Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Руководитель проекта: Екатерина Васильцова

Дизайн: Татевик Саркисян

Корректоры: Наташа Казакова, Наталия Игошева

Верстка: Олег Щуклин

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Н. Жангазинова, 2025

© Zerde Publishing, 2025

Саида Исмаиловна, чопорная худощавая столичная дама, уже тридцать лет состояла в браке с большим государственным чиновником. Язвительным изгибом губ, нарисованными бровями и холодным взглядом напоминавшая большую змею, даже одежду она предпочитала пеструю, в пятнистый рисунок, только усиливающий сходство с рептилией.

Супруг ее, Икрам Байрамович Азизов, разнообразно поживший мужчина шестидесяти пяти лет, рулил в Астане крупной организацией, занимавшей сверкающее синими стеклами здание на одной из самых престижных улиц.

Саида Исмаиловна любила перечитывать аннотацию к книге о вельможном супруге: «Икрам Байрамович принадлежит к высшему слою светской и казахстанской государственной элиты…»

Завиральную книгу настрочил член Союза писателей России, автор множества политических биографий. Все герои, будучи чугунными дядьками из крестьянских семей и сделавшие карьеру путем интриг и подсидок, бойким его пером были причислены «к высшему слою светской и государственной элиты».

Союз Азизовых был прочен и вполне благополучен. Старшая дочь Алуа держала несколько меховых салонов. Младшую, Анару, Икрам Байрамович прижил от секретарши-кореянки еще в бытность послом в восточноевропейской стране, где на каждого жителя в год приходится два центнера болгарского перца.

Как и положено обманутой жене, Саида Исмаиловна узнала об этом последней. Донесла на изменщика сотрудница министерства иностранных дел, дальняя родственница мужа.

– Почему раньше не доложила? – строго спросила Саида Исмаиловна.

– Я сама недавно узнала… Клянусь, Саида апай[1]!

– Какая я тебе апай!

Поить доносчицу чаем Саида Исмаиловна не стала: много чести. Зато вознаградила по-царски. Постояла в раздумье и вытянула из гардеробной вешалку с итальянским пальто, на котором болталась этикетка. В зимней Астане в такой легкой одежде все равно не прогуляешься. Да и не ходила Саида Исмаиловна пешком, находя это унизительным для аристократки, каковой сама себя считала.

Выпроводив ябеду, Саида Исмаиловна величаво подняла телефонную трубку. Муж в этот час уже должен был выйти с одного из нудных, но обязательных для посещения заседаний в правительстве.

Дома ему, мгновенно переставшему походить на свой парадный портрет, она в самых оскорбительных выражениях предложила связь немедленно разорвать, девочку у кореянки изъять и поместить в семью. В противном случае пообещала устроить мужу небольшой домашний ад. А если станет упорствовать, то и большой. И пусть кореянка спасибо скажет, иначе запросто бесславно вернет ее в Уштобе – луки-чесноки сажать. Саида Исмаиловна передразнила корейский акцент: «Люки-цесноки сазать».

У Икрама Байрамовича люто зачесались кулаки. Жаль, положение не позволяло до черных синяков измордовать это надменное, с тонкими чертами лицо. Лишен он этой услады, доступной даже самому последнему козопасу из родного села Ават, – бить жену смертным боем, ногами, ногами!

В случае с полукорейской девочкой сыграла роль широко известная в узких кругах история с незаконнорожденным сынишкой казахского классика. Писатель, сменивший пару жен, угомонился в союзе с грозной профессоршей филологии Наилей Садыковной. И сплетница-соседка донесла той, что где-то во дворах Малой станицы бегает незаконный писательский сынок, не подозревая, какие тучки уже сгущаются над его крупной головой. Неверному романисту был выставлен ультиматум – любовницу в отставку, ребенка отбить и водворить в писательскую квартиру. Сами воспитаем!

Пришлось и Икраму Байрамовичу от кореянки отделаться, пристроив ту на работу в ЮНЕСКО и купив в Латинском квартале Парижа квартиру на ее имя. Окнами квартира выходила прямо на Пантеон, где вечным сном спят великие французы, большие любители сходить налево…

Девочку Саида Исмаиловна не притесняла, только однажды, когда та не захотела пить чай с жирными сливками, прошипела:

– Әй, Қараңғағыр кәріс, іш атауыңды! Бетін тыржитып, ішкісі келмей қалыпты ғой тегі![2] – и стукнула девочку в темя жестким, как палка, кулаком.

Редко, но случалось, что выскакивала на миг из величавой дамы аульная хабалка.

Саида Исмаиловна допила кофе и раскрыла ноутбук для зума с алматинской младшей сестрой Аидой. Посмотрелась в зеркало пудреницы, пристраивая на лице радушную улыбку.

Сестры ревностно и неустанно соперничали всю жизнь, начиная с первых бантиков, кукол и девчачьих нарядов. Стоило Саиде навести перманентные стрелки, как у Джины Лоллобриджиды, как такие же, только чернее и выразительнее, появлялись на веках Аиды.

Соперничество, внешне никак не выказываемое, достигло высшей точки в год, когда Саида заканчивала аспирантуру в КазГУ, а младшая, Аида, училась на четвертом курсе пединститута. Сестры с двумя подругами снимали четырехкомнатную квартиру на улице Тулебаева у вдовы известного журналиста, собкора «Известий». Впустить на драгоценные квадратные метры иногородних девушек вдова решилась после долгих раздумий. Позарез требовались деньги: сын, начинающий наркоман, вляпался в историю. В конце концов решилась. Все-таки девочки были из приличных семей: Айша – дочка директора химзавода из Джамбула, у Гульсары отец – первый секретарь горкома Семипалатинска, оставшиеся две – дочери большого строительного босса из Уральска.

Девушки вдову не разочаровали: содержали квартиру в чистоте, вечеринок не устраивали, дружно оберегая ее от нашествия однокурсников, проживавших в шумных, переполненных общагах.

У младшей сестры вяло протекал роман с уйгуром Икрамом, тогда еще аспирантом политехнического института. Дело то ли шло, то ли не шло к свадьбе. Икрам, высокий красавец из небедной по тогдашним меркам семьи, пока никому не собирался вручать права на себя. Хотя отбоя от девушек не было – красивых, модно одетых, готовых на все. Во всяком случае, с Аидой он о женитьбе не заговаривал, что впоследствии, как ему казалось, избавило его от клейма предателя.

Ноябрьским вечером пятницы Айша, Гульсара и Аида собрались ехать в Джамбул на свадьбу старшего брата Айши. Саида от приглашения вежливо отказалась, сославшись, что ей нужно срочно дописывать за кураторшу исследовательскую работу. На самом деле ей совсем не хотелось в провинциальный Джамбул. Знала, что будет по-южному многолюдно и шумно. Что за радость быть никому не нужной гостьей на свадьбе чужих людей? Это Аида, падкая на дешевые развлечения, любила шастать по любым гостям, как аульная молодуха.

Выпроводив сестру с подругами, Саида приняла ванну с душистой пеной, высушила волосы, смазала кремом лицо и шею, набросила шелковый халат, привезенный отцом из загранпоездки, и приготовилась в благодатной тиши почитать французский роман. Возле дивана, на столике с зеленой лампой, раскрыла коробку шоколадных конфет…

Она любила фильмы и книги про шикарную жизнь, воображая себя то графиней в бриллиантовой диадеме, то скачущей на породистом жеребце наследницей громадного состояния. Роман ей дала та самая кураторша. Ранее они уже обсудили рассказ Мопассана «Ожерелье». На обеих он произвел глубокое впечатление.

Только Саида улеглась на диван, пристроив под голову вышитую подушечку и отправив в рот первую конфету, как в дверь позвонили. Кто бы это мог быть? Хозяйка? Так вроде на неделе приезжала с дачи, где жила, получила деньги и убедилась, что квартира в порядке…

На пороге стоял Икрам, в мокром плаще и с промасленным бумажным свертком в руках. Мелкие капли дождя еще не размочили лак на его роскошной гриве.

Саида впустила гостя, прошла в зал, на ходу извинившись, что встречает в таком виде.

Икрам, стряхнув капли с волос, окинул девушку оценивающим взглядом. Розовый шелковый халат, расшитый райскими птицами, выгодно облегал стройную фигуру, и у Икрама мелькнула непрошеная мысль, что Саида гораздо изящнее сестренки, хоть и старше той на пять лет.

– А Аиды нет… Разве она не сказала вам, что поедет в Джамбул, на свадьбу?

– Нет, не сказала. А вы одна?

И без этого было понятно, что одна.

Саида состроила досадливую гримасу:

– Это надо знать мою сестру. Позвонить, что ли, не могла…

Икрам, словно желая сказать «Так я пойду?», дернулся было обратно к двери.

– Да вы проходите. На улице так и льет? Нет, в самом деле, куда вы пойдете? Оставайтесь. Я не ужинала, присоединитесь?

Приглашение прозвучало слишком интимно, и Саида пристыженно подумала, не слишком ли навязчивой она выглядит. На ее счету уже имелось несколько ничем не окончившихся романов, и она знала, как молодые люди из хороших семейств осторожничают на этот счет. Но Икрам, кажется, не заметил ее напора. Действительно, зачем уходить, когда за окном сгущается тьма, льет как из ведра, а сестра «невесты», обычно строго-холодная, кажется, даже рада его внезапному визиту? Раньше они никогда не оставались наедине, и это приятно волновало обоих. В свертке оказалась запеченная курица, купленная в буфете гостиницы «Жетысу»[3]. Саида достала из холодильника сыр, нарезала батон, принесла вино. Эту нарядную импортную бутылку, задвинутую за стопку полотенец, она заприметила уже давно, и сейчас представился случай ее откупорить. Хозяйка наверняка не заметит пропажи…

Икрам мягко забрал бутылку у Саиды, которая уже приготовилась отколупывать золотую фольгу, плотно облегавшую горлышко, подошел вплотную. Саида забросила руки ему на шею. Они стали целоваться – сначала легко, будто понарошку, а потом замерев в одном нескончаемом, бездонном поцелуе.

В альбомах у обеих сестер сохранилась фотокарточка тех лет: Айша, Гульсара и сестры в лыжных костюмах в обнимку на Медео в один из солнечных зимних дней. Фотограф запечатлел тот миг, когда Аида искоса, недобрым взглядом сверлит ухо сестры, стоящей в съехавшей набок шапочке с помпоном.

Айша пару лет спустя выйдет замуж за кубинца и уедет с ним на Кубу. Там ее следы затеряются. Гульсара через много лет вместе с мужем и двумя внуками разобьется насмерть в автомобильной аварии на трассе Алматы – Бишкек. А сестры так и останутся пожизненными соперницами.

В зуме обе старались оставаться милыми, как и положено родным сестрам, и не скатываться до взаимных уколов. Саида оживленно рассказывала, как летала с мужем в Таиланд и ей там совсем не понравилось. Движение на дорогах беспорядочное, носятся на мопедах как бешеные, всюду шастают молодые тайки под ручку со старыми европейцами в шортах и шлепанцах на варикозных ногах. Смотреть противно… Только массаж хорош, они с мужем две недели подряд ходили в один и тот же салон, где их массировали две тайки-хохотушки, работавшие за соседними креслами. Объедались манго и другими диковинными фруктами. Саида Исмаиловна, строго следившая за весом, даже поправилась на полкило.

– Икрам Байрамович, как дитя, любит простецкую уличную еду. Словно плебей, ей-богу. Там на улицах продают кур жареных, лапшу… Так он за эти столы грязные садился и меня заставлял. Опасалась встретить знакомых, скажут, что мы как голытьба…

Увидев, как обиженно опустились у сестры уголки рта, Саида перевела разговор в более безопасное, но все же болезненное для Аиды русло:

– Нужно будет в следующий раз в Италию ехать, там все-таки культурнее. Правда, бывали уже раз десять… Неаполь такой грязный, мусора по колено. Туда больше ни ногой!

Аида слушала, кивала, мучительно выискивая, что бы такого сказать, чтобы не выглядеть в глазах сестры бедной родственницей. Зарубежными вояжами она похвастать не могла, один раз только выбралась в Болгарию. Зато муж опубликовал уже пятую книгу по своей исторической специальности. Саида Исмаиловна знала, что зять – автор невероятных по занудству монографий по истории Улуса Джучи[4], и попросила сестру передавать ему поздравления. На этом обе сочли родственный долг выполненным и с облегчением попрощались.

«Надо будет выслать ей пару коробок с согымом[5]», – великодушно подумала Саида Исмаиловна и отправилась на кухню. Завтра предстоял большой прием гостей, надо было отдать распоряжения.

Рюкзак был плотно набит, гитара – заправлена в чехол. Оставалось натянуть кроссовки, когда на мобильный пришло сообщение от таксиста. Анара обулась, обошла квартирку. Сожалений не испытывала. В стеклянной вазе на подоконнике засыхал букет хризантем, в мойке стояла немытая кофейная чашка. Съемное жилище было точь-в-точь, как все предыдущие: минимум мебели, в спальне только кровать и тумбочка, на кухне пара тарелок, несколько бокалов, штопор и кофеварка. Анара никогда не готовила – не умела и не хотела. Питалась в ресторанах, кафе, уличных забегаловках, заказывала китайскую еду в коробочках или пиццу с доставкой.

Она спустилась по витой лестнице, закинула ключи в почтовый ящик, как и договаривалась с хозяйкой. Квартиркой владела бывшая землячка, алматинка Шолпан, некогда прилетевшая во Францию на стажировку и выскочившая замуж за фиолетового, как спелая слива, афрофранцуза Джехана. Соотечественникам Шолпан мужа не показывала, стеснялась. И матери своей наказывала не уточнять национальность зятя. Апайка[6] уклончиво отвечала совсем уж любопытным соседям и родственникам, что кюйеу бала[7] – мусульманин, а это главное.

Постоянная полубездомность с детства приучила Анару легко расставаться с вещами и с людьми. Особенно с людьми. Последний ее бойфренд, профессиональный фотограф Жак, забыв у нее гитару, свалил в свой обожаемый Тунис делать серию заказных снимков для журнала. Плоские крыши выбеленных солнцем кварталов, узкие улочки с лазоревыми стенами и уставленные терракотовыми вазонами с чахлой зеленью, шатры берберов и женщины поразительной красоты. Иногда бильдредакторы спрашивали с усмешкой, указывая на фото сидящей на ступеньках пожилой берберки со старинными браслетами на сморщенных руках:

– И это что, не постановка?

Жак с ухмылкой вкручивал в пепельницу сигарету:

– Полетели со мной! Найдем такую же старушенцию, и я посмотрю, как ты будешь ее усаживать…

С Анарой Жак расстался спустя год странного сожительства. Она не слишком печалилась, когда он улетал в очередную далекую страну, и не особо радовалась, когда возвращался. Он пытался учить ее профессии. Анара, отщелкав с десяток кадров, возвращала аппарат – неинтересно. Жак этого не понимал, утверждал, что отец только губит ее, слишком щедро снабжая деньгами. Его собственный родитель одолжил ему сумму на первый профессиональный аппарат и получил ее обратно уже с процентами.

Жак знал о ней совсем немного и сам удивлялся, почему они вместе. Анара была инфантильной, ничем не интересовалась, безответственно опустошала кредитки, покуривала травку, воровала в супермаркетах ради развлечения. Хотя было в ней что-то притягательное, манкое, непостижимое. В респектабельном квартале Парижа жила ее мать, крохотная восточная женщина с некрасивыми, похожими на пузатые бутылки, короткими ногами. Анара рассказывала о матери скупо. О ее тайном романе с женатым казахстанским коррупционером. Мать родила от него Анару, не рассчитывая стать законной супругой. Жена коррупционера угрозами заставила мужа отнять девочку… Иногда экс-любовник матери прилетал в Париж, показывал ей фото подрастающей дочери; вот она за фортепиано, вот перед елкой в костюме Пьеро и с печальным лицом…

Жак имел о Казахстане смутное представление. Приятель, журналист оппозиционной газеты, говорил, что страна насквозь коррумпирована. Это можно было понять и самому. Десятки поместий на Лазурном Берегу принадлежали казахстанским олигархам, а у фешенебельных парижских отелей были припаркованы дорогие авто сынков правящей элиты. Знакомые администраторы и швейцары гостиниц называли постояльцев «эти казахи», «эти русские». Одного такого сыночка Жаку довелось увидеть в ночном клубе. Низенький, хорошо откормленный пацан лет двадцати напился, сцепился с посетителем, и его унес на себе огромный араб, состоявший при нем кем-то вроде няньки. Анара сказала, что отец пацана – страшно влиятельный дядька, третье лицо в государстве…

Таксист-алжирец, обернувшись к мрачной пассажирке, уточнил:

– Мадам? Орли?

– Орли, Орли… Родина зовет.

И по-русски прибавила:

– Родина-уродина…

– Убирайте быстрее, пока ханым[8] не пришла!

На мраморном с электроподогревом полу просторной кухни вокруг раскрытых коробок с мясом возились две девушки. Над ними, уперев в могучие бока кулаки, нависала Анипа, экономка Саиды Исмаиловны. Увидев вошедшую хозяйку, ощерилась щербатым ртом:

– Сейчас подотрут, айттым ғой[9], чтоб постелили киленку…

– Ничего, ничего, не страшно. И не киленку, а клеенку! Калайсындар?[10] Мясо Серик привез?

Девушки, виновато поздоровавшись с ханым, продолжили суетливо затирать кровавые разводы. Одна была дочерью бывшей золовки Анипы и временно помогала по хозяйству. Родители отправили ее в столицу, рассчитывая, что благополучная Анипа пристроит ее возле себя. Пока девчушка особых дарований не проявляла, и Анипа прикидывала, на какой козе подъехать к ханым и попросить взять ее на минимальную зарплату. В ауле совсем работы не было, а девчонку жалко – заика с малых лет. Свора собак за совсем маленькой погналась, напугала. Застенчива ужасно, момын[11]. Назад отправлять обал[12] – чего доброго выпихнут замуж за какого-нибудь сумырая[13]… Бедняжка, пока имя произнесет, можно дом по кругу обежать. Да и разговаривать с ней нужды нет. Могла бы снег во дворе убирать, следить за порядком в гараже, да хоть овощи чистить иногда. Вторая девушка, Динара, была мастерицей делать салаты, и ее нередко приглашали для этого в богатые дома.

Саида Исмаиловна давно подумывала, что надо подремонтировать Анипе рот. Когда-то пьяный муж выбил той два передних зуба, и Икрам Байрамович, вообще-то небрезгливый, несколько раз раздраженно выговаривал жене: «Она же с продуктами контактирует! Отправь к Арману. Пусть по нашей медкарте проведет лечение».

Щербатый рот, по правде говоря, вполне компенсировало умение Анипы превосходно держать хлопотливое хозяйство в строгости, не забывая польстить хозяйке и восхититься ее новыми нарядами. Предыдущая домоправительница уволилась, когда свалился с инсультом ее муж. Анипу Саиде Исмаиловне порекомендовала приятельница, жена замминистра здравоохранения. У замминистерши была легкая рука – устраивать жизнь аульных девушек. Любила патронировать, покровительствовать. Односельчанка Анипы работала на нее и попросила за одну келіншек[14], разведенку, бездетную. Муж, полный придурок, гонял по аулу с топором. А келіншек пысық[15] такая. Кто возьмет, не пожалеет.

Все оказалось правдой. В один из забегов с препятствиями по аулу Анипа, в ночнушке, босая, ринулась в деревянный нужник соседа. В расчете, что пьяный муж это увидит. В щелястой будке, взмыленная от ужаса, она вжалась в боковую стенку и пнула дверь с такой силой, что сломался ноготь на большом пальце. Супруг, не выпуская из рук топора, рухнул в дырку и по пояс застрял в смрадной жиже… Вытаскивали его оттуда, матерясь и проклиная, хозяин туалета и два сочувствующих соседа. Анипа тем временем рванула домой, наскоро запихала в сумку кое-какую одежду и паспорт и через полчаса уже поднималась по ступенькам автобуса, идущего из Каргалы в Арыс. Водила, принимая мятую купюру, опустил взгляд на ее грязные ноги в калошах и философски заметил в пространство:

– Осы ауылдың келіндері неге па-а-стаянно қаша береды?[16]

Росла Анипа без отца. Жила семья в Кентау, в построенном еще пленными японцами запущенном доме. Квартиру мать-проводница получила от железнодорожного ведомства. Моталась на дальних рейсах, пропадая иногда по полмесяца. Пила по ночам водку с одинокими командировочными и к сорока годам вид имела заезженный, измочаленный. Возвращалась, насквозь провонявшая вагонными запахами, привозила деньги и продукты. Грузная, с красным лицом, разбирала тяжелую сумку, вынимая то помятую дыню, то ворох мужских носков, то кофточку, купленную Анипе у поездной спекулянтки. Понимала, без этой дочки остальные дети пропали бы. Все бедное хозяйство с кучей младших сестер и братьев держалось на Анипе. К своим пятнадцати годам та научилась оплачивать коммуналку, обстирывать семью и кое-как готовить бедняцкие супы с макаронами. И даже ходила на родительские собрания, которые и нормальные матери и отцы не часто удостаивали посещением.

Мать задавала всего один вопрос:

– Калайсындар?

Не дождавшись ответа, уходила в ванную с отвалившимся кое-где кафелем и подтекающим краном, наскоро мылась чуть ли не кипятком и возвращалась распаренная, с полотенцем на мокрых, рано поседевших волосах. Дождавшись, когда дети уснут вповалку на засаленных корпешках[17], напивалась уже в полном одиночестве. Опростав поллитровку до дна, плакала, сморкалась и материлась, проклиная незадавшуюся жизнь. Среднего сына уже милицияга[18] таскали. Анипа еле уговорила не ставить его на учет, разжалобив инспекторшу по делам несовершеннолетних видом старой материной кофты в катышках.

Анипа и презирала мать, и жалела. Отец был неведомо где, и, повзрослев, Анипа догадалась, что мать нарожала детей от разных мужчин. Самая младшая уродилась рыжеволосой, в конопушках и с голубыми глазами. Анипа иногда силилась представить, при каких обстоятельствах незамужняя мать умудрялась зачать. На дальних перегонах, где же еще. От непристойных видений к горлу подкатывала тошнота. У всех матери как матери, а эта…

Классная руководительница, Гертруда Ивановна, сама хлебнувшая горя со своей ссыльной немецкой семьей, зная домашние обстоятельства ученицы, посоветовала ей поступить после восьмого класса в училище на толковую специальность вроде швеи или поварихи. Анипа про себя усмехнулась: «Будто я собиралась заканчивать десятилетку… До того ли? Мать совсем спилась, того и гляди уволят или свалится с подножки под колеса. Надо думать, как жить дальше. Мальчишек, понятное дело, – в училища, а там и в армию заберут, с девочками сложнее – совсем еще маленькие. Пока всех пристроишь, и собственный девичий срок выйдет».

На ноябрьские праздники подруга позвала Анипу к себе на вечеринку, где она и встретила будущего мужа. Завалился он туда с дружбанами, в дурацком дембельском наряде с белыми, сплетенными чуть ли не из бельевых веревок аксельбантами, уже сильно поддатый. Утром подогнал убитый «жигуленок» и отвез Анипу к своим родителям, жившим в разваливавшемся совхозе.

Анипа не любила вспоминать прошлое, чувствуя и непосильную вину за младших, и злость на саму себя. Зачем согласилась остаться? Лезли в голову тяжелые воспоминания, и щемило от них, будто сдирало кожу. Вся польза от ужасного брака – свекровь научила разделывать конину и баранину по всем правилам и виртуозно крутить казы[19].

Прошло уже порядочно лет, когда пережившую и бегство от мужа, и мыканье по чужим углам и разным работам Анипу наконец прибило волной массового переселения южан к берегам новой столицы. Там-то семейство Азизовых и наняло ее на испытательный срок.

Анипа окунулась в работу со всей страстью прирожденной прислуги. Саида Исмаиловна поначалу устраивала проверки: пересчитывала в холодильнике яйца, пачки масла, баночки с джемом и икрой, яблоки, а в туалете для прислуги – рулоны туалетной бумаги. Пока муж не запретил. «Не унижайся из-за ерунды. Прислуга всегда ворует по мелочи. Это у них, у простолюдинов, в программе зашито. Подумаешь, возьмет кусочек масла. Не обеднеем. Домработница Кулмамбетовых с ключей дубликаты сделала, ворам отдала. Обнесли весь дом, сейф просто выволокли со всем содержимым. А там коллекция антикварного серебра кулмамбетовской бабы. Серьги эпохи Ширваншахов[20] дороже “ламборгини” их сына».

Кроме Анипы, на Азизовых работали повар, уйгур Камбар, два сменных шофера с комично рифмующимися именами Серик и Берик и две приходящие русские горничные. Саида Исмаиловна придерживалась мнения, что славянки убираются тщательнее, а главное, не умеют читать по-казахски. А то Икрам Байрамович иногда привозил с работы кое-какие документы… На въездных автоматических воротах по очереди дежурили два охранника. Вся территория находилась под видеонаблюдением.

В их дом Анипа влюбилась сразу. В парадном зале тянулся стол под богатой скатертью и со стульями с высокими спинками. Потолки украшали невероятной красоты итальянские люстры с разноцветными висюльками. Шторы из голубого бархата. В посудных витринах стояли диковинные сервизы и статуэтки. В огромных, с человеческий рост, китайских вазах – букеты из искусно сделанных стеклянных цветов. И пахло во всех комнатах нерушимым богатством…

В подвальном этаже стояли три морозильника с запасами мяса, на открытых полках из толстых досок – банки с закрутками. В дальнем углу подвала посверкивал стальными поверхностями холодильник для шуб, особая гордость хозяйки. Шубами и другими меховыми изделиями ее снабжала старшая дочь. С каждой поступившей партии товара она дарила матери то пелеринку из баргузинского соболя, то каракулевый, в черных тугих завитках, казакин, то пальто из ламы. Анипе приказали раз в месяц проводить в шубохранилище ревизию. Необходимости в этом не было: моль и кожеед холода не переносят. Саиде Исмаиловне льстил сам факт, что за ее сокровищами приглядывает специальный человек. Далеко не глупая Анипа про грешок самодовольства, водившийся за хозяйкой, прекрасно знала, но прощала.

Гордостью хозяина был винный погреб. Однажды он помог французскому миллионеру провернуть в Астане очень выгодное дельце. В благодарность француз прислал контейнер элитных вин в замшелых, покрытых подвальной пылью и плесенью бутылках. Анипа спросила: «Помыть бутылки? А то кір сияқты[21]… страшные такие…» Саида Исмаиловна схватилась за сердце: «Не сметь! Хорошо хоть спросила, мамбетка[22] колхозная! Муж убьет обеих – в этом-то весь шик, в этой драгоценной пыли и в паутине». Анипа, отвернувшись в сторону, состроила гримасу: «Түк көрмегендер[23]…»

В августе Анипа приглашала в дом шуструю кореянку, и вдвоем они за пару недель накручивали сотни банок с огурцами-помидорами, соками-компотами и бесчисленными салатами. Саида Исмаиловна сама такую еду не употребляла, справедливо считая, что «мертвое», консервированное вредно для желудка и вообще презренная пища бедняков. Соленья обожал муж с его неистребимой студенческой привычкой есть все подряд, лишь бы было острое и соленое, и способный за раз умять миску маринованных огурцов и помидоров кисло-сладкого засола.

Зимами полагалось чуть ли не каждую неделю приглашать гостей на согым и самим наносить ответные визиты. Гостей ранжировали по степени важности. Главный круг состоял из небожителей, сливок столичного общества, – высших чиновников и олигархов с женами. К их визитам готовились особенно тщательно. Все должно быть безукоризненно. Расстояние между приборами измеряли линейкой. Из лучшего цветочного бутика к столу поставляли редкие, не по сезону, букеты. Возле каждого куверта оставляли коробочки с милыми подарками гостям: дамам – бриллиантовые броши, мужчинам – часы швейцарской марки. Для обслуживания нанимали вышколенных официантов. Саида-ханум к вечеру накануне так упахивалась, что сваливалась с мигренью на нервной почве. Другой круг, совсем простой, составляли родственники Икрама Байрамовича. Среди них были и самые дальние родственники, из его родного села. Им Саида Исмаиловна оплачивала перелет, резервировала номера в гостинице и посылала машину для трансфера из аэропорта. Простодырую родню Икрам Байрамович не то чтобы любил, но помнил – связь со своим родом терять нельзя, не так поймут. В третью группу входили его подчиненные, даже самые молодые. В их компании Икрам Байрамович веселел, расслаблялся и, небрежно закинув ногу на ногу, исполнял под гитару романсы. Играл роль демократичного шефа. Провожая смущенных его щедростью и благожелательством гостей, каждого лично одаривал корзиной с провизией: бутылкой коллекционного вина, коробкой дорогих конфет, экзотическими фруктами, колбасами тех сортов, каких не купишь в обычном супермаркете.

Под бешбармак[24] гости подъедали соления и маринады, нахваливая хозяйку. Саида Исмаиловна, втайне считавшая, что тот круг людей, с которым они общались, сильно не дотягивает до ее утонченности, к бешбармаку прикасалась лишь слегка, как и полагается аристократке: лепесток теста, кружочек казы, пиалка сорпы[25]… Оснований считать себя патрицианкой у нее было маловато, по чести говоря. Их общий с Аидой отец уж точно не был белой кости, и только мать, татарка по национальности, приходилась внучкой семипалатинскому купцу. Этим аристократизм, пусть и плохонький, исчерпывался.

Преданной хозяевам до самозабвения Анипе Саида Исмаиловна вручила почти все ключи, какие водились в доме, после неприятного случая… Кроме одного ключа. От мощного сейфа, замаскированного под старинный китайский комод с инкрустацией из перламутра.

Той памятной ночью случилась ссора с мужем. Собственно, это и ссорой нельзя было назвать. Икрам Байрамович банальнейшим образом, как какой-нибудь аульный бузотер, избил супругу. Он и раньше ее поколачивал, как бубен на свадьбе, но в тот раз… Бил ногами, не разбирая, куда впечатывает мыски итальянских туфель. Саида Исмаиловна кричала так страшно, так пронзительно, как кричат люди, которых убивают… Давшая себе клятву не вмешиваться в хозяйские скандалы, Анипа не выдержала, ринулась через анфиладу комнат и с боевым ураном[26] «Алдия-а-ар-р!» бросилась на озверевшего хозяина.

Получасом позже, прикладывая смоченное полотенце к разбитому носу и начинающим багроветь синякам хозяйки, она была абсолютно уверена, что утром ее вышвырнут из полюбившегося дома. Такое не прощают. Она видела хозяина в самом непотребном, а хозяйку в самом униженном виде. И мрачно прикидывала, к кому попросится ночевать – к Динаре или к бывшей односельчанке.

Вопреки ожиданиям, ничего не произошло. Утром хозяин постучался к ней, молча протянул руку. Анипа поняла: осознал, извиняется и не выгоняет.

Про себя хозяин стал называть ее Алдияр.

Когда Саида Исмаиловна застала их за замыванием крови, протекшей из размокшей коробки, Динара мысленно обругала себя: «И надо было мне хвататься за тряпку! Что я им, прислуга? Пусть бы эта заика и убиралась!» Тем более делать салаты Динаре предстояло только завтра… А сегодня она вообще-то пришла к Анипе для важного и секретного разговора…

Мастерство готовить вкусные салаты Динара еще школьницей переняла у жены старшего брата. Та с еще несколькими молодухами промышляла тойским[27] бизнесом. Накануне свадеб, юбилеев, сундет-тоев[28] и кыз-узату[29], на которые так обильно их село, бригада приходила в праздновавший дом, чтобы почистить, нарезать и, если требуется, отварить ингредиенты для салатов и закусок. Сноха таскала Динару с собой. Девочку ей навязывала свекровь: «Чем болтаться попусту по пыльным улицам, пусть лучше помогает. Может, научится чему полезному».

Молодки усаживались на веранде или на топчане, если погода позволяла. Динару, как самую младшую, посылали то за водой, то за тазиком, то ставили дежурить у газовой плиты в прихожей, следить, чтобы яйца и картошка не переварились. По странному сельскому обычаю газовые плиты на юге почему-то выставляют в пристройке, у самого входа в дом. Переминаясь с ноги на ногу, девочка нетерпеливо тыкала в картофелины вилкой: «Варитесь быстрее, проклятые, а то пропущу самое интересное».

Там было что послушать… Под стук ножей досконально, до мельчайших подробностей, обсуждались все новости и сплетни. Какого фасона шторы обновила жена акима[30], на ком женили придурковатого сына самого богатого в селе фермера, какое приданое справили дочке начальника полиции. Динара делала безразличное лицо, когда стряпухи, оглянувшись на нее, сдвигали головы, чтобы услышать нечто такое, что соплячке слышать не положено, и взрывались заразительным смехом.

После выпускного вечера Динара с подругой уехали в Шымкент. Как будто, кроме Шымкента, не было других точек на земле. Их принял на работу в кафе нагаши[31], дядя подруги. Принял официантками, а работы навалил самой разной: мыть бесконечные тарелки и драить казаны от пригара, подметать и поливать двор перед кафе, отмывать липкие от жира клеенки и стирать полотенца. Хозяин экономил на прачечной. Однажды августовским жарким днем кафе сняли на вечер под свадьбу; частник-бомбила, часто обедавший здесь, женил сына. К пяти часам столы были сдвинуты буквой «П», сервированы по-простецки – салфетки разрезаны на квадратики и вставлены в пластиковые стаканы, салаты и нарезку закрыли, пока не заветрились, рулонным целлофаном. Динара, полив мощной струей под столами и стульями, свернула шланг, отнесла в подсобку и подошла полюбоваться на дастархан[32]. Столы накрывали поварихи. Зрелище Динаре не понравилось. Зачем завернули вилки и ложки в бумажные салфетки? Даже в их Тюлькубасе так давно не делают. Ну и что, что свадьба небогатая – две перемены горячего и два вида салатов. Все равно надо стараться делать красиво, адамша[33]. До начала оставалось два часа. Она освободила ложки-вилки от тугого пеленания, взяла новую пачку салфеток, и, свернув их «шлейфом», поставила возле каждого прибора. Сноха научила ее семи способам со звучными названиями: «Шлейф», «Лилия», «Южный крест», «Офелия», «Роза», «Артишок» и «Азиатский веер». Динара понятия не имела, что такое артишок и кто такая Офелия. Зато в свои семнадцать лет знала, как сочетаются продукты в салатах, умела восемью способами нарезать огурцы и вырезать из вареного вкрутую яйца замысловатую лилию с тычинками.

Попробовала оливье – недосолено, покрошено как попало и украшено веткой петрушки. Совсем ведь не сочетается петрушка с оливье! А кто так насовал букеты в вазы, не обрезав длинные стебли?! На нее напало вдохновение. Сбегала, нарвала и помыла покрасневшие листья винограда, вившегося по кирпичной стене соседней бензозаправки, чтобы расправить их в вазе, прикрыв стебли. За этим занятием ее и застал хозяин. «Молодец, старается. И как ловко сложила салфетки и оформила букеты… Не хуже, чем в дорогом ресторане».

Ободренная его чуть насмешливым взглядом, Динара притворно-сердито сказала:

– Ағай, давайте келесі рет салатты өзім оформить етейн. Мынау әйтпесе ұят сияқты[34]. Что они накромсали все как попало?

Тактически ход был рискованным – наябедничала на поварих. Стратегически получилось дальновидно – агай[35] поручил ей заведовать сервировкой.

С упорством зверька, готовившегося к зиме, она копила деньги, вкладываясь только в полезные покупки. Однажды, зайдя в книжный за блокнотом, обнаружила, что, оказывается, существует такой род литературы, как кулинарные книги.

В родительском доме сроду книг не водилось, только потрепанный советский детектив, зачитанный отцом до неразличимости названия на обложке и в конце концов заткнутый за засиженный мухами электросчетчик. Мать с отцом называли тот счетчик учетчиком.

Динара надолго застыла возле раздела «Хобби». Взяла с полки книгу русской женщины со странной фамилией Маньенан[36]. Еще одна книжка называлась «Азбука вкуса»[37].

Кроме школьных учебников, никаких книг даже не листавшая, ночами, при свете покоцанной настольной лампы-грибка, найденной в сарае у хозяйки, она с замиранием сердца рассматривала прекрасные фолианты. Внутри было волшебно – до слез. Какие свежие льняные скатерти с заломами, как мерцают вилки-ложки, как глянцевито сияют свежесорванные баклажаны и помидоры! А посуда какая… В жизни не переступив порога ни одного музея, врожденным чутьем Динара уловила, что эти старые, в трещинках, фруктовницы и супницы гораздо ценнее эстетически, чем кастрюли «Цептер», хвастливо выставленные женой акима в стенке.

«Вот как надо жить», – думала Динара, с восторгом листая страницы с аппетитными натюрмортами. Рецепты закусок и салатов, чтобы не трепать книги, переписала в блокнот и как бы поставила на них авторский копирайт. От этих богатых и успешных кулинаров точно не убудет, вон они какие на фото, аж лоснятся от удовольствия.

Многое про искусство составления оригинальных салатов Динара знала и сама. Дотумкала, до какой фазы отварить яйцо, чтобы сделать съедобный тюльпан. Макушечку разрезать крестообразно до желтка, а с тупого конца вставить стебелек лука. Овощам для оливье надо дать остыть, а не крошить сразу горячими, тогда будет вкусно. Заправлять, смешав майонез со сметаной в равных частях. И еще много разных хитростей и мелочей дотошная Динара постигла своей неглупой юной головой.

Вставал вопрос с продуктами из рецептов. В Шымкенте точно не купишь артишоки, трюфеля, спаржу, загадочные анчоусы. «Ничего, подберу что-нибудь похожее», – думала Динара.

Пока недосягаемой мечтой был профессиональный нож «Мияби».

Знакомый хозяина узбек-ресторатор на праздник Дня города получил от акимата[38] заказ на проведение ужина. Ждали делегацию из Узбекистана. Динару агай отправил помогать, не отпустив канючившую Жансаю – здесь работы хватает! Динаре поручили самую грязную работу – чистить рыбу. Распоряжался су-шеф ресторана худощавый узбек Ильхом. Динара, с ее талантом схватывать и запоминать красивое, залюбовалась его облачением: рукава белоснежной поварской куртки закатаны, фартук фирменный, черный, длинный, ловко перехвачен несколько раз в талии длинными бретельками. На кожаном поясе – нож в чехле. Видно было, что инструмент узбек бережет, всякий раз после использования заботливо вытирает салфеткой и вкладывает в ножны. Вот бы ей такой… Она представила себя на богатой ресторанной кухне, в щегольском фартуке и в куртке. Если еще волосы дулькой скрутить и закрепить иглой от дикобраза, как у одной иностранной туристки, увиденной ею на базаре…

Ильхом явно рисовался, покрикивая на поваров и боковым зрением отмечая, как девчонка, брызгая во все стороны летящими чешуйками, посматривает на него. Наконец скользкие сазаны были выпотрошены, обезглавлены, подсолены и уложены в контейнеры. Динара тщательно вымыла с мылом саднящие от порезов руки и направилась к узбеку: «Что еще сделать?» Ильхом вычислил ее бесхитростный девичий маневр, окинул оценивающим взглядом – ничего такая…

– Отдыхай пока. Вон в коробках кола, минералка, пей сколько хочешь.

Она намеренно устроилась с откупоренной бутылкой на ступеньках, чтобы быть в поле его зрения.

Чуть погодя узбек сел рядом. Динара, к кокетству не склонная, сразу спросила, что за нож. Получилось по-женски безошибочно – у мужчины достаточно спросить про его оружие. Узбек распустил павлиний хвост: «Нож? Фирменный, “Мияби” называется. Больших денег стоит, профессионалы только такими и работают. Хочешь подержать? Осторожно, не порежься! А ты где работаешь сама?»

От предложения остаться после праздника, чтобы отужинать вместе со всем персоналом, Динара вежливо отказалась. Узбек остался в недоумении – девчонка явно же подавала авансы…

Из кафе Динара вскоре уволилась. Ругала себя: «Сколько времени зря потратила на эту убогую забегаловку!» Тем более оставаться становилось небезопасно. Частник-таксист Ермек с наглыми глазами, обедавший тут каждый день, громко, поверх голов сотрапезников, ни к кому конкретно не обращаясь, говорил: «Ауылда кемпір-шалға үй соғып берем да, осы қызды бауырыма деп алып қашам! Бізге осындай пысық келін керек еді! Үйдің тірлігін өзі-ақ бітіреді»[39].

Динара делала каменное лицо. Еще чего не хватало, раскатал губу, как же, будет она пахать на многодетное полунищее семейство! У Динары такие планы, этому бомбиле и не снилось! Уволиться раньше никак не получалось. Не накапливалась сумма, необходимая, чтобы уехать в столицу, там снять нормальную однушку и целенаправленно искать хорошее место. Мать звонила и плакалась, что надо женить среднего сына, подарки кұдаларам[40] покупать. То жаловалась, что жұрттың қыздар[41] матерям шубы покупают, в Турцию посылают отдыхать, а она, бейшара[42], даже до несчастного Сарыагаша ни разу в жизни не доехала. То ей надо было на юбилей к мужу двоюродной сестры, а с пустыми руками как поедешь… Динару злило все это чрезвычайно: «Сколько можно таскаться по тоям, чего дома не сидится?» То приезжал братишка на авторынок за запчастями для вечно ломающейся машины. Вваливался в кафе с ватагой друзей. «Одному приехать нельзя, обязательно толпой?» Парни жадно съедали полсотни палочек шашлыка, выпивали ящик пива. В обратную дорогу братик просил еще минералки, побольше, да холодной, из холодильника. И неужели сестра будет требовать оплатить счет? Родному, любимому братику?

За год Динара даже расчески себе новой не купила, не говоря об одежде или об обуви. Напарница Жансая, получив зарплату, немедленно бежала покупать очередной чехол для мобильного: то розовый в стразах, то светящийся в темноте фиолетовый, то в тигровый рисунок, с ремешком через плечо. Динару раздражала эта нищенская тяга к грошовой роскоши. «Какие чехлы, какие стразы, если ютятся в кособокой времянке у сварливой узбечки Саодат на краю города в пыльном квартале?» Махалля[43] вскоре должна идти под снос. Акимат планировал возвести на его месте фальшивую цитадель, имитирующую старое городище. Даже аульная девочка понимала, что городу цитадель нужна как корове седло, но дальше недоумения ее рассуждения не шли.

Главное – добраться до столицы. «В ресторан побогаче, хоть помощницей на кухне, хоть посуду мыть. А там уж я им покажу, что умею». И она снова пересчитывала купюры.

Расправившись с салатами, Динара не спешила уходить. Сразу смыться означало бы, что не уважаешь, не дорожишь доброжелательностью ханым. И деньги за работу просить посреди рабочей суеты – проявлять коргенсыздык[44]. Она тщательно вымыла миски, протерла ножи и терки, сложила в выдвижной ящик и вызвалась замесить тесто для бешбармака.

Повар Камбар, поглядывая, как она просеивает муку через сито, одобрительно усмехнулся и кивнул на нее Анипе, мол, молодец девчонка, ни от какой работы не отлынивает. Выйдет из нее толк.

Динара сделала вид, что не заметила их переглядок. Вчера ей так и не удалось переговорить с Анипой по секретному делу. Хотелось напроситься к ней на заготовку казы. В ауле и мать, и снохи делать это умели, но без огонька, без фантазии. Недостаточно перчили, мало чеснока клали. Казы из-под рук Анипы получалось совсем другим. Это было не казы, а произведение искусства.

Начинять конскую колбасу в доме, даже в подвале или в гараже, Саида Исмаиловна не разрешала. Слишком много слизи, крови, и запахи потом неделю не выветрятся. Для ответственной операции водитель увозил Анипу в пригород на целый день, в спецхозяйство, где откармливали для избранных людей таких же избранных жеребцов и кобылиц. Там и особое помещение имелось, с необходимой посудой, с длинными крепкими столами и вешалками для выдержки готовых колбас.

Дождавшись момента, когда повар отлучился в гараж к дымящим мангалам, Динара поманила Анипу в кладовку, где держали крупы, овощи, специи, муку.

Анипа, выслушав просьбу, задумчиво накрутила на палец выбившуюся из-под косынки прядь волос. Сказала весело и нагло:

– Я бесплатно секретами не делюсь. Что дашь, если соглашусь?

У Динары брови взлетели от удивления. Сколько раз она оставалась, закончив свою часть работы… Платили-то только за салаты! Как юла крутилась, спускалась в подвал за провизией и соленьями. У Анипы ныли ноги от начинающегося атеросклероза.

– Әпще, сізге жалко ма не…[45]

В тесноте кладовки было особенно заметно, как располнела Анипа за последнее время.

– Мне, может, и не жалко, а апайға[46] не понравится… – соврала Анипа, запустив руку в банку с очищенными кедровыми орехами.

– Да ей-то что за дело?!

– Тише ты! А то ты не знаешь байларды[47]? Ладно, научу… Скажи матери, пусть пришлет ауылдан[48] шерсти на пять корпе. Нет, на десять!

– Вам зачем?

– Приданое себе буду шить! – И захохотала. Изо рта с прорехами брызнули кусочки жеваных орехов.

Динара поморщилась. Отказ Анипы неприятно ее поразил. Ей-то казалось, что они почти подруги, а вот поди ж ты – шерсти ей привези… У матери только попроси, начнет нудить: «У братика машина опять сломалась, вышли деньги… Жұрттың қыздары…»

Тесто, накрытое чистой льняной скатеркой, подошло. Динара выдвинула ящик, взяла большой нож, пошла в кладовку за тяжелой метровой скалкой и увидела на полке потемневший от времени антикварный серебряный молочник. Им в доме Азизовых не пользовались из-за малого объема. Хозяева любили, чтобы сливки были одной температуры с чаем. Анипа грела их на плите в стальном ковшике и переливала в фарфоровый молочник.

Динара эту изящную старинную вещичку величиной с утиное яйцо давно заприметила. Зря, что ли, строгала на этой кухне горы салатов. Выглянула из кладовой. Камбар колдовал над казаном с куырдаком[49]. Анипы видно не было. Торчала, наверное, на боевом посту перед закрытой дверью обеденного зала, откуда доносились голоса гостей, приступивших к неторопливой трапезе.

Динара цапнула молочник и, быстро расстегнув пуговицу джинсов и опустив тугую молнию, сунула его в трусы, в потаенную глубину. Нет, так не пойдет, заметят. Что же делать? Сунуть в бюстгальтер? Расстаться с молочником она уже не могла. Пристроила холодившую кожу безделушку между грудей, подтянула кофточку повыше и вышла из кладовки.

– Ағай, раскатывать нанды[50] или подождать?

Погода стояла мягкая, сентябрьская. Лучшая пора в Астане. Небо синее-синее, как раствор извести, в который плеснули синьки и взболтали деревянной лопаточкой. Облака белые-белые, как латексная краска «Алина». Улмекен, оценив погодные явления Астаны исключительно с профессиональной точки зрения, спохватилась: «Забыла открыть форточки! Пусть бы свежевыбеленные стены подсыхали равномерно… Ну и ладно, и так сойдет…» Вздохнула полной грудью. Как же хорошо выйти из квартиры с влажными еще стенами и шагать вот такой, пусть и уставшей, но зато свободной до конца дня, по усыпанному желтыми тополиными листьями тротуару!

Квартира была не ее, а клиентов, преподавательской пары из Уральска. Они приехали в Астану с двенадцатилетним сыном-инвалидом по контракту с университетом. Мальчику вскоре должны были пересадить стволовые клетки. Родители продали уральскую квартиру, единственное свое богатство. Оперировать будут московские врачи, но в астанинской клинике. Эти подробности поведала Улмекен сама клиентка кандидат филологических наук Нагима Избасаровна. Улмекен понятия не имела, что такое стволовые клетки, но подумала: «Какими кудесниками бы ни были врачи, что ни пересаживай, а мальчик безнадежен… Видно же, что толку от операции не будет. Руки-ноги скрюченные, голову почти не держит. Не могут же родители не замечать абсолютной нежизнеспособности ребенка…» Подумала – и сама себя одернула: «Грех так думать. И ремонт, похоже, потому и затеяли, чтобы с чистого листа…» Прикинула еще раз площадь квартиры и сделала паре хорошую скидку.

Обговаривая с заказчиками, какие материалы потребуются, на каком базаре лучше покупать, плату за собственные услуги, она непременно спрашивала, откуда приехали заказчики. Безотчетно искала земляков. Среди клиентов ей ни разу не встретился коренной житель. Все были пришлыми, такими же ловцами счастья. Все-таки столица, все деньги здесь.

Улмекен любила воображать. Как богатый клиент, растроганный ее усердием, дарит ключи от квартиры. Как она срывает в лотерее джекпот. Сумма колебалась от двадцати миллионов тенге до миллиона долларов. Грезить о большем не хватало фантазии.

Как раз-таки сверхбогатых и щедрых клиентов у Улмекен не было. Ремонт заказывали молодые пары, служившие в нацкомпаниях, одинокие старые девы, пожилые супруги, перебравшиеся в столицу поближе к внукам. Все небогатый люд. Торговались до тенгушки, материалы выбирали дешевые, а результат хотели как в лучших особняках левобережья. Попадались настолько бессовестные, что не догадывались предложить хотя бы кусок хлеба с маслом. А другие, наоборот, готовили – вкусное, отдельное, из свежего мяса.

– Қыздар, қазанда қуардақ, ұялмай жей бересіңдер ғой, бара берейін, иә, әйтпесе жұмыс толып жатыр да…[51]

Таким Улмекен делала сверх заказанного что-нибудь дополнительное, мелкое: отмывала забрызганное окно от извести, выносила пустую тару из-под краски на мусорку.

Штукатурить и малярить она научилась в училище. Теоретическую часть пропустила мимо ушей. Там все по-русски, непонятно. В первые дни, когда началась практика, Улмекен, таская тяжеленные ведра с раствором с этажа на этаж, даже подумывала, не сбежать ли.

Спустя полчаса работы немилосердно чесалось все тело. Едкий пот заливал глаза, склеивал ресницы, струйками тек по спине, влажным ободком обхватывал талию. Зудело все – спина, живот, голова, руки, ноги. Улмекен сдвигала платок на темя, яростно чесала волосы, терла глаза. Зудело еще нестерпимее. К полудню в рабочие ботинки будто свинца заливали. Опытная тетя Маша, увидев, как страдает практикантка, подбодрила:

– Не ссы, скоро пройдет.

– Что? – не поняла Улмекен.

– Пройдет, говорю… Чесотка-хуётка по телу! Думаешь, все через это не проходили? Организм приспосабливается. Попотеешь с месяцок, почешешься, как пес шелудивый, а там привыкнешь… На заказах сильно на жратву не налегай. Работать не сможешь. Лучше с собой забери, дома поешь. Тут стесняться нечего. Работай всегда в перчатках. А то есть такие: «Перчатки мне меша-а-ают, ничего в них не чувствую…» Экзема как прицепится, еще как почувствуешь! И крем для рук всегда в кармане носи.

И действительно прошло. Непередаваемое удовольствие ждало в конце работы, когда клиент, войдя в побеленную комнату, восхищенно выдыхал: «Ух ты… Класс!»

В такие минуты Улмекен испытывала законную гордость. Особенно ей полюбилось выводить откосы на окнах и дверях.

Пожилой мастер Максим Максимович давал советы исключительно криминального характера. Пожилым он казался только Улмекен. Ему не было и пятидесяти.

– Зажилят заказчики оплату – пусть пеняют на себя. Таких наказывать надо. Почему не ценят рабочий труд! Значит, так… Сверлишь в стене углубление, вроде пещерки. Чтобы яйцо поместилось. В сыром яйце иглой проделываешь дырочку. Вставляешь в пещерку, накидываешь раствор, не-е-ежно затираешь финишем и опять иглой дырочку проковыриваешь. Само собой, мастыришь без свидетелей…

Улмекен слушала, приоткрыв рот. Не поняла.

– И что?

– Что непонятного? Яйцо стухнет, из дырочки вонища будет – хоть святых выноси. А ты уже на другом объекте, ничо не знаешь, ничо не видела! Или пустые баклажки можно еще напихать в вентиляционные шахты. Бураны начнутся, воздух баклажками как загремит, как завоет…

В «консультацию» встревала тетя Маша:

– Максимыч, хорош брехать. Чему учишь девку? Подсудное дело, если поймают…

Тот хмыкал недовольно:

– Пес брешет… Не поймают. Какие у них доказательства?

Идя мимо книжного магазина, Улмекен увидела выходящую оттуда девушку…

– Динара! Қалайсың, қызым? Мен ғой, Ұлмекенмын![52]

Динара привычно почувствовала досаду, какую испытывала при встречах с тюлькубасскими. Начинают пересказывать аульные сплетни, расспрашивать, есть ли парень, звать в гости, предлагают обменяться номерами. Динара номер диктовала, но называла неправильно последнюю цифру.

Улмекен ее досады не заметила, затараторила:

– Взрослая какая стала, пошли в кафе зайдем, рассказывай, как родители, все здоровы?

«Вот привязалась…»

Зашли в кафе, заказали чайник чая с пирожными. Динара демонстративно посмотрела в мобильный, положила рядом. Дала понять – рассиживаться некогда.

Улмекен все трещала, что видела на Артеме дочку фельдшера Сансызбая, озiнше[53] важная, овощами торгует. Замужем, двое детей. А дочка директора школы токалкой[54] стала у богатого, он на стройбазаре три контейнера держит. А совхозной бухгалтерши дочка в Шымкенте, замужем за налоговиком. Справляли сыну сундет-той, мальчика занесли в зал на троне, как хана, а за ним пустили девочек вереницу, в маленьких саукеле[55]. Вроде как жены его. Ұятай[56], люди совсем с ума посходили…

И застарелую обиду высказала:

– Может, слышала уже, про меня что говорят? Что я, как малайка[57], в чужих домах стены крашу! Да, крашу, и белю, и штукатурю, и что с того? Что тут стыдного, малайского? Зато кормлю детей сама, одеваю-обуваю, не побираюсь. Ауылдын келиншектеры[58] на первое сентября тетради покупают вскладчину, одну пачку делят на всех, по пять-шесть штук.

Динаре стало смешно. Вот ей больше делать нечего, как собирать сплетни про Улмекен, которую она еле-еле вспомнила. То ли училась в одном классе со старшим братом Динары, то ли келiнка с соседней улицы, то ли сестра продавщицы из азық-тулiка[59]…

Нагима Избасаровна разбудила сына, усадила его на горшок, убрала, подмыла, умыла, напоила кефиром из кружечки с носиком, покормила кашей. Глотал он с трудом, жевал медленно, уставал даже от процесса еды и сонно прикрывал глаза. Пока шел ремонт в квартире, они пережидали в университетской общаге. Расписание пар заведующие кафедрами составили так, чтобы полдня с мальчиком сидел муж, полдня она. Все в их семье вертелось вокруг больного ребенка. Муж любил сына всей душой. Для него и Нагимы ребенок был смыслом существования.

Существование было сплошным мучением: чтобы выкатить коляску с сыном на прогулку, приходилось просить соседей. Лифта не было, а коляска неповоротливая, тяжелая. Приходилось тащить ее, взявшись с двух сторон за колеса. Она мучительно краснела, видя, как помощники исподтишка разглядывают мальчика, его безвольно болтавшуюся на тонкой шее голову, струйку слюны, так некстати повисшую на оттопыренной губе.

Чаще помогал Чингиз, магистрант с кафедры тюркологии; у него на неделе имелось два так называемых творческих дня для самостоятельной работы. Он был самым деликатным, вполголоса командовал: «Так, взяли, не волнуйтесь, не спешите, все нормально». Не морщился и не кряхтел, на мальчика не пялился.

Иногда, уже спустив коляску, Чингиз недолго шел рядом, и Нагима отмечала про себя его приятные манеры, умение говорить образно и метко. Разговаривали о чем-нибудь отвлеченном, о французской литературе, о кино, о любимых книгах – и Нагима благодарно улыбалась: не все в присутствии ее сына умели вести себя так естественно, как Чингиз.

Ей было хорошо идти, чувствуя в груди теплые толчки сердца, и следить за мимикой этого совсем не похожего на других человека. На одном из общеуниверситетских собраний Нагима увидела, как Чингиз рассказывает что-то двум хорошеньким аспиранткам. Аспирантки, явно соперничая друг с дружкой, кокетничали, а он словно и не замечал их игры. В сердце Нагимы будто иглой кольнули: «Я что, ревную? С какой стати?»

Студенткой Нагима считалась одной из первых умниц и красавиц факультета французского языка. Тонкая, изящная, подстриженная под Мирей Матье, она лучше всех грассировала букву «р», над которой так мучались сокурсницы. Когда в университет наезжали с визитами французские делегации – в основном посольские или члены французской компартии, – Нагиме доверяли произнести приветственную речь. Французы с умилением кивали: «Magnifique, génial…»[60]

После третьего курса на летних каникулах она с подругами записалась в студенческий строительный отряд. Отряд дислоцировался в одной из южных областей. Строили кошары для скота. Кошары из-под девичьих рук выходили кривобокими, уродливыми, хотя руководил стройкой профессиональный прораб.

Вечерами к их студенческому стойбищу подъезжали на мотоциклах с колясками местные парни – то ли турки, то ли чеченцы. Таращились на девушек, о чем-то переговаривались, гнусно гоготали. Покружив вокруг лагеря и на прощание пальнув в небо из мелкашки, уезжали. Преподы и бригадиры все видели, но ни один не решился подойти, поговорить, спросить, зачем приезжают, пугают студенток.

Про турок-чеченцев кто-то из местных рассказал девчонкам, ходившим в местный магазин за твердыми пряниками, нечто ужасное: в один из стройотрядовских сезонов пропала студентка. Совсем пропала, с концами, даже тела не нашли. Высказывались предположения, будто эти бандиты ее похитили и, жестоко изнасиловав, убили…

Измученные дневной жарой и тяжкой физической работой, студиозусы однако не сразу заваливались спать. Молодость, энергии до черта. Жгли костры, пели песни, рассказывали истории, выпивали на двадцать пять рыл бутылку дрянного портвейна, купленного вскладчину в сельпо. Бутылку передавали друг другу за спиной по кругу, незаметно от преподов, сидевших тут же у костра. В одну из ночей девочки решили сходить на частное поле, наворовать кукурузы. Предложила это всегдашняя заводила Гульжа Сулейменова. Сговорились, что пойдут не все, а человек пять, чтобы шуму было меньше. Остальным велели набрать хвороста и ждать. Кипятить воду в огромном котле на полевой кухне поручили Ирке Даринской. Ирка на стройработы не ходила, исполняла обязанности повара и привезла с собой в степь книгу «Блюда французской кухни». На факультете французского языка этот смешной казус с годами оброс подробностями и превратился в анекдот.

Шли долго, молча, под ногами шуршала выгоревшая трава. Кто-то спохватился:

– Мы же пакеты не взяли. И ножи!

Гульжа буркнула сердито:

– Городских дур сразу видно. Кукурузу выламывают! За пазуху напихаем.

Где-то ухнула ночная птица. Девочки замерли. Над кукурузной делянкой всходила зловещая бледная луна. Вступать в густые заросли было страшно. Жанка Бектурганова, большая мастерица выуживать к месту казахские пословицы, разрядила обстановку:

– Осы мен ұрлық жасағанда ай жарық болады…[61]

Все прыснули и тут же зажали рты руками.

Гульжа скомандовала:

– Да тихо вы! Ладно, не ссым. Далеко не заходите. Штук по пятнадцать набираем и уходим.

Прохладные, тяжеленькие початки выламывались с аппетитным хрустом. Нагима складывала их в подол футболки, когда кто-то вскрикнул громко и пронзительно… Девчонки ринулись прочь из зарослей, роняя на бегу добычу. Их застукали те самые турко-чеченцы. Еще издали заметили подходившую ватагу девчонок и ждали, затаившись, чтобы схватить с поличным.

Нагима растерялась, завертела головой: зашла слишком далеко и не знала, куда бежать. К ней кто-то ломился через заросли, тяжело дыша и надвигаясь неотвратимо, точно смерть… Она вытряхнула початки, кинулась прочь, не разбирая пути. Лишь бы оторваться от преследователя… Кукурузные листья, острые как лезвия, хлестали по горячему лицу, оставляя красные полосы.

Она упала, споткнувшись, и покатилась кувырком, и планета будто перевернулась вместе с ней. Часа два лежала, скрючившись на земле, обманчиво заслоненная высокими стеблями кукурузы. Сердце бухало так, что казалось, его слышно до самого горизонта.

Уже сторожа, никого не догнав, спали по домам, уже Гульжа с девчонками повинились начальнику штаба, что потеряли Нагиму, и бедняга не знал, то ли бежать в сельсовет, то ли загнать всех в барак и молиться богу, чтобы никто из начальства не узнал.

Под утро в отряд добрела, еле волоча ноги, оглушенная страхом, подавленная Нагима. Ее трясли и брызгали в лицо водой. Она молчала. ЧП замяли, отправив Гульжу, как нарушительницу правил стройотряда, домой. За распитие спиртных напитков.

Через годы уже замужняя преподавательница французского, без пяти минут кандидат филологических наук Нагима Избасаровна, получив в роддоме скрюченный уродливый комочек, смысл ее существования, была уверена, что дитя изуродовал тот поселившийся в крови запредельный смертный ужас, пережитый ночью, когда они ходили воровать кукурузу…

В час дня пришел муж.

– Я же просила пораньше прийти! У нас заседание кафедры, Крыса и так меня еле терпит.

Муж виновато развел руками, и Нагима смягчилась. Тоже измучился, полегче с ним надо. Мужчины слабее женщин, а он все-таки не бросил их с сыном, как делают другие отцы. Сколько она повидала таких же несчастных, как сама, матерей. В прошлом году возили сына в санаторий, где придумали для особенных детей отдельную смену, с врачами и педагогами, узкими специалистами. Замужней среди них была она одна, у остальных мужья сбежали от такого семейного счастья.

Крыса – заведующая кафедрой, доктор наук Багила Даулетовна. Жена крутого бизнесмена. В универе все знали, что докторство ее дутое, в науке она полный ноль. Все было куплено – и диссертация, и научные статьи в престижных журналах. Свой – только апломб, ни на чем не основанный.

На заседание кафедры Нагима опоздала, из-за чего удостоилась гневного взгляда заведующей. Виновато прошмыгнула на задний ряд.

Багила Даулетовна постучала ручкой по столу:

– Итак, продолжим. Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке заседания, без лирических отступлений. Нагиму Избасаровну не просим, она не в курсе, о чем мы тут болтали… Элеонора Борисовна, может быть, вы?

Нагима до побелевших пальцев сжала ручку сумки: «Спокойно, спокойно, держи лицо. Крыса она и есть крыса, не может не цапнуть. Сама виновата, надо было такси взять, а не телепаться в автобусе».

Элеонора Борисовна, могучая, как степной балбал[62], неохотно поднялась, откашлялась:

– Товарищи, надо искать компромиссы. Здесь многие стараются что-то перевернуть, изменить радикально. Каждый из нас, дай ему волю, таких бы дров наломал! Не надо, будучи преподавателем вуза, пытаться решать государственные вопросы. У каждого своя работа…

Когда заседание наконец закончилось и все поднялись, заговорили, задвигали стульями, Нагима, втянув голову в плечи, хотела выскользнуть за дверь незамеченной, но Крыса окликнула:

– Нагима Избасаровна! Останьтесь, пожалуйста…

У Нагимы мгновенно взмокли подмышки – предстоял разговор об аспиранте Хасбулатове.

Хасбулатов был подающим надежды молодым магистрантом, готовящим под руководством Крысы диссертационную работу на соискание кандидатской степени по теме «Семантика глаголов ориентированного положения в пространстве французского языка».

Нагиме и еще двум коллегам надлежало написать на диссертацию рецензию. Работа Хасбулатова заслуживала безусловного одобрения, но Нагима тянула, надеясь, что молодой человек сообразит, что нужно сделать, чтобы она поставила нужную закорючку. Несколько раз назначала встречи, чтобы он рассказал о некоторых положениях работы пошире. Хасбулатов являлся – высокий, свежевыбритый, хорошо одетый, непростительно здоровый… Вид этого пышущего здоровьем, терпко пахнущего молодого человека был как ножом по сердцу Нагимы Избасаровны. Она раскрывала скрепленные листы машинописного текста где-нибудь на середине, тыкала пальцем:

– Вот здесь, коллега, вы несколько туманно формулируете…

Он не понимал, этот розовый благополучный кабанчик искренне не понимал, чего она от него ждет. «Да черт бы тебя побрал, догадайся уже, Хасбулат удалой!»

Кабанчиком Хасбулатов представлялся исключительно ей. На кафедре его уважали за почтительные манеры, работа его была сделана безукоризненно аккуратно, выводы содержали четко сформулированные итоги, разработки – конструктивные методические указания… Багила Даулетовна, благоволившая Хасбулатову, давно раскусила маневр подчиненной. Вызвала его к себе и, задумчиво помешивая ложкой в чашке, сказала:

– У нас тут много говорят про академическую честность, коллега… Оставьте ее до лучших времен. Сделайте Нагиме Избасаровне подарок. Да, я вам это рекомендую! В нарушение всех норм – этических и профессиональных. Поймите меня правильно. Конечно, можно было устроить коллективное обсуждение вашей диссертации, и я уверена, что коллеги не нашли бы в ней грубых изъянов. Но тогда все поймут очевидное – Нагима Избасаровна намеренно тянет, вымогая с вас некое поощрение… И придется делать выводы о ее служебном и профессиональном несоответствии. А если отбросить наши интеллигентские заморочки, взглянуть на все с человеческих позиций? У них с мужем очень больной ребенок, безнадежный. Ему будут пересаживать стволовые клетки. Операция стоит безумных денег. Мы-то с вами понимаем, что это обычное медицинское шарлатанство. Но говорить об этом несчастным родителям слишком жестоко. Давайте будем снисходительными. Сделайте ей подарок. Вы молодой, сильный, здоровый. Будьте великодушны! Вам зачтется, я уверена. И поспешите, пора заканчивать с этой бодягой…

Разговор с Багилой Даулетовной длился две минуты. Нагима Избасаровна вышла с кафедры с пылающим от стыда и унижения лицом.

Она шла по улицам, не вытирая слез, не замечая удивленных взглядов прохожих, не различая, куда ступает, и промочила ноги по щиколотку. В городе ночью прошел дождь, и ливневка опять захлебнулась, не справившись с потоками воды. Небо оставалось угрюмым и было похоже на старое грязное ватное одеяло – тяжелое и плохо греющее. Пожилой мужчина, идущий навстречу, остановился, тронул за рукав:

– Қалқам[63], что случилось? Все в порядке?

Она растерянно улыбнулась, но не остановилась, даже не поняла, не расслышала вопроса. Ничего больше не оставалось – только плакать.

В общежитии было тихо. Комендантша дремала в кресле в фойе. Нагима поднялась на свой этаж. В одной из дальних комнат фальшиво выдували, вымучивали фаготом музыкальную пьесу. Кто-то из преподавателей университета искусств давал урок. Нагима вошла в свою комнату. На столике стояла кружка с подтеками кефира, лежали ломти хлеба и записка. На полу валялись колготки сына с такими же, как у сына, безвольно согнутыми в коленях и раскинутыми в стороны трикотажными конечностями. Она прочла записку:

«Мы прогуляемся на ЭКСПО. Вернемся к шести».

Нагима села на продавленную кровать – сетка жалобно всхлипнула. Посидела, поднялась, вымыла липкую от кефира кружку, взяла чайник, наполнила до половины. Все, все бессмысленно, нет смысла пить чай, нет смысла в выманенных у Хасбулатова пяти сотнях долларов. Какой позор, до чего я дошла… Теперь все, все узнают, какая я позорница, жалкая вымогательница и взяточница.

Как хорошо было бы заснуть летаргическим сном, чтобы ничего не видеть и не слышать…

В дверь осторожно постучали. Чингиз в спортивном костюме мял в руках шапочку:

– Здравствуйте, Нагима. Я тут побегать собрался, подумал, может, вы погулять захотите, сразу и помог бы с коляской… Что с вами? Что такое?

Она зарыдала, закрыв лицо ладонями. Он обнял ее, крепко прижал к себе и стал молча гладить по волосам, утешая, как утешают маленьких, родных, любимых, целуя мокрые искривленные губы и тонкие, мелко дрожащие пальцы.

Багила Даулетовна торопилась свернуть пару, хотя до окончания оставалось еще десять минут. Не обращая внимания на пчелиный гул голосов, стоявший на всех ее лекциях, велела старосте группы, плотно сбитой Сае Ахметжановой, подать список отсутствующих. Студентов и особенно студенток Багила Даулетовна терпеть не могла, особенно эту угодливую старосту. Французский язык тоже не особенно любила. В свое время он дался ей с трудом, особенно грассирование, так изящно получавшееся у Нагимы Избасаровны.

Багила Даулетовна любила себя и свои прихоти и желания. Будучи женой богатого бизнесмена, ходила на работу для развлечения. Чтобы не сидеть дома. Могла и не читать лекций, но ректорат из одного только упрямства требовал, чтобы заведующие кафедрами брали на себя хотя бы минимальную учебную нагрузку.

Она еще раз взглянула на часики с россыпью мелких бриллиантов вокруг циферблата. Меховой бутик заканчивал работу в семь вечера, и Багила Даулетовна досадливо вздохнула: «Пока доеду по залитым дождем улицам, почти не останется времени, чтобы неспешно перемерить все тамошнее роскошество». Она любила этот восхитительный процесс, когда продавцы предупредительно показывают новинки сезона и сдержанно расхваливают товар. Багила Даулетовна еще на прошлой неделе приглядела себе мутоновую шубу, но покупать не стала. Хотела понянчить желание, оттянуть тот сладкий миг, когда сумма с ее банковской карты перекочует на счет бутика, а приказчица аккуратно свернет шубу, уложит ее в огромную бумажную фирменную сумку с логотипом и почтительно вручит хозяйке.

В бутике, откуда-то с зеркального потолка, отражавшего и множившего ряды посверкивающих никелем вешалок с рядами шуб, пальто, жилеток, болеро и кожаных плащей, лилась вкрадчивая, успокаивающая музыка. За широкой дубовой стойкой, похожей на барную, что-то записывала в тетрадь красивая продавщица. Мельком взглянув на посетительницу, она не кинулась ей навстречу, а просто приглашающе кивнула и продолжила писать.

Багила Даулетовна раздраженно поджала губы: в этой ледяной столице, спешно воздвигнутой в степи, так и не научились обслуживать особо ценных покупателей. А эта красотка, конечно же, не прошла должного курса по обслуживанию клиентуры, и взяли ее сюда исключительно за смазливую мордашку. Багила Даулетовна вспомнила недавнюю поездку в Париж. Как тамошние приказчики, сплошь гибкие чернокожие геи, подлетали к ней с приветствиями «Бонжур, мадам».

В памятную поездку отправились чиновницы из минкульта, пара субчиков из конторы, престарелая, раскрашенная, как фарфоровая кукла, певица и поэтесса Н. с приживалками.

Поэтесса Н. была гвоздем программы. Очередной сборник ее бесталанных стихов перевели кое-как на французский, и теперь предстояла его пышная презентация в посольстве. Супруг поэтессы, крупный конторский начальник, через свои связи продавил этот никому, кроме самой поэтессы, не интересный ивент.

Багила Даулетовна не хотела признаваться самой себе, что ее включили в группу исключительно из-за знания французского. Поэтесса рассчитывала на ее помощь – просить в бутиках о скидке. Певицу взяли для солидности, уравновесить пустых татешек[64] из свиты поэтессы. Все-таки народная артистка, почетная гражданка города Хошимин.

На презентации поэтессу, раскрасневшуюся от удовольствия, забросали невыносимо цветистыми комплиментами и чуть подвядшими букетами. Состоялся обильный ужин для своих. Багила Даулетовна исключительно из вредности не стала дарить цветы и весь ужин просидела, томно опустив взор в тарелку. Заметила только, как певица незаметно достала из сумки фляжку и перелила в нее бутылку коньяка. Запаслась впрок.

Наутро посольские подогнали к отелю микроавтобус. Дамам не терпелось походить по парижским бутикам. Конторские куда-то слиняли. Понятно, что никто из группы не собирался оставаться навечно в благословенной Франции. Сотрудник посольства пересчитал женщин по головам, как овец, и спросил, с какого торгового дома ханымдар[65] желают начать.

Со своего места подала скрипучий голос певица:

– Едем на могилу Эдит Пиаф…

Все недовольно заурчали:

– Қайдағы пияф?[66]

Певица величественно восстала с места:

– Ойбай, Пиаф – деген француздардың мықты әншісі. Мені қазақтың Эдит Пиафы деп атап кеткен! Ауыздарыңды жабыңдар, көп сөйлемей![67]

Тихая улочка Бушé за всю свою историю не слышала такого громкого скандала, какой разразился в салоне микроавтобуса. Со счетом девять к одному победила партия шопоголичек. Певица, обмахивая красное лицо несвежим платочком, обиженно сопела на дальнем сиденье. Вышла только раз, в «Галери Лафайет». Поэтесса великодушно предложила ей выбрать что-нибудь:

– От меня вам подарок, апай.

Певица выбрала колючую сумочку из кожи молодого крокодила.

Следующим утром для нее одной подогнали авто. С вечера предупрежденная, не без скрытой иронии, что ее повезут на кладбище, к означенному часу в холл она не спустилась. Секретарь-референт посольства, пометавшись по отелю и нигде ее не обнаружив – ни в номере, ни в спа, ни в бассейне, подбежал к татешкам, чинно завтракающим в отельном ресторанчике:

– Анау Пияфка апайымызды не видели?[68]

Ханымдар с хохотом повалились друг дружке на плечи…

Багила Даулетовна неспешно обошла бутик. Мерзавка-продавщица как ни в чем ни бывало продолжала чирикать на бумаге. Багила Даулетовна сдернула с вешалки соболью шубу и царственно направилась к зеркалу. Мерзавка наконец соизволила бросить свою писанину и хотела было выхватить шубу из рук надменной покупательницы. Та недовольно дернула шубу на себя. Скользкая драгоценность выскользнула из рук…

– Ханым, осторожно! У нас нельзя самим снимать товар с вешалки…

Багила Даулетовна, только этого и ждавшая, взвизгнула:

– Я уже полчаса тут хожу, и никакой реакции! Где ваше руководство?

Она злилась на себя за подлую, низкую игру, за издевательство над людьми и презрение к ним. Зачем, зачем унизила несчастную Нагиму, предварительно науськав на дачу взятки Хасбулатова? Ведь сама же все подстроила, манипулируя ими обоими. И все для чего? Чтобы накормить мелкого злобного зверька внутри себя.

Разноцветные мушки прыгали перед глазами – давление, небось, опять поднялось. Хотелось плакать от бессильной злобы на все и вся: на себя, на дурака Хасбулатова, на несчастную Нагиму, на эту раздражающе красивую продавщицу, на этот неприветливый, неприятный город, где она не переживет, просто не переживет еще одну ужасную зиму с ее жуткими морозами, ветрами, гололедом…

Руководство как раз подруливало к бутику. На заднем сиденье сидела Анара, прилетевшая из Парижа. Алуа только что рассказала ей, как живут родители:

– Этот старый пидор бьет мать. Знает, сука, что ей деваться некуда.

Анара мстительно молчала.

Они вошли в салон, когда Багила Даулетовна уже грозилась написать все, что думает об «этой вонючей лавке» на их странице в Инстаграме[69].

На Пер-Лашез певицу сопровождал сотрудник посольства Казбек. По пути остановились возле цветочной лавки. Певица выбрала роскошный букет красных роз. Всю дорогу, пока петляли по парижским кварталам, молчала, погруженная в свои мысли.

Могилу великой француженки нашли быстро. Певица подошла поближе, опасливо потрогала серое надгробие с фигурой распятого Христа. Передала букет Казбеку, молча кивнула на каменный вазон с засохшим букетом лилий: дескать, замени. Постояла, нахохлившись, сцепив пальцы и силясь проникнуться торжественностью момента. Момент все не наступал, несмотря на все усилия испытать благоговейный трепет. Казбек, поместив букет в вазон, деликатно отошел к соседнему памятнику. На надписях на торцах надгробия певица, близоруко сощурившись, различила еще два имени с датами рождения и смерти.

– Мыналар кiм?[70]

Казбек проследил за ее взглядом:

– Туысқандары ғой[71].

Певица кивнула важно:

– Дұрыс, әке-шешесінің қасында жату керек…[72]

С парижского рейса ее встретила с букетом белых роз Сауле, внучка покойной сестры. Поэтессу дожидался чуть ли не полк одинаковых молодцев, нукеров[73] ее мужа. Певица, обходя эту толпу, увидела Сауле и от неожиданности заплакала, стала оглядываться – все ли видят, какая красивая у нее родня. Когда Сауле усадила взволнованную тетку на переднее сиденье, та, смеясь, показала ей крокодиловую сумку.

– Қалай деушедіңдер[74], молодежь? Cтрашная, как моя жизнь? Әдейі алдырдым, күлкі болсын деп. Поехали, ботам! Үйде тамақ бар ма? Париждың тамағын жейм деп аштан өле жаздадым ғой, құрсын! Айтпақшы, менің кайда болғанымды білесің ба? Эдит Пиафтың жерленген жерінде![75]

Певицу уже давно не приглашали на торжественные правительственные концерты. Вылупилось много новых молодых вокалисток – свежих, румяных, нахрапистых. Нацепив на нос очки, она ревниво отсматривала их выступления по телевизору и в компьютере. Глаза ныли от недавно перенесенной операции по удалению глаукомы. Сама она компьютер так и не полюбила, включала его Сауле во время еженедельных визитов. Приходила, груженая пакетами, включала компьютер, находила на YouTube современные казахские композиции, отодвигала кресло на колесиках c приглашающим жестом: «Ал, тынданыз, апай»[76]. Уходила на кухню доставать продукты из коробок и пакетов. Певица знала – начнет там наводить порядок, мыть плиту, лишь бы не слышать расспросов апайки про ее развод с мужем…

В этот раз Сауле вышла из кухни, держа на вытянутых руках целлофановый пакет с помидорами:

– Вот, пожалуйста! Опять ваша овощница подложила гнилые!

Апай подняла очки на лоб, заглянула в пакет:

– Несі[77], не гнилые… Жай кишкене[78] помятые. А почему на месте карамайсын?[79]

– Я же рассчитываю, что со мной по-человечески!

– По-человеческиің құрсын. В следующий раз жақсылап[80] отругаю иттің қызын[81]… А ты и сама виновата! Должна внимательнее быть.

– Ага, я виновата! Всегда и во всем я виновата. Сама ей скажу. Совесть надо иметь! Торгует в самом центре! Наверняка не платит налоги. Знаю я эти шымкентские штучки.

– Кайдан бiлесiн шымкенттен екенiн?[82]

– Ой, апашка, видно же по морде! Везде, где обман, обвес, обсчет, – чимкентские.

И примолкла. Певица поняла это внезапное молчание – бывший муж Сауле был с юга. Обе сделали вид, что не заметили, как подумали об одном и том же.

Сауле любила эту старуху, которую все считали вздорной, жадной, глупой. Не была она ни той, ни другой. И уж точно не была глупой.

Пение на компьютере «этих новых» певица выдерживала недолго. Сдергивала раздраженно очки:

– Выключи, не хочу больше. Тойдым! Осыны да өлең дей ма?[83] Кто такое сочиняет? Ұят екен деу ұят екен, байқа, байқа, Ұятты тастап, расты раста, шайқа, шайқа… Туф-ф-ф…[84]

Сауле смеялась с кухни, довольная, что допрос откладывается, отвечала примирительно:

– Миллионы просмотров…

– Просмотрың құрсын сенің![85] – певица обиженно продолжала: – Мы так не ломались, как эти… Худсоветы были. Цензура была! Где мы только не выступали… В поле перед комбайнерами, армияда[86] перед солдатами. В агитпоездах. Ты знаешь, что такое агитпоезд? Бiлмейсын…[87] Перед партсъездами запускали. Сажали нас в вагоны купейные, и айда – от Оскемена до Атырау. На поезде огромными буквами «Да здравствует… бирденке[88]!». Жасасын![89] На каждой станции остановка, в клубе уже народ ждет. И мы давай выступать! Была семейная пара, иллюзионисты, Балтабай и Раечка. Голливуд дегендерын[90] – тфуй перед ними. Публика в восторге! Еще бы – в их захолустном клубе все звезды: Бибигуль Тулегенова, Роза Рымбаева, Гульвира Розиева, Алибек Днишев… Руки нам целовали, плакали от счастья. И ноги мы до потолка не задирали, как эти… А как мы простужались, вся задница у меня в чиряках была! Ели что попало. Бывало, засыпала в концертном платье от усталости. А в купе, знаешь, как тяжело переодеваться. Теснота… То духота, то холод. У меня ячмень выскочил, спала головой к окну. Тенями замазывала – и на сцену! Потом премии получали. А как же, Айналайын Совет үкіметі[91] артистов уважала. Месяц потом от агитпоезда отходишь. Сидишь у себя на кухне, чай пьешь, а окно будто едет. Күлме, жынды қыз![92]

Овощной ларек Нуржамал стоял в самом центре старинного алматинского квартала, где на каждом десятом доме имелись памятные таблички «Здесь жил выдающийся деятель…».

Нуржамал уже знала многих покупательниц по именам и их семейные обстоятельства, помнила, кто предпочитает розовые помидоры, а кто – красные, кто любит выбирать овощи-фрукты, самостоятельно складывая их в пакет, а кто говорит, чего взвесить, и не следит, положили им свежее или подсунули вялый баклажан и слишком крупные огурцы.

Первые месяцы, когда она только начала торговлю, доходы почти равнялись с расходами. Если бы не Зарина, хозяйка азық-тулiка, так и оставалась бы Нуржамал на побегушках по рынку «Орда» у оптовой торговки фруктами, злой как собака уйгурки Мухаббат. В обязанности Нуржамал входило помогать разгружать фуры с товаром, вскрывать коробки, проверять, не гнилой ли товар, взвешивать на весах. Ночами ей снились бесконечные ящики с дозревающими помидорами, коробки с сизым инжиром, колючие, как кактус, огурчики, желтые связки бананов.

Еще не светало, а смотрящие за рынком уже встречали фуры с товаром. Из Узбекистана – лук с чесноком, из Туркменистана и Китая – помидоры с баклажанами, кыргызы везли смородину, малину, вишню. Базарные тетки болтали, что смотрящие сами назначают цену. Тех, кто не соглашается сдать товар по грабительской цене, разворачивают. Иногда доходит до поножовщины и стрельбы.

Про главного хозяина базара говорили, что дневной доход его – пять миллионов долларов. Нуржамал силилась представить, как выглядит миллион… Воображение отказывалось рисовать картинку. Сколько это? Чемодан, два чемодана?

Про Мухаббат торговки тоже разное сплетничали. Что якшается с рэкетирами, и главный из них – ее любовник. А муж в тюрьме, любовник его подставил…

Однажды в столовке Нуржамал дожевывала пирожок с картошкой, запивая его чаем. Подсела ярко накрашенная женщина лет тридцати пяти. Заказала шашлык с салатом и, пока турок готовил заказ, выложила на стол мобильник и потертый кошелек.

Нуржамал кивнула на кошелек:

– Вы бы убрали… Тут у нас воры, вчера женщину обокрали, волосы на себе рвала, кричала так, что скорую вызвали.

Женщина сверкнула подведенными очами:

– Пусть попробуют. Догоню и глотку вырву… Я Зарина.

И протянула приветливо твердую узкую ладонь.

Они ели капающий жиром шашлык, и Нуржамал, с наслаждением жуя, рассказывала про свою невеселую жизнь.

Зарина – золото, а не женщина – и в налоговую Алмалинского района ее сводила, и свела с деловитым налоговым инспектором, и помогла зарегистрировать ИП. Сдала ей в аренду ларек по очень высокой, как потом выяснилось, цене. Но Нуржамал все равно была благодарна.

Оптовиков, развозящих товар по городу, Нуржамал уже сама знала, где искать. Мухаббат напоследок обложила ее матом и припечатала: «Назад даже не просись, не возьму. Вернешься в свой Чаян несчастный!»

Первые недели Нуржамал казалось, что и вправду не получится. Стеснялась зазывать покупателей, путалась с весами, не сразу соображала, сколько сдать. А покупатели капризные, все торопятся, все нетерпеливые, все куда-то спешат. По-казахски многие не говорят…

Раздражали ее молодые женщины, любившие порисоваться. Нахалки не здоровались, на Нуржамал даже не смотрели, громко командовали выдрессированными мужьями, чтобы те относили покупки в автомобиль. Под бананы требовали отдельный пакет… Подойдет такая, вся из себя разодетая, коляску с ребенком поставит прямо перед ящиками, да так, что другим не подойти, достанет брендовый кошелек и начинает представление. Берет понемногу: бананов связку, яблок несколько штук, морковок пару-тройку, картошки килограмм, лука полкило. Нормальная женщина будет покупать полкило лука? На что его хватит? Нуржамал еле сдерживалась от едкого замечания, когда покупательница нахально, без разрешения пробовала клубнику и обязательно строила кислую мину, давая понять, что несладкая. А клубника и не бывает сладкой!

Пару раз в неделю приходил очень интересный мужчина, известный режиссер. Учтиво здоровался, покупал всего помногу и не торговался, как некоторые. От его рук будто шли токи. У Нуржамал после его визита поднималось настроение, что-то хорошее распускалось в душе. Жизнь словно поворачивалась своей лучшей стороной. Нуржамал в такие дни становилась добрее к покупателям, предупредительнее. Жаль, что он всегда приходил с женой – как под конвоем. Почему у этих богатых алматинок всегда такое брезгливое выражение лица, будто говна поели? Будь у Нуржамал такой супруг – умный, знаменитый, красивый, – она не унижала бы его походами за картошкой…

Про режиссера она, придав голосу безразличные интонации, расспросила постоянную покупательницу, толстуху Даметкен. Даметкен была чем-то вроде местного информбюро. Сущий кладезь информации! Всех знала, все про всех помнила. Рано вышедшая на пенсию «по здоровью», безмужняя и бездетная, она целыми днями таскалась по кварталу, то заходя в лавки и кафе побалакать, то присаживаясь на скамейки к знакомым старушкам и обсуждая новости, начиная с извержения вулкана Эйяфьядлайёкюдль и заканчивая заменой прошлогодних бордюров на новые. Даметкен доподлинно знала, какие знаменитости в каком подъезде живут, за кем замужем дочь оперного певца и какая по счету жена у телеведущего с КТК[93]. Пересказывая сплетни, получала незамысловатую благодарность – пару некондиционных пирожных от буфетчицы кафе, бесплатную стрижку в салоне красоты, кривые огурцы от Нуржамал.

На режиссера выложила полное досье. Будто бы свою первую жену-еврейку привез из Москвы, где учился во ВГИКе. Давно это было, лет двадцать назад. Она год прокантовалась среди многочисленной казахской родни мужа, поняла, что такое счастье не по ней, и смылась обратно. Родила мальчика, теперь он уже взрослый красивый юноша. Еще бы, мать – еврейка, отец – казах, от таких браков дети всегда красивые.

Теперь режиссер женат на казашке, Аллаға шүкір[94], на дочке профессора математики. Гордячка, ни с кем не здоровается и детей не родила. Больная, наверное, по-женски. А сама врач-гинеколог, в дорогой клинике работает.

Нуржамал эти сведения расстроили. И все равно показалось мало, слишком мало. Хотелось слушать и слушать про него, но Даметкен уже перекинулась на другую взбудоражившую город новость: известная артистка по телевизору обратилась к сбежавшей дочке с просьбой вернуться.

Нуржамал кивала, притворно поднимая брови в особо патетических местах, сочувственно вздыхала. Ей дела не было до проблем какой-то там актрисы с ее взбалмошной дочерью, все они ериккендер[95]. Почему-то стало жалко режиссера.

И себя тоже.

Ночами, глядя в потолок с тонкими трещинками, она подолгу думала о нем, вспоминая его, похожее на японское, лицо. Руки с аккуратно подстриженными, розовыми, как у ребенка, ногтями. Своих грубых от таскания тяжелых ящиков рук Нуржамал стеснялась. Как он очень просто, но элегантно одет: бежевых оттенков брюки, дорогой ремень, фирменные рубашки поло, всегда чистые. Пахло от него приятно – лимоном и свежестью. Из всех его фильмов Нуржамал посмотрела только одну картину – загадочную, таинственную. Называлась картина «Отчуждение». Ничего в ней не поняв, Нуржамал великодушно списала это на большой талант режиссера: снимает не для всех, а для таких же, как он, культурных, особенных. Какой приятный у него голос, как учтиво просит взвесить персики, спрашивает, можно ли пока оставить арбуз, а то покупок много, сразу не унести. Жена его при этом явно нервничает, а однажды, когда пара уже отходила от ларька, до Нуржамал донеслось:

– Тебе обязательно заигрывать с каждой продавщицей?

Жена режиссера обернулась, перехватила взгляд Нуржамал – и у той кровь бросилась в лицо. Иногда в сезон, когда сил не было перетаскивать гору арбузов в ларек, Нуржамал с разрешения Зарины ночевала в подсобке магазинчика. В душном закутке ночами шуршали в коробках мыши, а однажды кто-то пытался взломать дверь, и насмерть перепуганная Нуржамал кинулась звонить Зарине.

Два года изо дня в день в любую погоду поднималась, едва брезжил рассвет, наскоро умывалась, с двумя пересадками добиралась до места, отпирала ларек. К восьми утра приезжали поставщики на фырчащих микроавтобусах. Выгружали товар, получали расчет, уезжали. Нуржамал завтракала чаем с куском хлеба, иногда жарила на электроплитке глазунью из пары яиц. Овощи и фрукты со временем перестали казаться ей человеческой пищей. Спросила у Зарины, почему так. Та не удивилась:

– Тоже не ем ничего из своего товара. Не хочется. Хочется домашнего, кеспе[96], куырдака… Апам, маркум[97], такую лапшу из курицы готовила… А знаешь, кто на базаре сигаретами торгует, все некурящие. Орысша айтқанда[98] парадокс.

Зарина, закончившая торговое училище, знала умные слова.

Однажды пришел пожарный инспектор, обнаружил спрятанную за коробками электроплитку и стал угрожать:

– Создаешь пожароопасную обстановку!

Еле уговорила не составлять протокол, сунув двадцать тысяч. Потом выяснилось, что никакой это не пожарный инспектор, а мошенник, раз в полгода обходивший все здешние точки.

Нуржамал виновато разводила руками, пересказывая Зарине:

– Удостоверение показывал. Звонил куда-то…

– Туф-ф-ф… Да этих корочек на любом базаре!

Нуржамал старательно копила деньги на квартиру. Пусть самую плохонькую, с тараканами, однокомнатную, на окраине, без ремонта. А газета «Крыша» всякий раз сообщала, что купить жилье в южной столице ей удастся, если поторгует еще лет триста.

Съемную комнатку с отдельным входом рядом с давно закрытым кинотеатром «Экран» делила с молоденькой соседкой Маржан, санитаркой Центральной клинической больницы. Познакомились они на знаменитом пятачке на углу Макатаева – Кунаева. Пятачок назывался в народе «Жетімдер бұрышы» – «Сиротский угол».

Санитарочка оказалась донельзя хорошей компаньонкой. Простодушная, глуповатая, по-аульному воспитанная в уважении к старшим, называла Нуржамал «апще»[99], много не болтала и всякий раз после смены в больнице приносила то пирожки, то жареных сазанов в промасленной бумаге…

Большая разница в возрасте избавляла Нуржамал от необходимости вступать с девочкой в задушевные разговоры. Иногда Маржан робко предлагала:

– Апще, может, в парк сходим? Или в кино?

Нуржамал отнекивалась:

– Устала, сходи сама. Есть же у тебя подружки на работе?

Ночами, когда Маржан засыпала, Нуржамал плакала от сладкой тоски по уходящей жизни. «И это все? – думала она. – Все и навсегда? Хорошо тем, кто родился в благополучных семьях, где мать ласкова с дочерьми, где братья не обижают, где отец не пьяница». У Нуржамал было много покупательниц, даже не осознававших, как им повезло. Удачливые алматинки в модной одежде, с розовыми наманикюренными ноготками набирали себе в пакеты все, что душа пожелает, раскрывали кошельки, а в них виднелись пачки крупных купюр. Иногда им звонили на мобильный, и они делали небрежный жест, мол, накладывайте, накладывайте клубнику. По разговорам чувствовалось, что их где-то ждут, куда-то зовут. А она так и будет торчать на своем пыльном пятачке тротуара?!

Тоскливее всего было в праздничные дни, под быстро сгущавшийся вечер. Припозднившиеся покупатели наскоро хватали что-то из фруктов или пару головок чеснока к остывающему холодцу и торопливо уходили в недоступные, укрытые за золотистыми шторами квартиры. Там текла своя жизнь: звенели колокольчиками голоса детей, что-то бубнили их знаменитые ажеки, мурлыкал телевизор.

В один из сентябрьских дней Даметкен вскользь сообщила, что режиссер с женой продают квартиру, якобы переезжают в Москву. У соседки дочь работает медсестрой в клинике жены режиссера, там новость уже вовсю обсудили и кто-то сказал, что уезжают они вовсе не в Москву, а в Америку.

У Нуржамал упало сердце.

Помолчала, стянула с головы косынку, растрепала пятерней волосы. Попросила Даметкен посторожить товар. Не до конца осознавая зачем, сбегала в магазин «Хозяюшка». Купила краску для волос и специальную парикмахерскую щеточку. Прибежала обратно, запыхавшаяся, спросила у оторопевшей Даметкен:

– Әпке, сіз шаш бояй аласыз ба?[100]

Решение было принято мгновенно и бесповоротно. «Напишу ему письмо. Вручу незаметно. Придет же он еще, не сразу же квартиру продадут… Пропади все пропадом, он должен узнать, что я люблю его. Люблю сильнее всего на свете и всегда, до последнего вздоха любить буду».

Что будет делать режиссер с этим сокровенным знанием, она не знала. Главное – признаться. Иначе до конца жизни себе не простит.

Истерическое веселье напало на нее. Выдавленную из толстого тюбика коричнево-бурую змейку размешала палочкой, полила белой жидкостью из бутылочки, вручила Даметкен щетку. Вынесла из ларька крутящееся кресло, поставила под куст сирени. Кресло Нуржамал нашла на помойке и реставрировала, обмотав сидушку старым свитером. Все было готово для покраски – толстым столбом стоявшая Даметкен, пиалка с едко пахнущей смесью цвета фекалий, кресло, полотенце, чайник с подогретой водой.

Даметкен недоверчиво спросила:

– Прямо тут будем красить?

– Прямо тут! А кого мне стесняться? Меня тут и спящую возле арбузов видели… Ой, давайте уже, Даке, красьте! У корней тщательнее, там седина.

Стянула кофточку, оставшись в застиранной, с дырочками, отцовской майке и в сером от старости бюстгальтере. Села в кресло лицом к тротуару. «А пошли все к черту, пусть смотрят».

Даметкен при своей слоновьей неповоротливости удивительно ловко справилась с работой. Когда на дне пиалки остались только грязные коричневые разводы, щеточкой сформировала из прядей отдельно торчащие снопики. Отступила назад, любуясь проделанной работой. Теперь следовало надеть на волосы пакет и обмотать полотенцем.

За этим занятием их и застала Сауле.

– Здравствуйте, девушки.

Ехидная интонация не предвещала ничего хорошего. «Девушки» молча кивнули. Потек краски предательски скользнул по лбу Нуржамал и, прочертив коричневую извилистую линию вдоль носа и ниже, нарисовал на губах пиратский оскал.

Сауле решительно шагнула к Нуржамал:

– Извините, что отрываю вас от спа-процедур… Вы сегодня уже не в первый раз подсунули мне помятые помидоры. Показать их вам?

Нуржамал разинула было рот, чтобы ответить. По тротуару к ним приближался режиссер с супругой…

Голос Сауле зазвенел, наливаясь металлом:

– Моя тетя, народная артистка Казахстана – ваша постоянная покупательница! Как вам не стыдно? Вы думаете, что имеете право насаждать здесь свои шымкентские нравы? Вам это просто так с рук не сойдет! Я сейчас же вызову полицию и пусть проверит, имеете ли вы право вообще здесь торговать!

Нуржамал не слышала хлещущих по лицу обличающих слов. Душа ее будто грохнулась о землю и раскололась. Все звуки мира словно пропали, все двигалось медленно-медленно, как в замедленной киносъемке…

Врачи сказали бы, что внезапная потеря слуха вызвана тяжелой стрессовой ситуацией. Но рядом из врачей была только жена режиссера, изумленно рассматривающая «воронье гнездо» на голове Нуржамал, окаменевшее от стыда лицо в потеках краски, дырявую майку и заношенный бюстгальтер с перекрученными бретельками.

Нуржамал не замечала, как умоляюще потянулась к Сауле испуганная Даметкен, как замедлили шаг случайные прохожие, привлеченные скандалом. Она сидела, безвольно свесив руки, бессмысленно смотрела на движущийся, в обводке красной помады рот Сауле и будто не видела, как режиссер, приобняв Сауле за плечи, говорит ей что-то успокаивающее, а та вырывается из его рук, срываясь на безмолвный истеричный крик.

Ночью Нуржамал казалось, что она не заснет. Будет гореть в огне стыда и позора. Но неожиданно заснула. И спала крепко-крепко, без сновидений.

Утром Маржан подошла к ней, спящей, наклонилась, тихо позвала:

– Апще, вы спите? На работу не опоздаете?

Нуржамал заворочалась, разлепила опухшие глаза, повернулась, слабо махнула рукой:

– Не пойду на работу. В аул поеду.

– А-а-а… Надолго?

– Не знаю, жаным. Бара бер жұмысыңа[101].

Маржан послушно кивнула:

– Ауылыңызға сәлем айтыңыз[102].

– Рақмет, жаным, айтам[103].

Свое школьное прозвище Ботка Маржан вполне оправдывала. Было в ней что-то от каши – рыхлой, теплой, беззлобной. Прозвище придумала одноклассница, вредина Забира Калиева, дочка самого зажиточного в ауле скотопромышленника – у Калиевых было стадо аж из двадцати коров. Надоенное доильным аппаратом и прокипяченное молоко келiнки Калиевых сливали в советскую стиральную машинку с центрифугой. Ни одна кастрюля не вмещала дневной удой. За ночь сливки застывали на поверхности толстым-претолстым масляным слоем. Аульчане завистливо цокали языками: «Живут же люди…» Масляный блеск невольно ложился и на Забиру. Когда из районо пришло распоряжение создать в школе «Кыздар комитетi»[104], то председательницей назначили ее.

Инициатива районных инспекторш нашла в сердцах школьниц самый горячий отклик. После уроков девочки выпихивали мальчишек из класса, вставляли в ручку двери швабру, чтоб никто не мешал, и сладострастно разбирали поведение самых безответных и робких одноклассниц.

Забира с садистским упоением назначила главной жертвой толстую, медлительную Маржан. Слово «буллинг» еще не добралось до их маленького аула, затерянного у самого края полупустыни Кызылкум.

Маржан заставляли выйти к доске. Она с трудом выходила из-за парты, вставала перед одноклассницами – широкие бедра на коротких ногах, круглое лицо. И начиналась пытка словами…

Самый ужасный разбор ее поведения случился, когда она стащила у снохи пузырек с лаком и вкривь и вкось накрасила ногти. Голос Забиры срывался от возмущения. Подлизы поддакивали, доведя Маржан до горьких покаянных слез.

Ни один заключенный самой страшной тюрьмы в мире не покидал место заточения с таким облегчением, с каким Маржан вышла из школы после окончания восьмого класса.

Больница медицинского центра Управления делами Президента, куда ее устроила родственница матери, показалась Маржан лучшим местом на земле. Ей нравилось здесь все: высокие потолки, ковровые дорожки, растения в горшках. Нравилось, как почтительно модные молодые люди выводили солидных, опирающихся на палочки отцов из сверкающих лаком машин. Нравилось, что доктора ласковы и помнят всех больных по имени-отчеству. Нравилось даже, как пахнет бледный больничный суп, который варили в огромном количестве. Пренебрежительный тон медсестер-задавак она принимала со смирением.

Командовала на кухне грубоватая тетка Татьяна Терентьевна. У нее в подчинении работали две поварихи и Маржан со сменщицами.

Маржан отчество «Терентьевна» выговорить не могла: губы не слушались. Та разрешила называть себя Таня-апке. Между мытьем полов и чисткой унитазов следовало разносить по палатам еду. Кастрюли грузили на алюминиевую тачку, какие бывают на вокзалах. В одной кастрюле суп, в другой – жидкая каша на воде, в эмалированной фляге компот.

Кардиологическое отделение, куда Маржан приняли санитаркой, называлось хозрасчетным. В двадцати двух комфортабельных палатах, оснащенных отдельным санузлом с душевой кабиной, сменялись солидные дяденьки возраста ее отца и старше. Правда, отцу-трактористу и не мечталось носить шелковые пижамы и очки в дорогой оправе. Агашки к больничной еде не притрагивались, все сливалось в отходы. Совсем не похожие на страдавших недугами мужчины много курили, подолгу разговаривали по мобильному или что-то читали в похожих на большую книжку устройствах. Так Маржан впервые увидела ноутбук. Сделай она хоть небольшое умственное усилие, то поняла бы, что мырзалар[105] здесь отлеживаются, пережидая, пока разойдутся над их головами тучи: аудит, выявивший финансовые нарушения, необходимость давать свидетельские показания по уголовному делу и прочие неприятности, которые могут случиться с любым крупным чиновником. Но даже небольшое умственное усилие Маржан было недоступно, она и читала-то по слогам.

В анамнезах, которые тщательно заполняли врачи отделения, значилось, что пациенты страдают тяжелейшими сердечно-сосудистыми заболеваниями: ишемической болезнью сердца, артериальной гипертензией, инфекционным эндокардитом, кардиомиопатией. По историям болезней получалось, что беспокоить и утомлять дяденек никак нельзя, иначе скоропостижная смерть. Врачи выписывали больным назначения, медсестры прикатывали в палаты штативы для внутривенного вливания, вставляли перевернутые бутылочки с раствором, присоединяли системы, раскладывали шприцы, тампоны, судочки с россыпью разноцветных таблеток. Возвращались через час, забирали таблетки, выдавливали из шприцев содержимое, выкатывали штативы… Спектакль с лечением повторялся с неукоснительной прилежностью.

Многочисленные посетители приносили больным обильные угощения, от которых реально больного человека хватил бы удар. Чего только не было в свертках! В коробках – сладко пахнущие конфеты, в бутылках – жидкость, похожая на крепкий чай. В прозрачных баночках – что-то черное, маслянисто-зернистое, похожее на блестящий бисер. На тщательно завернутых в скатерти подносах – казы, жал-жая[106], нарын[107], куырдак, в термосах – бешбармак. Еще узбекские лепешки, салаты, затейливо свернутые манты и крохотные пирожки, отварные тушки курицы, утки, а то и целый гусь! У Маржан рот наполнялся слюной. Больше всего на свете девочка любила покушать.

Приносили тяжелые пакеты то пара-тройка серьезных мужчин, то ухоженные женщины в скромных бриллиантах и с дорогими сумочками. Если Маржан заставала в палате гостей, те мгновенно умолкали, а «больной» делал жест, означавший «айта беріңдер» – «при ней можно».

После визитов часто оставались порожние бутылки и полные пепельницы.

Напарница Улбике рассказывала про больных всякое непонятное. Будто однажды вошла к одному, а он это самое с тетенькой делает… Маржан вытаращила глаза:

– Что делает?

Улбике отмахнулась:

– Кетші[108], совсем дура, что ли? Это самое…

Зато врожденное ее тугодумство устраивало врачей и Таню-апке. Ее даже ставили в пример хохотушке Улбике. Уж если Маржан чистит унитаз в служебном туалете, то так тщательно, что небольшая очередь выстраивается!

Часто ағалар[109] просили навести порядок в холодильнике – вынуть лишнее и поставить свежие подношения. Еды из одного холодильника хватило бы семье Маржан на месяц. На кухне Таня-апке отбирала самое лучшее и складывала в шкафчик под замок. Остальное разрешала разбирать работницам. После смены Маржан иногда выходила с сумкой, набитой фруктами и лепешками. Перепадала, бывало, и коробка мармелада, но редко. Благодарная за то, что ей выдали белый халат, кожаные тапочки и разрешили толкать тележку по красным ковровым дорожкам, Маржан старательно делала все, что велено. Мать с отцом нарадоваться не могли: за такую работу еще и деньги платят.

Маржан привычно разносила подносы по палатам. Зашла в шестую и застала агашку стоящим у окна. Тот резко развернулся, и ей показалось, что он чем-то сильно встревожен. Агай, силясь припомнить имя санитарки, пошевелил пальцами:

– Забыл, как тебя зовут… Маржан? А ты откуда, Маржан, сама будешь? Где твой аул?

Девочка разинула рот. Еще ни один агай не интересовался, откуда Маржан родом. Невнимательно слушая ответ, он еще раз подбежал к окну и, прячась за шторой, осмотрел двор. С опаской выглянул в коридор, закрыл дверь и повернул ручку.

– Да поставь свой поднос. Из Аккуля? Отца как зовут? Толентай? Очень хорошо. Маржан, у меня к тебе важное поручение. Вижу, ты умненькая девочка. Смотри мне в глаза! Я дам тебе одну вещь…

Он выдернул из-под подушки ноутбук, завернул трясущимися руками в полотенце.

– Слушай меня внимательно. Положи это на тележку между кастрюлями. Чтоб никто не видел! Поняла? Где твои вещи хранятся? Сумка у тебя есть? Положи это в сумку. Незаметно, слышишь? Чтобы ни один человек не увидел. Вынеси эту вещь из больницы…

Маржан закивала головой, преданно тараща на взволнованного агая обычно сонные глаза.

– Не сейчас, после работы! Спрячь там, где никто не найдет. Поняла? Отдашь эту вещь только мне. Я сам за ней приду, и ты мне ее отдашь. Поняла?

Маржан задохнулась от волнения. Сердце билось где-то у горла. Такой красивый серьезный агай просит ее о помощи… Конечно, она спрячет! Да так, что ни одна собака не найдет!

Математичка Балсайра-апке говорила во всеуслышание, что Маржан самая тупая в школе. Все ржали, как ишаки, а громче всех противная Забира.

А вот и неправда! Никакая Маржан не тупая!

Агай еще раз выглянул в коридор.

– Выходи, никого нет.

Она вышла, поместила сверток между флягой и кастрюлей. Прикрыла для надежности фартуком и с самым беспечным видом, на какой только была способна, развернула тележку. Возле служебного гардероба посмотрела, нет ли кого рядом, занесла сверток и дрожащими руками запихнула в сумку.

Вынося из десятой палаты нагруженный поднос, в обоих концах коридора увидела молодых крепких мужчин. Они стояли, расставив ноги, как в детской игре, когда важно не выпустить пронырливого игрока. Дверь палаты агая открылась, и оттуда вышли четверо. Впереди старший, бритый наголо дяденька в тесном костюме, за ним агай, державший руки с перекинутым через них халатом перед собой. За ним двое, помоложе, в одинаковых костюмах. Маржан посторонилась, пропуская шествие. Старший скользнул взглядом по подносу. От мужчины терпко пахнýло одеколоном и опасностью.

Замыкающий оглянулся, цыкнул:

– Чего стоишь, иди, куда шла!

На кухне Таня-апке тоже набросилась:

– Где ходишь, велели же никому не выходить!

Маржан обиженно засопела…

Вскоре зашла заведующая отделением Бакытжан Жандильдаевна и, пряча глаза, велела продолжать работу и не разводить сплетни.

Маржан еле дождалась конца смены. Дважды бегала в гардеробную, заглядывала в шкафчик – все на месте. Под вечер, когда содержимое из кастрюль слили в бак для свиней Тани-апке, переоделась, не дыша прошла мимо охранников на входе и понеслась к воротам. Казалось, вот-вот догонят и отберут сумку, заваленную сверху сегодняшней добычей – десятком яблок и двумя подсохшими лепешками.

«Как удачно сложилось, что Нуржамал-апще уехала», – думала Маржан, трясясь в раздолбанном автобусе. Дома, не разуваясь, протопала к столу и выгребла из сумки содержимое. Развернула полотенце. Гладкий серебристый ноутбук приятно холодил ладони.

В пятницу после смены, упаковав ноутбук в три целлофановых пакета и обвязав старой косынкой, она отправилась на автовокзал. Самое надежное место во всем мире – отцовский сеновал. Главное – засунуть сверток подальше, в самый низ, где прошлогодние тюки осыпались сухой трухой. Туда, куда никому в голову не пришло бы совать любопытный нос.

На автовокзале ее взяли попутчицей три аульские келiнки, возвращающиеся с базара. Маржан не вслушивалась в их веселую болтовню с таксистом. Сидела на заднем сиденье, прижатая мощным бедром односельчанки к двери, и, уткнувшись носом в оконное стекло, под мерный шорох шин, шевеля губами, шептала:

– Я умненькая, умненькая девочка…

Нуржамал ехала в родное село, выглядывая среди пассажиров хоть одно знакомое лицо. Знакомых лиц не было. Отец философски говаривал, когда не был пьян:

– Елу жылда ел жаңа, жүз жылда – қазан[110].

Въехали в село, прогрохотали мимо шеренги пыльных тополей, мимо школы с растянутым во всю ширь матерчатым призывом «Кел, балалар, оқылық»[111], мимо давно заколоченного досками сельпо, где хозяйничал когда-то дальний их родич Шадман-ага. Чем он только не торговал: липкими мучнистыми конфетами парварда[112], конской сбруей, высокими рыбацкими сапогами, соломенными шляпами грибком, которые никто не покупал. Женщины села носили только косынки, а мужчины, кто постарше, – тюбетейки. А рыбаков у них сроду не водилось: рыбачить негде. И никогда не было в сельпо действительно нужного – чайников, кастрюль, ситца, ниток, детских носочков и колготок.

Когда Нуржамал было лет семь, отец купил ей там алую бархатную шубку с капюшоном и двумя мягкими помпонами на веревочках. Шубка, за свою нестерпимую красоту вывешенная на самом видном месте, была всего одна. Отец только что получил зарплату и пришел прикупить кое-чего себе, да и дочку с собой взял. Важно махнул Шадману-ага: «Ну-ка, дай нам примерить».

У Нуржамал сердце зашлось от сладкого восторга. Шубка пришлась ей не вполне впору, размера на два больше. «В самый раз, на вырост, – одобрил Шадман-ага. – Зато потянешь за веревочки, капюшон плотно обнимет голову…»

Домой возвращались – отец довольный, Нуржамал, вне себя от счастья, вышагивала в заскорузлых сандалиях по пыльной дороге.

Дома мать подняла крик: «Куда ей такое носить, испачкает в первый же день!» – и сдала шубку обратно, сломив сопротивление Шадмана-ага… Тот выругался, швырнув рубли на прилавок: «Титтай қызыңа отыз сомды аяп қалдың ба, жынды қатын?»[113]

Едва Нуржамал переступила порог родительского дома, мать завела всегдашнюю волынку. Не спросив, как дочке живется-можется в городе, начала жаловаться на сыновей, на снох, на внуков. Особенно на старшую внучку. В школе был выпускной бал, так та месяц до него ныла, что девочкам и платья дорогие купили, и «басаношки», и золотые украшения, а у нее одной ничего нет…

– Ты забрала бы ее к себе в город… Пусть бы помогала. Что тут болтаться по аулу?

– Мам, куда я ее заберу? У меня что, квартира своя есть или дом? Сама в чужом углу, как собака. Есть же у нее родители, пусть устраивают в колледж.

– Разве это родители… – мать всхлипнула. – Растила вас, сама недоедала, недосыпала. Мәсі[114] привезла мне?

– В следующий раз привезу, не до того было…

– Тебе всегда не до матери!

– Пойду самовар поставлю. А где все? – поднялась Нуржамал с места.

Редко, раз в год приедешь, даже чаю не догадаются предложить.

Мать заохала:

– Братья твои подрядились канал чистить от камыша. Может, и заработают чего-нибудь… Младшая келiн повезла сына в поликлинику, в район. Как весной отравился, с тех пор и лечат, горло обожгло, пищевод дей-ма, білмеймін[115]…

Как было Нуржамал не помнить происшествие с бутылочкой из-под кока-колы! Сноха налила туда моющее средство, а ребенок по этикетке решил, что это напиток. Тогда у Нуржамал выпросили деньги на лечение, она немедленно отправила.

Не семья, а тридцать три несчастья…

– Старшая третий день пропадает у подружки своей, негодницы Бекзат, чтоб им пусто было. Бекзат, как мужа посадили, словно с цепи сорвалась. Каждый вечер у нее бабский маслихат[116]. То в карты играют, ұятсыздар[117], то еще что-нибудь, – продолжала жаловаться мать.

– Жанибека посадили? Когда, за что?

– Да ни за что! Карсакбая сыновья десять баранов у кого-то украли и привезли к нему, попросили подержать у себя пару дней. Он, тентек[118], согласился. А дошло дело до суда, самым виноватым выставили. Укрыбательства, дейма, орысшасын тусымбеймын…[119] Сидит теперь, дурак, а ведь ему ни один жилик от тех баранов не достался! Бекзат слезинки даже не проронила. Теперь вот какую-то каракалпачку приветила у себя, говорят, что гадалка и лечить умеет. Ауылдын келиндеры[120] как с ума посходили, передают ее из дома в дом. Кормят, поят, подарки дарят и в рот смотрят, будто там все сокровища мира…

Нуржамал вышла во двор. На крыльце как попало были свалены калоши с засохшей грязью, на заборе проветривался корпе. Судя по пыли на нем, висел не первый день. Нуржамал вздохнула – никакой радости приезжать в этот дом, вечно здесь бардак.

Самовар почти закипал, когда явилась сноха, Ерке[121]. Вот уж кому имя подобрали под стать характеру.

Ерке радостно распахнула объятия:

– Нурка, жаным, приехала!

У Нуржамал защипало в носу – никто уже сто лет не звал ее этим детским именем Нурка.

Договорились, что после чая Ерке поведет ее к Бекзат.

– Там такая келiншек гостит, упадешь.

Нуржамал усмехнулась горько: «Куда уж мне ниже падать…»

Ерке вошла в их дом самым что ни на есть трагикомическим образом. Брат Нуржамал Кайрат учился в Луговском сельхозучилище, дружил с первой красавицей курса Суюнбике. Дело шло к диплому, когда он объявил родителям, что привезет невесту.

Было договорено, что сразу после получения диплома друг подгонит машину и поедут компанией в аул.

Там уже вовсю готовились. Закупили на базаре три мешка муки, сахар, рис, флягу хлопкового масла для праздничного плова, завезли во двор арендованные столы со скамейками и набором казанов и посуды.

Ничье имя в ауле так не склоняли, как Ермекбая, хозяина тойского инвентаря. Выкупив у закрывшейся столовой десяток длинных деревянных столов, скамьи, пару больших казанов, три столитровых титана для кипячения воды и несколько сотен пиал с рюмками, он назначил цену за прокат. Готовишься праздновать той – пожалуйста, подгоняй грузовик, бери оборудование в аренду. Плата – вперед. Ермекбая полоскали всем селом – своим же сородичам за деньги сдает дармовое барахло! Аульная сплетница Турсун пустила слух, что Ермекбаю все досталось даром, брешет он, что заплатил двумя коровами. Особенно обижались родственники. Понятно, когда за деньги сдает чужакам, но брать деньги у своих родных, где такое видано? В конце концов все смирились с его званием предпринимателя, но всякий раз то старались зажилить пару легенов[122], то отказывались платить штраф за побитые пиалки и утерянные стопки. Приходила разбираться с отказниками жена Ермекбая. «Родство родством, но надо же и совесть иметь. А ну, покажите мне все легены, я наши опознаю!»

Разборки не утихали после каждого аульного тоя. В конце концов Ермекбай на каждом блюде с обратной стороны красной масляной краской намалевал опознавательный крестик. Селяне возмутились пуще прежнего: «Почему крестик, мы что, кяпыры[123]?»

Пришлось Ермекбаю замазать крестики красным кружочком и объявить, что на поминки по усопшему, чей возраст перевалил за восемьдесят, будет выдавать инвентарь бесплатно. Старики мрачно шутили: «Надо прожить подольше, чтобы детей не вводить в лишние расходы».

Нуржамал посадили шить шымылдык[124] из снятого с окна тюля. Старухи, приглашенные посоветоваться, с важным видом загибали пальцы.

– За девушкой приедут қуғыншылар[125], нужны подарки для них. На дастархан обязательно выставить сливочное масло. Не нами придумано, не нам и отменять! Чтобы жизнь у молодых была мягкая, жирная. Ауылдын кемпирлерине[126] подарите по платку.

Мать нахмурилась: «С чего бы это. Они, что ли, замуж выходят». Но промолчала. Старухи продолжали загибать пальцы:

– Следите, чтоб келiн первая порог не переступила. Плохая примета – будет вашим Кайратом всю жизнь командовать! Келiнкам-помощницам выдать каждой по свежесшитому фартуку.

Мать переспросила:

– А фартуки зачем?

Старухи назидательно пояснили:

– Есік алдында келіндер әппақ фартуктармен жүгіріп жүрсе күшті болад![127]

Крутя в соседней комнате ручку «Зингера», Нуржамал прислушивалась через приоткрытую дверь. Какой еще заң[128] выдумают старые грымзы…

В общаге училища тем временем царил предотъездный переполох. Выпускники сдавали кастелянше матрацы с убитыми подушками.

Кайрат взволнованно бегал в почтовое отделение, звонил в сельсовет, где работал отец одноклассника, спрашивал, как идет подготовка. Ему со смехом отвечали: «Эй, ты что, первый в ауле женишься? Қорықпа, у твоих навес ставят, мал союға дайын, бауырсақтар жарятся. Әкеле бер қызыңды![129]»

Суюнбике собрала в сумку все необходимое: белое платье в мелкий цветочек, пару белья. Оставшиеся вещи сложила в чемодан и задумалась, куда его девать. Там зимнее пальто, плащ, кофты, полусапожки, туфли… Везти с собой неудобно.

И тут в комнату влетела подруга: «Приехал твой брат с женой!»

Суюнбике в ужасе заметалась по комнате. Всего час оставался до назначенного побега. Где Кайрат, где его носит?

Прятаться было бесполезно. На ватных ногах она спустилась вниз, где брат с женой вели с комендантшей светский разговор.

Неловко обнявшись сначала с братом, потом со снохой, Суюнбике улучила момент и, утащив сноху в коридор, призналась насчет своих планов.

Случившееся далее стало для Кайрата незаживающей раной на долгие годы. Брат и слушать ничего не захотел. Всю дорогу до дома распекал рыдающую сестренку. «Отца полтора года как похоронили, сама только диплом получила! Что ты там, замужем, не видела, чтобы так торопиться? Нормальный жених не ворует невесту, как барана. Сватов присылает!» И еще долго-долго ругался…

В пустых коридорах общаги ветер из распахнутых дверей и окон гонял по убитому линолеуму бумажки, обрывки веревочек и прочий мелкий мусор. Почти все разъехались.

Что он скажет родителям, с какими глазами явится в аул? Баранов уже потрошат, наверное. Навес ставят, бауырсаки[130] жарят. Аул его на смех поднимет. Будут показывать пальцем: «Караңдар, пәленшенің баласы[131], который невесту не смог украсть!»

В дальнем конце коридора отворилась дверь душевой комнаты. Вышла девушка в домашнем халатике. С головой, обернутой полотенцем, в руках таз с бельем… Кайрат вглядывался в приближавшуюся неспешно фигурку. Ерке, однокурсница с бухгалтерского отделения.

За годы учебы Кайрат трех слов ей не сказал. Знал, что она городская, из Шымкента, школу русскую окончила.

Судьба ее была решена в этот миг.

Училась Ерке в школе, получившей в народе название «турецкая». Школа была самой обыкновенной, общеобразовательной, а название получила по району, где проживала турецкая община. Немало головной боли доставляло это обстоятельство районному отделу образования. Мальчики-турки ходили в школу без портфелей, заправив за ремень одну-единственную для всех предметов потрепанную общую тетрадь. На переменах ватагой выходили на школьный двор, вылавливали зазевавшихся щеглов-младшеклассников и вытряхивали у них из карманов мелочь. Так они избывали врожденные комплексы.

Про турков русские и казахи говорили: «То ли турок, то ли бык». Советский интернационализм на турков не распространялся. Турки отвечали взаимностью. За смрадным туалетом мальчики запросто курили травку, наполняя воздух школьных рекреаций и классов терпким запахом жженой конопли. Затравленные учителя старательно делали вид, что ничего не чувствуют. Девочки-турчанки выходили замуж сразу после восьмого класса и, пока их бывшие одноклассницы еще только обдумывали наряды для выпускного бала, уже успевали обзавестись кучерявым глазастым малышом, а то и двумя.

Половина одноклассников Ерке носили звучные фамилии с окончанием «-оглы».

Сущим наказанием для учительского коллектива школы был Джоха Гасаноглы. Развалясь на задней парте, он пулял в классную доску жеваные бумажные шарики, хамил педагогам, передразнивал заикание учителя химии по прозвищу Менделеев, другими словами, не отказывал себе в удовольствиях. Или просто ложился лицом на парту – спал. Учителя осмеливались подойти, заискивающе трясли за плечо. Джоха разлеплял глаза, отмахивался: «Отстаньте, надоели».

После восьмого класса, когда Джоха наконец покинул школу, в учительской откупорили по этому радостному случаю бутылку шампанского.

Ерке перешла в девятый, заметно обмелевший класс. На ноябрьские праздники в доме у Ирки Трушевой затеяли вечеринку. Девочки налепили манты, приготовили по заказу мальчишек таз оливье, те принесли вино и колу.

Когда напитки было выпиты, а манты съедены, явился без приглашения Джоха. Выгнать его никто не осмелился. В полночь Ерке засобиралась домой. Ее уговаривали: «Останься, еще потанцуем, в бутылочку еще не играли…»

В прихожую за ней вышел Джоха. Снял с вешалки ее плащ и галантно распахнул его в растопыренных руках. Смотрел насмешливо. Ерке мотнула головой – скажите, пожалуйста, какой кавалер.

Шли по улице Ленина, молча. Джоха вдруг взял ее за локоть и резко завернул в темный переулок. Она попыталась высвободить руку. Его пальцы сжались как железные клешни. В темноте он прижал ее к стволу дерева, стал впечатывать свои губы в ее…

Ерке пришла домой в три ночи. Неслышно прошла к бане, не включая свет, нашарила в темноте таз, нацедила теплой воды из бака. Баню топили накануне, и вода еще оставалась тепленькой. Сняла плащ, разулась, стянула колготки в пятнах крови, присела на пол и, не снимая платья, стала тереть подол в тазу. Распахнулась дверь, мать шагнула внутрь, нашарила выключатель, вскрикнула, как ужаленная, увидев в тазу розоватую воду…

Когда невозможно стало скрывать, что Ерке беременна, мать вызвала из южной столицы давнюю, еще с медучилища, подругу, тетю Катю. Перед тетей Катей мать всю жизнь трепетала, превознося до небес ее могучий ум, деловую хватку и еще с десяток несуществующих тети-Катиных душевных качеств, среди которых значились человеколюбие, доброта и щедрость. Вот уж чего у тети Кати не было и в помине, так это человеколюбия.

Тетя Катя, выслушав сбивчивый рассказ матери, достала из кармана пачку сигарет, зажигалку. Не спрашивая разрешения, закурила. Мать услужливо подвинула к ней блюдце, смотрела умоляюще:

– Что делать, подскажи? Заставить турка жениться? Так он безработный, хулиган, готовый бандит, и семья у них плохая, старший сын из тюрем не вылезает. В школу Ерке не ходит, не пускаем. В полицию не заявляли, позора не оберешься. Иттін қызы[132] даже не призналась, что месячных нет, недавно только догадались, что беременна. Катя-жан, на тебя вся надежда! Помоги, что делать?

Мать заплакала, размазывая по лицу слезы грязным кухонным полотенцем. Ерке сидела, замерев под ледяным взглядом тети Кати.

Тетя Катя затушила сигарету, достала еще одну.

– Что делать? А что тут сделаешь… С турками родниться, конечно, не нужно. Да и отмажутся они, скажут, а как она с одного раза залетела? Значит, не один раз было… Один ведь раз было, а, Ерке? Чего молчишь? Ладно, теперь уже неважно. – Повернулась к матери, вздохнула: – В школу сходи, пусть выдадут аттестат об окончании восьмилетки. С ним потом можно в училище поступить. В Луговом директор училища – однокурсник мужа. Туда и устроим. А пока пусть на базаре мне помогает.

Тетю Катю опасались даже базарные воры. Обходили ее бутики стороной. Бутиков было пять. Когда сын уезжал за товаром в Китай, тетя Катя сама вставала к прилавку.

Она отработала медсестрой в родильном отделении двадцать пять лет, когда знакомая торговка с рынка предложила съездить с ней в Бишкек за товаром. Купили по три баула легких женских танкеток. Танкетки разлетелись за день. Тетя Катя тут же уволилась из роддома и впряглась в торговлю. Ругала себя: «Сколько возможностей упустила, пока возилась с орущими роженицами, в слизи и сукровице, за гроши…»

Она быстро сориентировалась, что выгоднее торговать верхней кожаной и меховой одеждой. Потребовались немалые вложения. Тетя Катя взяла кредит в банке, а за ним и второй, и третий… Через три года челночного снования в Бишкек и обратно стало понятно, что надо расширяться, нанять продавцов за прилавок, а самой только ездить за товаром.

Тем временем ушлые челноки уже протоптали дорожку в шоп-туры в Хоргос – туда даже виза не требовалась, лишь бы загранпаспорт был. Самые шустрые челночницы выучили китайский, оставили торговлю и занялись тем, что консультировали других челноков, не таких шустрых. Помогали выбрать выгодных оптовых поставщиков, заключать договоры, выстраивать маршруты, состыковывать рейсы. Подсказывали, в какой гостинице выгоднее поселиться, с кем из перевозчиков безопаснее работать.

Тетя Катя даже во сне пересчитывала купюры, выстраивая цифры в стройные ряды. Ее и без того жесткий характер только закалился в разборках на границе, когда в автобус входили рэкетиры, требуя положенную мзду. В азарте зарабатывания денег как-то потерялся смысл: а чего ради вся эта гонка?

Дома на кухне у тети Кати уже давно не готовили, завалив все проходы в комнатах коробками с товаром. Между схватками с конкурентами на базаре и руганью со сборщиками платы за место она мимоходом похоронила мужа, умершего от скоротечного рака. Его родственникам, спросившим, где она собирается отмечать сороковой день, отрезала: «Что его отмечать, у нас на базаре кафе сниму, туда придете».

Золовка жаловалась родным: «Перед людьми стыдно, совсем женгешка[133] от жадности берега попутала. Немудрено, что брат заболел раком желудка, – все всухомятку, никакого нормального питания, сама с детьми ест базарную стряпню».

На базаре тетя Катя вписалась в местную элиту – торговцев золотом и кожаными изделиями. Некоторые торговые семейства даже породнились, переженив детей. Устраивая свадьбы и празднуя дни рождения, приглашали на них равных «по весу». Справлять юбилей владелец обменника звал торговок золотом, кожаными изделиями, базарную администрацию. Все как везде – тең-теңи менен, тезек – кабы менен[134].

Ерке поставили в одном из пяти бутиков. То были обыкновенные, крытые кривыми железными листами вереницы железных прилавков. Стой и торгуй – наука невеликая.

Утром тетя Катя открывала склад. Ерке и пять других продавцов разбирали коробки, грузили на тачки. Следовало развесить и разложить товар. Товар тяжелый – кожаные куртки и плащи, дубленки, пальто. Пока все развесишь, расправишь, руки-ноги загудят от напряжения.

У Ерке с самого утра подкатывал комок тошноты, когда вдоль рядов начинали разносить завтрак: в больших термосах жидкий кофе и едва сладкий чай, пирожки и коржики, каши и оладьи в пластиковых судочках. Напарница Света, толстая, румяная, с аппетитом жуя чебурек, удивленно переспрашивала Ерке:

– Не хочешь? А чего? Тошнит? А я бы только жрала и жрала. Дочку носила, никакого токсикоза не было.

Продолжая жевать, с полным ртом плотоядно окликала разносчицу блюд:

– А на обед что? Котлеты? С гарниром? С подливой?

Ерке отворачивалась: любое упоминание еды превращалось в пытку.

Даже в туалет не отлучишься. Да и тот платный, несмотря на смрад и гадкие, липкие от нечистот стены. Ерке мутило непрестанно. Пустой желудок ныл. О том, кто внутри нее уже настойчиво сучит ножками, она думала отстраненно, как о ком-то уже не имеющем к ней никакого отношения. Вечером, когда надо было все опять собрать и уложить в коробки, голова совсем не соображала. От несмолкаемого гула базара, от перепалок между соседями, от переполненного мочевого пузыря.

Изо дня в день тетя Катя внушала ей, что ребенка придется отдать.

– В приличную семью, к богачам каким-нибудь, я все устрою. Сама подумай: что ты ему можешь дать? И подумай о матери, о братьях. Никто за них своих дочерей не выдаст. Молодая, выучишься, профессию получишь, встретишь нормального казаха. А с прицепом кто тебя возьмет? Устрою тебя в колледж, а потом возьму к себе главбухом. Открою торговый центр, будешь всеми командовать, – тетя Катя врала вдохновенно, и сама уже верила, что так все и будет.

Ерке слушала, потупив глаза.

В один из майских дней тетя Катя против обыкновения не поехала за товаром, а встала поторговать рядом с Ерке. Комментировала проходящих покупательниц.

– О, каншаимки явились…

Каншаимками на базаре называли приехавших из аулов женщин, задававших один и тот же вопрос – Қанша[135]? – и ничего не покупавших.

Тетя Катя громко продолжала:

– Дуры косоротые, сейчас рассады накупят помидорной, отвезут в аул и так и не высадят. Знаю я их…

Одна из каншаимок подошла к прилавку, потянулась потрогать подол бархатной юбки клеш. Тетя Катя схватила пустую вешалку, лежащую на прилавке, и изо всей силы огрела покупательницу по руке:

– Куда лезешь? Тут для тебя ничего нет!

В молодости, выйдя замуж, тетя Катя отработала в ауле мужа обязательный двухлетний келинский срок и с тех пор ненавидела и презирала все, связанное с сельской жизнью.

Подошла к прилавку приличная русская женщина, вежливо попросила показать кардиган, висевший под потолком. Ерке дернулась, чтобы взять стул, но тетя Катя ее отстранила:

– Постой, я сама, сверзишься еще с пузом с высоты…

Разулась, забралась на стул, шагнула – и встала босыми, в грязных разводах, ногами на прилавок. Ерке отвела взгляд в замешательстве.

Ногти тети Кати, отросшие на три сантиметра, загнулись на пальцах грязными серыми скобами. Русская охнула, отшатнулась:

– Не надо, не беспокойтесь… – И быстро скрылась в толпе.

Тетя Катя до самого вечера посмеивалась над собой, притворно щипала себя за щеку – ұятай! – немало удивив этим Ерке. «Эта тетка тоже может смущаться, надо же, никогда бы не подумала…»

В роддоме, куда Ерке, уже истекшую околоплодными водами, доставили прямо с базара, тетя Катя развела все в своей жесткой деловой манере. Когда измученная долгими родами Ерке еще только приходила в себя, младенца унесли. Позже, уже в палате, к ней подошла врач Мадина Ертаевна, протянула длинный, полуметровой ширины лоскут сатина, велела туго забинтовать грудь и стараться не пить много жидкости. Ерке отвернулась к стенке и накрылась с головой пахнущим хлоркой одеялом…

Отец Айлин был сиротой; вырастил трех дочерей и очень переживал, что на нем род и прервется. У старших рождались одни девочки, а младшая, Айлин, была слишком занята карьерой примы-балерины в театре оперы и балета. Возрастом она подходила к той черте, когда мечтать о наследнике было уже затруднительно.

Бывшие ее высокопоставленные любовники были готовы помогать дорогой Айлин в получении званий, ролей, зарубежных гастролей, а вот жениться – нет. Вслух не говорили, но и без того было понятно. Разве может быть хорошей женой казаху сидящая на жесточайшей диете балерина, пусть она хоть трижды прима? Большому человеку, думающему о репутации, нужна супруга, способная одним мановением руки накрыть богатый казахский дастархан на пятьдесят – не меньше! – гостей.

Один из ее недолгих спонсоров, Икрам Байрамович, натягивая штаны, дал сочувственный совет:

– Айлин, деточка, найди себе мужа-француза. Или британца. Они не все жадные, как принято думать. Ездишь же на гастроли, так не зевай. Пока не сошла мода на азиаток. Не смотри на казакбаев, для балерины они не мужья. Будут попрекать в блядстве, издеваться. Торопись, пока сравнительно молода. А я за тебя радоваться буду. Ты же мне почти как дочь.

Айлин непроизвольно поежилась: «Какая гадость, какая я тебе дочь? Как тебе самому не мерзко…»

Икрам Байрамович подошел к гостиничному шкафу, заговорщицки скалясь искусственными зубами, достал большой глянцевый кофр, выудил из него нечто сияющее и пушистое и бросил сидящей на разоренной кровати обнаженной Айлин:

– Держи! Алуа заключила контракт с новой итальянской компанией, я для тебя выцепил лучший экземпляр. Нравится?

Шуба оказалась такой мягкой, такой невесомой, так ласково щекотала голую грудь… Глупо было обижаться. Пусть Икрам Байрамович и вахлак, и подлец редкостный, и сплетничают, что он жену лупит как грушу…

Она и сама понимала, что нужно устраивать жизнь с иностранцем, но как это сделать? Холостые иностранные богачи по астанинским улицам не разгуливают. Мечтала еще об удочерении девочки, но врач-гинеколог и с недавнего времени почти подруга Мадина убедила, что мальчик лучше. Вырастет, женится, заведет детей, продолжит фамильную линию.

С Мадиной Айлин была шапочно знакома через общих центровых приятельниц, а близко сошлись они, когда муж Мадины, режиссер, пригласил балерину на небольшую роль в фильме. Его слава уже вышла на ровное плато, когда есть и знакомства в московских продюсерских кругах, и покровители, поклонники его таланта из своих вельможных агашек. Главную роль в картине играла вся будто изломанная, жеманная московская фифа, и Айлин было приятно и престижное соседство в кадре с москвичкой, и то, что режиссер пригласил в балетный и по сценарию небольшой эпизод ее, Айлин. Свою, землячку, казашку.

На премьере картины за банкетным столом Айлин и жена режиссера оказались рядом. Продолжили они разговор на заросшей даче отца Мадины в Бутаковке, куда нескольких избранных пригласили продолжить празднование. Узким кругом, с шашлыком, бешбармаком и морем алкоголя.

На даче, когда обеим стало тошно смотреть, как мужчины наперебой лезут чокаться с блядовитой москвичкой, они взяли бутылку вина, букет из палочек шашлыка и ушли пировать вдвоем в беседку, укрытую от посторонних глаз завесой из буйно разросшегося дикого винограда. Там Айлин между вторым и третьим бокалом прямо спросила у Мадины:

– Можешь добыть мне здорового младенца? Только так, будто это я его родила. Оставляют же детей в роддомах…

Мадина пристально посмотрела на Айлин:

– Это не бесплатно, как ты понимаешь. Человек пять так или иначе будут вовлечены. Акушерки, врачи, свой человек в загсе, свидетельство выписывать.

К служебному входу роддома Айлин подрулила в темных очках и в плаще с поднятым воротником. «Как в кино про шпионов», – подумала она мельком, дрожа от волнения, когда проходившая мимо санитарка – судя по швабре в руке – подозрительно заглянула в салон авто. Через томительных полчаса Мадина в наспех наброшенном плаще вынесла заветный сверток.

Айлин взяла легкое тугое поленце и кивнула Мадине:

– Иди, иди, потом созвонимся, – Отогнула край тонкого казенного одеяльца и, увидев крошечное красное личико, прошептала сама себе: – Айлин, это не кино…

– Нурсик, завтракать! – Айлин вошла в комнату сына. Мальчишка спал, с головой укрывшись одеялом, только розовые ступни торчали наружу. Из-под подушки виднелись наушники. Опять допоздна слушал музыку.

Айлин пощекотала ступни:

– Вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Сын захныкал протестующе, заворочался, подтянул ноги и завернулся в одеяло поплотнее. Была у них такая игра: она его будит, а он сопротивляется, выгадывая еще минут пять сладкой дремы.

Айлин неспешно спустилась на первый этаж, в ярко освещенное пространство кухни-столовой. Как хорошо, что выбрали дом не в самом Гонконге, а в пригороде Сайкун, где властями не разрешено строить выше третьего этажа. Небоскребы не закрывают лазурное небо, и Айлин иногда, просыпаясь, чувствовала себя как в родном Горном Гиганте[136].

Горничная Жилан[137], тайшанька из Южного Китая, уже накрыла на стол: апельсиновый сок, яйца бенедикт, панкейки, любимые мужем бутерброды с лососем. В кофемашине булькал свежий кофе.

Когда Жилан нанимали на работу, отбирая из десятка претенденток, Айлин бестактно хихикнула, услышав ее имя. Тайшанька удивленно вскинула тонкие брови, и Айлин, мило улыбаясь, извинилась:

– Ах, сорри. На моем родном языке ваше имя звучит немного… странно. Ну, не странно, простите, а так, немного забавно… Не обращайте внимания. У вас ведь есть рекомендации?

Английский у Жилан был примерно, как и у Айлин, и это словно уравнивало их в правах.

Вышел к столу муж, Эндрю, застегивая пуговицы на манжетах сорочки.

– Султан встал? Зря ты разрешаешь ему нежиться, в его возрасте это неполезно. Фантазии разные поощряет нездоровые.

Полное имя пасынка казалось ему слишком длинным.

– Так уж и нездоровые… Разве ты не предавался им в юности? Приедешь на обед? Что заказать Жилан?

– Я был целомудренным мальчиком, дорогая. Пока ты меня не совратила. Нет, не приеду. Сегодня обед с партнерами, буду поздно, вероятно. А ты?

– Прошвырнусь по бутикам, надо купить кое-что. Ты точно не хочешь в Алматы? Мира может обидеться, не каждый день дочку замуж выдает.

Эндрю наконец водворил упрямую пуговицу на место и сел за стол.

Айлин сладко потянулась: все, о чем она мечтала, сбылось. Белый заботливый муж, уютный дом, любимая работа в балетной школе для девочек. И сын.

И разве не заслужила она это, трудясь до кровавого пота, отрекаясь от всего, что не было балетом? Сколько интриг пришлось перетерпеть, сколько голодать, мечтая о тарелке горячего борща, сколько боли вынести. Она поежилась, вспомнив, как, исполняя партию Жизели, со всего маху наступила на гвоздь, вбитый в щель между досками сцены. Конкурентки постарались. Она застыла на месте с искаженным от дикой боли лицом. Даже зрители в зале заметили, что с солисткой что-то не так. Ступню разворотило до кости, до кровавых лохмотьев кожи. Даже хирург, зашивая рану, восхитился бестактно: «Никогда такого не видел!»

«А главное, – убеждала Мадина, – биологическая мать мальчика – не наркоманка какая-нибудь, не алкашка, а простая девушка, не доучившаяся в школе». Айлин не мучилась укорами совести, что ребенка забрали у родной матери. «Мало ли, какие у нее были обстоятельства, – думала. – Разве могла бы родная мать предоставить ему те блага, какие дала Айлин: жизнь в одном из самых дорогих городов мира, элитную школу, брендовую одежду, не говоря уже о питании?» Так утешала себя Айлин, когда мальчик заболевал одной из бесчисленных детских болезней или случалась у него очередная вспышка ярости, и он ломал дорогие электронные игрушки или швырялся в Жилан едой…

Иногда, наблюдая, как сын ест, двигая красиво очерченными скулами, силилась представить, как выглядели его родители, и только удивлялась, почему у него, рожденного от казашки, такие брови и выразительные, глубокого бирюзового цвета, совсем неказахские глаза…

Продолжение следует.

Год подходил к концу, когда я заканчивала рукопись первой части дилогии. Еще не знаю, что случится в жизнях моих героинь во второй части, которую я начну писать совсем скоро. Успела полюбить своих персонажей и сейчас живо представляю, чем они могут быть заняты. Саида Исмаиловна, наверное, опять готовится к большому приему. Обдумывает меню, сервировку, подарки гостям. Кого из артистов пригласить для культурной программы: исполнительницу терме[138] или эстрадную певицу? Пожалуй, лучше домбристку, а то к певичке потянутся мужчины с комплиментами, и та еще возомнит себя казахстанской Дженнифер Лопес… На днях Саида-ханым отправила Аиде четверть туши первоклассной конины, а звонка с благодарностью все нет, и это слегка нервирует.

Динара уже сооружает хитроумные салаты, сквозь зубы спрашивая у Анипы, не привезли ли сметану из спецхозяйства, ей для салата «Охотничий» нужно. Какая-то кошка между ними пробежала. Свои интриги, обиды, соперничество.

Анипа полдня проторчала в стоматологическом кресле и теперь мается ноющей болью в челюсти. Ей кажется, что зубов во рту стало гораздо больше, чем положено матушкой-природой.

Алуа выпроваживает из бутика припозднившихся покупательниц, чтобы отправиться на корпоративную вечеринку. Еле уговорила сестренку Анару переодеться из затертых джинсов в вечерний наряд от Виржини Виар. Анара вяло согласилась. Ей все равно.

Улмекен наконец закончила ремонт в квартире Нагимы Избасаровны и, маясь от безделья, ходит из комнаты в кухню и обратно, любуясь делом своих рук. Договорились, что заказчица приедет к шести, но ее все нет, у нее тайное свидание с Чингизом.

Багила Даулетовна едет в аэропорт, куда должен подъехать и муж, чтобы вместе лететь на Кубу. У супруга к этому несчастному острову ностальгическая любовь, еще с комсомольской юности. Муж в аэропорт не приедет, я еще не придумала, по какой причине… Шубу Багила Даулетовна все-таки купила, Алуа сделала ей большую утешительную скидку.

Певица сидит в комнате с незажженным светом, наряженная, ждет Сауле, которая пообещала отвезти ее в ГАТОБ[139] на премьеру оперы.

Сауле застряла в пробке на Аль-Фараби, сидит, нервно тарабаня пальцами по рулю. Какой-то мужчина из застывшего в соседнем ряду авто подает ей руками недвусмысленные знаки, и Сауле раздумывает, выйти и устроить хороший скандал или сделать вид, что не замечает нахала…

Маржан выходит с работы с полными сумками. Таня-апке недавно похоронила мать, от внезапно размякшей от горя души распахнула дверцы заветного шкафчика и надарила Маржан много всего вкусного. У Маржан теперь задача дотащить все это до родительского дома. Заодно и проверить, как там лежится ноутбуку на холодном сеновале…

У Нуржамал кипит торговля. Жалеет, что заказала мало мандаринов, надо было еще с десяток ящиков. Она обзавелась очень темными очками на случай, если придет режиссер с женой. Смотреть им в лицо незащищенными глазами было бы слишком мучительно.

Тетя Катя привезла новую партию товара и ругается с тачечником, уронившим коробку с обувью в расползшуюся от талого снега лужу. Она раздражена. Ну почему все эти толпы приезжают за зеленым горошком и майонезом в последние дни года… Раньше не могли купить?

Ерке готовится встречать сватов. Ее дочку украли еще летом, и сейчас они с Кайратом собрались наконец показать құдаларға дом…

Айлин с мужем и сыном прилетели в Алматы на юбилей отца. Сестры и мама накрывают к их приезду стол, прячут подарки под елку.

Все так или иначе, в повседневных заботах, проводят последние дни этого трудного года. Их истории не закончены, все еще в движении, в замыслах.

А может, все совсем не так, как написано выше…

Сестра, тетя (каз.).

Эй, проклятая кореянка, пей свое пойло! Кривляется еще, пить не хочет! (каз.)

Отель туристического класса, расположен в деловом и административном центре Алматы, один из старейших в Казахстане, памятник архитектуры местного значения, образец советского постмодернизма. – Прим. ред.

Улус Джучи (известный как Золотая Орда) – государство на территории Средней Азии, современного Казахстана, Сибири и Восточной Европы в XIII–XV вв. – Прим. ред.

Заготовка конины на зиму, иногда даже до конца марта. – Прим. ред.

Пожилая женщина (каз.).

Зять (каз.).

Дама, госпожа (каз.).

Я же говорила (каз.).

Как вы? (каз.)

Тихий, скромный человек (каз.).

Действие, от которого пострадает неповинный человек; беспричинное зло (каз.).

Негодяй (каз.).

Молодая женщина (каз.).

Хозяйственная (каз.).

Почему из этого аула постоянно убегают снохи? (каз.)

Сшитые вручную одеяла. – Прим. ред.

В милицию (каз.).

Вяленая колбаса из конины, преимущественно с ребер. – Прим. ред.

Наименование средневекового государства Ширван, одного из крупных феодальных государств Кавказа, принятое в исторической литературе. – Прим. ред.

Кажутся грязными (каз.).

Уничижительное прозвище казахов – выходцев из сельской местности, аулов, обозначает грубого, необразованного и бескультурного человека. – Прим. ред.

Невежды (каз.).

Традиционное блюдо казахской кухни, готовится из баранины, реже конины. – Прим. ред.

Густой наваристый суп с бараниной и овощами. – Прим. ред.

Боевой клич у тюрко-монгольских народов. – Прим. ред.

От той (каз.) – традиционный праздник, который отмечается в честь большого события в жизни человека или семьи. – Прим. ред.

Обряд обрезания крайней плоти, который проводится для казахских мальчиков и символизирует посвящение их в джигиты. Обычай появился у казахов с приходом ислама и до сих пор считается одной из важнейших семейных традиций. – Прим. ред.

Часть казахского свадебного обряда, проводы дочери в замужество. – Прим. ред.

Глава местного исполнительного органа государственной власти в Казахстане, Кыргызстане, Узбекистане и Туркменистане. – Прим. ред.

Родня по материнской линии. – Прим. ред.

Дастархан – низкий (30–35 см) накрытый стол, место для трапезы у народов Востока, а также и сам обеденный ритуал, который считается данью уважения традициям. – Прим. ред.

По-человечески (каз.).

Брат, давайте следующий салат я сама оформлю. Это позор (каз.).

Вежливое обращение к старшему по возрасту или по положению мужчине. – Прим. ред.

Речь о книге «Живите вкусно!» (М.: ХлебСоль, 2023) Елены Маньенан, отельера, ресторатора, автора кулинарных бестселлеров. – Прим. ред.

Пейдж К., Дорненбург Э. Азбука вкуса. – Минск: Попурри, 2020.

Региональный орган государственной исполнительной власти. – Прим. ред.

Вот построю в ауле дом для родителей и украду ее как невесту для своего брата! Вот бы нам такую хозяйственную сноху! Сама все сделает по дому! (каз.)

Сваты (каз.).

Другие дочери (каз.).

Бедняжка (каз.).

Часть города, селения (квартал, район) в некоторых мусульманских странах. – Прим. ред.

Невежество (каз.).

Тетя, вам что, жалко… (каз.)

Уважительное обращение к старшей по возрасту или по положению женщине. – Прим. ред.

Богатых (каз.).

Из села (каз.).

Жаркое из мяса или субпродуктов и лука в среднеазиатской кухне. – Прим. ред.

Тесто. – Прим. ред.

Девчата, в казане есть куырдак, наяривайте, не стесняйтесь; а я пойду, хорошо, а то дел невпроворот… (каз.)

Как ты, дочка? Это я, Улмекен! (каз.)

Такая (каз.).

В традиционной трактовке вторая жена, в современной – любовница, содержанка. – Прим. ред.

Казахский свадебный женский головной убор. – Прим. ред.

Стыдобища такая (каз.).

Прислужка (каз.).

Молодые женщины аула (каз.).

Продуктовый магазин (каз.).

Великолепно, потрясающе… (фр.)

В ночь, когда я пойду воровать, обязательно случится полнолуние… (каз.)

Каменная баба. – Прим. ред.

Милая (каз.).

Советчицы, наставницы, хранительницы семейных секретов и историй. – Прим. ред.

Дамы (каз.).

Какая пияф? (каз.)

Ну даешь, Пиаф – великая французская певица. Меня прозвали казахской Эдит Пиаф! Лучше закрой рот! (каз.)

Эту нашу тетю Пияфку не видели? (каз.)

Деятельность компании Meta Platforms, Inc. (в т. ч. по реализации сетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.

Кто эти люди? (каз.)

Ее родственники (каз.).

Правильно, должна покоиться рядом с родителями… (каз.)

Дружинники (от монг. нөхөр). – Прим. ред.

Как вы говорите (каз.).

Поехали, мой верблюжонок! Дома есть что покушать? От парижской стряпни чуть ли не померла от голода, черт возьми! Кстати, знаешь, где я побывала? На могиле Эдит Пиаф! (каз.)

Ну, послушайте, тетя! (каз.)

Да ничего (каз.).

Просто немного (каз.).

Не смотрела (каз.).

Хорошенько (каз.).

Собака эдакая (каз.).

Откуда знаешь, что из Шымкента? (каз.)

Достаточно, наслушалась! И это называют песней? (каз.)

Припев песни – сочетание из слов про стыд, про то, что нужно отбросить чувство стыда. Присказка, напоминающая о чувстве стыда (каз.) – Прим. ред.

К черту твои просмотры! (каз.)

В армии (каз.).

Не знаешь… (каз.)

Чего-нибудь (каз.).

Да здравствует! (каз.)

Эти ваши Голливуды (каз.).

Моя дорогая советская власть (каз.).

Что ты смеешься, дурочка! (каз.)

Казахстанский телеканал. – Прим. ред.

Слава Аллаху (каз.).

Бездельники (каз.).

Казахский суп-лапша. – Прим. ред.

Тетя, покойница (каз.).

По-русски (каз.).

Форма обращения к старшей сестре или старшей по возрасту родственнице (каз.). – Прим. ред.

Тетя, вы умеете красить волосы? (каз.)

Иди на работу (каз.).

Передайте аулу привет (каз.).

Спасибо, душа моя, передам (каз.).

«Комитет девушек» (каз.).

Господа (каз.).

В казахской кухне деликатес из жира с конского загривка, часто подается вместе с казы-карта. – Прим. ред.

Традиционное мясное блюдо в кухне некоторых тюркоязычных народов, представляет собой мелко накрошенное отварное мясо с луковым соусом, в большинстве случаев также добавляется тонко нарезанная лапша. – Прим. ред.

Да иди ты (каз.).

Дяди (каз.).

Пословица о том, что ничего не стоит на месте (каз.). – Прим. ред.

Давайте же, дети, учиться начнем (каз.).

Восточная сладость, традиционное блюдо узбекской и таджикской кухни. – Прим. ред.

Дурная баба, пожалела тридцать рублей на кроху? (каз.)

Ичиги (женские и мужские сапожки без каблука и твеpдого задника с мягкой подошвой) (каз.).

Что ли, не знаю (каз.).

Женсовет (каз.).

Бесстыжие (каз.).

Хулиганье (каз.).

Укрывательство, что ли, говорит, не знаю я русский… (каз.)

Снохи в ауле (каз.).

Капризная (каз.).

Тазики (каз.).

Кяпыр (гяур, кяфур) – человек, который не признает единого Бога (Аллаха) и отрицает пророческую миссию Мухаммеда. – Прим. ред.

В казахской свадебной традиции белый занавес с вышивкой или выполненный в смешанной технике, за которым скрывается невеста в доме жениха. – Прим. ред.

Преследователи (каз.).

Аульские бабушки (каз.).

Будет отлично, если у порога будут ходить снохи в белых фартуках! (каз.)

Закон (каз.).

Не бойся, у тебя навес ставят, скот готов, бауырсаки жарятся. Можешь привозить дочь! (каз.)

Традиционная тюркская выпечка из теста, обжаренного в масле. – Прим. ред.

Смотрите, сын такого-то (каз.).

Зараза такая (каз.).

Жена брата (каз.).

Каждому – свое (каз.).

Сколько? (каз.)

Микрорайон в Медеуском районе Алматы, находится ближе к горам Заилийского Алатау. – Прим. ред.

Змея, гадина (каз.).

Уникальный вид казахского фольклорного искусства. Исполнитель должен обладать не только музыкальным слухом, колоритными голосовыми данными, но и умением играть на домбре. – Прим. ред.

Казахский национальный театр оперы и балета им. Абая (ранее: ГАТОБ, Государственный академический театр оперы и балета). – Прим. ред.