...но начало похода не предвещало никаких неприятностей. Мы держали курс на северо-запад, к Багамским островам, и попутные ветры делали наш путь быстрым и спокойным. Именно там находился загадочный остров Вечной молодости — цель нашего путешествия. Согласно поверьям, испив из источника, что бьет на острове, люди возвращают утраченную юность и восстанавливают здоровье.

Нас не преследовали бури, нам не попадались встречные суда, пищи и воды было достаточно. Наша небольшая эскадра состояла из двух кораблей: крупной каракки «Санта-Каталина» и небольшой каравеллы «Монашка». Оба вверенных мне корабля были в хорошем состоянии.

Через несколько недель плавания впередсмотрящий заметил вдали паруса неведомого судна. Подойдя поближе, мы увидели знакомый испанский флаг и обрадовались, встретив соотечественников столь далеко от родных берегов. Однако когда мы подошли поближе, надеясь узнать новости, испанский флаг был быстро спущен, а взамен него взвился британский. Это были английские корсары, подло заманивающие испанские суда...

Вынужден отдать должное храбрости этих мерзавцев: видя, что «Монашка» серьезно отстала, они навязали нам бой, надеясь быстро уничтожить порознь.

Я приказал команде готовиться к битве. Не успел я отдать это распоряжение, как борт корсара окутался дымом, и над тихим морем громыхнул пушечный залп. Первый выстрел вражеского галеона был неудачным — ядра пролетели высоко над нашими головами.

В этот момент прямо под бортом англичанина появилось странное оловянно-серое пятно, которое резко выделялось на зеленой поверхности моря. Из-под воды выглянула крупная голова, похожая на змеиную, которая внимательно оглядела вражеское судно. Над морем разлилось облако зловония...

Я сразу узнал его! Это был Sea Serpent — Морской змей, ужас мореплавателей. Должно быть, пресмыкающееся встревожил звук пушечного залпа, раздавшийся в полуденной тишине.

Змей внимательно рассматривал британский корабль, давая и нам возможность разглядеть его. Есть ли на свете более ужасное создание? Казалось, сам ад разверзся и явил нам чудовище из своих пучин. Шея Змея возвышалась над водой на добрых двадцать футов. Основная часть его тела была скрыта водой, но и того, что возвышалось над морем, было достаточно, чтобы оценить циклопические размеры зверя. С черной головы свисали длинные шевелящиеся усы, а крупные темные глаза блестели красноватым огнем. Грива животного, в которой запутались водоросли и мелкие рыбешки, волнообразно шевелилась. Весь облик подводного исполина вызывал ужас и трепет. Я тысячи раз встречал изображения Морского змея в книгах, но увидеть его живьем довелось впервые...

Корсары тоже заметили незваного пришельца. В этот момент галеон как раз совершал поворот, чтобы повернуться к нам бортом с заряженными орудиями, и Морской змей, всплывший между судами, представлял собой отличную мишень.

Раздался грохот залпа.

От пушечных ядер, ударивших в упор, Змей вздрогнул. Над водами раздался оглушительный рев раненого чудовища. Море всколыхнулось... Разъяренный Змей широким и могучим рывком перекинул гигантское тело через корпус галеона, раздался оглушительный треск ломающегося дерева, и в то же мгновение английское судно скрылось в глубинах океана...

Через несколько секунд буруны успокоились, и только мусор на поверхности моря напоминал о корабле, населенном пусть и преступными, но Божьими созданьями. Не желая подвергать риску команду и вверенные мне суда, я поспешил покинуть опасные воды.

К вечеру погода ухудшилась, поднялся ветер и начался дождь. С каждым часом ветер крепчал, на вершинах волн появились белые барашки — верный признак, что волнение усиливается. Небо опускалось ниже, быстро темнело, и вскоре мы не могли увидеть даже кончиков мачт. Шторм разыгрался нешуточный.

Стояла тьма, разрезаемая редкими вспышками молний. Один лишь грохот волн, бивших о борт и бросавших корабль из стороны в сторону, оставался напоминанием, что мы на Земле, а не в аду...

Примерно к середине ночи, в мою каюту спустился помощник. Он доложил, что во втором трюме обнаружена течь. Я поспешил за ним. Картина, открывшаяся мне, напоминала изображения Страшного суда. Ветер гнул мачты, грохотал гром, капли дождя, острые как иголки, хлестали по лицу. Стояла глухая ночь, и даже на расстоянии вытянутой руки ничего нельзя было разглядеть. Почти на ощупь, рискуя быть смытыми за борт и определяя направление во время вспышек молний, мы пробрались во второй трюм.

Течь в трюме была серьезной. Непрестанные удары волн вызвали расхождение досок, из щелей хлестала вода, было уже по колено, а буря и не думала прекращаться. Я приказал всем свободным матросам заняться откачкой воды...

Вода прибывала медленно, мы могли бы держаться на плаву, и я не терял надежды, всецело полагаясь на Господа нашего, но когда мне доложили, что вода появилась и в первом трюме, я понял, что «Санта-Каталине» осталось недолго.

Помпы не справлялись. Все матросы, поочередно сменяясь, качали воду. Обеспокоенный судьбой судна, я приказал офицерам стать к насосам и первым подал пример. Но все было тщетно. Господь оставил нас...

Когда небо начало сереть в свете приближающегося утра, на палубе раздался ужасный треск и грохот. Я поспешил наверх и с трепетом увидел, что грот-мачта, не выдержав бешеного напора ветра, обрушилась на палубу.

Положение наше ухудшилось до крайности. Штормовой парус не мог больше удерживать судно по ветру, грот-мачта, сломанная бурей, повисла на снастях, развернув каракку бортом. Матросы уже рубили канаты, пытаясь освободиться от груза...

В этот момент особенно сильная- волна ударила в борт. «Санта-Каталина» задрожала с леденящим душу треском и, переломившись пополам, начала погружаться в пучину.

Бешеный водоворот подхватил меня, протащил по палубе и швырнул в море. Я закричал от ужаса, но крик утонул в раскате грома. Взмахнув руками, я мысленно попрощался с жизнью.

Но Господь не оставил меня. Под руку мне подвернулся обломок мачты, и я вцепился в него изо всех сил, понимая, что в нем моя единственная надежда. На этом куске дерева, посланном мне Богом, сохранились остатки такелажа, и я, ежесекундно рискуя сорваться в бушующую бездну, привязал себя к нему так крепко, как мог.

Утро нового дня застало меня в незавидном положении. Едва переводя дух в моменты, когда волна отступала, я совсем изнемог и благодарил Небо за счастливую мысль привязать себя к обломку мачты, пришедшую ко мне сразу. Сейчас я был бы уже не способен на это...

Весь день и всю следующую ночь продолжала бушевать буря. Тысячу раз я успел попрощаться с жизнью, когда заметил, что шторм стихает. К полудню волны стали пологими, и я смог перевести дух. В разрывах туч блеснуло солнце, и с его животворными лучами надежда вновь вспыхнула в моей душе.

Меня начала мучать жажда, я понимал, что единственное спасение — встретить сушу. Когда волнение стихло настолько, что я мог не опасаться, что меня оторвет от спасительного обломка, я ослабил свои путы и, приподнявшись над поверхностью моря, насколько мог, осмотрелся.

Вы можете мне не поверить, но я увидел остров. Небольшой клочок суши, но с лесом — верхушки пальм зеленели над белой полосой прибоя. Здесь можно жить хотя бы некоторое время, а там Господь пошлет мне помощь...

Ни секунды более не раздумывая, я отвязался от обломка мачты, больше суток бывшего моим пристанищем, и поплыл к острову.

Этот островок оказался поистине земным раем. Само милосердное Небо направило мой обломок сюда. В том месте, где я выбрался, в море впадал небольшой ручей. Первым делом я утолил жажду и подкрепился фруктами. Пару дней я отдыхал, питаясь плодами и устрицами, запивая эту нехитрую снедь свежей водой. Со мной остался морской кортик — непременная принадлежность всякого офицера флота. Огниво, по давней привычке, тоже всегда было со мной. Имея огонь и оружие, я чувствовал себя готовым к любым неприятностям, которые пошлет мне судьба.

Незаметно промелькнуло несколько дней, и вот, наконец, я почувствовал в себе силы и желание исследовать остров. Утром, позавтракав обычным набором яств, я отправился осматривать свои владения.

Остров оказался относительно небольшим... Как я и ожидал, он был необитаемым, во всяком случае, никаких следов людей я на нем не обнаружил. Я обошел его за полдня, лишь лагуна в западной части острова осталась неисследованной.

На следующий день я направился туда. Подходя к лагуне, я услышал странные звуки, похожие на рокот прибоя, но одновременно отличные от шума волн... Казалось, кто-то тяжело дышал. Звук был настолько громким, что я сразу понял: человек так дышать не может. Каждый вздох сопровождался глухим стоном. Казалось, будто дыхание доставляет неведомому существу неимоверные страдания.

Осторожно выглянув из-за прибрежной скалы, я снова увидел его.

Sea Serpent лежал в бухте. Его огромное тело распласталось на прибрежном песке, частью находясь в воде. Должно быть, прилив выбросил морского исполина на сушу и, отступив, оставил на берегу.

Похоже, это был именно тот зверь, что уничтожил корабль корсаров: ядра, выпущенные англичанами, причинили гиганту серьезные повреждения. На его иссиня-черной спине хорошо были видны раны, только-только начавшие затягиваться. Кровь струилась из правого бока... Я вышел из-за скалы, не желая больше прятаться...

Увидев меня, Sea Serpent не шевельнулся, лишь посмотрел странным взглядом. Даже сейчас Змей внушал ужас. Его черное тело, как исполинская труба, лежало на белоснежном песке лагуны.

Гигант, в мгновенье ока уничтоживший крупное судно, представлял сейчас жалкое зрелище. Стоны, вырывающиеся из его ужасной пасти, наполнили мою душу состраданием. Вы можете осуждать меня, но мне стало жалко Змея. В конце концов, разве Господь не завещал нам быть милосердными к тем, кто попал в беду?

Я боялся приблизиться к нему, понимая, что помощь такому огромному животному может оказаться гибельной. В то же время ждать было некогда. Этому зверю было плохо, а я, наверное, мог бы помочь ему...

Мысленно попрощавшись с жизнью, я подошел к чудовищу, содрогаясь от неприятного запаха. Змей никак не ответил на мое приближение, хотя, конечно, видел и слышал меня. Наверное, он настолько ослабел, что его охватило безразличие, свойственное и людям при большой потере крови.

Кровь струилась из-под правого переднего плавника. Подойдя поближе, я увидел, как Sea Serpent приподнял его, давая мне возможность осмотреть рану. Бесстрашно раздвинув разорванную плоть пальцами, я нащупал внутри большой осколок пушечного ядра. Кусок металла глубоко впился в мышцы зверя, царапая плавник при каждом вдохе и выдохе, причиняя неимоверные страдания. Из-за него Змей не мог двигаться и покорно лежал на песке, ожидая своей участи.

Крепко ухватившись пальцами за осколок и мысленно воззвав ко всем святым, я рванул его на себя.

Я готов был к тому, что ужасная боль пробудит в Морском змее последние силы и он убьет меня... Малейшего движения этого громадного тела хватило бы, чтобы отправить меня к погибшим товарищам.

Змей глухо заревел, но не дернулся. Рев его был так грозен, что я понял — в теле морского гиганта сохранилось достаточно мощи. Мне стало ясно: существо понимает, что я стараюсь помочь. Поэтому я дернул осколок еще раз, уже изо всех сил.

С чавкающим звуком кусок металла вышел из раны. Хлынула черная кровь, которая скоро сменилась красной. Видимо, удаление осколка принесло пресмыкающемуся облегчение — Sea Serpent больше не стонал.

Теперь надо остановить кровь.

Бросившись на берег, я схватил охапку морской травы из кучи на берегу и поспешив к Змею, затолкал в рану несколько больших пучков. Скоро я увидел, что кровотечение стихает.

До вечера Змей лежал на песке, а когда настал час прилива, медленно отплыл от берега. На большее у него, видимо, не хватало сил. На следующий день, когда вода отступила, у Змея хватило сил остаться в воде. Я понял, что дело пошло на поправку. Завязав рукава на своей единственной рубашке, я поймал этим странным сачком несколько рыб, а Змей внимательно наблюдал за моими действиями. Когда я положил рыб перед ним, он с жадностью проглотил их. Еще бы, такому гиганту было нужно не пять-шесть рыбок, а огромный косяк. Но другой пищи у меня не было...

Сам я уже давно питался фруктами и только мечтал о мясе. Но, в отличие от морского животного, я мог довольствоваться плодами, и потому всю пойманную рыбу отдавал подопечному.

Я внимательно осмотрел животное, пока оно лежало на мелководье, и прикинул его размеры. В длину оно составляет не менее двухсот пятидесяти футов. Голова очень маленькая, относительно длины тела она составляет примерно одну двадцать пятую часть. Это не совсем змея. На самом деле, большую часть его составляет длинная шея, примерно одну пятую, но тело животного, более широкое в задней части, имеет заостренный хвост. Цвет шкуры Морского змея черный, но на брюхе она постепенно светлеет, превращаясь в желто-серый. Грива животного простирается от вершины головы до начала хвоста, а на морде есть длинные усы, природа которых осталась мне непонятной. Змей движется в воде, совершая волнообразные движения с очень высокой скоростью, и в это время прижимает плавники к бокам. Его появлению из морских пучин предшествует серое пятно на поверхности воды, и по всплытии Змей издает ужасное зловоние. Но, по совести сказать, это его единственно по-настоящему неприятное качество. В остальном же Sea Serpent не так ужасен, как о нем принято думать.

Так прошло несколько суток. Наконец настал день, когда мой подопечный сумел покинуть бухту. Мысленно я попрощался с ним, не надеясь больше встретить. Каково же было мое удивление, когда на следующий вечер животное снова появилось в лагуне. Я не ошибся, это был именно «мой» змей, я узнал его по рубцам от пушечных ядер на спине.

Змей неторопливо вошел в лагуну, и из воды появилась его ужасная голова. Обдав меня облаком зловония, Змей положил передо мной крупную рыбину. Я глазам своим не поверил. Это животное оказалось способным на благодарность! Далеко не каждый из представителей рода людского может быть благодарным, а здесь существо, считающееся адским созданием, смиренно благодарит своего спасителя. Есть чему удивляться!

С тех пор каждый вечер Змей появлялся в лагуне, неизменно принося с собой крупную рыбу. Я тут же при помощи огнива добывал огонь, зажаривал рыбу на углях костра и с аппетитом поглощал ужин, принесенный мне чудовищем из древних легенд. Потом на остров опускалась тропическая ночь, а я смотрел на звезды, слушал неумолчную песню прибоя и разговаривал с Морским змеем.

Вы можете смеяться, но мы были единственными живыми существами на этом острове, если не считать безмозглых птиц. Одиночество — ужасный бич потерпевших кораблекрушение — уже начинало действовать на меня, а Змей оказался хорошим слушателем. Он всегда был рядом, и я не сомневался, что он внимает моим рассказам, равномерно сопя тяжелыми испарениями. Я делился с ним планами на завтрашний день, рассказывал о жизни при дворе Его Величества, сообщал сведения из морской навигации, которые приходили мне в голову при взгляде на звезды, и тому подобное. Этот зверь стал моим другом и собеседником. Мало-помалу я рассказал этому монстру историю своей жизни вплоть до появления на острове. Должно быть, мы представляли собой презабавнейшее зрелище: гигантский Морской змей и человек на берегу маленького острова, затерянного в бескрайнем океане...

Люди, поистине, являются венцом творения Господа. Но почему мы так уверены, что только нам был подарен разум? Может ли быть, чтобы Господь, награждая людей этим величайшим свойством, не одарил им больше никого из своих детей? Возможно, в нашем мире есть иные существа, почти неведомые нам, но тоже разумные? Об этом я думал долгими вечерами, лежа под покровом звездного неба и слушая дыхание моего единственного друга.

Так прошло пол года...

И вот однажды Змей вернулся в лагуну не вечером, как обычно, а рано утром. Солнце едва появилось над вершинами пальм, когда я был разбужен громогласным дыханием зверя. Змей выплыл на середину лагуны и вернулся назад к берегу, затем снова проплыл в середину и опять к пляжу... Я не понял сначала, зачем пресмыкающееся совершает такие странные перемещения. При этом Sea Serpent не сводил с меня глаз, как будто хотел что-то сообщить. И вдруг я догадался: он зовет меня с собой!

Что могло угрожать мне в компании с таким исполином? Нет животного сильнее Морского змея! Пред ним и кит — жалкая рыбешка. Поэтому я, ни секунды не раздумывая, бросился в воду и схватился за гриву животного. Змей, не спеша, проплыл через пролив и оказался в открытом море. Здесь он развил полную скорость, и вскоре остров, на котором я провел полгода жизни, скрылся в утреннем тумане...

Змей нес меня все дальше в море. Не скрою, я перепугался и вскоре пожалел о своем скоропалительном поступке. Как я мог знать, зачем Sea Serpent решил пригласить меня с собой? Оставалось надеяться, что это огромное животное, не сделавшее мне ни капли зла, будет по-прежнему добрым...

Так мы плыли, вероятно, около часа. Над морем окончательно рассвело, солнце стало пригревать сильнее. Змей волнообразно извивался и влек меня в неведомую сторону. Я уже начал бояться за свою жизнь, опасаясь, что устану и не смогу держаться за гриву, когда увидел парус. Сперва я подумал, что мне почудилось, но через несколько минут я понял — парус действительно существует, и Морской змей несет меня к нему!

Когда мы подошли настолько близко, чтобы я мог крикнуть, не опасаясь, что крик не услышат, я отпустил руку, которой держался за гриву животного. Змей, как будто ждавший этого момента, тут же скрылся в глубине.

На мой крик тут же ответили. Каравелла легла в дрейф, спустили шлюпку... Это было испанское судно, идущее в Пуэрто-Рико.

Когда меня подняли на борт, я оглянулся. Я знал, что увижу: далеко-далеко, на пределе человеческого зрения, над морем возвышалась голова гигантского Морского змея — ужаса мореплавателей...

Саня уцелел лишь потому, что поверил. Сразу, без оглядки.

— Уходите! — орал на бегу Володька Подлепим из второго оцепления. — Уносите ноги, кто жить хочет!

Володька пронёсся в двух шагах от Сани, с маху сиганул через окоп, упал грудью на бруствер, подтянулся на руках и через секунду исчез в ночи.

Саня вскочил на ноги. Несмотря на удушливый зной его мгновенно прошиб озноб. «Неужели началось, — метнулась заполошная мысль. — Неужели таки подставили, суки?! Подставили сотни тысяч человек».

Кто-то грузный на бегу толкнул Саню плечом, выматерился, помчался дальше. За ним через окоп перепрыгнул другой. Третий. Следующего Саня схватил за грудки.

— Пусти, гад! — парень рванулся, с треском разошёлся ворот гимнастёрки, но высвободиться не удалось — Саня держал крепко.

— Куда? — стиснув зубы, процедил он. — Куда драпаешь, сволочь?

— Сам ты сволочь! Да пусти же, ну! Через час это дерьмо взлетит. Нас подставили, понял? Первое оцепление открыло по нам огонь. Гады!

И Саня поверил. Ему не надо было объяснять, что будет после того, как корабль взлетит. Выжженная проплешина от центра Москвы радиусом в шестьдесят километров, а то и во все семьдесят.

Саня на мгновение замер, ошалело глядя на юг — туда, где исполинским монстром, гигантской свечой дыбилась к небу громада корабля. Затем отпустил парня и секунду спустя бросился вслед за ним. Минут десять, надрывая жилы, мчал по нейтральной полосе. У обочины бывшего шоссе МКАД, где нейтралка заканчивалась, Саня догнал Володьку Подлепича, и в этот момент земля под ногами дрогнула. Темноту прорезало сполохами света, а вслед за светом пришёл грохот, страшный, чудовищный — то исполин запустил стартовые двигатели и изготовился к взлёту.

— Бежим! — заорал Володька. — В бога душу мать!

Под нарастающий грохот они пересекли развороченный, заросший пробившимся через бетон чертополохом МКАД и понеслись по земле изгоев. Откуда-то слева из темноты по ним дали очередь, а может, и не по ним, может, просто с отчаяния. Трассирующие пули прошли над головами и сгинули. Больше не стреляли — изгоям стало не до военных действий — им, так же, как и ополчению, предстояло уносить ноги.

Жанна брела на север вот уже третьи сутки. Она сама не знала, зачем — умереть можно было и здесь, среди выжженных зноем и пожарами лесов Подмосковья. Бывшего Подмосковья, криво усмехнулась Жанна, теперь уже бывшего. Три дня назад, сразу после старта «Исхода-12», город, именуемый на географических картах Москвой, перестал существовать. Так же, как до него перестал существовать Киев. А до Киева — Ростов. А ещё раньше — Новороссийск. И восемь других городов России и Украины, превращённых в гигантские космодромы и отправивших в никуда тех землян, которым выпало уцелеть. Потомков элиты, отобранной шестьдесят лет назад, когда факт, что катастрофа неминуема и человечество обречено, стал непреложным.

К полудню силы закончились. Жар стал нестерпимым, ветхие тряпки, которые когда-то считались рубахой и юбкой, липли к телу, сковывая движения. Сапоги весили, казалось, по пуду каждый. На дне фляги ещё плескалась вода, и Жанна, тяжело опустившись на обгоревший ствол, решила не экономить. До вечера ей, возможно, удастся дотянуть, но если ночью она не выйдет к реке, ей конец. А если выйдет, то тоже конец, только ненадолго отсроченный. Зимние месяцы она сможет просуществовать у воды, если, конечно, не загнётся от голода. Но весну пережить вряд ли удастся, а лето — тем более.

Прошлым летом изгои умирали тысячами, ещё тысячи ушли на север к Санкт-Петербургу и дальше, к Петрозаводску и Кандалакше, туда, где вокруг «Исходов-13», «-14» и «-15» ещё теплились остатки цивилизации. Сколько из них дошли, неизвестно, а те, которые дошли, вряд ли живы. Прорваться через тройное оцепление элиты и раствориться среди неё удавалось лишь единицам. Да и те, вполне возможно, погибли — «Исход-12» стартовал на два года раньше срока, и улетело на нём, видимо, лишь первое оцепление, внутреннее. Ну, может быть, часть второго — как спасалось бегством третье, Жанна видела собственными глазами. Впрочем, спаслась, наверное, лишь малая толика. Те, кто не успел удрать, не захотел удрать или не стал удирать не в силах поверить, что их бросили, все легли там, и ветер вот уже третий день разносит оставшийся от них пепел.

Когда начало темнеть, Жанна была ещё жива, но сил идти искать водоём уже не было. Да и остались ли водоёмы — Дубна, у берегов которой она провела последние годы, превратилась в ручей, готовый вот-вот иссякнуть.

Надо было умирать, и Жанна, расстегнув кобуру, вытащила из неё «Макаров». Пистолет был единственной реальной ценностью, которая у неё оставалась, и семь патронов к нему увеличивали эту ценность вшестеро. Не всемеро потому, что один ей предстояло сейчас истратить.

Жанна опустилась на землю и дала себе десять минут на воспоминания. Мать. Её Жанна помнила плохо, мать ушла с поисковой партией на восток, когда дочери было всего двенадцать. Партия не вернулась, и с тех пор в землянке они остались втроём. Отец, которого не стало пять лет назад, когда третье оцепление подавило очередной прорыв на севере пулемётным огнём. Брат Ромка, тощий, глазастый и лопоухий, младшенький. Жанна закрыла глаза. Прошлой зимой Ромка со сверстниками ушёл на север, а она, дура, осталась. Ромка долго не хотел уходить, всё стоял, привалившись плечом к земляной стене, и смотрел на Жанну, молча, умоляюще.

Она осталась из-за Андрея, ей казалось тогда, что с ним... Она даже подумывала завести от него ребёнка, несмотря на строжайший запрет рожать детей на погибель. Потом, когда не стало и Андрея, были ещё двое. Походные романы, отчаянные попытки урвать частицу чужого тепла перед смертью.

Всё, нечего вспоминать. Жанна с трудом поднялась, умереть почему-то хотелось стоя. Зажмурившись, обхватила рукоятку ПМ обеими руками и рванула ствол ко рту. Указательный палец лёг на спусковой крючок.

В эту секунду она увидела людей. Их было двое, мужчины, всего в ста метрах, фигуры слегка расплывались в сумеречном мареве. Первой мыслью было позвать на помощь, и Жанна уже собиралась закричать, но вовремя осеклась, разглядев на обоих форму элитного ополчения. Это были чужие, враги, и поступать с ними следовало соответственно.

Упёршись спиной в ствол умирающей вековой сосны, Жанна навела пистолет на идущего первым и открыла огонь.

Экстренное совещание руководителей проекта «Исход-13» Смирнов назначил на полночь. Без одной минуты двенадцать он уселся во главе стола и окинул быстрым взглядом собравшихся.

— Докладывайте, — коротко бросил Смирнов главному снабженцу. — Постарайтесь уложиться в пять минут.

— Мне хватит и одной, — главснаб поднялся, заглянул в бумаги. — На снабжении проекта можно фактически ставить крест. Дороги разрушены и контролируются отрядами изгоев, мы больше не можем позволить себе терять строительные бригады. Нева не судоходна, баржам не одолеть мели, впрочем, это все и так знают. Снабжение по воздуху прекращено, самолёты взлетают лишь в экстренных случаях, авиационный бензин на исходе. С внутренними ресурсами, однако, дело обстоит не так плохо. Провизии должно хватить ещё на полтора года, а с учётом уменьшения количества населения — и на два. Оборудование оставляет желать лучшего, но пока работает. Склады забиты до отказа. Арсеналы...

— Понятно, спасибо, — прервал Смирнов. — Прошу вас, генерал.

— Потери значительные, — лицо командарма сохранило бесстрастное выражение. — На передовой люди мрут как мухи. За последний год третье оцепление потеряло половину личного состава. Второе — около двенадцати процентов. Первое оцепление потерь практически не имеет.

— Спасибо. Теперь вы, профессор. Сколько времени у нас в запасе?

— Весьма приблизительно, коллега, — главный научник откашлялся. — По самым грубым подсчётам...

— Прошу вас, без предисловий.

— Извольте. Неважнецкие прогнозы, коллеги. Средняя температура воздуха на конец апреля превысит пятьдесят градусов по Цельсию. Это почти на шесть градусов больше, чем в прошлом году. Увы, ещё через год пригодными для проживания останутся лишь отдельные области Арктики и Антарктиды. Через два — таких областей не останется. Мы, однако, далековато от Северного полюса. Итого... — профессор замялся.

— Говорите, — подбодрил Смирнов. — И без экивоков, пожалуйста. Здесь все свои.

— Что ж, скажу. Этого лета нам не пережить. Вероятно, не пережить и весны. Поэтому, — учёный сделал паузу, — если «Исход» не взлетит в марте, самое позднее в апреле, он не взлетит никогда.

Смирнов оглядел собравшихся.

— Ваша очередь, доктор, — сказал он.

Главврач Проекта начал рассказывать о мерах против массовых эпидемий, но Смирнов уже не слушал. Ему надлежит принять решение. Нелёгкое. Два месяца назад аналогичное решение принял коллега из Москвы, Смирнов тогда был не согласен. Однако сейчас стало понятно, что у москвича не было выбора.

«Не успели, — подумал Смирнов. — На каких-то два года всего ошиблись. Тогда, шестьдесят лет назад, когда планировали и утверждали Проекты».

Шестьдесят лет назад гипотеза о том, что глобальное потепление на Земле вызвано началом необратимой реакции на Солнце, подтвердилась и стала непреложной. Несколько лет информацию держали в тайне, учёные лихорадочно просчитывали варианты. Потом произошла утечка и началась паника. Её удалось остановить лишь волевым решением правительств ведущих держав. Был разработан и принят к исполнению проект «Исход» — отчаянная попытка спасти часть землян от взрыва сверхновой, в которую Солнце превратится через сто шестьдесят лет. Всё и всяческое производство было остановлено, предприятия и ресурсы национализированы, управленческие и силовые структуры упразднены. Крупнейшие города и производственные центры за год были превращены в космодромы, в них стартовали гигантские стройки, на которые были брошены все ресурсы человечества. Космические корабли «Исход» — исполины, рассчитанные на полумиллионные экипажи, — должны были унести к звёздам потомков тех землян, которых специально созданные комиссии тщательно отобрали, посчитав достаточно ценными. Человечество раскололось на две части. Элиту, заселившую космодромы и контролирующую ресурсы и технику, и изгоев — всех остальных, предоставленных самим себе и обречённых на гибель. Первые годы, впрочем, прошли мирно. Существовали квоты, и части изгоев удалось пополнить собой элиту. Однако вскоре ситуация изменилась. Климат резко ухудшился, земля взбунтовалась и перестала родить, начался голод, вслед за ним пришли эпидемии. Экваториальные районы вымерли и опустели, за ними настала очередь тропических. Цивилизация стремительно деградировала, тысячи и тысячи изгоев бежали с юга на север. Смятые многомиллионными толпами, несколько «Исходов» погибли. А оставшиеся перешли на военное положение.

Главврач закончил доклад, и Смирнов поднялся на ноги.

— Все свободны, — сказал он. — Генерал и вы, профессор! Прошу остаться.

Саня снял палившего по ним с первого выстрела. Стрелял он неплохо, так же, как неплохо видел в темноте — научился и тому, и другому за долгие ночи в окопах на передовой. Перебежками от ствола к стволу они с Володькой приблизились к месту, откуда стреляли.

— Вот-те номер, — присвистнул Володька, оказавшись в двух шагах от подбитого. — Да это ж баба.

Изгойка лежала на земле навзничь, бессильно раскинув руки. Ветхая латаная рубаха на её левом боку подплыла красным.

— Смазливая, — Володька шмыгнул носом и сплюнул в сторону. Навёл автомат. Жалко даже её кончать. Но надо.

— Подожди, — Саня шагнул вперёд и встал между Володькой и девушкой. — Зачем стреляла? — глухо спросил он.

— «Зачем стреляла», — передразнил за спиной Володька. — А ты ожидал, что эта шлюха тебе букет цветов нарвёт? Отойди в сторону.

—Да постой ты, — Саня опустился перед девушкой на колени. — Она говорит что-то, не слышно ни хрена.

— Пить, — разобрал Саня едва слышный шёпот.

Он снял с пояса флягу, на вес прикинул, сколько осталось, помедлил секунду, а потом решительно поднёс горлышко к губам изгойки.

— Ты что делаешь!? — Володька рванул Саню за плечо. — Ты на кого воду тратишь? Её кончать надо!

Не отнимая фляги от губ девушки, Саня обернулся. Шальное жиганское Володькино лицо перекосилось от злости и ненависти. Он шагнул в сторону, и Саня услышал щелчок затвора.

Он сам не понимал, зачем это сделал. Оттолкнувшись от земли, метнулся к Володьке и в последний момент подбил ствол. Короткая очередь ушла в небо, а в следующую секунду Саня ударил Подлепича головой в живот, и они, сцепившись, покатились по земле. Опомнился Саня лишь когда осознал, что ещё немного, и он задушит подмятого под себя надсадно хрипящего человека.

— Сука ты, — сказал Володька, отдышавшись. — Своего. За бабу. Вот же паскудство, а. Гадство какое...

Ещё через пару минут Подлепич ушёл. Он больше не сказал ни слова. Плюнул презрительно на прощание, закинул за спину автомат и размашисто зашагал на север. Саня растерянно смотрел ему вслед. Они не были друзьями, хотя и знали друг друга с детства. Бывало, делили сигарету в окопе на передовой. До тех пор, пока Володьку не перевели во второе оцепление, считай, в тыл. Правда, тыл относительный, прорывы изгоев частенько докатывались и до второй линии обороны.

Володькина фигура растворилась в ночи, и Саня, спохватившись, обернулся к изгойке. Та по-прежнему лежала на спине, закрыв глаза и раскинув руки. Красное пятно на левом боку расплылось, подтекло на землю. Саня вновь опустился на колени и развязал тесёмку рюкзака. Достал индивидуальный пакет. Помедлил секунду— пакет был единственным. И решительно разорвал обёртку.

— Ты, свинья, — неожиданно сказала изгойка. — Пошёл отсюда. Ничего у тебя не выйдет, понял? Я лучше подохну, чем... Чем...

— Что? — Саня опешил. — Ты что же, думаешь, я собираюсь...

— А что ты собираешься? — голос девушки дрогнул, прервался. Через секунду она разрыдалась. — Гады, — доносилось сквозь слёзы. — Подонки. Ну, убей меня, ты, сволочуга элитная. Привилегированная дрянь, дрянь, дрянь, дря...

Саня, стоя на коленях, растерянно смотрел на неё, мучительно пытаясь сообразить, что делать. Внезапно накатила злость.

— А ну, заткнись! — рявкнул он. Замахнулся и лишь в последний момент сдержал руку. Саню передёрнуло от того, что он чуть было не сделал. Злость ушла, уступив место отвращению. К самому себе. Он едва не ударил женщину.

«Врага», — попытался успокоить внутренний голос.

«Да какого, к чёрту, врага, — подумал Саня. — Врагов и друзей уже не осталось. Остались смертники. Он — смертник, получивший отсрочку. И она тоже. Отсрочка непродолжительная, и, может быть, истечёт уже в этом году. В крайнем случае — в следующем».

Изгойка замолчала. Теперь она беззвучно плакала, затравленно глядя Сане в лицо.

— Больно? — тихо спросил он.

Девушка кивнула.

— Давай перевяжу. Да не бойся ты, в самом-то деле. Не собираюсь я тебя насиловать. Меня Сашей зовут. А тебя?

Девушку звали Жанной. Рана оказалась пустяковой, пуля прошла по касательной, лишь опалив бок и содрав кожу. Саня, натуго перетянув Жанну бинтом, вытер ладони об гимнастёрку и поднялся.

— Идти сможешь? — спросил он.

— Не знаю. Наверное, смогу. Ты... ты не убьёшь меня?

Последняя фраза прозвучала настолько трогательно, что у Сани внезапно заныло сердце. Он протянул руку, помог девушке подняться и сразу подхватил — у Жанны, едва она встала на ноги, подкосились колени.

На секунду её лицо с закушенной от боли губой и влажными чёрными глазами оказалось прямо напротив. Саню окатило волной нежности — в её взгляде было что-то беззащитное, детское. Саня присел.

— Залезай на закорки, — сказал он. — Не бойся, я здоровый, сдюжу. Нет, постой. Ты есть хочешь?

Собрались на палубе баржи, некогда полузатопленной, а сейчас, с обмелением Невы, просевшей и по основания лееров вросшей в грунт.

— С Москвой покончено, — сказал Борода, едва остальные расселись. — Ребята ходили на юг, сегодня вернулись. Давай, скажи нам, Рома.

— «Исход-12» взлетел, — Ромка сглотнул слюну. — Это точно. Группа вышла за зону глушилок. Поймали Петрозаводск и Кандалакшу, там всё по-прежнему. Волны, на которых переговаривались в Москве, — пусты. Полное радиомолчание. Я думаю, первые беженцы придут к нам в течение недели, от силы — двух.

— Ты же оттуда, — глухо сказал Борода. — У тебя там остался кто?

— Сестра.

— Понятно. Жаль. Впрочем, скоро все там будем. Значит, так, ребята, штаб предлагает больше не ждать. Локальные прорывы неэффективны, мы лишь теряем людей.

— На жратву размениваем, — подал угрюмую реплик) Кирпич.

— Жрать тоже надо, — резонно заметил Борода. — Но это теперь уже неважно. В общем, так: прорывы и набеги на склады отменяются. Так и передайте своим. Никаких больше набегов. Штаб готовит тотальную операцию. О ней нас оповестят за сутки. Пойдут все. Без единого исключения. Больных и раненых понесём на руках. Вопросы?

—Ляжем все, — Кирпич расправил плечи. Его дублёное, обгоревшее докрасна лицо застыло. — Третье оцепление мы прорвём. Может быть, и второе. А дальше нам не пройти, там все и останемся.

— Не все, — возразил Борода. — Кто-то, возможно, прорвётся дальше.

— Шансов почти нет. Нас подавят огнём. Там у них собраны лучшие войска. Сытые, млять, откормленные.

— У тебя есть другие предложения?

— Нету. Были бы, давно уже предложил.

— Ну вот и закройся. Ещё вопросы?

Ромка поднялся.

— Когда примерно операция? — спросил он.

— Не знаю. Думаю, ждать осталось не больше двух месяцев. От силы — три. У тебя в отряде сколько народу?

— Триста восемнадцать человек, включая раненых. С боеприпасами плохо.

— А у кого сейчас хорошо? — Борода яростно прихлопнул присосавшегося к щеке комара. — Вот дрянь-то, — сказал он. — Кто бы мог подумать. Комары в декабре, ети их мать. Ладно, всё, расходимся. Патроны беречь. И, это, — духом не падайте. Вы за людей в ответе. Не может быть так, что всех перебьют. Кто-нибудь непременно останется.

— Давайте сначала вы, профессор, — Смирнов поднёс зажигалку генералу, закурил сам. — Что нас ждёт, если «Исход» стартует через три месяца? В подробностях.

— Боюсь, коллега, что ничего хорошего. Прежде всего, мы не сможем вместить расчётное количество экипажа. Жилые помещения не готовы. Коммунальные сооружения тоже. Фермы тоже. Далее...

— Сколько человек мы можем взять на борт? — прервал Смирнов.

— М-м... Затрудняюсь сказать точно.

— Говорите приблизительно.

— Что ж. Не больше пятидесяти тысяч, иначе нас ждёт голод. Понимаете...

— Я всё понимаю. Каковы перспективы, если на борту окажется всего десять процентов от расчётного количества?

Профессор откинулся в кресле.

— Мрачные перспективы, — сказал он. — Будет очень тяжело. Очень. Особенно нескольким следующим поколениям. Придётся трудиться, коллеги. Всем и каждому. Без выходных и по многу часов в сутки. Улучшений стоит ожидать, видимо, лишь в поколении четвёртом или пятом. Если, конечно, к этому времени на борту «Исхода» останутся люди. Вероятность гибели экипажа высока. Больше пятидесяти процентов.

— Понятно, спасибо. Теперь вы, генерал.

— Завтра я займусь составлением подробного плана. Погрузить на корабль пятьдесят тысяч человек не проблема, тем более что изрядная часть специалистов и так внутри. Проблема отобрать эти пятьдесят тысяч.

— Ваши рекомендации?

— Рекомендации... Насколько я понимаю, полетят специалисты и их семьи, те, кто внутри первого круга оцепления, так? А большая часть военных останется.

— Вы жалеете, что некем будет командовать? Боитесь остаться не у дел?

Лицо генерала затвердело, скулы сжались.

— Вам известно о такой вещи, как бунт? — сказал он, чеканя слова. — Это когда голодная толпа недовольных захватывает власть и начинаются резня и анархия. Вы знаете, как усмиряются бунты? Так вот, они подавляются. Штыками, господин начальник Проекта. А в замкнутом пространстве... Не слыхали никогда выражение «бунт на корабле»?

— Простите, — сказал Смирнов примирительно. — Я не хотел вас задеть. Нервы.

— Ладно, — голос генерала стал мягче. — Сколько у нас спецов?

— Точно не знаю, надо спросить главснаба. Но думаю, больше сорока тысяч.

— Значит, остаётся квота на десять тысяч военных, — задумчиво сказал генерал. — Даже меньше. Что ж, в создавшейся ситуации нам придётся оставить низшие звания. Полетят только офицеры.

— Нет, не офицеры, — Смирнов посмотрел на генерала в упор. — Офицеры останутся. Полетят военнослужащие-женщины независимо от званий. Завтра вы начнёте составлять список. Только способные к деторождению. И чем младше, тем лучше. На борту женщин должно быть больше, чем мужчин. Хотя бы в первом поколении.

— Сколько мы уже идём, Саня?

— Шестнадцать дней. Устала?

— Проголодалась.

— А нечего привередничать, — Саня улыбнулся и на секунду прижал девушку к себе. — Змей, видите ли, она не ест, крыс тоже. Ладно, лягу попозже, может быть, удастся пристрелить что-нибудь перелётное. Потерпи, Жанн, всего ничего осталось, день пути, может быть — два.

— Сань...

— Что, милая?

— Мне очень не хочется умирать. Раньше я относилась к мысли о скорой смерти спокойно. Но теперь, когда я с тобой...

Саня остановился.

— Мы не умрём, — сказал он и осёкся. — Прости. Я хотел сказать, что у нас есть шансы.

— Нет ни одного, Саня. Ни единого. Мы, может быть, проживём ещё.год. Если повезёт. И — всё.

— Давай присядем, — Саня опустился на ближайший пень, развязал рюкзак, достал со дна бумажник. — У меня есть документы, милая. На, посмотри. А вот сержантские корочки. Нам просто надо добраться до третьего оцепления. Живыми. Нас пропустят вовнутрь.

— Тебя пропустят, — сказала Жанна устало. — Даже если я пойду на это, пропустят одного тебя. А я не пойду.

— Почему? — Саня вскочил. — Я скажу, что ты — моя жена. Ты и есть моя жена, нам просто негде было расписаться.

— Даже будь я взаправду твоей женой, я не пошла бы на это.

— Глупости, — рассердился Саня. — Глупости и предрассудки. Нам надо уцелеть, понимаешь? Ради наших будущих детей надо. Какое значение имеет, кем был я и кем — ты.

— Имеет, милый, имеет. Хотя бы потому, что ты не дойдёшь до своего оцепления. Тебя расстреляют наши. А если дойдёшь — то свои.

— Не расстреляют. Ни меня, ни тебя. Мы пойдём туда вдвоём. И не тайком — мы будем атаковать вместе с твоими, когда они пойдут на прорыв. Только твои, разграбив склад или арсенал, откатятся, а мы с тобой останемся и дождёмся моих.

— «Моих, твоих», — сказала Жанна задумчиво. — Мы так никогда и не научимся говорить «наши», Саня.

— Научимся. На борту «Исхода». Там все будут наши. И дети — у нас с тобой будут дети. Тоже наши. Надо только добраться. Для начала — до твоих.

Они добрались на следующий день. И ещё через два дня Жанна с удивлением узнала в поджаром, жилистом полевом командире с жёстким суровым лицом лопоухого и глазастого паренька, с которым рассталась всего-то год назад. Узнала своего младшего брата Ромку.

— Они готовят тотальную атаку, — за последние два месяца генерал осунулся, морщины расчертили лоб, щёки ввалились. — Разведчики доложили, что уже скоро.

— Как скоро? — резко спросил Смирнов.

— Возможно, в ближайшие дни. Полевые командиры получат приказ за сутки.

— Вот как, — Смирнов поднялся и заходил по помещению. — Вот как, — повторил он. — А ведь это удача.

Генерал вопросительно поднял брови.

— Значит, так, — сказал Смирнов деловито. — Объявите по армии, что проводятся... Что там у вас проводится? Курсы повышения квалификации женского состава? Да что угодно объявите. И военнослужащих женщин в возрасте до тридцати лет — всех на борт. Я стяну туда же спецов. Таким образом, когда начнётся атака, нам не придётся проводить спешную эвакуацию. И, — Смирнов замялся, — и в своих стрелять не придётся. За нас это сделают изгои. Сколько времени вам нужно на подготовку, генерал?

— Трое суток. Возможно, на день больше.

— Тогда поспешите.

Ромка, пригнувшись, заглянул в землянку, улыбнулся Жанне и поманил Саню рукой.

— Выйдем, поговорить надо. Прости, сестрёнка, разговор мужской.

Когда отошли на сотню метров, Ромка сказал:

— Вопрос к тебе есть. Знаешь, почему ты ещё живой?

— Знаю, — пожал плечами Саня. — Потому же, что и ты. Пока везёт.

— Нет, не поэтому. Ты живой потому, что я тебя не шлёпнул. Хотя много раз хотел.

— Что ж так?

— Недавно мы расстреляли одного парня. На, посмотри на его документы.

— Понятно, — Саня раскрыл протянутый ему военный билет, быстро взглянул на фотографию. — Заложил, значит, меня сержант Владимир Подлепич, мир праху его. Ну, и что дальше будешь делать?

— Пока ничего. Ты мне скажи: если вдруг у нас получится... Если прорвёмся, ну, бывает же такое. Ты...

— Можешь не беспокоиться, Рома. Я её не брошу. Никогда не брошу, как бы там ни сложилось.

— Ладно. Верю. Только вот что: когда пойдём в атаку, если что — пристрелю не раздумывая.

— Там кроме тебя будет кому в меня стрелять, — сказал Саня. — Но неважно. Спасибо, что предупредил. Да и вообще спасибо.

Атака застала генерала врасплох. Она началась на следующую ночь после разговора с начальником Проекта.

— Проклятье, не успели!—генерал ворвался в кабинет Смирнова. — Атака по всему периметру. Третье оцепление подавлено. Второе оцепление сейчас принимает бой. Множественные прорывы.

Смирнов схватился за трубку внутреннего телефона.

— Руководителей Проекта немедленно ко мне! — заорал он секретарше. — Повторяю: немедленно. Где бы они ни были.

Через полчаса команда была в сборе.

— Сколько у нас времени в запасе? — Смирнову удалось взять себя в руки, голос звучал спокойно.

— Часов восемь. Может быть, девять. Первое оцепление в полной боевой готовности. Не исключено, что прорвать его не удастся, у нападающих огромные потери.

— Сколько времени займёт эвакуация специалистов?

— Думаю, что успеем. Впритык.

— Хорошо. Раздраить все шлюзы. Выделите людей, снимите с оцепления, откуда угодно. Специалистов и их семьи — на борт. Пилотов, навигаторов, бортинженеров — по местам. Готовить корабль к старту!

Перед последним броском остаток группы сосредоточился в развалинах бывшего здания метро «Чёрная речка». Корпус «Исхода» нависал над уцелевшими чудовищной исполинской свечой. В бинокль было хорошо видно, как снуют вдоль бортов подъёмники, доставляя к шлюзам людей и возвращаясь порожними.

Ромка насчитал по головам девяносто шесть бойцов. Из соседних развалин по-пластунски приполз тощий, чумазый паренёк.

— Я от Бороды, — сказал он, отдышавшись. — Большие потери, очень большие, огромные. Кирпич убит. Сам Борода ранен, его вынесли на руках. Он велит передать: атака — по зелёной ракете. За пять минут до неё — оранжевая. Уже скоро, как только подтянутся отстающие.

— Хорошо, — коротко сказал Ромка. — Мы готовы.

— Готовы, — эхом повторила Жанна. Она подняла глаза на Саню. — К смерти. До чего всё нелепо. Не выживет никто, даже те, которые добегут. Там, на корабле, просто задраят шлюзы и взлетят.

Саня прижал девушку к себе.

— Есть ещё шанс, — сказал он, напрочь не веря в то, что говорит. — Мы можем успеть, они ещё не всех погрузили. Мы...

Оранжевая ракета прочертила в небе параболу. Саня осёкся и замолчал. Усилием воли заставил себя собраться. Обнял Жанну за плечи. Так они и просидели последние пять минут — молча.

Эта, последняя, атака была страшной. Первое оцепление накрыло наступающие цепи пулемётным огнём. Очереди выкашивали людей, но те, кто был жив, упорно и не обращая внимания на пули, бежали и бежали вперёд.

Саня не помнил, как добрался до корабля. В памяти отложились лишь фрагменты. Окоп. Прыжок через бруствер. Перекошенный в предсмертном крике рот пулемётчика. Ещё один окоп. Убитая женщина с лейтенантскими погонами на плечах. Мёртвые, закатившиеся глаза заколотого в рукопашной Ромки. И Жанна — раненная, истекающая кровью, рядом с ним.

Саня вынес её на руках. Доковылял, воем заходясь от боли в простреленной ноге, до ограды космодрома. Подкосились колени, Саня неловко упал на бок, выронив Жанну. Собрав последние силы, поднялся, оглянулся назад. Со всех сторон к космодрому стекались люди. Они уже не бежали — брели, ковыляли, некоторые волокли на себе раненых. Саня повернулся к кораблю. Исполинская сигара закрывала горизонт и небо. Солнечные лучи, отражаясь от серебристой поверхности, слепили глаза. Саня от живота дал по «Исходу» очередь. Израсходовал магазин, выронил не нужный больше, бесполезный автомат.

— Гады, — сказал кто-то рядом. — Вот же гады.

Саня опустился на колени. Жанна была жива, тяжело, с хрипом дышала. Саня расстегнул кобуру, достал пистолет, поднёс к виску. Нет, сначала её, подумал он. Лучше от моей руки, чем...

Внезапно на серебристой поверхности корабля появилось пятно. Оно росло, расширялось и, наконец, приняло форму круга. Саня завороженно смотрел, как из раздраенного шлюза размахивают белым флагом. Затем в проёме появился человек, снизу к нему заскользил вдоль борта подъёмник.

Не выпуская флага из рук, человек шагнул на платформу. На глазах десятка тысяч уцелевших изгоев он спустился на землю и, чеканя шаг, двинулся от корабля прочь. На полпути до ограды космодрома остановился. Стоявший рядом с Саней парень присвистнул, разглядев в бинокль генеральские звёзды на погонах.

Саня сам не знал, что заставило его встать, рывком поднять на руки бесчувственную Жанну и двинуться навстречу парламентёру. Мучительные десять минут он ковылял по растрескавшемуся на солнце бетону. Человек пять обогнали его, и к окружившей генерала группе Саня примкнул последним.

— Мы заберём женщин. Только женщин, — услышал он. — На борту есть вакансия на пять тысяч человек. Мужчин мы взять не можем. Даю полчаса на раздумья. В случае, если вы не согласны, через тридцать минут «Исход» получит команду на старт.

— Ты, гнида! — коренастый рыжебородый изгой схватил генерала за ворот. — Вы заберёте всех, ты понял? Всех! Иначе тебе не жить. Ты останешься здесь и подохнешь вместе с нами. Нет, я раньше сам тебя пристрелю, элитный подонок.

— Уберите руки, — брезгливо сказал генерал. — Ваша угроза не имеет значения. Я в любом случае остаюсь. Повторяю: мы не можем забрать мужчин. На борту нет для них места. Но женщин заберём. До пяти тысяч женщин, впрочем, такого количества, похоже, не наберётся. И прошу вас — думайте скорее. У вас осталось двадцать восемь минут.

Саня оттолкнул рыжебородого и подался вперёд.

— Согласны, — выдохнул он. — Мы согласны.

— Тебе кто право дал решать за всех, сука?! — рыжебородый ухватил Саню за рукав. — Я — замначштаба, решение за мной. Так вот, мы не согласны! — заорал он. — Слышишь, ты, как тебя, генерал, мы не согласны. Вы или заберёте всех, или...

— Или что? — насмешливо спросил генерал.

— Или все здесь подохнем.

Свободной рукой Саня рванул из кобуры пистолет и выпалил рыжебородому в голову. Остальные четверо шарахнулись в стороны. Генерал, криво усмехнувшись, остался стоять на месте.

— Мы согласны, — повторил Саня. — У меня на руках женщина. Ей нужен врач, срочно.

— Не беспокойтесь, на борту есть врачи.

Генерал повернулся к Сане спиной и принялся размахивать флатом. Потом бросил его на землю.

— Я передал ваше согласие на борт, — сказал генерал. — Пусть женщины двигаются к подъёмникам. Без оружия. Раненых забирают с собой. Там, внутри, встретят. Извольте распорядиться, молодой человек.

Саня сидел, опёршись на руки, на земле и оцепенело смотрел на сужающееся отверстие шлюза.

— У нас осталось минут пять-десять, — небрежно сказал генерал. Он присел рядом с Саней на корточки. — Ваша девушка?

— Жена. Вы считаете, они долетят?

— Не они. Но через несколько десятков поколений обязательно долетят. Сам «Исход» долетит в любом случае. А вот наши потомки на его борту — неизвестно.

— У меня нет детей.

— У меня тоже. Но разве это так важно? Уцелеет цивилизация Земли. Лет через пятьсот она возродится на другой планете. И если так, спасательная миссия оправдает себя.

— Наверное, так и есть, — сказал Саня. — Наверное, это действительно называется спасательной миссией. Только я назвал бы по-другому. Кровавым дерьмом.

— Да, — сказал генерал задумчиво. — Вы правы. Только так было всегда. И есть. И будет. Все великие деяния начинались с крови. Были на ней замешаны. На крови жертв. Сейчас жертвами стали мы с вами. Для того чтобы другие...

Саня не расслышал, что ещё сказал генерал. Его слова заглушил нарастающий рёв стартовых двигателей.

Уважа... (зачеркнуто).

Здравствуйте (зачеркнуто).

Поспать удалось всего четыре часа, но я чувствовал себя вполне работоспособным. Надо бы еще кофейку попить. Где там мои бумаги? Этот час у меня самый продуктивный. Дети не мешают, мобильник отключен, все считают, что я уже в офисе, телефон не звонит каждые пять ми... В дверь позвонили. Надо же! Сглазил. Я посмотрел на часы. Всего лишь девять. Неужели соседи за какой-нибудь мелочью?

Я глянул в дверной глазок. Перед дверью стоял незнакомый мужчина.

— Кто? — спросил я.

— У меня деловое предложение, — сказал мужчина.

— Ничего не покупаю. — Я отвернулся и двинулся к дивану. Только коммивояжеров мне с утра не хватало.

— Подождите! — Незнакомец понял, что я ухожу. — Я ничего не продаю. Скорее, я покупаю.

— У меня нечего продавать. — Я даже удивился, такие бродячие торговцы мне еще не встречались.

— Найдем. Это даже не совсем покупка. Фактически взаимовыгодная сделка.

Люблю использовать слово «взаимовыгодный» в своей аргументации. На сделку я, конечно, не рассчитываю, но голос у незнакомца интеллигентный, не чувствуется никакой потенциальной опасности. Я открыл дверь. На кухне зашипел выкипающий кофе. Я стрелой помчался на звук и запах.

Когда я вернулся, незнакомец уже удобно устроился на диване, держа на коленях папку с какими-то бумагами.

— Кофе хотите? — спросил я.

— Спасибо, не откажусь.

Я уточнил требуемое количество сахара и через минуту вернулся с полными чашками.

— Скажите, вы никогда не думали пожертвовать свои внутренние органы для пересадки в случае вашей гибели от несчастного случая?

Я приуныл. Ничего себе «Сделка»... Пускай допивает кофе и сматывается.

— Не думал, — ответил я. — Если вы за этим, то сейчас я не готов.

—Да я не за этим, — гость улыбнулся. — Это просто так, для разгона, вопросик. По ассоциации.

Странные у него были ассоциации. Не знаю, что там за деловые предложения, но потенциальных клиентов можно распугать.

— Вы ведь, судя по всему, неверующий, — скорее подтвердил, чем спросил незнакомец.

— А если нет? — Гость начал меня раздражать.

— Хотелось бы узнать, что вы думаете о загробной жизни, о бессмертии души.

Та-ак. Приехали. Лучше бы я сразу в офис поехал, чем с утра пораньше дурацкие разговоры разговаривать.

— Извините, — сказал я. — Вы обещали мне какую-то взаимовыгодную сделку. Не скажу, что я на нее рассчитывал, но мне захотелось отвлечься. На что-то более-менее нормальное. А философские темы... Они, конечно, интересны, но сейчас я не готов. Если у вас что-то конкретное — пожалуйста, излагайте. А нет — допиваем кофе и расстаемся довольные друг другом.

— Какой вы резкий, — гость глянул в свои бумаги, — Игорь. Я хотел как лучше, постепенно. Люди ведь по-разному реагируют. Пугаются некоторые. Но раз вы настаиваете... Значит, так. Я хотел бы заключить с вами выгодный краткосрочный контракт. Взять в аренду на первые пять дней после смерти вашу душу.

Кое-что прояснилось. Мужик был психом. Натуральным. Несмотря на приличный внешний вид. Оставалось только надеяться, что он не буйный.

— Сколько вы зарабатываете в день? — гость продолжал говорить.

— Я бизнесмен и отчитываюсь только перед налоговым инспектором.

— Хороший ответ, — вполне рассудительно и даже с уважением сказал псих. Какая у нас средняя зарплата по стране? Да что нам страна? Вы же начальник. Среднего звена. То есть в месяц зарабатываете... Неважно. Я заплачу вам столько же за каждый день — две тысячи долларов. За пять дней — десять тысяч. Деньги у меня с собой наличными. Договор тоже. Написано все по-русски, никакого мелкого шрифта в примечании. Без подвоха. Чем не деловое предложение?

— Пять тысяч в день, — автоматически ответил я и отпил остывающий кофе. Нет. Это был не псих. Богатых психов держат под надзором, а бедные не швыряются деньгами направо и налево. Кто же тогда? Какая-нибудь «скрытая камера» с телевидения, «Сам себе режиссер»? Я глянул на папку. Съемочная аппаратура там прятаться не могла. И никаких сумок-чемоданов.

— Вы меня удивляете, — возмутился гость. — Получить десять тысяч долларов ни за что — вам этого мало. Три в день — и все. Прочитайте договор, там все просто и ясно.

— Пять, — повторил я и взял бумагу.

Действительно, проще не бывает. Я, Игорь Ленский, соглашался отдать свою душу в аренду сроком на пять дней, начиная с момента моей смерти. Оплата... пробел... немедленно. Деньги получил. Место для подписи.

Что радовало — мое вознаграждение еще не было вписано. То есть имело смысл как следует поторговаться. Что не радовало... Все не радовало!!! Каким идиотом надо быть, чтобы подписать подобный документ? Где и когда вообще встречаются подобные документы?

Я начал догадываться, что это сон. Проснулся утром, хотел встать, но уснул опять. Бывает. Сплю и вижу, что кофе поставил, бумаги приготовил и все такое прочее до «...начиная с момента моей смерти». Какой четкий сон!

Я попытался повернуться и открыть глаза. Не поворачивалось и не открывалось. Щипать себя я не стал, без толку.

— Четыре, — сказал незнакомец. — Давайте, я впишу, двадцать тысяч получается.

Я и сам был силен в арифметике. И в разных других вещах. Например — в литературе. Существовал неподъемный массив книг о людях, продающих свою душу дьяволу. Аренда, конечно, отличается от продажи...

— Вас случайно не Мефистофелем зовут? — спросил я.

— А-а-а... Гёте вспомнили. Нет, я не Мефистофель. Так вы подписываете?

Мне не понравилось, что гость не захотел представиться. Я, по-моему, достаточно ясно намекнул.

— Кому, кроме дьявола, может понадобиться моя душа?

Сказал, а самого аж перекосило от глупости сказанного. Тоже мне... Фауст недоделанный.

Гостя перекосило ничуть не меньше, но он быстро превратил гримасу в улыбку.

— Ну... Вы же нормальный человек. Какие, к черту, дьяволы?

— Нормальные люди не сдают свою душу в аренду. Особенно — после смерти. И нормальные же люди не ходят по квартирам с идиотскими документами, — не выдержал я.

— Вот вы на меня кричите, — укоризненно сказал гость, — сами же не дали толком ничего объяснить. Я ведь пытался. Нормальные люди завещают свои органы для пересадки? Да. Скелеты свои для разных музеев и лабораторий тоже завещают, случается. Мозг для исследований — редко, но бывает. Это во-первых. Во-вторых, миллионы, нет, миллиарды абсолютно нормальных людей уверены в существовании души. А я ведь не прошу вас завещать или продать мне вашу душу. Боже упаси! Всего лишь — мало к чему обязывающая сделка. Если душа — это сказка, вы получаете двадцать тысяч ни за что. Если душа реально существует, то вам все равно нечего волноваться. У вашей души впереди вечность. Что такое по сравнению с вечностью пять дней?

Собеседник произнес: «Боже упаси!» Даже если это просто оговорка, дьявол и ему подобные не должны делать такие оговорки. Во всяком случае, в книгах так написано. Вот черт! Ну и мысли у меня. «Бог», «Дьявол». А я, конечно, главный праведник, чья душа позарез нужна... для чего?

— Ну, хватит, — сказал незнакомец, — мне пора двигаться. Вы победили. Пять в день, я согласен. Итого: двадцать пять на руки. — Он вытащил две плотные пачки купюр. — Сейчас сосчитаем...

— Я передумал, — деньги выглядели очень заманчиво и доставались слишком легко, а потому таили какую-то опасность. — Вы мне наболтали какой-то бред про внутренние органы со скелетами, приплели бессмертие души и считаете, что этого достаточно? Как я могу свою бесценную, бессмертную душу сдать напрокат подобно автомобилю? Неизвестно кому, неизвестно зачем? А может быть, вы ее за пять дней так уделаете, что потом она и за миллион вечностей в себя не придет! Ну-ка, объясните мне просто и доходчиво: зачем вам нужна моя душа на пять дней? О деньгах пока вообще речь не пойдет.

Физиономия у гостя стала такая, словно он тщательно разжевал лимон и проглотил его весь, до последней косточки.

— Это довольно сложно, — наконец сказал он. — Будем считать...

— Не будем, — бесцеремонно перебил я. — Излагайте все как есть.

— Ну... есть тысячи всяких сект. Я из одной такой...

— Название?

— Э-э-э... «Истинный путь».

— Почему «э-э-э»?

— Я переводил на русский. Так вот. Мы верим в бессмертие души. У нас есть основания верить в нее, кое-какие доказательства, вам как неверующему они неинтересны. При этом наша религия ничуть не противоречит другим религиям. Ни христианству, ни исламу, ни иудаизму.

— А буддизму?

— Тоже. Не перебивайте. Вы же не хотите, чтобы я запутался и запутал вас?

— Когда люди говорят правду, они не путаются.

— Правда правдой, но я ведь стараюсь излагать понятно и сильно упрощаю. А тут можно запутаться. Так... Мы, члены нашей группы, секты, как вам удобней, довольны нашим общением здесь, в этом мире, и не хотели бы расставаться там, в загробной жизни. Понимаете? Хочется обеспечить свое будущее с максимальным комфортом.

— А моя душа будет как прислуга?

— Нет, зачем же так. Дело в том, что у загробной жизни свои законы. Мне их трудно, невозможно объяснить на пальцах, так что не просите. Ну, там что-то вроде демократии. Есть выборы. Мы хотим выдвинуть мою кандидатуру. Фактически, я покупаю ваш голос. Не волнуйтесь, там это вполне законно. А срок в пять дней... Возможна ведь определенная погрешность. С датой вашей смерти относительно точной даты выборов.

Ох, не надо было ему говорить насчет даты моей смерти! Он что, знал ее? Сомнительно. Тогда — он рассчитывал меня убить к «точной дате выборов»! Я так в лоб и спросил — на когда намечено массовое самоубийство сектантов, и есть ли у меня пригласительный билет. Незнакомец проглотил второй лимон. На этот раз — довольно быстро, почти не разжевывая.

— Чепуха какая, — заявил он. — Очень мне нужно вас убивать! Есть ведь статистика, гороскопы, другие методы. Не то чтобы мы знали, когда вы умрете, но есть определенные... предсказания, предвидения.

— Дата, — сказал я. — День, месяц, год. Когда я должен умереть, по вашему гороскопу?

Рука собеседника потянулась к папке, но он спохватился и отдернул ее.

— Все равно это мистика с вашей точки зрения. И нельзя, запрещено.

— Извините, я не буду ничего подписывать. Надеюсь, что вы победите на выборах и без моего жалкого голоса. Желаю успеха. Всего хорошего.

— Но...

— Никаких «но». Обратите внимание. Я даже не говорю «до свидания». Все.

Дверь закрылась за незнакомцем. Я облегченно вздохнул. Облегченно ли? Черта с два! Именно сейчас я начал нервничать. Этот придурок, сектант, дьявол, ангел... знал точную дату моей смерти. Как он потянулся к папке, чтобы посмотреть! И каким идиотом надо быть, чтобы проговориться о таких вещах! Но что теперь? Если есть загробная жизнь, значит, религия действительно права. Есть Бог, рай, ад. И если я не хочу попасть в ад, то я же должен, черт побери, ой, пардон, соблюдать эти... как их... заповеди!

Мне расхотелось работать. И в офис расхотелось. Маленький праздник у подчиненных: шеф на работу не вышел. Но что такое работа по сравнению с вечностью? С бессмертием души?

В дверь позвонили. Я осторожно глянул в глазок. Нет, это не недавний гость. Здоровенный такой мужик, бородатый. В жизни бы такому дверь не открыл, но тут руки действовали совершенно автономно.

Дверь открылась, впустив очередного гостя.

—Ленский Игорь, — сказал он вместо приветствия. — Это вы?

— Он... я. Да. Что...

— У вас уже был кто-то?

— Да.

— Надеюсь, вы не подписали?

— Нет, но...

— Очень рад за вас. Я чувствую, что истинные ценности намного ближе вам, чем... — Гость говорил и говорил. Гладко, красиво, мощным глубоким басом оперного певца, по-моему, с неуловимым акцентом. Я несколько раз попытался вставить хоть слово, но безуспешно.

— Понимаете, эти извращенцы пытаются перенести свою экспансию даже в загробный мир, — оратор приблизился к финалу. — Мы не можем допустить, чтобы они прибрали к своим нечистым и нечестивым рукам самое дорогое, что у нас есть: власть над нашими бессмертными душами. Нам ни за что нельзя проиграть эти выборы! Вот. Вы получаете двадцать тысяч, подписываете контракт на пять дней и остаетесь с чистой совестью.

— Вообще-то, мне предлагали двадцать пять, — задумчиво сказал я. Честно говоря, мне уже было наплевать на деньги. Бредовая история угнетала своей абсолютной приземленностью и одновременно абсолютным отсутствием здравого смысла. Я внимательно посмотрел на второго незнакомца. Что если первый переоделся и загримировался? Черта с... пардон то есть. Вряд ли. Второй намного крупнее. Никакой грим тут не помог бы. Но если это дьявол или другая нечистая сила, то что стоит нечистой силе перевоплотиться. Боже мой! О чем я думаю? Дьявол, не дьявол... Стоит вполне реальный мужик и напряженно думает. Кажется слышно, как мозги скрипят в голове от натуги. Разве таков сатана, враг рода человеческого?

Собеседник взмахнул рукой. Наверное, с таким вот жестом Цезарь отдал приказ перейти Рубикон.

— Хорошо, я согласен. — От слов, произнесенных с чудовищной громкостью, задребезжали стекла. — Тридцать тысяч. Я понимаю, финансовые проблемы... Я готов вам помочь. Вот контракт.

— А я, кажется, ничьей помощи не просил.

— Но вам же выгодно! Если вы неверующий, контракт для вас ничего не значит. Легкие деньги, не более того. А если вы религиозный человек, то должны понимать: нельзя позволить этим язычникам, этим...

— Уже было, — устало сказал я. — У меня есть другие возражения.

— Я вас слушаю, с удовольствием все объясню.

— В контракте написано: на пять дней. А Господь Бог наш... — гость посмотрел на меня с недоумением, — за пять дней создал весь окружающий мир. Фактически — все. Только людей в шестой день создавал. И считается, что эти дни по своей длительности равны миллиардам лет. Дело в том, что я не хочу влететь в рабство на несколько миллиардов лет за жалкие тридцать штук баксов. И вообще ни за какие деньги не хочу.

Гость в очередной раз задумался. Он очень гладко излагал домашние заготовки, но с импровизацией у него было неважно. Первый выглядел куда более бойким. Именно это отличие убедило меня, что речь вряд ли идет о перевоплощающемся дьяволе.

— Ну, — неуверенно сказал «мыслитель», — мы можем вписать в контракт примечание о длине суток. Двадцать четыре часа, по шестьдесят...

— Не пойдет. Кто знает ваши загробные часы и минуты? Не буду вас больше задерживать. Всего хорошего.

— Подождите. Вы меня не задерживаете. Я сейчас подумаю. — И мой второй гость, удобно устроившись на диване, привел свою угрозу в исполнение. То есть — задумался.

Я хотел было сказать, что если не я его, то он меня уж точно задерживает. Но понял, что такую железобетонную задумчивость пробить невозможно.

— Пульса нет, — неожиданно сказал гость. По-моему — сам себе. — По пульсу нельзя, — и снова впал в состояние близкое к коме.

— Скажите, а если я сейчас покончу с собой, моя душа для вас пропадет? — спросил я.

«Вопрос по существу» вывел незнакомца из транса.

— Религия запрещает самоубийства, — назидательно сказал он. — Да зачем вам убиваться? Берите деньги, радуйтесь жизни. Я тут, кажется, придумал что-то на ваше возражение. Впишем в договор: «Продолжительность пяти дней определяется исходя из времяисчисления людей, находящихся после смерти Игоря Ленского в своей телесной оболочке на Земле».

— Запутанно, — отрезал я. — Чтобы подписать запутанный договор, нужна консультация адвоката. Гонорар адвокату превысит мой заработок от аренды. Все.

Агитатор загробных выборов тяжело вздохнул. Его вздох прозвучал, как стон.

— Так ведь душа... — сказал он. — Вы же неверующий! А эти индуисты...

— «Хорошую религию придумали индусы», — пропел я. И обалдел. В смысле—задумался. И гость мой почему-то замолчал. Тихий-тихий стал. По-моему, от него, когда он стоял за дверью, шума было больше, чем от сидящего сейчас напротив. В метре-полутора.

— Ин-те-рес-но, — вкрадчиво сказал я. — А как религия относится к переселению душ?

— Это очень сложный вопрос, на пальцах не объяснить, — спокойно ответил гость. Как-то слишком спокойно.

Тут я обратил внимание, что, как бы между прочим, он убрал заготовленный листок с договором в папку. И погрустнел. (Он, не я.) Что-то с переселением душ было не так. Не знаю, что именно, но меня явно обманывали. И если мой гость не мог изложить свою точку зрения на инкарнацию, то вся его религиозность оказывалась фальшивой.

— Все, — веско сказал я. — Душа бесценна. Не продается, в аренду не сдается.

Гость, утратив всю свою басовитость, что-то буркнул на прощание и ушел. А я остался, очень заинтригованный. Если после первого визитера я принял что-то на веру из его россказней о выборах на том свете (как иначе объяснить мой резко возросший интерес к вопросам религии?), то второй несмотря на всю свою напускную религиозность резко перенаправил ход моих мыслей. Что же это: кто-то хочет подчинить себе некое тело, будущее пристанище моей непутевой души? До чего только не додумаешься после бесед с двумя придурками! Но меня же хотят завербовать всего на пять дней... Кому интересно тело пятидневного младенца. В голове промелькнуло несколько версий, но в связи с абсурдностью этих мыслей я плюнул на занимательное душеведение и вернулся к бумагам. Соберу-ка я их и поеду в офис.

В дверь позвонили. Третий? Я посмотрел в глазок. Мужчина. Незнакомый. Точно, третий. Не пускать?

Но я открыл дверь, даже не задавая вопросов. Во-первых, хотелось разобраться. Во-вторых, предыдущие «вербовщики» несмотря на назойливость были абсолютно не агрессивны. То есть — безопасны в быту. А времени не так уж и жалко, все равно уйму угробил.

— Привет, — сказал третий гость. — Игорь Ленский? Отлично. К тебе тут уже заходили два клоуна долбаных? Понял, понял. Один под Воланда косит, а второй под попа-расстригу. Ты не подписал?

Я не произносил ни слова в ответ, достаточно было легкого кивка головы или поворота, чтобы мой гость их интерпретировал. Он и продолжил без запинки.

—Слушай. Я тебе мозги пудрить не буду, расскажу все как есть. Только ты меня не выдавай. У нас спор. Пари. На очень большую сумму. Берем несколько клиентов наугад, по телефонной книге. Бумага придумана с абсурдным текстом. Про аренду души на пять дней и все такое. В количестве денег мы ограничены, от наших затрат зависит наш выигрыш. Давай так сделаем. Я не мелочусь, все равно выигрыш перекроет. В договор впишем тридцать тысяч долларов. На руки ты от меня получаешь пятьдесят, но не долларов, а евро, насколько это больше, ты сам знаешь, не маленький. А места купюры занимают меньше, куда удобней с собой носить. Сам сосчитаешь. Но это, конечно, строго между нами. Подписываешь договор, и все. Считай деньги, но учти, я тебе заплатил только тридцать и в баксах. Где тут у тебя удобно деньги пересчитывать?

Парень (явно моложе своих предшественников) раскрыл кейс и вывалил на диван целую кучу купюр. Пятисотки и двухсотки. Я молча любовался всем этим великолепием. И думал. Как все просто! Никакой мистики, загробных выборов и прочего. И, как всегда, мошенник обходит своих относительно честных конкурентов.

Третий гость пересчитал деньги и вручил мне. Все было чисто. Никаких «кукол». Если только деньги не поддельные. Говорят, даже банки удается обмануть, а у меня никакой техники для проверки... Парень достал из папки бланк договора, вписал «тридцать тысяч долларов США». Мысль о поддельных евро не давала мне покоя. К кому я обращусь, если они меня обманули? Боже мой, все так просто! Договор же о вещах абсолютно абстрактных, значит, я смогу порезвиться от души.

— Впишите в договор пункт, — сказал я.

— Смотря какой, — третий гость не кинулся спорить, он смотрел на меня с ожиданием.

— Если выплаченные за аренду души деньги окажутся фальшивыми, договор теряет силу.

— Молодец! — восхитился гость. — Надо же, какая хватка! Приятно иметь дело с умным человеком. Записываю.

Я подмахнул договор, распрощался и уселся любоваться на пятьдесят тысяч дармовых евро.

Вскоре в соседней квартире заработала машинка для циклевания паркета. По-моему, эти соседи — последние, кто перебирается в наш дом.

Черт! Боже! Дьявольщина какая-то. Наш дом — новый. Мы сами перебрались три недели назад. А в телефонной книге записана наша старая квартира. О каком пари со случайно выбранными клиентами может идти речь?

И я с тоской посмотрел на жалкие пятьдесят тысяч евро.

Перекрестье оптического прицела перечеркнуло чужой затылок. Плавное движение пальца — ощутить ставшую уже привычной отдачу и сразу же исчезнуть. Использовать доли секунды до того, как превратишься в идеальную мишень. Потому что невозможно осознавать реальность, когда она рассыпается на осколки в огне чужой боли... чужой агонии, чужой смерти.

Мир снова обрел плоть. Я вытерла лицо рукавом, размазывая по щекам штукатурку. Кажется, обошлось. Еще раз. Проклятый дар! Ему все равно, что лекарь стал убийцей.

Осторожно выглянула из окна: вокруг убитого суетились. Кто-то расстреливал близлежащие окна — автомат судорожно дергался в побелевших пальцах, лицо перекошено. Никто вас сюда не звал, ребятки, а раз приперлись — получайте.

Пора делать ноги. Я привычно закинула винтовку на плечо. Многие мои «коллеги» оставляли зарубки на прикладе — по числу удачных выстрелов. Мне они были не нужны — каждый остался в памяти агонией чужого разума, осознавшего, что умирает. И злорадным торжеством потом — когда понимаешь, что ты жива. Несмотря ни на что. А значит...

Пистолет давно стал продолжением руки. Чужие солдаты штурмовали город уже три недели. Самое поганое в уличных боях — не поймешь, где свои и что встретит тебя за следующим углом — приветствие или пуля. Ладно, будем надеяться, что наши не ушли из того дома, где я их оставила полдня назад. Добраться по подвалам до них не так уж трудно... для того, кто знал эти подвалы наизусть. Когда-то здесь был больничный корпус, в котором мы проходили практику. Помнится, в первый раз я заблудилась в этих бесконечных переходах. Казалось, буду бродить вечно среди стен, освещенных тусклыми лампочками, и никто никогда не найдет... даже испугалась. Два года назад. Целую жизнь назад.

Надо же, добраться до места удалось без приключений. Что-то не к добру везет в последнее время. Я вытянулась по стойке смирно:

— Товарищ командир. Выполняя боевое задание...

Рапорт, как мы говорили в детстве, — «отлетал от зубов». Лешка с официальным лицом слушал. Впрочем, для кого «Лешка», а для кого и «товарищ командир». Забавно было встретить одноклассника в этом аду. Жизнь вообще в последнее время стала очень забавной штукой. Как в той старой байке про хана, собиравшего дань: «Они смеются, значит, у них и впрямь ничего не осталось».

— Рапорт сдан.

— Рапорт принят. — Он улыбнулся, сбросив маску командира. — Ты молодец, Анечка. Иди, отдыхай... вроде поспокойней стало. Я через полчасика загляну.

Тут, похоже, и впрямь стало поспокойнее — канонада откатилась на другой конец города. Интересно, как долго мы сможем продержаться... Потому что за спиной река и отступать некуда. Как там звали древнего полководца, спалившего свои корабли?

— Аня, можно к тебе?

— Заходи.

— Поговорить надо.

— Садись, — я пожала плечами. В этой комнате сохранились остатки мебели — стол и пара табуреток. Кажется, в другой жизни это было кухней. Лешка осторожно устроился на краешке второй табуретки.

— Поговорить надо, — повторил он. Кажется, парень был сконфужен.

— Что случилось? — я взглянула на него внимательней. «А он изменился», — мелькнула нелепая мысль. Что же, все мы изменились — и явно не в лучшую сторону. Интересно — еще одна нелепость — про нас уже сплетничают? Поводов, наверное, масса, хотя причины нет. Он, может, и не прочь, да только мне не до того.

— Аня, тебя переводят.

— Куда?

— Видишь ли... твое личное дело все-таки дошло до заинтересованных людей. Будешь работать в госпитале. В столице. Врачей не хватает.

— Чушь собачья! — возмутилась я. — Врачей полно: четыре года, и вперед. Эка невидаль!

— Хорошо: лекарей не хватает. Наверху решили, что использовать высококвалифицированного специалиста в качестве снайпера — непозволительная расточительность.

Как ни странно, они правы. Единственная доступная человеку магия — магия исцеления. Хотя мы не зовем себя магами — мы лекари. Те, кто чувствует чужую боль, словно свою. Те, кто исцеляет наложением рук. Мы — элита. На нашем курсе меда — четыре человека. На предыдущем — ни одного. На следующем — двое.

— Я ничего не смог сделать.

— Не смог? Или не захотел? — прищурилась я.

— Аня, приказы не обсуждают.

— Значит, не захотел, — я усмехнулась. — Что ж, спасибо за трогательную заботу.

— Перестань! — рявкнул Алексей. — Как командир, я обязан проявлять заботу. В том числе о благе подчиненных. И о благе государства, как это ни глупо звучит. Особенно о благе государства. Потому что солдат — море. И таких, как я, — двенадцать на дюжину. А таких, как ты, — единицы. Тех, кто может покойника вытащить с того света.

— Из клинической смерти, — машинально поправила я. — Это любой врач может. Реанимация называется.

— Уймись! — снова рявкнул он. — Прекрасно знаешь, о чем речь.

— А ты? Знаешь, что делаешь?! — закричала я в ответ. — Я не хочу, понимаешь! Я ненавижу свой дар! Потому что от него никакого — ты слышишь — никакого проку! Потому, что тех, кого я хотела спасти, — нет! И сейчас я умею только одно — убивать!

— Аня...

— Да какого рожна ты вообще полез в мою жизнь? Командир! Заботник хренов!

— Аня, успокойся. Я представляю, что тебе пришлось...

— Ни черта ты не представляешь, — устало сказала я. И расплакалась.

* * *

Андрей, словно хороший летчик, всегда был «на вылете». В институте он учился уже десять лет, и конца этому не предвиделось. Два года из десяти ушли на службу в армии, остальные... Аэроклуб, клуб пулевой стрельбы, кружок фехтования. Новые интересы появлялись из ниоткуда и уходили в никуда. Иногда молодой человек вспоминал про учебу, восстанавливался в институте, а дальше все начиналось сначала. Любой уважающий себя мужчина должен разбираться в винах и оружии. Учеба в формулу «настоящего мужчины» не входила.

Анечка появилась в его жизни случайно. Она не была красавицей — невысокая, крепко сбитая, что называется, кровь с молоком. Серые глаза, веснушки на вздернутом носике, медная коса толщиной с руку. И неизбежная репутация зануды и зубрилы. На этом курсе их было четверо. Тех, кто после окончания обычного для всех студентов-медиков учебного дня шел на дополнительные занятия. Потому, что от лекарей, кроме знания обязательных для всех врачей дисциплин, требовалось еще и то, что все остальные называли даром. Глухому не выучить гамму. Обычным людям не понять, как, наложив руки, вылечить перелом. Вытащить из клинической смерти, когда обычные методы реанимации бессильны. Но за элитарность приходилось платить — как правило, личной жизнью. Потому что детей, обладающих даром, искали и отбирали лет с девяти. А потом начиналась учеба. И очень трудно поддерживать отношения с человеком, который в ответ на предложение встречи отвечает: извини, надо учить. Может, через пару недель? Впрочем, Ане такое положение вещей казалось естественным. Вот окончим институт, будет работа... а там поглядим. Все нормальные женщины выходят замуж и рожают детей — значит, все будет путем.

Конечно, они были знакомы — в небольшом институте все знают друг друга. Но в начале сентября, выходя из учебного корпуса, Андрей увидел впереди девушку с сумками. Сумки были огромными — под их тяжестью девушка передвигалась странной синусоидой. Почему-то парню стало неловко.

— Можно помочь?

Она оглянулась:

— Ой, здравствуй. Мне очень неудобно... но учебников в этом году что-то многовато.

В огромных — и как это он раньше не замечал — глазах были смущение и благодарность. Мелькнула нелепая мысль о

том, что теперь он понимает старые стихи о «взгляде прекрасной дамы». Андрей бодро улыбнулся, чтобы скрыть неловкость:

— Да, вроде последний курс... а такая куча. Нашей группе позавчера выдавали, тоже еле допер. Куда нести?

— В общагу, — она окончательно смутилась. — Мне, правда, неловко...

— Неудобно на потолке спать, — хмыкнул молодой человек. — Для того и существует грубая физическая сила, коей мужики наделены в полной мере.

Аня расхохоталась.

— От скромности не умрешь.

— Разумеется. — Андрей старательно оправдывал репутацию болтуна. Благо, иного отношения к человеку, третий год восстанавливающемуся на выпускном курсе, у отличницы быть не может по определению. Да, он болтун, лентяй и второгодник. Вот только сегодня непонятно, с какой блажи решил подсобить девушке. Пусть лучше смеется — тогда можно не видеть этих серых глаз и не чувствовать смущение... непонятно отчего.

Квартал закончился быстро. Андрей бодро заволок неподъемные баулы на третий этаж, с чувством выполненного долга поставил на бетонный пол, улыбнулся в ответ на сбивчивое выражение благодарности и бодро припустил вниз по лестнице, преодолевая искушение оглянуться и посмотреть, в какую комнату она зайдет.

На следующий день они снова столкнулись нос к носу. В институтской столовой. Все столики были заняты. Ну конечно — на то она и обеденная перемена. Ругнувшись, он окинул взглядом помещение в поисках места и обнаружил рыжеволосую голову над книжкой.

— Не помешаю?

Она подняла взгляд и улыбнулась:

— Нет, конечно. Устраивайся.

Улыбка у нее была потрясающая — казалось, что в целом мире на данный момент для Ани не существует никого, кроме собеседника.

— Что читаешь? — он взглянул на картинку. — Судебка? Нашла чтиво для обеда.

— После пирожков в анатомичке тебе еще что-то может испортить аппетит? — в глазах девушки плясали ехидные чертенята.

— Разумеется, нет, — парировал он, сделав каменно-серьезную физиономию, — но ты же помнишь физиологию? Чтение за едой угнетает выработку пищеварительных соков... — Не выдержав, Андрей прыснул, Аня засмеялась вслед за ним.

— Смех смехом, а иногда приходится выбирать: чувствовать себя на семинаре полной дурой или пожертвовать пищеварением.

— Естественно, пищеварением жертвовать нельзя ни при каких обстоятельствах! — ухмыльнулся Андрей. — А то оно отомстит, и мстя его будет страшна!

— «Мстя», — хихикнула она. — Ладно, мститель. На лекции увидимся.

Андрей сам удивился, обнаружив, что, вопреки обыкновению, не только появился на лекции, но и устроился в третьем ряду. Рядом с Аней.

Так оно и потянулось. Посещение лекций оказалось потрясающе интересным занятием. Особенно, когда видишь рядом рыжий завиток, падающий на нежную щеку, и серые глаза. Когда можно, заглядывая в ее конспект, якобы за прослушанной фразой, коснуться ее плеча. Нет, Андрей не был рыцарем без страха и упрека — просто в этот раз ему почему-то не хотелось торопить события. Пусть все идет своим чередом.

И сам удивился, обнаружив, что сдал выпускные экзамены с первого раза.

Вручение дипломов всегда проходило торжественно. Ректор вызывал по одному, собственноручно отдавал «корочки», поздравлял. Андрей смотрел на сияющее лицо Ани и чувствовал, как накатывает тоска. Послезавтра распределение, и что дальше? Внезапный шум прервал его мысли. В зал вбежала секретарь ректора. Растрепанная, с покрасневшими глазами.

— Включите радио! — закричала она, не обращая внимания на удивленные взгляды.

— Что случилось?

— Война!

Кто-то уже включил приемник. Андрей похолодел — это не было дурацкой шуткой, как он решил было сначала. Он слушал мерные, чеканные фразы диктора, почти не слыша слов. Война!

Аня вцепилась в его рукав. На побелевшем личике глаза казались огромными. Андрей прижал девушку к себе, молча гладил по голове. Что тут скажешь?

Вокруг творилось что-то невообразимое. Плакали женщины, суетились мужчины.

— Что теперь будет? — спросила она, отстранившись.

— Пошли, — Андрей принял решение.

— Куда? В военкомат?

— Сперва в ЗАГС.

— Шутишь? — Аня уставилась на него изумленными глазами.

— Нет. — Ох, не так он хотел признаться, совсем не так... Пропади все оно пропадом! — Не шучу. Если мы поженимся, будет больше шансов попасть в один госпиталь. Я хочу быть рядом. Я люблю тебя. Ты согласна?

— Да. — Несмотря ни на что, она улыбнулась. Потом улыбка померкла: — Нас не распишут быстро.

— Распишут, — ухмыльнулся Андрей. — Там заведующая — подруга мамы. Поможет.

Им даже не пришлось долго объяснять. Заведующая — бледная, с заплаканными глазами — выслушала их, достала какие-то бумаги, попросила расписаться в нескольких местах, выдала свидетельство. Буднично и просто.

— Ну, вот, — Андрей виновато улыбнулся. — Прости, что не вышло как у людей. Платье, гости...

— Бог с ним, с платьем.

— Ага, без платья ты будешь еще красивее.

Она залилась краской, спрятала в ладонях пылающие щеки. Молодой человек бережно отвел ее руки, приподнял лицо, поцеловал.

— Военкомат подождет пару часов. Пошли домой... женушка.

Их действительно приписали к одному госпиталю. Правда, сперва говорили что-то про бронь для лекарей, несмотря на то, что обычных врачей призывали поголовно. Андрей было обрадовался — ему вовсе не хотелось, чтобы жена оказалась на фронте, ни один мужчина не захочет этого, если есть выбор. Но Аня уперлась. И через две недели они были в полевом госпитале.

Не хватало людей. Не хватало лекарств, особенно обезболивающих. Андрей сутками не выходил из операционной. Аня была рядом. Она могла удержать без сознания раненого на операционном столе. Снять боль у тех, на чью долю не осталось медикаментов. Она могла и больше, но когда встал выбор: два-три полностью исцеленных человека или десяток операций без использования обезболивающих, — выбрали второе.

Враг наступал быстро. Слишком быстро. И однажды чужие солдаты ворвались в операционную. Вошедший следом офицер остановился рядом с Андреем:

— Мой друг ранен. Если сделаете операцию и он выживет, останетесь в живых. Все. Иначе — начну убивать по одному.

Врач на мгновение оторвал взгляд от операционного стола:

— Закончу с ним и займусь вашим другом.

Выстрел.

— Я закончил с ним. — Лицо чужого офицера было бесстрастным. — Занимайтесь моим другом.

Солдаты небрежно скинули тело на пол, переложили с носилок своего командира. Андрей осмотрел рану.

— Я ничего не могу сделать.

Вражеский офицер склонил голову набок:

— Ты плохо понял? С кого начать, чтобы было яснее?

— Осколочное ранение! — хирург почти кричал. — Брюшная полость, диафрагма, плевральная полость. Проникающее ранение кишечника. Можно остановить кровь, но у перитонита летальность сто процентов. Я не бог, а всего лишь врач!

Выстрел.

— Я ничего не могу сделать, — шепотом повторил Андрей.

— Я могу. — Аня шагнула вперед. Лицо сливалось с белой маской, но голос был твердым. — Я лекарь. С этим — справлюсь. Андрей, ты поможешь. Готовим операционное поле, как обычно. Потом будешь ассистировать.

Она склонилась над раненым.

Они работали несколько часов. Андрей со скальпелем, Аня со своим странным даром. Врач удалял мертвые ткани. Лекарь сращивал чистые разрезы, оставшиеся после скальпеля, оставляя аккуратные швы — без единой лигатуры.

— Все.

Тонкий рубец на животе. Шов выглядел так, словно был сделан по крайней мере неделю назад.

— Все, — повторила Аня, тяжело опираясь на стол. Это было против всех правил асептики, но стерильность была уже не нужна, а сил не хватало.

Раненый открыл глаза, обвел помещение отсутствующим взглядом и снова опустил веки. Офицер проверил пульс. Холодно констатировал:

— Жив.

— Он будет жить, — выдохнула Аня. — Проспит с неделю, может, больше. Будить не надо, когда организм восстановится, проснется сам.

— Он действительно будет жить?

— Да.

Чужак кивнул.

— Хорошо. — И добавил тем же тоном: — Всех, кроме нее, расстрелять.

— Ты обещал! — закричала девушка.

— Я обещал ему, — холодный взгляд на Андрея. — Он ничего не смог сделать. Тебя никто не тронет, можешь идти, куда хочешь.

Ее крик утонул в грохоте выстрелов.

* * *

Машина пришла утром. До переправы, оттуда — в штаб на другом берегу реки, а там и до столицы. Лешка стоял рядом, провожая. Где-то севернее шла стрельба, но сюда она пока не докатилась. Пока.

— Удачи, Анечка. — Кажется, на прощание он решил забыть про устав. — Пожалуйста, останься жива.

Я горько усмехнулась. Что проку в том, что тело еще ходит и говорит. Душа была мертва с того дня, когда...

Лешка, кажется, хотел сказать что-то еще — и упал, зажимая рукой рану на шее. Я рухнула рядом, оглядываясь. Никого. Еще один выстрел — водитель вывалился из машины, замер на земле.

Снайпер!

Из дома уже выбежали наши, в несколько рук затащили командира под защиту стен. Я вскочила, выхватила из машины аптечку, рванулась следом. Пуля щелкнула о дверной косяк в паре сантиметров от головы. Повезло.

Лешка лежал на полу, кто-то копошился рядом, пытался зажать рану — тщетно, кровь лилась потоком. Я оттолкнула помощников, на ходу вытряхивая из аптечки жгут.

— С ума сошла? — заорали на меня — Кто ж на шею...

Я только взглянула в ту сторону, и умник умолк.

— Не лезь не в свое дело.

Лешка еще был в сознании. Я закинула его руку на голову, так, чтобы жгут прошел через плечо. Быстрее...

Белобрысый мальчишка, который когда-то провожал домой, нес портфель. Последний человек, которому не все равно, есть ли я на свете. Мне самой было все равно, а ему — нет. Не дать ему умереть. А потом — пойти и разобраться с «коллегой».

Я развязала вещмешок, вытряхнула содержимое прямо на пол, лихорадочно разбрасывая вещи. Где-то он валялся... сама не знаю, зачем я таскала его с собой. Скальпель, который был в руках у Андрея в тот день.

Вот он!

Стерилизовать времени не было. Положила ладонь на лоб командиру, мысленно приказала: спи. Он послушно закрыл глаза. Разорвала ворот гимнастерки, освобождая пространство. Полцарства за ассистента с ранорасширителями. Ну, да чего нет, того нет...

И света бы побольше...

Аккуратно иссечь поврежденные ткани. Добраться до пули. Кусочек свинца звякнул об пол. А теперь — собственно работа лекаря: аккуратно зарастить очищенную рану. Сосуды, мышцы слой за слоем, кожу...

Тонкий розовый шрам казался неестественно бледным рядом с засыхающей кровью. Я тяжело поднялась с колен. Тут же солдаты оттерли в сторону — каждый хотел лично убедиться в «чуде». Подхватила с полу свою винтовку, шагнула на улицу. Я найду эту тварь.

Лекарь способен чувствовать чужую боль. И чужое тело. Если тело можно исцелить, его можно и разрушить. Вот только все наши действия возвращаются к нам. Поэтому я теряю сознание после каждого убитого. Я могу своим даром остановить чужое сердце, но тут же остановится и мое. А счет еще не закончен — по одному за каждого, кто был тогда в госпитале. Хотя бы по одному. Так что обойдемся винтовкой. А дар позволит почувствовать... Вот он! Стоп, не он... она. Женщина.

Шаг вперед по пустой улице — она простреливалась насквозь, и все, кто успел, укрылись. Почувствовала колебание чужого разума впереди. Качнулась в сторону — всего на полшага. Пуля свистнула рядом с головой. Ощутила впереди досаду. Шаг вперед, еще один. Еще немного — чтоб было удобней целиться... Шаг в сторону. Свист. Досада впереди сменилась неуверенностью. Страхом. А еще — ненавистью.

Я злорадно усмехнулась. Кого потеряла она? Там, впереди, было мое отражение. Но это они пришли на нашу землю. Они начали убивать. Сожженные вместе с жителями деревни. Расстрелянные семьи офицеров. Андрей.

Шаг. Еще шаг. Винтовка спокойно лежит в руках. Приклад еще не прижат к плечу — пока незачем. Я умею стрелять навскидку. И не промахнусь. Тем более, что уже вижу, где она. Шаг. Выстрел.

Мир рассыпался на звенящие осколки, и наступила тьма.

Кто-то лупил меня по щекам. Я вяло отмахнулась, открыла глаза. Лешка. Очухался. Вот и хорошо.

Он был бледен, и наверняка голова немного кружилась, но это ничего, пройдет. А в глазах был страх, и этот страх был... он боялся меня?

— Каждый раз так? — спросил он.

О чем это он... а, ясно.

— Да.

— Аня, но зачем? Зачем тебе этот ужас?

Я улыбнулась:

— Она больше никого не убьет.

Лешка встал, протянул руку, помог подняться. Подал вещмешок — интересно, кто собирал с пола мое барахло?

— Пойдем, отвезу тебя к переправе.

Я кивнула. Говорить не хотелось. До парома доехали молча. Я выпрыгнула из машины. Легко провела пальцем по свежему шраму у него на шее:

— Это я тоже умею. Несмотря ни на что.

Шагнула на бревна парома.

— Аня, я люблю тебя.

Оглянулась.

— Выживи, Леш. После войны поговорим.

Паром со скрипом отчалил. Больше я не оглядывалась. И ничуть не удивилась, когда снаряд взорвался у ног.

7 ноября выдалось на редкость ясным и солнечным. Под окнами с утра играли марши и устанавливали сцену для праздничного концерта. В холодильнике у Парамонова не было ничего, кроме яблока, бутылки вина и банки горчицы. Надо было идти в магазин. Для этого Парамонов надел темные очки от солнца и вышел из дома. На улице навстречу Парамонову двигалась праздничная колонна человек в триста. Передние ряды несли голубой транспарант, на котором было написано: «Несогласные». Парамонов пересек улицу, свернул направо и увидел колонну демонстрантов поменьше. Они шли с торжественными лицами и несли перед собой белое полотнище с надписью: «Согласные». «Наверное, у них фамилии начинаются с букв “б”, “д”, “ж”, “п” и так далее, — подумал Парамонов. — Значит, я согласный. А странно, несогласных вроде бы больше, однако, это никак не влияет на жизнь в стране».

У магазина Парамонову пришлось пропустить еще одну колонну с розовым транспарантом «Наши». Неожиданно из сквера с дикими воплями повалила толпа с желтыми плакатами «Ихние». Завязалась потасовка. Парамонов наблюдал, как прилично одетые люди с перекошенными лицами лупят друг друга по головам плакатами, и думал о том, что в другие праздники лица у людей кажутся более привлекательными, а сами они так громко не матерятся.

Затем откуда-то набежала милиция и включилась в драку. И вскоре обе колонны, размахивая порванными плакатами, разошлись в разные стороны. На асфальте осталась лежать лишь старушка в темных очках и с малиновым знаменем в руке.

Парамонов бросился к женщине, помог ей встать и спросил: «С вами все в порядке?» «Нормально, милок, — бодро ответила старушка и кивнула на темные очки Парамонова. — Ты, я вижу, нашенский». «Как вам сказать», — озираясь, рассеянно начал Парамонов, но пожилая женщина перебила его: «Иди за мной, товарищ». Она взяла его за руку и потащила вдоль улицы. Парамонова поразило, с какой силой эта старая женщина тянула его за собой. Они двигались так быстро, что у Парамонова в ушах свистел ветер, а позади громко хлопало малиновое знамя. Мимо на большой скорости проносились дома и деревья, и довольно скоро Парамонов перестал узнавать места.

Остановились они в каком-то диком, запущенном переулке, перед маленькой черной дверцей. Старушка постучала. Им открыл человек с внешностью опустившегося Фридриха Энгельса. Он был в темных очках и с красным бантом на груди. «Принимай, — сказала старушка и добавила: — А я дальше». После этих слов она словно растворилась в воздухе. Энгельс придирчиво оглядел Парамонова и поинтересовался: «Наш?». «Честно говоря...» — промямлил Парамонов, но его перебили: «Правильно, товарищ, здесь нужно говорить только честно». Энгельс прицепил Парамонову на грудь малиновый бант и повел вниз по лестнице.

В просторном зале с позолоченной лепниной на потолке и малиновыми плюшевыми шторами уже шло торжественное собрание. На трибуне выступал человек в темных очках. Такие же очки были на всех, кто здесь находился.

Лицо выступавшего показалось Парамонову знакомым, и он спросил: «Кто это?» Энгельс назвал известную фамилию. «А что он здесь делает? — удивился Парамонов. — Он же миллиардер». «Вы, я вижу, товарищ, новичок, — ответил Энгельс. — Никаких миллиардеров в нашей стране не существует. В свое время революционная ситуация потребовала от нас распределить народное достояние между надежными людьми. Иначе не удержали бы». «А это... личные самолеты... яхты размером с “Титаник”?» «Так надо для конспирации», — сурово ответил Энгельс. «А эти инфляции, дефолты, кризисы?», — не отставал Парамонов. «Я же сказал, революционная ситуация, — раздраженно проговорил Энгельс. — Мы не могли позволить себе открыто изъять у развращенного населения излишки денег».

От этих слов у Парамонова вспотели очки. Он снял их и вдруг услышал придушенный вопль своего провожатого: «Так ты не наш!» В зале наступила гробовая тишина. Сидящие, как по команде, обернулись назад. Энгельс схватил Парамонова за воротник пальто, но Парамонов с силой оттолкнул его.

От толчка темные очки слетели с Энгельса. То, что оказалось под ними, потрясло и напугало Парамонова. Лицо провожатого оказалось искусно сделанной маской телесного цвета, а вместо глаз зияли пустые глазницы.

Парамонов бросился к выходу. За спиной у него раздался оглушительный, многоголосый визг и грохот опрокидываемых кресел. Выскакивая на лестницу, Парамонов обернулся и от страха едва не потерял сознание. За ним бросились все, кто находился в зале. Они давили друг друга в проходах, быстро ползли по стенам и потолку, тянули к нему руки и кричали: «Держи его!», «Хватай его!».

Очнулся Парамонов только на Мичуринском проспекте. Он затравленно огляделся и пошел в сторону своего дома. Навстречу ему стройными рядами двигалась колонна с черным транспарантом, на котором было начертано: «Ничьи».

Я сидел на траве у белого памятника. Простая пирамидка из гипса за хлипким заборчиком, яблоневые лепестки осыпаются на неё с ветвистого, старого дерева. Чья-то заботливая рука положила к подножию пышный пучок ромашек. От звезды в левом нижнем углу откололся кусочек краски — словно его выщербила пуля. Имена с таблички я знал наизусть.

Голутвин Борис Михайлович, капитан, 1909—1943. Рыжов Валерьян Иванович, лейтенант, 1921—1943. Амонашвили Георгий Шалвович, рядовой, 1920—1943. Веневитинов Аскольд Георгиевич, рядовой, 1899—1943, Кочубей Павел Павлович, рядовой, 1925—1943. Карнаухов... Не «Корноухов» — сколько спорил, сколько доказывал, что ошиблись в военном билете, неправильно написали фамилию. Я улыбнулся. Теплый ветер коснулся моей щеки — месяц май начался небывалым теплом. Буйно цвели большие сады в маленькой Аржановке, зеленели луга, носились по деревенским дорогам мальчишки на дребезжащих велосипедах, глухо урча, ползали по пашне тракторы, соловьём разливалась воскресная, удалая гармонь. Вот только женщины за водой к речке больше не бегали. И мужчин оставалось мало, словно снова открыли набор в третью роту к товарищу Назаретскому. Но весенними светлыми днями жизнь кипела в маленькой деревушке. А по ночам было тихо.

Я встал, поддёрнул зелёную гимнастёрку, поправил выцветшую пилотку и отдал салют товарищам. Спите спокойно, покуда не потревожили. Вот и поле спит, и деревня спит... Аржановка и вправду плыла, словно лёгкий кораблик, в белых волнах тумана. Тускло светилось пять-шесть окон, еле отблёскивал новенький купол церкви, чуть виднелся одинокий костёр на высоком берегу речки. Не иначе охотнички городские, смоленские, а то и из самого Минска прибыли. Им сезон не сезон, закон не закон, абы в кого пострелять — в кабанов с поросятами, в лосиху с телёнком, в тетёрку с птенцами. И гонят валом, зверьё бьют на безымянных могилах, где фашисты наших солдат в землю клали, тревожат мёртвых и живым не дают покоя. Бывало, что и рвались охотнички на старых минах, шеи ломали в залитых водой блиндажах, а всё им мало. Сходить, что ли, пока солнышко не взошло, рассказать о местных лесах, о боях-пожарищах — глядишь, в головах у мужиков и прояснится? А на нет, как известно, и суда нет. Путь до речки показался длиннее, чем раньше, — время не шутит. Или просто не хотелось спешить — так безумно светила луна, так хороши были рощи в новеньких платьях, так одуряюще пахло молодой жизнью. Сочный воздух Смоленщины не походил на солёный, колючий ветер родного города, но сегодняшней ночью я почти не жалел об этом. Вот и обрыв, с которого как на ладони открывается дальний берег. И там тоже огни? Смех и музыка? Так быстро, как только мог, я поднялся по заросшему ивняком склону и, выйдя на край, вгляделся в сумерки. Вдоль песчаной отмели бродили длинногривые кони, чуть поодаль купались три девушки, целомудренный лунный свет очерчивал контуры нежных тел. Две женщины постарше возились с большим котлом, отчищая его пучками мокрой травы. У костров негромко переговаривались, лаял пёс, хныкал чей-то младенец. Одиноко прозвенела струна, брякнул бубен, тут же вступили гитара и шальная, сумасшедшая скрипка. Она плакала и смеялась, бередила тоской усталую душу... где моя молодость, скажи, цыган? Не ответит.

По узенькой тропке я вышел на ближний огонь и нисколько не удивился, увидев, что на этом берегу у костра тоже сидит цыганка. Старуха, моя ровесница или немного младше. Одета по-городскому, на плечах дорогая шаль, пальцы в перстнях, серьги искрят камнями. И глаза блестят молодо, сильно — от огня или дальней музыки. Или от слёз?

— Добрый вечер, бабушка! — поздоровался я и шагнул ближе к свету, — припозднились вы, я смотрю. Позолотить ручку?

— Не гадаю, прости. А к огню, если хочешь, садись, мы гостей от костра не гоним.

Я представился: «Пётр Яковлевич». Она сухо кивнула: «Ляля я». Обойдя пламя, я сел на бревно напротив старухи. Она не смотрела на меня и молчала, думая о чём-то своём. Её пальцы, сухие и длинные, со вздувшимися суставами, медленно перебирали чёрные чётки. А за рекой всё играла, кружилась над водой музыка. Мне казалось, я вижу, как пляшут у костров смуглые парни, дрожат плечами красавицы девушки, расцветают розами на траве пёстрые юбки, как мечется вслед за музыкой жаркое пламя... Почему только дымом не тянет из-за воды?

— Веселится нынче табор, а бабушка Ляля? Свадьбу играют? — спросил я, желая разговорить старуху.

Она покачала головой:

— Не свадьба. Другое. Пока солнышко-кхаморо не взойдёт, гуляют ромы, танцуют-радуются...

Отвернув от меня лицо, старуха достала из кармана большого пальто сигарету с золотым ободком, прикурила от уголька и жадно затянулась. Я тоже нащупал в кармане щепоть табака и скрутил неизменную «собачью ножку».

— Хочешь, расскажу тебе сказку-быль про наш табор? Как мы выжили, как спаслись от неминучей смерти, как танцевали по краю могилы, и земля расступилась для нас?

Зазвучавший в полную силу голос старухи оказался богатым и звучным, как у актрисы. Она словно помолодела — милосердные сумерки скрыли морщины и седину.

— Слушай, гаджё, пока есть, кому рассказать — слушай. Жил на свете цыганский барон — баро, Григорий Васильков, кочевал по Смоленщине со всем своим родом. Лошадей продавали, котлы делали, песни пели, плясали, цыганки гадать ходили, как исстари повелось. Баро сам первый плясун был, лучший наездник, а случалось, и сказки сказывал так, что заслушаться можно. Про царя И Ружу-красавицу, про Бойко-конокрада, как старый ром чёрта обманул, а чявэла саму смерть переплясала... Были у баро два сына, Мишка с Николаем, оба на фронт попали в германскую, и Гражданской на их долю тоже хватило. Оба чудом живы вернулись в табор. Старший сын, Николай, как пришёл — форму снял, женился-остепенился, хорошим цыганом сделался. А у младшего красные флаги перед глазами остались. Прозвенел вскоре слух, что сажать цыганскую нацию на землю станут, колхозы делать. Мишка и пошёл на отца — давай, мол, всем табором светлое будущее для страны строить. Слово за слово — за ножи взялись. Быть бы драке, да не выдержало у баро сердце. Старики порешили гнать Мишку из табора, он и ушёл, шестерых молодых увёл к большевикам. А Николай Васильков новым баро стал.

Как отец его кочевал, так и он с табором бродил по Смоленщине за цыганским счастьем вослед. Случалось, голодали и мёрзли, случалось — сыты были до отвала. Бывало, пускали их поартельничать, поработать на колхозы, подержать лошадей зимою в тепле. А бывало, и гнали, тюрьму да Сибирь сулили. Своих детей у баро не родилось, подобрали они с женой в голодный год девочку на дороге и вырастили как свою. Зорькой окрестили, а цыгане прозвали Солнышком-Кхаморо — мы же чёрные, а у девочки волосы были как золото, а глаза — цвета неба весеннего. Родители на неё нахвалиться не могли: и умна, и послушна, и работа любая в руках кипит, а уж если танцевать выйдет Зорька, босая, звеня монистом, — любую таборную перепляшет. Сказки слушать любила — как отец сядет сказывать, так она первая рядышком примостится. Особенно по душе Зорьке сказка пришлась про цыганку и смерть. Раз пришла пустоглазая в табор, села к костру без спросу и давай зыркать — кого из детишек первым косой скосить. А красавица Ружа сказала ей: погляди сперва, безносая, как я для тебя спляшу! И всю ночь танцевала для смерти, как на свадьбах и похоронах танцуют романи чал. Взошло солнышко, упала Ружа без сил — и смерть рядом с ней упала, от света камнем-валуном покатучим сделалась...

Время шло, вот и Зорьке пятнадцатый год минул. Стал отец ей жениха приглядывать, да перебирал — этот не гож для моей звёздочки, этот лицом нехорош, этот и вовсе беден. Мишка-большевик заходил как-то в табор по старой памяти — посоветовал Зорьку в Москву везти, там для цыган театр открыли, девочка способная пусть учится. Николай отказал наотрез. А там и война грянула. Ушли Зорькины женихи на фронт, и лучших коней у табора реквизировали. Остались в кибитках старики, женщины и детишки. Не успели цыгане оплакать сыновей, как пришла новая напасть — немцы подступили к Смоленску. Десять дней шли бои, рвались бомбы, гремели пушки, бежали кто куда люди из города. Табор опомниться не успел — оказался за линией фронта. Баро решил до сроку в лесу схорониться, авось не найдёт никто, да и кому нужны бедные ромалэ? Провели коней в чащобу, встали у болотца, грибы-ягоды собирали — летом с голоду не помрёшь.

Неделю живут — всё спокойно. Две — всё тихо. Ромки раз в Аржановку погадать сходили, принесли хлеба и молока детям, второй сходили. Немцев видели издали, но никто их не трогал. А потом прибежал в лес мальчишка из Красного — Мишкина цыганского колхоза. И такое рассказал, что баро поседел в одночасье. Мол, приехали немцы, большой отряд, собрали народ на площади, вывели в поле. Велели мужчинам рыть ямы, шнель, окопы нужны. А потом всех в те ямы и положили очередями, весь цыганский колхоз, до последнего человека. Мальчишке повезло, он белёсым, как молоко, уродился, мать закричала, что гаджё он, русский пацан, из Аржановки, — отпустили его фашисты.

Недолго думал баро, что делать: уходить в тыл всем табором. Через фронт пробираться опасно, а у немцев под боком жить — верная смерть. Хотел Зорьку в деревне оставить, от беды уберечь, но упрямой оказалась приёмная дочка, под стать отцу, — отказалась уходить от названой родни. Помолились цыгане Дэвлале-богу, попросили у него защиты и тронулись в путь на закате. Думали затемно пробираться дорогами, а днём по лесам прятаться. Тихий вечер тогда был, и туман над полями стоял, и хлеб уже колосился...

Только выехали к речке цыгане — навстречу отряд немцев на мотоциклах. И пошла потеха. Видал, гаджё, как кошка с мышкой играет? Так и фашисты цыган ловили. Баро свою кибитку в поле погнал, по пшенице, думал, не сунутся вслед, — так они коня подстрелили. И всё. Согнали цыган толпой на берег, ромки кольца поснимали, серьги, дорогое монисто у одной было, —думали, вдруг откупятся? Не берут немцы золото, только смеются. Офицер один вышел — щеголеватый, в фуражке, — по-русски кое-как говорил. Приказал: ройте ямы. Баро ответил — нету у нас лопат, господин офицер. Ройте руками! Стали ромалэ копать — куда денешься. Женщины воют, дети плачут, немцы что-то бухтят по-своему, сторожат, чтоб никто не убёг. Зорька тоже копала со всеми. Упал у неё с головы платок — аж посветлело вокруг от золотых волос девушки. Приметил её офицер, удивился: что за юная Лорелея цветёт среди унтерменшей, может, грязные воры украли ребёнка из хорошей семьи? «Нет, — сказала Зорька. — Я цыганка, дочь барона, кровь у меня цыганская, и в землю я лягу рядом с отцом и матерью. Но скажи, видел ли ты хоть раз, как танцуют цыгане? Хочешь взглянуть? Отец споёт и сыграет, а я спляшу для тебя, как никогда никому не плясала!» Офицер перевёл, что предложила девушка, и фашистам понравилось — пусть станцует красавица напоследок.

Достал баро Васильков семиструнную подругу-гитару, взял хромой Степан Эрденко ненаглядную свою скрипочку, а старуха его бубен вытащила. Распустила Зорька-Кхаморо золотые косы, разулась, взяла материнскую шаль и пошла в круг:

...Ой да не будите то мэн ман молодого, Ой да пока солнышко, ромалэ, не взойдет, О-о-о люба тэй люли ча чоданэ, Ой пока солнышко, ромалэ, не взойдет...

Как огонь, гудел молодой голос старого баро, как шальной язык пламени, танцевала по траве Кхаморо. Молча, словно окаменев, глядели немцы на чудную пляску. Кончилась одна песня, пошла другая, третья... Одна за одной вылетали цыганки в круг, развевали по ветру юбки, звенели монистами. Что было сил отплясывали мальчишки, обессилевшими ладонями отбивали такт старики. Чистым золотом сияли волосы Зорьки, слепили глаза врагам.

Всю ночь длился танец, всю ночь стояли фашисты, не в силах отвести взгляд, схватиться за автоматы. А когда первый луч солнца тронул синие облака и в далёкой деревне запели первые петухи — расступилась земля-матушка, приняла в себя словно зёрна, бродячих своих детей, укрыла от злой напасти. Очнулись фашисты проклятые, оглянулись по сторонам — а табора-то и нету. Лишь пустые кибитки да конские туши остались. И цыганская шаль чёрными кистями по истоптанной напрочь траве...

Старуха закашлялась и ухватилась за новую сигарету. В предрассветной тиши одиноко вздохнула гитара с дальнего берега. Я поднялся:

— Нет, Ляля. Не так всё было.

Старуха зыркнула на меня бешеными глазами:

— Не так?

— Не так. Поглядели фашисты, как пляшет Солнышко, послушали, как поёт старый баро — песню, другую, третью... А потом офицер дал команду открыть огонь. Попадали цыгане в те ямы, что сами для себя рыли. Закидали их свежей землёй, подождали немного — вдруг кто очнётся, да и бросили могилу на берегу. Весь табор там лёг. Только цыганка одна уцелела — ей ещё пяти лет тогда не было. Мать ребёнка телом своим укрыла от пуль, поутру девочка разгребла могилу и выкопалась наружу. Мимо наш солдат пробирался — из тех, что в окружение попали и к своим выбредали за линию фронта. Подобрал девчушку, отнёс в деревню, отдал сердобольной крестьянке, рассказал, что случилось с табором. А в сорок третьем солдат спас цыганку ещё раз. Когда отступающие фашисты загнали жителей Аржановки в сельсовет, заложили выход и полили брёвна бензином, солдаты роты капитана Голутвина, вошли в деревню. Лейтенант Валерьян Рыжов забросал гранатами вражеский пулемёт. Рядовые Амонашвили и Карнаухов подползли к сельсовету и сумели распахнуть двери...

Торжествующий птичий хор перебил мой рассказ. В мае светлеет рано. Я кинул взгляд на дальний берег реки — ни костров, ни людей.

— Простите, Ляля, буду откланиваться. Пора мне. Благодарствую, что навестили наши края. Передайте привет Ленинграду... И спасибо за сказку — пока нас помнят, мы живы.

Пока я поднимался по тропке к околице сонной Аржановки, холодный туман обступал меня, подбираясь всё ближе. Он залил сапоги, ремень, гимнастёрку, поднялся до самого сердца. Но я всё ещё слышал, как тихонько поёт старуха у угасающего костра:

Ой да не будите то мэн ман молодого, Ой да пока солнышко, ромалэ, не взойдет, О-о-о люба тэй люли ча чоданэ, Ой пока солнышко, ромалэ, не взойдет...

Я во всем согласен с выступившими докладчиками. Да, фантастикой детально описаны... О мирах фэнтези еще придется упомянуть, но будем говорить все-таки о НФ. Ею обследованы ближний и дальний космосы, перемещения во времени, альтернативные ходы истории, глобальные катастрофы, внеземные цивилизации и наши с ними войны, появление среди нас людей с аномальными способностями, управление людьми на расстоянии и многое другое. Мы знаем устройство звездолетов... Ой, одну секундочку!

Там крупные пробелы. Про двигатели есть (правда, без чертежей), про бассейны и сельскохозяйственные угодья тоже есть, интерьеры капитанских мостиков и рубок — и тем не менее белые пятна остаются. Туалеты, например. «...Читатель узнает, как устроена станция и базирующиеся на ней космические корабли, на чем основывается местная экономика и т. п., и т. д.» — В. Владимирский о «Конкурентах» Лукьяненко, в том же номере «Полдня». А про канализацию ни слова! Это не та зияющая брешь, о которой пойдет речь. А раз уж к слову пришлось — в фантастике пару раз мелькал образ водопроводчика, но не протечка труб становилась основой сюжета. Такого сюжета вообще не встретилось в обозримом мною книжном пространстве. Что вполне естественно, потому что в будущем аварии на коммуникациях исключены. Но что одновременно противоречит дефинициям Ольги Чигиринской («П»., апрель 2009): жанр НФ определен как триединство невозможного —утопии, ухронии и ускэвии. Таким образом, планетарная катастрофа в результате разрушения фекального стока вполне отвечала бы духу жанра — такого нигде, никогда и ни в каком вещественном обличье не произойдет. Упущенный сюжет, но к сантехнической теме больше обращаться не будем.

Врачи меня интересуют. А чем они, собственно, в будущем будут заниматься? Герои фантастических произведений почти никогда не болеют. Однако в состав мало-мальски укомплектованного экипажа доктор включен. Иногда даже без имени — Доктор у С. Лема. Или с именем, как Павлыш у Кира Булычева. Поспешный ответ лежит на поверхности: врачи в дальних экспедициях лечат своих и чужих от травм. Крушения, вооруженные столкновения... Но дальше травматологии дело не идет. И вот здесь возникают вопросы.

Экстремальная ситуация на корабле, на чужой планете или на Земле — нормальный сюжет, и роль медиков очевидна. Недоумение вызывает их роль по ходу долгого, безаварийного полета. Бездельник на борту? Нет смысла рассматривать известные в НФ компромиссные варианты, совмещение профессий. Доктор, он же биолог и пр. — это несерьезно. Медицинская помощь должна быть профессиональной. Тогда другой вопрос: как часто и сколь тяжело будут болеть космонавты?

Настало время обратиться к истокам, и для начала попрощаемся с писателями и читателями фэнтези. Понятно, что в мире гоблинов и эльфов больницы, рентген и антибиотики не нужны. Сгодятся отвары из волшебных трав, собранных в заветной лесополосе. Герой оживает и продолжает подвиги. Ничего не известно о болезнях космических рыцарей, эпизоотиях среди монстров, а галактические принцессы если чем-то и хворают иной раз, то излечиваются силой любви и радостью победы над злодеями. Закроем эту страницу.

Примеры оказания медицинской помощи в НФ есть, и совсем неожиданно они связаны с трансплантологией. Точнее — с искусственными органами. Неуклюжий лесоруб отрубил себе конечность, ее заменили на протез, потом история повторилась, и единственное, что не понятно, — какой мозг ему имплантировали взамен утерянного? Этому Железному Дровосеку из страны Оз или из окрестностей Изумрудного города — уж кому как больше нравится. Дальнейшее развитие медицина получила в двадцатом веке. Сохранение головы профессора Доуэля (1925) было не смелым экспериментом (хотя тоже), но прежде всего спасением умирающего больного. В те же годы (1927) истинную ксенотрансплантацию сделали ребенку, заменив легкие жабрами акулы. Ихтиандр звали мальчика.

В 1957 году к Железной звезде, а позже к туманности Андромеды, летел такой большой корабль, что обустройство на борту медпункта было вполне резонно. Из оборудования упоминаются камера гипербарической оксигенации и бесконтактная лежанка-подвеска. За все время полета в медпункте побывал только один пациент по поводу травмы, а просто болезнями герои И. Ефремова не болели. Врач медпункта поддерживала жизнь пациентки до прибытия в стационарную больницу. Подобная тактика — оказать первую помощь и ждать помощи квалифицированной, — нам о ней сегодня предстоит поговорить. А врачиха медпункта жутковато похожа на терапевтиню районной поликлиники начала 90-х годов.

К концу XX века дела в медицине пошли хуже. Образ доктора, то есть существа мыслящего, почти исчез, его заменил безликий нажиматель кнопок. Что бы ни случалось на орбите или на далекой планете, всегда находился (или, к несчастью героев, не оказывался под рукой) комплект аппаратуры, полностью избавляющей медперсонал от необходимости думать. Роботы обходятся без людей, и ни в одном из произведений НФ не нашлось места ситуации, когда новые факторы внешней среды или атипичное течение болезни их — роботов — сбили бы с толку. Справляются!

Кир Булычев и вовсе не доверял земным врачам. Есть Галактический центр, и в тамошней больнице могут к голове приделать новое туловище («Любимец»), и, ясное дело, не наши земляки там работают. Когда же к месту катастрофы случайно прилетает наш корабль («Поселок»), то функция доктора сводится к оказанию первой помощи и эвакуации в тот же центр. А если, не дай бог, реанимацию надо проводить на месте, то имеется аппарат, делающий все необходимое без человеческого участия. Итак, доктор нужен для первой помощи и отправки пострадавших куда-то в хорошее место. Здесь нам надо остановиться, потому что наметился ответ на один из вопросов.

Эта схема (первая помощь и отправка) существует в военной медицине. Схему разработал Н. И. Пирогов на Крымской войне, и с тех пор она остается почти неизменной под названием «ОТМС», то есть «Организация и тактика медицинской службы». Высушив ее содержание до десятка строк, мы получим доктрину «Этапное лечение с эвакуацией по назначению». На поле боя спасение сведено к само- и взаимопомощи в ожидании помощи медицинской.

В роте есть санинструктор (первый, по ходу эвакуации, штатный медработник, прошедший короткий курс подготовки) и солдаты, временно назначенные «санитарами-носильщиками». В военной беллетристике и кино санинструктор роты обычно выглядит милой хрупкой девушкой, что не всегда верно. Затянув жгут и наспех забинтовав (не более того, время дорого), раненого отправляют на второй этап лечения — к фельдшеру батальона (это человек уже со средним специальным образованием). Он оказывает помощь в большем объеме и тут же переправляет раненого в ПМП, полковой пункт, где впервые на сцене появляется врач. Здесь раненый проведет сутки (в наступательном бою) или трое (в бою оборонительном). Следующий этап эвакуации—дивизионный медпункт, известный всем как «медсанбат». Дальше пути ветвятся согласно профилю, это госпитальные базы армии и фронта, вплоть до госпиталей глубокого тыла.

История знает единственную попытку приблизить врача к передовой — во время Финской войны, — что ни к чему хорошему не привело, и от этой практики навсегда отказались.

Вышеописанная схема привязана к российским просторам. А в краях иных можно найти другие примеры решения задачи. Во Вьетнаме на поле боя не оказывали медицинскую помощь вообще. На поляну садился вертолет, загружался и доставлял раненых на аэродром в Сайгоне, и не в здание аэровокзала, а к пандусу «Боинга-747». Раненого на каталке ввозили вглубь этого гиганта, и сразу начиналось высококвалифицированное лечение. Оно не прерывалось во время руления и взлета, а над Тихим океаном продолжали работу семь (!) операционных, включая даже глазную. Боинг садился в Калифорнии, на собственную полосу Veteran Administrative Hispital, то есть перед дверями приемного покоя. Лечение получалось одно- или двухэтапным.

Общие черты такой организации вполне сгодятся для межзвездных далей. Раз уж туда долетели (со сверхсветовой скоростью и/или в порядке нуль-транспортировки), то к месту происшествия сможет прибыть и космический госпиталь (будем надеяться, что не такой карикатурный, как в одноименном романе Джеймса Уайта). В этом случае роль корабельного врача ограничится функциями санинструктора роты — уколол, перевязал, наложил шину и отправил пострадавшего на ту низкую орбиту, где работают которые поумнее. Красота! Без ответа остался вопрос: а чем доктор будет занят между катастрофами?! Я невольно вынужден продолжить: если мы в полет берем врача на случай катастроф, то впору захватить и брандмейстера. Мало ли что.

Затруднение, однако. Поэтому логично расширить поиск, выйдя за рамки НФ, и вопрос адресовать самим врачам. Их мы хорошо знаем: Франсуа Рабле (медицинские факультеты Сорбонны и в Монпелье, больница в Лионе); Конан Дойл (Эдинбургский университет, частная практика в Соутси); Станислав Лем (медфакультет Львовского университета)... Странно, но никто из них не захотел писать о своей первой — медицинской — специальности. Ну, М. Булгаков (медицинский факультет Киевского университета) — «Записки юного врача» (а его «Собачье сердце» — редкое исключение). Еще Василий Аксенов (Ленинградский мединститут), «Коллеги»... У А. П. Чехова (медицинский факультет МГУ) «Ионыч», «Хирургия» и «Палата номер шесть» написаны все-таки о временах и нравах, а не о специфике профессии. В разделе «Наши авторы» «Полдня» выпускников медицинских учебных заведений предостаточно, но нет ни одного примера разработки нашей темы. Мои извинения авторам, чьи произведения пали жертвой моей невнимательности.

Может показаться, что кинематограф обогнал литературу. Обмусоленная донельзя тема эпидемий продолжает оставаться дежурной в Голливуде. Фильмы хорошие, кто спорит, жаль, что ничего нового нам из них узнать невозможно: герой спасает мир одним из двух испытанных способов — либо отобрав у злодея ампулу с вакциной, либо нашедши ранее неведомую целебную ромашку на лугу. К разгадкам она нас не приближает.

Итак, не получив подсказки из зала, согласимся с К. Фрумкиным и пойдем своим путем согласно мысли, вынесенной в эпиграф.

Одно из двух. В будущем люди болеть не будут (мечта современников Луи Пастера: уничтожить на земле все микробы) и профессия врача отомрет. Отставим этот вариант, потому что, словами Саши Привалова из «ПНвС», это будет просто не интересно. Вариант второй: медицина развивается не хуже любой иной формы человеческой деятельности, о чем мы можем судить, экстраполировав опыт веков прошедших на времена будущие. К чему я вас и приглашаю.

Два допущения. В биологическом смысле человек останется прежним. Он уже сформировался как минимум 200 тысяч лет назад, а НФ редко заглядывает вперед больше, чем на одну тысячу. Искусственные изменения генома возможны, но они не приведут к радикальным деформациям — ибо тогда это будет уже не человек. А кто? Постулат биологии: критерием биологического прогресса является расширение ареала вида. Иными словами, вид приобретает адаптивные черты, позволяющие жить во все более разнообразных условиях. Регрессом является мелочность в видообразовании, когда возникает разобщение на новые — теплолюбивые, морские, пустынные и высокогорные — виды. Мы — самые прогрессивные. Живем во всех климатических поясах, опускаемся в глубины океана и летаем в космос. Нет никаких оснований считать, что человек человека будет переделывать, чтобы наш вид раздробился на узко-специфичные подвиды.

И, второе, надо смириться с неопределенностью «постиндустриальной эпохи». Рассуждений на эту тему много, и надо хотя бы в рабочем порядке выбрать условный термин. Допустим так: это эпоха, когда для создания какого-либо продукта затраты сырья, энергии и рабочего времени столь ничтожны, что главной составляющей результата является компонент интеллектуальный. Мысленно проследим несколько цепочек, протянувшихся к нам из прошлого. Гуттенберг лично корпел над рельефами букв своего первого издания Библии, но потом изобрели линотип, а нынче для написания книги не нужно отвлекаться на проблемы с набором, типографской краской и переплетом. Кое-что другое для написания требуется. Для первых микроскопов бог знает сколько времени и сил уходило на шлифовку стекол, но потом — в промышленный век — на заводах задумывались больше о качестве стекла; теперь же главной заботой стала разрешающая способность, совершенствование ПЗС-матриц и т. д. Главное, ты придумай, а уж сделать-то тебе сделают! «Ручная отверточная сборка» — идиотская метафора в истории отечественного автопрома, признание своего бессилия в новом мире. Автомобильные фирмы сейчас начинают новую модель с того, что художники лепят ее из глины, а уж как там стальной лист превратить в кузов — лежит далеко на периферии заводских хлопот. Медицинский шприц изобрели в 1848 году, и до начала XX века он делался вручную мастерами-стеклодувами. Во времена О'Генри пара ботинок стоила три доллара, а один шприц — $20. Нынешняя штамповка стоит копейки, и для лечения больных задумываться о ее «делании» не приходится. Над содержимым шприца надо думать!

Может быть, не универсален этот принцип: поменьше работы для рук, побольше для ума, но в областях гончарной, хлебопекарной, швейной, строительной и т. д. он действует. А между лично-рукодельным производством — с одной стороны, и поточно-обезличенным — с другой, нашла себе место мануфактура (согласно марксизму, как переходная стадия... за счет дальнейшего разделения труда... Ну да бог с ним, с марксизмом).

Мануфактурное производство нам очень важно — потому что в нем, по ходу работы, всегда присутствует автор идеи, не обремененный мелкой рутиной. Фаберже редко делал что-то самолично, он создавал образ, а техническое воплощение лежало на его мастеровых-ювелирах. Говорят, Александр Дюма сам почти ничего не писал, на его мануфактуре трудились архивариус (откапывающий документы) и известный всему Парижу учитель фехтования и знаток оружия (для написания боевых сцен), консультировал аристократ (знавший назубок всю генеалогию французской знати), скрипели перьями переписчики и еще кто-то. Дюма задавал тон, изобретал острые повороты и вносил в конечный продукт ту самую искру, которая до сих пор будоражит киношников.

Врач со времен Средневековья и до конца XIX века делал всё сам, то есть был кустарь. Известна гравюра XIII века — доктор у постели больного разглядывает на свет склянку с мочой. Такие были первые анализы. Порошки и микстуры он тоже намешивал сам. В редких случаях звал на помощь кровопускателя (хирурги к врачебному сословию не принадлежали) и давал указания сиделкам. А потом наступило время мануфактурного производства. Небольшие клиники, где врач именно давал указания, но заодно и сам делал операции. Уколы, припарки, компрессы, клизмы, промывания желудка — такие заботы легли на помощников.

А потом медицина вступила в эпоху... Нет! Не вступила. На заводе конструктор передает чертежи в цех и может ни о чем не заботиться, пока ему не покажут первый образец. Врач не может устраниться «на время» от больного, передать его на другой участок цеха. В этой отрасли авторство сохраняется от первого осмотра до прощания с больным. Медицинские центры и супернаукоемкая аппаратура не изменили ничего. Пациент не превратился в заготовку на конвейере. Почему сейчас поговорим, но факт есть факт. Медицина осталась мануфактурным производством, и поэтому авторам НФ трудно протянуть логическую нить в будущее, лихо перескочив через стадии индустриального и постиндустриального развития. Вот почему затерялся в будущем образ доктора, вот почему к авторам НФ нет никаких претензий.

Медицина — это очень отсталая отрасль нашего земного хозяйства. Мы можем починить на орбите телескоп Хаббла, но не в силах отремонтировать суставные поверхности в коленках. Заменить их, разве что... Опять откатываемся назад, к трансплантациям. Грубо, механистично! Пересаживаем чужую почку, вместо того чтобы наладить работу своей. Причины отсталости, вообще-то, понятны. Легко устранить недостатки собственной работы, починить то, что сами сделали. Например, металлическое изделие или трикотажное. И наш организм, наверное, легко бы починил тот, кто его сконструировал. Не мы. Как там у Ю. Олеши в «Трех толстяках»? «Я не могу исправить эту куклу, потому что не знаком с ее устройством!»

И другие причины очевидны. Медицина — наука молодая, и развиваться ей мешали очень долго... Но вот, пожалуй, самая главная причина: мы вообще не умеем работать с биологическими объектами. Мало того, что мы плохо знаем их устройство, так еще и устройство их принципиально иное, нежели привычные нам изделия из камня, железа и глины. Но мы тупо пытаемся навязать живым организмам легкие для нас понятия о том, «как должно быть». Лозунг такой прозвучал десять лет назад: «Без мыла — в двадцать первый век!». Если вязкость трансмиссионного масла не соответствует ГОСТу, масло в механизме надо заменить. Если концентрация холестерина в крови отличается от утвержденной, надо ее — концентрацию — силком низвести до положенного уровня. Легко и просто! Индустриальный век, такие же сердца. Теперь пусть пациенты оплатят подгонку своих показателей под эталон и идут по домам! Итоги такого лечения больных точно подведены словами Коробочки из разговора с Чичиковым: «Одно меня смущает, сударь, — что они уже мертвые!». Кстати, был такой короткий период в истории, «анатомическая хирургия», когда всерьез говорили: «Операция прошла успешно, хотя больной умер».

Не получается принудить мануфактуру и рукодельное производство жить по законам конвейера. Медицине еще предстоит пройти свой путь развития и разрешить кучу проблем. Это индивидуальные вариации анатомии и физиологии (пока нет никаких подвижек в этом деле). Это проблема развивающихся систем (пока изучаем срез тканей, у реального больного состояние уже изменилось). Математики сильно задолжали медикам и биологам — описания развивающихся систем, пригодного на практике, до сих пор нет. Мы не можем пока формализовать проявления болезни в духе времени. Вот один пример: у аппендицита описано 127 симптомов, из которых на практике врачи активно выявляют десяток-полтора. В конце 70-х задались целью: как бы узнать степень достоверности каждого из них. Методика: поднять истории болезней уже оперированных больных и посмотреть, какой из симптомов оправдался больше чем в 50% случаев. Такой симптом считался бы достоверным. Из ста с лишним таковой нашелся один — симптом Мондора, то есть боль в правой подвздошной области. Работу продолжили. Заложили в... тогда это называлось ЭВМ. Заложили туда все симптомы с процентом достоверности каждого и начали вносить данные по каждому из больных, поступивших в больницу с подозрением на аппендицит. Машина тут же выдала следующий результат: у пациентки Н. вероятность аппендицита 31%, вероятность пиелонефрита 22%, правостороннего аднексита 15%, внематочной беременности 7%, неврита запирательного нерва 4% и так далее вплоть до десятых и сотых долей процента. Что прикажете делать с этими цифрами? Не захотел компьютер говорить на нашем языке. Закон хирургии — оперировать при любой вероятности, без каких-либо ее численных оценок. Иначе помрет человек от перитонита, хоть бы его вероятность изначально составляла 1%.

Не вся живность оказалась «неподдающейся». Впереди шагает сельское хозяйство. Интеллектуальное обеспечение молочной промышленности в странах Бенилюкса ошеломляет — у каждой телушки есть генетическая карта с точным прогнозом удойности и качества молока для нескольких поколений ее потомков. На птицефабриках параметры бройлеров отвечают таким жестким стандартам, какие даже не нужны покупателю. Здесь спрятана ловушка. Главным условием такой индустрии является предельная изоляция стада от внешней среды. Так что вряд ли этот опыт имеет перспективы роста за рамками отрасли. (И не хочется подкидывать авторам НФ сюжет об «оранжерейном человеке», читателям он будет неприятен.)

Подвох даже не в этом. У нас вообще очень слабое представление о взаимоотношениях живых существ (а первоначальное значение «экологии» убийственно подменено предметом изучения других наук — общей и социальной гигиены). По разным оценкам, в человеке на каждую его клетку приходится от одной до десяти чужеродных. Это не зараза, это симбионты — и как они себя поведут в дальнем космическом полете?

Вернемся к тому, с чего начали. В дальний полет мы возьмем с собой, кроме медперсонала, колоссальное количество микроорганизмов — на коже и почти во всех внутренних полостях. Известно о взрывном увеличении числа мутаций в пробирках с бактериями на МКС. Считается, что это только под влиянием невесомости. Но чуть от дома подальше, корабль выйдет за пределы магнитосферы, попадет под воздействие радиации и, возможно, многих других мутагенных факторов. С каждым днем, месяцем и годом полета число мутаций будет накапливаться. Это касается как попутчиков-микробов, так и самих людей. Возникнут новые взаимоотношения с привычной флорой, при трудновообразимом числе комбинаций — симбиоз и паразитизм, антагонизм, появление и исчезновение патогенности, рост и снижение вирулентности. Процесс перманентный.

Отслеживать его надо непрерывно, и теперь похоже, что у медиков на борту будет забот невпроворот. Заметим, что микробиологические проблемы — они не единственные. Непрерывно будут изменяться наши кости, мышцы и газообмен в легких из-за дыхания искусственной воздушной смесью. Знаете, что такое фосфены? Это вспышки света, наблюдаемые при закрытых глазах; их видели почти все космонавты и астронавты. Еще какие фокусы проделает с нами Космос?

Кажется, из мрака начинает проступать силуэт корабельного врача будущего. Его место службы — за подковообразным пультом, где индикаторы «alarm» и «alert» всегда в готовности зажечься. И не выявлять симптомы болезни при осмотре и в анализах — это было бы Средневековье. И не набрасываться всей силой интенсивной терапии на заболевшего космонавта — это была бы мануфактура. А делать нечто иное: в неусыпном режиме собирать информацию обо всём живом на борту, анализировать и просчитывать наперед ход событий, решительно и целенаправленно управлять ими... То есть, выражаясь поземному, — «владеть обстановкой».

Так что медики в звездолете будут едва ли не самым занятым народом. Ах, да! Чуть не забыл: мы домой вернемся когда-нибудь? Мы же сделаемся в полете сами немножко другими и привезем на Землю не те микроорганизмы, с которыми улетали, но их видоизмененных потомков. И при нашей встрече с родными возникнет коллизия между двумя ставшими друг другу чуждыми биоценозами. Как-то оно еще обернется, я не знаю, но...

Но это и есть зона компетенции Научной Фантастики.

Литературный проект «Время учеников» был придуман редактором Андреем Чертковым в конце 1991 года, вскоре после смерти Аркадия Натановича Стругацкого. Первый этап реализации проекта происходил с 1996 по 2000 год — за эти пять лет в издательствах АСТ (Москва) и Terra Fantastica (Санкт-Петербург) были изданы три тома мемориальной антологии, включавшие рассказы и повести Вячеслава Рыбакова, Андрея Лазарчука, Михаила Успенского, Сергея Лукьяненко и других известных писателей, написанные либо как прямые продолжения, либо как полемические альтернативные варианты произведений АБС. Проект получил широкий резонанс в прессе и даже попал в литературные энциклопедии.

Второй этап проекта, изменившего свое название на «Время учеников, XXI век», начался в 2007 году, когда в интернете появился посвященный ему сайт (www.vu.chertkov.ru), на котором были объявлены новые литературные конкурсы. Результатом этих конкурсов и стали две антологии, составленные так называемой «Тройкой по рационализации, утилизации, контрамоции и циклотации необъясненных явлений, нетривиальных произведений, нелинейных сюжетов и неслучайных идей» (Андрей Чертков, Николай Романецкий, Ант Скаландис) и вышедшие в 2009 году в петербургском издательстве «Азбука-классика».

Сначала в марте 2009-го был издан сборник «Важнейшее из искусств», выход которого был приурочен к премьере фильма Федора Бондарчука «Обитаемый остров». Соответственно, произведения этого сборника были посвящены теме «Стругацкие и кино» и рассказывали фантастические истории о несуществующих экранизациях произведений АБС. Среди авторов книги были как уже известные писатели (Вячеслав Рыбаков, Николай Романецкий, Сергей Волков, Игорь Минаков, Владимир «Василид-2» Васильев), так и начинающие авторы (Тим Скоренко, Дарья Зарубина), а также члены исследовательской группы «Людены» (Инна Кублицкая, Сергей Лифанов). Два произведения из сборника — рассказ Т.Скоренко «Тихие игры» и повесть В.Рыбакова «Стажеры как предчувствие» — предварительно были напечатаны в альманахе «Полдень, XXI век».

Второй сборник, «Возвращение в Арканар», вышел в мае того же года и состоял из новых «сиквелов» к произведениям АБС. Название сборнику подарила повесть Карена Налбандяна, дающая неожиданную трактовку таким знаменитым персонажам, как Антон-Румата и Рудольф Сикорски. Повесть Игоря Минакова «Прекрасный утенок» продолжила события «Гадких лебедей», повесть Михаила Савеличева «Возлюби дальнего» стала альтернативной версией событий, описанных в «Беспокойстве», а рассказ Евгения Шкабарни-Богославского «Аллея канадских кленов» перевернул с рог на голову самую раннюю повесть АБС «Извне».

В настоящее время в редакционном портфеле проекта «Время учеников» ждут своей очереди еще десятка три произведений, среди которых, например, повесть Игоря Минакова и Ярослава Верова «Операция «Вирус» (о приключениях Максима Каммерера в Островной Империи), роман Михаила Савеличева «Черный Ферзь» (альтернативная, а скорее даже перпендикулярная версия тех же самых приключений), повесть Владимира «Василида-2» Васильева «Тень улитки» (вольное продолжение «Улитки на склоне»), роман Александра Щеголева «Агент Иван Жилин» (о втором пришествии этого героя в Страну Дураков), ну а кроме того — целый букет рассказов разных авторов, написанных на конкурс «Зона». Книги со всеми этими произведениями планируются к выходу в 2010 году.

Третий крымский открытый фестиваль фантастики «Созвездие Аю-Даг» состоялся с 15 по 18 октября в пгт Партенит (АР Крым). Фестиваль проводился на базе лечебно-оздоровительного комплекса «Айвазовское» на берегу моря. На территории комплекса находится парк с реликтовой маслиновой рощей, возраст которой более 2-х веков; водопады, каскадные ручьи, живописные уголки и 200 видов экзотических растений.

В мероприятиях фестиваля в общей сложности было задействовано около ста сорока участников из России (Москва, Санкт-Петербург, Красноярск, Пермь, Тверь, Нижний Новгород и др.), Украины (Киев, Харьков, Днепропетровск, Донецк, Николаев и др.), Литвы, Израиля и собственно Крыма.

В фестивале приняли участие писатели: Олег Ладыженский и Дмитрий Громов (ГЛ. Олди, Харьков), Павел Амнуэль (Израиль), Дмитрий Казаков (Нижний Новгород), Дмитрий Володихин (Москва), Дмитрий Федотов (Москва), Андрей Щербак-Жуков (Москва), Вадим Кирпичёв (Москва), Антон Молчанов (Ант Скаландис, Москва), Василий Купцов (Москва), Антон и Елена Первушины (С.-Петербург), Дмитрий Скирюк (Пермь), Сергей Слюсаренко (Киев), Яна Дубинянская (Киев), Симона Вилар (Харьков), Ярослав Веров (Донецк), Игорь Минаков (Москва), Юрий Иваниченко (Симферополь), Леонид Панасенко (Симферополь), Андрей Гальперин (Евпатория), представители издательств «ЭКСМО» (Москва), «Вече» (Москва), «Таврия» (Симферополь), «Снежный Ком» (Рига), журналов «Мир фантастики» (Николай Пегасов), «Наука и жизнь» (Людмила Синицына), а также критики, редакторы, начинающие авторы и просто поклонники жанра.

В рамках фестиваля состоялись мастер-классы А. Первушина «НФ и фантбоевик в НФ-антураже», Д. Казакова «Мистика и городское фэнтези», Д. Володихина «Рецензия на фантастическое произведение», семинар Д. Федотова по фантастическому рассказу «НФ+фэнтези=?», семинар Е. Первушиной «Фантастика женским почерком», доклад Д. Володихина, презентация журнала «Наука и жизнь» и круглый стол «Наука и научная фантастика», семинар А. Щербака-Жукова «Использование мифологических структур в драматургии фантастического кино», П. Амнуэля и Ю. Лебедева «Многомирие в НФ», доклад Д. Володихина «Идея и художество в творчестве АБС».

Для участников фестиваля была организована экскурсия в Партенитский дельфинарий.

В рамках мероприятий фестиваля «textRock» состоялись концерты групп «СП Бабай» (С.-Петербург), исполнителей Евгения Кострыгина (Москва) и Михаила Башакова (С.-Петербург), а также выступление Поэтического содружества инфоромантиков (ПСИ) (Москва).

Увенчалось мероприятие роскошным праздничным фейерверком.