Перевод Ольги Мяэотс

Иллюстрации Татьяны Кормер

The cost of this translation was supported by a subsidy from the Swedish Arts Council, gratefully acknowledged

Text © Ulf Stark, 1991

First published by Bonnier Carlsen Bokförlag, Stockholm, Sweden

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Ольга Мяэотс, перевод на русский язык, 2022

© Татьяна Кормер, иллюстрации, 2022

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2022

– Эй! Вы куда? – окликнул нас Перси.

Он висел вниз головой на ветке старого дуба и видел, как Клас-Йоран, Уффе Рикберг и я пронеслись по школьному двору.

– Никуда! – крикнул на бегу Уффе Рикберг.

– Просто посмотрим кое-что, – проорал Клас-Йоран.

В ту пору мы постоянно куда-то спешили. На этот раз денек выдался солнечный, уроки закончились рано, вот мы и решили сгонять к сараю Уффе Рикберга и поглазеть на голых теток.

Но сперва забежали ко мне и выпили соку.

Я жил в большом сером доме рядом с домом для престарелых. Нашим соседом был Густавсон, жутко злющий тип. Рядом с ним была пекарня. А если побежать вниз по улице, добежишь до часовни.

Так мы и сделали.

Постояли там, вдыхая аромат из пекарни и любуясь блестящими похоронными машинами. Даже увидели, как выносят белый гроб с цветами на крышке. Сняли школьные фуражки и склонили головы. Но в глубине души радовались, что сами-то живы.

А потом помчались домой к маме, и она накормила нас свежими булочками.

– Ну, чем теперь займетесь? – спросила мама, когда мы все съели. – Поиграете в бадминтон?

– Нет, пойдем изучать природу, – сказал Уффе Рикберг.

И мы припустили к сараю.

Там, распластавшись на крыше и прижав животы к шероховатому рубероиду, мы стали ждать, когда появятся медсестры из дома для престарелых и покажут свои груди.

Эти тетки имели привычку загорать в рощице по другую сторону забора.

С сарая нам было видно, как они расстегивают белые халаты, ложатся на землю и закрывают глаза от солнца.

Клас-Йоран жевал яблоко, которое сорвал с дерева. Его оттопыренные уши светились, словно розовые крылья летучей мыши.

– Обалдеть, какие сиськи! – ахнул он, не сводя глаз с пары здоровенных грудей, лежавших в траве в десяти метрах от наших маленьких любопытных носов.

– Они, наверное, из Финляндии, – предположил я.

– Наверняка, – согласился Уффе Рикберг.

– Ну, тут уж я не промахнусь! – сказал Клас-Йоран, приподнялся и собрался запулить огрызком во вздымавшиеся груди, но Уффе Рикберг потянул его вниз.

– Совсем сбрендил? – прошипел он.

– А что такого? Я бы наверняка попал!

– А они бы наверняка нас застукали.

– Об этом я не подумал.

– Ты вообще не часто думаешь, – заметил я.

Мы, затаившись, лежали на крыше. Живот у меня так нагрелся, будто я жарился на сковородке. Но вот наконец медсестры надели халаты и, причесав волосы, вернулись в дом для престарелых.

– Смотрите не проболтайтесь! – предупредил Уффе Рикберг. – Это страшная тайна.

– Думаешь, я совсем придурок? – обиделся Клас-Йоран.

– Ну есть немножко, – сказал я и заверил: – Я-то точно никому не проболтаюсь.

– Ни Леннарту Блумгрену, ни Берре, – стал перечислять Уффе Рикберг. – И уж точно ни Перси.

– Нет, никому, – кивнул я. – Клянусь. Даже если он порвет мою школьную фуражку.

Уффе Рикберг хотел, чтобы мы поклялись на крови. Но у нас не нашлось острого ножа, чтобы сделать надрез. Так что мы просто соединили большие пальцы и дали слово держать язык за зубами.

А потом я побежал домой, потому что пора было ужинать.

– Смотри в оба, Сталин![1] – крикнул мне брат. Мы играли вечером в гостиной, поджидая, когда придет время пить какао с бутербродами.

Брат был на два года меня старше. Он был худой и злющий, а я – весьма пухленький.

Брат четвертый раз забросил шайбу в мои ворота. Мы играли в настольный хоккей. Брат это очень любил, а я терпеть не мог, потому что постоянно проигрывал. Вдобавок мне вечно приходилось играть за Россию.

– А я знаю одну тайну, – сказал я и указал на шайбу.

– Какую? – спросил брат.

– Это секрет.

И я улыбнулся, показав половинку переднего зуба. Я его отбил, ударившись о каменную ступеньку. Брат сделал вид, что увлечен хоккеем, и ничего не сказал. Наверху мама играла на пианино и пела красивым переливчатым голосом. А папа в соседней комнате громко разговаривал сам с собой. Он учил французский язык. ДИНЬ-ДОН-БЕЗЕ-ПАНТАЛОН – так это звучало.

Тем временем брат со всей силы запустил шайбу.

– Да плевал я на твои дурацкие тайны! – прошипел он и со всей силы запулил твердую как камень шайбу так, что она угодила прямо в лицо моему красному оловянному вратарю.

– Но эта – про голых теток, – сказал я.

Брат крутанул рукоятки, и шайба попала в несчастного капитана моей команды.

– Что? – переспросил брат, и лицо у него сделалось белым словно безе.

– Голые тетки – без одежды, – пояснил я и ударил по шайбе.

У его вратаря не было ни единого шанса – на этот раз шайба влетела в ворота. Но брату было не до того: он набросился на меня и явно хотел надавать мне по шее.

– Опять был в моей комнате? – прошипел он.

– С чего ты взял?

– Ты же сам сказал про голых теток!

– У тебя что, голые тетки в комнате?

– Снова рылся в моем шкафу? – не унимался брат. – Я же запретил тебе совать туда свой нос!

И он саданул меня в плечо. Всегда так делал, когда злился. У меня все руки были в синяках – словно пятна на стене от солнечных зайчиков, отражавшихся в хрустальной люстре. Я никогда не давал ему сдачи. Не по доброте душевной, как думала мама, а потому что знал: тогда он мне вообще руки оторвет.

Но я все-таки не удержался и всхлипнул. Брат велел мне заткнуться. Но тут мама прекратила играть на фортепиано. А папа пришел и спросил, что у нас происходит.

– Ничего, – ответил брат. – Он просто со стула свалился и руку ушиб. Бедняжка, как ему больно! Вот, сами посмотрите.

Он засучил рукав моей клетчатой рубашки и показал синяки на правой руке. Папа надел очки для чтения, чтобы получше их разглядеть.

– Ой-ой! Бедненький мальчик, – проговорил он и погладил меня по голове. От его ладоней пахло кабинетом зубного врача.

– Я как раз собирался на них подуть, – сказал брат.

– Какой ты добрый, – похвалил папа. – Хорошо, что вы такие дружные.

– Да, нам очень повезло, – согласился брат.

Я уткнулся головой в папину вязаную кофту и зарыдал так, что испачкал соплями его красный вечерний галстук.

Мы с братом жили на чердаке. У каждого была своя комната. А в коридоре – электрическая железная дорога с кучей шлагбаумов и стрелок, по ней ездили два локомотива. Больше всего мне нравилось, когда они сходили с рельсов.

Но в тот вечер мне было не до поездов.

Пока брат сидел в туалете, я прокрался в его комнату. Так я и знал! Он меня обманул. Никаких голых теток у него в шкафу не было. Только стопки зачитанных комиксов, которые он прятал от папы.

Я вернулся к себе и закрыл дверь, чтобы спокойно покачать мускулы. Громко сопя, я изо всех сил растягивал эспандер с крепкими пружинами, так что руки дрожали словно желе.

Но брат вскоре вернулся и дернул за дверную ручку. Наверняка хотел зайти, чтобы напукать у меня в комнате. У него была такая привычка: заявиться, когда я ложился спать, и испортить воздух. Вечер за вечером я засыпал в удушающем запахе метана.

– Ты чего закрылся? И почему так сопишь? – спросил он из-за двери.

– Ничего я не соплю, – просопел я.

– Открой дверь, кое-что получишь, – сказал брат.

– Нет уж. Ты всегда обманываешь. Больше меня не проведешь.

– Это мы еще посмотрим. Еще раз сунешь нос в мою комнату – пожалеешь!

И он оставил дверь в покое. Я продолжил качать мускулы. Внизу зазвенели папины часы. ДИНЬ-ДОНГ-КЛАНГ, пели они. Словно тоже учили французский. Вот бы накачать такие твердые бугристые мускулы, чтобы никто не посмел ставить мне новые синяки!

Скоро сделаюсь сильный-пресильный, мечтал я. Такой же сильный, как Перси.

Родители Перси переехали в новый дом неподалеку от школы, и он перешел в наш класс.

С коротким ежиком на голове он не был похож ни на одного из моих друзей.

Уффе Рикберг и Леннарт Блумгрен не были особыми драчунами. А вот Перси был. Он здорово умел боксировать и так топтал школьные фуражки, что козырьки ломались. Поэтому на переменах его все обходили сторонкой. Он гулял по двору один и плевался. Это у него тоже здорово получалось.

На уроках Перси сидел за соседней партой. И почти все время глазел в окно – смотрел, как плывут в небе облака, которым не надо ходить в школу. Или разглядывал огромный дуб, на который нам запрещалось лазить на переменах.

Время от времени, не поворачивая головы, он протягивал руку в мою сторону. Тогда я доставал из кулька песочное печенье, миндальное кольцо или кокосовый кекс и клал ему на ладонь – я хранил их в парте как неприкосновенный запас. Пока он жевал, я смотрел на его стриженый затылок.

Перси очень нравилось печенье, которое пекла моя мама.

Вот и в тот раз он с наслаждением чавкал сочным кокосовым кексом, пока учительница писала на доске очень сложный пример. Вдруг она повернулась, посмотрела на часы и кивнула мне:

– Ульф, тебе пора идти.

Я засунул пенал и синюю тетрадку по математике в парту, где лежал кулек с печеньем, и встал.

Но тут и Перси встал тоже.

– А куда это он уходит? – спросил он.

– На лечебную гимнастику, тренировать ноги, – ответила учительница.

– Он тренирует ноги? – удивился Перси. – А зачем?

– Да потому что у него плоскостопие! – громко объяснил Берра.

И мне сразу захотелось спрятать ноги под парту.

Я единственный во всем классе должен был ходить на лечебную гимнастику, чтобы укреплять свод стопы.

– И он, что, не будет решать примеры? – спросил Перси.

– Вместо этого я буду поднимать шарики пальцами ног, – тихо сказал я.

Тогда Перси уселся на парту и принялся торопливо расшнуровывать свои кеды.

– А мои ноги?! – крикнул он. – Почему на мои никто не посмотрел? Поглядите, какие они плоские. Словно камбалы.

– Перси, – попыталась успокоить его учительница.

– Они же совсем плоские, факт! Посмотрите сами! – не унимался Перси.

Стянув кеды и носки, он положил их на парту, а потом протянул учительнице грязную ногу и слегка пошевелил пальцами, словно здороваясь.

– Ну что, можно я тоже пойду? – спросил он.

– Ты останешься в классе, – сказала учительница. – Разговор окончен.

– С утра они точно были плоские, – сердито проворчал Перси. – Так нечестно.

Тем временем учительница посмотрела на его кеды. Потом молча подняла один за шнурок. И тогда я впервые их разглядел. Они были похожи на пару дохлых крыс.

Учительница покачала головой, словно ей было их жалко.

– Тебе нужны новые ботинки, Перси, – сказала она.

– А что не так с этими? – спросил Перси и потянул к себе кед, болтавшийся в воздухе.

– Они немножко рваные, – сказал я.

– Ты еще не ушел? – учительница строго посмотрела на меня. – Поторопись!

Пробираясь между партами, я чувствовал, как Перси смотрит мне в спину.

– Ну и повезло же тебе!!! – крикнул он мне вслед. – Повезло, что у тебя плоскостопие!

Мне нравилась лечебная гимнастика.

Мы усаживались в кружок на полу и старались поднять шарики пальцами ног. Я сидел рядом с Марианной, у нее тоже было плоскостопие. А еще – белое платье и большие красивые передние зубы. Прямые светлые волосы заколоты красной заколкой. Когда Марианна пыталась подхватить один из разноцветных шариков своими маленькими пальчиками, она становилась похожа на кролика.

Но вот Марианна передала шарик мне.

– Держи! – подбодрила меня тренерша. – Держи пальцами ног!

Но я упустил его. У меня так всякий раз выходило, когда нога Марианны касалась моей. Шарик покатился по полу.

Марианна рассмеялась. И я тоже. Даже слезы потекли от смеха и пришлось вытереть их рубашкой.

– Не огорчайся, – сказала тренерша. – Скоро у тебя получится, вот увидишь.

И мы стали тренировать подъем на пальцах.

Когда я вернулся в класс, шел урок рисования.

Надо было нарисовать дерево. Я нарисовал клен с узловатыми ветками. А Перси – танк с гусеницами и длинной пушкой. На это ему потребовалось столько печенья, что я вынул кулек из парты и сунул под лист бумаги.

Вдруг Перси толкнул меня так, что над кленом появилась длинная черта.

– На перемене будем бегать перед автомобилями, – сказал он.

Мне стало не по себе, я даже уронил на пол и кулек, и тяжелый пенал.

К нам подошла учительница. Она положила свою старую ладонь на плечо Перси и указала ногой на рассыпанные крошки.

– Что это такое? – спросила она.

– Крошки от печенья, – улыбнулся Перси. – Разве вы сами не видите?

Учительница вздохнула.

– Перси, Перси… Кто же из тебя вырастет?

– Коммерсант, – ответил Перси с набитым ртом.

После завтрака Перси хлопнул меня по спине, словно мы были закадычными приятелями. А потом потащил вместе с другими идиотами на Согверксгатан.

– Айда бегать перед машинами!

Это была такая игра с простыми и опасными правилами. Надо было дождаться, пока автомобиль подъедет поближе, а потом перебежать дорогу прямо перед колесами. Тот, кто пробегал ближе всех к машине, становился героем дня. А того, кто проигрывал, обзывали трусом и дразнили тупой улиткой.

Я раньше никогда в этом не участвовал. Мне эта игра была не по душе. Но на этот раз меня позвал Перси. Он сам со мной заговорил. И все расспрашивал о моих ногах.

– Как же ты ухитрился убедить их, что у тебя плоскостопие?

– Просто показал ступни, – сказал я.

– Ну ты парень не промах! – похвалил он. – Если хочешь – беги первым.

– Я могу и подождать, – великодушно отказался я.

Я стоял на тротуаре у футбольного поля и смотрел, как бегали другие. Первым – Бенгт Эрик, у него самые длинные ноги в классе. А потом Руффе, Криллан, Берра и Клас-Йоран.

Наконец остались только я, Перси и Леннарт Блумгрен. Леннарт не мог участвовать в этой опасной игре: его папа был школьным врачом, случись с ним что – вся наша затея раскроется.

– Кажется, мне надо в туалет, – промямлил я, прижал руки к животу и стал покачиваться взад-вперед, словно на кресле-качалке.

– Ты что струсил? – спросил Перси.

– Разве я похож на труса?

– Немножко. Но ты не дрейфь. Пробежал – и готово. Все проще простого.

И в следующий миг сам выбежал на дорогу.

Прямо перед саабом. С обритым черепом Перси был похож на скачущего ежика.

Я зажмурился и стал думать о еже, которого мы с Леннартом Блумгреном нашли однажды на улице. Его переехала машина, и он превратился в кровавое месиво.

От этих воспоминаний живот у меня скрутило по-настоящему. Я не решался поднять глаза, пока Перси не крикнул с другой стороны дороги:

– Давай теперь ты! Ты один остался!

– Да у него поджилки трясутся! – заорал Берра, хотя сам пробежал хуже всех. – Он просто жалкий трус!

– Вовсе нет, – сказал Перси. – Это только так кажется.

Леннарт Блумгрен схватил меня за куртку.

– Д-д-давай п-п-пойдем отсюда, – попробовал он образумить меня. – Эт-т-то все п-п-просто ре-ре-бячество.

Я взглянул в его голубые глаза – они желали мне добра. А потом оттолкнул его.

И тут из переулка выехал грузовик. Тяжеленный вольво с круглым смешным мишленовским человечком на крыше кабины. Когда грузовик поравнялся с киоском, я шагнул на дорогу. Конечно, это было слишком рано. Теперь на сто лет стану тупой улиткой! Ну и пусть. Я привык, что меня обзывают. Мой брат, например, когда к нему приходят приятели и они хотят посмеяться, зовет меня жирной задницей.

Сделав пять шагов, я оглянулся на грузовик. Он мчал прямо на меня. И тут я словно к месту прирос. Застыл, расставив руки.

– Беги, Уффе! – завопил Леннарт Блумгрен и впервые перестал заикаться.

– Он победит! Смотрите, он победит! – ликовал Перси.

Но тут грузовик резко затормозил. Я услышал скрип шин по асфальту. И увидел, как прямо передо мной возникла решетка радиатора. Автомобиль остановился, он был так близко, что я чувствовал жар мотора. Но я даже не пошевелился, когда водитель подошел и схватил меня за куртку. Руки его дрожали.

– Черт, парень, – проговорил он, – почему ты не убежал? Ведь вы всегда убегаете. Почему ты остался стоять?

Я не мог ему ничего ответить. Открыл рот, но не издал ни звука.

– Ты не ушибся?

Я лишь беззвучно шевелил губами, словно рыбка в аквариуме. А потом у меня начали стучать зубы. Тогда водитель обхватил мой череп руками и стал ощупывать, не поранился ли я.

– Может, башкой стукнулся, – пробормотал он. – Вы не видели, он головой не ударился?

– Ну, по крайней мере, я ничего такого не видел, – заявил Берра.

– Черт, придется отвезти его домой, – пробормотал водитель. – Кто знает, где он живет?

Тут я очнулся и отчаянно замотал головой. И Перси кивнул, словно понял меня.

– Простите, – сказал он. – Ничего опасного. Он и прежде был такой. С самого рождения. Не разговаривает. Ему просто нужно поесть. Стаканчик газировки, кокосовые шарики – и он снова здоровехонек.

– Ты уверен? – спросил водитель.

– Сто пудов.

Тогда шофер печально улыбнулся, еще раз сочувственно похлопал меня по спине и протянул мятые пять крон:

– Вот, возьми, купи себе что-нибудь вкусненькое, бедолага.

А потом залез в кабину и помахал мне в боковое стекло, когда проезжал мимо.

Так я стал героем дня, а Перси – моим настоящим другом. Он нахваливал меня всю дорогу до зеленого киоска.

– Ни фига себе, как же ты здорово умеешь всех облапошить!

– Почему облапошить?

– Сначала наврал про плоскостопие. Потом – про шишку на голове. Да ты и впрямь парень не промах!

– Ну уж.

– Надо это отпраздновать, – объявил мой друг Перси.

И мы отпраздновали кокосовыми шариками и апельсиновым лимонадом. На мои деньги. Я слышал, как мальчишки хохочут и причмокивают. А сам стоял, прислонившись к красной урне, и чувствовал, что меня вот-вот стошнит.

– С т-т-тобой все в п-п-порядке? – спросил Леннарт Блумгрен.

– Да, все отлично, – сказал я.

На следующий день Перси предложил сыграть на большой перемене в лапту.

После вчерашнего у меня все еще голова шла кругом – ведь я чуть не умер. Я стоял, прислонившись к флагштоку, смотрел, как другие бьют по мячу и тот взлетает красивой дугой над школьным двором. Вдалеке я заметил Марианну, с которой мы ходили на лечебную гимнастику. Она прыгала через длинную скакалку, и ее светлые волосы подпрыгивали в такт.

– Эй, проснись! Твой черед! – окликнул меня Берра и протянул мне мяч и биту.

– Вдарь хорошенько! – крикнул Перси.

Я сжал мяч. Взвесил на руке биту. Пятьсот кило, не меньше.

– Он промажет. Он бьет, как девчонка, – сказал Берра.

Бить, как девчонка, – значит ударить по мячу снизу – это проще всего. Обычно я так и делал. Но на этот раз я подкинул мяч в воздух и дважды крутанулся, прежде чем ударить. А потом промазал на полметра.

– Ого! Он продырявил небо, видели? – завопил Берра. – Караул! Теперь оно точно свалится!

Тогда Перси нагнулся и поднял мяч. Дал ему прокатиться по руке до локтя, а потом ловко подхватил.

– Молодец, Уффе! – сказал он и протянул мне мяч. – Теперь попробуй по нему попасть. Только и всего. Не своди с него глаз. Подожди… А когда мяч будет у плеча, бей от бедра. Понял?

– Я же парень не промах, – кивнул я и подкинул мяч. Проследил за тем, как он покрутился в воздухе. Мы с ним стали одно целое, с этим грязным мячом. И когда он оказался возле моего плеча, я врезал по нему изо всех сил.

И на этот раз попал.

Попал в задницу Берры!

Берра вечно заводится с пол-оборота. А после того дня, когда мы перебегали дорогу перед машинами и не я, а он оказался ТУПОЙ УЛИТКОЙ, еще больше озлился.

– Черт, ты что творишь! – завопил он, подпрыгивая на месте и держась руками за задницу.

– Прости. Я тебя не заметил.

– Не видел, что я здесь стою? – взревел он.

– Нет. Говорю же: не заметил.

– Ты что ослеп?

– Может быть.

Я зажмурился. Порой у меня зрение словно пропадало, и тогда я видел лишь размытые пятна. Обычно так случалось, если о чем-то задумаешься. Но сейчас я прекрасно видел Берру. И его сжатые кулаки. Лицо у него сделалось красным, как мой велик.

– Все ты врешь! Ты отлично меня видел!

– Просто ты слишком маленький, Берра, – сказал Перси.

И тогда Берра ринулся на меня. Но Перси схватил его за серую майку.

– Не трогай Уффе, – прошипел он.

– Погоди, я только ему нос расквашу, – огрызнулся Берра.

– Ничего ты не расквасишь, – сказал Перси.

И сам ударил его – сначала в живот, так что Берра согнулся, а потом в зубы. Берра осел на землю. Но тут подошел дежурный и сделал нам замечание. А Берру отправили к медсестре, чтобы она осмотрела его разбитую губу.

– А ты здорово дерешься, – сказал я Перси. – И как у тебя это получается?

– Да вот так! – и он саданул и мне – сначала в живот, а потом по зубам. Перед глазами замерцали звездочки, и я рухнул на землю.

– Проще простого. Скоро сам научишься, – добавил Перси миролюбиво.

– Ну, у меня так никогда не получится, – вздохнул я. – Хотя я бы многое отдал, чтобы научиться.

– А как много? – заинтересовался Перси.

Он помог мне встать, потому что нам пора было спешить на физкультуру. Пробегая мимо Марианны, я улыбнулся ей своими окровавленными губами.

– Кто это? – спросил Перси.

– Да так, – махнул я. – Просто девчонка. Ее зовут Марианна.

В те времена физкультура в школе была несколько раз в месяц – чтобы мы росли ловкие и сильные.

Мы лазили по канату, прыгали через козла, карабкались вверх и вниз по шведской стенке. А еще делали отжимания и кувыркались. Так что после урока пот лил в три ручья, и мы скорее бежали в душ.

Но мне эти тренировки не помогали. Я все равно оставался рохлей. Не мог перепрыгнуть через козла и без всякой радости болтался вниз головой на шведской стенке. А хуже всего было бревно, я вечно с него падал.

Но наша учительница вбила себе в голову, что я обязательно должен с этим справиться.

– Иди-ка сюда, – позвала она своим пронзительным голосом. – Это совсем нестрашно.

– Что-то мне сегодня нехорошо…

– Что у тебя болит?

– Губа.

– Глупости, – фыркнула учительница. Посмотрела на меня с упреком и подсадила на бревно. Я встал там на дрожащих ногах и огляделся. Мои одноклассники в белых футболках и синих тренировочных штанах были где-то далеко внизу. И смотрели на меня с интересом.

– Сейчас упаду, – сказал я.

– Не упадешь. У тебя все получится, – попробовала подбодрить меня учительница.

– Спорим?

– Нет, давай шагай!

И я шагнул. Получилось неплохо. Но после второго шага бревно закачалось, словно началось землетрясение.

– Он сейчас упадет! – крикнул Берра.

И я упал. И ударился копчиком, так что искры из глаз полетели. И не мог встать. Учительница отвела меня в сторонку и уложила на груду зеленых матов, на которых мы обычно кувыркались.

Я просидел там до конца тренировки, глядя, как другие, вытянув руки, расхаживали по бревну будто по шоссе.

Но Перси этого было мало. Он прошелся задом наперед. Постоял на одной ноге. Высоко подпрыгнул. Сделал полный оборот и пукнул так, что эхом отдалось по всему залу. А затем соскочил на землю и застыл как вкопанный. Он здорово умел держать равновесие, этот Перси.

Но учительница все-таки осталась недовольна. Она наморщила нос и указала на кеды Перси.

– Снова у тебя это рванье! В следующий раз чтобы пришел в новых.

– Это моя лучшая обувь, – запротестовал Перси.

– Не желаю больше ничего слушать. Понял? – сказала учительница. – Ничего ужаснее в жизни не видывала!

Когда я пришел в раздевалку, Перси грустно рассматривал свои кеды. Остальные мальчишки были в душе и лупили там друг дружку мокрыми полотенцами.

– Здорово у тебя получается ходить по бревну, – сказал я Перси.

– Ерунда, – ответил он, не поднимая взгляд.

– А я вечно падаю. Вот сегодня всю задницу отбил.

– Больно? – спросил он без особого интереса.

– Не очень, – соврал я, хотя ощущение было такое, будто меня полиомиелит разбил. – Пройдет. Вот бы мне научиться ходить по бревну, как ты! Я бы все что угодно отдал.

– Что? – поинтересовался Перси, подняв глаза.

– Что что?

– Что бы ты отдал? Ты же сказал, что отдал бы все что угодно.

– Ну да, конечно.

Перси поставил ноги на скамейку и кивнул на свои кеды. А потом шепнул мне на ухо:

– Видишь?

– Да-а.

Но я все-таки еще разок к ним присмотрелся. Редко встретишь такое старье. Шнурки порваны и связаны узлами. Подошвы вот-вот отвалятся. Ткань сверху застиранная и какая-то серо-зеленая, словно сыр с плесенью – папа иногда покупал такой, потому что любил все французское. И пахли они точно также.

– Видишь, – прошептал Перси. – Это не какие-то обычные шузы.

– Ну ясно, – согласился я.

– Они волшебные.

– Да ты что, – поразился я. – И чем же они волшебные?

Он посмотрел на меня так, словно я безмозглый младенец.

– Просто В-О-Л-Ш-Е-Б-Н-Ы-Е. Почему, думаешь, я так ловко хожу по бревну? И почему так здорово дерусь? Почему я такой везунчик, как думаешь?

– Это что – из-за кед?

– Ну надо же, какой сообразительный! – похвалил Перси. – Только смотри, никому не проболтайся.

– Ты, что, думаешь, я дурак?

Перси встал и похлопал меня по плечу. Потом сплюнул на пол и вышел из раздевалки волшебной походкой вразвалочку.

С этой минуты волшебные кеды не шли у меня из головы. Я думал о них за ужином. Думал, когда чистил зубы. А когда луна заглянула в окно, встал на колени в кровати, накрылся одеялом и стал молиться, тихо-тихо, чтобы брат не услышал:

– Миленький Боже, там на небесах, посмотри, какой я маленький, и подари мне такие же кеды, как у Перси.

На следующий день в школе я постоянно разглядывал кеды Перси. Он то и дело поворачивался ко мне, кивал и покачивал ногами под партой. Я просто не мог отвести от них взгляд. Даже на переменах за ними следил. А на уроках отвечал невпопад. В конце концов учительница подошла и тихонько потянула меня за ухо.

– Ульф, дружочек, о чем ты думаешь? – спросила она.

– О кедах, – ответил я честно.

И все рассмеялись. Кроме Перси. Он ущипнул меня за ляжку. Учительница посоветовала мне думать об Иисусе, поскольку был урок христианства.

Потом уроки закончились. Мы выбежали на школьный двор, вдохнули свежий воздух и принялись швырять в бескрайнее небо наши ранцы. Мой свалился мне на голову, и я упал. Уффе Рикберг помог мне встать. Мы дружили с раннего детства, и его пухлое добродушное лицо с бледно-рыжими веснушками было мне хорошо знакомо. Но теперь он смотрел на меня с тревогой.

– Что с тобой? Ты сегодня весь день мух ловишь.

– Ничего.

– Пойдем покатаемся на автомобиле. Глядишь, поможет, – предложил он и обнял меня за плечи. Мне нравилось нестись с горки так, чтобы ветер дул в лицо. Это уносило от всяких тревог. Мы уже направились было к Стэллдалсвэген, но тут вдруг Перси махнул мне.

– Эй! Ты куда?

Уффе Рикберг подмигнул и потянул меня за руку.

– Давай смоемся. Он нам только все веселье испортит.

Но я словно к месту прирос и как дурак замахал Перси в ответ.

– Решили покататься на автомобилях. Хочешь с нами?

– Конечно!

У меня был самый лучший педальный автомобиль.

С настоящим рулем и металлическими крыльями. Передний бампер сверкал на солнце будто серебряный. А еще у него были фары и сиденье – из настоящего поролона. И ножной тормоз, на который я жал, чтобы он не гнал слишком быстро.

Папа купил эту машину по дешевке у знакомого. В тот самый день, когда я попросил его научить меня столярничать. Это был самый лучший подарок. Обычно никому не разрешалось и пальцем прикасаться к моему автомобилю. Но на этот раз я указал Перси на водительское сиденье.

– Хочешь поводить?

И он, не говоря ни слова, плюхнулся за руль. А я втиснулся сзади. Перед нами был крутой спуск, с плавным поворотом направо и крутым поворотом налево в тоннель под метро.

– Только поезжай осторожнее, – предупредил я.

– Ну ясное дело, – ответил Перси.

И припустил со всей мочи.

– Кто прикатит последним – тот какашка! – проорал он.

Уффе Рикберг и Клас-Йоран сорвались с места быстрее нас, потому что их машины были легче. Но мой автомобиль мигом набрал скорость. Перси, прищурившись, согнулся над рулем. Он и не вспоминал про ножной тормоз.

Яблони, фонарные столбы, почтовые ящики проносились мимо так быстро, что у меня голова закружилась. Я вцепился в куртку Перси, чтобы не вылететь из машины.

– Сейчас мы их обгоним! – ликовал Перси.

На правом повороте мы сравнялись. И вдруг Перси крутанул руль. Мой автомобиль саданул со скрипом по колесам машины Класа-Йорана. Он попробовал было увернуться, но врезался в машину Рикберга. Оба вылетели с дороги и врезались в забор.

Я зажмурился и открыл глаза, только когда машина замерла в тоннеле под мостом, по которому шли поезда метро.

– Мы победили, – радостно объявил Перси. – Молоток! Какая крутая тачка!

– Да, не совсем развалюха, – сказал я, вставая.

– Развалюха! – хмыкнул Перси. – Это лучший в мире автомобиль!

– Вот только крыло помято, – заметил я мрачно.

– Да какая разница! – отмахнулся Перси.

Мы стояли в тоннеле и ждали, когда над нашими головами проедет поезд метро. И тогда принялись скакать и кричать все, что в голову приходило. Это было здорово!

Пока Перси прыгал, я смотрел на его кеды.

– Послушай, Перси. А где можно достать такие? – спросил я, когда он напрыгался.

– Достать что?

– Волшебные кеды.

– Не знаю. Они у меня от папы. Других у него нет.

– Понятно, – сказал я.

Я уже собрался уезжать, но Перси остановил меня.

– Подожди-ка. Дай посмотреть на твои ноги.

Я протянул ему одну ногу.

– Не так. Сними носки и ботинки.

Я присел на капот и расшнуровал кеды. Я стеснялся своих ног. Брат говорил, что они уродливые – стопы совсем плоские и пальцы, как картошки.

Зато брату нравилось после купания сдирать у меня с подошвы ошметки белой кожи. Такое у него было развлечение. Потом он незаметно подкладывал эти кусочки на ночник у моей кровати. И когда лампочка нагревалась, комнату наполняла противная вонь.

Но Перси ничего с моих ступней сдирать не стал. Просто взял одну ногу и немножко помял, изучая ее, словно продавец в обувном магазине.

– Так я и знал. Они тебе будут в самый раз, – сказал он.

– Что в самый раз?

– Кеды. Моя волшебная обувка… Ты же сам спрашивал. Так что ты готов за них отдать?

– Все что угодно.

– Вот именно. Что ж, может, я тебе их и продам.

– Ты хочешь продать волшебные кеды?

Я не мог поверить своим маленьким ушкам.

– Видимо, придется, – ответил он мрачно. – Они мне стали малы. Жмут ужасно… Вот здесь, в пальцах. Видишь?

И я увидел. У большого пальца из кеда выпирала здоровенная шишка, которой я раньше не замечал.

– Да, – сказал я. – Выглядит не очень.

– Знаю, – вздохнул Перси. – Хочешь их купить?

– Конечно. А сколько они стоят?

Перси провел ладонью по волосам. Посмотрел на меня. Потом на свои кеды. Поковырял в носу. И оглядел мою машину.

– Не знаю, – проговорил он. – Они как-никак волшебные… Других таких нет… Мне надо подумать. А что у тебя есть?

– У меня есть педальный автомобиль.

– Верно, – кивнул Перси. – Только немножко помятый.

Он задумчиво провел рукой по крылу и улыбнулся:

– Пожалуй, я все-таки соглашусь, ведь ты мой друг. А что еще предложишь?

– Ты настоящий друг, – сказал я. – Завтра принесу в школу всякие штуки.

– Ладно, подожду до завтра, – согласился Перси. – Но смотри не забудь.

– Не забуду, – пообещал я.

И Перси укатил на моем автомобиле, исчез словно черная тень в ярком свете тоннеля. А я смотрел ему вслед и думал о том, что волшебные кеды скоро станут моими. Так я стоял до тех пор, пока мама, свистнув в свисток, не позвала меня домой ужинать.

Вечером позвонил Уффе Рикберг. Обычно голос у него звонкий и радостный. Но на этот раз он у него, похоже, дрожал. Мне показалось, что он даже шмыгал носом.

– Моя машина в лепешку, – сказал он.

– Мне жаль, – вздохнул я.

– А еще я разбил нос. У меня теперь огромный пластырь на лице.

– Мне очень жаль.

– А Клас-Йоран ушиб ухо, – добавил он.

– Да, не повезло.

– Зачем ты позволил Перси вести свой автомобиль? – спросил Уффе Рикберг. – Зачем ты позвал его? Ведь я просил тебя этого не делать! Зачем вообще ты с ним водишься?

– Ну, он же мой лучший друг, – ответил я.

Тогда Уффе Рикберг шваркнул трубкой так, что я чуть не оглох.

Вечером, когда мы собрались пить какао с бутербродами, у меня совсем не было аппетита. Обычно я любил макать бутерброд в чашку и смотреть, как на поверхность всплывают блестящие пятна жира. Но на этот раз мне хотелось побыть одному с моей удачей. И я сказал, что у меня болит живот.

– Ох, малыш, – вздохнул папа. Он посмотрел на меня с тревогой и посоветовал съесть немного чернослива. А мама обняла меня.

– Бедняжечка, – проговорила она, прижав мою голову к своей груди. – Лучше тогда ложись поскорее.

– Да, наверное, так и сделаю, – согласился я, обхватил руками живот и поднялся к себе.

В комнате у меня чего только не было.

Я осмотрелся. А потом стал один за другим выдвигать ящики. Пошарил в тумбочке и выудил мешочек с блестящими никелированными шариками. Порылся в коробке под кроватью.

Перси будет доволен! Когда увидит все, что я напихал в ранец, наверняка отдаст мне свои волшебные кеды. И тогда я смогу делать все, что захочу!

При этой мысли у меня голова пошла кругом от счастья.

Видимо, я совершенно потерял рассудок, потому что отправился в комнату к брату и стал рыться у него в шкафу. Там лежали стопки комиксов, которые он одолжил у своего приятеля Ниссе Огрена. Брат засунул их поглубже, чтобы ни я, ни папа не нашли.

Папа терпеть не мог комиксы. Говорил, что от них люди тупеют. Поэтому, когда эти удивительные красочные журналы попадали нам в руки, мы с братом мигом на них набрасывались. Они даже пахли потрясно! Ну и пусть от них тупеешь – они того стоят!

Но на этот раз я нашел у брата в шкафу и еще кое-что. ГОЛЫЕ ТЕТКИ! В стопку комиксов между «Тарзаном» и «Суперменом» были засунуты другие журналы. А в них – фотографии женщин вообще без одежды: блестящие тела и голые сиськи. Полуприкрыв глаза, словно вот-вот заснут, тетки смотрели прямо на меня.

У меня чуть ноги не подкосились.

Я долго таращился на этих полусонных теток. А потом запихнул их обратно. Схватил комиксы про Супермена и пулей назад в свою комнату.

Лег в кровать, отвернулся к стене и стал читать, забыл обо всем на свете – о самом себе, о брате и целом мире.

Я представлял себя Суперменом!

Хрясть! Выкрикивал я, не отрываясь от чтения. Вжих! Бах! И молотил пухлыми кулаками в подушечку, которую мама сшила из красивой золотистой ткани. Я весь был поглощен этой дракой. На Супермена напала банда придурков. Одному я вмазал прямо в нос.

– Шарах! А-а-а! О-о-о! – читал я вслух.

Вдруг в дверях появился папа.

– Мальчик мой, в чем дело? – спросил он, увидев, как я подпрыгиваю и извиваюсь на кровати.

– О-о-у! – продолжал я, не в силах остановиться.

Папа бросился ко мне.

– Это живот?

– Чего? – спросил я.

– Похоже, у тебя и впрямь желудок разболелся, – встревожился папа. – С этим шутить нельзя. Ну-ка, что ты чувствуешь, когда я нажимаю вот здесь?

Он просунул холодную как лед ладонь мне под рубашку и принялся давить на живот. Мне стало так щекотно, что я, задыхаясь от смеха, выскочил из постели.

– Ох-хо-хо!

– Неужели так больно? – спросил папа. – Тогда это наверняка аппендицит.

Тут я попритих. Про аппендицит я уже был наслышан. Из-за него надо ехать в больницу и разрезать живот.

– Кажется, немного отпустило, – сказал я.

– Вот и хорошо. Тогда ложись и отдохни.

Папа поправил мне подушку, и я лег. А он наклонился и поцеловал меня в лоб.

И тут заметил «Супермена». Глаза его округлились. Папа брезгливо поднял журнал двумя пальцами и прочитал надпись шариковой ручкой на первой странице. «Ниссе Огрен».

– Что это такое? – спросил папа. – Комиксы?

– Кажется, да.

– И откуда же они взялись? Разве я не запретил вам читать такую бульварщину?

– Да я их случайно нашел.

– Нашел? – переспросил папа.

– Да, у Янне в комнате.

Папа свернул журнал в трубку и громко хлопнул им о ладонь. Потом направился к двери.

– Придется поговорить с твоим братом, – сказал он.

Я слышал, как тяжелые папины шаги отдаются эхом на лестнице. И слышал, как он зовет моего брата, а потом отчитывает его строгим голосом. Затем дверь снова хлопнула, значит, брат отправился возвращать «Супермена» Ниссе Огрену.

Через несколько минут снизу донеслись звуки скрипки. Это папа включил радиолу. Он лежал с закрытыми глазами на восточном ковре в гостиной. Я подкрался к нему и лег рядом. Не хотел оставаться один на один с братом, когда тот вернется.

Папа взял меня за руку. Мы лежали молча и слушали. Скрипки играли, а папины часы тикали. Казалось, будто мы лежим на ковре-самолете и летим куда-то на крыльях музыки. Мы парили в нежно-розовых закатных лучах, которые вливались в окно.

– Слышишь? – спросил папа.

– Да.

– Закрой глаза и просто наслаждайся, – посоветовал папа. – Музыка от всего помогает. Чувствуешь?

– Да, – ответил я и закрыл глаза. – Теперь лучше.

– Скрипичный концерт Паганини, – сказал папа. – Играет Яша Хейфиц. Никто в мире не играет лучше Яши Хейфица. Запомни это!

– Запомню, – пообещал я.

Когда брат вернулся домой, мы все еще лежали на ковре. Он прошел в свою комнату, не сказав ни слова. Но потом, когда я попробовал прошмыгнуть к себе с тарелкой фруктов, которую дала мне мама, он вышел навстречу. Наверняка поджидал, стоя за дверью. Глаза его были черными от злости.

– Ну держись, теперь я тебя вздую – мало не покажется, подлый доносчик! – прошипел он и замахнулся своими крепкими кулаками.

– Смотри, скоро ты об этом пожалеешь, – предупредил я.

– Какого черта ты там мямлишь?

– Скоро я стану сильным-пресильным. Отпусти меня, и я тебе все прощу.

– Ты, что, совсем спятил?

– Это твой последний шанс, – сказал я.

И тогда он со всей силы саданул мне в живот. Зеленая тарелка с фруктами покатилась по полу и разбилась на тысячу кусков. А живот заболел по-настоящему.

Брат ушел, а я остался лежать на полу.

Лежал и думал о волшебных кедах, которые скоро станут моими.

На следующий день я по привычке с утра пришел к Уффе Рикбергу. Обычно я сперва гулял с его псом Пеком, а потом мы вместе шли в школу. Едва я нажал на кнопку звонка, раздался собачий лай.

Пек был боксером – морда в складочку, а обрубок хвоста вращается словно венчик от миксера. Мне нравилось водить его на прогулку. Он тянул меня во все стороны и обнюхивал каждый фонарный столб. А я угощал его кусочками сахара, которые приберегал для него в кармане. Так мне казалось, что Пек – мой пес.

Я всегда мечтал о собаке.

Но в то утро Уффе Рикберг не разрешил мне гулять с его псом. И идти вместе в школу тоже отказался.

Он высунул в приоткрытую дверь нос, на котором красовался большущий пластырь, и заявил:

– Можешь идти со своим Перси, раз тебе так хочется.

– Но он ведь живет в другой стороне.

Уффе Рикберг захлопнул дверь.

И я пошел в школу одинокий, но счастливый. В синем небе сияло солнце. Птички чирикали в живой изгороди. А в ранце лежала всякая всячина, которую я собирался предложить Перси в обмен на его чудесные кеды. На радостях я одним махом пробежал всю улицу до самой школы.

Но там мне пришлось довольно долго дожидаться Перси. А когда он явился, то не захотел сразу смотреть, что я принес. Я поставил у его ног свой ранец, но он велел его убрать.

– Разве ты не хочешь посмотреть, что у меня там?

– Не здесь и не сейчас, – прошипел он.

– Но почему?

– Потому что так дела не делаются. Нам надо заключить сделку, а этим нельзя заниматься где угодно. Это нужно делать в тишине и покое… Ты, похоже, ничего в этом не смыслишь, Уффе, верно?

– Ну да…

– Неважно, я тебя научу. После уроков пойдем ко мне.

– Здорово, – обрадовался я. – Ты настоящий друг.

Перси кивнул и пошел дальше. Он забрался на старое дерево, которое росло во дворе. Нам запрещали на него залезать, потому что мы могли упасть и разбиться насмерть. Когда зазвенел звонок, Перси качался вниз головой на подгнившей ветке.

Мне казалось, что школьный день тянется целую вечность.

Я мечтал только об одном: пойти после уроков к Перси и научиться заключать сделки. Но он не спешил. Сидел себе спокойно за партой и уплетал мои кексы – съел всё до последней крошки. Идти домой он явно не торопился. Ведь оставался еще урок рукоделия.

В те годы мальчишки считали, что уроки шитья – скука смертная и нужны только девчонкам. Поэтому они вечно устраивали на уроках потасовки и кололи друг дружку иголками. Но только не Перси. Он сидел и старательно шил.

Лишь один раз отвлекся. Когда Берра запулил катушкой в ухо Класу-Йорану и тот завизжал как резаный: это было то самое ухо, которое пострадало в автомобильной катастрофе.

– Ухо! Мое ухо! – вопил Клас-Йоран, подпрыгивая.

– Тише! – велела учительница и несколько раз стукнула сумочкой по кафедре. Но тишины не добилась. Тогда встал Перси.

– Слышали, что сказала учительница? Заткнитесь сейчас же, дайте повышивать в тишине и покое!

И все разом примолкли. Перси сел и продолжил шить. И не сдвинулся с места, даже когда прозвенел звонок и все остальные, в фуражках набекрень, помчались прочь из класса. Я надел ранец и ждал в дверях.

– Эй, Перси, урок закончился, – сказала учительница.

– Вот именно, – поддакнул я, переминаясь на месте.

Перси поднял взгляд.

– Можно, я еще немного посижу? – попросил он.

– Что? – удивилась учительница. – Ты хочешь остаться в классе? Почему?

– Но ведь шить так здорово! – ответил Перси.

Учительница улыбнулась.

Она подошла и стала смотреть на умелые пальцы Перси и на иголку, которая прокалывала ткань вверх-вниз и тянула за собой хвост синей нитки. Она долго так стояла, ничего не говоря.

Тогда и я подошел.

– Мы же собирались заключить сделку, – напомнил я.

– Помню. Вот только закончу вышивать эту фиалку.

И Перси продолжил вышивать. Учительница взяла лоскут ткани, чтобы рассмотреть получше. Ой, как же ловко у него получалось, у этого Перси! По краю – желтый орнамент, а посередине вышиты цветы и надпись розовыми крестиками: «Хороших снов, папа». Видимо, это должна была быть подушка.

Учительница так внимательно ее рассматривала, что у нее даже глаза заслезились.

– Черт, я, что, с ошибкой написал? – встревожился Перси.

– Нет, – ответила учительница. – Все правильно. И очень красиво.

– Думаете, папе понравится?

– Обязательно понравится.

– У него скоро день рождения, – сказал Перси. – Я хочу подарить ему подушку.

– Он наверняка очень обрадуется, – заверила учительница.

– Ага. Он любит поспать.

Наконец мы собрались уходить. Перси убрал швейные принадлежности в парту. Учительница погладила его по коротко остриженной макушке. И мы отправились домой к Перси заключать сделку.

Перси жил в многоквартирном доме на Бьюлевэген. Когда мы поднялись по лестнице, он отпер дверь ключом, который висел на цепочке у него на шее. Мы вошли в прихожую, и я почувствовал приятный запах духов и сигарет.

Мама Перси лежала в гостиной на диване и читала какой-то журнал. Голова у нее была в папильотках.

– Идем в мою комнату, – прошептал Перси.

Комната у него оказалась совсем крошечная. Но там был письменный стол. Перси сразу положил на него ноги. А я присел на стул по другую сторону, держа ранец на коленях, и стал ждать.

– Ну, как же заключают сделки? – не вытерпел я.

– Очень просто. Сперва достают сигарету.

– Что – курят сигареты?

– Ну да. Или сигары. Если сделка серьезная, то чаще сигары. Но на этот раз можно обойтись и сигаретой.

Перси достал потрепанную пачку «Bill» и протянул мне смятую сигарету. И поднес зажженную спичку. Мой рот наполнился дымом, словно воздушный шар.

– Затягивайся, – велел Перси. – Глотай дым.

Я послушался. Ну и гадость! Желудок мой перевернулся, словно бетономешалка. Я закашлялся и выплюнул все, что смог.

– Здорово, верно? – спросил Перси и похлопал меня по спине.

– Да, класс.

Мы сделали еще несколько затяжек. Лицо у Перси стало серо-зеленым, и он решил, что хватит.

– Кайф, – сказал он. – Ну а теперь посмотрим, что ты там принес.

Мы сунули вонючие окурки в цветочный горшок. Я достал свои сокровища из ранца и, не говоря ни слова, разложил на поцарапанном письменном столе.

Получилась куча всякой всячины: паровая машина, которую мама и папа когда-то подарили мне на Рождество, пробочный пистолет без пробки, три моих самых больших никелированных шарика, настоящий таймер в футляре, оранжевый гоночный автомобиль и альбом с марками, к которым я всегда был равнодушен.

Перси потрогал паровую машину. Достал таймер из футляра, покатал туда-сюда гоночный автомобильчик, попробовал выстрелить куском ластика из пробкового пистолета, с интересом полистал альбом с марками, и глаза его загорелись.

Потом Перси внимательно посмотрел на меня.

– Это, что, всё?

– Разве мало?

– Ну, вещи вообще-то хорошие. Но когда заключаешь сделку, надо стараться получить как можно больше. У тебя еще что-нибудь есть, Ульф?

– Что именно?

– Что угодно. Футбольный мяч, например.

– Ну, – пробормотал я. – Вообще-то у меня дома кое-что осталось.

– Тогда идем к тебе, – решил Перси. – Посмотрю, что у тебя там. Важно не упустить ничего стоящего.

И он быстро встал со стула.

Когда мы были уже в дверях, мама Перси заметила нас и вышла из гостиной, где кто-то пел нежным голосом. Она громко рассмеялась и потрепала меня по волосам.

– Хорошо, что ты пригласил в гости товарища, – сказала она Перси.

– Мы как раз собрались уходить, – буркнул он.

– Подождите, – остановила нас мама. – Давайте сперва немного потанцуем.

И она потащила меня в гостиную.

– Любишь танцевать? – спросила она.

– Люблю. Только никогда не пробовал.

– Ну, научиться несложно.

И мы стали танцевать. Мама Перси делала такие длинные шаги, что я еле-еле за ней поспевал. Но это было здорово!

– Фрэнк Синатра, – сказала мама Перси. – Это он поет. Никто так больше не умеет. Послушай.

И запела сама.

– I’ve got you under my skin[2], – пела она так громко, что я чувствовал, как сильно у нее пахнет изо рта – точно так же как от папиных рук, когда он заканчивает прием больных.

Но тут вернулся домой папа Перси. И застыл в дверях.

Мы всё еще танцевали. Папа направился прямиком к проигрывателю и выключил его.

– Ненавижу Фрэнка Синатру! – рявкнул он. – Ты же знаешь, что я его терпеть не могу!

Тогда мама Перси, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

А папа остался стоять, вдыхая оставленный ей запах и глядя на закрытую дверь. Перси взял его за руку.

– Устал? – спросил он.

– Да-да, – рассеяно ответил папа, будто думал о чем-то другом.

– Много дел провернул сегодня? – продолжил Перси.

– Да-да, – проговорил папа, высвобождая руку.

– Тогда тебе надо отдохнуть в тишине и покое, – сказал Перси.

– Ага, бывает, что от дел чертовски устаешь, – сказал я.

Папа Перси уставился на меня.

– А ты кто? И что тебе известно о делах?

– Это просто Уффе, – сказал Перси. – Он как раз собирался идти домой.

– Разве мы не вместе пойдем ко мне? – переспросил я удивленно. – Ты же хотел посмотреть, что у меня дома осталось. Или передумал?

– Не передумал. Давай завтра. Сейчас мне надо остаться с папой.

Дома я весь вечер громко и радостно насвистывал. Заливался словно черный дрозд, что сидит на высокой сосне у Ульсонов.

Все так отлично складывалось!

Перси понравились вещи, которые я принес. Завтра он выберет еще что-нибудь, что ему приглянется. И тогда я получу волшебные кеды.

Все-таки я парень не промах!

На следующий день мы с Перси пошли к нам домой.

Погода была пасмурная. Густавсон стоял перед домом, склонившись над своим синим автомобилем. Когда мы проходили мимо, он поднял голову.

– Здравствуйте, – сказал я и поклонился.

– И тебе здравствуйте, – буркнул Густавсон.

Мы вошли в дом.

Моей маме нравилось, когда я приводил друзей. Она рада была с ними познакомиться, угощала свежеиспеченными булочками и соком и расспрашивала, чем занимаются их отцы.

– Продает жалюзи, – ответил Перси, макая булочку в сок. – Он коммерсант.

– Ах вот как! – улыбнулась мама.

– Лучший в мире! На самом деле, – продолжил Перси и добавил: – Может, черт побери, любого обвести вокруг пальца.

Тут мама улыбаться перестала.

Она не любила, когда ругались. И обритые головы ей тоже не нравились. Она посмотрела на Перси с тревогой, а потом перевела взгляд на почти опустевшую тарелку. Он живо умял булочки, этот Перси!

На лбу у мамы появилась морщинка, словно у нее начиналась мигрень. Но тут Перси приподнял угол скатерти, чтобы получше рассмотреть цветы, которые вышила мама.

– Ого, какая красотища! – похвалил он. – Прекрасные стежки! А какая мастерская вышивка крестиком! Это вы сами?

– Что? – переспросила мама. – Разве ты интересуешься рукоделием?

– Ага, Перси обожает вышивать, – объяснил я.

Тут мама сразу забыла про его короткие волосы и просияла, словно маленькое солнце. Она достала из платяного шкафа другие скатерти. Перси принялся и их нахваливать, что они все великолепные и что он никогда в жизни не видел такой искусной мережки.

Наконец они закончили.

– Рада была с тобой познакомиться, – сказала мама и погладила Перси по стриженой макушке. – Ну, чем вы теперь займетесь? Сыграете в китайские шахматы?

– Нет, – ответил Перси. – Теперь нам надо хорошенько осмотреться.

Мы начали с подвала. Там стоял папин мопед и сейф со старыми золотыми зубами.

Потом поднялись в дом. Прошли через комнату с чучелом сойки. И библиотеку, где папа, положив на живот черную подушку, отдыхал между приемами пациентов. В гостиной Перси внимательно осмотрел хрустальную люстру и побренчал по клавишам пианино. Потом мы прошли через столовую, там смотреть особенно было не на что.

И наконец оказались в моей комнате на чердаке. Перси разложил мои вещи на полу, чтобы рассмотреть все как следует.

– Ну, что-нибудь понравилось? – спросил я.

– Угу, хрустальная люстра очень даже ничего.

– Хрустальная люстра? – охнул я. – Только не люстра, Перси! Ничего не выйдет. Они наверняка заметят.

– Ну ясное дело, – сказал Перси. – Тогда я возьму только вот это.

Вот что он выбрал: бинокль, который подарил мне дедушка, книгу о джиу-джитсу, губную гармошку и плюшевую собачку, я играл с ней, когда был маленький.

В самый последний момент мне удалось спасти лупу, спрятав ее незаметно в карман.

Перси обнял потрепанную собачку и посмотрел на меня.

– Мы ничего не пропустили?

– Вряд ли. А что?

– Может, еще какая комната осталась?

– Какая?

– Да та, что рядом с твоей, конечно. Ха-ха! Думал меня облапошить? Из тебя выйдет настоящий коммерсант, Уффе. Идем, посмотрим, что там у вас!

Я объяснил, что это комната брата, но Перси это не остановило.

Сказал, что входить к нему опасно для жизни, но и это не помогло.

– Ты, что, трусишь? – спросил Перси и направился в комнату брата, а я поплелся следом.

Не прошло и нескольких секунд, как Перси обнаружил шкаф, где брат хранил свои суперсекретные журналы. Он присвистнул сквозь зубы и достал всю стопку.

– Господи, сколько же тут этих журнальчиков! – ахнул он.

И с серьезным видом принялся листать пачку старых «Суперменов», «Тарзанов», «Бэтменов» и «Пограничного легиона». Конечно, он нашел и другие журналы. Те самые – с голыми тетками.

Тут Перси снова присвистнул сквозь зубы и уставился на голые сиськи и на теток в чулках в сеточку. Он долго рассматривал раздетую толстогубую девицу на высоких каблуках.

– Натуральная блондинка, сразу видно, – сказал он.

– Да, – согласился я. – Волосы у нее правда светлые.

– А губищи какие! – похвалил Перси и добавил мечтательно. – Интересно, каково с такой целоваться?

– Ты что, со многими целовался?

– А то! Может, даже с тремя.

– А я ни разу ни с кем не целовался, – признался я. – Даже не знаю, как это делается.

– Да ничего сложного. Научиться пара пустяков.

Он снова уткнулся в журналы. А я вспомнил о Марианне, с которой мы вместе занимались лечебной гимнастикой. Но тут услыхал голос брата внизу в гостиной и понял, что пора сматывать удочки.

Мы едва успели убрать журналы в шкаф и юркнуть ко мне в комнату, пока брат поднимался по лестнице. Он сразу сунул нос ко мне и посмотрел на нас с подозрением.

– Надеюсь, вы не были у меня в комнате?

– Ты же не разрешаешь, – ответил я.

Тогда он закрыл дверь. А Перси принялся запихивать в ранец вещи, которые выбрал. Щеки у него стали красными, как яблоки в саду Густавсона.

– Знаешь, Уффе, – сказал он. – Я еще хочу те журналы. Там картинки красивые.

– Ничего не выйдет, – покачал я головой. – Брат меня убьет.

– Не убьет, ведь у тебя будут волшебные кеды, – напомнил Перси. – В них ты сможешь делать все, что захочешь. Ты что, забыл? Так что приноси эти журналы завтра в школу.

– Ладно, – согласился я.

И решил, что лучше нам поскорее убраться из дому, пока Перси еще чего себе не присмотрел.

– Идем же, – позвал я. – Покажу, где есть настоящие голые тетки.

Мы пошли к дому для престарелых. Но в роще никаких медсестер не оказалось, и никто не загорал с голыми сиськами. Было уже поздно. В вечернем небе над огромной трубой дома для престарелых плыли темные тучи.

Тогда мы пошли к тете Ульсон. Она жила в желтом доме неподалеку и торговала корсетами марки «Спирелла». В те времена многие женщины носили корсеты. Это такой кусок блестящей ткани, которым обтягивали живот и попу, чтобы казаться стройнее.

К тете Ульсон приходили круглолицые женщины с трясущимися животами. И через какое-то время выходили бледные, но стройные и подтянутые, чем-то похожие на роботов.

Заглянув в окно на первом этаже, можно было увидеть сам процесс преображения.

Мы так и поступили. Встали на цыпочки под распахнутым окном. Из радио в комнате доносились звуки аккордеона.

– Иисус Амалия! – прошептал Перси.

Тетя Ульсон стояла к нам спиной и протягивала розовый корсет незнакомой даме почти без одежды.

– Это последняя модель, – объясняла она, помогая даме втиснуться в корсет. Груди впихнули в пару твердых конусов, торчавших прямо вперед. Когда все было готово, клиентка стала похожа на рыцаря в доспехах.

– Ох, – вздохнула она, – как он туго сидит!

– Он сидит так, как нужно, – сказала тетя Ульсон.

Пока дама себя разглядывала в большом напольном зеркале, Перси достал пробковый пистолет, который прежде был моим, зарядил в него кусок ластика и тщательно прицелился.

– Ты что! – всполошился я.

– Нельзя упустить такой шанс, – сказал Перси и нажал на курок.

Он был меткий стрелок, этот Перси! Попал прямо тетке в попу.

– Готово! – сказал он, когда ластик ударился о корсет.

– Ай! Ох! – вздрогнув, воскликнула клиентка.

– В чем дело? – спросила тетя Ульсон.

– Он колется! – пожаловалась тетка. – Вот здесь!

И указала на свой окорочок.

– Не может быть, – сказала тетя Ульсон. – Эта модель не колется. Вам показалось. Это просто резинки. Полюбуйтесь, какая вы стали элегантная.

И тут Перси просунул голову в окно.

– Да она врет! Голой ты была намного элегантнее! – крикнул он. И пустился наутек. А я следом. Мы бежали во весь дух, пока в животе не закололо от смеха.

Тогда мы повалились на землю.

Мы лежали в роще, а вокруг нас в кустах чирикали птицы. Перси прижал ранец к животу и смотрел на кроны деревьев.

– Черт, как же я рад, – проговорил он.

– И я тоже.

– Я рад всем этим вещам, – добавил он и похлопал по ранцу.

– А я – тому, что волшебные кеды скоро будут моими.

– Вот бы и папа так порадовался на свой день рождения, – прошептал Перси. – Этого мне больше всего хочется.

– Наверняка так и будет. Ты же подаришь ему подушку.

– Да, но папу не так-то легко порадовать. Поди догадайся, как ему угодить.

– Мой папа любит Паганини, – сказал я.

– А что это?

– Граммофонная пластинка. Когда он ее слушает – забывает обо всем на свете. Просто лежит и наслаждается. Но надо, чтобы играл Яша Хейфиц.

– А он не похож часом на Фрэнка Синатру? – спросил Перси.

– Нет. Скорее, это такая музыка для пап. Она от всего помогает, так папа говорит.

Тут Перси крепко сжал мою руку.

– Значит, эта пластинка – то, что мне нужно, Уффе. Обещай принести ее завтра. Тогда я больше ничего у тебя не попрошу. И научу целоваться.

– Ну не знаю, – промямлил я. – Это ведь папина любимая.

– А как же мой папа? – сказал Перси. – Представляешь, как он обрадуется? Нельзя думать только о себе. И разве ты не хочешь научиться целоваться?

– Хочу.

Мы сели под деревом, и Перси стал учить меня целоваться. Показал, как выпячивать губы. Объяснил, что можно высовывать язык, когда целуешься. И предупредил, что надо посильнее присасываться.

– Ну вот и все. Теперь осталось только потренироваться, – сказал он.

– На ком?

– Ну, для начала можешь попробовать на своей руке.

Я тренировался на левой руке, пока она не покрылась красными покалывающими пятнами.

Пора было возвращаться домой.

– Браво, Уффе, – похвалил Перси. – Теперь ты знаешь, как целуются! Не забудь завтра принести пластинку и те журнальчики.

– Не забуду, – пообещал я.

Перси помахал мне на прощание и исчез. А я медленно поплелся домой, продолжая тренироваться. Я обцеловал себе все предплечье, пока обдумывал, как же мне выудить у брата журналы.

На следующий день я проснулся рано. Было еще два часа ночи. В доме тикали папины часы. А под подушкой зазвонил будильник, который я положил туда с вечера.

Я прокрался в комнату брата.

– Добренький Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы он не проснулся! – взмолился я про себя.

Я склонился над братом и посмотрел, спит ли он.

Он лежал, прикрыв рот одеялом, и дышал ровно и шумно. Во сне он казался добрым. Я постоял, глядя на него. Потом, крадучись, подошел к шкафу. Осторожно повернул ключ и открыл дверцу. Протиснулся в шкаф, чтобы достать журналы. Сердце у меня ушло в пятки. А если брат проснется и увидит, что моя задница торчит из его шкафа? Да он от меня мокрого места не оставит!

Но все обошлось. Я достал журналы и, вернувшись к себе в комнату, засунул их в ранец, где уже лежала папина пластинка, застегнул и запихал под кровать. Потом снова уснул, и мне приснилось, будто я летаю – высоко над деревьями, словно свободная бесстрашная птица.

В школе я отдал Перси все, что принес в ранце. Он посмотрел на пластинку. Посмотрел на журналы. Потом улыбнулся и сказал, что я получу кеды чуть позже.

– Вести с тобой дела – сплошное удовольствие, – сказал он.

– Да, – согласился я. – Но когда я получу кеды?

– Скоро. Перед физрой.

– Значит, больше тебе ничего не нужно? – спросил я.

– Не совсем. Еще твои кеды: не могу же я тренироваться босиком.

Я сел за парту и стал ждать начала физкультуры. Съел парочку кексов. Написал упражнение по чистописанию. Решил пять примеров. Во время завтрака я увидел Марианну, она жонглировала сразу тремя мячами.

– Ловко у тебя получается! – похвалил я.

– Это я вчера научилась.

– А я вчера научился целоваться, – похвастался я.

И пошел на физкультуру. Перси уже сидел на скамейке в раздевалке. Мы подождали, пока другие мальчишки с радостными криками отвалят в спортзал. Тогда я протянул Перси мои новенькие белые кеды. А он расшнуровал свои серо-зеленые и вручил мне.

Я осторожно просунул в них ноги.

– Чувствуешь? – прошептал Перси. – Чувствуешь волшебную силу?

– Да, – сказал я. – Черт, как это здорово!

Я ощутил что-то теплое и влажное. И почувствовал покалывание в ляжках.

Я встал и пару раз подпрыгнул на пробу. Потом – еще и еще, просто не мог остановиться. Ноги сами подпрыгивали вверх-вниз, пока Перси завязывал свои шнурки.

– Ульф и Перси! – позвала нас из спортзала учительница. – Вы что там застряли?

– Идем! – крикнул Перси.

И мы пошли к остальным. Перси шагал первым. А я скакал за ним в волшебных кедах. Ох, как же мне хотелось показать, на что они способны. Но учительница посмотрела только на Перси.

– Ага, что я вижу, – сказала она.

– Не знаю, – ответил Перси.

– Вижу, у тебя новые кеды, – объяснила учительница. – Давно пора. Отлично. Очень рада.

Она обняла Перси, а он состроил жуткую рожу. Потом она велела нам тренировать кувырки на зеленых матах.

– А по бревну мы разве ходить не будем? – спросил я.

– Нет, – сказала учительница. – Не бойся.

– Я и не боюсь, – ответил я. – Сегодня я готов пройти по самому высокому.

Берра прыснул со смеху. Да так громко, что его отослали к козлу успокоиться. А мне учительница велела перестать дурачиться.

Мы бегали по кругу, высоко поднимая колени. Делали наклоны, а потом поднимали вверх руки – и так почти до конца урока.

– Ну теперь-то мы начнем ходить по бревну? – спросил я.

– Да, теперь перейдем к бревну, – решила учительница.

Первым пошел Берра. Затем Клас-Йоран, но он чуть не свалился. Потом настала моя очередь. Я посмотрел на бревно и почувствовал, как ноги наливаются волшебной силой.

– Не могли бы вы поднять его повыше, – попросил я.

– Не глупи, – сказала учительница. – Ты и с такого свалишься.

– А вот и нет. Сами увидите.

Я вскарабкался на бревно. Улыбнулся всем моим приятелям, которые с интересом смотрели на меня.

– Сейчас вы увидите, как надо ходить по бревну, – объявил я.

– Ой-ой, смотри не плюхнись на задницу, – сказал Берра.

Я сделал шаг. Потом еще один. Мне казалось – я парю, словно свободная и бесстрашная птица. Но тут зазвенел звонок и учительница махнула мне.

– Слезай с бревна, Ульф. Урок окончен.

– Можно я сперва дойду до конца? – попросил я.

– Нет, – сказала учительница.

– Да вы только посмотрите! Посмотрите, что я умею.

Я сделал весьма рискованный подскок и соскользнул с бревна.

Это учительница меня стянула.

Я отчаянно молотил ногами, но она крепко меня держала. А когда отпустила, я помчался в раздевалку. Не оглядываясь.

– Вредина! – крикнул я. – Я бы все смог!

И бросился в душ.

Я стоял под струями воды, чтобы никто не видел слез на моих щеках. Холодная вода текла по лицу.

Когда я вернулся в раздевалку, меня окружили мальчишки.

– Браво, Уффе, – похвалил Перси. – Почувствовал, как у тебя здорово получалось?

– Просто класс, почти три шага прошел! – съязвил Берра.

И захохотал так, что чуть не повалился на пол от смеха, пришлось ему ухватиться за один из блестящих крючков, на которые мы вешали одежду.

– Не обращай на него внимания, – сказал Уффе Рикберг.

– А я и не обращаю.

Я встал на скамейку и громко объявил:

– Кто хочет посмотреть, как я держу равновесие, приходите в два часа на мост между Стуребю и Бандхаген!

Когда я пришел на мост, мои товарищи меня уже ждали. Всем хотелось посмотреть, что у меня получится. Там были Бенгт-Эрик, Берра, Клас-Йоран, Криллан и Перси. А еще Уффе Рикберг. И Марианна из группы лечебной гимнастики.

– Ты, что, правда собрался пройти по этому мосту? – спросил Берра.

– Да, по парапету.

Тут все на миг примолкли.

На мосту были узкие зеленые железные перила. С одной стороны – пешеходная дорожка и рельсы, по которым мчали поезда метро. А с другой – пустота.

– Черт, дурацкая идея, – проворчал Бенгт-Эрик.

– Это же опасно, – предостерег Клас-Йоран.

Берра посмотрел на каменистую лужайку далеко внизу, а потом на меня и заявил:

– Ты свалишься. Ты всегда падаешь.

– Я, по крайней мере, не хочу этого видеть, – сказал Уффе Рикберг. И ушел.

Я посмотрел ему вслед. А потом положил руки на перила и хотел забраться на них, но Перси схватил меня за плечо.

– Не делай этого, – прошептал он.

– Почему? Я же теперь могу делать все, что захочу.

– Не будь таким идиотом, Уффе, – прошипел он. – Наплюй ты на все это. Забирай свой автомобиль. Я тебе все верну.

– Хочешь получить назад свои кеды? Ничего не выйдет, Перси. Не такой я дурак.

Я сбросил его руку.

И вот я уже на перилах.

– Ну ты и придурок! – рассердился Перси.

Но мне было все равно. Я почувствовал, как приятный ветерок овевает мне лицо, и сделал пару неуверенных шагов. Вдалеке послышался гул поезда.

– Он разобьется насмерть, – сказал Берра. – Спорим?

– Окей, – сказал я. – Спорю на пять крон, что справлюсь.

– Ха-ха, – рассмеялся Берра. – Ты их проиграешь.

Я пошел вперед – все увереннее с каждым шагом. Марианна стояла передо мной и улыбалась. Волшебная сила наполняла мои ноги. Я радовался, что у меня такие кеды. И что птицы щебечут на деревьях где-то далеко внизу.

Я был уже на полпути, когда появился поезд. Он приближался сзади, от станции Стуребю, словно воющее зеленое чудовище. Мост затрясся. И мои ноги тоже.

– Я выиграл! – закричал Берра. – Он сейчас свалится!

Меня зашатало туда-сюда. Я посмотрел на землю внизу. И у меня закружилась голова. Волшебные силы вытекли из моих ног. Миг – и я бы упал! Но тут я услышал голос Марианны.

– Держись, Уффе! Цепляйся пальцами ног!

И тогда мои ноги крепко вцепились в перила. Поезд промчал мимо, и мост перестал качаться. Я махнул Марианне и пошел дальше.

Последний отрезок я шел медленно-медленно. Сердце колотилось в груди, и я был рад, что оно все еще бьется. На другом конце меня встретили радостными криками.

– Ну, что я говорил! – заорал Берра и со всей силы хлопнул меня по спине. – Я же говорил, что он справится!

Клас-Йоран просто прижал свои оттопыренные уши. А Перси не сводил с меня глаз и был белый как мел.

– Я не понимаю, – пробормотал он. – Я не понимаю, как тебе это удалось.

– Да я просто шел и шел, – сказал я. – Ничего сложного. Хотите, я и обратно так пройду!

Я положил ладонь на перила. Но Марианна схватила меня за руку.

– Лучше покажи мне то, чему научился вчера, – шепнула она.

Когда я вернулся домой, у меня голова шла кругом от радости.

Я трижды поцеловал Марианну за деревом. И потом еще раз в телефонной будке. Поднимаясь по лестнице, я насвистывал теми же губами, которыми только недавно целовался. Я думал о Марианне.

Пока не заметил брата. Он стоял наверху лестницы.

– Похоже, тебе сегодня особенно весело? – спросил он.

– Да. Это так, – сказал я и улыбнулся.

– Что ж, веселиться тебе осталось недолго.

Лицо у него было белое как простыня. Он сжал кулаки и сделал пару махов в воздухе, чтобы разогреть руки.

– Почему?

– Потому что ты украл мои журналы, – прошипел брат. – Разве я не предупреждал, что башку тебе за это оторву?

– Предупреждал.

– Значит так сейчас и сделаю, – процедил брат сквозь зубы.

– Может, лучше останемся друзьями? – предложил я.

– Нет, не лучше.

– Мы все-таки братья, – напомнил я. – Давай все решим миром. И учти: попробуешь меня ударить, я тебе залеплю такую оплеуху – о-го-го!

Брат расхохотался. И набросился на меня. Но на мне были волшебные кеды! Я пригнулся, потом выпрямился и отскочил в сторону. А затем вмазал ему прямо в нос. Это был отличный удар, почти как у Супермена.

– Хрясть! – прозвучал он.

– Ой-о-о-о! – завопил мой брат. – Черт, что ты делаешь!

– Залепил тебе оплеуху, – сказал я.

Брат прижал ладони к носу и закрыл глаза. Потом отступил на пару шагов, чтобы разбежаться как следует, и, не сводя с меня глаз, замахнулся правым кулаком.

– Ну держись! – крикнул он, отступил еще на шаг… и свалился с лестницы!

– Бам! Бам! – простучал он, скатываясь по ступеням. И остался лежать внизу. Я не верил своим глазам: я ударил своего брата! Тогда мне ничего не страшно!

Легким шагом я спустился за ним следом. Склонился над его искаженным лицом.

– Ударился?

– Ох! Ну ты и гаденыш! Погоди же!

Но я не стал ждать, пока он поднимется, и опрометью рванул прочь. Никогда так быстро не бегал. Ведь теперь даже волшебные кеды не могли меня спасти.

Когда я был уже в коридоре, брат прорычал мне вслед:

– Ну, погоди, ты еще получишь!

Я выскочил на улицу.

Я слышал, как он пыхтит у меня за спиной. И помчался мимо дома Густавсона и пекарни, где всегда так вкусно пахло. Потом вниз по улице, мимо блестящего похоронного автобуса, который стоял в ожидании у часовни.

– Ага, попался! – рявкнул брат мне в затылок.

Тогда я вбежал в часовню.

И оказался в прохладном полумраке. Там горели настоящие свечи. И стоял белый гроб с цветами. Несколько взрослых в черной одежде с серьезными лицами сидели и смотрели на него. Рядом стоял священник и говорил что-то зычным голосом.

Я присел с краю на пустую скамейку. Ждал, что вот-вот ворвется мой брат.

Но он не появился.

Я сидел и смотрел на дрожащее пламя свечей и на Иисуса на стене. Когда заиграл орган, я опустился на колени под скамьей. Сложил свои маленькие ладони и возблагодарил Бога.

– Спасибо за кеды, Господи. Аминь.

Потом все стали подходить к гробу. Задерживались там ненадолго, опустив головы, и возвращались на свои места. Я сделал то же самое.

Постоял немного, глядя на гроб и слушая красивые грустные мелодии, которые вырывались из органа.

– Прощай, – прошептал я гробу и почувствовал, как по моим пухлым щекам текут слезы.

Но я плакал от радости: ведь у меня теперь были волшебные кеды!

Наконец-то я был счастлив!

Кеды я спрятал под лестницей, чтобы мама с папой не нашли. Я надевал их в кустах за домом тети Ульсон, а потом, приплясывая, шел в школу и пинал камни, попадавшиеся мне по дороге.

Теперь я мог делать все что угодно!

Первым делом я поцеловал Марианну под дубом. А во время перемены на завтрак потребовал у Берры свои пять крон. Он как раз собрался в табачную лавку купить жвачку, но я схватил его за рубашку.

– Гони денежки, Берра!

– Какие денежки?

– За то, что я остался жив. Мы же на это поспорили.

Берра ухмыльнулся и сплюнул в лужу.

– Ты их никогда не получишь, малявка.

– Спорим?

И я сорвал с него фуражку. Сперва попинал ее немножко, словно мяч. А потом зашвырнул в грязную лужу и потоптался на ней так, что козырек сломался.

– Что ты, черт побери, вытворяешь? – завопил Берра.

– Прыгаю.

Мне было весело и хотелось смеяться – громко-громко.

– Ты что, придурок? Зачем ты это делаешь?

– Не знаю.

– Сам не знаешь, что делаешь?

– Нет. Раньше со мной такого не случалось, – сказал я и пригрозил: – не отдашь деньги – я и на тебе так попрыгаю.

Я получил деньги и пошел прочь. А Берра остался вылавливать свою фуражку, которая стала похожа на шоколадный пудинг.

После уроков мы с Перси купили петарды. Нам нужны были мощные бомбочки – такие, которые детям не продают, так что пришлось идти до станции Сокенплан.

– Что теперь будем с ними делать? – спросил Перси.

– Не знаю, – сказал я. – Можем приберечь до завтра.

Вечером, когда мы пили шоколад, зазвонил телефон.

Это была мама Берры. Она говорила так громко, что моя мама отвела трубку подальше от уха, чтобы не оглохнуть.

– Я не верю, – сказала мама, выслушав ее. – Кто угодно, только не Ульф. Он не хулиган. Давайте прекратим этот разговор!

Она положила трубку. Но, когда вернулась за стол, была очень бледная.

– Кто это? – поинтересовался папа.

– Мама Бертиля Андерсона. Заявила, что Ульф швырнул его школьную фуражку в грязную лужу и растоптал. Не желаю больше разговаривать с этой женщиной!

Она подошла ко мне, обняла и взъерошила волосы. Мама любила трепать мне волосы.

– Мой милый мальчик, – прошептала она.

– Угу, – сказал я и уткнулся лицом ей в живот.

На следующий день мы с Перси решили прогуляться после уроков, чтобы я покрасовался в моих кедах.

Обошли весь квартал. Припекало. Чирикали птички. Настроение у нас было отличное, потому что в кармане у меня лежали петарды.

Мы разглядывали штаны и рубашки, сушившиеся на веревках между деревьями. И нарочно свистели собакам, чтобы те с лаем подбегали к заборам.

– Ну, чем займемся? – спросил Перси.

– Не знаю, – ответил я.

Перси остановился.

– Ты же предлагал взрывать почтовые ящики!

– Правда? – спросил я. – Да, было бы здорово.

Мы с братом никогда в жизни такого не вытворяли. Мы были слишком воспитанные и послушные. Но теперь эта идея мне очень понравилась.

– Начнем с вот этого, – предложил я.

И указал на ящик Густавсона. Сунув шипящую петарду в металлический зеленый ящик, я закрыл крышку и побежал к телеграфному столбу, где, зажав ладонями уши, стоял Перси.

– Б-у-у-у-м!

В воздух взмыл всполох огня. Замок пролетел красивой дугой и со стуком упал на землю. А потом поднялось облачко черного дыма, но его унесло ветром.

– Иисусе, вот это взрыв! – икнул Перси. – Теперь домой?

– Нет, давай еще.

И мы продолжили на соседних улицах. Я и не подозревал, как это весело! У меня потом еще долго гудело в ушах от всех этих взрывов.

– Замечательный день, правда? – спросил я.

– Ага, здоровский, – согласился Перси. – Но теперь мне пора домой.

– До завтра, – сказал я.

Когда я, насвистывая, входил в калитку, то заметил Густавсона, он склонился над почтовым ящиком, в руках у него была отвертка.

В тот вечер снова позвонили – и опять когда мы сидели за столом.

– Нет, это не Ульф, – услышал я мамин ответ. – Он на такие проказы не способен! Мало ли что вы скажете! Не желаю больше об этом говорить. Он не хулиган. Слышите?!

И мама положила трубку.

Я отодвинул в сторону бутерброд с колбасой, который только что жевал с большим аппетитом. Есть расхотелось.

– Что на этот раз? – поинтересовался мой брат, когда мама вернулась.

– Ничего. Кто-то испортил почтовый ящик на Мунксундсгатан.

– Его тоже растоптали? – спросил мой брат.

Мама ему не ответила.

– Не стану больше разговаривать с этой женщиной, – пробормотала она тихо себе под нос.

А потом протянула руку и взъерошила мне волосы.

Через несколько дней, когда я пришел домой из школы, у нас в столовой сидел Густавсон и пил кофе. На нем был синий комбинезон электрика с молниями на форменных пуговицах. И пробор в волосах – прямой, словно по линейке.

Густавсон заметил меня прежде, чем я успел отступить в кухню.

– А вот и Ульф! Иди сюда, – позвал он.

Обычно сосед казался страшно злющим. Но теперь улыбался тонкими губами. И мама улыбалась тоже.

– Посмотри, что нам принесли, – пригласила мама и указала на вазу с красными яблоками. – Поздоровайся с дядей Густавсоном.

– Здравствуйте, – сказал я и протянул руку.

– И ты здравствуй, – кивнул Густавсон. – Может, спросишь, как дела?

– Как дела?

– Спасибо, не очень, – ответил Густавсон. – Кто-то повадился швыряться яблоками в мой автомобиль. Такими вот яблоками.

– Ой, – огорчилась мама. – Не хотите ли кусочек кекса?

Но Густавсон отказался. Он взял яблоко из вазы и поднес его к моему круглому лицу. Кисловатый запах царапнул нос.

– Они залезают на мою яблоню и швыряют их сверху, – продолжил он. – Вот так: чпок!

– Надо же, – сказала мама.

– Да, – кивнул Густавсон. – Именно так это звучит. Невеселый звук. Особенно когда так чпокают по крыше вашего автомобиля. Ох, ну попадись они мне! К сожалению, я вышел слишком поздно. Их уже и след простыл.

Он осторожно положил яблоко обратно в вазу.

Мама смотрела на Густавсона широко раскрытыми глазами.

– Но кто это мог быть? Кто способен вытворять такое у нас в Стуребю?

Густавсон допил кофе. Потом встал и крепко схватил меня за плечо своими сильными клешнями. Мне показалось, что молнии с пуговиц впились мне в спину.

– Ну, я их только мельком видел, – проговорил он. – Но один был такой пухленький. И рубашка вот такая же. И штаны похожи на те, что сейчас на Ульфе. И прическа вроде тоже.

Тут мама так резко поставила свою чашку, что кофе выплеснулся на скатерть.

– Ульф никогда бы не сделал ничего подобного, – сказала она.

– Ясное дело, – кивнул Густавсон. – Но не знай я, какой он воспитанный и вежливый, мог бы поклясться, что это был он. Уж больно похож.

И он похлопал меня по плечу.

– Спасибо за кофе, – сказал он. – Надеюсь, яблоки вам понравятся.

Вечером опять зазвонил телефон. С тех пор как я получил волшебные кеды, он звонил постоянно. И почти всегда это были рассерженные соседи, которые утверждали, что я совершил какую-то шалость.

На этот раз мама поливала цветы. Мы с братом сидели на диване и играли в уголки. А папа подводил все часы в доме, чтобы они показывали полседьмого.

– Звонят, – крикнул он. – Ты ответишь?

Но мама застыла у фиалок с лейкой в руках.

– Нет, – проговорила она тихо. – Сегодня я отвечать не стану.

Она ждала, телефон все звонил и звонил. А когда он умолк, поставила лейку на подоконник, вытерла руки о платье и посмотрела на настенные часы.

– Пойдем-ка, Ульф, – сказала она.

– Куда это вы пойдете? – заинтересовался брат.

– Да, куда мы пойдем? – спросил я.

– В кино, – ответила мама. – Надо же нам иногда поразвлечься.

– Он, что, пойдет в кино за то, что разгромил почтовые ящики?

– Никто никаких ящиков не громил, – сказала мама. – Они сами взлетели на воздух.

Она взяла меня за руку, и мы ушли.

Я любил ходить в кино. И мама тоже.

Мне нравилась даже лестница, на которой надо было стоять в очереди, когда приходил на утренний сеанс. Я рассматривал неоновую вывеску на крыше – там извивающимися буквами было написано «КОРСО». Мне даже охранник нравился. У него была ковбойская шляпа, и он громко кричал, если кто-нибудь толкался в очереди.

Но больше всего мне нравились сами мерцающие фильмы.

Я удобно устроился в темном зале. Слышал скрип кресел. Чувствовал запах пыли, духов и таблеток от кашля. Но на этот раз не мог по-настоящему наслаждаться фильмом. Мысли мои витали далеко.

Я вспоминал, как мы с Перси сидели на яблоне Густавсона и швыряли яблоки, а они делали ЧПОК. Как же нам было весело! И когда мы взрывали почтовые ящики тоже.

Но теперь все это не казалось мне больше веселым.

Последнее время я постоянно совершал какие-то глупости.

Этак я превращусь в настоящего хулигана!

Я опустил голову на мамино плечо в коричневом пальто. Сидел и слушал, как она смеется. Она всегда так смеялась в кино, что зрители оборачивались. По маминым круглым щекам текли слезы.

И по моим тоже, хотя я и не смотрел на экран.

Так мы и сидели, не унимая слез. А когда сеанс закончился, вытерли глаза.

– Ну вот, теперь вроде полегчало, – вздохнула мама.

– Ага, – согласился я.

Мама поправила шляпку, и мы вышли на улицу. Над домом для престарелых светила луна. Обычно после сеанса мама беседовала с разными тетями, которые тоже были в кино. Но на этот раз она ни с кем разговаривать не стала.

Мы молча прошли мимо телефонной будки, где я поцеловал Марианну, и свернули в переулок, где все почтовые ящики висели криво и замки на них были сорваны. Мама остановилась под фонарем.

– Не пойму, почему мне постоянно звонят и говорят, что ты сделал то одно, то другое, – сказала она.

– И я тоже, – кивнул я.

– Наверное, какой-то озорник очень на тебя похож.

– Да, какой-то настоящий хулиган, – согласился я.

Мама разворошила мне волосы.

– Пора тебе стричься.

– Пора, – сказал я.

И мы пошли домой.

На следующий день мы с Перси отправились к Карлсону.

Это был самый дешевый парикмахер во всем Стуребю.

У него был салон в сером доме на Бандхагсвэген в паре кварталов от автомастерской. Карлсон был старый и плохо слышал. Руки у него дрожали, и от них пахло лосьоном для волос.

Папа дал мне денег. А мама предупредила, чтобы я попросил сделать пробор слева.

Я уселся в кресло, Карлсон завернул меня в большую белую накидку и засунул кило ваты мне за шиворот.

– Как будем стричь? – гаркнул он.

– Пробор слева, – сказал я тихим голосом.

– Что ты сказал? – проорал он и пригнулся к моим губам.

У меня начало покалывать в ногах.

– Покороче! – крикнул я. – Вот как у него!

И я показал на Перси, который сидел за журнальным столиком в углу и читал комиксы про Дональда Дака. Я и сам удивился тому, что сказал.

– Понятно! – крикнул Карлсон. – Покороче, ладно.

И состриг мне большими ножницами почти все волосы.

А потом продолжил старой черной машинкой. Водил ей взад-вперед, словно это был игрушечный автомобильчик. Я смотрел, как мои светлые волосы падают на пол, и там растет высокая гора. Под конец парикмахер выбрил мне затылок опасной бритвой.

– Так годится? – громко спросил Карлсон.

И поднес круглое зеркало, чтобы я смог увидеть себя сзади.

Голова моя стала похожа на крыжовник!

– Отлично, – сказал я.

– И правда, здорово, – похвалил Перси.

На обратном пути я держал школьную фуражку в руках – иначе она сползала на уши. Голова была непривычно прохладной. Мы постояли немного у автомастерской, посмотрели на останки гоночных картов, которые разбились на соревнованиях. Они были все искорежены, и номера висели криво.

– Классные тачки, верно? – сказал Перси. – Вот бы мне такую!

– Это же для картинга, – удивился я.

– Все равно – они тоже классные.

– Покатаемся немного? – предложил я. – Можем съехать с Клампарбакен, если хочешь.

Клампарбакен – это самый опасный спуск, почти обрыв.

– Конечно хочу, – сказал Перси. – Только сегодня не получится. Мне домой пора – надо завернуть пакет.

– Что еще за пакет?

– Для папы. Завтра у него день рождения. Хочу, чтобы он обрадовался.

– Конечно, он обрадуется, – заверил я. – Ты же подаришь ему подушку. И пластинку. Паганини ему точно понравится.

Перси улыбнулся и припустил домой завязывать ленточки. Но, добежав до бензоколонки, обернулся.

– Отличный причесон! – крикнул он. – Теперь мы почти братья!

А вот маме стрижка не понравилась. Как только я вошел в дом, она взяла меня за щеки и подвела к окну, чтобы рассмотреть хорошенько.

– Но что же это такое, малыш? – удивилась она.

– Я ему говорил про левый пробор, но он не послушал, – сказал я.

– Твои прекрасные волосы! – мама провела ладонью по моей стриженой макушке, где уже нечего было ворошить.

– Зато теперь меня ни с кем не спутают, – сказал я. – И никто не примет меня за хулигана.

Я пошел в свою комнату.

Целый вечер там просидел, хотя брат стучал в дверь и звал играть в «Монополию». А ночью я лежал и слушал, как бьют часы. Потом достал кеды, которые тайком пронес к себе в комнату, и положил их на подушку.

– Вы мне больше не нужны, – прошептал я. – Мне не нравится ваша волшебная сила.

Я хотел тайком отнести кеды на мусорную кучу, но так и уснул, прижав их к себе.

На следующий день Перси молча сидел за своей партой. Смотрел на облака, проплывавшие за окном. И на большое раскидистое дерево, куда нам запрещалось залезать на переменах.

Я предложил ему кекс, но он отказался. И на уроке рукоделия не сделал ни стежка.

– О чем ты сегодня думаешь, Перси? – спросила учительница.

– Сегодня мне ни о чем думать не хочется, – ответил он.

– Ну ладно, не думай, – сказала учительница.

И оставила его в покое до конца дня. На переменах Перси куда-то убегал – я не знал куда. Но после уроков я подошел к его парте, прежде чем он успел улизнуть.

– Что с тобой? – спросил я. – Может, живот болит?

– Ничего особенного, – буркнул он.

– Не забывай, что мы почти братья, – напомнил я.

Тогда он, не говоря ни слова, открыл крышку парты, достал пластинку Паганини и протянул мне.

– Твоему папе не понравился подарок? – спросил я.

– Ему не нравится Паганини – говорит, что он ничуть не лучше Фрэнка Синатры.

– Но подушка-то ему понравилась?

– Вроде да.

Больше Перси ничего не сказал. Уставился в парту и все. Тогда я взял его за руку.

– Пойдем, давай повеселимся по-настоящему!

– Что еще? – насторожился Перси. – Опять какую-то глупость задумал?

– Нет, я же парень не промах, – усмехнулся я.

Мы шли по Согверксгатан. Я не знал, куда мы идем. Мне просто хотелось снова услышать радостный хриплый смех Перси. Казалось, ноги сами несли меня.

Солнце припекало наши темные тени.

– Мы, что, на мост идем? – спросил Перси.

– Вряд ли.

– К почтовым ящикам?

– Нет, больше никаких почтовых ящиков!

Мы прошли станцию Стуребю, и вдруг кеды остановились. Прямо напротив красного металлического ящика.

– Пришли! – сказал я.

В ящике было круглое стеклянное окошечко. Если его разбить и потянуть за рукоятку, то приедет пожарная машина из Гамла Энскеде. На полной скорости и с громкой сиреной.

– Сейчас они все забегают! – объявил я, разбил стекло и изо всех сил потянул за ручку. Сразу зазвенела сирена.

– Весело, – сказал Перси. – А теперь – бежим!

– Но тогда ты не увидишь пожарную машину, – запротестовал я и заткнул сирену своей школьной фуражкой.

– Да ты совсем спятил, – прошипел Перси. – За ложный вызов штраф пятьсот крон!

– Значит, придется устроить пожар.

Это оказалось проще простого. В кармане у меня лежали спички, которыми мы поджигали петарды. Надо было лишь собрать обрывки бумаги, палочки и сухие листья. Огонь вспыхнул сразу.

– Видишь? – сказал я. – Видишь, как горит?

– Да, – кивнул Перси. – Вижу.

Мы стояли на насыпи и смотрели на великолепный костер. Дым поднимался к небу и резал глаза. Языки пламени расползались по сухой траве, воздух дрожал от жара.

– Ты все это ради меня? – спросил Перси.

– Да. Погоди, скоро еще пожарные приедут.

Но пожарные не спешили. А огонь вдруг разгорелся не на шутку. Грозное пламя приближалось к соседнему дому. Там на лужайке работала поливальная штуковина, она вращалась, разбрызгивая воду.

Я припустил к ней.

Перси застыл как вкопанный. Не мог отвести взгляд от огня, который горел ради него. Я подбежал к пожарному ящику и вытащил фуражку, сирена зазвонила снова.

Потом я бросился назад. Остановился перед горящей травой, наклонился и снял кеды. Подержал пару секунд в руках, а потом швырнул их в огонь. В нос ударил противный запах плавящейся резины.

– Прощайте, – сказал я.

И тут услыхал чей-то крик. Какая-то тетя махала руками.

– Горит! Господи, какой ужас!

– Не волнуйтесь! – крикнул я. – Мы вызвали пожарных.

Я продрался сквозь живую изгородь и побежал к той поливалке. Ноги кололо, но я не обращал внимания. Схватил шланг и направил струю на кусты, чтобы остановить огонь.

Тут наконец подбежал Перси.

– Смотри, – сказал он радостно. – Смотри, они едут!

И правда: пожарные машины с гудящими сиренами выезжали с Шёнвиксвэген. Они ехали прямо по траве. Солнце засверкало на шлемах пожарных, когда те, выскочив из машин, принялись тянуть шланги. Мы стояли и глядели, как тушили огонь. Пожарные быстро с ним справились.

Я заметил, что Перси смотрит на мои ноги.

– Я их выбросил, – объяснил я. – Сжег.

– Ясно, – сказал Перси. – Они тебе больше не нужны.

Он обнял меня за плечи. И мы пошли прочь.

– Никто для меня такого не делал, – проговорил Перси. – Ты и правда настоящий друг. У меня такого никогда раньше не было.

Мы прошли мимо той тетеньки. Она стояла, окруженная людьми, которые сбежались на пожар, и показывала на нас.

– Это они вызвали пожарных, – крикнула она. – Если бы не они, неизвестно, как бы еще все закончилось.

На следующий день мы с мамой пошли в магазин за продуктами. На мне была новая рубашка. А остатки волос я пригладил мокрой расческой. Но ботинок надевать не стал. Хотелось немного походить босиком.

Ступни побаливали, хоть папа и смазал их мазью от ожогов.

В магазине все на нас уставились. Там было полно тетенек – тех самых, что раньше звонили и жаловались.

Мама, не говоря ни слова, прошла через зал. Поставила сумку с продуктами на пол, потом подхватила меня под мышки, посадила на мясной прилавок и с гордостью огляделась вокруг. Когда стало совсем тихо, она указала на меня.

– Посмотрите сами! – громко сказала она. – Никакой Уффе не хулиган. Он – герой!

Я поднял руки над головой, как боксер на чемпионате мира.

Потом соскользнул с прилавка и ударился задницей об пол.

Ульф Старк родился в 1944 году. Он описывает в повести свое детство. Героям лет восемь-девять. То есть в это время Сталин был еще жив или только-только умер, поэтому именно его имя ассоциируется у детей с Россией (примеч. пер.).

Ты меня заворожила.