почти новым – его не касалась смерть. Он не познал эту горечь.

Возвращаясь в мыслях к первой встрече с Матисом и Роджером, Роза не могла выкинуть из головы тот, другой диван. Следы умерших людей и нестираемые пятна казались ей мерзкими, а теперь навевали чувства, отдающие теплом. Всего лишь часть интерьера, а хранила в себе больше смысла, чем многие из человеческих особей.

Роза осматривала комнату, закончив размышления о мебели. Люстра с хрустальными каплями и большая квадратура говорили о деньгах ее дочери. Насчет жизни где-то в подворотне матери, похоже, не стоило волноваться. Везде красочные полотна и изысканные предметы декора. Роза и не знала, что ее дочь интересуется искусством, та всегда представлялась в белом халате и с фонендоскопом в кармашке. А эти стены, напоминающие закрытые галереи, где всем гостям дают бокал шампанского, точно не похожи на дом доктора или медсестры.

Дочь вошла в комнату с кофейными чашками в руках. В своей шелковой одежде она словно витала в воздухе. Перед Розой сейчас накрывало на стол пушистое облако, которое становилось осязаемым, только если присмотреться.

На чашках парила балерина, такая же воздушная, как и дочка. Все было таким иным и чужим. Утонченный вкус, аромат дорогих свечей, почти ощутимый звон монет – все это было так непохоже на жизнь, к которой привыкла Роза. Ее уделом было самобичевание, отдающее трупным душком.

Роза сделала глоток и продолжила осматривать комнату, оттягивая момент, когда придется начать разговор. Она всегда портила все своими неверными словами. Дочь же сидела напротив в выжидающей позе. Всем своим видом она показывала, что готова перейти к делу и выслушать долгожданные извинения. Роза не была готова. Она наслаждалась явно недешевым кофе, а значит, заняла и руки, и рот, избегая взгляда дочери. Слишком сложно спустя столько лет начать серьезный разговор, еще и осознавая, что дочь видит ее сомнения. Роза поняла это по тому, как ее солнце начало мрачнеть, наверняка сожалея, что решило открыть матери дверь.

Роза и дальше играла бы в ребенка, притворяющегося, что это не он разбил вазу, если бы взгляд не зацепился за одну деталь. На камине стояла фотография, которая сначала не удостоилась и мимолетного внимания. Но, присмотревшись, Роза окаменела. Все размышления о том, как подступиться к дочери, перестали иметь значение. Не может быть…

Роза задержала дыхание, прислушиваясь к грядущей панике. Через силу поставив хрупкую чашку на стол, она взглянула на дочь.

– Кто это?

По ее спине потекла капля пота. Как там, в пустыне, где над ними издевалось немилосердное солнце.

Черная рамка. Одна фотография. Комната зашаталась, будто бы во сне.

Дочь посмотрела в сторону камина и тоже застыла в собственных мыслях. Она долго крутила в чашке ложкой, вместе с кофе размешивая нервы Розы. Стук металла о фарфор то отдалялся, то приближался, перебиваемый бурным гудением мыслей, словно в голове проснулся рой потревоженных кем-то пчел.

– Это… – дочь наконец-то прекратила мучить кофе и ответила, проведя ладонью по волосам. – Это мой сын. Его звали Матис.

Мир обрушился. Остановился и отказался двигаться с места.

Роза попросту задыхалась в собственном неверии.

Где-то на фоне паники дочка медленно и тягуче рассказывала, что потеряла сына во время его выступления. Роза это знала. Знала, потому что четко разглядела черты Матиса, мальчика, которого она так легко толкнула в бездну. Дочь продолжала говорить, упоминая скрипку и то, как он ее любил. Роза знала и это. Еще знала, как дрожит голос Матиса, когда он в опасности.

Она точно услышала это самое имя, и дочка четко сказала слово «сын». Ее сын. Матис – сын ее дочери.

«Матис – мой внук».

Роза вскочила с места и метнулась на поиски уборной. Ее тошнило. Хотелось вырвать себе внутренности, что осмелились выжить вместо мальчика. Омерзительный комок рвоты застрял где-то в горле, сдавливая мышцы. Роза беспомощно издавала болезненные звуки, пытаясь найти нужную дверь в чужом доме.

Сын. Матис – ее сын.

Стены расплывались. Розе казалось, что легче снова умереть. Грохнуться прямо на пол и перед последним вдохом услышать топот детских ног того, кто бежит в объятья матери. Но шаги прекратятся, и при выдохе Роза увидит у своего носа идеально вычищенные черные туфли.

Как жаль, что смерть так же несправедлива, как и жизнь. Роза сама твердила это, ведь она не упала на паркет, а склонилась над найденным унитазом и исторгла из себя все съеденное сегодня. Казалось, столько жизней уже угроблено ее пулями и гранатами, что еще одна не сыграла бы никакой роли. Но теперь на руках не багровая жижа незнакомого тела, а ее собственные гены, ДНК и будущее. Роза чувствовала запах панини из поезда, и рвотный позыв накрыл ее с новой силой.

Отвратительная картина, отдающая вонью жалости.

Никто уверенно говорил о людях, которые, вернувшись обратно, даже не заикаются о тех самых белых коридорах. Теперь Роза поняла почему. Она никогда и никому не расскажет, что убила собственного внука. Будь проклят этот фантомный второй шанс… Все, что у нее есть сейчас, – это голова, которая клонилась все ниже и ниже в грязный унитаз, и сокрушительные мысли внутри этой самой головы.

Вот так, вцепившись в белый стульчак дрожащими пальцами, Роза поняла, что ничего исправить не может. Осознала, когда надо было включать свой мозг: не тогда, когда дочь покинула дом, и даже не тогда, когда та впервые посмотрела на мать осмысленным взглядом. Надо было думать каждый божий день. Переворачивать листы календаря и помнить, что люди вокруг настоящие, живые, хранящие внутри свой крохотный и в то же время необъятный мир. И он не обязательно похож на твой.

Не бывает второго шанса для исправления ошибок. Жизнь течет своим чередом, а человеку надо постараться найти в этом течении что-то свое. Быстрые воды принесли Розе стойкую и сильную, как дуб, дочь, которая могла добиться всего. Но она почему-то хотела сделать из дерева цветок, что согнется и сломается от легкого ветерка. Зачем пытаться перекроить других людей?

Роза лепила из дочери человека, не похожего на собственную мать, что априори невозможно, и в конце концов добилась абсолютной идентичности. Никто мечтал стать кем-то иным, хотя сам по себе был изумительной вселенной, способной выстоять даже в одиночку. Надо учиться на их ошибках.

Посмотрите в зеркало. Узнайте разрез глаз, как у отца, и пухлые губы матери. Попробуйте заметить след предков в своих привычках и поймите, что все люди до вас тоже были отчасти ошибками. Они не стали космонавтами, как мечтали в детстве, и даже не приблизились к вселенской власти. Все мы собраны из ошибок – чужих или своих, наше тело основано на уроках других жизней. Так что не надо пытаться исправлять миры окружающих. Начните со своего – он ближе всех. Начните с тех целей, которые записали в эстетичный блокнотик и забросили до следующего года. Начните с того дорогого сервиза, который ждет прихода Иисуса в самой глубине шкафа.

Начните с себя. И тогда второго шанса, может, и не потребуется.

Цит. по: https://vk.com/@kittlo-ubivauschie-sebya-zhivotnye-ne-samoubiicy-a-kto-zhe.

Горячий шоколад (нем.).

Ты – птица, что стремится в небо улететь,

А подо мной разверзнут ад – мне в нем гореть.

…

О Люцифер, прошу тебя, как в смертный час:

Позволь коснуться Эсмеральды только раз…

Песня Belle из мюзикла «Нотр-Дам де Пари». Автор текста – Люк Пламондон. Перевод с фр. яз. Ирины Кривицкой-Дружининой (https://stihi.ru/2013/12/02/9220).

Ты – птица, что стремится в небо улететь,

А подо мной разверзнут ад – мне в нем гореть.

…

О Люцифер, прошу тебя, как в смертный час:

Позволь коснуться Эсмеральды только раз…

Песня Belle из мюзикла «Нотр-Дам де Пари». Автор текста – Люк Пламондон. Перевод с фр. яз. Ирины Кривицкой-Дружининой (https://stihi.ru/2013/12/02/9220).

Радость пития (фр.).