Шестьдесят три года по масштабам истории — срок очень небольшой. Но если окинуть взглядом пройденный нашей страной путь и попытаться представить хотя бы главнейшее из того, что создано советским народом за эти славные годы, захватывает дух: кажется, не выразить словами своих мыслей и чувств. Однако на то и существует литература, чтобы найти эти нужные, единственно верные, волнующие и правдивые слова.

Мы, ленинградцы, имеем все основания гордиться вкладом нашего города в строительство новой, социалистической культуры, и литературы в частности.

Именно здесь, на невских берегах, зарождалось многое из того нового, ценного, что потом становилось общим достоянием. Закладывались основы советской литературы. Одновременно шел сложный процесс формирования писателя нового типа. На этом пути немало памятных вех, но первая и важнейшая из них — приход в Смольный в Октябрьские дни лучших представителей художественной интеллигенции с горячим желанием работать на революцию, на Советскую власть.

Отныне, как правило, писатель не только писал книги, он стремился воздействовать на ход жизни активным личным участием в борьбе масс. Ленинский принцип партийности, гениально сформулированный еще до Октября, входил в плоть и кровь советской литературы, в плоть и кровь каждого советского литератора.

Прекрасные всходы на ленинградской земле дали все горьковские начинания.

Именно в городе Ленина был воплощен в жизнь горьковский завет о создании небывалой прежде серии «История фабрик и заводов», прославляющей борьбу и труд рабочего класса, именно в Ленинграде родилась большая литература для самых маленьких читателей — советская детская литература, нынче завоевавшая высокий авторитет во всем мире, именно здесь появилась переводческая школа нового, социалистического образца. Велика роль нашего города в становлении литератур малых народов Севера. Ленинградские писатели первыми налаживали, укрепляли, находили особые организационные формы творческой дружбы с писателями братских республик — Казахстана, Украины, Белоруссии, республик Прибалтики. Тут и подготовка антологий национальных литератур, и широкое переводческое общение, и теоретическое осмысление процесса взаимообогащения культур в социалистическом обществе, и проведение дней, недель, декад национальных литератур и искусства в Ленинграде, всякий раз превращавшееся в яркий, запоминающийся праздник.

Было бы несправедливо не назвать и журнально-издательские традиции, зарождение которых относится буквально к первым же послеоктябрьским месяцам, но широкое развитие, закрепление которых приходится на последующие годы. Это и горьковская «Библиотека всемирной литературы», прекрасно продолженная в наши дни, Большая и Малая серии «Библиотеки поэта», открывшие огромные богатства нашей многонациональной поэзии.

При непосредственном участии Горького, Маршака, других выдающихся деятелей литературы сложился качественно новый стиль работы с молодыми авторами, отличающийся демократизмом, подлинной педагогичностью, широтой и вместе с тем четкими идейными требованиями. Главное было — поддержать талант, помочь ему определиться, овладеть литературным мастерством, чтобы суметь достойно выразить, раскрыть тот жизненный материал, которым каждый начинающий автор, прошедший большую трудовую школу, был буквально переполнен.

Литературный Ленинград начиная с тридцатых годов и до дня нынешнего нельзя себе представить без разветвленной сети литературных кружков и объединений. Знаменитый РЛУ — Рабочий литературный университет — прошли многие писатели, начинавшие свой творческий путь в предвоенные годы, для писателей послевоенного поколения настоящими университетами стали конференции молодых литераторов Северо-Запада, проводимые в нашем городе вот уже три десятилетия подряд.

Хочу подчеркнуть: все эти и другие славные литературные традиции, рожденные Октябрем, советской действительностью, не только принадлежат истории, они плодотворно развиваются и в наши дни, постоянно обогащаясь и вбирая в себя все то новое, что подсказывает время.

Единство творческой и литературно-общественной деятельности советского писателя глубоко закономерно. Оно в полной мере выражает его гражданственность, его коммунистическую нравственность. Писатель сегодня — это и депутат народных Советов, и народный заседатель в суде, и наставник учащихся профессионально-технических училищ, и член Комитета защиты мира и совета ветеранов Великой Отечественной войны… Он принимает деятельное участие в работе партийных, комсомольских и профсоюзных организаций, общества «Знание» и добровольного общества любителей книги, международных организаций и учреждений. Причем сфера общественной деятельности советских писателей с каждым годом все более расширяется.

В последние годы писатели прилагают немало сил на поприще охраны природы, сбережения художественных и исторических памятников. Широко известна инициатива Героя Социалистического Труда поэта Михаила Дудина, обратившегося с призывом создать Зеленый пояс Славы вокруг нашего города, а затем — собрать средства на памятник героям блокады и обороны Ленинграда. Эта кампания по праву вошла в историю послевоенного Ленинграда.

Неотъемлемой и очень важной частью общественной и творческой жизни ленинградских писателей стало содружество с производственными коллективами. Ныне это движение охватило всю страну. Но мы можем гордиться тем, что первый договор о творческом содружестве между писателями и рабочими был заключен именно в нашем городе, что эта высшая форма взаимного шефства родилась, как и многие начинания в прежние годы, именно в Ленинграде.

Если обобщить все эти примеры, то явной станет важнейшая черта советской литературы — ее народность, ее постоянная, естественная и многосторонняя связь с читателем. Недаром сегодня многие ленинградские писатели с гордостью носят звание лауреатов смотров-конкурсов произведений художественной литературы объединения «Невский завод» имени В. И. Ленина, совхоза «Алеховщина», объединения «Апатит» имени С. М. Кирова. С горняками Хибин, например наше содружество продолжается уже полвека.

Широко раскрыты для трудящихся двери Дома писателя имени В. В. Маяковского. Здесь систематически устраиваются литературные вечера, организуются выступления под рубрикой «Мир глазами писателя», работают специальные абонементы для трудящихся Дзержинского района и отдельных производственных предприятий, для библиотекарей, для учащихся профессионально-технических училищ, для школьников. А для тружеников деревни во всех районах нашей области, включая самые отдаленные фермы и бригады, мы проводим ставшие тоже традиционными дни литературы. Ежегодно по заявкам читателей Ленинграда и области проходят тысячи писательских выступлений, читательских конференций, диспутов, литературных вечеров. И конечно же, такие встречи интересны не только для читателей, они обогащают, вдохновляют и самих литераторов — ведь когда видишь, чувствуешь неподдельный, живой интерес к твоей работе, когда ощущаешь ее необходимость людям — тогда и работается лучше, веселее, плодотворнее.

Во всем этом тоже видится глубокий демократизм советской литературы, и эти мероприятия несут в себе свет идей Великого Октября, открывшего для широких трудящихся масс дорогу к знаниям и духовным ценностям.

Хорошей традицией в жизни Ленинградской писательской организации стало создание коллективных документальных сборников, посвященных нашим современникам, людям труда. Выпуская такие сборники, авторами которых становятся и опытные литераторы и молодые очеркисты, ленинградские писатели, образно говоря, пишут коллективный портрет своего современника — труженика, воина. Только за последнее время писатели-ленинградцы создали такие коллективные книги, как «Гвардия рабочего класса», «Хибины», «Граница», «За тебя, революция», «Мы живем в Ленинграде». Героями очерков, собранных в этих книгах, стали поистине замечательные люди, люди, обладающие сильными, яркими характерами, люди интересных судеб.

И вот теперь, когда вся наша страна готовится достойно встретить XXVI съезд КПСС, писатели Ленинграда выпускают новый сборник. Его название — «Ленинградцы» — говорит само за себя. На страницах этой книги читатель встретится и со знатным рабочим, и с генеральным директором одного из крупнейших ленинградских объединений, и с учительницей — Героем Социалистического Труда, и с сотрудниками Ленинградской милиции, и с военными летчиками, несущими службу в Ленинградском военном округе, и с крупным ученым, и с чемпионом мира по шахматам… Разные люди, разные биографии… Но есть, мне кажется, у этих разных людей и общие очень важные черты: творческое отношение к труду, высокое чувство ответственности, глубокая преданность своему делу. Эти черты пришли не сами собой. В формировании, в становлении характеров этих людей, в их судьбах немалую роль сыграл наш замечательный город — город Ленина.

Ленинграду, городу великого вождя Революции, городу основателя Советского государства, мы и посвящаем эту книгу.

На наших глазах возрастает интерес к документальной, социологической литературе. Читателю хочется достоверности, его привлекает новизна и острота поставленных проблем, отражающих масштабы и правду жизни. Нас интересуют судьбы непридуманных людей, ход совершающихся в реальности событий, социальные явления окружающей нас жизни.

Сразу после того социального сдвига, который произошел в нашей стране в результате Октябрьской революции, сразу, как только начала устанавливаться наша советская жизнь, у нас возникла настоящая, а в тридцатые годы весьма плодотворная публицистика, прямо связанная с существенно важными для того времени задачами, которые решались партией и народом. Именно по публицистическим книгам складывались наши представления о годах первых пятилеток. А очерковая литература пятидесятых годов, которую определяют такие имена, как Валентин Овечкин, Гавриил Троепольский? Их выступления непосредственно связаны с нашей политикой в области сельского хозяйства. Тут ярко сказалась «дальнобойность» очерковой литературы, та дальнобойность, в которой и заключается одно из главных ее предназначений. Чрезвычайно характерно, что в годы войны и после к публицистике обратились все наши крупные писатели. Героями ленинградской обороны стали в числе других и писатели-публицисты. Прежде всего Ольга Берггольц и Всеволод Вишневский. Сила их была не только в том, что они обладали собственным знанием факта. Это немаловажно для очеркиста. Знать факт он должен основательно. И все-таки дело еще в том, что и Ольга Берггольц, и Всеволод Вишневский были незаурядными людьми, мыслителями, умели стереоскопически видеть жизнь. Это еще более ценно, чем знание самого факта. Чтобы осмыслить его, необходимо четко представлять движение нашей сложной и многообразной жизни, те сдвиги, которые в ней происходят. Если не понимать истинных, глубинных причин происходящего, можно остаться лишь на поверхности факта, даже если он и «раскаленный».

Главная задача публицистики связана с выработкой мировоззрения, характера. И думается, что характером, который ему присущ, советский человек немало обязан публицистике. Даже недостатки, промахи в его воспитании в известной мере связаны со слабым нашим проникновением в жизнь. Сейчас, когда интенсифицируются и темпы жизни, и производство, особенно важно предупреждать нравственное нездоровье, нравственные болезни. Пренебрежение духовными ценностями свойственно ограниченной, потребительской философии. Нам сейчас как никогда важно привлечь внимание к тем, кто сегодня в повседневном своем поведении воплощает подлинно коммунистические нравственные нормы.

Мы много пишем и говорим о таких сторонах человеческого характера, как стремление к творчеству, о гуманности. И в то же время не очень-то часто вспоминаем о трудолюбии, трудоспособности, полагая, видно, что, коли все у нас трудятся, значит, беспокоиться особенно нечего. Формирование нового отношения к труду как первой потребности и главной ценности нашей жизни — одна из магистральных тем настоящей литературы.

Когда Карл Маркс кончал гимназию, он выбрал для своего выпускного сочинения такую тему: «Размышления молодого человека перед выбором профессии». Обратите внимание: писал он не о каких-то конкретных профессиях, специальностях. Его волновало другое. Он писал, что молодой человек должен все сделать для того, чтобы принести счастье человечеству.

Но труд никогда не превратится в некое подобие игры, труд — это всегда трудность, испытание человеческой совести. Значит, нам — литераторам, публицистам — прежде всего и нужно заниматься формированием таких нравственных основ человеческого характера, как любовь и уважение к труду.

В объединении «Невский завод» имени В. И. Ленина много прекрасных специалистов, которым присуще общее качество — влюбленность в свой труд, уважение к нему. И это, на мой взгляд, один из самых важных факторов, которые делают советских людей внутренне богатыми, сильными, яркими личностями. Ведь человек нигде и ничем не выражает себя так полно, как в работе.

Наше государство в этом отношении добилось замечательных успехов. Недавно мне довелось прочитать любопытную книжку американца Стадса Теркела «Работа». В ней люди рассказывают о своем каждодневном труде и о том, как они к этому труду относятся. Казалось бы, скучная проза буден, но прислушаемся к голосам героев Теркела.

Фил Столлинг, электросварщик:

Другой электросварщик, Джим Грейсон:

Возражает электросварщикам Энтони Руджиеро, детектив:

Молодой профсоюзный деятель Гэри Брайнер сражается с Фордом, и на каждый хронометраж отвечает одно: «Вы забываете, что мы не машины, а люди», потому что знает: на каждой операции по секундочке, глядишь, хозяину за год набежит лишний миллион долларов. И Гэри Брайнер с горькой уверенностью заключает:

Книжку Теркела я подарил известному в стране фрезеровщику объединения «Ленполиграфмаш» Геннадию Александровичу Богомолову. Он спросил: «Зачем?» Я ответил: «Для обмена впечатлениями».

— США — наш культурный антипод, — такими словами отвечал позже Богомолов на мой вопрос о прочитанной им книге «Работа». — Несмотря на большие заработки, американские рабочие втиснуты в жесткие рамки требований работодателя. Истинная-то свобода начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью. Дело — в любви к тому, чем занят, и в понимании, что результаты труда необходимы людям, а не хозяину, получающему от присвоения чужого трудолюбия баснословные прибыли. Да, свобода, сколько бы о ней ни говорили, начинается в своем истинном смысле с исчезновением в человеке своекорыстных интересов, с любви и уважения к своему каждодневному делу. Это — факт. А им творчество даже противопоказано. Это — большой минус. Герои Теркела не любят своей работы, они от нее отчуждены. За исключением лишь одной секретарши, недалекой, судя по всему, особы, которой нравится быть на виду у состоятельных мужчин. У остальных же, особенно заводских рабочих, — жизнь как рабство. А ведь краеугольный-то камень человеческой жизни — это влюбленность в работу. Она должна по меньшей мере хотя бы нравиться. В эпоху НТР, — я это чувствую не только по себе, но и по горькой неудовлетворенности героев Теркела, — возрастает потребность более глубоко выразить свое «я». И вот тут желанная работа светлее солнца становится. И ты тревожишься ночами, когда дело не ладится. Тогда ничто не мило, ничто другое не лезет в голову…

Это новое, более глубокое выражение своего «я» можно наблюдать прежде всего в работе самого Богомолова, лауреата Государственной премии СССР, закончившего выполнение десятой пятилетки 23 февраля 1978 года. Одно удовольствие смотреть, как он трудится: каждое движение предельно рассчитано и экономно; ничего лишнего, никакой суеты. На моих глазах овеществлялась классическая рациональность движений, такая их размеренность и четкость, что мне припомнились отцовские слова о красивой работе: «Надо лучше, да нельзя».

Без любви к труду такого уровня мастерства не достигнуть. Золотые руки и равнодушное сердце никогда не уживались.

В буржуазной литературе давно прижились и сейчас бытуют суждения, будто бы человеку изначально, по самому его естеству, свойственно отвращение к труду. В действительности же труд всегда и при всех обстоятельствах был органической потребностью людей. И сам по себе никогда отвращения не вызывал. Рабочий человек неизменно уважал свое дело, свое мастерство. Неприемлемы были те принудительные, бесчеловечные формы осуществления труда, которые, возникнув вместе с рождением классового антагонистического общества, приобрели наиболее законченный вид при капитализме. Присвоение продукта труда власть имущими и вызывает у пролетариев, как правило, безразличие к тому, что они изготовляют. Предметный мир, создаваемый их трудом, является для них чужим. Они утверждают в труде не себя, а работодателя, силу его и богатство. Только с установлением нового социального строя разрешается это противоречие, и человек, по словам К. Маркса, возвращается к самому себе как человеку общественному.

Социализм действительно вернул человека к самому себе. Избавил его от работы, диктуемой чуждой, враждебной ему волей. Раскрыл могучую силу труда как двигателя прогресса, как единственного источника богатства общества, благосостояния всех его членов.

Именно в работе идейно одухотворенной, в работе с полной отдачей сил и открывается для советских людей широкое поприще для самоутверждения, саморазвития, формирования высокого чувства собственного достоинства, рабочей чести и гордости. И не случайно уважение, любовь к труду определяются у нас не узко профессионально, а с гражданских позиций, как важнейшая черта морального облика строителей коммунизма.

…Работал расточником в объединении «Кировский завод» Евгений Андрианович Белецкий. Он, правда, был не только расточник. Автор нескольких книг, знаток и ценитель художественной литературы, заслуженный мастер спорта и заслуженный тренер СССР, один из самых известных альпинистов страны. Как альпинист Белецкий был приглашен в Англию на торжества по случаю столетия Королевского альпинистского общества. Супруга президента этого общества леди Хант сказала расточнику Белецкому после его доклада:

— Не могу поверить, мистер Белецкий, что вы — простой рабочий…

— Почему вы решили, что я — всего лишь простой рабочий? Я — советский рабочий.

Каков же он, простой советский рабочий?

…28 декабря 1970 года на 8-й ГРЭС под Ленинградом неожиданно раздался взрыв. В торфе, привезенном с синявинских разработок, оказался гаубичный снаряд. Над станцией полыхнуло пламя. Раскаленный смерч пронесся по котельной, жестоко опалив пятерых машинистов. Когда к ним добрался начальник смены, то увидел, что обожженные люди продолжают нести вахту: без присмотра оставить котлы они не могли. «В медпункт, немедленно! — приказал начальник смены. И хрипло добавил: — Да не прикасайтесь вы ни к чему, ребята. У вас кожа с ладоней лезет».

Евгению Морякову, известному ленинградскому токарю, Герою Социалистического Труда, нередко задают такой вопрос:

— За что вы любите свою работу, свой завод?

Он отвечает так:

— Любовь к профессии, к заводу, как и к людям, — чувство очень личное и сокровенное. О нем не кричат на трамвайных остановках, не стучат в грудь кулаком. Любовь к делу, к профессии тем же делом, работой и доказывают. Каждый день и всю жизнь. Все скромно. От души. И тогда всем понятно.

Мироощущение Евгения Морякова идет от нерасторжимости личного и общественного. Где они, истоки этого мироощущения?

На участке, где работает Геннадий Богомолов, я увидел двух токарей, которым явно было за семьдесят. «Дядя Саша и Антон Иванович, — представил мне их Богомолов. — Стоят плотно, по полвека в заводе, молодым не уступают». И я увидел дядю Сашу — седого, сутуловатого, крупноголового человека в синей спецовке — за токарным станком; Антона Ивановича — высокого мастерового со вздернутыми на лоб очками в металлической оправе, в кепке с въевшейся токарной пылью. Припомнил, что у Теркела его герои ждут не дождутся пенсионного возраста, только и мечтают, как бы раз и навсегда распрощаться с ненавистным для них ярмом. Наши пенсионеры, как правило, тянутся к труду. Я специально побеседовал с токарями, которым за семьдесят. Громких слов они не говорили, но я понял: для них важны сами по себе результаты их деятельности, им важно, что они творят полезное — для участка, для своего завода, для страны. И эту полезность, необходимость они воспринимают с какой-то особой обостренностью: «По полвека в заводе, а трудом своим не насытились».

Известно, что в процессе всенародного обсуждения проекта новой Конституции СССР было внесено около 400 тысяч различных предложений. Наибольшее число из них — по такому коренному вопросу, как роль труда и отношение к нему.

Это и понятно, потому что право на труд — жизненно важное условие всестороннего развития каждого из нас как личности. В буржуазных конституциях это право не провозглашается даже формально. А в нашем Основном Законе труд характеризуется не только как источник роста общественного богатства, народного благосостояния, но и как основное мерило достоинства каждого советского человека, его престижа и положения в обществе.

Поэтому, избрав область общественно полезной деятельности, мы обязаны добросовестно трудиться на этом поприще. Обязаны дорожить той работой, которая нам доверена. И силу примера своего использовать для того, чтобы, выражаясь словами В. И. Ленина, полностью изжить такие факты нерадивого отношения к труду, как разгильдяйство, небрежность, неаккуратность, нерасторопность, склонность заменять дело дискуссией, работу — разговорами, склонность за все на свете браться и ничего не доводить до конца.

Каждый из нас может назвать десятки и сотни людей, которые с огромным уважением относятся к своему праву на труд и пользуются этим правом, сознавая все его историческое значение.

Многие ленинградцы знают и заинтересованно следят за работой бригады строителей треста № 20 Главленинградстроя Ивана Семеновича Шевцова. Узнав о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда, Шевцов сказал:

— Жаль, отец не дожил…

Меж ними всегда было какое-то особое взаимопонимание. Отец выслушает любую весть, и горькую, и радостную, коротко скажет: «Понятно, сынок. Так и поступай. Так и держи себя». Это одинаковое, слитное понимание жизни двумя трудящимися людьми, ее склада, порядка, существа, направленности. Верно когда-то сказал про людей такого сорта, да и про себя самого Александр Иванович Герцен: «У нас нет молитвы: у нас есть  т р у д. Труд — наша молитва». И — святое дело, которым держится человек и живет на земле. Трудом определяется ценность человека, его интеллектуальные качества, право на внимание и уважение.

Эта вера в высокий смысл избранного будничного труда возникает не вдруг, а воспитывается, передается, как самое бесценное достояние. И мне понятно сожаление Ивана Шевцова: ведь нет выше сыновней гордости, если твое дело отмечено похвалой, признательностью прежде всего отца и матери. Потому что они воспитали в тебе прекрасное понятие, что труд — первейшая потребность человека на земле. И это родительское понимание труда идеально сопряжено с главным принципом нового, коммунистического общества. Работать не на авось, а с каждым днем честнее, лучше, напряженней, осознанней.

Эти требования выполняет тот, кто в каждое — большое ли, малое ли — дело вкладывает душу, кто вполне отдает себе отчет в том, что его умение и старание вливаются «в труд его республики», что от каждого из нас зависит успех общих усилий и в конце концов радость людей, потребляющих то или иное изделие. Дважды Герой Социалистического Труда бригадир судосборщиков Василий Александрович Смирнов как-то рассказывал, что рабочий, хорошо обработавший деталь, порой медлит расстаться с ней. Ему хочется полюбоваться плодами своего труда. Сознание того, что вещь сделана на совесть, приносит большое внутреннее удовлетворение ее творцу. И, безусловно, тем, кто потом соприкасается с прекрасными плодами его ума и рук. Совестливый человек не может плохо работать: для него это унизительно. Создается ли машина или строится дом, шьется ли одежда или собирается урожай — все это может приобрести и приобретает самое глубокое содержание, если каждый работающий отнесется к своему труду с любовью.

В широко развернувшемся соревновании, повседневной целеустремленной деятельности, в активной борьбе за достижение намеченных партией социально-экономических и культурных рубежей формируются благородные качества борца и созидателя. И чем дальше продвигается наша Родина по пути к коммунистическим идеалам и целям, тем большим смыслом наполняются для каждого из нас понятия «трудолюбие», «деловитость».

Свои «поправки» вносит здесь и научно-технический прогресс, достижения которого позволяют облегчить труд миллионам и миллионам людей, открыть им более широкие возможности для творческой деятельности. Однако надо видеть, что влияние научно-технического прогресса неоднозначно. Машины, механизмы, автоматические устройства, многократно облегчающие в первую очередь физические усилия человека, требуют от него большого интеллектуального и психологического напряжения. Они требуют, что называется, «усиления самовоспитания», повышенного к себе внимания, большей творческой отдачи. Стоя, скажем, за пультом прокатного стана, управляя движением многих тонн раскаленного металла, несущегося со скоростью десятков километров в час, работнику надо быть куда более сосредоточенным и зорким, чем, скажем, кузнецу в сельской кузне. Ошибка, растерянность, не говоря уж о безответственности, могут здесь обернуться для государства огромным ущербом.

Так что труд никак не может превратиться в игру: труд и трудность — слова однокорневые. И человек, это важно понимать, жив не хлебом единым, все решает нравственная его основа.

Показалось мне примечательным следующее признание:

Заметим, что судьба этой девочки сложилась, девочка сделалась великой Галиной Улановой.

И еще припомнилось выпускное сочинение ленинградского школьника Николая Зотова.

Такое семейное воспитание, где нужно — и с приневоливанием (вспомним Галину Уланову: «и если бы не мама с ее мягкой настойчивостью») — архиважно, потому что в жизни мы сталкиваемся и с совершенно иным подходом. Евгений Моряков, публицист-рабочий, рассказывает о маме, которая отчитывает сына за какие-то упущения, приводя как аргумент:

— Ну погоди, бездельник! Не хочешь учиться — будешь токарем, как отец.

Встречаются мамы, которые жалуются в райком партии: их детей, школьников, заставляют на заводе работать!.. Им даже в голову не приходит, что дети-то гордятся тем, что делают в цехе: их производственная практика там, кстати сказать, прекрасно организована.

Прославленный ныне бригадир объединения «Металлический завод» имени XXII съезда КПСС Владимир Степанович Чичеров начал работать подсобником у своего отца, кузнеца питерского, и вот что узнал от него:

— Нет красивее труда, чем работа с металлом, нет выше звания, чем рабочий.

Передалась Чичерову семейная профессиональная гордость, уважение к своему труду. И сегодня, выступая перед школьниками, он любит повторять отцовские слова:

— Нет красивее труда, чем работа с металлом, нет выше звания, чем рабочий.

Социологи приводят порой, казалось бы, успокаивающие сведения: машинист электровоза имеет «ранг предпочтения» одинаковый с журналистом, слесарь-инструментальщик популярен так же, как инженер-горняк, а шоферами собираются работать столько же юношей, сколько и учителями.

Есть, однако, и другие данные. Вот результаты эксперимента, также проведенного социологами. Тысяче с лишним выпускников средних школ нашего города дали тему сочинения: «Моя любимая профессия. Как я ее себе представляю?» Ребята назвали в общей сложности пятьдесят пять профессий. Девяносто процентов десятиклассников мечтают стать работниками инженерно-умственного труда, семь процентов — рабочими и три процента хотят трудиться в сфере обслуживания.

Откуда такая настроенность?

Повинны в ней иногда даже те, кому до́лжно бы по «долгу службы» развеивать существующие на сей счет предубеждения и предрассудки. Примитивно, бездумно в иных школах ведется профориентация. В одной из школ заводского Кировского района, рассказывая о рабочих профессиях, используют такой «завлекательный» довод: у рабочего — телефон на станке, с ним держат прямую связь из Москвы, чуть ли не из Госплана… Помилуйте, зачем это?.. Характерно, что когда самих ребят привели на завод, то один паренек написал в сочинении не про мифический телефон, а вот про что: «По-моему, на заводе трудятся очень хорошие люди. Рабочие везде нас встречали с улыбкой, шутили».

Отголоски существующих еще предубеждений дают себя знать и в нашей публицистике. Учитель И. Дружинин рассказывает о девочке, которая мечтает стать портнихой, но не осмеливается сказать в классе о своем выборе: засмеют. Молчит Наташа и дома, потому что опасается маминой резкой пренебрежительной реплики: стоило кончать десять классов, чтобы идти в портнихи! Ситуация так жизненна… Публицист, сам учитель, признается:

Хорошо ли это, что такую правоту мы признаем лишь «где-то в глубине души»? Ведь Наташа, в отличие, видимо, от многих своих товарищей и подруг, знает, чувствует, понимает, в чем состоит ее будущая специальность, ей она нравится. Тут публицист обязан утверждать правоту этой десятиклассницы активно, наступательно и не «где-то в глубине души», а в среде товарищей Наташи, перед ее мамой, перед своими читателями.

Я не преувеличиваю, когда говорю, что многие молодые люди, в отличие от Наташи, понятия не имеют о своей будущей профессии. Сошлюсь на авторитетное мнение директора Г. А. Голованова:

— Бюро социальной психологии по моей просьбе обратилось к молодым инженерам объединения «Апатит» с вопросом: что знали они о своей будущей профессии до поступления в вуз? Более двух третей опрошенных ответили, что они либо вообще ничего не знали о специальности горного инженера, либо знали предельно мало. Несомненно, это не могло не наложить соответствующий отпечаток на их отношение к учебе в данном институте, поскольку им было практически безразлично, где учиться: в горном ли институте или в институте пищевой промышленности.

Выбор профессии по «рангу предпочтения» приводит в ряде случаев к равнодушной жизненной позиции. Так и получается, пожалуй, что иной врач лечит детей кое-как, кое-кто из молодых учителей терпеть их не может, а инженер со скукой отбывает урочные часы в конторе.

Константин Симонов в книге «Сегодня и давно», рассуждая о школе жизни, признался, что для него «первой школой жизни было несколько лет работы на производстве. Они формировали меня как человека. Я пять лет проработал у станка, и это научило меня так, а не иначе смотреть на некоторые вещи, определенным образом дисциплинировало, подготовило к сложностям жизни».

Чрезвычайно важны мотивы, которые приводят человека на завод, фабрику или стройку, истоки зарождения нашего трудового призвания.

Вот что вспоминает Константин Симонов в своей автобиографии:

О том же примерно рассказывает Евгений Моряков, человек другого поколения, связывая свое желание «пойти в рабочие» с заботами страны, с восстановлением разрушенного последней войной народного хозяйства, объясняя его стремлением быть причастным к общим делам, высоким чувством ответственности за все происходящее в стране. Еще мальчуганом многое взял Женя Моряков от своего деда и всегда помнит завет старого сапожника: «Можно жить с заплатами на обуви, с заплатами на совести жить нельзя. Не стыдно хлеб достать трудом, стыдно хлеб достать стыдом». Это и было, как представляется теперь, настоящей «профориентацией». Можно, думается мне, поучиться у моряковского деда, потому что он ориентировал внука на главные человеческие ценности: совесть, долг, трудолюбие.

Придя на завод, Женя Моряков имел, по его словам, «вместо паспорта — свидетельство о рождении, рост — метр с шапкой». Попал сначала в монтеры — не в токари, и запомнился ему такт, великодушие первого мастера, который понял, что как монтер Моряков не состоится, но мастер не торопил события, не спешил избавиться от незадачливого, строптивого вдобавок ученика. Зато как высоко оценивает своих наставников Е. Моряков: «Лично мне всегда везло на хороших людей. У меня не было плохих учителей, плохих мастеров. Во всяком случае, я не помню таких». Полюбившаяся ему и ставшая главной в жизни токарная профессия давалась Морякову так: «К концу смены не чувствовал рук, ладони горели и болели так, что, придя домой, я делал ванночку для рук, и нередко от боли по лицу катились слезы». Моряков, однако, находил в труде личную радость, ни с чем не сравнимую, а нашедший такую радость, по мысли В. А. Сухомлинского, уже не сможет стать злым, недобрым человеком.

Для многих известных сегодня тружеников первыми учителями явились родители, и мы это уже подмечали. Память об отце, искусном плотнике, большую роль сыграла в судьбе бригадира тихвинских строителей Михаила Петрова. Ему хорошо помнится, как отыскал он после войны уцелевший отцовский топор, слишком тяжелый для него, показавшийся поначалу неуклюжим, — с благоговением взял его в руки. С этого момента начался для него переход из детства в трудовое отрочество.

Ленинградцам памятен облик славного нашего земляка, токаря-балтийца Алексея Васильевича Чуева. Как складывался его трудовой путь? Алексей Васильевич частенько вспоминал крутой характер отца: «На первых порах меня к станку допускал редко. Считал, что станок присушить должен, во сне видеться». Потому, видно, в двадцать лет Чуев-младший имел уже шестой разряд. И пришло то памятное утро, когда опытные рабочие сказали его отцу, Василию Никитичу, известному на Балтийском заводе корабелу: «А у сына твоего — в руках профессия».

Понятия «совесть» и «честность» для Чуева были выражением самой высокой гражданственности. Они означали, по его соображениям, «наступательную, бескомпромиссную борьбу со злом, способность переживать, как свое личное, чужую беду и чужую радость».

Представляют интерес и упреки Чуева-читателя тем литераторам, которые на производственном фоне нагромождают невероятное количество трудностей, мужественно преодолеваемых героем. «Словом, напускаем романтику даже там, где ее совсем нет, а есть будничная, напряженная, нередко тяжелая и утомительная работа». Задумывался токарь Чуев: «Осмыслить масштабы этой непоказной, нужной людям работы, высветить в ней человека, по-моему, главное».

Высветить человека, показать ровное течение его дела, труд, которым не насытишься, как родниковой водой, — это ли не задача литературы?! Труд на общее благо, превращение его из необходимости в насущную потребность большинства из нас — одна из самых примечательных особенностей нашей жизни. И важно всемерно поддерживать эту тенденцию. Никакая сила не делает человека полезным для общества так, как это делает сила свободного, творческого труда.

У Чуева было много учеников: «Они как родные мне, их и жена моя всех до единого знает, кто на что способен, у кого какой характер, темперамент». Он был умным, чутким, щепетильным наставником, понимал, что талант, смекалка, золотые руки — это достояние государства. Алексей Васильевич был убежден: «Ни в одной среде я не встречал такой щепетильности, как в рабочей среде, где даже кружку пива человек не захочет выпить за чужой счет. Рабочие люди — честные, глубоко порядочные в большинстве своем, потому что знают цену трудовой копейке и никогда не позволят себе посягнуть на чужую».

На вопрос, что он больше всего ценит в своих товарищах, Чуев отвечал:

— Страсть. Преданность делу. Люблю их за достоинство и смекалку, за высокое волнение души.

Их все больше, таких людей. Ими определяется главное в облике нашего общества.

Один из зарубежных гостей нашего города, приехавший из капиталистической страны и побывавший на ленинградских заводах, сказал следующее: «Что меня больше всего удивляет в этих людях?.. Понимание ими собственной работы. Они относятся к ней не только как к обязанности, к источнику средств, но и как к почетному, необходимому, возвышающему человека делу».

Что верно, то верно. Труд на общее благо становится для этих людей не просто необходимостью, но первейшей потребностью. Как хлеб, как воздух.

Дни литературы Ленинграда, проходившие в Казахстане, были в самом разгаре. Уже вторую тысячу километров отсчитывали спидометры машин, на которых наша писательская группа совершала поездку по Семиречью. Мы пересекли его из конца в конец — от равнинного, степного Кербулакского района, сопредельного с Алма-Атинской областью, до границы с Китаем — и теперь держали путь в центр семиреченского края, в город Талды-Курган.

Добротная автострада позволяла выжимать предельные скорости. За окнами «Волги» свистел ветер. Иной раз казалось, что машина вот-вот оторвется от дороги, как от взлетной полосы, и взмоет ввысь.

Вокруг, куда ни глянь, лежала степь, поразительно разнообразная в этих местах. Песчано-желтая или землисто-бурая, была она по весне затоплена, словно половодьем, красными разливами цветущих маков и тюльпанов, особенно яркими среди свежей зелени всходов и сочного майского разнотравья. По ходу движения менялись не только краски, но и весь ее облик. За час-другой езды степь представала взору то бескрайне-ровной, голой, без единого кустика, так что тень на землю тут бросали лишь облака, то плавно всхолмленной, то гористо изрезанной, изломанной вдоль и поперек, зримо переходящей в предгорье. На зеленых склонах там и тут серели россыпи овечьих отар, кое-где, уменьшенная расстоянием до игрушечных размеров, виднелась юрта чабана.

Машины свернули с шоссе и, взметнув тучи густой, как дымовая завеса, пыли, подъехали к кочевому стану. Нас радушно встретила семья чабана. Оробевшие детишки вручили нам охапки степных маков с уже облетавшими лепестками. Возле юрты стоял новенький мотоцикл «Ява», чуть поодаль дымился костерок под казаном.

Хозяйка пригласила нас в дом. Под войлочным шатром было просторно, прохладно. Сложенные вчетверо кошмы устилали земляной пол, поверх них лежали ковры, по ним были раскиданы многочисленные расшитые узорами подушки для сидения. Изнутри был хорошо виден изящный и прочный остов юрты, затянутый снаружи войлоком. Наверху, в центре купола, синело сквозь отверстие небо. Оттуда в юрту стремительно, с разгона влетела ласточка и суматошно, с писком пометавшись под куполом, так же стремглав унеслась.

Обстановка в кочевом жилище была проста, удобна и, как многое здесь, в Казахстане, сочетала исконно национальные черты с современным стилем. Рядом с кебеже — старинным резным сундуком для одежды — стоял небольшой застекленный сервант. Пиалы и кумысницы на его полках дружно соседствовали с книгами и транзисторным приемником. Возле коржунов — развешанных на остове мешков для хранения лепешек и прочей снеди — висел на распялке завернутый в пластикат мужской костюм.

В гостях мы пробыли недолго: поджимало время, плотно втиснутое в программу поездки. Отведав за дружеской беседой густого, острого на вкус кымрана — кумыса из верблюжьего молока, мы сердечно поблагодарили хозяев за радушие, и вскоре пелена желтой пыли, шлейфом потянувшаяся за машинами, скрыла от глаз и юрту, и ее обитателей, махавших руками нам вслед.

— Между прочим, в нашей Талды-Курганской области находится единственный в стране завод по производству юрт, — сказал Ураз, повернувшись к нам с переднего сиденья. — Мы обеспечиваем ими все среднеазиатские республики. Незаменимое жилье для чабана, сами видели. Легко разбирается и собирается, легко перевозится. Лучше всякой дачи, — шутливо добавил он.

— А сколько стоит такая юрта? — полюбопытствовал кто-то.

— Примерно как легковой автомобиль…

Ураз Темиралеевич Куммагамбетов, работник областного комитета партии, сопровождал нас по Семиречью. Был он общителен, весел, безупречно говорил по-русски. Мы быстро сдружились, называли его просто по имени и буквально засыпали вопросами обо всем, что встречалось по пути и вызывало наш интерес. Ураз обладал обширными знаниями по истории и культуре Казахстана, благоговел перед русской литературой, с нескрываемой любовью отзывался о Ленинграде, однако самым главным, пожалуй, самым подкупающим, что сквозило в каждом его слове, было чувство гордости за свой родной край. Прошлое этих мест, география, природа, экономика, народные обычаи — все, чего бы он ни касался, было окрашено, согрето этим горячим чувством и обретало в его устах не просто характер живого рассказа знатока-краеведа, но звучало как бы личным приглашением войти в эти края, как в его отчий дом.

Мы уже изведали широту и щедрость традиционного здешнего гостеприимства. Недаром у казахов принято обращаться к гостю со словами: «Бери у меня в доме все, что тебе по сердцу, бери все, кроме жены и детей».

Ураз предлагал нам свое Семиречье, и мы принимали его всей душой.

Оно проплывало за окнами наших машин, сменяя пейзажи, как меняют цветные слайды: степное раздолье хлебных нив, поливные поля в лощинах, обнесенные лотковым желобом бетонных арыков, горные пастбища, каменистая пустыня, голое однообразие песков, мазары у дороги — древние казахские кладбища. Когда видишь эти низкие каменные ограды, за которыми теснятся сложенные из плоских кирпичей купола мавзолеев, похожих на маленькие мечети без минаретов, так и чудится, будто сама вечность застыла здесь, в безлюдье, молчанием камня, тронутого лишь временем, ветрами и солнцем, ибо — как объяснил Ураз — мазары неприкосновенны, человек не вправе разрушить их, они — как бы напоминание казахам о бесконечности жизни. И право же, если бы не автострада с проносящимися по ней грузовиками, рефрижераторами, безновозами, если бы не линия электропередачи, протянувшейся от горизонта до горизонта, могло бы и впрямь показаться, что именно здесь, у мазаров, остановился на вечный привал караван времени…

— Подъезжаем к Талды-Кургану! — радостно возвестил Ураз, обратив к нам свое широкоскулое, освещенное улыбкой лицо. — Между прочим, одним из первых мэров города был ваш ленинградец, в прошлом питерский рабочий…

Было это сказано без той подчеркнутости, когда что-то сообщают специально, чтобы сделать приятное. В словах Ураза по-прежнему чувствовалась гордость за все, что связано с судьбой его города, его края, по вместе с тем слова эти не могли не тронуть теплом сердце любого ленинградца, не вызвать душевный отклик.

Здесь, на казахстанской земле, с первых же минут пребывания на ней, мы воочию убеждались, насколько глубоки и прочны узы, издавна связавшие, породнившие город Ленина с братской республикой. Свидетельства тому встречались на каждом шагу, и то, что сказал Ураз, воспринималось как еще один пример этих связей, которые можно было бы выразить краткой, но чрезвычайно емкой формулой «Ленинград — Казахстан».

Я спросил, не помнит ли Ураз фамилию того питерского рабочего, и, пристроив на коленях путевой блокнот, записал неровным тряским почерком: Миронов Петр Яковлевич.

— Его у нас многие помнят, добрым словом поминают, — прибавил Ураз. — Бывало, идет по улице такой крупный, крепкий… Настоящий хозяин!

Покуда мои спутники выясняли этимологию названия областного центра, так до конца и не определив, означает ли оно «зеленый курган» или «крепость на зеленом холме», сам город начал постепенно заявлять о себе. По обеим сторонам дороги потянулись типично пригородные постройки — склады, заправочная станция, асфальтобетонный завод, потом в отдалении показался аэродром, на летном поле которого выстроились изящные, отливающие серебром быстрокрылые птицы и зеленые шмели вертолетов с понурыми лопастями винтов. Густые рощи тополей с белеными стволами стали загоняться в беленые парковые ограды, привольное шоссе сменило обочины на тротуары и, не утратив ширины, сделалось улицей. Вдоль нее выросли жилые этажи, засверкали на солнце окна и витрины, замигали светофоры, и нам, уже привыкшим к долгим безостановочным перегонам, городские скорости показались черепашьими, а задержки на перекрестках утомительными.

Я смотрел из окна на открывающийся перед мною Талды-Курган, и меня почему-то не оставляла мысль о человеке, чье имя теперь значилось в моем блокноте. Когда и как попал этот питерский рабочий в Казахстан? Каким ветром его забросило в далекий Талды-Курган? Ответ мог дать только сам Миронов, я же пока знал о нем лишь то, что услышал от Ураза, дальнейшие мои расспросы мало что прибавили: он тоже говорил с чьих-то слов. Но ведь добрая память, добрая людская молва стоят многого, думалось мне, и хорошо было бы по возвращении домой, в Ленинград, разыскать Миронова, встретиться с ним, познакомиться…

Коротенькая путевая запись становилась отправной точкой поиска, а возможно, и открытия живой человеческой судьбы. Мне уже сейчас было ясно, что Миронов далеко не молод, следовательно, его биография совпадала с тем временем, когда слагалось, росло, утверждалось то, что я назвал для себя формулой «Ленинград — Казахстан».

Мне вспомнилось, что вскоре после Октябрьской революции из Петрограда в казахские степи выехала группа рабочих Обуховского и Семянниковского заводов, чтобы основать там земледельческие коммуны. Об этом прекрасном почине, горячо поддержанном тогда В. И. Лениным, проникновенно написал в своей книге «Целина» Леонид Ильич Брежнев.

Сила пролетарской солидарности, которая подвигла рабочих-питерцев стать коммунарами-первоцелинниками, вызывала к жизни и многое другое. Еще в 1918 году Советская Россия, сама разоренная и голодная, выделила средства на ирригационные работы в Туркестанской республике, в южных районах Казахстана, а чтобы в какой-то мере дать толчок промышленному развитию Казахстана, туда из Москвы, Коломны, Нижнего Новгорода и других городов были перебазированы сахарные заводы и суконные фабрики. В годы первых пятилеток вся страна помогала Казахстану развивать индустрию. Символом тех легендарных лет стало строительство Турксиба — стальной магистрали, проложенной на полторы тысячи километров трудом представителей чуть ли не всех наций и народностей СССР. Над Казахстаном взяли шефство Москва и Ленинград, и наш город посылал братскому казахскому народу машины и механизмы, помогал в развитии экономики и культуры, содействовал становлению национальных кадров. В те годы многие ленинградцы приехали в Казахстан и навсегда связали свою судьбу с судьбой республики.

Формула «Ленинград — Казахстан», выведенная из закона советского интернационализма, доказывала свою животворную силу.

В годы Великой Отечественной войны все народы нашей страны встали на защиту Родины. Десятки тысяч бойцов-казахов сражались под Ленинградом, десятки тысяч русских женщин и детей, вывезенных из блокадного города, нашли приют и кров в Казахстане.

Дружба народов, прошедшая испытания войной на фронте и в тылу, еще более окрепла. Вот что писали казахстанцы своим землякам-воинам в письме, опубликованном в «Правде» 6 февраля 1943 года:

Как глубоко созвучно это словам Всеволода Вишневского, сказанным о знаменитом обращении акына Джамбула к жителям и защитникам блокадного Ленинграда:

Формула «Ленинград — Казахстан», выведенная из закона советского патриотизма, доказывала свою надежность и в тяжкую пору послевоенного возрождения, и в незабываемые годы целинной эпопеи, когда наш город вместе со всей страной готовил и помогал вести решающие сражения за казахстанский хлеб.

Только в первый год наступления на казахскую степь Ленинград послал на целину около двадцати пяти тысяч комсомольцев-добровольцев, отправил туда более трех с половиной тысяч машин. Эта помощь продолжалась, нарастая с каждым годом. Но особенно велик вклад ленинградцев в техническое перевооружение целинников: ученые, конструкторы и рабочие прославленного Кировского завода сумели в нужный стране срок создать и запустить в серийное производство знаменитый трактор «Кировец» — степной богатырь, которому под стать богатырский размах целины!

Мне довелось бывать на Кировском заводе, наблюдать, как в огромном пролете сборочного цеха, на главном конвейере рождаются, обрастают деталями и агрегатами и на глазах оживают эти могучие оранжевые машины. Видел я их и на степных просторах Казахстана, да и как было не увидеть их там, где уже трудится свыше сорока тысяч «Кировцев»!

И вот теперь мы ехали улицами Талды-Кургана, который, по словам Ураза, был детищем целины, и в моих дорожных записях значилось имя ленинградца, бывшего «одним из первых мэров» этого города. Я должен был во что бы то ни стало найти Миронова, когда возвращусь домой. Разузнать его нынешний адрес будет несложно. Пошлю ему письмо, в котором расскажу о сегодняшнем Талды-Кургане, и попрошу откликнуться, если он — тот самый Миронов…

Между тем наши машины, сделав поворот, подкатили к гостинице и остановились.

Гостиница токе называлась «Талды-Курган». Строгая геометрия архитектуры, светлые соты лоджий, национальный орнамент лепных решеток, бассейн с фонтаном перед подъездом.

Вдали, на фоне синего неба, сверкали снежной белизной вершины Джунгарских гор, а вокруг, утопая в зелени деревьев, пестря цветами газонов и клумб, журча арыками вдоль улиц, жил своей обычной жизнью молодой, чистый, красивый город.

— Знаете, как его называют сегодня? Младший брат красавицы Алма-Аты! — с чувством произнес Ураз. — А четверть века назад тут задыхалось в пыли станичное село Гавриловка…

Дверь в квартиру мне открыл сам Миронов.

С первого же взгляда на этого пожилого человека с негустыми, зачесанными назад седыми волосами, открывавшими большой лоб, с крупными чертами лица, я невольно вспомнил слова Ураза: «Бывало, идет по улице — крупный, крепкий…» Таким и показался мне сразу хозяин дома, несмотря на то, что время, делая свое дело, слегка ссутулило ему спину, как бы оплавило широкие плечи, замедлило, утяжелило походку. Годы есть годы, но я бы вряд ли дал ему его семьдесят четыре.

— Проходите, — сказал он глуховатым, с хрипотцой голосом.

Из небольшой, заставленной вещами прихожей мы прошли в светлый кабинет. Письменный стол у окна, тахта, телевизор, книжные секции.

— Садитесь.

Был он, судя по всему, немногословен. Я сел в предложенное кресло, он занял место за письменным столом, сдвинул в сторону стопку бумаги, исписанной крупноватым почерком.

— Готовился к выступлению по книге Леонида Ильича Брежнева, — пояснил Миронов и, помолчав, добавил сдержанно: — Имею отношение к освоению целины…

На спинке стула висел его пиджак с тремя орденами «Знак Почета», многими медалями, в том числе «За освоение целинных земель», и нагрудными знаками отличия.

В комнату вошла невысокая седоватая женщина.

— Моя жена, Зоя Иосифовна, — представил ее Миронов.

Говорят, что супруги, долго прожившие вместе, становятся похожими один на другого. Мироновы вот-вот отметят золотую свадьбу, и я, мельком поглядывая на обоих, усматривал в них это неуловимое сходство, которое при всем внешнем различии сквозило в облике каждого, в манере общаться, говорить, понимать друг друга с полуслова.

Объяснив вкратце, каким образом я услышал в Талды-Кургане фамилию Миронова, я раскрыл блокнот и приготовился слушать.

…Позже, у себя дома, разбирая подробную запись нашей первой беседы, я невольно думал о том, легко ли человеку рассказать свою жизнь, которая для него самого лежит как на ладони, а для постороннего скрыта за семью замками. Где найти, подобрать ключи к этим замкам, чтобы все прожитое и пережитое раскрылось чужому взгляду широко, обозримо, как из распахнутого окна? Какой живой водою окропить обрывочность воспоминаний, чтобы срастить их в единую память о прошлом, которое некогда было будущим, а ныне вошло в плоть и кровь настоящего? И какие найти слова, чтобы бесстрастная хронология дат и событий зазвучала не чьей-нибудь, но только твоей собственной повестью временных лет, неповторимой, как неповторимы сами люди, и значимой, как само время?

На мой первый вопрос Миронов ответил скупо:

— В Казахстан направила партия. Поехал на два года, а прожил там двадцать девять лет.

Мне показалось вначале, что скупость его слов объясняется свойством его натуры, но потом я понял, что лаконизм их идет не от привычки быть немногословным, а скорей от желания сразу же, именно с первых слов, обозначить то, что он считает для себя самым главным в своей жизни и без чего вся его долгая жизнь лишилась бы внутренней опоры, стержня. В этом смысле Миронов выразился предельно четко и точно.

Во время нашей беседы из соседней комнаты то и дело доносился детский голосок, звавший бабушку. Зоя Иосифовна поминутно отлучалась. Возвращаясь от внучки, снова присаживалась на краешек тахты и внимательно, я бы сказал, пристрастно слушала все, что рассказывал муж, уточняла его, добавляла что-то от себя. Реплики ее были всегда уместны, конкретны.

— Она больше помнит, лучше рассказывает, — признался Петр Яковлевич. — Журналистка по профессии, газетчица. И в партии скоро уж полвека.

— Да, все вместе прошли, вместе пережили, — кивнула она. — И четверых детей вырастили…

— Может, начать просто с биографии? — предложил я Миронову, когда Зоя Иосифовна снова вышла из комнаты.

— Что ж, это будет проще, — согласился он и замолк, собираясь с мыслями. — Родился в Петербурге, учился в Петрограде, работал в Ленинграде…

У Мироновых, живших в Петербурге на Песках, не принято было нежиться да бить баклуши. Семья была немалая — десять ртов, на жалованье отца, служившего по почтовому ведомству, жилось нелегко, мать из сил выбивалась, чтобы накормить, одеть, обстирать детей, и вслед за старшими Петру с мальчишеских лет пришлось работать.

Ему еще не исполнилось тринадцати лет, когда в 1918 году из голодного, холодного прифронтового Петрограда его увезли в Тульскую губернию, где он летом за гроши пас чужую скотину, а зимою — благо знал грамоту — сидел переписчиком в суде, корпел над бумагами, перебеливая прошения и жалобы.

Вернувшись домой, в Петроград, два года ходил в учениках у парикмахера. Но не лежала душа паренька к цирюльному занятию, хотелось мужского дела, манила рабочая профессия, звали заводские гудки трудового Питера, и он постучался в двери фабзавуча на Балтийском судостроительном. Отучившись положенный срок, освоил непростое, равное столярному ремесло модельщика и остался на том же заводе.

По утрам, как заправский мастеровой, шел к заводской проходной в толпе рабочих. В гулких цехах и доках, в лязге железа и клепальном грохоте, у жарких вагранок Петр, подручный модельщика, трудясь наравне со старшими, учась у них, видел, как рабочие-балтийцы трудом своим продолжали дело революции, потому что каждое спущенное со стапелей судно служит этому делу, укрепляя и утверждая его. С сознанием того, что и он, вступивший в рабочий класс, в свои семнадцать лет может и должен служить пролетарскому красному знамени, Петр явился к заводским комсомольцам и сказал:

— Хочу быть с вами.

Время для него теперь как бы и выросло, и сжалось. Перестало хватать дня. Собрания, речи, митинги, жаркие, до хрипоты, споры, субботники, комсомольские поручения — и все это не за счет работы в модельном цеху, а сверх нее, помимо. Да и с самого Миронова-модельщика пошел особый спрос, как с комсомольца: назвался груздем — полезай в кузов, держи марку, подавай пример другим, еще несознательным, незрелым. И Петр старался вовсю — и в цеху, и после смены, чувствуя, как его захватывает, поглощает эта будоражащая атмосфера. Такие же, как он сам, парни и девушки стали его товарищами не только по заводу, они сделались соратниками, присягнувшими на верность Ленину, и теперь все, что касалось цеха, смены, завода, всей страны и мировой революции, касалось лично Петра Миронова — так он понимал свою новую участь, и ему уже не верилось, что полгода-год назад он мог жить как-то иначе.

А в двадцать четвертом году на всю страну, на весь рабочий мир обрушилось страшное горе.

Умер Владимир Ильич Ленин.

В лютый январский день над Питером заревели фабричные гудки, остановились станки и трансмиссии, затихло движение на улицах. Замерли, обнажив головы, прохожие.

Девятнадцатилетний рабочий парень Петр Миронов пришел в цеховую партячейку, положил на стол заявление: «Прошу принять меня в партию большевиков».

Приняли. Вручили партбилет. На всю жизнь.

Как и прежде, по утрам Петр спешил на завод, а после смены допоздна задерживался по делам общественным. Старшие товарищи-партийцы, видевшие, как он отдавался работе в боевой, кипучей комсомольской буче, поручали ему что-нибудь посерьезней, поответственней, и он никогда не подводил.

Когда райком комсомола перевел Миронова на фабрику «Красный Октябрь» и он стал работать столяром-фортепьянщиком, его выбрали там вожаком фабричных комсомольцев.

Страна в те годы набирала силу, готовясь к старту пятилеток.

Страна, первенец мировой революции, крушила старое и созидала новое.

Окруженная кольцом мирового капитала, страна укрепляла свою оборонную мощь.

Петра Миронова призвали в Красную Армию.

Отдельный железнодорожный артдивизион, в котором он служил батарейцем, располагался в городе, за Московской заставой. Неподалеку от казарм высились кирпичные корпуса обувной фабрики «Пролетарская победа». Когда выпадала увольнительная, красноармейцы начищали ваксой сапоги и спешили в клуб, где обычно собирались фабричные девчата.

Иной раз и не скажешь, кто кого первый замечает — парень девушку или она его. Бывает, пройдут мимо суженые — голову не повернут друг к другу, так и потеряются навсегда. А бывает, вдруг проскочит меж двоих какая-то невидимая искорка, ударит каждого, как током, и — спаяет обоих на всю жизнь.

Так вот и получилось, что они встретились здесь, в клубе, — Петр и эта девушка с мягким украинским говорком. Была она бойка и весела, а уж хохотунья такая, что вокруг нее никогда не смолкал смех.

Познакомились, стали встречаться чаще, ждали этих встреч.

Звали ее Зоей, работала она заготовщицей на обувной фабрике. Узнал Петр, что Зоя и вправду родом с Украины. Малой девчонкой осталась сиротой и, чтобы прокормиться, ходила нянчить чужих детей. Потом тетка увезла ее в Ленинград. Тут, в городе, прибавив себе пару годков, Зоя устроилась на «Пролетарскую победу», стала самостоятельной.

Жизнь фабрики сделалась ее жизнью. Здесь Зоя вступила в партию. В ту пору обувщики осваивали поточную систему труда. Тон в этом новом деле задавали молодые работницы. Зоя была в их числе. Работать на конвейере для многих было непривычно, боязно, но сделали так, что труд этот оказался неутомительным: каждый час на пять минут останавливала бег лента конвейера, затихал шум машин, замирал цех, и работницы спокойно отдыхали. На грифельной доске, висевшей в цеху среди плакатов и лозунгов, Зоя с радостью писала мелом цифры, говорившие о росте производительности, о выполнении и перевыполнении промфинплана.

Всем этим она делилась с Петром при встречах, и чем дальше, тем сильней оба чувствовали, как совпадают их взгляды на жизнь, их интересы.

Вскоре Петр и Зоя поженились и теперь вместе выходили из дому по зову фабричных гудков. На людных утренних улицах, звенящих трамваями, пути их расходились — Зоя бежала к себе на «Пролетарскую победу», Петр спешил на «Красный Октябрь», куда вернулся после службы в армии.

На этой фабрике выпускались первые отечественные фортепьяно. Сверкающие черным зеркальным лаком, эти музыкальные инструменты были сложны в изготовлении, капризны. Делали их вручную, поштучно, и многое, если не все, зависело тут от ювелирного искусства деревоотделочника. Петь должны были не только тугие струны, но и сама древесина. Работая с ней, настоящий мастер понимал дерево, чувствовал его, слышал.

Петр знал, что, покуда он служил батарейцем, на фабрике ждали его рук, его умельства. Так оно и было. Но ему заодно напомнили, как он ходил здесь в комсомольских вожаках и был на хорошем счету. Петр и сам не мог представить себя вне стихии общественных дел, но, когда узнал, что его выдвигают в руководители фабричного коллектива ВКП(б), как называлась тогда партийная организация, он не то чтоб не поверил — он задумался. Ему оказывали большое доверие. «Справлюсь ли?» — спрашивал он себя дома, размышляя вслух. «Справишься, должен справиться», — взглядом, улыбкой отвечала ему жена.

Молодой рабочий-коммунист Миронов выходил на путь профессиональной партийной работы. Доверяя, его проверяли делом, и он справлялся. Рос его авторитет в глазах коллектива, росло и умение руководить людьми — постоянно быть вместе с ними и впереди, чтобы вести за собой, как тому учит партия.

В скором времени райком перевел Миронова на кожзавод «Коминтерн», где Петра также избрали заводским партсекретарем, а затем он был направлен инструктором в Василеостровский районный комитет ВКП(б).

Расширялся круг его обязанностей, множились грани общения, возрастали задачи, и Петр понимал, что приобретенный им опыт работы хорош лишь на сегодняшний день — завтра его будет недоставать. Следовательно, нужно нарабатывать, наращивать, совершенствовать знания, навыки, необходимые партработнику, овладевать искусством руководства, учась этому у старших товарищей, у лучших из лучших. У большевиков ленинского типа.

Образцом такого руководителя был для него Сергей Миронович Киров.

— Редко кто умел так говорить с народом, как он, — вспоминает Петр Яковлевич, который не раз видел его, слышал пламенные кировские выступления на собраниях партактива в Таврическом дворце. — Каждый доклад Кирова, каждое его слово давало нам, молодым, огромную зарядку. Очень часто бывал Сергей Миронович на заводах, беседовал с рабочими…

Мой собеседник помолчал с минуту, потирая большие сильные руки, чуть припухшие в суставах, и снова заговорил:

— Помню, одно время часть наших василеостровских предприятий, осваивая новую продукцию, не выполняла план. Трудное, напряженное сложилось положение. Тогда Сергей Миронович предложил созвать собрание рабочих ведущих профессий. Проходило оно в актовом зале училища имени Фрунзе. Я присутствовал там. Сколько уж прошло времени, а помнится все так, словно это было вчера. Выступил Киров. Доходчиво и просто рассказал Сергей Миронович о значении выпуска новых станков и машин, о роли Ленинграда как главной механической мастерской страны. Потом внимательно выслушал рабочих, их требования, советы и предложения. В результате были приняты нужные меры и работа предприятий заметно улучшилась, план стал выполняться…

Неожиданно лицо Миронова осветилось мягкой улыбкой:

— А уж как умел Киров высмеять нерадивых руководителей! Однажды Сергей Миронович говорил о работе городской промкооперации. Захожу, говорит, я как-то в музыкальный магазин и даже глаза зажмурил — так здесь все блестит и сияет. Наверное, думаю, хорошо освоили наши работники это дело. Наверное, лучше наших музыкальных инструментов и не сыщешь. Даже радостно мне стало. Подошел я к прилавку, попросил показать флейту, спросил, сколько стоит. Мне назвали такую цену, от которой у меня сразу испортилось настроение. Два месяца надо работать квалифицированному рабочему, чтобы купить эту флейту. Ну, думаю, раз дорогая, зато уж наверно хорошая. Попробовал, а она не играет. Блестит и не играет. — Петр Яковлевич негромко рассмеялся. — После этого собрания духовые инструменты промкооперации стали одинаково хорошо блестеть и играть… — С этими словами он достал из стола папку с документами и показал выданный ему мандат делегата Третьей Ленинградской областной конференции ВКП(б), подписанный лично Кировым. — Вот, посмотрите. Самая дорогая для меня память. Храню уже сорок пять лет…

— А когда и каким образом вы попали в Казахстан? — спросил я, после того как мандат был бережно спрятан в папку.

Миронов ответил не задумываясь:

— Зимой тридцать третьего года меня пригласили в Смольный, в обком партии, и сказали, что по мобилизации Центрального Комитета я направляюсь на работу в Казахстан. А в Москве, в ЦК, уточнили адрес и назначение: первый заместитель начальника политотдела Ново-Шульбинской МТС в Восточно-Казахстанской области…

День за днем стучали вагонные колеса, а поезд увозил Петра все дальше и дальше от дома. Никогда еще не приводилось ему ехать в такую даль. Времени было предостаточно, чтобы как-то осмыслить тот крутой поворот, который произошел в его судьбе, и настроить себя на новый лад. Нет, Петр не испытывал никакой растерянности или смятения: раз надо ехать, значит, надо. Ему, как и другим восемнадцати молодым коммунистам из Ленинграда, оказали доверие, стало быть, он должен его оправдать.

На стоянках, вносивших оживление в однообразие долгой дорожной жизни, пассажиры, зажав в кулаке потные рублевки, гремя чайниками, кидались в толчею вокзальных буфетов, к кранам с кипятком. Петр старался заодно купить по возможности свежую газету. Вечерами, когда в вагоне зажигался тусклый желтый свет, он лежал на полке и под стук колес раздумывал о том, как справится с работой на новом месте. Он знал, какая роль отводится машинно-тракторным станциям в колхозном строительстве, но одно дело знать про это из газет и докладов и совсем другое самому участвовать в социалистическом переустройстве деревни. Как все это будет?

К исходу десятых суток поезд прибыл в Семипалатинск.

До места назначения оставалось еще больше ста верст по голой степи на лошадях.

Село Ново-Шульба лежало в степи широко, открыто, вразброс, с выселками и заимками. Жили тут в саманных хатах-мазанках, крытых соломой или дерном, с земляными полами. Печи топили кизяком. Электричества не было и в помине, по вечерам чадили коптилками, изредка, как на праздник, зажигали керосиновые лампы, а чаще всего, по стародавнему крестьянскому обычаю, ложились с закатом, вставали с рассветом.

Среди хат торчала пустующая церквуха. Не было здесь ни больницы, ни медпункта. Больных врачевал местный лекарь, бывший солдат-санитар царской армии. До Шемонаихи, райцентра, было полсотни верст степным проселком.

«Глухомань», — думал Петр, приглядываясь к своему теперешнему месту жительства и работы, но ведь затем он и прибыл сюда, чтобы со всеми вместе по-новому обживать эту глухомань. Да и начало тут уже положено: и школа для ребятишек есть, и колхозы действуют, и МТС создана — главная опора перестройки деревни, центр смычки рабочих и крестьян. Что же до всего прочего, то и Москва не сразу строилась, и раз уж ты здесь — закатывай рукава, принимайся за дело.

Ново-Шульбинская МТС обслуживала тринадцать колхозов, раскиданных по степи вдали друг от друга. О телефоне и радио тут еще слыхом не слыхивали, связь между хозяйствами поддерживали нарочными: хоть в распутицу, хоть в жарынь бери коня и скачи. Посевные площади занимали почти шестьдесят тысяч гектаров, а техники в машинно-тракторной станции явно не хватало. Нелегко было вести и политико-массовую работу среди колхозников, — даже газеты приходили сюда двухнедельной давности.

Поначалу нетрудно было и растеряться, но Петру Миронову повезло. Его встретили и были рядом с ним прекрасные люди, большевики. Директор МТС Иван Арефьевич Афанасьев, старый партиец, инженер-москвич, строивший Турксиб, и начальник политотдела Иван Иванович Киссель, тоже из Москвы, из Института красной профессуры. По сравнению с другими политотдельцами, которым было по двадцать с небольшим лет, эти люди обладали той жизненной зрелостью, тем опытом, на какой можно было надежно опереться, и Петр чутко прислушивался к каждому их слову. Мало того, что он был молод, он был еще и коренной горожанин, а здесь жили настоящие хлеборобы, преимущественно переселенцы с Украины, осевшие на богатой казахской земле задолго до революции. Народ разный, были и кулаки, и батраки. Теперь же, когда на глазах менялся привычный уклад жизни и новое сталкивалось со старым, отживающим, надо было особенно умело, вдумчиво подходить к каждому человеку.

Старшие товарищи учили Петра большевистскому искусству работы с людьми. В какой бы колхоз он ни попадал, ему как бы говорили: «Смотри, знакомься, вникай, но всегда умей видеть за деревьями лес». А Иван Иванович Киссель не упускал случая наглядно показать Петру, с чего тут начинали: «Весной двадцать восьмого года — за каких-то пять лет до тебя, вдумайся в это! — здесь, в землянке батрака Дмитрия Гальченко, собрались семь бедняков. Это и было первое собрание колхоза «Земля и труд». Что у них было за хозяйство, суди сам: пять лошадей, два плуга, три брички. А сейчас в этой артели пятнадцать тысяч гектаров, на ее землях уже работают наши трактора, в колхоз вступило все село! И это, повторяю, всего за пять лет»…

На первой в своей жизни посевной, на бесконечных степных дорогах познавал Петр и нелегкую науку исконного крестьянского дела. Казавшееся прежде расхожим немудреное житейское присловье «что посеешь, то и пожнешь» здесь, на хлебородящей земле, оборачивалось истинной мудростью земли и труда.

Теперь Петра полностью подчинил себе напряженный рабочий ритм, отлаженный самой жизнью. Жилось словно бы по графику. С понедельника до пятницы — поездки по колхозам, степные проселки и пашни, тракторные бригады и полевые станы, встречи с механизаторами, оперативная помощь на местах. В субботу — совещание в политотделе МТС, информация о положении дел, наметка новых мер и маршрутов. В понедельник — снова по колхозам, и так неделю за неделей.

В одну из таких поездок тяжело заболел Иван Иванович Киссель. Отвезли его в Шемонаиху, в больницу. Оказалось, сыпняк. Вернувшись из дальнего колхоза, Петр уже не застал его в живых.

После смерти начальника политотдела его обязанности легли на плечи Миронова. Прибавилось ответственности и забот. Как всегда, не хватало времени для себя, чтобы обжиться, устроить быт, да Петр меньше всего думал об этом.

В МТС должна была поступать новая сельскохозяйственная техника, ждали первых советских комбайнов, и нужно было заранее готовить, учить и переучивать механизаторов.

— Решили мы открыть курсы механизаторов, — говорит Петр Яковлевич. — Приспособили для занятий церковь, заняли пустой глинобитный барак. Расставили лавки, вкопали столы, а чтобы отделить «класс» от «класса», повесили на веревке куски старого брезента. Такой вот и была наша «академия». Из всех колхозов собрали трактористов, прицепщиков — человек двести. Стали называть их курсантами. Были среди них и комсомольцы, и люди пожилые. Попадались неграмотные вовсе, поэтому кроме изучения техники мы ввели школьные предметы, привлекли учителей. Обязательно проводили часы политграмоты. Кое-кто отлынивал, сопротивлялся: зачем, дескать, мне русский язык, арифметика, политучеба? Я и раньше работал на тракторе без всякой этой политики… Но мы были тверды. Постановили, что после окончания курсов трактор доверим лишь тому, кто не только технически, но и политически грамотен. Большую роль и в организации курсов, и в воспитательной работе играла наша эмтээсовская газета. Поддерживала курсантов-отличников, высмеивала нерадивых и лодырей. К слову сказать, многотиражку эту выпускала у нас Зоя…

— Ничего тогда не умела, ей-богу! — смеется Зоя Иосифовна, с готовностью подключаясь к беседе. — Была в нашем распоряжении наборная касса и ручная плоскопечатная «американка». В Семипалатинск, в типографию, специально послали одну девушку из колхоза, Галю Лавриненко. Она там выучилась наборному делу, вернулась в МТС. И вот Галя у кассы со шрифтами возится, а я пишу заметки, верстаю, делаю газету. И — ничего! Раз в неделю выпускали девятьсот экземпляров. А в страдную пору грузили все наше хозяйство на машину и — по колхозам. Прямо там, на полевых станах, и печатали…

Я держу в руках пожелтевшую, ломкую на сгибах многотиражку «Искра трактора». Номер от 20 апреля 1934 года — единственный сохранившийся у Мироновых экземпляр, посвященный целиком выпуску курсов механизаторов Ново-Шульбинской МТС.

Шершавая, чуть ли не оберточная бумага, смазанность типографской краски, разнобой и слепота шрифтов, неумелая чересполосица верстки, но зато каким живым духом тех лет веет от этой газеты!..

— Скажите, что для вас было тогда самым главным в вашей работе? — спрашиваю я Петра Яковлевича.

— Самым главным? — Он задумывается. — Все было главным. И посевная, и уборочная. Стране нужен был хлеб, и мы его давали. Но важно было и другое: сплачивать, воспитывать, растить людей. А тут каждая мелочь, даже бытовая, имеет значение. Поэтому, как только я приехал, мы разобрали на бревна пустовавшие в окрестностях строения, свезли в село, поставили баню, позже — клуб. Надо было думать и о досуге…

Он повернулся к жене, и та, словно угадав его мысли, живо откликнулась, обратилась ко мне:

— Вы даже не представляете, как разобщенно там жили. На полях трудились вместе, сообща, а после работ — по хаткам, по селам и заимкам. От жилья до жилья не близко, в гости не сходишь. Зимой и подавно! Морозы лютые, бураны такие, что по крыши снегом заносило, утром еле откапывались. Ночи долгие, ветер воет, кругом степь — ни души. Был случай, у нас на крылечке волки загрызли собаку…

И вот сюда мы привезли патефон. Был он единственный на всю округу, для большинства оказался диковинкой. Пластинок было немного — записи Обуховой, Руслановой, украинские песни в исполнении Козловского. Зато был у нас «Интернационал», его мы ставили по торжественным случаям, и в лад с пластинкой люди пели коммунистический гимн.

Стали мы устраивать концерты. Сперва для курсантов-механизаторов по субботам, и народ уже ждал, не расходился никуда. Слушали музыку, пели хором, а это ведь сплачивает. Потом стали возить патефон по колхозам. Он часто присутствовал на собраниях. Помню одно такое в колхозе «Завет Ленина». Речь шла о том, что сев на носу, а тракторов в МТС не хватает, лошадей нет, надо пахать на коровах — колхозных и своих. Разговор был трудный. Еще бы! Легко ли хозяйкам вести в борозду своих кормилиц? Но люди нас правильно поняли и поддержали. После собрания мы устроили патефонный концерт, дружно подпевали Козловскому и даже сплясали «подгорную»… Ну а сев прошел успешно, и осенью был богатый урожай. Конечно, не в патефоне тут дело, но нельзя отрицать, что музыка влияла на настроение людей, а с хорошим настроением и работалось лучше, и жилось веселей. Разве не так?

Миронов согласно кивнул жене.

В первый же отпуск, после первого в своей жизни убранного и сданного государству хлеба, Петр Миронов приехал в Ленинград.

Он проходил по знакомым с детства проспектам и улицам, которые стали вроде бы потесней, поуже, чем прежде. Лица встречных прохожих казались ему лицами давних друзей. Во всем, что его сейчас окружало, — в оживленном течении толпы, в пестроте городского шума, в звоне трамваев и гудках автомобильных клаксонов, в ликующих звуках, лившихся из раструбов уличных громкоговорителей, — во всем ощущал он бодрый, торжественный настрой буднего дня, и сам испытывал душевный подъем оттого, что снова был дома.

Но едва схлынула волна радостных, шумных встреч, бесконечных расспросов и рассказов о Казахстане, Петр почувствовал, что его тяготит свобода досуга. Не привык он отдыхать, да и не умел. Беспокойная его натура не могла мириться с бездействием. По утрам просыпался с мыслью, в какой колхоз ему надо ехать. Заботы, оставленные в Ново-Шульбе, не покидали его, и Петр отправился на свой завод «Коминтерн».

Шел он туда не только чтобы повидаться с товарищами. Ему вспомнилось, что там, на заводском складе, лежит неисправная передвижная электростанция. «Вот бы отладить эту передвижку, да и к нам в МТС», — думал он, и чем ближе подходил к проходной, тем сильней завладевала им эта мысль.

Рабочие встретили Миронова приветливо, окружили плотным кольцом, жали руки, наперебой расспрашивали о Ново-Шульбе, о тамошнем житье-бытье. Петр не успевал отвечать, повторялся, переходя из цеха в цех, и тогда кто-то предложил остаться после смены: пусть, мол, Петр расскажет про все сразу всем.

До конца смены ему удалось заскочить на склад, убедиться, что передвижка как лежала там, так и лежит, никому не нужная.

После рабочего дня собрались в красном уголке. Петр встал за покрытый кумачом стол, обвел взглядом знакомые лица и начал так:

— Как знать, может, хлеб, который вы сегодня ели за обедом, выращен в наших степях, на казахстанской земле. Но вы должны знать, что в земле той немало могил, где лежат и наши питерцы, отдавшие свою жизнь за Советскую власть. У нас в Ново-Шульбе люди помнят имена этих большевиков — матроса-балтийца Григория Зинченко и красногвардейца Петроградского гарнизона Сулиза, которые пришли туда по воле партии, принесли свет ленинской правды и подняли бедноту на борьбу за власть Советов, а потом геройски дрались в партизанских отрядах против Колчака и Анненкова и погибли под белогвардейскими шашками. И лучший памятник этим героям-питерцам — это наш колхозный хлеб, который мы сегодня растим там и с каждым годом будем давать все больше, потому что земля у нас богатая и люди работают не за страх, а за совесть. Но живется им пока еще трудно, коптилки жгут в хатах, а уж чтобы трактор отремонтировать, втулку какую-нибудь на станке выточить, — и говорить нечего: электричества-то нет! А у вас, товарищи, на складе без всякой пользы лежит что? Вспомните-ка! Лежит-пылится самая настоящая передвижка…

Договорить Петру не дали. Рабочие тут же проголосовали за резолюцию собрания: как можно скорей отремонтировать динамо-машину, изготовить к ней запасные ходовые части и механизмы, собрать нужный слесарный инструмент и все это послать в дар механизаторам и жителям Ново-Шульбинской МТС. Руководить работами взялись цеховой парторг Опарин и бригадир по ремонту оборудования Дмитриев.

Петр, который сам провел на заводе, в цеху, почти весь свой отпуск, хорошо знал этих людей — на них можно было положиться, поэтому, когда пришло время возвращаться в Ново-Шульбу, он уезжал в полной уверенности, что рабочие-коминтерновцы не подведут, слово свое сдержат…

Года полтора-два тому назад я присутствовал в качестве гостя на одной деловой встрече «за круглым столом». Речь шла о личности руководителя и о методах управления в промышленном производстве. Каким должен быть современный руководитель — вот главный вопрос, вокруг которого разгорелись дебаты. А вернее, могли бы разгореться, когда бы ученый, начавший дискуссию, не покинул «круглый стол», сославшись на крайнюю занятость. Правда, разговор все-таки продолжился, однако в нем не было хорошего накала, борьбы мнений, столкновения разных точек зрения, ибо почти все участники встречи были единодушны в том, что ученый изобразил слишком уж идеальный, нереалистический портрет руководителя, в частности директора завода. Из выступления ученого следовало, что современный руководитель должен как минимум сочетать в себе следующие качества: высокую требовательность, профессиональную компетентность, незаурядные организаторские способности, интеллигентность, решительность, справедливость, терпимость, доброжелательность, выдержанность, умение ладить с людьми, широту кругозора, чувство перспективы, принципиальность на всех уровнях, безукоризненную нравственность, безупречную моральную чистоту, честность, бескорыстие…

Что и говорить, замечательные качества! Дай, как говорится, бог всем нам, людям, независимо от занимаемых постов и места работы, обладать таким набором добродетелей. Но вот беда: в жизни не столь уж часто желаемое совпадает с действительным, а живой человек — всегда только живой человек, и уже поэтому он не помещается ни в каких схемах или тезисах. В живом человеке наряду с высочайшей нравственностью и моральной чистоплотностью нередко, увы, уживаются недальновидность, нерешительность, нетребовательность к окружающим, а дальновидность, решительность и требовательность каким-то непостижимым образом соседствуют с беспринципностью. Что же выбрать, чему отдать предпочтение?..

Каюсь: было у меня ехидное желание спросить, когда я слушал выступление ученого, предъявляет ли он столь же высокие требования к себе или все-таки позволяет в личной (пусть только в личной) жизни некоторые послабления по части нравственности и морали и, следовательно, отступления от нарисованного им портрета-эталона? Понимаю, что подобная постановка вопроса — не аргумент в споре. И тем не менее, тем не менее… А впрочем, вопрос этот был бы излишним, ибо ученый как бы загодя ответил на него, покинув «круглый стол»: он ведь знал, соглашаясь принять участие в дискуссии, что разговор продлится дольше, чем его выступление.

Давайте взглянем на директора завода, например, как просто на человека. Безусловно одаренного (иначе и говорить-то не о чем); безусловно обладающего некоторыми качествами, какими обладают далеко не все; безусловно образованного и вполне компетентного в своем деле, но все же только обыкновенного человека, в силу чего не чуждого человеческих же слабостей и страстей. Спору нет, к руководителю до́лжно предъявлять более высокие, более, может быть, жесткие требования, нежели к людям, не обладающим властью и правом приказывать, — кому много дано, с того справедливо много и спросить. Однако тут очень легко впасть в крайность. Дело, разумеется, не в том, что люди, облеченные доверием и правом выбирать тех же директоров (именно выбирать, потому что всякое назначение — выбор), станут вдруг предъявлять кандидатам слишком завышенные, нереальные требования. Этого, надо полагать, не случится, ибо чересчур много оказалось бы вакантных «директорских кресел»… Дело в том, что в жизни мы вообще часто применяем различные мерки к себе и к другим. А уж что касается начальства, да еще начальства «своего», непосредственного…

Вернемся к той встрече «за круглым столом», с которой я начал эти заметки. Участники ее, выговорившись, сошлись во мнении, что нужен разумный, реалистический компромисс. Все-таки директорская рать — не футбольная или хоккейная команда. Там-то можно расставить игроков в соответствии с их индивидуальными способностями, хотя и это далеко не всегда удается тренерам. Директора же при всем их человеческом, личностном отличии друг от друга должны отвечать определенным, если хотите — стандартным требованиям. Но ведь личность оттого и личность, что не укладывается в рамки стандарта! А в том, что директор современного, да еще крупного предприятия обязан быть личностью, вряд ли кто-нибудь усомнится. Требования, как видите, ко всему прочему, не только стандартные, но еще и противоречивые.

Я видел много разных директоров. Со многими был знаком прежде и знаком теперь, а некоторых знаю довольно близко. Все это люди непохожие друг на друга, со своими привычками. Однако всех их объединяет и нечто общее — какая-то нечеловеческая работоспособность, какая-то трогательная и, в сущности, бескорыстная любовь, преданность своим заводам. И — хроническая, пожизненная нехватка времени, Я вот подумал сейчас: наверное, профессор Любищев, о котором столь ярко написал Даниил Гранин, стремился, не ведая о том, прежде всего помочь директорам, научив их подчинять время, как делал это сам. Увы, в отличие от большинства людей, директора не принадлежат ни себе, ни своим семьям. У них нет своего времени, которым они могли бы распоряжаться.

Теперь признаюсь: эти заметки — о генеральном директоре производственного объединения, которого я знаю уже более тринадцати лет и который мне чем-то определенно нравится, хотя я и не могу сказать, что мне нравится в нем все.

Я спрашиваю себя; почему пишу именно об этом директоре? Быть может, он больше других знакомых мне директоров отвечает моему пониманию личности руководителя и его роли на предприятии?.. Вряд ли, потому что в то время, когда мы познакомились, он не был ни генеральным, ни просто директором. Скорее всего, меня привлекли какие-то его человеческие качества. Пожалуй, не в последнюю очередь — противоречивость его характера, настойчивость, граничащая порой с упрямством, целеустремленность и любовь к жизни, к простым ее радостям.

Уже работая над этими заметками (впрочем, я работал над ними все тринадцать лет), я как-то невзначай спросил у него, когда он понял или почувствовал, что будет директором. Он порядочно думал, прежде чем ответить.

— Не было такого чувства, — сказал убежденно. — Скорее я думал, что останусь на партийной работе.

Когда мы познакомились, он был секретарем парткома завода, позднее работал секретарем райкома и первым секретарем одного из горкомов КПСС в Ленинградской области.

Мы шли от площади Александра Невского к Суворовскому. Был вечер, и был дождь. Оба мы были молоды: ему — тридцать семь, а мне — тридцать четыре. Но он к тому времени уже четвертый год был секретарем парткома, успев до этого поработать технологом, мастером, начальником участка, начальником цеха. На фоне, так сказать, седин и «матерости» тогдашнего директора завода он выглядел даже моложе своих молодых лет. Контраст тем более заметный, что директор был человеком известным в среде хозяйственников, далеко не однозначным и отношение к нему окружающих было сложным. Вот что я сам писал об этом директоре:

Писал я это несколько позднее разговора с секретарем парткома, а тогда, прогуливаясь по Невскому в серых дождливых сумерках, мы говорили о всякой всячине, но это только казалось, что о всякой всячине, потому что я-то пытался извлечь из нашего разговора нужную мне для очерка информацию о директоре, пытался вызнать, что думает о нем секретарь парткома, и это было не простое любопытство — это было необходимо, ибо директор был не только крут характером, но, как мне казалось, частенько несдержан без особой надобности.

Нет, сейчас я не открою, что мне говорил секретарь парткома, который нынче сам стоит во главе объединения. Не потому не открою, что его тогдашние слова чему-то там не соответствуют, не нравятся ему или мне. Все проще и… сложнее. Прежде всего, было бы смешно восстанавливать беседу тринадцатилетней давности, которую я не записывал. Вольно или невольно, но я бы стал подгонять текст беседы под общий тон этих заметок, ибо искушение сделать своего героя провидцем очень велико. А он вовсе не провидец. Партийная работа научила его разбираться в людях, видеть в них больше, чем видят другие, угадывать заранее возможные поступки людей.

Секретарь парткома. Привычное, обиходное словосочетание. Но как же редко мы задумываемся над тем, что стоит за этими словами! Ведь секретарь парткома при всем том, что он облечен большим доверием и ему даны большие права, отнюдь не поставлен над директором. Принцип единоначалия никто не отменял. И все же не кто другой, как секретарь парткома, может впрямую, непосредственно влиять на директора, поправлять его и направлять. А чтобы влияние это было действенным, целенаправленным и неназойливым, нужно хорошо знать человека, видеть его сильные и слабые стороны. Личность Саенко, на мой взгляд, явилась неким оселком, на котором оттачивался талант будущего генерального — организатора и воспитателя. Конечно, ростки этого таланта заметили раньше, чем он стал секретарем парткома (иначе он не стал бы им!), однако ростки эти могли ведь и захиреть, увянуть, оказавшись в тени, какую отбрасывала фигура Саенко.

Не захирели, не увяли, но окрепли, налились необходимой силой, опытом. Ибо остаться самим собой, сохранить свое лицо и свое «я», работая вместе с Саенко, дело отнюдь не простое. Однако, на мой взгляд, генеральный многому и научился у Саенко. Хотя бы не повторять ошибок, которые допускал тот…

— Надо бы навестить старика, — говорит генеральный.

— Надо бы, — говорю я. — Недавно встретил его на улице…

— И как?

— Лев, нисколько не стареет.

— Это мы с тобой стареем. Слушай, давай навестим старика, а?..

Нет, генеральный не апологет Саенко. Он понимает, что сегодня от директора требуются принципиально новые качества. Сегодня мало сильной воли и умения «подать себя».

— Ты помнишь, — спрашиваю я, — первый наш откровенный разговор?

— Конечно. Мы шли по Невскому, потом зашли в «стекляшку» и выпили с тобой коньяку.

— И кофе.

— Ты еще ворчал, что кофе плохой.

Мы оба смеемся, вспоминая тот вечер, и мне приятно, что генеральный, обремененный черт те знает какими заботами, хранит в своей памяти и такую малость, такой пустяк, как мимолетный разговор под дождем с начинающим, молодым литератором…

— Так я ведь тоже был начинающий и молодой!

Дело не в этом, совсем не в этом. Дело в том, что помнить — свойство его характера. Необходимое для его должности и положения свойство.

«Он помнит все, — говорит нынешний секретарь парткома объединения. — Иногда разговариваешь с ним, что-то ему доказываешь, а он сидит, будто бы и не слушает тебя, а сам все-все запоминает. Кто бы и с какой бы просьбой к нему ни обратился, он никогда не забудет. И не только не забудет, но обязательно сделает все возможное, чтобы помочь человеку. А если не может помочь, скажет прямо. Это очень важное качество для руководителя — не уходить и от самых острых вопросов, проблем…»

В чем-то они похожи друг на друга, генеральный и Саенко. Возможно, что именно это обстоятельство толкнуло меня к попытке написать о генеральном. Вернее, к попыткам, ибо я пытался писать много-много раз. Не получалось, чего-то не хватало. Каких-то живых деталей, штрихов. Было общее и не было частностей. Может быть, мешало обилие материала, хорошее, в сущности, знание своего героя: на протяжении всех тринадцати лет нашего знакомства мы время от времени встречались, хотя и не слишком часто.

Похожесть и непохожесть генерального и Саенко сказываются буквально во всем. Оба начинали свой трудовой путь на этом заводе, только Саенко давным-давно в качестве подручного (ученика) слесаря, а генеральный пришел на завод из института. Оба уходили и возвращались, только одного, Саенко, понижали и повышали в должности, а второй, генеральный, уходил на партийную работу. Они похожи и внешне. Оба, что называется, мужики крепкие, здоровые. Наверное, в старину такие ходили с рогатиной на медведя.

Вот здесь было бы очень просто продолжить сопоставление, продолжить в пользу генерального, тем более, что с тех пор, как он принял бразды правления, на заводе, а после и в объединении сделано действительно много хорошего, полезного, необходимого. Заметно переоснастился станочный парк, на смену старым, малопроизводительным станкам пришли новые, высокопроизводительные. Построены новые цеха. Совершенствуется технология производства. Много внимания уделяется социально-бытовым проблемам. В деятельности самого генерального, конструкторских и технических служб главное место занимают вопросы перспективного характера. Одна только цифра: по сравнению с концом девятой пятилетки выпуск продукции со Знаком качества вырос в пять раз! Разумеется, все эти успехи достигнуты трудом коллектива, но нельзя забывать и о том, что генеральный директор возглавляет этот коллектив и от него прежде всего зависит, как работает объединение сегодня и как будет работать завтра.

Рассказать об этом — и получится очерк о толковом генеральном директоре. И он не будет неискренним, этот очерк, тем более что достигнутое далось огромным трудом и стоило много сил тому же генеральному директору. Сегодня рассказывают, что он пришел директорствовать в тяжелое для завода время, когда ни у кого не было уверенности в том, что удастся — именно удастся — выполнить девятую пятилетку, а пятилетка все же была выполнена и тогда же наметилась перспектива дальнейшей работы. А это особенно важно, если учесть, что объединение — головное в своей отрасли.

Выходит, в генеральном счастливо соединились все положительные качества, о которых говорил ученый «за круглым столом»?..

Нет. Генеральный далеко не ангел, за его спиной нету крылышек. Он тоже, как и Саенко, бывает излишне резок. Иногда повышает голос до крика. Правда, очень быстро успокаивается, отходит. Но ведь требовать-то с людей можно как-то иначе, не давая воли кипящим эмоциям. А впрочем… Вот еще в бытность директором Саенко был у него заместитель, который никогда — упаси бог! — не повышал голоса, но разговаривал с подчиненными примерно так: «Если вас не очень затруднит, сделайте одолжение, выполните то-то и то-то…» Его не любили. Отчего-то люди были убеждены, что он плохой руководитель. Но тут можно и поспорить: все же лучше не стучать кулаком по столу, чем стучать.

На моих глазах генеральный однажды ругал начальника цеха. Ругал так, что мне, честное слово, сделалось страшновато. После подобной взбучки, думал я, остается только одно — расстаться. Либо, рассуждал я, генеральный уволит начальника, либо тот уйдет сам.

Позднее, дождавшись, когда генеральный поостыл, я спросил его:

— Плохой начальник, не тянет?

— Ну да! — вскинулся он. У него такая манера — именно вскидываться, когда вопрос застает его врасплох или когда вопрос заведомо наивный. — Побольше бы таких начальников, — сказал генеральный.

— А что же ты на него…

— Значит, заслужил. Я заслужу — меня тоже по головке не погладят, будь здоров.

Это верно, начальник цеха был виноват, и все же я напрягся весь, когда спустя час он вошел в кабинет генерального. Молча положил на стол какую-то бумагу и отступил назад. Я нисколько не сомневался, что это — заявление об увольнении…

— Ну?.. — Генеральный взглянул на него, потом, надев очки, уткнулся в бумагу. Прочитав, сдвинул на край стола, снял очки. — Чего это ты в бумагомарательство ударился, делать больше нечего?.. Ходатай нашелся!

— Не лишайте премии мастеров, — сказал начальник цеха.

— Премии, между прочим, выдаются за хорошую работу.

— Меня лишите, заместителя, а мастеров не трогайте. Они не виноваты.

— Тебя-то само собой, — усмехнувшись, сказал генеральный. — Но я предупреждаю, что, если сорвете план, все без премии останетесь.

— Мастера не виноваты, — повторил начальник цеха.

— А кто виноват?

— Я.

Генеральный чуть развернулся в кресле, левым боком к столу, и стад будто бы смотреть в окно, а вернее — никуда. Поначалу я думал, что этим он выказывает свое равнодушие, безразличие, дает понять, что разговор окончен, а после понял — именно в такой неудобной позе он думает и слушает.

— Садись, чего стоишь, — сказал он начальнику цеха. И опять надолго воцарилось молчание, тем более тягостное, что один из них просил изменить уже принятое решение, а другой не любит менять своих решений. Вдруг генеральный спросил:

— В отпуске был?

— Нет еще.

— И я не был… — Генеральный вздохнул, что-то передвинул на столе, подровнял пачку газет (кстати, на столе у него всегда идеальный порядок, стол не бывает завален бумагами) и как бы не сказал, а выдавил из себя: — Иди работай, я подумаю.

Начальник цеха молча вышел. Он знал, что, если генеральный сказал «я подумаю», — значит, вопрос решен. Положительно решен.

Я не беспокоил генерального вопросами, хотя о многом хотелось спросить. Он взял из пачки газет «Ленинградскую правду», отыскал сводку о ходе заготовки кормов в области и уткнулся в нее. Это у него нечто вроде безусловного рефлекса: он проверяет, как идут дела в районе, где он работал первым секретарем горкома КПСС. Своего рода ревность, хотя сам он ни за что не признается в этом и хотя с тех пор, как он уехал оттуда, минуло шесть лет.

Однажды мы вместе ехали в Москву, вели неспешные дорожные разговоры, и я поинтересовался, что ему ближе к сердцу — завод или партийная работа.

— Не знаю, — сказал он. — Там свои трудности, здесь — свои…

Теперь вот, глядя, как он изучает сводку, я начал понимать, что, работая первым секретарем горкома партии, он всегда оставался инженером, заводчанином и наверняка по утрам искал в газетах информацию о своем заводе, а ставши директором, в душе остался секретарем горкома, оттого и ревнует немножко новых руководителей района к успехам, оттого и огорчается, когда успехи эти не очень заметны. И не просто огорчается, но воспринимает как личную неудачу, если район оказывается где-то в середине сводки или, вовсе уж не дай бог, в конце ее.

Может быть, это и есть главное качество руководителя — любую неудачу других воспринимать как личную неудачу, как личный промах, а собственную вину не делить с другими.

Наблюдая генерального в самых различных ситуациях на протяжении длительного времени, — бывая на совещаниях, которые он проводит, в цехах вместе с ним, просто сидя у него в кабинете, когда он занят повседневными текущими делами, я часто спрашиваю себя: «А смог бы я работать под его началом?..» Вопрос не так прост, как может показаться. Ведь сейчас у меня к нему интерес чисто человеческий, отчасти — профессиональный, я независим от него, как и он от меня, поэтому о его недостатках я могу рассуждать со снисходительностью стороннего наблюдателя, для которого и недовольство, и гнев начальника, и его настроение, и его объективность либо необъективность не имеют значения, а окажись я в его подчинении, смог бы выдержать тяжелый — в гневе — взгляд и столь жесткую, порой беспощадную, не знающую компромиссов требовательность?.. Скорее всего, не смог бы. Как не могу быть столь же требовательным к себе и вести столь же напряженный, целенаправленный образ жизни. Именно в его жизни, как и в жизни других директоров, все, буквально все подчинено работе, делу.

Вот один день генерального директора…

Как всегда, без каких-либо исключений (разве что произойдет нечто из ряда вон выходящее), генеральный делает обход цехов. Но не всех и не каких попало. Обычно он идет туда, где создалась наиболее сложная, напряженная обстановка. Впрочем, в механосборочных цехах он бывает почти ежедневно. В конечном счете именно здесь решается судьба плана, как бы подводятся итоги работы всего коллектива.

Не все директора начинают свой рабочий день с обхода цехов. Мой директор от этого правила не отступает. Наверное, можно руководить иначе. Можно даже вообще не выходить из кабинета и знать все, что делается на заводе. Однако у каждого директора есть свой стиль, свои методы работы.

— Во-первых, — объясняет генеральный, — своими глазами видишь, что творится на производстве. Во-вторых, общаешься с начальниками цехов непосредственно на их рабочих местах, в привычной им обстановке. Бывает, нужно решить какой-то вопрос тотчас, не откладывая. А бывает, нужно и «повоспитывать» кое-кого. Это лучше, полезнее сделать в цехе. Все-таки в моем кабинете нас разделяет… директорский стол, здесь мы рядом. Что там! В кабинете иной начальник цеха так запудрит мозги, будь здоров. А в цехе поостережется. Ну, и подышать настоящим заводским воздухом тоже не последнее дело. Люблю запах работы. Ты когда-нибудь обращал внимание, что у всякой работы есть свой запах?..

Этот ежеутренний обход генеральный совершает не в одиночку. Его сопровождают заместитель по производству и начальник ОТК. Иногда и другие руководители объединения, все зависит от обстановки.

Генеральный ничего не записывает, но и не забывает ничего.

Вот он останавливается в проходе, поворачивается к начальнику цеха:

— Вчера ты обещал, что обдерешь два диска…

— Один уже почти готов, — отвечает начальник, избегая, однако, острого, пронизывающего взгляда генерального. — Второй тоже на станке, сегодня будут готовы.

— Эти три поковки, — говорит генеральный, — вчера лежали на том же самом месте.

Вчера, то есть накануне, я был вместе с ним, но никак не могу вспомнить, видел или нет эти поковки. Мне кажется, что все-таки их не было здесь… «Точно, были», — шепчет мне заместитель по производству.

Больше генеральный не говорит ни слова начальнику цеха. Но можно быть уверенным, что диски будут сегодня ободраны.

Уже не первый раз я приходил в эту школу на Охте, серое типовое здание на пустыре со спортивным полем, залитым теперь талой водой. Шли мартовские каникулы, и в коридорах стояла непривычная тишина. Кабинет химии — на первом этаже. Несколько дней назад я договорился с Людмилой Михайловной о встрече, и мы для спокойного разговора выбрали каникулярный день, — в будни найти свободное время она фактически не могла.

Пришел я раньше назначенного. Людмила Михайловна еще не появлялась, но кабинет химии был открыт. В распахнутых дверях на табурете стоял мальчик, привинчивал к косяку магнитную планку. Я постоял рядом, разглядывая его работу.

— Вы заходите, — пригласил мальчик. — Людмила Михайловна будет без опоздания.

Я сел за парту. В только что сером небе появилось солнце, осветило кабинет, сделало его праздничным. В прошлый раз я был здесь на первом уроке и конечно же обратил внимание на цветы — целую оранжерею на окнах.

Мальчик легонечко отталкивал дверь, пробовал магниты, кажется, он был доволен своей работой.

— Нельзя ли вас попросить, — обратился мальчик с изысканной вежливостью, — войти в кабинет, как бы не зная о магнитном устройстве.

Он пропустил меня в коридор, прикрыл дверь. Я постучал. «Войдите!» — крикнул мне. Я распахнул створку и резко захлопнул. Дверь отлетела.

— Слишком резко, — огорчился мальчик. — Магниты на такой удар не рассчитаны.

Пришлось заново сыграть посетителя. На этот раз все получилось нормально.

— Полагаю, Людмила Михайловна останется довольна. — Он уже подметал мусор, принес воду и тряпку, мыл линолеум. — Чисто?

— Замечательно.

— А если бы пришел случайный рабочий? — обсуждал возможные варианты мальчик. — Тут и плати. И убирай. Рабочий бы решил, что уборка не его дело.

— Конечно, — согласился я.

— В том-то и суть! — воскликнул мальчик. — А как вышло? Людмила Михайловна говорит на уроке: «Неужели в классе не найдется юноши, который бы мог починить дверь?!»

— Нашелся, вижу.

Он смутился, опустил глаза:

— Я дома уже делал такое.

Он понес ведро и тряпку, а я остался один в классе. По правде говоря, с химией в школе у меня самого отношения не сложились. Не то что я не успевал, нет, я мог, конечно, выучить формулу, запомнить валентности и нарисовать молекулярное кольцо, но было чувство, которое не проходило. Я верил только в то, что видел, а все эти реакции на доске были для меня чем-то неконкретным, придуманным, что ли, недостоверным. У меня, как теперь говорят, недоставало абстрактного мышления.

Вероятно, поэтому, согласившись написать об учителе, я тут же огорчился, что это учитель химии. По мне ли задача?

Мальчик вернулся в класс, складывал разложенные инструменты. По вежливости и по манере разговора это был начитанный, «гуманитарный» мальчик. Я решил проверить.

— Тебе нравится химия? — осторожно приступил я.

— Это лучший, интереснейший предмет в школе! У Людмилы Михайловны очаровательные уроки!

Он произнес слово, которое скорее подходило к оперной певице, чем к учителю химии. Так мог сказать человек, который, вероятно, решил стать химиком.

— Ты, конечно, пойдешь в технологический или университет?

Он виновато улыбнулся.

— Если честно, я еще не думал, — признался мальчик. — Я еще в восьмом. Но скорее я стану радиоэлектроникой. Или физиком. Или…

Нет, это был не уникальный химик, не единственный в классе, это, видимо, был один из многих. Кстати, мое знакомство с Людмилой Михайловной Смирновой как раз и началось с обычного для нее урока, я пришел в школу и напросился в класс — очередное занятие в десятом.

Урок был как урок. Проходили свойства аминов, четырнадцатый билет. Работали дружно. Никто не смотрел в мою сторону, иногда, когда возникала необходимость, перешептывались друг с другом, шли к доске, отвечали вполне прилично, — обычная деловая атмосфера.

Задержавшийся на дежурстве вошел без стука, сел на свое место, сразу же включился в работу.

Блеска не было, впрочем, если честно, о возможном блеске я подумал только теперь.

Людмила Михайловна — невысокая, подчеркнуто аккуратная, в строгом джинсовом костюме, не менее модная, чем те, кто в этом году собирался кончать школу, расхаживала по классу, поглядывала в тетради, а то останавливалась у доски, делая короткие замечания, комментируя или обобщая.

Нравились слова: «прилично», «сойдет» — в них не было формальной оценочности, была характеристика работы, степень учительского удовлетворения. Ни разу Людмила Михайловна не подошла к журналу, не потребовала дневник, это было, вероятно, неглавным.

Только однажды послышалось в ее голосе недовольство. Девушка торопливо и небрежно нарисовала молекулярное кольцо, надписала группу.

— Перепиши, — потребовала Людмила Михайловна. — Это не ошибка, но некрасиво.

Вначале я решил — замечание случайно, но потом понял — таков принцип, нет, позиция Людмилы Михайловны…

Она работала в Оленегорске, недалеко от Мурманска. Первый завуч — ей везло на хороших людей! — тоже химик, пришла на один из ее уроков и единственно что сказала: «Все у тебя хорошо, но некрасиво». — «Некрасиво?» — «Нет скатерти на столе, далее белого листочка. Ребята ставят пузырьки с растворами как попало. Цвет бутылочек не подобран, а подумай, разве не лучше, если флакон с медным купоросом будет иметь красную головку, щелочь — синюю».

Людмила Михайловна повернулась к шкафу с реактивами, открыла: бутылочки разных цветов стояли рядом — замечательное школьное войско!

— Завуч в Оленегорске была личностью. Преподавала ребятам художественное чтение, руководила самодеятельностью, вот тогда-то я и стала конкретнее понимать, что учитель не просто человек, знающий предмет, учитель — человек, умеющий многое помимо предмета.

Потом эта тема у нас в разговорах с Людмилой Михайловной повторялась, имела свои вариации, становилась то главной, то сопровождающей. Иногда разговор о красоте возникал внезапно, как отступление от другого, не менее важного разговора.

— Такого количества цветов в кабинете химии я еще никогда не видел, — признался я.

— Мы думали, цветы в кабинете химии расти не будут, говорят, действительно, не растут у других. А у нас! Это благодаря Марии Алексеевне, нашему лаборанту, у нее легкая рука. Она воткнет палку в землю — и палка цветет.

А в другой раз Людмила Михайловна говорила:

— Грустно, если учитель не понимает, что такое воспитание красотой. Помните у Достоевского: «Мир красотой спасается». Дети через учителя должны первыми ощутить это, у них должна возникать потребность в красоте. Вот класс, цветы, опыты на белой скатерти, не хаос, а обязательный порядок — флакон к флакону. Это уже красота. А потом еще важное — вид учителя, обязательная его элегантность, — платье, костюм. От учителя должно веять строгой взыскательностью, он обязан всем своим видом оспаривать сиюминутные вкусы, ту избыточность и нетребовательность, на которую так падки неподготовленные молодые. Впрочем, строгость в одежде не должна быть днем вчерашним, иначе станешь смешным, — мы проигрываем от возведенной в принцип косности в моде. Учитель тогда получит право сказать ученику — это у тебя некрасиво, когда он, учитель, сам современен и безупречен…

Так начиналось наше знакомство. Мне было всегда интересно, я пытался понять тайну педагогического «секрета».

Несколько лет назад я написал повесть об учителях и назвал ее «Абсолютный слух». Я предполагал, что талантливый учитель — это человек тонкого педагогического слуха, духовный камертон, способный уловить малейшие проявления неискренности, фальши. Фильм по моей повести был назван «Доброта». Я вижу в этом названии упрощение проблемы — доброта не может исчерпывать учительского таланта.

Встречаясь с Людмилой Михайловной Смирновой, учителем-практиком, мало похожим на мою литературную героиню, я еще раз убеждался, что в каждом индивидуальном опыте много общего. Это общее мне и хотелось нащупать…

Мы с черноглазым восьмиклассником ждали Людмилу Михайловну. В назначенное время она вошла в кабинет, поздоровалась.

Юноша встал. Что-то трогательное было в его волнении.

Людмила Михайловна покачала дверь — створку плотно держали магнитные планки.

— Кажется, неплохо? — нерешительно спросил мальчик.

— Прекрасно!

Он расцвел. Это была щедрая оценка.

— Главное, предупредить ребят, чтобы сильно не хлопали, — сказал он. — Если бить, то никакой магнит не удержит.

На полу подсыхал след от мокрой тряпки. Солнце, кажется, в эту минуту светило еще сильнее.

— Молодец, — сказала Людмила Михайловна. — Большое тебе, Миша, спасибо.

— Я пойду, — сказал мальчик, стараясь скрыть от меня радость. — А вообще, это пустяк. Даже странно, что мы давно не догадались поправить…

Людмила Михайловна вешала пальто в лаборантской, а я разглядывал школьный двор. Миша с чемоданом в руке шел к дому — солидный рабочий, выполнивший важное дело.

— Прекрасный человек! — сказала Людмила Михайловна, заметив направление моего взгляда. — В следующем году собирается перейти в математическую школу.

— Жалко?

— Очень.

В ее сожалении слышалось понимание целесообразности этого.

Да, ей чрезвычайно жаль, что Миша уйдет в математическую школу, но что делать, если математику и физику он все-таки любит больше химии…

Я все больше и больше убеждался, что имею дело с искренним человеком. Искренность — одно из самых ценных качеств учителя.

Думаю, Людмиле Михайловне об этом качестве в ней самой известно немного, а то и совсем неизвестно. Искренний человек не может осознавать своей искренности, иначе она, эта искренность, была бы пустой и тщеславной, даже самодовольной. Искренний человек собою доволен быть не может.

Да и как Людмила Михайловна может быть довольна собой как классным руководителем, если у нее так мало времени на руководство классом?

Людмила Михайловна член горкома партии — это пленумы, комиссии, партийные поручения; депутат Красногвардейского райсовета, методист по химии, заместитель секретаря партийной организации школы, классный руководитель и, наконец, она Герой Социалистического Труда, а это не только почетное звание, но и многие нравственные обязанности…

Мы невольно говорим и об этом.

— Муж шутит, что он у нас и папа и мама, — смеется она. И уже серьезнее: — Нелегкая у него доля. Но он человек надежный, с золотыми руками. Все — сам, все у него получается.

Через неделю после нашей встречи я позвонил Людмиле Михайловне. Оказалось, она уехала в Кишинев, повезла на Всесоюзную олимпиаду по химии победителей ленинградского турнира. Понимаю, для гороно, как говорят, престижно, что группу возглавляет Герой Социалистического Труда, а каково ей? Ведь Людмила Михайловна — мать двоих детей. И как бы муж и дочки ни помогали по дому, но и самой нужно многое успеть.

Людмила Михайловна понимала это, когда пыталась отказаться от воспитательского класса, но… восстали ребята, восстал родительский комитет, и она согласилась. Она оставила за собой класс при условии, что класс ей поможет.

И вот эта поездка в Кишинев на неделю. Да что неделя! В начале учебного года Людмилу Михайловну включили в состав делегации, направлявшейся в Польшу, полмесяца класс жил без нее. Когда же она успевает? Ведь воспитательский процесс непрерывен.

В той очень короткой нашей встрече, после урока в десятом, на перемене, Людмила Михайловна сказала, что сейчас она долго беседовать со мной не сможет — идут выборы в Верховный Совет и она член избирательной комиссии, — но я мог бы встретиться с Леной Мясниковой, секретарем комсомольской организации школы.

— Я с ней дружу, — призналась Людмила Михайловна. — Лена многое из того, что вам нужно, расскажет. Я предупрежу.

Я позвонил Лене. И уже во время телефонного разговора невольно подумал: «Характер!»

Живу я недалеко от 533-й школы, но все же нужно ехать. И я, помня, что говорю с девятиклассницей, стал объяснять, как ей добираться ко мне.

— Найду, — остановила меня Лена.

Она явилась минута в минуту. Поздоровалась крепким пожатием. Весь ее решительный вид показывал, что она не терпит проволочек, я понял — нужно быть четким, спрашивать все, что меня интересует, без скидок на возраст.

— Я познакомилась с Людмилой Михайловной 2 сентября 1975 года, в одиннадцать часов, на первом уроке химии, — так начала Лена.

Потом разговор тек свободно.

— Что нравится в Людмиле Михайловне? Она уважает ребят. Не делит класс на отличников и лентяев. Справедлива, Не оскорбит, не унизит. У нее можно не понять. Объяснит, найдет время. Но главное — она уважает человека.

— Людмила Михайловна сказала — вы дружите, в чем же проявляется дружба?

— Я часто ошибаюсь. Вот поссорилась с девочкой. Она плохо дежурила, и я ей наговорила… А Людмила Михайловна разобралась и сказала, что я не права. Я извинилась.

— А в комсомольской работе?

— Тем более! Недавно на партсобрании обсуждали работу комитета, по косточкам разбирали. Отчитываюсь. Говорю, не получается. А одна учительница возмутилась: «Что значит — не получается?! Должно получиться!» Я вспылила. Решила уйти из комсоргов. Потом мы с Людмилой Михайловной обсудили все спокойно, она говорит: «Уходить нужно, когда в делах полный порядок, а так ты бросаешь, а не уходишь». Я и осталась на следующий год, хотя предстоит десятый.

— А ты с Людмилой Михайловной можешь поспорить?

— Конечно.

— О чем?

— О чем угодно. Недавно спорили, о людях, которым все надоедает, которым мало что интересно. О мужестве говорили. О книгах. Я не читала «Овода», она попросила прочесть…

— А с ее восьмым классом у тебя контакт?..

Лена глядит на меня с улыбкой.

— Наверно, Людмила Михайловна вам сказала, что не справляется? — И машет рукой: мол, известно. — Если и существует самоуправление в школе, то это только у нее. Самостоятельные ребята. Поглядите вахтенный журнал класса — все поймете. Ребята сами планируют работу, сами намечают мероприятия. Кстати, на последнем собрании ребята единогласно выбрали старостой Олю, дочь Людмилы Михайловны.

Что-то, видимо, промелькнуло в моем взгляде, потому что Лена твердо сказала:

— Вы, пожалуйста, не подумайте чего-нибудь… Оля — личность. Добрый, отзывчивый, серьезный человек…

— Дед, а дед… А почему собачонки любят конфеты? Я нашей Тинке почти все отдаю. И она не отказывается.

— Дедушка, а какие розы мы с папой вырастили! Я тебе подарю. Достань, пожалуйста, цаску с водой, я поставлю, чтоб не увяли…

— Спасибо. Но только не «цаску», а чашку. Скажи: чаш-ку.

— Цас… Нет, я лучше скажу «стакан», дедушка.

— А мне на день рожденья знаешь что купят? Этого еще никто не знает и пока секрет: пианино! Я тогда устрою тебе концерт. Сыграю «Времена года» Чайковского. Ты любишь Чайковского, дедушка?

Дедушка больше всего любит своих неугомонных внучек. Все они учатся в музыкальных школах, все рады, навещая дедушку, рассказать о своих успехах… И наперебой зовут в гости к себе.

И все же, хотя разметчик Павел Федорович Писарев уже четырежды дедушка, он с трудом привыкает к этому знанию.

Мы сидим с ним и его женой Юлией Михайловной в их новой квартире на улице Руставели, что на Выборгской стороне. Я всматриваюсь в старые семейные фотографии, газетные вырезки, давно успевшие пожелтеть, в целые вороха бережно хранимых заметок.

Писарев и сам давно не заглядывал в свои «бумаги», теперь он надевает роговые очки, всматривается в них, словно видит впервые. И смеется. Когда смеется, его глубоко сидящие глаза, обычно очень внимательные, даже строгие под резким разлетом бровей, принимают вдруг озорное выражение. Темная копна волос, откинутая назад над высоким лбом, делает его сразу очень похожим на того, каким он запечатлен на старой пожелтевшей фотографии, которая когда-то, еще в тридцатые годы, висела в цехе на Красной доске рядом с фотографиями других ударников первой пятилетки.

— Видите, какие были звания. Ударник первой пятилетки, бригадир комсомольско-молодежной, лучший молодой стахановец, отличник боевой и политической подготовки. А вот еще — это уже после войны: лучший разметчик Ленинграда, депутат Выборгского райсовета, депутат Ленинградского Совета, член партбюро. И еще: первый ударник коммунистического труда, ударник всех довоенных и всех послевоенных пятилеток, в том числе, кстати, и нынешней, десятой… А тут на́ тебе — новое звание; дед, дедушка. Странно даже как-то. Вроде бы всю жизнь привык считать себя молодым, столько лет в цехе… Пашей звали дружки. Помню, давал жизни, когда за нападающего играл в заводской футбольной команде. Летишь к воротам, только ветер в ушах — ж-жих, ж-жих, и слышишь: «Давай, Паша, жми!» Попробуй теперь расскажи внучкам об этом — разве поверят? Уставят на меня свои хитрые мордочки и подумают: ну и заливает дедушка!..

Павел Федорович вздыхает, словно заранее обижаясь на возможную недоверчивость внучек, и опять достает какую-то старую, выцветшую любительскую фотографию. Я не сразу могу понять, что изображено на ней. И это явно доставляет Павлу Федоровичу удовольствие.

— Не догадываетесь, конечно? Нет? А между прочим, это из спектакля «На дне». Почти МХАТ… Наши заводские комсомольцы ставили. И я играл. Ну, не главную роль. Играл Татарина. А главная роль была по части декораций. Сами рисовали, сами мастерили — нас на все хватало, А вообще, на что только не хватало! Даже на стихи. Не шибко складно, но в точку. Вроде «В ответ на вражеские провокации даешь заем индустриализации». И всегда жили, что называется, на ходу. Надо в деревню агитировать за колхоз — поехали! Выступить перед пограничниками — отправились на границу. На субботник какой — только скажи. Или на диспут в клуб, — тогда были в моде антирелигиозные диспуты, народу набьется… И в каждом энергии было на тысячу киловатт! Только давай дело похлеще, чтобы скорее выполнить, перевыполнить промфинплан, утереть нос всяким там заграницам, одним словом, «догнать и перегнать»… Тогда, в первую пятилетку, кипучестью подзарядились мы на много лет вперед, хватило и до нынешней. Азартные начинались годки. Накопилось чего и сыновьям передать. И внукам, так сказать, в неделимое наследство. Я тут что имею в виду? Самое простое, а по сути самое главное — честь своей рабочей фамилии. Как говаривал отец: чтоб ветви были не хуже корней. Чтоб эстафета, как говорится, продолжалась…

Мало можно сейчас назвать проблем, привлекающих более пристальное внимание человечества, чем борьба со злокачественными опухолями. Злокачественный рост живой клетки присущ не только человеку, но и животным, и растениям: в науке описаны опухоли у роз и у брюквы, у рыб и лягушек, черепах и тритонов, у кур, гусей, уток, у свиней и лошадей, овец и быков, кошек и собак. Более того — опухолевые изменения в костях были обнаружены палеонтологами даже у динозавров, обитавших на земле миллионы и миллионы лет назад. Мое первое соприкосновение с этой проблемой вывезло меня на Николая Павловича Напалкова, который с первых своих институтских лет посвятил себя разрешению загадок, человечеством до сих пор не разрешенных.

И тут приходится бросить взгляд в прошлое.

Говорит профессор Н. А. Вельяминов:

Это было сказано за пять лет до Октября, на 1-м Всероссийском съезде о борьбе с раковыми заболеваниями.

Сегодня работают «специально раковые институты» в Москве и Ленинграде, Киеве и Баку, Ростове и Тбилиси, Ереване, Алма-Ате, Фрунзе, Ташкенте, Вильнюсе, Минске и во многих других городах, помощь населению оказывают двести сорок девять онкологических диспансеров и почти три тысячи онкологических кабинетов.

Вчитайтесь еще раз в последние слова Вельяминова:

Уже в самые первые, самые тяжелые послеоктябрьские годы в полуразрушенной невиданными испытаниями России это стало возможно. На месте существовавшего на частные пожертвования Института для раковых больных имени Морозовых возник Государственный научно-исследовательский онкологический институт имени П. А. Герцена. В Ленинграде, в организованном по инициативе профессора М. И. Неменова Рентгено-радиологическом институте, для лечения раковых больных стали впервые применять методы лучевой терапии. И, наконец, в том же Ленинграде по инициативе профессора Н. Н. Петрова при больнице имени Мечникова было создано онкологическое отделение, которое затем — я не случайно вынес в самое начало очерка этот приказ и его § 2 — стало «Научно-практическим онкологическим институтом». Сегодня он носит имя своего основателя, лауреата Ленинской премии, члена-корреспондента АН СССР, профессора Н. Н. Петрова — учителя академиков АМН СССР А. И. Сереброва и А. И. Ракова, учителя профессора Н. П. Напалкова, нынешнего директора института…

Чем больше я думал о Напалкове, тем больше мне хотелось его увидеть — одного из моих сверстников, одного из тек, для кого слово «война» наполнено не отвлеченным смыслом, кто знал голод и холод, видел смерть и горящие города, и разрушенные дома, кто прошел через эвакуацию и теплушки, к кому были обращены суровые лица отцов, уходивших на фронт, уходивших, чтобы защитить нашу жизнь. Мы были слишком еще малы, чтобы воевать самим, но мы были достаточно взрослыми, чтобы запомнить все это и не забывать никогда, ведь нам было уже по восемь, по девять, по десять лет, когда началась война. И уже вполне взрослыми были мы в то время, когда толпы пленных в серо-зеленых мундирах прошли по улицам Ленинграда: они ведь хотели пройти по ним, они для того ведь и явились к нам, и вот они прошли, хотя и несколько иначе, чем это им представлялось вначале.

Вот почему я думал о нем и почему мне так хотелось его увидеть — одного из поколения, которое больше других обязано помнить, что во имя нашей жизни, ради того, чтобы мы могли жить, дышать воздухом своей страны, посещать школы, учиться в институтах, строить, лечить, писать книги, обнимать девушек, нянчить детей, для того, чтобы мы просто могли не сгибаясь ходить по родной земле, независимой и свободней, миллионы солдат не вернулись с войны.

Мы договорились встретиться.

Я шел по Большому проспекту Петроградской стороны, поглядывая на названия улиц. Пока я шел от улицы Олега Кошевого, которая некогда, в дни нашего детства, называлась Введенской, шел к площади Льва Толстого, шел и никак не мог вспомнить, где же тут нужная мне Плуталова улица, странное волнение овладевало мной. При виде этих улиц, этих домов, кажется, даже и от самого воздуха этой Петроградской стороны, где жил Напалков, просыпалось во мне что-то давно забытое. Ведь здесь прошла моя молодость. Моя и моих друзей, моих сверстников, которые были сверстниками и Напалкова тоже. Да, я снова шел по Петроградской стороне, где в самые первые послевоенные годы проводили мы все свои дни и вечера.

Вполне могло оказаться, что в бесчисленных скитаниях из школы в школу наши пути пересекались. Да я просто мог его встретить — хотя бы на набережной Невы, а кроме того, мы могли запросто удить с ним рыбу с любого моста. А кроме того…

Мы встретились. Не сразу, нет. Дела и дела все мешали нашей встрече. Иногда мне казалось, что встреча и не состоится: Напалков был неуловим. Рано утром он уже был в своем институте; вечером, поздно вечером, он еще был там. Или он был на конференции. Или в исполкоме. Или в командировке — оппонентом на защите докторской диссертации. Или на симпозиуме, или в министерстве, или… Но чаще всего повторялось одно и то же: нет, еще не вернулся, еще на работе, на работе, на работе, в институте — в том, что за городом, в Песочной. Так было в будние дни, так было в субботы и в воскресенья.

Признаться, мне это не понравилось даже. Мне это было непонятно, какой-то непорядок чудился в том, что директор не непрерывного какого-нибудь производства, а научно-исследовательского медицинского института пропадает в нем в воскресные дни и до позднего вечера.

Разгадка оказалась простой: по субботам и воскресеньям, после полного рабочего дня, член-корреспондент Академии медицинских наук Напалков снова, как и много лет назад, как всегда, еще с самых первых студенческих работ, становился простым исследователем. Ставил очередную серию опытов, обрабатывал данные, намечал новые эксперименты. Он был ученым и хотел оставаться им, а этого можно достичь только одним старым как мир способом — работой, и он работал. Вот только времени для этой работы у него с каждым годом становилось все меньше и меньше. Но если человек не хочет или не может довольствоваться достигнутым, если хочет прибавить, успеть сделать в жизни многое, то добиться этого можно, только уплотняя время, сжимая его; в этом случае счет времени изменится и волей или неволей пойдет не по календарю. Иным будет и результат, тем более, если человек не согласен укрыться за титулы и звания, заслуженные им титулы и звания — это следует подчеркнуть.

Мы говорим в его директорском кабинете — просторном, с окнами на сосновый бор; в кабинете, где на огромном столе высятся горою книги, где на стенах два портрета: основателя института профессора Н. Н. Петрова и его преемника на посту директора, академика А. И. Сереброва. На стенах еще и эмблемы. Их тоже две. На одной, с надписью «Нэйшнл Канцер Прогрэм», изображен человек, единоборствующий с огромным раком и уже отсекший у него одну клешню; на другой — удивительно мерзкого вида краб, в которого с обеих сторон, как бандерильи, воткнуты два флажка, советский и американский, — символ совместных усилий двух великих держав в решении противораковых проблем.

Да, вот в этом самом кабинете мы говорим и о международных связях института (их много, и они разнообразны; достаточно сказать, что на базе института успешно работают семь международных центров, занимающихся различными вопросами онкологии; кроме того, многие ученые института избраны членами редколлегий зарубежных и международных онкологических журналов); и о самих проблемах сегодняшней онкологии; и об институте — одном из ведущих в Союзе, да и в мире, пожалуй, учреждений, занимающихся вопросами противораковой борьбы, институте, чье пятидесятилетие со дня основания отмечалось недавно и было увенчано правительственной наградой — орденом Трудового Красного Знамени. И о тех, кто составляет золотой фонд этого института, и, в первую очередь, о тех ста пятидесяти докторах и кандидатах медицинских наук, чьи труды поддерживают высокую репутацию института, известного во всем мире; и о тех, кто создал эту блестящую школу, без чего присущий институту высочайший уровень работы был бы немыслим.

Здесь нелишне отметить, что за послевоенные годы в институте подготовлено и защищено шестьдесят пять докторских диссертаций, двести тридцать семь кандидатских, подготовлено триста пятьдесят восемь клинических ординаторов, сто тридцать шесть аспирантов, а на рабочих местах в клиниках и лабораториях института прошли подготовку 2655 врачей.

Беседовали мы и о научной работе. И тут Напалков, тоже не без видимого удовольствия, снова привел цифру — пять тысяч. Это было количество статей, опубликованных работниками института, а кроме того, десятки методических рекомендаций, информационные сообщения, руководства, учебники и монографии, посвященные экспериментальной и клинической онкологии…

И в голосе Напалкова, когда он рассказывал обо всем этом, слышалось нечто большее, чем удовлетворение, и даже большее, чем гордость, — названия этому чувству я не знаю, но я понял, что право говорить об этом, называть эти цифры имеет лишь тот, кто и сам причастен к ним вот так — вплотную.

Да, много вели мы разговоров — и в кабинете у Напалкова, и у него дома, и в машине, но сейчас я хочу рассказать лишь об одном из них, которому я был только свидетелем и который, тем не менее, запомнился мне ничуть не менее остальных. Разговор этот происходил в том же директорском кабинете, но касался он не онкологии и не медицины вообще. Может быть, именно потому он и запомнился особенно.

В одно из самых первых моих посещений Напалкова, когда я только еще осваивался в этом доселе мало известном мне мире стерильных халатов, онкологических проблем, медицинской терминологии, в кабинет вошла секретарша. Она наклонилась и что-то тихо сказала ему, отчего на лице у директора сразу появилось выражение, какое бывает, когда внезапно надавишь на больной зуб. Я отвернулся только на мгновение — хотел пристальнее рассмотреть портрет Н. Н. Петрова, а когда повернулся — секретарши уже не было, она исчезла так же бесшумно, как и появилась, а вместо нее был он — молодой человек, точнее было бы сказать, великолепный молодой человек, одетый очень модно и весь какой-то ладный, уверенный, напористый. Чем-то он был похож — крепкой ли шеей, наклоном корпуса или полубоксом стрижки — на восходящую звезду провинциального футбола, на защитника с крепко поставленным ударом, любимца публики… Он был, в отличие от других, и от Напалкова, и от меня даже, не в халате; в руках у него был листок. По тому, как напрягся директор, я понял, что уверенность молодого человека вовсе не безосновательна, что речь пойдет сейчас о делах срочных и важных, на что указывало и еще одно обстоятельство: в приемной терпеливо ожидал своей минуты секретарь ученого совета, доктор медицинских наук Юрий Геннадиевич Пучков, и терпение его в это утро было подвергнуто сильному испытанию.

А молодой человек? Он не стал терять времени. С тем же стремительным наклоном корпуса, словно отобрав у нападающего мяч, он решительно приблизился к столу, положил перед Напалковым бумажку, которую держал, и произнес: «Я хочу уволиться».

Вот тут-то в первый и надо сказать об этом сразу, в последний раз я уловил на лице всегда спокойного и собранного, готового, кажется, к любой сложной ситуации Напалкова нечто вроде растерянности. Тихо и даже нежно как-то он попробовал отодвинуть от себя листок и сказал:

— А как же трубы?

— Труб нет, — твердо ответил молодой человек, оказавшийся завснабом, и по его тону, по всей его уверенной манере, с которой он держался, я понял ситуацию: было лето, и, как в любом учреждении, его старались использовать для проведения всех и всяческих ремонтов, и для этого-то и нужны были трубы, но — понял я также — труб для института уже не будет. То есть могут они и быть, но молодой человек всем своим видом показывал, что он тут уже будет ни при чем.

— Так что же будет с трубами? — спрашивал Напалков, стараясь поймать взгляд своего завснаба. Но нет, не таков тот был, ничего он не дал поймать.

— Нет труб, — сказал он еще более твердо и снова придвинул Напалкову свой листок. — Прошу меня уволить.

Это выглядело, как игра, да, как странная игра, правила которой известны только играющим. Эти правила, похоже, включали в себя условия, по которым победа доставалась более выдержанному, более терпеливому, тому, кто последним отодвинет от себя листок, — так, по крайней мере, это выглядело со стороны. Напалков терпел, на скулах у него появлялись и исчезали желваки, но он терпел, и я его понимал — у него работали десятки крупных ученых, но замены завснабу, тем более — в середине лета, у него не было, и он терпел; терпел через силу, но держал себя в руках. Он говорил мягко, он советовал подумать, отложить разговор, вернуться к нему позднее, он намекал на какие-то возможности; он был великолепен.

Но молодой человек только еще упрямее наклонил свою крепкую стриженую голову и объявил, что все бесполезно: бесполезно его уговаривать, он уже все решил и будет стоять на своем. Да, он все понимает. Да, он представляет, как важно закончить ремонт. И про аварию он тоже слышал. «В курсе дела», — сказал он. Да, он знал, что в комнате рядом с операционной во время операции лопнула труба, которую давно уже надо было заменить, и что двадцать тонн мазута, необходимые для котельной, не завезены, — и это он знал, он был вовсе не прост. Но ему не нравилось здесь работать, он не скрывал этого, именно здесь ему не нравилось работать, и удержать его насильно, сказал он со скрытой, но угрожающей интонацией, удержать его никто не может.

«Не может», — подтвердил Напалков. Он все так же был приветлив, он походил на дипломата, которому не дано проявлять своих эмоций, поскольку эмоции не помогали делу, — но мне казалось почему-то, что он сдерживается из последних сил. Он все же советовал не торопиться и подумать, он и сам брался подумать, нет ли возможности найти какой-то приемлемый для обеих сторон выход…

Но выхода не было. То есть, конечно, был, но его в то же самое время и не было, поскольку на заводе железобетонных изделий, куда молодой человек собрался перейти, ему обещали платить на пятьдесят рублей больше. И еще поквартальную премию…

Он победил. Он понял свою победу потому еще, что Напалков первый раз не ответил ему, но, видно, что-то еще не совсем удовлетворяло молодого человека.

И тут он начал говорить о научно-технической базе будущего общества… Похоже было, что ему не хотелось, чтобы все дело свелось только к пятидесяти рублям и поквартальной премии. А может быть, это вообще свойственно людям — облекать свои интересы в оболочку более возвышенных идей, только молодой человек как-то вдруг повернулся спиной к низменной, меркантильной стороне вопроса, и вот тут-то появилось у него неукротимое желание заниматься не чем-то побочным, на его взгляд, а первостепенным, наиважнейшим. Это ведь самое главное, самое главное на сегодняшний день, говорил он с напором. Говорил замечательные, правильные слова, — он ведь читает газеты, — говорил о том, что он будет делать на новом месте работы, — о десятках тонн груза, о вещах таких понятных и нужных, он вскидывал глаза на Напалкова и говорил: «Ведь правда?» Он требовал от Напалкова подтверждения, признания того, что щебень и цемент, арматура и песок неизмеримо важнее, чем какие-то там баночки и склянки, которые ему приходится перевозить здесь. «Перед ребятами стыдно, — сказал завснаб, — честное слово». Он, оказывается, заботился о снабженческом престиже. А какой, сами понимаете, престиж у пробирок, лекарств, инструментов, — ведь правда?

Я не понимал Напалкова в этот момент. Я не понимал, почему он молчит.

Но он молчал. Он не говорил ни слова, и в этой тишине вдруг что-то произошло. Я увидел, как вспотел великолепный молодой человек; крупные капли пота текли у него по шее, и он вытирал их клетчатым платком. А Напалков, зацепив его острым, впивающимся взглядом, спросил:

— Вы никогда не болели?

Тишина стояла в кабинете еще долго после того, как закрылась дверь, и только белая бумажка с заявлением об уходе лежала на столе, разделяя его, как демаркационная линия, которая делит не стол, а две страны, говорящие на разных языках…

Едва мы, обрадованные встречей, дружески потискали друг друга, зазвонил телефон. Ершов послушал короткий доклад вахтенного, вздохнул и обреченно сказал в трубку:

— Проведите.

— Третий лишний? — спросил я, готовясь немедленно покинуть каюту. Перед отходом судна береговое начальство идет на борт косяком.

Ершов жестом удержал меня и пояснил:

— Корреспондент. Это недолго…

Я не сдержал улыбки. Не раз был свидетелем: интервью для Виктора Ивановича — горше редьки. И я устроился в углу дивана с безразличной миной стороннего наблюдателя.

Бородатый парень в охотничьих сапогах на собачьем меху с ходу подсел к письменному столу, распахнул блокнот-альбом и деловито разрядил в первого помощника капитана теплохода «Магнитогорск» обойму стандартных вопросов. В первую очередь по корабельным данным: длина, ширина, общая грузоподъемность, сколько берет контейнеров. Записывая, он повторял ответы вслух:

— Двести шесть метров, тридцать один, двадцать две тысячи шестьсот… Округленно — двадцать две тысячи семьсот тонн. Общая грузоподъемность… А, ну да — дедвейт…

Покончив с техническими данными, бородач в охотничьих сапогах затребовал «какой-нибудь героический случай». В свое время и мне невтерпеж было выпытать «героическое». Ершов, тогда первый помощник капитана «Ватутино», поморщившись, будто я ему на мозоль наступил, отрезал: «Самое большое геройство, когда рейс выполнен без геройства». Он и сейчас повторил запомнившиеся мне слова, а корреспондент, как и я когда-то, продолжал допытываться. Я не слушал, старался не слушать, но ждал еще одного традиционного вопроса. Ждал, как на него сегодня ответит Ершов. Мы ведь почти десять лет не виделись…

— Виктор Иванович, несколько слов о морской романтике, о настоящих мужчинах!

Ершов терпеть не может высокопарных слов, и я знаю, как трудно разглагольствовать о морской романтике перед отходом в многомесячный рейс.

— Надо сидеть дома, — сказал под настроение Ершов. — Детей воспитывать, внуков нянчить, а не болтаться половину жизни в море.

И это не впервые слышу, правда, без «внуков нянчить». Значит, дедом стал. А выглядит по-прежнему молодо, подтянут, даже седина не старит.

— Но настоящие мужчины…

— Настоящие мужчины, — твердо прервал Ершов, — везде настоящие: в море, на земле, в небе. Нас, моряков, профессия держит в море.

Последняя фраза, по-моему, не совсем точна. Не только профессия. И — призвание. Виктор Иванович Ершов пятнадцать лет плавал механиком, затем, окончив курсы, стал первым помощником капитана. Так или иначе, но призванию, своему не изменил. Нет, не только профессия — душа приковала его к морю.

— Да, — уже уходя, спохватился корреспондент, — а вы давно бороздите мировой океан?

— Работаю в море двадцать седьмой год, — сухо, подчеркнув голосом «работаю», сказал Ершов.

Наконец мы остались вдвоем. Можно поговорить, повспоминать. Для меня ведь теплоход «Ватутино», на котором я плавал вместе с Виктором Ивановичем, не просто пароход. П е р в ы й  пароход.

Первое судно, как первая любовь, не забывается. Даже на пятом, седьмом обязательно вспоминается первое: «Вот у нас на таком-то…» До «Ватутино» четвертый штурман ходил на «Пскове» и рассказывал о нем по всякому поводу и без. Сначала он вспоминал как бы мысленно: расплывался в блаженной улыбке, мотал головой, хмыкал. Лишь потом, заинтриговав слушателей, произносил сакраментальную фразу-запев: «У нас на «Пскове»…» Из устных мемуаров следовало, что «Псков» — самый лучший пароход! Правда, четвертый вскользь признавался: «Псков» уже старый, даже устаревший пароход, времен войны, однако…

Надо же такому случиться, когда мы вернулись в Ленинград, наш «Ватутино» ошвартовали в затылок «Пскову». И все мы увидели «самый лучший пароход».

— Гена! — заорал во всю глотку третий штурман. — Иди, твой скобарь стоит!

Боже, какой он был черный, задымленный, старое ржавое корыто. А мы — красавчики! Чистенькие, свежеокрашенные. У нас и «петушки» все разрисованы: краники, скобочки, концевые выключатели и ограничители палубных механизмов — все светится красным суриком, все ласкает взор. Банкетки и планшири на капитанском мостике отциклевал и залачил сам капитан, наш Сан Саныч. У нас на «Ватутино»…

Да, пароход этот для меня, как «Псков» для бывшего четвертого, — первый. Я летел к своему «Ватутино» через всю страну, от Балтики до Тихого океана. Буквально и образно летел: на крыльях Аэрофлота и ошалевший от предвкушения счастья.

…Портовый катер «Юрий Крымов» отвалил от причальной стенки.

По глубокой зеленой воде плавали осколки льдин. На них, как на плотиках, отдыхали чайки. Теплоход «Ватутино» стоял на дальнем рейде, но я узнал его издали, сразу выделил из десятков других судов, хотя до этого не видел даже на картинке. Узнал и, откровенно признаться, разочаровался. Ничего похожего на прекрасный лайнер в иллюстрированном буклете! Этакий серо-буро-малиновый дредноут. Облупленные до грунта и ржавчины высокие борта, темные пятна на белой эмали надстройки, нагромождение грузовых стрел и мачт, зимняя наледь на якорь-цепях, кузнечный дым над кургузой трубой, тусклые, заляпанные солеными брызгами иллюминаторы. А мне ведь жить за одним из этих окошек три с половиной месяца…

«Юрий Крымов» прижался черными кранцами из потертых автомобильных покрышек к борту теплохода, и я полез по шаткому, раскачивающемуся трапу. Матрос в темно-синем ватнике сбежал навстречу и подхватил мой чемоданище, набитый морской литературой, научно-популярной и служебно-учебной. Слабо и вежливо отнекиваясь, я поспешно и с облегчением отдал эту свою красную наковальню с латунными замочками. Вступив на палубу, поздоровался и, как меня научили бывалые люди, спросил с хрипотцой в голосе: «Капитан на борту?»

С капитаном я встретился на другой день, но говорить нам было не о чем: он укладывал вещи. Все на судне уже знали, что подменный капитан уезжает в Ленинград, возвращается из отпуска постоянный хозяин. Незнакомые люди делились и со мной радостной для всех вестью: «Слыхал? Сан Саныч едет!» Никто не имел ничего худого против подменного, просто Сан Саныч был своим, родным. Его еще не было на борту, но он уже властвовал над людьми. Экипаж без принуждений и распоряжений рьяно взялся за большую приборку.

Ко мне зашел боцман, сухопарый, жилистый Бекишев. Критически оглядев каюту, вежливо, но твердо приказал вымыть иллюминаторы горячей водой. Изнутри и снаружи. Я еще не знал, где взять ведро и тряпку, но спросить не решился. А боцман, очевидно из снисхождения или почтения к моему солидному для матросского положения возрасту, извинительно пояснил:

— Сан Саныч наш прилетает, капитан.

Капитан — не только командир судна. От капитана зависит твоя работа, твой хлеб, твоя жизнь. Официальная статистика Ллойда регулярно печатает сводки аварий и катастроф. Увы, и в эпоху кибернетики, электроники, дальнозоркой радиолокации, атомных двигателей в морях и океанах трагедии свершаются часто.

Сколько же судов вступают в единоборство с океаном и побеждают? Таких данных нет: победителей не судят. И не считают. Это — как «массовый героизм».

Можно сказать с полной уверенностью: во всех счастливых исходах люди и корабли обязаны жизнью своему капитану. Ему в первую голову. (Слово-то «капитан» от латинского capitis — голова.) Жизнь, рейс, план — все в прямой зависимости от искусства, знаний, самообладания капитана, от его воли и власти. В критической ситуации чрезвычайно важно, на чем она зиждется, капитанская власть.

Формальная, автоматическая служебная авторитарность — опасная обманчивость. В нормальных условиях, в обыденной повседневности все выглядит вполне благополучно: ни грубых ошибок, ни досадных просчетов, ни тревожных сигналов. Но коррозия разъедает металл и под тройным слоем патентованной краски. В один злосчастный день — вдруг!.. В морях и океанах чрезвычайное «вдруг» — неотвратимо, как бой на войне. Тогда-то и выявляется мгновенно и с непоправимым опозданием: капитан — не капитан, экипаж — не коллектив. От того, что ответит за все капитан, даже посмертно, не легче. Быть может, к слову, потому капитаны и покидают гибнущие суда последними…

Не все лейтенанты выслуживаются в генералы, не все штурманы восходят до капитанов, даже не каждый третий. Диплом судоводителя, как и маршальский жезл, можно проносить до пенсии, и лотерея, рок, судьба-индейка тут ни при чем. Обязательные и необходимые профессиональные достоинства недостаточны, чтобы стать капитаном. Капитан — характер, личность. Подлинная капитанская власть дана только настоящим людям. Я говорю, разумеется, о настоящих капитанах. Голая власть, она — как голый король…

Настоящего капитана уважают, ценят, подчиняются ему, осознанно и беспрекословно вверяют свою судьбу. Но с радостью идут в море с тем, кого и любят.

Когда по «Ватутино» разнеслась весть, что капитан досрочно возвращается из отпуска, всех охватило радостное, приподнятое настроение: «Сан Саныч едет!»

И вот он приехал.

Хрестоматийные бородатые гиганты с орлиным профилем и прямой английской трубкой в зубах, громовержцы и таинственные оригиналы на капитанском мостике вымерли, как мамонты. Ныне в почете судоводители высшей квалификации, «думающие капитаны».

Сан Саныч оказался чуть ниже среднего роста, без усов, трубки и «капитанских» чудачеств. И голос у него обыкновенный, ровный, домашний. Третий штурман выглядел куда внушительнее, а старпом с врожденной миной недовольства на удлиненном лице и заглазно вызывал почтительное обхождение. В том смысле, что хотелось обойти его на почтительном расстоянии. А вот к Сан Санычу, напротив, тянуло людей.

Вероятно, я несколько идеализирую и приукрашиваю, но и первый капитан бывает, как первый пароход… При всем при том я рисую своего первого капитана искренне и бескорыстно. Он был моим начальником девять лет назад, в Балтийском морском пароходстве я не служу, и, к сожалению, мне никогда больше не пойти с Сан Санычем ни на Кубу, ни в Австралию. Сан Саныч — Александр Александрович Николин — вот уже несколько лет работает капитаном-наставником, выводит в первый рейс новых капитанов.

Дай им бог, новым и молодым, унаследовать от Сан Саныча не только мастерство — и часть доброй души!

В долгом полукругосветном плавании всякое было: от затяжных нервирующих стоянок до десятибалльного шторма. Но никто ни разу не видел капитана в гневе или растерянности, не слышал от него грубого окрика или обидного замечания, хотя кое-кому капитан и отвалил, что следовало. По уставу, по справедливости. Вообще же за весь рейс не произошло ни одного ЧП, никто не принес на борт даже маленькой «козы», неприятности всему экипажу. Потому что экипаж был коллективом, капитан — капитаном. И, думаю, не последнюю роль сыграло то, что если и боялись капитана, то боялись  о г о р ч и т ь  его. Пусть это слово не вписано ни в один устав, ни в одну инструкцию и принято в семейном обиходе, но воспитующая, нравственная сила понятия «огорчить» — огромна. Как понятий «совесть» и «доброта».

Приезд Сан Саныча обрадовал экипаж и озадачил: неспроста капитан отпуск прервал!..

Обычно еще до радиограммы с новым рейсовым заданием («Ватутино» работал как трамповое судно — куда груз подвернется) на борту — толки, суды-пересуды, слухи, мечты: в Сингапур бы, в Аден, в Гибралтар. Недурно и в Лас-Пальмас, что на Канарских островах… А тут — ни слова, ни версии. Даже заслуженные провидцы помалкивают. Нет, неспроста капитан отпуск не догулял! Только и он — никому ничего. До поры до времени капитан не имел права рассказывать, о чем тоже никто не знал. Впрочем, знал еще один человек. Я, как ни странно. Но и мне было велено хранить тайну. Не потому, что была она государственным секретом или боялись «сглазить» новое дело. Когда я, а следом и Сан Саныч, вылетали из Ленинграда, не было еще предельной ясности. Заместитель начальника Балтийского морского пароходства Вениамин Исаевич Факторович так и сказал: «Про Австралию пока никому. Ориентируйтесь на Японию, там видно будет».

Он так и сказал: «Не скрываю, я фанатик. И вообще, люблю фанатиков своего дела».

Слово «фанатик» он произносил с чувством. Мол, поймите правильно, я говорю о степени заинтересованности человека в своем деле. Не по мне вялые исполнители, у которых все лишь бы как-нибудь…

Горячая натура, живой ум обычно притягивают, ведут за собой, и очень скоро я попал под обаяние Игоря Николаевича Семенова.

Ему сорок четыре года, но выглядит он значительно моложе. Не пьет, не курит. У него атлетическая фигура, открытое, чисто выбритое лицо. Ясные, все подмечающие глаза. Волосы густые, с рыжиной, зачесаны назад и набок, как это было модно когда-то давно. В речи, в жестах сдержанная сила. Он ничего в себе не утаивает, не видит смысла таиться. Достоинства и недостатки — все при нем, все на виду, уж какой есть, таким и принимайте. Или — не принимайте…

Разговор шел в доме Игоря Николаевича, в его комнате с широким окном. Я расположился в кресле, пробегал глазами статью в журнале «Машиностроитель». Статья называлась «Летучий суппорт» и начиналась так:

— Без этого суппорта теперь не может обойтись ни один расточник, — сказал Игорь Николаевич, и в голосе его не навязчиво, но явственно звучали гордость, радость, удовлетворение.

Хозяин дома сидел напротив меня на стуле, его плотная фигура внушительно возвышалась надо мной. В доме было светло, чисто, добротно — было здесь все, что обыкновенно для семьи с хорошим достатком. Жена тоже зарабатывает неплохо, она инженер на Ижорском заводе, специалист по покрытиям.

Игорь Николаевич подсунул мне какой-то иностранный журнал с цветной вкладкой. На ней был изображен гигантский станок, рядом с которым человек казался лилипутом.

— Это расточный, итальянец «Инноченти». Такой вот у меня… Толщина человеческого волоса шесть сотых миллиметра, а я могу снять сотку.

И вдруг взорвался:

— Собираемся купить новый станок в Германии. Опять пошлют какого-нибудь молоденького инженера. Снова наберет он всяких ненужных добавок к станку. Потом будут валяться… А все это стоит больших денег золотом. Если бы я поехал или мой напарник, привезли бы именно тот инструмент и те приспособления, какие действительно нужны нашему производству. Уж мы-то знаем… А там есть возможность выбрать кое-что, бывал.

Я подумал: не слишком ли резко прозвучало это — «какой-нибудь» инженер?! Игорь Семенов и сам почувствовал, что не прав, тут же постарался смягчить сказанное:

— Дело не в том, кто умнее или больше знает. Тому, кто сам стоит за станком, виднее.

Помолчал. Потом продолжил:

— Вообще-то, у меня неудобный характер — не могу быть вторым. И уж если за что ухвачусь — не выпущу… А когда спорю или на собраниях выступаю — горячусь, даже некоторые говорят: «Ну, ты и зол!» Да, я действительно чересчур «завожусь», если чувствую свою правоту, а меня не хотят понять. Обидно. Столько времени уходит на пустые споры, на доказательства, когда надо взяться и делать для пользы всех.

Самой большой мечтой Семенова было — создать унифицированный набор инструментов, которыми можно было бы пользоваться, работая на иностранных и отечественных станках, близких друг другу по классу, чтобы не требовалось каждый раз заново конструировать и изготавливать эти инструменты и чтобы они были надежными и удобными и любой из них обеспечивал бы многие операции. И чтобы технологи имели каталоги унифицированного инструмента, набор чертежей, необходимых для его изготовления.

Идею унифицированного набора инструментов принимали поначалу без воодушевления.

Семенов обратился в газету. Заметку его «Станок стоит голым» напечатали. Разгорелись споры. Он написал еще и еще. Споры приобретали все больший накал, но дело, в общем-то, с места не сдвинулось.

— Прислушивались ко мне, конечно. Соглашались с тем, что идея, мол, правильная. Но всегда находились разного рода объективные трудности, которые будто бы препятствовали ее осуществлению. И они были, конечно, эти трудности. Задумал я это давно, еще когда после армии начал работать во втором экскаваторном цехе на «Драконе». Лет двадцать назад.

— На чем, на чем? — удивился я.

— Да это мы в шутку так звали с напарником свой старый расточный станок, — улыбнулся Игорь Николаевич. — Это моя первая любовь…

Игорь Николаевич тряхнул головой, потом пригладил волосы ладошкой, недолго подумал.

— Мне нравится искать что-то новое. Но вообще-то думаю, что я токарь как бы от рождения. Я чувствую станок, понимаю его. Вот одному дан талант петь, другому землю пахать, а мне — токарить. Хоть, конечно, я когда-то думал, что море — моя стихия. А потом, в армии, решил, что я прирожденный танкист.

Чтобы лучше, точнее понять, что откуда бралось, я попросил Игоря Николаевича рассказать о себе поподробнее, по порядку.

Родился он в Ленинграде. Рос «хиляком». Мальчишки во дворе дразнили: «Рыжий, рыжий, конопатый, убил бабушку лопатой». Он злился, дрался с обидчиками, но силенок было маловато. И чтобы отстоять себя, занялся спортом. Бегал, прыгал. Где-то нашел метровый кусок рельса — вместо штанги. На мусорной свалке отыскалась и двухпудовая гиря с обломанной ручкой. В шестнадцать лет поднимал ее до двадцати раз.

— Тут уж и обидчиков своих наказывал жестоко…

Потом в маленьком городке, где служил отец, сел на ял, был загребным. А загребному характер нужен — даже когда весла вываливаются из рук, греби, чтобы товарищи видели: ты еще держишься, ты еще можешь…

И, конечно же, мечтал о море. Но в армии стал танкистом. «В школе сержантов мне так давали прикурить, что лучшей школы в жизни не придумаешь».

Получил он звание командира плавающего танка, а хотел быть просто водителем этой многотонной громады. Просился, но не переводили. Убеждали: ты, мол, прирожденный командир. И на полигоне, на стрельбищах Игоря Николаевича действительно заметно отличали находчивость, смелость, воля, да и стрелял он отлично.

Помог случай. Часть подняли по тревоге, а механик-водитель заболел, простудился. Надо было подменить.

Марш-бросок оказался продолжительным, трудным — по грязюке, по валунам, через болота и речки. К месту назначения танк пришел без единого повреждения.

Игорю Семенову дали права водителя третьего класса, а перед концом службы присвоили звание «Мастер вождения танка». До этого подобное звание давали только сверхсрочникам.

Однажды приехал в часть двоюродный брат Игоря, танкист, преподаватель военной академии. Он увидел заработанный Семеновым красный вымпел; недоверчиво похмыкав, сказал: «Посмотрим, посмотрим, какой ты лучший механик». И залез под танк, все осмотрел, ощупал. Выбирается, разводит руками: «Ну, молодец, не подкопаешься». Игорь знал, что так будет. Он с экипажем обихаживал танк с такой любовью, что машина блестела у них, точно елочная игрушка, — хоть шелковой тесемочкой перевязывай для подарка. И все это не на показуху, а от души.

— Получается вроде бы некоторое противоречие… мечты о море, потом танк… И все же я действительно чувствую себя прирожденным токарем-расточником.

К расточному станку Игорь Николаевич впервые подошел, как он уже и говорил, во втором цехе, где делали детали для экскаваторов. Станок понравился размахом, мощью — тот самый «Дракон».

Учил его Николай Смирнов. И тут проявились природные способности, помогла, конечно, и армейская школа. Подручным работал всего пять месяцев.

Пришли два новых станка из Чехословакии. Начальник цеха на общем собрании спросил: «Кто возьмется осваивать? Дело ответственное, сложное. На первых порах могут и заработки быть поменьше обычного… Ну, кто решится? Поднимите руку…»

Все выжидали чего-то, мялись. Кое-кто скромничал, а кто-то осторожничал. Игорь Николаевич понял, что это поворотный момент в его жизни — начало самостоятельности. Да вот захотят ли доверить ему, все же — новичок.

Зарплата? Не деньги были важны. Рука не поднималась еще и потому, что могли подумать: «Из молодых, да ранний, выскочка…» И все-таки решился, вызвался.

И поверили, доверили. Сразу же поручили очень сложную работу (станок обязывал). С заданием справился на «отлично». Да так и пошло потом: что посложнее — к Семенову.

— А мне только того и нужно было, интересно же решать задачки позаковыристее.

Вскоре ему предложили перевестись в другой цех. Игорь Николаевич расстроился. Подумал, что решили отделаться за «несносный» характер. Но оказалось, переводят его по необходимости — на усиление очного из самых главных участков завода. Дали еще более совершенный станок, итальянца «Инноченти» — он был единственный в своем роде на весь завод. Самый крупный, с программным управлением.

— Станок красивый, умный, удивительный станок, а вот нужного инструмента и оснастки недоставало… Когда я перебирался из второго цеха, поверите ли, инструментом своим нагрузил целый контейнер. Увозил его не потому, что я жадный, а просто невозможно без него. Если бы попытаться вывести формулу успеха станочника, то можно сказать так: мастерство плюс инструмент. Делать его сплошь и рядом приходится самому. Почему соответствующие службы не справляются со своей задачей в нужном объеме? — снова возвращается Игорь Николаевич к рассказу о том, как создавался набор унифицированного инструмента. — Тут, знаете ли, сразу не поймешь, кто виноват, в чем дело. Все «за», все понимают что к чему, хотят лучшего, передового, а дело стоит. Казалось бы, чего проще, работай по известной цепочке: идея — проект — исполнение. Причем оперативно, чтобы даже сама мысль морально не устарела. На деле, пока идея дойдет, дотащится до воплощения в металл, нередко пролетит столько времени, что в инструменте и надобность отпадет. Есть специалисты, которые, чтобы не потерять престижа, будут твердить свое: мол, наш инструмент хороший, надо уметь им пользоваться… Если бы вы только знали, сколько валяется у нас на складах да по углам всякого старья.

Игорь Николаевич достает из письменного стола стопочку уже пожелтевших газетных вырезок, протягивает их мне.

— Посмотрите пока, а я пойду приготовлю чай.

Вот фотография Игоря Семенова. Он в берете, в спецовке возле своего станка. Рассказывается о его работе. Вот он на первой полосе газеты «Ижорец» — положил на деталь сильные руки, сплел пальцы, улыбается. О нем говорится как о передовике производства. А вот он в строгом черном костюме, в белой рубашке с галстуком — член Ленинградского обкома КПСС, выступает перед молодыми рабочими.

Это из статьи Игоря Николаевича. У него много учеников, они работают в разных цехах. Он готовит их с тщательностью, творческим азартом и честолюбием. Не страшится, не завидует, если ученик пойдет дальше учителя. Выбирает их с пристрастием. Особое предпочтение отдает пришедшим на завод после армии, «как сам когда-то»: и возраст подходящий, и силы поднакопилось, и характер устоялся, и разума побольше — созрела определенность в понимании своего жизненного предназначения. Колеблющийся, трусливый или недогадливый настоящим расточником не станет, не вытянуть. А уж тот, кто решился, делается другом наставника. И поэтому ему важно знать, где и как живет новичок, в каких условиях, с кем водит дружбу, что читает, что является у него «козырем, коньком», а что проигрышем, слабостью…

Еще статья из «Правды». С гордостью пишет Семенов:

Статей много. Представление о них дают уже сами заголовки: «Недостатки приносят огорчения», «Обеспечить выполнение коллективного договора», «Трудности, которых могло и не быть», «Откликнулись и забыли», «Непробиваемое равнодушие», «Чем работать станочнику?» и т. д.

Когда Семенов комментирует свои выступления в газетах, в речи его то и дело звучит словечко, похожее на удар кувалдой: «пробил». Вот что конкретно удалось «пробить» Семенову. Сначала придумать, а затем — пробить…

Три года он «пробивал» универсальный кантователь. Бригада пользуется им уже пять лет. «Пробил» кулачковую крестовину, с помощью которой удобно поворачивать в нужное положение тяжелые детали, специальные домкраты для установки деталей на угольники в вертикальном положении. И, наконец, универсальный суппорт… Целый комплекс оснастки. Так идея постепенно начинала обретать реальность.

…Поспел чай. Пили его из тонких фарфоровых чашек с русским орнаментом — белое с красным, петушки-узоры… Такой сервиз когда-то давно купили и мы с женой, когда были молодоженами. С Игорем Семеновым мы одногодки, и многое у нас могло быть похожим. Дети военного времени. Знаем, что такое быть голодным каждый день и что такое ходить в рванье или в обносках, залатанных чем попало. И что такое учиться по учебнику, который один на весь класс.

Заводская наша судьба тоже долго шла параллельно. С небольшой разницей: он попал на производство, миновав ремесленное училище, а я слесарем-сборщиком точных морских приборов стал, пройдя после детского дома особую «академию» — РУ-63, теперь ПТУ-10.

Я любил свою профессию, но вот таланта или особых способностей, какими обладает Игорь Николаевич, у меня оказалось маловато. Не могу похвастаться, что начало самостоятельной заводской жизни у меня было таким же удачным, как у него. Учился я хорошо, по окончании училища мне присвоили повышенный, не четвертый, как всем, а пятый разряд.

На заводе меня сразу же определили в экспериментальный цех, дали ответственное дело. Первую свою работу я постыдно запорол. Наверно, уж слишком был самонадеян, спешил подтвердить свой высокий разряд, который мне, в общем-то, дан был «на вырост». Подвели меня, как теперь понимаю, не только молодость, неопытность, я не справился с заданием еще и потому, что не мог подобрать необходимый инструмент. То одного не было, то другого, а что имелось в наличии, оказалось посредственного качества: сверла, метчики, приспособления и прочее. У старых рабочих, у которых в тумбочках под замками было все свое, попросить постеснялся, — вот и пришлось мне пережить горькое поражение.

Но, как говорится, за одного битого двух небитых дают… Постепенно я выправился, помогли товарищи по цеху, особенно самый молодой из них, Володя Павлов, отслуживший четыре года на флоте. Он взял меня «под свое крыло», мы стали друзьями, мне очень нужны были тогда его крепкий бойцовский характер, вдумчивая неторопливость в деле — он любил работать основательно, на совесть, со всякими оригинальными придумками. Мой первый заводской наставник чем-то очень был схож с Игорем Семеновым. По его совету я даже пошел потом учиться в индустриально-педагогический техникум, стал мастером производственного обучения.

И в этом у нас совпадение с Игорем Николаевичем. Только своих учеников он воспитывал и воспитывает прямо в цехе, а я обучал слесарному делу школьников и учащихся в мастерских ПТУ.

Десять лет я не расставался со своей технической профессией. И теперь, когда стал литератором, чаще всего пишу о людях труда, о становлении личности, о талантах, которые раскрываются в полной мере в борьбе, в конкретных делах. Я знаю производство, и это мне помогает.

А вот Игорю Николаевичу в его деле, в создании оснастки и каталога инструментов помогли его явные журналистские способности, его любовь к черчению и рисованию. Он еще в школе открыл в себе эти особые качества.

Я искал и ищу нечто схожее в наших судьбах, и не только для того, чтобы установить какую-то взаимосвязь, я ищу и нахожу желанное мне взаимопонимание.

Поскольку все нам давалось с напряжением — как-то по-особенному ценились нами образование и полученная специальность, первый заработок и первый костюм. Мы многого хотели, о многом мечтали. Теперь вот пришло время подбивать некоторые итоги. У Игоря Семенова они такие, что им можно позавидовать, хоть он еще, конечно же, в поиске, не склонен довольствоваться достигнутым. Я тоже далек от мысли, что все сделано, как надо, как хотелось бы. Но ведь сорок три года — это еще расцвет сил, самая пора для зрелого осуществления задуманного.

Общее у нас с Игорем Семеновым и то, что мы прошли, как и многие наши сверстники, сложную школу «коммуналок» и общежития и мечтали о своем крепком доме. Теперь он есть у нас. Дом — это семья.

Он встретил свою будущую жену сразу после армии, увидел ее на волейбольной площадке, поиграли и… сошлись характерами. Свадьба состоялась вскоре после встречи. А я отправился на мотоцикле по всем республикам Советского Союза и нашел свою суженую в Перми, в доме военного друга одного из моих попутчиков. Тоже, как только увиделись, сразу порешили жениться. Бывает ведь такое счастливое совпадение симпатии, взглядов, предощущение: твой человек, нашел, что искал, вот и все…

Теперь у него сын и у меня сын. Только мой на два года помоложе.

— А кто в доме голова? — спросил я.

— Да как сказать… — улыбнулся Игорь Николаевич. — По пословице… Голова я, а она шея…

— Вот и у меня так же.

Попили мы чайку покрепче, вернулись к деловому разговору. Оказалось, что Игорь Николаевич на своем станке обрабатывал почти все детали, всю «начинку» для самого мощного в нашей стране атомного реактора — «миллионника».

— Да вы приходите к нам в цех, — предложил Игорь Николаевич.

— А не помешаю?

— Сейчас у меня время неторопливое. Станок настроен, деталь длинная, стружка снимается по чуть-чуть, осторожно, так что приезжайте как-нибудь прямо с утра…

— Сейчас, уже скоро, — говорит подполковник Швырев, взглядывая на часы. — Скоро он будет здесь…

Сегодня Швырев руководит полетами на полигоне. Я сижу рядом с ним, на вышке, в застекленном небольшом помещении. Внизу перед нами раскинулся полигон — огромная заболоченная равнина, местами поросшая чахлым кустарником, густо изрытая большими и малыми воронками. Только что в небе над полигоном отыграла, померкла радуга, и теперь медленно наплывают сумерки, и мишени — фанерные самолеты, ракеты и танки — постепенно теряют свои четкие очертания, расплываются, сливаясь с землей.

Несколько минут назад прошла над полигоном, отбомбилась очередная пара МИГов, вздрогнули стекла от взрывов, медленно поднялась в воздух и осела бурая земля, и наступила тишина — передышка.

Скоро в небе должен появиться самолет командира полка. Я с нетерпением вглядываюсь туда, где должна возникнуть маленькая черная точка, и ловлю себя на том, что волнуюсь.

— Сейчас, сейчас, уже скоро, — повторяет Швырев, и мне кажется, он тоже слегка волнуется. — Увидите, как работает командир…

Десять лет назад об этих местах с уважением говорили грибники.

Торфяные болота, прозрачные леса тонконогих осин да берез, — даже после самого знойного лета отсюда увозили полные корзины подосиновиков, а уж для солонух требовались кузова особой емкости, кузова эти с трудом подтаскивали к электричке.

Маленькая деревушка по имени Нурма, около которой редкие поезда, идущие по ветке от Тосна к Шапкам, задерживались лишь на полминуты, жила сонно, по законам быта, установившегося еще в прошлые века. Два-три десятка домов с убывающим и стареющим населением, часто отключающееся электричество, радио, рассказывающее о новостях большого мира, да возможность переехать в этот мир — вот, пожалуй, и все приметы нашего века, которые отличали быт жителя Нурмы конца пятидесятых годов от быта деревенского жителя начала столетия. Молодым не хватало воздуха, и они рвались из деревни вон. А пожилые стареющие женщины (мужей у них выбила война), законсервировав свою жизнь, менять ее не хотели.

Эти социальные процессы уже подробно описаны в романах и очерках, отзвуки тех процессов сохранились и до сегодняшнего дня в опустевших «неперспективных» деревнях, где среди полусотни заколоченных на зиму домов доживают жизнь пять-шесть старух, упрямо цепляющихся за свою такую родную буренку да шустрых, говорливых кур.

Похожая судьба, видимо, ждала и Нурму. Но все чаще над одним и тем же участком мшистого леса стал зависать вертолет. Все чаще появлялись веселые городские люди с измерительными рейками и теодолитами. И среди деревенских жителей поползли неясные слухи о том, что будут тут что-то такое строить.

В это время уже был подписан договор о закупке оборудования для крупнейшего промышленного свиноводческого комплекса, уже в Ленинградском областном комитете партии определили место строительства комплекса и даже дали ему имя — «Восточный». Уже председатель Шапкинского сельского совета Леонид Михайлович Гавриленко, нынешний секретарь партбюро «Восточного», ломал голову над тем, где и как разместить строителей.

Интерьер деревенского дома, сложившийся за века, экономен, свободных углов нет. И все же русский крестьянин всегда находил место для ночлега и гостю и пришедшему из ночи путнику. Первых строителей приютили деревенские жители.

Сначала были построены два пятиэтажных дома, подъездные пути, коммуникации. Параллельно на площади, отведенной для комплекса, вырубали лес, вывозили торф, а обратным рейсом завозили песок, закладывали ровные ряды фундаментов корпусов.

Ход строительства «Восточного» контролировали и Тосненский горком и Ленинградский областной комитет партии, о стройке то с тревогой, то с радостным удовлетворением писала «Ленинградская правда».

Первые два пятиэтажных дома по соседству с лесом и деревенькой выглядели нелепо. Они казались чуждым дополнением к сельскому пейзажу. Но когда построили третий, четвертый и пятый — образовался поселок, городской микрорайон, и теперь уже он формировал весь пейзаж, и деревня стала как бы его пригородом.

В четырех километрах от жилого поселка заканчивалось строительство самого комплекса — ряды длинных, в несколько сот метров одноэтажных кирпичных строений, соединенных километровой центральной галереей. Чуть дальше строились очистные сооружения. А на дороге между комплексом и поселком — завод комбинированных кормов, красивое светлое здание, созданное с пониманием вкусов современной архитектуры.

…Итак, последний строитель через месяц-два должен был покинуть комплекс и пора было думать об эксплуатационниках — о людях, которые должны были сдавать стране каждый год проектные 10 800 тонн мяса. Подумать, начиная с обычного оператора-животновода и кончая самим директором.

Когда 11 ноября 1973 года директор совхоза «Ленсоветовский» Владимир Адамович Флейшман был вызван в Ленинградский областной комитет партии для личной беседы и пока он ехал по вызову, в душе его не раз всплывало острое беспокойство.

Флейшман был к тому времени человеком известным не только в области, но и в стране. Одно то, что за три года работы в совхозе он дважды был награжден орденом Ленина, говорит о многом. И в то же время людям, возродившим после войны поголовье свиней в Ленинградской области (война истребила в области свиней начисто), имя Владимира Адамовича не говорило ни о чем. Потому что Владимир Адамович до 11 ноября 1973 года выращивал свиней разве что в своем личном подсобном хозяйстве.

А здесь — огромное промышленное производство, откармливающее в год по проекту около ста тысяч животных, здесь и наука — генетика, ветеринария, и сложнейшая техника, до отказа нагруженная электроникой. И все это ему, неживотноводу, мало знакомо.

Но в обкоме партии свойства характера Владимира Адамовича знали не только лучше, чем свиноводы области, но, может быть, и получше, чем он сам. И не ошиблись.

Владимир Адамович во всем любит точность. Поэтому и рассказ о своей жизни он предпочитает начинать с точных цифр.

— Я родился четвертого сентября двадцать второго года в деревне Третья колония под Колпином в семье простого крестьянина, — говорит он.

И тут невольно думаешь, что даже эта первая фраза о «семье простого крестьянина» не так-то уж и проста. Многое в ней требует разъяснения.

Действительно, и дед и отец Владимира Адамовича занимались обычной крестьянской работой — летом трудились на поле, держали небогатый домашний скот; зимой отправлялись в тяжелый извоз — перевозили в город соль, уголь. Когда-то их предки жили в Германии, отсюда и фамилия немецкая. А потом сразу несколько крестьянских семей, обезземеливших на родине, двинулись со знакомых мест, чтобы поселиться на пустующих пространствах России. Им нашли такое пространство — полулес-полуболото недалеко от столицы. Другие бы тут же перемерли с голоду, но у них были руки и головы — в результате скоро в реестре селений Российской империи появилась деревня 3-я колония.

Отец Владимира Адамовича, Адам Флейшман, был человеком крупного роста и могучего сложения. У них в роду все мужики такие. В первую мировую войну получил три Георгия и четыре медали. Как известно, Георгиевские кресты солдатам за так не давали. Адам Флейшман участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. Но Георгии свои он носить стеснялся, потому что получалось, что наградил его как бы царь за верную царскому дому службу. А царя Адам Флейшман презирал, точнее — ненавидел, потому что уже с 1916 года был большевиком. Родной брат Адама Флейшмана вступил в большевистскую партию еще раньше — в 1913 году, несколько лет был на подпольной работе.

Вместе с революционными солдатами, матросами и рабочими Петрограда отец Владимира Адамовича брал Зимний, а потом прошел через всю гражданскую войну и, наведя в нашей жизни порядок, вернулся в родную деревню, снова стал хозяйствовать. Тут как раз и родился Владимир Адамович.

Оба брата не случайно стали большевиками. Вся их семья состояла из людей, которых теперь назвали бы прогрессивными. Соседи были в основном религиозные, дед же терпеть не мог церковников.

— У тебя, антихриста, время, чтобы книжки почитывать, есть, а в церковь дорогу забыл?! — ругалась какая-нибудь проходящая мимо соседка.

— Ты зато божьи слова говоришь, а чертовы задумки в голове держишь, — беззлобно смеялся ей в ответ дед.

В 1930 году Адам Флейшман с несколькими коммунистами организовал на селе колхоз, стал бригадиром полеводческой бригады и был им до начала войны.

Когда вырабатывается человеческий характер? Ученые считают, что с самого раннего детского возраста.

Владимир Адамович ходил в школу ежедневно. Школа была в Колпине. От деревни до Колпина — пять километров. Такова была в те годы жизнь многих деревенских детей. Нет в своей деревне школы — ходи пешком в дальнюю. В любую погоду, в ветер, дождь и снег. Школ не хватало, занятия были двухсменные, начинались в восемь утра. Следовательно, выходить из дома надо было не позже семи, значит, вставать ежедневно — в шесть. А вернувшись с уроков и наскоро поев, полагалось, пока не стемнело, сделать кой-какую домашнюю работу: навоз выбросить от коровы да свиней, наносить воду с реки. Осенью воды требовалось меньше — ведер 10—15. Летом на один огород уходило 30 ведер.

Кончался учебный год, начиналось рабочее лето. Первые годы — прополка на колхозном поле, с 12 лет он мог уже самостоятельно пахать. Трудовому детству тогда никто не удивлялся — жизнь любого деревенского подростка была почти такая же.

Отец любил Владимира Адамовича, — единственный все-таки в семье сын. Если в выходные случалась поездка в город, сажал на телегу рядом, укутывал брезентом, и они распевали по дороге развеселые песни.

В городе Владимир Адамович, конечно, удивлялся роскошным каменным дворцам, но еще больше он удивлялся и радовался всему самодвижущемуся, механическому.

Едва кончив семь классов, он поступил на шестимесячные курсы трактористов.

В 16 лет он уже управлялся с огромным по тому времени колесным трактором ХТЗ. У трактора ХТЗ тяжелое рулевое управление. Для работы на нем требуется немалая сила в руках. После полных рабочих дней с рассвета до заката руки болели неимоверно. Но воля была сильнее. Владимир Адамович никому не жаловался, старался выглядеть веселым, и со стороны казалось, что работает он играючи.

Скоро за отличную работу его послали на курсы механиков Так восемнадцатилетний рослый веселый парень стал уже бригадиром тракторной бригады. Бригада его обслуживала земли четырех колхозов, находившихся под Колпином.

А потом началась война. 15 августа 1941 года Владимир Адамович ушел в армию, через три дня уже был на фронте. За участие в боях он был награжден орденом Отечественной войны и многими медалями.

В январе 1942 года, после разгрома фашистских войск под Москвой, появились первые тысячи пленных. Для работы с ними требовались переводчики. Тут командование вспомнило о красноармейце Флейшмане, и произошел примерно такой разговор:

— Слушайте, Флейшман, ведь вы, наверное, знаете немецкий?

— Ну и что из этого, — хмуро и не по-уставному ответил молодой красноармеец. — Я фашизм ненавижу так же, как вы.

— Да ты не дури! — тоже не по-уставному заговорило командование. — То, что ты человек верный, мы знаем. Где еще можно проверить больше, чем в бою! Ты нам скажи: ты ведь язык понимаешь?

— Разве это язык! Шварцдойч — вот как его в Германии называют — черный немецкий.

— Сейчас проверим.

Взяли в руки словарь, стали проверять.

Владимир Адамович говорил на языке немецкого простонародья. Но ведь пленные, обманутые фашизмом солдаты, были тоже в основном из крестьян. А для того чтобы он мог говорить и высоким стилем, дали ему на два дня тот же словарь.

Так стал он переводчиком у первых пленных. И очень скоро убедился, что враги, казавшиеся ему прежде на одно лицо, выпав из-под влияния фашистской пропаганды, оказывались разными, порой противоположными по своим убеждениям и классовой принадлежности людьми. Были злобные ненавистники всего советского, но были и просто парни, радовавшиеся, что мясорубка войны для них кончилась благополучно и теперь, в плену, их жизнь в гораздо большей безопасности, чем у себя на родине. Были и антифашисты, такие, как немецкий капитан, сдавший свою роту под Демянском.

А главное — всем этим людям было необходимо разъяснить хотя бы элементарные принципы советского строя, советской морали, дать первые уроки марксистской истории, короче — вести тактичную, но непрестанную работу по очищению их искаженного фашистской пропагандой сознания. Это делал он, двадцатилетний деревенский парень. И до сих пор многие пожилые жители ГДР из бывших военнопленных вспоминают его с благодарностью.

После войны Владимиру Адамовичу долго не удавалось вернуться в родной район. Он работал главным механиком под Гатчиной, без отрыва от производства за два года окончил с отличием техникум, учился на годичных инженерных курсах при институте. И, наконец, в 1957 году получил назначение главным инженером в район, который был ему знаком с детства, — под Колпином. Теперь на этих землях был расположен совхоз имени Тельмана.

О семи годах работы главным инженером лучше всего говорят плакаты об опыте совхоза, которые распространялись по всей стране, кадры кинохроники. Техника в то время во многих хозяйствах хранилась безобразно. Машинные парки порой походили на свалки металлолома. Чаще это было результатом равнодушия, низкой требовательности к механизаторам.

Владимир Адамович сумел организовать образцовое хранение техники. Зимой его агрегаты проходили весь необходимый ремонт, летом в самое жаркое время они не ломались, не простаивали на полях, как это было в соседних хозяйствах.

Чтобы перенять опыт, к нему приезжали механизаторы из разных областей. Он вел их в ремонтные мастерские, а по дороге давал простой и одновременно трудный совет!

— Главное — не техника, главное — это люди, которые с ней работают. Воспитай людей, зажги в них интерес, и техника не подведет.

Примерно так же говорил его друг и учитель Григорий Степанович Бурцев, директор совхоза имени Тельмана, Герой Социалистического Труда.

В 1964 году и самого Владимира Адамовича назначили директором полуразвалившегося, убыточного в то время хозяйства — совхоза «Ленсоветовский».

Уже тогда одним из главных качеств руководителя Владимир Адамович считал умение максимально развивать в сотрудниках их творческие возможности. Он добивался, чтобы каждый понимал, что заработок его зависит от количества и качества работы. Он знал, что ни одно слово, обещание руководителя не должно быть пустым. Добиться доверия трудно, а потерять его можно мгновенно, стоит обмануть коллектив хоть однажды.

Обойдя хозяйство совхоза, посидев ночь с карандашом в руках, Владимир Адамович созвал общее собрание. На собрание шли вяло — привыкли за последние годы к пустопорожним сидениям.

Речь нового директора была короткой, но энергичной.

Он говорил о прогрессивной сельскохозяйственной технике — о грядковых сеялках, грядковых культиваторах, о механизации заготовки кормов и механизации ферм.

— Стоит нам всем как следует поработать, и хозяйство будет прибыльным, лучшим в области, а зарплата каждого из вас заметно вырастет.

Он приводил даже цифры — насколько может вырасти зарплата сидящих в зале.

Услышав эти цифры, многие заулыбались.

— Тут уже десять таких, как ты, перебывало, и каждый сулил золотые горы. Потом его убирали, а мы как были в грязи, так и сидим! — высказывались в зале в ответ на его цифры.

И лишь кое-кто поверил в нового руководителя сразу, всерьез.

На этих кое-кого в первые дни Владимир Адамович и опирался.

В который раз он убедился, что работу надо начинать с людей, с введения элементарной трудовой дисциплины, с сознательного отношения к делу.

Увлеченность, энергия создают как бы свое биополе, воспламеняют, притягивают к себе других. Увлеченность заразительна, так же как, впрочем, и равнодушие.

Он работал по 14 часов в день и добился того, что цифры, о которых говорил на первом собрании, стали реальностью.

Владимир Адамович убежден, что во многом помогла и та пятибалльная система оценки каждого работника, которую он создал вместе со своим учителем, ушедшим на пенсию Григорием Степановичем Бурцевым.

Но пятибалльная система — это лишь метод. А даже самый прогрессивный метод в руках равнодушного, схоластически мыслящего человека вырождается в унылую, никому не нужную схему.

Главная черта характера Владимира Адамовича — его неравнодушие во всех сферах жизни, энергичный, творческий подход к любому делу, которого он касается. Пожалуй, в те годы не появлялось ничего нового в агротехнике, что было бы не обдумано им в поздние вечера после долгого рабочего дня, не испытано на совхозном поле.

Через несколько лет совхоз «Ленсоветовский» стал передовым хозяйством в области.

— Это принесло даже свои отрицательные последствия, — шутит Владимир Адамович, — замучили экскурсиями и делегациями. Иногда приходилось принимать по три в день.

Увлеченность, умение подходить творчески, гибко к любому делу, а также талант заражать людей своей энергией, создавая из них коллектив единомышленников, и учли в областном комитете партии, когда назначали Владимира Адамовича, человека малознакомого с промышленным свиноводством, директором нового крупнейшего свиноводческого комплекса.

Совхоз «Восточный» более, чем любое другое хозяйство в области, иллюстрирует политику, принятую в последнее десятилетие партией и правительством и направленную на ускоренную специализацию и концентрацию сельскохозяйственного производства.

У «Восточного» нет никакой земли, кроме той, на которой стоят его цеха. По сути дела — это завод со своей сложной технологией, изложенной в четырех томах, со своими цехами, участками и лабораториями, современное механизированное, а местами — автоматизированное производство, находящееся в сельской местности и выпускающее живую продукцию.

Для того чтобы постороннему пройти на этот завод, требуется разрешение главного ветеринарного врача области. Лишь затем, обязательно в сопровождении специалиста (иначе можно попросту заблудиться в лабиринтах комплекса), подходишь к пистолету с дезинфицирующей жидкостью и омываешь руки. Затем — бытовые помещения, в которых все работники обязательно снимают свою одежду, проходят через душ и надевают одежду рабочую. Кроме спецовок, беретов или платков надо надеть еще легкие, но крепкие резиновые сапоги — по дороге много раз придется пройти через щелочные ванны с дезинфицирующим раствором.

Первое ощущение, особенно если человек приходит с мороза, — необычайное тепло внутри комплекса. Заданный микроклимат с точностью до половины градуса поддерживается автоматически.

Километровая центральная галерея соединяет все основные службы совхоза.

Полкилометра — цех репродукции, воспроизводства, хозяйство Василия Ивановича Кадыкова, полкилометра — цех откорма, хозяйство Александра Александровича Жука.

В галерее почти нет окон. Ощущение такое, что этот коридор, тянущийся вдаль и ограниченный кирпичными стенами, проходит под землей. Зато есть множество дверей. Каждая из них ведет на свой участок.

Рабочее помещение в любом из участков — результат тысячелетнего человеческого опыта по разведению домашних животных плюс творческая мысль многих ученых — зоопсихологов, конструкторов, дизайнеров, ветеринаров.

…Обширное помещение просматривается легко, одним взглядом. Здесь живут одновременно 66 свиноматок, и у каждой по десятку недавно народившихся поросят.

Каждая семья — в своей клетке — пространстве пола, отделенном решетчатой перегородкой. Над клетками — лампы. Поросята с удовольствием укладываются тесно друг к другу под теплые лучи.

Оператор-животновод Валентина Владимировна Мальцева ходит между клетками легко и плавно. И только присмотревшись, понимаешь, что движения ее быстры и четко рассчитаны, как у пианистов, опытных ткачих и любых других мастеров высокой квалификации.

От того, как под ее шефством пройдут первые 26 дней жизни поросят, во многом зависят привесы на других участках.

Это кажется удивительным: одинаковые по конструкции помещения, один и тог же микроклимат, с точностью до минуты по трубопроводам подается одно и то же количество еды. А привесы у поросят различные операторы получают разные.

При плановом среднесуточном привесе 190 граммов Валентина Владимировна добивается 204 граммов.

И тут уже без таких слов, как — искусство, талант, — не обойтись.

Можно строго выполнять режим, следить за чистотой помещения, но если все станешь делать равнодушными руками, то низкие привесы мгновенно скажут об этом.

Здесь и искусство наблюдательности. Видеть всех вместе и каждого поросенка в отдельности, чтобы вовремя заметить угнетенное его состояние, понять причины его угнетенности: может быть, просто дать попить или устроить разгрузочный день, а может быть, отправить в специальный профилакторий для ослабленных поросят или сделать инъекцию необходимого лекарства.

Многие операторы говорят, что даже хорошее настроение работника благотворно действует на их подопечных.

— Входишь утром, здороваешься бодро: «Привет, ребята!» И поросята весело тебя разглядывают. А если одежду переменишь — тут уж любопытству нет конца.

У Валентины Владимировны зоотехническое образование. И все же с работой она стала справляться не сразу. Даже на некоторое время «ушла в науку». Ездила по другим хозяйствам, изучала влияние на потомство структуры стада, возраста, кормов, присматривалась к работе лучших животноводов: в чем тонкости и секреты их успеха?

Через 26 дней поросята переходят на другой участок в живут здесь 110 дней. Оператор-животновод теперь не просто следит за здоровьем подопечных, — он должен следить, чтобы каждый поросенок в среднем ежедневно прибавлял в весе на 400 граммов. Цифра эта плановая. Сегодня — средний ежесуточный привес 406 граммов. Если учесть, что 100 операторов-животноводов выращивают 132 тысячи поросят в год, то нетрудно подсчитать какой прибылью оборачиваются эти шесть ежесуточных граммов.

Из цеха репродукции теперь уже довольно крупные животные переходят в цех откорма. 116 дней пребывания их в этом цехе — это ежечасная борьба операторов за каждый грамм привеса. Один оператор обслуживает 1800—1900 поросят. Казалось бы, где уж тут запомнить их — каждого в отдельности! И все же оператор не только запоминает их разные характеры, но и успевает воспитывать. Первое, что делает оператор-животновод после сортировки по группам, маленькие к маленьким, — это учит их ходить на металлическую решетку, с которой любая грязь смывается мгновенно струей воды.

— Смотрите, у них чисто, как в квартире! — может сказать с гордостью оператор Мария Митрофановна Богданова. — А ведь говорят — свиньи. Свиней тоже надо уметь воспитывать.

При плановом среднесуточном привесе 620 ее поросята прибавляют 640 граммов в день. Это значит, она умеет поддерживать в своих подопечных хорошее самочувствие, говоря по науке, создает им более комфортные условия.

Кормокухня в цехах показывается с особенной гордостью. Пульт управления здесь скорее похож на пульт управления космическим кораблем или, по крайней мере, современным авиалайнером. Кнопок и клавиш здесь сотни. Недаром операторы после отпуска в первые часы с трудом «играют на клавишах». Это даже не уголок, а царство электроники в современном сельском хозяйстве. Ведь каждые несколько дней меняются режимы кормления, меняются рационы. На разных участках — поросята разных возрастов, программы их содержания учитываются с точностью до грамма, до сотых долей микроэлемента, до минуты.

Работа современного оператора-животновода соотносится с работой свинарки двадцатилетней давности, как труд капитана речного стремительного судна «ракета» и волжского бурлака. Цели одни, но средства и результаты разные.

Мы уже привыкли к фразе о том, что высокий уровень техники и культуры сегодняшнего производства требует высокого сознания и квалификации специалистов. И сейчас на комплексе работают именно такие люди.

Недаром «Восточный» вошел в первую тройку по стране по себестоимости и добился самых низких в отрасли затрат труда на единицу продукции. По плану на центнер мяса должно расходоваться 3,5 человеко-часа. Сегодня на 100 килограммов мяса комплекс тратит лишь 2,3 человеко-часа. И не зря два года подряд комплекс получает переходящее знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ.

Но это сегодня. А тогда, в ноябре 1973 года, когда Владимир Адамович впервые вошел в свой новый директорский кабинет, многое было иначе.

По сути дела, самого комплекса еще не существовало. Начиналась зима. Стояли промерзшие насквозь постройки. Кругом было пусто и глухо.

Строители вот-вот могли уйти, оставив многочисленные недоделки. Владимир Адамович, любящий точные цифры, называет сумму недоделок — два с половиной миллиона рублей.

— Это только официальные, — добавляет он.

И, что особенно плохо, не были закончены очистные сооружения. Он же знал, что проблема отходов на больших сельскохозяйственных предприятиях пока одна из самых трудноразрешимых.

Быстро пустили котельную. Было важно не заморозить системы.

Образ руководителя, вынужденного принять объект с недоделками, уже несколько лет остается главным в производственных пьесах и фильмах. Нередко слышишь голоса в защиту таких руководителей: «А что он может? У него приказ. Откажется выполнять — заменят другим, более сговорчивым».

Битва за очистные сооружения происходила несколько месяцев. Победил в ней Владимир Адамович, точнее — наша родная природа.

Но это были трудности, так сказать, организационно-технические.

Главной же трудностью Владимир Адамович считал кадры. Ему необходимо найти, и найти быстро, умелых, знающих специалистов. При нашем дефиците в рабочей силе порой трудно подобрать десяток хороших слесарей. Здесь же требовались люди новой профессии, и искать их было практически негде.

Социологи писали уже не раз, что новое производство лучше осваивают совсем молодые специалисты. У них еще не выработались устойчивые стереотипы, они гибче реагируют на быстрые изменения ситуации. «Конечно, при этом рядом должен быть человек с большим разносторонним опытом», — добавляют социологи. Таким человеком был сам Владимир Адамович. Молодых специалистов он брал прямо из институтов, семьями.

Сегодняшним соратникам директора — начальнику цеха воспроизводства Василию Ивановичу Кадыкову, главному зоотехнику Станиславу Константиновичу Ильюкевичу, главному инженеру Петру Васильевичу Подольскому, начальникам многих участков — всем им чуть больше тридцати лет. Они и их жены работают с первых месяцев основания комплекса. Лет шесть назад шутили, что совещания у директора совхоза можно принять за комсомольские собрания — так юны тогда были главные специалисты.

Будущих операторов посылали учиться под Москву, на Кузнецовский комплекс. Выучившиеся учили вновь пришедших.

Владимир Адамович убежден, что любой человек должен учиться всю свою трудовую жизнь. Продолжает учиться он сам, схватывая все новое из журнальных статей, из опыта своих товарищей по профессии. Учатся его специалисты. Каждый понедельник, с 5 до 6 вечера, заседает совет совхоза — совет главных специалистов. Они выслушивают доклад очередного начальника участка о его практической и экспериментальной работе. Директор приучил их к краткости. Доклад должен занимать не более 12—15 минут. В начале года на том же совете совхоза специалисты обсуждают личные творческие планы. Недаром у одного только Василия Кадыкова опубликовано шесть серьезных статей, несколько брошюр, причем многие из них уже изданы в других странах.

Начальники участков постоянно ведут зоотехнические курсы для операторов. Вновь поступающие люди прикрепляются к опытным операторам-наставникам.

…Область ждала первые тонны мяса уже через несколько месяцев после пуска комплекса. Были получены из 43 прибалтийских и 6 ленинградских хозяйств 1400 племенных производителей. И здесь начались те самые быстрые изменения ситуации, на которые, по словам социологов, должны гибко реагировать совсем молодые специалисты и человек с большим разносторонним опытом.

У себя в хозяйствах отобранные производители были здоровыми. Прибыв на комплекс в оптимальные, даже тепличные условия жизни, они немедленно заболевали желудочно-кишечными заболеваниями. Изнуренные болезнями, давали слабое потомство. Потомство не желало набирать требуемых планом привесов.

Ежедневно в цехах заседал совет молодых специалистов. На ноги были поставлены все, от профессора Урбана с кафедры эпизоотологии Ветеринарного института до народного контроля на комбикормовом заводе. В который раз перечитывали тома технологии, проверяли точность выполнения каждой мелочи. Создали постоянно действующую группу, которая выезжала в совхозы, откуда поступали производители, изучала эпидемиологическую обстановку хозяйств. Некоторые инфекции могут подолгу дремать, и животное будет казаться здоровым. Перевозка, новые условия жизни вызывают мгновенную вспышку заболевания.

Особенно следили за чистотой. До сих пор раз в месяц проводится смотр культуры производства — проверяется все, вплоть до туалетов и моек. Комплекс постоянно выглядит так, словно с минуты на минуту ждет посещения ответственной комиссии.

Первые тонны мяса были сданы. Комплекс досрочно стал приближаться к плановым показателям.

…Люди, собранные из разных районов страны, даже если они работают на одном предприятии, — это еще не коллектив.

Главной своей работой Владимир Адамович по-прежнему считает формирование коллектива.

— Воспитаем людей, будут у нас и привесы, — постоянно внушает он своим молодым интеллектуалам-специалистам.

— Смотрите, — говорит он на перевыборной профсоюзной конференции, — условия у всех одинаковые, у одних операторов свиньи ежедневно набирают по 650 грамм, а у других — только по 550. Может, свиньи тут виноваты? — спрашивает он зал и сам отвечает: — Нет, не свиньи виноваты, а люди. Резервы производства кроются в каждом из нас.

Так он и требовал, чтобы каждый работник не просто выполнял обязанности, а находил на своем участке все, что мешает улучшить дело, и не только находил, но еще и открывал пути преодоления помех.

Творческая натура Владимира Адамовича не хотела считать плановые цифры зарубежной технологии последним рубежом.

В каждом цехе, на каждом участке был объявлен конкурс рационализаторских предложений. В нем участвовали все: слесари, инженеры, ветеринарные врачи, специалисты по контрольно-измерительным приборам и операторы-животноводы. Часто приносили не чертежи, а лишь наметки, рисунки. Те, кто не умел чертить и рисовать, приносили идеи.

Начальник цеха откорма Александр Александрович Жук разработал новую программу кормления — увеличился суточный привес. Усилили систему вентиляции — теперь на той же площади можно было поместить больше поросят. Улучшили систему гидросмыва — у оператора освободилось время. Поставили защиту на калориферы — стали не страшны любые морозы: прежняя система, рассчитанная на южные условия, могла не выдержать наших холодов, последствия такой аварии — гибель стада — исчислялись бы в миллионах.

Это лишь несколько крупных изменений, а сколько было более мелких, сегодня не скажет даже постоянно заседающий совет молодых специалистов, рассматривавший все предложения. Порой одно изменение влекло за собой десяток новых.

А результат — те самые 2,3 человеко-часа на центнер продукции вместо 3,5 по зарубежной технологии и более 14 тысяч тонн мяса в год вместо 10 800. Хорошо действует и пятибалльная система оценки труда работников, которую Владимир Адамович внедрил еще в совхозе «Ленсоветовский». 5 баллов по этой системе получают лишь ударники коммунистического труда. Работник, не участвующий в соревновании, но выполнивший плановое задание, получает 4 балла. Если человек прогулял, пришел на работу после выпивки, баллы снимают с него вовсе. Ежемесячно оценка работы каждого обсуждается на общем собрании участка. Баллы складываются, и к концу года по ним начисляется тринадцатая зарплата. У одних она — 600 рублей, у других — 300, некоторые (таких остались единицы) могут не получить ее вовсе.

…Сегодняшний поселок Нурма соединяет в себе все преимущества городского микрорайона и сельского поселения. «Занятия балетного кружка начинаются 20 сентября», «Учащимся музыкальной школы собраться к 16 часам» — такие объявления висят возле Дома культуры. Недавно построен очередной детский сад с плавательным бассейном. Нурма — на одном из первых мест по рождаемости в области. Как шутят сами жители, они еще долгое время будут ежегодно пополнять школу на три первых класса.

С другой стороны — рядом лес, грибы, огороды. Строительство поселков городского типа породило много мелких проблем, трудноразрешимых лишь на первый взгляд. Например, у многих жителей есть огороды. Но где хранить урожай — не в квартире же?

Владимир Адамович решил эту проблему просто: совхоз выделяет материалы, из них можно построить кооперативные погреба. Условия хранения в таких погребах намного лучше, чем в прежних, деревенских.

В поселках типа Нурмы неожиданно открылось преимущество и более важное — социальное.

Сколько исписано бумаги, сколько бьется голов над проблемой человеческой разобщенности в современном городе. Порой по многу лет соседи, живущие на одной лестнице, на одной площадке, даже не здороваются, потому что они не знакомы друг другу, потому что их не объединяет общее дело. Человек, окруженный со всех сторон другими людьми, чувствует себя все более одиноким.

Чувство обособленности невозможно в поселке комплекса «Восточный». Как и в городе, здесь живут в отдельных квартирах со всеми удобствами. Но это вовсе не жильцы, незнакомые друг другу, это друзья по работе, коллеги, соратники. Женщины смеются, что почти каждый домашний разговор, домашний праздник незаметно переходит как бы в производственное совещание.

И еще одна чисто нурминская черта — в поселке невозможно встретить нетрезвого человека — ни в день получки, ни на танцах, нигде такие не появляются. Видимо, здесь сработала та самая пятибалльная система, так как поведение сотрудника в нерабочее время тоже учитывается ею. Зато о первых месяцах жизни в поселке старожилы вспоминают с ужасом — здесь было повальное пьянство.

— Те люди уехали или перевоспитались, — говорят о них старожилы.

— Сейчас почти каждый работник уже стал патриотом нашего комплекса, — с удовлетворением говорит Владимир Адамович и, словно желая подтвердить, что он не оговорился, повторяет: — Патриотом.

Но патриотизм этот не мелкомасштабный, местнический, как иногда бывает. Нет — специалисты комплекса с радостью делятся опытом с теми, кто приезжает. А приезжают за опытом к ним многие и многие.

И когда осенью у подшефного совхоза «Любань» наступает трудное время уборки, специалисты комплекса на собрании всерьез обсуждают, сколько гектаров могут поднять в совхозе их люди, какую технику можно выделить. Причем они борются не за то, чтобы взять поменьше, лишь бы отделаться, оказав какую-нибудь символическую помощь, — они стремятся сделать работы побольше, но главное — они не хотят ошибиться в оценке возможностей, поэтому и обсуждают, даже спорят, пока не назовут реальную цифру.

А потом Владимир Адамович сообщает эту цифру в Тосненском горкоме партии, членом бюро которого он является уже более десяти лет.

Руководитель такого масштаба не может не думать о будущем своего комплекса. Новые жилые дома, база отдыха на озере — все это входит в план социально-экономического развития и будет построено в ближайшие годы. Об этом Владимир Адамович всегда говорит с удовольствием, так же как и об озеленении поселка. Уже сейчас высажены кусты облепихи, смородины, деревца яблонь.

Но о развитии самого производства он говорит с едва скрываемой горечью. Да, он гордится новыми корпусами «собственной БАМ»: сотрудники строили корпуса своими руками на совхозные средства, так называемым хозяйственным способом. Все в этих корпусах по новой, улучшенной технологии.

— Но у хозяйства есть предел — двадцать тысяч тонн, — говорит Владимир Адамович, и становится понятна его горечь, потому что пределов, потолков в развитии он не терпит.

Этот предел обусловлен низким уровнем существующей технологии очистки отходов. А других очистных сооружений наша промышленность пока не знает.

— Когда в двадцатые годы строили электростанции, сжигающие торф, — это понятно, мы были вынуждены. Но сейчас сжигать торф — непозволительная роскошь, — объясняет он. — Торф, смешанный с отходами нашего производства, — прекрасный компост. Такому предприятию, как наше, необходима фабрика компостов. — И дважды повторяет свою любимую поговорку: — «Самый лучший агроном — навоз». У нас же земли голодные, как волки. А на компосте клевер будет расти в человеческий рост. Компосты поднимут урожай, и вопрос о недостатке кормов и овощей будет снят. Другие страны за валюту этот компост будут у нас вымаливать! У них ведь нет торфа, как у нас.

Пока же отходы комплекса выливаются на близлежащие поля, а площади их ограничены…

…Любое дело, даже самое важное, теряет смысл, если нет у него продолжателей. Поэтому человек, подходя к пожилому возрасту, начинает с тревогой осматриваться кругом: а воспитал ли он продолжателей своего дела, есть ли рядом люди, которым можно передать эстафету жизни, мечты, надежды?

О своем уходе на покой, на пенсию, Владимир Адамович говорит лишь юмористически, как об очень неблизком будущем. Зато о своих специалистах, пока еще далеких от зрелого возраста, он думает серьезно.

— Уже сейчас многие из них могли бы возглавить крупное современное хозяйство, — говорит он.

И когда внимательно вглядываешься в каждого из них по отдельности — в молодых интеллектуалов, типичных представителей своего поколения: в начальников цехов, главного зоотехника, главного инженера, то открываешь, что все они, так непохожие друг на друга, оказывается, чем-то общим похожи на руководителя — типичного представителя другого поколения — поколения людей, отстоявших страну в войне, воссоздавших разрушенное сельское хозяйство, активно проводящих в жизнь курс партии на индустриализацию этого хозяйства. И тут понимаешь, что общее, объединяющее их, — это главная, постоянная черта характера Владимира Адамовича — неуспокоенность, вечное стремление к активному переустройству, улучшению жизни людей.

«Я была еще девочкой, но мне запомнились окрашенные влюбленностью отношения Елизаветы Ивановны и Николая Николаевича. Они были нашими постоянными гостями и всегда усаживались рядышком — локоток к локотку… Николай Николаевич обожал Елизавету Ивановну, хотя на людях его эмоции были сдержанными, он ведь вообще очень сдержанный человек, зато Елизавета Ивановна была сама веселость, жизнь, душевная щедрость. Мама находила ее прехорошенькой, да и мы со старшей моей сестрой с первых минут знакомства ходили за ней по пятам, она была прелесть, элегантная, со вкусом и редчайшей доброты.

Мама сейчас живет в Луге, побывайте у нее, ведь они с папой были друзьями Урванцевых с сороковых годов, сразу после войны. Наш отец, инженер-гидролог Зенгер, связан фамильными корнями с Ленинградом, он и высшее образование получил здесь, в бывшем Путейском институте, приехал со всеми нами в Норильск в начале войны. Так мы здесь и осели. Отец преклонялся перед талантливыми людьми, я уж не говорю о его страсти к первопроходцам, исследователям, зимовщикам. Имя Урванцева он «поймал» еще в тридцатые годы по радиоприемнику, когда Николай Николаевич был участником очень трудной экспедиции на Северной Земле. И вот — Норильск, идет к концу война, вдруг отец узнает, что на комбинате работает «тот знаменитый» Урванцев. Конечно, он его разыскал. Так начались сохранившиеся на всю жизнь их дружеские отношения.

Помню свою радость, когда к нам приходил высокий, красивый гость — «геолог и путешественник», как говорил папа. Гость удивительно рассказывал, а потом замолкал, о чем-то думал, мы ждали, когда он заговорит снова. Вначале он приходил один, но как-то мы узнали, что к нему с фронта едет жена. Мама и папа заранее восхищались ею: ведь она всю войну была врачом-хирургом. Мы слышали, что они не виделись очень долго, дольше, чем шла война. Нам внушали, что Елизавета Ивановна и Николай Николаевич очень хорошие люди. Как легко было в это поверить!

…Елизавета Ивановна появилась на нашем «п и р у» в гимнастерке и высоких сапогах, сияющая, счастливая, с бесчисленными праздничными мелочами для детей и взрослых. Я не отходила от нее, влюбилась с первого взгляда, она была шумной, доступной, озорной. Николай Николаевич жил тогда в довольно большом номере старой гостиницы, — с прихожей и кухней, — это теперь старой, а тогда единственной в Норильске. Елизавета Ивановна превратила это жилье в чудо. Как там было уютно и красиво! Запах пирогов, белая скатерть, музыка, немножко танцев и много разговоров негромкими голосами, — нам разрешено было быть среди взрослых, слушать все, о чем они говорят, задавать вопросы.

Тогда мы вряд ли что-нибудь понимали, но теперь я знаю, что моих родителей и их друзей объединяло доверие друг к другу, лирическая привязанность мужчин к женщинам и женщин к мужчинам, одинаково понимаемая ими любовь, которую они и не прятали от детей, потому что она была настоящей, жила в них естественной жизнью. И, конечно, они были связаны любимым делом, без этого вообще не было бы никакого союза, никакого общения и… никакой любви. Такие это были люди. Норильск, его будущее — вот чем они все жили…»

Трамвай довез меня до Обводного канала. Некстати припустился дождь — крупные капли бились в вагонные стекла и, скатываясь, исчезали. Вылезать не было никакого желания, но пришлось. Под раскаты грома я пробежал, перепрыгивая лужи с пузырями, метров сто по набережной, толкнул плотно закрытую дверь в управление внутренних дел Фрунзенского района. Уголовный розыск расположился на четвертом этаже, и я стал подниматься по светлой, довольно крутой лестнице старого петербургского дома.

«Старший инспектор УР Соколов М. А.», как значилось на бумажке, прикрепленной к двери, не спеша попивал чаек из граненого стакана. Перед столом сидел парнишка. Лица его я не видел — слепил свет из окна, — видел только оранжевую капроновую куртку, лохмы волос, закрывающие воротник, и всю фигуру, опущенную, согнутую, страдающую — стандартную позу провинившегося.

— А собьешь кого-нибудь: это ведь может оказаться твоя матка, а может, моя сестра или чья-нибудь, — глуховатым голосом говорил Михаил Александрович, отпивая глоток и отставляя стакан в сторону. — Тогда ты уже будешь преступником, бандитом, убийцей за рулем. И тюрьмы тебе не избежать, можешь сесть на пятнадцать лет. Понял? Жизнь себе поуродуешь.

Тот согласно закивал головой.

— Ну, а раз понял, то вот тебе бумага. Пиши…

И Соколов стал диктовать. Парень старательно писал косым детским почерком, поставил подпись в конце, покрасивее, с завитушками.

— А теперь иди. И чтобы мы с тобой больше здесь не встречались. И хорошенько помни, о чем мы с тобой говорили.

Тот встал, обрадованный, заулыбался, и я увидел карие глаза, чуть приподнятую верхнюю губу, над которой темнел пушок, — открытое, приятное лицо непорочной юности.

— Профилактика, — предвосхищая мой вопрос, сказал Соколов, когда парень ушел, и взялся за стакан. — Хотите чайку? У меня конфеты есть, «Белочка», дочь моя их любит, я и купил.

— Кто же он, что натворил?

— Да пока ничего, замышлял только. Собирался покататься на чьей-нибудь машине, а по-нашему — совершить угон. Вон и ключики уже приготовил. — Соколов удовлетворенно приподнял со стола связку автомобильных ключей зажигания, побряцал в воздухе. — А кто он? В прошлом году кончил школу, десятилетку, работает на заводе токарем.

— Каким же образом вы узнали, что он собирается угнать машину?

Соколов усмехнулся:

— Мы же сыщики, мы обязаны знать и знаем. В этом — наша работа, то есть часть ее. Профилактика многообразна. Такая беседа — лишь одна сторона ее. Эти же малолетки ничего еще толком не знают, ни о чем не думают. У них одно желание, затмевающее все на свете: сесть в автомобиль, проехаться, и не просто проехаться, а с ветерком. Они ничего как следует не умеют — ни разобраться в машине, ни водить ее. Для них не существует запрета, — слова «нет», «нельзя», «это чужое» им неведомы. И о последствиях они не заботятся. Схватил чью-нибудь машину, вставил ключ… Подошел — хорошо, не подошел — разворотил щиток, соединил проводку напрямую. Ему что? Машина-то не его… Только бы завелась. Покатил. Натешился — бросил. Хорошо еще, если по дороге не сшиб кого-нибудь, не убил, не врезался в столб, не разбил машину и сам не разбился. Если это частный автомобиль, в нем могут находиться вещи — приемник, магнитофон, часы, да мало ли что… Соблазн взять их велик, раз никто не видит. А это уже кража, статья… Вот мы и объясняем таким, что угон машины — не шалость, не баловство, а серьезное дело — преступление. Знакомим со статьями Уголовного кодекса: знай, что тебя ожидает. А чтобы разговор не повис в воздухе, он и пишет бумагу, дескать, предупрежден, и теперь знает, что к чему, — вы это видели.

Соколов увлекся, забыв о моем вопросе, но я напомнил о нем.

— Видите ли, один совершать угон парень не будет. Ему нужно себя показать, покрасоваться, побахвалиться перед другими, такими же, как он. Там всегда группа. Либо живут в одном доме или по соседству, либо работают вместе, либо учатся. Так вот. Один покатается, то есть угонит машину, и попадется. Мы это дело расследуем. На допросе выясняется, что он дружит с таким-то и таким-то. Вон Сережка хвалился, будто тоже собирается за руль, а Генка даже ключи зажигания собирает… Проверяем вместе с детской инспекцией, что за Сережка, что за Генка. Как говорится, язык до Киева доведет… Ходим по домам, знакомимся, изучаем семьи, в которых они живут, беседуем с родителями, учителями, с мастерами в цехах, вызываем…

— И помогает это?

— Еще бы! — энергично тряхнул головой Соколов и полез в сейф. Достал пачку бумаг, протянул мне. — Это все заявления предупрежденных. Скажу вам так: на сто человек, пожалуй, только двое-трое забывают о наших беседах и нарушают свои обязательства.

— И тогда…

— Тогда к ним принимаем другие меры воздействия, смотря по проступкам. Остальные же бросают свои затеи: никому не хочется садиться в тюрьму или в колонию. Да и знают, что мы не оставляем их без внимания. Надо бороться за человека.

— А кто эти ребята, из каких семей? Вы проводите какой-нибудь анализ?

— Конечно. Большей частью из семей, которые семьей-то трудно назвать: уродство одно. Отец — пропойца, бездельник, не приносит в дом, а тащит из него все что попало. Держит над женой и детьми кулак. Бывает, оба пьют беспробудно — и мать, и отец, а дети бесхозны. Или мать одна — от кого сына приобрела, не скажет, потому что не знает. Она занята собой, ребенок ей обуза, лучше бы его совсем не было… Нередко в таких семьях кто-либо уже побывал в тюрьме. Словом, там, где дети брошены, о каком воспитании может быть разговор? Но правила нарушаются исключениями: вроде бы и семья цела, и родители непьющие, и дети ни в чем не нуждаются, а в поле зрения милиции попадают. Значит, какой-то разлад в семье скрытый или самое обыкновенное неумение воспитывать.

Вот и выходит, что сыщику, старшему инспектору уголовного розыска майору милиции Михаилу Александровичу Соколову (разумеется, не ему одному) приходится среди прочих своих обязанностей ставить на ноги подростков.

Вспоминаю, как однажды, проходя мимо сквера, я услышал вопль отчаявшейся, видно, матери: «Паразит ты, больше никто! Иди, пусть тебя жизнь научит!» А сын, на полторы головы выше матери, в добротном пальто и меховой шапке, что-то ответил ей с наглой усмешкой, перемежая слова непотребными, и под одобрительные возгласы приятелей пошел прочь. Что произошло — не знаю и никогда не узнаю, но в памяти осело исстрадавшееся, перекошенное от горечи и обиды, в слезах, лицо женщины, ее легкое платье (дело было зимой, в мороз) и слова: «Жизнь научит!» Что она вкладывала в свои слова? Конечно, надежду, что жизнь научит сына хорошему. Но кто, когда, если упущено многое, почти все? Посторонние люди? Милиция?

Жизнь человека до зрелости укладывается в цепочку: семья — почти для всех детский сад — школа (обязательно!) — производство. Много воспитателей на этом пути, но семья постоянна, она ближе к ребенку, тогда как остальные воспитатели чередуются. И вот нередко в эту цепочку врывается стихия улицы (тоже жизнь!), а вслед за ней — милиция. Последнее дело, когда начинающий жизнь подросток обретается в коридорах уголовного розыска. Плохо, когда молодого человека берутся воспитывать милиция или армия. Получается, что верх над всеми прошлыми воспитателями взяла улица.

Милиция — не академия педагогических наук. Это — карающая сила. Но прежде чем принять крайнюю меру — лишить свободы, не можно, а нужно еще предупредить человека, поговорить с ним, помочь избежать пагубного поступка, наконец, простить на первый раз, если не слишком серьезно нарушение закона. Словом, повлиять на разум. Это гуманно, но это и хлопотно.

Поговорить с молодым человеком можно по-всякому. Наверное, с будущими правонарушителями разговаривали («воспитывали»!) не раз и дома, и в школе. Михаил Александрович не педагог, но что-то в нем, видимо, есть от педагога — умение расположить к себе. Он не сюсюкает, но и не впадает в другую крайность: не кричит, не стучит кулаком по столу. Он разговаривает как равный с равным, как мужчина с мужчиной, как отец, заинтересованный, чтобы сын не споткнулся о первый порог на жизненном пути. Может быть, последнее и есть самое главное. У многих ли из его подопечных есть отцы, а если есть, то говорили ли они когда-нибудь вот так, со всей сердечностью и болью за него?

Как-то раз Соколов познакомил меня с молодым мужчиной, — назову его Алексеем. Сейчас они с Соколовым добрые знакомые, даже больше, может быть, товарищи, хотя разница в годах у них солидная: Алексей вполне мог бы сойти за сына Михаила Александровича. Иногда соберутся и поедут на рыбалку или в лес за грибами, до чего Соколов великий охотник, а то и просто так Алексей заглянет к Соколову домой, в гости. А было время, когда Соколов выслеживал Алексея, как преступника, охотился за ним.

— Помнишь, как я тебя ловил?.. А ты хитер, хитер!.. — с нотой восхищения в голосе проговорил Михаил Александрович. — Знаем: тут где-то, поблизости, все обшарили, а его, сукина сына, нет, как в воду канул! А он чью-то коляску с ребенком схватил возле магазина и катит не спеша, словно прогуливается. Артист! Но потом кто-то из наших распознал: да вон же он!..

— Если бы поленница не рассыпалась под ногами, ушел бы, не взяли, — засмеялся Алексей, довольный признанием его лихости и смекалки. — Надо же, не вовремя развалилась!

— Не ушел бы… — уверенно сказал Соколов. — Не поленница, так что-нибудь другое… Деться тебе уже было некуда…

Жизнь Алексея исковеркана. За плечами годы тюрьмы. Из-за своей лихости, подогреваемый честолюбием (на спор полез к вершине сорокаметровой дымовой трубы, не удержался, упал, чудом остался жив, но переломал ноги; одну пришлось ампутировать), стал инвалидом. Жалеет ли он о прошлом? Наверняка жалеет, но не признается даже своему близкому. Человек он незаурядный, бесстрашный, с твердым характером, умный, находчивый, имеющий свой взгляд на жизнь и, несмотря на все свои беды, не потерявший оптимизма. В судебной практике, наверное, не часты случаи, когда прокурор (не адвокат, а прокурор!) признает незаурядность преступника. На суде же после побега Алексея из колонии прокурор-женщина отметила особые человеческие качества подсудимого и сказала, что, вполне вероятно, люди, подобные Алексею, во время войны могли стать героями. В словах прокурора прозвучал упрек всем, кто в буднях мирного времени не сумел распознать натуру юноши и вывести его в настоящие герои. Прогадал сам Алексей, не меньше его прогадало общество.

Было детство без отца (Алексею не исполнилось двух лет, когда отец покинул семью и уехал в другой город). У матери — свои заботы, не до сына. Чтобы занимался чем-нибудь на досуге и не мешал жить, раздобыла где-то по дешевке и подарила разобранную, видавшую виды «Яву». К великому ее удивлению, мальчик, не без помощи приятелей, довольно быстро собрал мотоцикл, завел и стал ездить. Учился он тогда в пятом классе. Гонял в школу, вызывая недоумение учителей и восхищение ребят. Водительских прав, разумеется, у него не было, и начались нелады с гаишниками.

Страсть к автомобильной технике с годами ничуть не угасала, а, наоборот, разгоралась ярким пламенем. Появилась компания, разношерстная по возрасту, да и по жизненным устоям: шоферы, автомобилисты-частники с сомнительной репутацией, лихачи-мотоциклисты… Кто с правами, кто без них, и все — в контрах с автоинспекцией. Среди этих людей Алексей оказался чуть ли не моложе всех: иным было под тридцать. Но он не привык уступать даже старшим, он должен быть на виду, в числе первых, и заслужить их одобрение. Старшие хвалили за лихачество, еще и подначивали. Садились за руль пьяные, носились по городу, превышая все дозволенные скорости, не разбирая дорог — под красный, под зеленый.

Кое-кто из этой группы не только лихачествовал. Милиция подозревала их и в угонах машин, и в кражах, и в спекуляции запасными частями. Мало-помалу компания развалилась. Пришел день, когда арестовали и Алексея за соучастие в ограблении пьяного, севшего в такси.

В колонии Алексей строптивился, конфликтовал с начальством, получал наказания. Ему казалось — несправедливые. Однажды кто-то из заключенных сказал начальнику отряда, будто Алексей собирается бежать, хотя такого намерения на самом деле у него не было. Алексея вызвали, пригрозили неприятными последствиями для него, если он попробует осуществить свою затею. Алексей вспылил, нагрубил и сказал, что теперь-то он наверняка убежит назло всем…

Практически бежать из колонии было невозможно. Бросивши сгоряча слово, Алексей не мог от него отказаться, — он не бросал слов на ветер. Слово превратилось в клятву.

Три месяца обдумывал он план побега, готовился к нему и в один из летних дней осуществил. Это был дерзкий побег среди бела дня. Он потребовал от Алексея колоссальнейшего напряжения сил, воли, хитрости и выдумки, достойных, как говорится, лучшего применения. Только все это было ни к чему. Он пробыл на свободе всего двое суток. Поднятая на ноги милиция перехитрила его. Тогда-то Соколов и ловил Алексея.

Потом состоялся суд. И снова — колония…

Прошли годы. После окончания срока, несколько укороченного за безупречное поведение и работу, Алексей вернулся домой и вскоре наведался к Соколову.

— Э-эх!.. — горестно проговорил Михаил Александрович, осматривая повзрослевшего Алексея и покачивая седой головой. — Что же ты с собой понаделал!..

— Что было, то прошло, дядя Миша, — сказал Алексей веселым голосом, давая понять, что о прошлом вспоминать не стоит. — Не хочу быть вором. А раз сказал, так и будет. Вы ведь мое слово знаете. Но совет нужен, а может быть, и кое-какая помощь, я же инвалид. Кроме вас, у меня никого нет… Как к отцу…

И Соколов принялся помогать своему бывшему подопечному.

Профессия у Соколова самая современная: его дело — раскрывать кражи автомобилей, мотоциклов, снятых с них деталей и уворованных вещей. По возможности — предупредить.

Лет двадцать назад в уголовном розыске не было такого подразделения. Теперь есть. Мир развивается, движется. Мир оседлал колеса. Колеса вертятся, наворачивают километры, требуют резины. Сколько таких колес в Ленинграде? Четырех-, пяти-, шестизначные цифры? Соколов не знает, не считал, но кому надо, тот знает. Много колес, и все равно их не хватает. Не хватает фар, ветровых стекол, бамперов, каких-нибудь колпаков, «дворников», масляных насосов и прочего, именуемого запчастями. Да и самих машин еще недостаточно. А раз нехватка, значит, висит угроза воровства, продажи из-под полы краденого. Есть, разумеется, и другие причины, но эта — существенная.

Интерес к автомобильной технике, особенно у мальчишек, безбородых еще отроков, растет быстро. Машина — богатство, подросткам недоступное. Есть транспорт попроще — мотоциклы, мотороллеры, мопеды, но и ими обладают единицы. Вот и тратят эти мальчишки все свое свободное время (а его у них много!), чтобы нацелиться на стоящую где-нибудь без присмотра машину или мотоцикл, завести и прокатиться. Это же факт, и к нему не повернешься спиной, что восемьдесят процентов угонов приходится на подростков, юношей!

Что же делать? Соколов считает, что необходимо создать центр, базу, называй как угодно, и может быть — не одну. Такой центр, подобно магниту, стянул бы к себе всех юных любителей автомобиля. Пусть они там под присмотром опытных инструкторов-механиков, шоферов, копались бы в моторах, учились ездить, познавали бы премудрости водителей-асов. Та же профилактика, только покрепче, чем беседы.

— Конечно, кое-что для этого нужно. Специальная территория, например, — автономная, отгороженная от городских магистралей, с общепринятыми дорожными знаками, не карликовая, но и не гигантская, а так, чтобы ездить можно было свободно. Гаражи, мастерские, машины. Машины не новые, разумеется, из старья, которые не жалко разбирать и собирать, но все-таки на ходу. Затраты? Да. Но без затрат ничего не бывает. А тут затраты не ахти какие великие по масштабам большого города. Заводы, автохозяйства могут поскрести у себя по задворкам без ущерба для производства. Мы-то знаем, сколько добра скапливается у них, лежит, ржавеет, списывается! Здесь же все это пригодилось бы. Выгоды — неоспоримые. Во-первых, мы займем делом подростков, интересным, любимым для них делом. Это — главное. Во-вторых, сколько можно дать тем же автохозяйствам шоферов, механиков, даже если не все изберут себе эти специальности! В-третьих, в любом случае, мы сделаем людей грамотными в техническом отношении, заставим понимать, что такое машина, уважать ее, если хотите…

— Но ведь есть, кажется, подобные кружки?

— Есть, — махнул рукой пренебрежительно Соколов. — Именно кружки! Где они? Сколько их? Кто из пацанья знает об их существовании? Нет, я не о том. Кружок есть кружок. Там больше лекции, изучение по таблицам, схемам. Ну, может быть, тисочки какие-нибудь… Ребята любят практику во всем объеме, чтоб своими руками потрогать, пощупать, обжечься, наконец. Покумекать. И — ездить. Вот и пускай себе ездят на собранных, отремонтированных самими машинах. Зачем им тогда заниматься угонами?

Мысль человеческая бьется беспрестанно, ищет, как лучше, комбинирует, примеряет. Идеи вырастают из жизни, опыта. То, что раньше было хорошо и достаточно, теперь нехорошо и недостаточно. Мысль Соколова мне кажется интересной и весьма обоснованной. Но от мысли до ее материализации — солидная дистанция: годы, может быть, многие годы. Может случиться, что она и вовсе не материализуется, заглохнет. Как известно, прежде всего она должна овладеть массами. Нужен энтузиаст, а лучше — группа энтузиастов, которые загорелись бы идеей, прикинули бы с карандашом в руках, где, что, сколько, сумели бы доказать важность и целесообразность ее не умозрительно, а конкретно, ходили бы по инстанциям, увязывали, согласовывали, пробивали. Найдутся ли такие энтузиасты и кто они — комсомольцы, пенсионеры, педагоги или кто-нибудь еще — неизвестно. Ноша на их плечах окажется не из легких. И нужна еще смелость.

В этом деле существует тонкая, деликатная сторона вопроса, о которой вслух не говорится. Когда юный угонщик садится за руль чужой машины, он отвечает перед законом сам. Разбил машину, покалечился — виноват он, и никто больше. Если же это, не дай бог, произойдет на воображаемой Соколовым базе, ответственность понесет уже инструктор, руководитель. Соберутся же там не маменькины сыночки, не розовощекие бутузы, пионеры-отличники, а шалопаи, которых сейчас модно называть «трудными ребятами». А за ними, за каждым в отдельности — глаз да глаз… Теперь понятно, почему требуется гражданская смелость…

Но пока мысли зреют, жизнь идет своим чередом. Соколов занимается профилактикой, как положено, возвращает владельцам исчезнувшие автомобили, мотоциклы, приемники, колеса и прочее и прочее, дежурит круглосуточно раз или два в месяц — по графику, проводит рейды. Рейды он любит, полагая, что они имеют свои неоспоримые достоинства как при раскрытии преступления, так и в целях профилактики.

К ним он готовится загодя и тщательно. Сколачивает оперативные группы. В них, наряду с милицейскими оперуполномоченными, участвуют общественники, большей частью автомобилисты-любители. Каждую группу инструктирует, определяет ей свой микрорайон, дает определенные задания, назначает старших. И сам, конечно, всю ночь мотается по тихим заснувшим улицам с одной из групп. Потом обрабатываются результаты. Все непорядки — как на ладони. Тут ленивый водитель грузовика не дотянул до гаража, бросил машину у дома, а сам пошел спать. Там остановили подозрительно вихлявший МАЗ. Подозрение не лишено было основания: веселый усатый шофер оказался под градусом. В первом случае с грузовика сняли номер, Соколов написал официальную бумагу руководству, в чьем ведении находилась машина, шофера наказали, досталось и завгару за недосмотр. В другом — отобрали у шофера права…

В таком вот рейде однажды зимой на Софийской улице патруль увидел двух мужчин, которые околачивались возле «Жигулей». Одного задержали, другой убежал. Сам по себе факт мелкий, незначительный, но настораживающий: что было нужно этим людям ночью, в мороз, у чужой машины? Спросили. Задержанный ответил: «Оправлялись». Кто был второй? Не знает, случайный прохожий. Липа, конечно. Встретились около четырех часов ночи случайные прохожие для того, чтобы оправиться у «Жигулей». И вдруг один из них неизвестно почему побежал… Кто поверит? В карманах у задержанного оказались две отвертки и плоскогубцы. Тоже странно, но что делать, — не пойман, не вор. Старинная поговорка и сейчас к месту. Фамилия мужчины — Юрьев. Проверили и записали. Имя и отчество, год рождения, адреса, где работает и живет, тоже проверили, записали и отпустили на все четыре стороны.

Для милиции любой, даже такой незначительный случай важен. Бывает, что он действительно ничего не приносит — все так и есть, стечение обстоятельств. Но бывает совсем иная картина.

В тот период в Купчине не проходило ночи, чтобы на следующий день не поступало заявлений от автомобилистов-частников: из машин исчезали приемники. Напасть на след воров не удавалось.

Соколов покопался в своих конторских книгах, картотеках (бумаги он любит, и они находятся у него в идеальном порядке): не встречается ли там фамилия Юрьев? Не нашел. Но покоя не наступило. Зачем отвертки и плоскогубцы? Кто был второй, убежавший? Почему он побежал?..

Надо, значит, искать свидетелей. Казалось бы, зряшное дело искать бодрствующих людей в глухую ночь, когда все кругом погружено в крепкий сон. Нет, не зряшное, не надо только лениться искать. Город большой, в современных домах сотни окон, а за ними тысячи людей. И если окна темны, то это вовсе не означает, что все спят. У старушки из восемьдесят шестой квартиры бессонница. Снотворные не помогают, бродит она одиноко по своей однокомнатной квартирке, присядет, уставится в окно бесцветными глазами на белеющий снегом тихий двор, и может, придет дремота… В шестнадцатой — муж загулял. Или случилось что-то? У молодой жены — страх и тревога за него, возможно, обида, какой уж тут сон в ожидании! Полежит, встанет, выглянет из-за тяжелых портьер…

И вот кто-то из оперуполномоченных четвертого отделения милиции — то ли Петр Никитенко, то ли Станислав Рыжик — отыскал степенного гражданина, хозяина мордатого сенбернара. Прогуливался он в ту ночь по Софийской — сам дышал свежим воздухом, и собака дышала. Видел он у парадного пятерых: трех мужчин и двух женщин. Видел, как один из них ходил возле машины, а другой сел в нее, но потом вышел, поспешно вышел — так ему показалось. По приметам, тот, который садился в «Жигули», походил на Юрьева. Попросили описать других. Кое-что вспомнил, обрисовал как мог.

Вот как, не двое, выходит, а пятеро! Для Соколова это было неожиданностью и меняло положение вещей. Вызвал владельца автомобиля. Да, кто-то в его машине побывал той ночью: болты, крепящие приемник, раскручены, но приемник на месте. В милицию не заявлял, потому что ничего не пропало, да и поломка — ерунда, мелочь, не о чем говорить. Разговор Соколов запротоколировал. Хозяин «Жигулей» подписал.

Теперь можно было вообразить, смоделировать, как было дело. Юрьев с инструментами залез в машину, совершенно ясно, зачем. Другой, у него на подхвате, в случае опасности должен был дать сигнал. Те, у парадного, стояли «на стреме». Когда послышался шум мотора патрульной машины, система сработала: трое сразу убрались в подъезд, и вовремя — их не заметили; Юрьев успел выскочить из «Жигулей», а его напарник побежал…

Вскоре этого напарника нашли. Фамилия его оказалась Парфенов, и жил он в одном доме с Юрьевым; нашли по приметам также двух молодых женщин и парня, которые стояли у подъезда. Предварительно собрали о пятерке все, что возможно, для общего представления об их образе жизни. Характеристики невзрачные: кто-то работает, работает ни шатко ни валко; кто-то еще устраивается, сменив десяток мест; женщины незамужние, выпивают, погуливают… Словом, компания так себе.

Взяли всех одновременно по подозрению. Рассадили по камерам, чтобы не общались. Стали допрашивать. Конечно, в ответах разнобой, путаница. Потом — очные ставки, частичные признания, наговоры друг на друга. Но во всем этом клубке уже искрятся блестки истины. День за днем, шаг за шагом, и они выстраиваются в цепочку, где есть начало и конец.

Станешь рассказывать эту историю, она уложится в минутное сообщение: мужчины вынимали приемники из «Волг», «Жигулей», «Москвичей», притулившихся бесприютно на ночь у домов (как тут не посетовать на нехватку гаражей, стоянок с охраной для личных машин!), спешно сбывали — сами или через своих подружек — за червонец, за полста, как удастся, а деньги — на гульбу. Оказалось, что Юрьев и вся эта компания и похищала приемники в Купчине, а также в Московском и Кировском районах. Тридцать три радиоприемника украли они, продали и пропили. Тридцать четвертый — не успели.

Признание есть, но признание — еще не истина. Чтобы оно стало истиной, нужна скрупулезная проверка фактов, еще раз проверка и перепроверка. Только тогда можно считать, что требования закона соблюдены и можно передавать дело в суд.

— А началось оно с рейда, — напомнил Соколов. — Вот что такое рейд…

Кабинет Михаила Александровича тесен, как монастырская келья, что-нибудь два метра на пять. Окно с видом на Обводный канал; два канцелярских стола на железных каркасах, три стула, два сейфа, платяной шкаф. В углу ствол какой-то зелени в кадке, может быть, дикого винограда. Полстены занимает план Фрунзенского района с разделенными сферами влияния четырех отделений милиции. План не простой — магнитный. К нему возле определенных домов прилипли железные прямоугольнички и квадратики, символизирующие автомобили и мотоциклы. Красно-синие — угнаны; с полоской — похищены детали. В общем, железок немного. Каждый день Соколов наводит ревизию на плане согласно реальному положению дел: какие-то снимает (машина найдена, преступник пойман), налепляет новые (только что поступило заявление).

И еще одна примечательность кабинета — тумбочка, на которой электрическая плитка и алюминиевый чайник. Тумбочка под боком, в самом прямом смысле слова, под левым боком, и Соколов, не прерывая дел и разговоров, время от времени отработанным движением вставляет вилку в штепсель.

Кто-то сказал, что по обстановке в комнате, по вещам, можно определить характер ее обитателя. Это верное наблюдение. Михаил Александрович домовит и щедр. Любой из проголодавшихся коллег может зайти к «дяде Мише», зная, что получит от него все, чем тот богат. А в тумбочке его можно найти и картошку, и сардельки, и соленые огурчики (по осени Соколов сам солит огурцы и маринует грибы, закатывает в банки компоты из собранных собственноручно ягод, не доверяя это святое дело жене и дочери), а возможно, и вяленую рыбку.

Эта тумбочка создает своеобразный домашний уют казенной милицейской комнате. Вместе с плиткой и чайником она наталкивает и на другую мысль — о том, что человек, если не живет здесь, то, по крайней мере, проводит основную часть жизни. И еще один вывод можно сделать, глядя на это хозяйство: здесь работает человек немолодой, с большим жизненным опытом, лишенный юношеского легкомыслия.

Ошибки в выводе не будет.

В восьмидесятом Михаилу Александровичу Соколову исполнилось шестьдесят лет. Одна из так называемых круглых дат. Пора человеческой зрелости, подведения жизненных итогов, воспоминаний, размышлений о бытии, юбилеев. И наград, если прошедшие годы прожиты не только достойно, но и с пользой обществу. В ноябре семьдесят восьмого, в канун шестидесятилетия милиции, Михаилу Александровичу прикрепили на синий китель орден Ленина. Этот высший орден оказался у него тринадцатым среди других орденов и медалей, но занял первое, самое почетное место.

Соколова избрали в райисполком. К нему зачастили корреспонденты. Очерки с его портретами замелькали в газетах, о нем рассказывали по радио. Самый раз закружиться голове, воспарить, отпустить малость вожжи. Но Соколов все так же раненько приходит в ставший родным райотдел, с легкостью (он сухопар и подвижен) взбирается на четвертый этаж и принимается за дела. Неизменно, как тридцать с лишним лет назад…

Он не предполагал, что судьба свяжет его жизнь с милицией. Уже четко наметился путь: после школы ФЗУ — завод. Этим заводом стал «Электроаппарат» на Васильевском острове, в электроцех которого и направили начинающего слесаря-инструментальщика.

Подходили к концу тридцатые годы. Страна электрифицировалась полным ходом. Завод изготовлял выключатели для высоковольтной сети и направлял своих специалистов устанавливать их. Поосвоившись, получив квалификацию, Соколов ездил по разным областям, помогал монтировать. Нравилось, интересно. Довольна была мать: выбивается Миша в люди. Иногда проливала слезу, жалея, что покойник муж никогда не узнает, каким стал их сын (отец Соколова умер, когда Мише было тринадцать).

Потом пришло время служить в армии. «В какие войска хочешь?» — спросили его в военкомате. «В пограничные», — не колеблясь ответил Соколов. В пограничные не направили, направили в стрелковый полк. И уехал новобранец служить в Хабаровск… Учился, стал командиром пулеметного взвода… А вскоре грянула война. Однако фронтового пороха Соколов понюхал не сразу.

В числе лучших его направили на Урал, в Челябинск, где формировалась в то время восьмидесятая армия НКВД. Когда прибывших выстроили в шеренгу, командир дивизии скомандовал:

— Ленинградцы, пять шагов вперед!

Сержант Соколов вышел четким шагом из строя, скосил глаза: оказалось, он не один, есть еще земляки.

Ленинградцам, как ему показалось, доверили особо важные посты. Соколова назначили командиром орудия — полевой пушки-гаубицы.

— А я ведь пулеметчиком был, об артиллерии понятия не имел, не знал, с чем ее едят… Но раз надо, значит — надо. Осваивал. За три месяца подготовки изучил свою гаубицу, как мать родную…

Полк был брошен в бой под Ельней в сентябре сорок первого. Шли кровопролитнейшие сражения с рвущимися к Москве фашистами. Непрерывно лили дожди. Земля набухла, превратилась в кисель. Лошади падали, обессиленные, и не могли тащить тяжелые орудия; глохли моторы гусеничных ЗИСов. Приходилось перетаскивать пушки на руках.

В первом же бою Соколов отличился. Его орудие прямой наводкой ударило в немецкий склад боепитания и разнесло в дым. Тут же командира гаубицы наградили медалью «За отвагу».

Потом отступали, переформировывались и — снова на передовую. Теперь уже вперед, только вперед! Севск на Брянщине, Курская дуга (в одном из боев этой битвы из всего расчета остались в живых лишь наводчик да командир. За этот бой Соколов был награжден орденом Красной Звезды и получил личную благодарность Верховного главнокомандующего), Орел, Речица, Ковель, форсирование Буга и — Прага, предместье Варшавы.

— В Праге остановка была, месяца полтора. Не отдых, нет, какое там!.. Фрицы наседали, мы вместе с поляками бились, с дивизией Костюшко. Захватили плацдарм на Висле. Нашу батарею тоже туда бросили. Сектор метров триста на два орудия. Что там было! Мины кругом рвутся, снаряды, грохот стоит посильнее, чем в грозу. Сколько товарищей моих полегло! Как жив остался, до сих пор не понимаю, и удивительнее всего — даже не поцарапало. А фашисты прут и прут. Танки, самоходки… Мы тогда четыре танка подбили и самоходку. — Соколов замолчал и прикрыл глаза, точно предвкушая нечто приятное. Так оно и было. — Ночью вызывает меня на КП командир полка. Скатываюсь в землянку, рапортую, все честь по чести. Полковник спрашивает: «Товарищ старшина (я уже тогда старшиной был), ты где живешь?» — «В Ленинграде», — отвечаю, «Кто у тебя там?» — «Мать и сестра, если живы». — «Хочешь поехать в Ленинград?» У меня аж язык отсох от счастья… Дали мне месячный отпуск, за танки. И «Славу» я тогда получил… Документы мигом оформили, и рванул я на Брест, оттуда — в Ленинград. Лечу, как на снаряде от своей гаубицы. Приезжаю, елки-моталки, что фашисты с Ленинградом сделали! Сколько домов разрушено, побито, стены щербатые от осколков. Отыскал своих — худые, как щепки, платья болтаются… Кое-что я им привез — тушенку, хлеб, что мог… И месяц — как сон…

А потом снова фронт, снова в наступление. Теперь уже скоро, Берлин виден, конец войне, конец страданиям, фашизму конец!

Первомайские праздники сорок пятого Соколов встретил в боях за Потсдам, под Берлином. Всю войну на передовых, в самом пекле и — целехонький. А тут, в двух километрах от Потсдама при бомбежке аэродрома ударило его осколками в руку… Но послушаем самого Соколова:

— Рана ерундовая, в мякоть. А получилось так, что на мне была шинель, гимнастерка, под ней — свитер. Осколки втянули тряпье в рану, и крови нет. Да и боли особенно не чувствовал. А к вечеру плохо стало, разболелась рука, жар начался. Показал санинструктору. Он, ни слова не говоря, тряпки рванул, кровь хлынула, боль адская, в глазах черти черные заплясали, и я — с катушек долой. Привезли в госпиталь, сделали операцию. Положили. Лежать надо. А я не могу. Меня тогда старшиной дивизиона назначили, и еще замещал я комсорга полка. Не мог я лежать, не до лежания. У меня машина тогда была, по должности. Я и убежал к себе в часть…

Операцию Соколову делали спешно, не все осколки вынули. Рана не заживала. Когда война кончилась, в первую же демобилизацию его отправили домой, в Ленинград.

Вернулся он на свой завод, походил, посмотрел. Печальное было зрелище. Одни стены, аппаратуры — раз-два и обчелся. Все требовало восстановления, отладки, умелых рук.

Поставили Соколова сразу контрольным мастером в четвертый цех, единственный, который сумели пока запустить в работу. Делали маленькие выключатели на шесть киловольт (до войны завод поставлял на двести двадцать и даже триста восемьдесят киловольт!), испытывались соленоиды для трамваев, словом, занимались тем, в чем остро ощущало нужду расстроенное хозяйство.

Как-то раз Соколов встретил на улице Катю, обрадовался. До войны ходил с ней на танцы, а потом потерял след. Поговорили. Узнал, что работает она на «Скороходе», пережила блокаду, осенью сорок первого года в числе других комсомольцев работала на оборонительных сооружениях под Лугой… Соколов рассказывал о себе… Да разве наговоришься зараз, когда люди нравятся друг другу! Стали видеться все чаще и чаще и вскоре поженились.

Теперь у него появилась семья. Соколов ходил на завод в радостном, приподнятом настроении, но к концу дня уставал чрезмерно: все работали тогда не считаясь со временем. Завод преображался. Вступали в строй цех за цехом. Начали испытывать выключатели на двести восемьдесят киловольт. Значит, достигли довоенного уровня. Хорошо! Соколов прекрасно зарабатывал, приносил в дом до трех тысяч рублей, деньгами тех лет, конечно.

И вдруг все изменилось. Вызвали его однажды в райком партии. Секретарь сказал, что милиция сейчас нуждается в сильных, отважных людях и выбор, среди прочих, пал на него, Соколова. Кому, как не вчерашним солдатам, защищать имущество государства и граждан? Подумайте, посоветуйтесь дома и решайте, но быстро, сказал секретарь.

Соколов мог ожидать какого угодно разговора, но не такого. Слишком уж далек он был тогда от милиции.

Весь вечер обсуждали они с Екатериной Ивановной предложение. А обсуждать было что. Тем более, что секретарь не сулил золотых гор. Наоборот, прямо сказал, что заработок будет меньше. Соколов знал жену: она не пойдет против его роли. Как решит, так и будет правильно. А он думал о том, что раз его вызвала партия, значит, он нужен, необходим на новой работе. И дал согласие.

Его направили во Фрунзенский районный отдел милиции.

— Тогда в милиции были такие должности: помощник оперуполномоченного, или, как обычно говорят, пом. опера, опер и старший опер. Затем сыщик и старший сыщик. Послали меня старшим сыщиком в сороковое отделение, чтобы зарплата повыше была: пожалели, наверное, — даже на этой должности я почти в три раза терял по сравнению с заводом. А я думаю: ну какой я сыщик? Да еще старший. Я же представления не имею, откуда и что начинается. Школы нет… От старшего отказался, наотрез. Черт с ними, с деньгами, главное — дело. Ладно, сказали, тогда иди сыщиком в отдел, там тебе помогут. Пошел. Направили меня в карманную группу, то есть на борьбу с карманными ворами. Первым моим учителем был лейтенант Масарский. Стал у него набираться ума-разума. За несколько месяцев освоил эту науку. Стал я старшим группы, через год присвоили младшего лейтенанта, и дальше все пошло само собой.

Семнадцать лет воевал с карманниками Соколов. Знал их всех как облупленных — по именам, кличкам, изучал их приемы, повадки, привычки, даже личную жизнь. Они его тоже знали, боялись, но уважали. Уважали за то, что не кричал на них, не унижал, не ругал. Постепенно измельчало это племя, повывелись карманники. Рука Соколова чувствовалась. Разумеется, не одного Соколова. Он работал с товарищами, коллегами и всегда ощущал рядом их дружеское плечо. И еще Соколов понимал, что одна милиция, как бы она прекрасно ни работала, не справилась бы со своими делами, если бы ей не помогали люди, жители города — общественность. Соколов находил добровольных помощников на заводах, в институтах, сплачивал группы дружинников. Во Фрунзенском универмаге у него работала дружина, в которую Соколов вовлек даже директора.

Перевелись карманники, началась борьба с угонщиками автомашин. Опять Соколову пришлось браться за новое для себя дело. Собственно говоря, не совсем новое — система та же, но все-таки со своими тонкостями.

Но теперь все это уже позади. Дела у Соколова идут хорошо. Раскрываемость преступлений в районе, связанных с автотранспортом, лучше, чем у других. Выходит, труды не пропадают напрасно. Теперь работать намного проще, потому что человек, прожив большую и нелегкую жизнь, непременно натыкается по пути на разного рода препятствия и преодолевает их, правильно или ошибочно, но преодолевает. Соколов осилил эту жизненную полосу препятствий. На ошибках учился, то, что делал правильно, учитывал. Результаты того и другого откладывались в копилку мудрости, называемую обычно опытом. Теперь есть что оставить после себя, передать тем, кто придет на смену.

Размышляя о Соколове, его жизни, я невольно думал о моем хорошем и давнем знакомом Викторе Павловиче Бычкове, тоже кадровом работнике милиции, полковнике, который вышел в отставку лет десять — пятнадцать назад. Я познакомился с ним, когда он еще служил. Занимал он тогда пост заместителя начальника уголовного розыска Ленинграда. Мы часто беседовали — о милиции, преступности и преступниках, и просто так, обо всем. И сейчас нет-нет да и заеду к нему справиться о здоровье, посидеть вечерок, поговорить, послушать что-нибудь из прошлого: здоровье у Виктора Павловича неважное, а память отменная, как у молодого. Помнит он много интересного.

Так вот, сравнивая две жизни, жизни людей разных поколений, я увидел в них немало сходного. Подобно Соколову, Виктор Павлович ушел с завода, нынешнего Адмиралтейского, на работу в милицию по призыву партии (правда, тогда, в конце двадцатых годов, вопрос ставился круче: надо — и точка, возражений быть на могло!), хотя любил математику, имел недюжинные способности к этому предмету и рассчитывал пойти учиться. Во время войны в блокированном Ленинграде командовал комсомольским полком… Что ж, ничего удивительного тут нет: рабочий бережет свою рабоче-крестьянскую власть. А в войну кто из мужчин не был готов биться с врагом? Но я подметил еще нечто общее у обоих: человечность, доступность, внутреннюю доброту, душевную щедрость по отношению к окружающим людям, как к товарищам, так и к своим подопечным. Полно, скажет кто-нибудь из читателей, да возможно ли сохранить эти качества при работе, которая немыслима без борьбы с преступностью, этим воплощением зла, грубости и насилия?

Помню, в одном из наших разговоров Бычков заметил как бы между прочим: «Я всегда старался видеть перед собой не преступника, а человека, и понять его. Прежде всего понять. Поняв его, можно, как мне кажется, легче отыскать ключи и к раскрытию преступления, и к улучшению человека, каким бы он ни предстал перед нами».

Вот что произошло однажды. Поймали парня, подозревавшегося в четырех убийствах, Ракитина. Крупного телосложения парень, сильный, угрюмый. Два следователя пробовали по очереди допрашивать его, но все впустую: молчит, глядя исподлобья на следователя, чем выводит его из себя, и хоть бы слово! Вызвал тогда его к себе в кабинет Бычков. На столе — никаких бумаг, даже чернильного прибора нет. Ракитин сел, уткнулся в одну точку. Бычков не спеша (он вообще производит впечатление неторопливого человека) подошел к окну, спросил о чем-то постороннем, отвлеченном, как спросил бы своего гостя. Тот ответил односложно. Мало-помалу завязался разговор. Бычков поинтересовался, где родители Ракитина, чем занимаются, и заметил по оживившимся глазам, промелькнувшей улыбке, что мать ему не безразлична… Не ускользнуло от внимания Бычкова и другое: разговаривая, Ракитин несколько раз бросал взгляды на шкаф, где лежала шахматная доска.

— Играешь? — спросил Бычков, показывая пальцем на доску.

— Играю.

— Хотел бы сразиться?

Ракитин кивнул.

— Разряд есть?

— Есть, третий.

— А у меня разряда нет, — усмехнулся Бычков. — Некогда в соревнованиях участвовать. Вот из-за таких, как ты…

Ракитин слабо улыбнулся.

Виктор Павлович решил рискнуть. Достал шахматы, расставил, дал возможность партнеру разыграть цвет фигур. Все как положено.

— Давай сыграем три партии, — предложил Бычков. — Но с условием: если я выиграю, ты все мне рассказываешь как на духу. Идет?

— А если я?.. — спросил Ракитин.

— Тогда… что бы ты тогда хотел?

Тот подумал и сказал:

— Мать свою хотел бы повидать. Вызовите ее сюда.

— Договорились.

Ракитин двинул пешку. Играл он уверенно, умно. Но Бычков со своим математическим складом ума не уступал ему. Партию играли долго, напрягая все силы. Бычков выиграл. И вторую выиграл, но гораздо уже легче. Ракитин помрачнел. И попросил все-таки сыграть еще раз… Надвигалась ночь. Иногда в кабинет Бычкова заглядывали коллеги и захлопывали дверь, пожимая недоуменно плечами: играет с преступником в шахматы? Ну и дела-а!.. Не знали они, что Виктор Павлович сам с большим удовольствием полежал бы сейчас дома на диванчике с газетой в руках.

Проиграв последнюю партию, Ракитин молча сложил фигуры, сказал хмуро:

— Раз уговор был, то слушайте… Записывать будете?

— Буду.

За окнами посветлело, а Ракитин все рассказывал и рассказывал, с каким-то ожесточением, словно очищал душу от скверны. Бычков писал. Страшненьким человеком оказался Ракитин, весьма… Но Бычков ни малейшим намеком не подал вида, что изменил отношение к нему. Наконец закончили. Ракитин подписал листы протокола, потом проговорил с тоской и неверием в голосе:

— Мать-то мою теперь уже не вызовете?

— Почему же, вызовем. Повидаешься, — ответил Бычков.

Ничего противозаконного в раскрытии этого сложного преступления, разумеется, не было. Но произошло оно как-то уж очень необычно, не по криминальным законам и вроде бы просто. Может быть, со стороны и могло так показаться, но на самом деле не просто: ведь другие-то не сумели!

В молодости, когда Бычков делал первые шаги на милицейском поприще, он занимался малолетними преступниками — подростками, обездоленными гражданской войной, которая все еще давала о себе знать. Некоторым службистам Бычков казался чудаком, действовавшим не по раз навсегда установленным правилам, а бог знает как. Но, к удивлению, добивался редких успехов. Один его коллега, работавший с ним в то время, рассказал о таком эпизоде. Ловили однажды пацанов, мелких воришек, которых накрыли на рынке. Те бросились врассыпную. Бычков погнался за одним, сверкавшим лохмотьями и голыми пятками, в картузе, натянутом на самые уши, стал быстро его нагонять (Бычков еще на заводе серьезно занимался легкой атлетикой и боксом, и ему не составляло труда настичь беглеца), догнал, но не стал хватать за шкирку, а продолжал бежать молча рядом. Мальчишка с испугу ринулся в сторону из последних сил, а Бычков — тут как тут. Наконец малец остановился в изнеможении, дыша как загнанная лошадь и размазывая пот по грязному лицу.

— Ну, — сказал Бычков, смеясь. — Ты же бегать совсем не умеешь. Кто так бегает? Посмотри: у тебя уже язык на плече, а я старше тебя, но даже не запыхался. Давай-ка, брат, разберемся сначала с нашими делами, а потом я научу тебя, как надо по-настоящему бегать…

Нехитрый фокус, а ребячье сердце было покорено.

Давно это происходило. Выросли те мальчишки. Взрослые парни, портившие кровь Бычкову, стали дедами. Самому Виктору Павловичу под семьдесят, но все равно жизнь его крепким узлом связана с ними. Он знает судьбу многих, которых считали отпетыми, но которых сам Бычков такими не считал и продолжал в них верить. Иногда встречается с ними, ему рассказывают о других. Конечно, не все вышли с честью из жизненных бурь, но таких земля долго не держит, рассыпает в пыль. Зато жизнь остальных доставляет ему радость, удовлетворение, потому что и он причастен к этим судьбам.

Выйдя в отставку, на пенсию, Бычков долгое время был одним из руководителей народной дружины Ленинского района, где жил с самого детства. (Как-то раз в кино я увидел с экрана знакомое лицо. В эпизоде киножурнала показывали награждение дружинников, в том числе Виктора Павловича, заместителя начальника штаба.)

В один тихий осенний день он отправился с трехлетней внучкой гулять и возле старого дома на Измайловском проспекте заметил группу людей — мужчины в небудничных костюмах, при галстуках… Господи, да это же… Целый букет! И с женами… Не успел подойти, как один из них, невысокий, худощавый, с густой седеющей шевелюрой — Виктор Ш. — окликнул с радостью Виктора Павловича и порывисто пошел навстречу.

Бычков от удивления развел руками, засмеялся:

— Фотографа вызывать или не надо? Что-то происходит, вижу, дело серьезное.

— Еще бы… Шапки долой. Степану Васильевичу орден дали. Трудового Красного Знамени…

— Ну-у, Степа, поздравляю!.. С меня приходится, — весело проговорил Бычков, с чувством пожимая лапищу круглолицему мужчине, с крупным носом и тяжелым подбородком.

— Давайте с нами, Виктор Павлович, по такому случаю… Мы как раз в «Метрополь» собрались.

Бычков отшутился, показывая на внучку:

— Я ведь при исполнении служебных обязанностей, не смогу, спасибо…

Да… Целый букет… Степа (шесть судимостей), Витька (семь), Иванов по кличке Чернявый (три или четыре), Володька Косой (кажется, что-то вроде этого)… Соберись они вот так же все вместе лет сорок назад — банда. Правда, бандой они никогда не были, промышляли в одиночку или с другими, но жили в этой округе, знали друг друга и сейчас общаются. Клички исчезли, помнят их разве что они сами да Бычков; остались фамилии и имена-отчества. У всех семьи. Степан — прокатчик, Виктор — начальник цеха, Володька — по снабжению…

О каждом Бычков мог бы рассказать. Жизнеописания получились бы интересными и поучительными. Особенно — Виктора Ш. С ним жизнь столкнула Бычкова, может быть, раньше, чем со всеми другими. Корни закопаны в нэпе.

Погубила Витьку страсть к дочери хозяйки, у которой тот снимал угол. Жила хозяйка за Путиловским заводом, у больницы Фореля, разводила огород, торговала на рынке корешками. Виктору шел тогда девятнадцатый год, работал слесарем на «Красном путиловце», подавал надежды — старший мастер Зубов не мог нахвалиться им: голова светлая, руки ловкие, быстрые, чувствующие тонко металл.

Девица была красива, капризна, любвеобильна. В доме то и дело менялись ухажеры — торгаши с золотыми перстнями на пальцах, нэпманы… Виктор пробовал обратить ее внимание на себя, в ответ получал насмешки, презрение. Понял: нужны деньги, и немалые.

А тут подвернулся случай. Один приятель попросил тайно выточить по чертежам набор отмычек для какого-то типа. Сделал два комплекта — один оставил себе. В руках оказалось триста рублей гонорара — деньги по тому времени баснословные. В два счета промотал их с хозяйской дочкой, которая сразу проявила к нему интерес. Любовь требовала еще… Тогда он уговорил приятеля свести его с тем человеком. Им был много раз судимый вор, еще с дореволюционным стажем. Пригляделись, понравились друг другу. Виктор пошел к нему на выучку. И завертелось…

Бычков узнал эту историю на допросе и по рассказам свидетелей. Виктор вызывал симпатию: душа нараспашку, ничего не таил, не заставлял при следствии ставить капканы, не пускал на ложный след. Что было — то было. Эту черту Бычков подметил сразу. Откровенность способствовала сближению.

Сидел Виктор обычно недолго, сравнительно, конечно, недолго — чистосердечное признание, добросовестная работа в местах заключения, зачеты… А потом снова встречался с Бычковым в тюремной камере или в его кабинете.

— Ну что мне с тобой делать, — сказал Бычков, глядя на неунывающее лицо Виктора, усеянное веснушками. — Что, скажи на милость? Ты у меня уже шестой раз.

— Сажать, — весело ответил тот. — Что же еще?..

— Конечно, без этого не обойтись, придется, а мне жалко.

— Вам-то чего?.. Мне не жалко, а вам жалко.

— Пропадешь, а парень ты неплохой. Остепенись. Зачем тебе все это нужно?

— Жениться надо, Виктор Павлович (он называл Бычкова не «гражданин начальник», а по имени и отчеству, и тот не возражал). А кто за меня, такого, пойдет? Порченый я теперь. От работы отвык, стоять-то у тисков каждый день по восемь часов… Да еще попробуй устроиться с моей анкетой, прописку ведь не дадите?

— Трудно, не спорю, — сказал Бычков, хмурясь. — Кто же виноват в этом? Сам виноват. А дальше будет еще тяжелей. С рецидивистами, сам понимаешь… Отсидишь, приходи, устроиться я тебе помогу. Поручусь своей головой, потому что верю в тебя. Но прежде всего сам для себя реши. В этом никто тебе не поможет…

Забирался в квартиры Виктор не ко всякому. Высматривал «паразитов», «недорезанных буржуев», как выражался он, называя состоятельных людей, ставших его жертвами. Бычков пытался разуверить его, объясняя, что нет и не может быть у нас теперь буржуев, но тот упорствовал. Эта «классовая» ненависть уживалась в нем с довольно распространенной тогда в преступном мире романтикой и даже с сентиментальностью. Был случай, когда Виктор, спускаясь днем по лестнице, увидел приотворенную дверь в квартиру, зашел — чем черт не шутит?.. Никого. Смотрит, в комнате малыш играет в кроватке, на столе — наган; повертел головой, увидел на гвозде милицейские шинель и фуражку. Присвистнул от удивления. Надо уносить ноги. Вытащил из кармана яблоко, сунул малышу и — смотался. Потом выяснилось: жил там сотрудник седьмого отделения милиции. Вышел купить хлеба в булочную. Жена была на работе. Вернулся, заметил яблоко у сына, поразился: «Откуда у тебя яблоко?» — «Дядя дал». — «Какой дядя?» Но что мог сказать трехгодовалый малыш? Милиционер оглядел комнату. Все цело, и наган на месте! Отлегло…

Другой раз залез по ошибке не в ту квартиру, которая была заранее намечена, а этажом ниже. Комнаты обставлены бедно, взять нечего. Собираясь уходить, заметил на столе записку. Прочел. Из нее было видно, что дочь ушла на рынок продавать пальто и купить на вырученные деньги лекарство матери. Расчувствовался. Положил на стол деньги, несколько сотен, все, что оказалось в кармане, приписал: «Здесь был вор, деньги используйте как знаете». И ушел, довольный собой.

После разговора с Виктором Бычков написал сопроводительное письмо, в котором дал свою характеристику заключенному — отметил его способности слесаря, заслуживающие внимания человеческие качества и просил особо присмотреться к нему. Работал Виктор на Беломорско-Балтийском канале. Работал отлично. При освобождении ему вручили грамоту и сняли судимости.

Он появился у Виктора Павловича чуть ли не на следующий день, сияющий, гордый от сознания, что входит к нему в кабинет один, открыто, свободно, без сопровождения конвойного. Бычков тоже обрадовался его появлению.

Поговорили, рассмотрели грамоту, потом Бычков, не ожидая, пока Виктор начнет рисовать свое будущее, спросил, что думает теперь делать.

— Отдохну недельку, а там надо устраиваться на работу, — ответил он и выразительно посмотрел на Бычкова.

— Это хорошо. Помогу, как говорил тогда, но на твоем месте стал бы сразу устраиваться. Зачем тянуть? Отдых, он… — Бычков повертел неопределенно руками. — В общем, всяко может обернуться.

— Нет, не бойтесь, Виктор Павлович, не обернется… А отдохнуть надо, мы там вкалывали знаете как? Сверхурочные, часто без выходных.

— Ну, смотри, тебе виднее, не мальчик. Деньги-то есть на первое время?

— Есть, — похлопал самодовольно по карману Виктор. — Честно заработанные… Я к вам скоро приду…

«Взялся наконец парень за ум», — с удовлетворением подумал Бычков. За неделю он переговорил с кем нужно. Обещали прописать. Подготовил приличное место на заводе.

Но Виктор не пришел. Ни через неделю, ни через месяц… Бычкову не требовалось объяснения, что с ним случилось, все было ясно и так.

А еще через какой-нибудь месяц или полтора Виктор снова очутился в кабинете Бычкова, но на сей раз не как гость. Неприятной была встреча для обоих.

— Наотдыхался? — спросил его колко Бычков. — Молодец! Вот и поручайся за тебя головой. Мигом слетит. Не думал я…

— Так уж получилось, Виктор Павлович. Встретил Шурика, «Короля», вы его знаете…

— Я тебе не Виктор Павлович, а гражданин начальник, — оборвал его Бычков и передразнил: — «Встретил Шурика»… Не мужик ты, а баба, тряпка, слякоть, воли никакой… Сегодня одно, завтра другое, только помани, — вздохнул, подписал бумаги. — Ну, делать нечего. Получишь, что заслужил. Пеняй на себя.

Больно вытравливать из сердца веру в человека. Долго саднит оно. Выходит, ошибся в оценке, недоучел чего-то. Чего же?..

Объявился Виктор в самом начале войны, в сентябре. Бычков не смог встретиться с ним, не до встреч было, но прослышал о нем. И вот каким образом.

Виктор отбывал наказание в Усть-Луге на строительстве береговой обороны. До окончания срока оставалось ему что-то около трех месяцев. Фронт стремительно приближался к Ленинграду. Немецкие фашисты без устали бомбили строительство. Охрана поредела. Бежать было несложно, и кое-кто бежал. Подумывали смотаться все сразу, используя сложность и неясность прифронтовой обстановки. И тут у Виктора проклюнулись организаторские способности; в тяжелый момент вылилось наружу то здоровое, не поддавшееся порче, что было заложено в нем. Это нечто Бычков видел в Викторе раньше, а если и не видел, то по крайней мере чувствовал подспудно. И не ошибся-таки! Виктор собрал группу, большую, человек в двести, и произнес зажигательную речь. Суть ее сводилась к тому, что бежать в такое время — предательство, что они — преступники, но советские люди, а не предатели. Потом от философии перешел к земной прозе: за побег — увеличение срока минимум на пять лет. Не бежать — можно угодить к врагу. Что же делать? Выход есть: пойти всем организованно в военкомат, попроситься на фронт. Пошумели, помахали руками, но согласились с Виктором.

И вот нестройная колонна серых ватников запылила к Ленинграду.

В военкомате слушать не стали. Где паспорта? Паспортов нет, сгорели. Отправили всех своим ходом, как пришли, в милицию на Дворцовую площадь. Тут-то и доложили Бычкову, что какой-то Виктор Ш. привел колонну заключенных и упоминает фамилию его, Бычкова. Узнав, в чем дело, Виктор Павлович срочно связался с начальником управления внутренних дел И. А. Аверкиевым, и тот немедля дал команду выдать людям временные паспорта и направить в Куйбышевский райвоенкомат…

Зимой сорок второго года дежурный доложил Бычкову, что два каких-то человека, один военный, старший сержант, другой — штатский, просят принять их.

— Виктор? — удивленно спросил Бычков, никак не ожидавший увидеть его. И покосился с не меньшим удивлением на худого, изможденного подростка в рваном свитере, державшего под мышкой не что иное, как пишущую машинку «ундервуд». — Проходите. Какими судьбами?

Парень безучастно поставил машинку на стол и прилип всем телом к теплой печке. Виктор сказал бодро:

— Прибыл в командировку для закупки канцпринадлежностей и решил навестить. — Достал из кармана командировочное предписание, протянул Бычкову, — Чтобы не подумали чего-нибудь.

Бычков подошел ближе, оглядел Виктора оценивающе. Не смог скрыть радости:

— Смотри-ка ты, старший сержант! За какие такие заслуги?

— Значит, есть, — серьезно ответил Виктор. — Так просто не дают, сами знаете. Да я уже старшина, треугольник прикрепить не успел.

— А командир части знает, кто ты… был?

Виктор засмеялся:

— Как же, конечно знает! Сказал: вот ты-то и будешь хорошим старшиной — черта лысого у тебя украдут.

— А это кто с тобой? Откуда машинка? — кивнул Бычков в сторону печки.

Виктор поманил пальцем Бычкова, и они отошли в дальний угол кабинета. Сказал вполголоса:

— Украл он машинку. Но, прошу вас, не заводите на него дело, пропадет парень. Ей-богу, пропадет. Помогите ему.

— Что значит, «не заводите дела»? Я обязан его допросить.

— Я уже допросил его на лестнице… — тихо сказал Виктор. (Ну и хваткий, подумал Бычков, — «допросил»). — Помирает мальчишка с голода, один остался. Вы уж устройте его куда-нибудь на работу. Я знаю, вы поможете, иначе бы не пришел… А мне пора…

— Иди, а с этим разберемся, что смогу, сделаю, — сказал Бычков, прощаясь. — Но смотри, сам после войны не вздумай запускать руку…

Виктор улыбнулся, показав два ряда белых зубов:

— Да уж хватит…

Он провоевал всю войну, вернулся с медалями на груди — «За отвагу», «За боевые заслуги», не считая — за взятие городов. В сорок четвертом его ранило, не слишком тяжело, но полежать в госпитале пришлось. Этот эпизод не прошел для него бесследно. Там он познакомился с Лидой, молоденькой санитаркой. При нем она получила с фронта похоронку на мужа, и он оказался свидетелем ее горя. Осталась Лида двадцатилетней вдовой с крохотным ребенком на руках, девочкой.

Демобилизовавшись, Виктор вернулся в Ленинград. Пришел к Бычкову. Целый вечер проговорили они, вспоминая минувшее. Выпили за победу. Рассказал Виктор и о Лиде, не утаил своих колебаний: время прошло, переписки не было, да и ребенок… Бычков запротестовал. Раз зацепило сердце, не дает покоя, нечего сомневаться, действовать надо, и решительно! А девочка?.. Это хорошо, что девочка, с парнями мороки больше…

Разыскав Лиду, Виктор женился на ней, перетащил в Ленинград и стал воспитывать дочку. Своих детей у него не было.

Вот что произошло с Виктором Ш. Со Степой дело обстояло и сложнее, и проще. Иной совсем Степа, и подход к нему требовался иной. Но о Степане — в другой раз…

— Все-таки, может быть, поедете с нами, Виктор Павлович? Хоть ненадолго? За внучку не беспокойтесь, нас много, будем с ней по очереди… — теперь наступали на Бычкова со всех сторон.

— Нет, не могу, но считайте, что я с вами.

Пока разговаривали, мимо проходил председатель исполкома, недавно избранный на сессии. Бычкова он знал. Остановился, поздоровался за руку со всеми, сказал что-то шутливое и направился дальше.

Через день, когда Бычков зашел к нему по делам дружины, он сказал:

— А штаб у вас, я смотрю, крепкий, солидные люди…

— Где вы видели штаб? — удивился Бычков.

— А тогда, на Измайловском, разве вы не со своим штабом были?

Бычков покачал головой, улыбаясь:

— Нет, это не штаб… Просто мои старые знакомые…

Знал бы председатель, кем раньше были эти знакомые! Но Бычков не стал уточнять. Зачем?..

Существует расхожее выражение: «На таких земля держится». Земля держится на массе, множестве. Иначе бы не держалась. Под словом «земля» можно подразумевать весь земной шар, но можно и не размахиваться на такие масштабы, а взять что-нибудь поменьше, скажем, завод, министерство или ту же милицию. И везде есть такие люди. Люди, на которых можно положиться, которые знают свое дело, живут им, имеют свой стиль, рабочий почерк что ли, свой взгляд на вещи. Словом, крепкий, надежный народ. Оба героя этого очерка — Михаил Александрович Соколов и Виктор Павлович Бычков[2] — представляются мне именно такими. Двое из многих.

И не так уж важно, что один действовал в прошлом, а другой находится на своем посту сейчас. Для меня важно как раз другое. В деяниях этих людей, не знавших друг друга и служивших в разное время, прослеживается тот гуманный подход к человеку, который обязателен для социалистической милиции, как части социалистического государства.

Не нужно думать, что все считали взгляды Бычкова правильными, а стиль его работы — разумным. Были люди, которые видели в преступнике только лишь преступника, врага общества и больше ничего. А раз враг, то нечего с ним цацкаться. Милиция должна ловить, вникать в его душу незачем, пускай этим занимаются другие, кому положено. Бычков же стоял на своем и не изменял своей идее, как иной раз ни приходилось туго: вчера — преступник, завтра — не завтра, так послезавтра — он будет человеком, обязательно будет! Для государства это далеко не безразлично. Надо лишь бороться за человека и верить в него.

…А я снова еду в трамвае к Обводному каналу. Выхожу. На этот раз дождя нет, вёдро. Поднимаюсь по лестнице. В кабинете у Соколова молодой человек.

— Знакомьтесь, — сказал Соколов, — Володя Капустин, мой практикант. Скоро начнет работать самостоятельно… — И добавил с грустью: — Вот и готовим себе смену помаленьку.

Лицо у Володи совсем юное, даже нежное, не испорченное покамест морщинами прожитых лет. И глаза блестящие, пытливые, жаждущие знаний. Я подумал о том, что ему, наверное, повезло с наставником. И мысленно произнес напутствие: пусть и Володя будет таким, на ком держится земля.

По небу не облака, а какие-то мокрые лохмотья. Секущий холодный ветер, как траву, пригибает прибрежный ольшаник, вспенивает Неву. Течение раскручивает туда-сюда красно-желтую швартовую бочку. Рейд по-прежнему пуст, если не считать плавкрана, на который мне нужно попасть. Стальные концы, якорная цепь, удерживающие его в сотне метров от берега, туго натянуты. Водолазный бот тоскливо прижался к черному корпусу крана, будто просит у него защиты.

Строители водонапорной станции, встретившие меня на берегу, уже подали сигнал на кран: я вижу, как подхватило и понесло течением шлюпку, отвалившую от борта.

…Здороваясь с Егорычем, я ощущаю его ладонь, теплую и грубую, и такую большую, что на ней, наверное, уместится вон тот чайник, который на углях возле топки трезвонит своей крышкой. Кочегару давно за шестьдесят. Ему начислили пенсию, но он остался кочегарить. Объяснил так: «Буду работать до тех пор, пока ноги носят. В отставке, говорят, люди быстро чахнут».

Егорыч поудобнее усаживается на решетку над котлом, отгораживается от ветра фанерными листами и начинает расспрашивать о моем житье-бытье. И я рассказываю, вместо того чтобы интервьюировать известного кочегара. Ибо для Крупнова я, как и прежде, товарищ по работе.

Потом я достаю блокнот. Не так давно мы условились, что при встречах он будет кое-что рассказывать о себе. Вообще-то с Егорычем мы любили потолковать о том о сем еще в те времена, когда я был матросом плавучего крана, на котором и ныне работает Егорыч — Петр Егорович Крупнов.

Впоследствии, когда меня «повысили» (так считает Егорыч), то есть назначили корреспондентом в транспортную газету, я спохватился и стал приходить на кран уже с блокнотом и кое-что записывать. Мой Егорыч — скромный, умеренный в своих личных притязаниях, в жизни не очень заметный человек. Профессия же у Крупнова по нынешним временам — редкая, можно сказать, вымирающая. Он — судовой кочегар. Вот, к примеру: сколько пароходов осталось в СЗРП — Северо-Западном речном пароходстве? Знатоки утверждают, что пароходы еще есть. Но лично я на акватории ленинградских портов СЗРП вижу лишь «Маклин», буксир, разделяющий с шестидесятитонным плавкраном все тяготы и лишения рейдовой жизни. Однако плавкран не в счет. Собственного хода у него нет. Можно с полным основанием говорить, что само название «пароходство» — чистейший анахронизм. Что касается кочегаров, то они перестали быть на транспорте тем, чем были раньше. Еще два слова об этой умирающей профессии. У котлов рекордов не ставят. Как у станков, например. «Пар на марке, вода по уровню» — вот рабочая формула кочегара.

— Ты, я вижу, мою биографию намереваешься во всех подробностях пропечатать, — говорит Крупнов, поправляя лист фанеры так, чтобы прикрыть от ветра и меня, — ты бы лучше про Бабошина что-нибудь написал. Ведь наш «Ижорец», на котором мы с Николаем Дмитриевичем Ладогу пенили, теперь на пьедестале стоит, памятником стал. Обо мне же много не скажешь. Бабошин вывел было меня на командирскую стезю, помощником механика сделал. Выше этого я и не поднялся, А теперь вот кочегар. Должность, как видишь, не высокого ранга, Бабошин — другое дело. Он хотя тоже без образования, и на пенсии так же кочегарил, но ты должен принять во внимание то, сколько лет он капитанствовал, и правительственные награды его… Ладно, дело хозяйское. Начну по порядку, коль ты против меня блокнот навострил…

Родился я в одиннадцатом, выходит, лет на восемь позже нашего «голландца», которого ты в давешней заметке динозавром обозвал. Никакой он не динозавр, а что ни есть работяга стоящий. Динозавры же никакую работу не работали, тунеядствовали на земле, растения полезные под корень уничтожали, оттого и следов не оставили. А «голландец» — трудяга. Он баржи затонувшие с провиантом еще при царе поднимал. А в Отечественную — катера торпедные, изувеченные в боях, на стенку для ремонта ставил…

Своей тяжелой рукой Егорыч похлопал по вентиляционному раструбу, торчащему над пропастью котельного отделения.

— Значит, родился я при старых порядках… Советская власть не в один день учреждалась. Особенно в нашей тверской деревне. Стало быть, и рос я как бы еще при старых порядках… Однако давай-ка будем в словах очередь соблюдать. В разговоре тоже надо курс держать, а то недалеко уплывешь… Как родился, крестился — неинтересно. Начну прямо с учения. В школе я, как сказал бы внук, был ударником. Мои однокашники уличанские еще «аз» и «буки» слагали, а я уже сказки читал.

Читал я много. Родители поощряли. Бывало, отец с дедом кожухи шьют, а я при свете лучины или каганца Прибоя-Новикова читаю… У отца Владимира брал. Такой уж у нас поп был, как бы прогрессивный. Ну, ладно, бог с ним. А то еще напишешь, что батюшка мне путевку в жизнь дал.

Всего Новикова-Прибоя прочитать не успел. Отец сшил мне кожушок да отправил в Москву учиться. Нет, не на рабфак или еще куда по той же части. На рабфак меня наши деревенские комсомольцы обещали послать. Подрасти только, говорят, годика через три. Но их тут мой батька опередил. Он считал, что рабфак — блажь непозволительная для деревенского парня. Грамоту освоил — и ладно, теперь овладевай ремеслом. И послал он меня учиться на краснодеревца…

Кроме меня Егорыча слушают еще и члены обоих экипажей — крана и катера. Я нахожусь на плавкране в тот момент, когда его команда совместно с водолазной бригадой завершает укладку водозабора крупнейшей в Ленинграде насосной станции. Сейчас, пока Владимир Цуприк отыскивает под водой стык и обследует траншею, большая часть людей свободна.

Цуприку не просто отыскать стык. Осенние дожди снизили видимость до нуля, и водолаз орудует вслепую. Да и течение здесь, на нижней ступеньке Ивановских порогов, не очень-то способствует подводным работам. Для того чтобы Цуприк мог удерживаться на месте, ему опустили балластину — пятипудовую свинцовую болванку, которая выполняет для водолаза роль якоря.

Из динамика доносятся хрипловатые звуки. Егорыч умолкает, прислушивается к голосу водолаза, сильно искаженному динамиком. Кое-что можно разобрать: «Я ехала домой, я думала о вас…»

— Ишь ты, поет! — простодушно восхищается Егорыч. — Небось, как рак ползает вокруг балластины, а поет… А мы тут вроде бы и на свободе, а понурые ходим… Ну, так на чем мы остановились? Ага. Значит, послал меня на краснодеревца учиться… Нет, не жалею, хорошая специальность. Да и с детства у меня интерес к дереву был. У деда в плотницкой все время обретался.

Мастер мой человек серьезный был. Щербатить материал не позволял. А загуби я понапрасну инструмент — так он бы меня со свету сжил. Так-то. Однако мы с ним мирно жили. Даже похвалил он как-то меня: «У тебя, Петр, — сказал, — рука твердая и глаз верный. Дерзай далее». Я и дерзал. Старался преуспеть в этом деле… — Егорыч вдруг умолкает и задумчиво смотрит на воду, в то место, где всплывают пузырьки, выдающие местонахождение водолаза. — Да-а-а… А вышло так, что учиться не довелось и в мастерстве вершин не достиг. На транспорт пришлось перейти. Можно сказать, ради куска хлеба. В те времена на транспорте паек давали и заработки неплохие были. А у меня семья, вишь, образовалась. Моя благоверная в тридцать пятом Валентина принесла. Зина в тридцать седьмом родилась. А вслед за ней и Виктор объявился.

Так и не пришлось учиться. А жаль… Знания — они всюду нужны. Взять даже такое дело: растут у тебя детишки, и возникают у них вопросы всякие. А чтобы детишкам отвечать на эти вопросы по существу, нужно знания фактические иметь… Ох, закалякался я с вами! Давление вон падает, нужно стрелку обратно на «марку» тащить… — С этими словами Егорыч проворно спускается по отвесному трапу и принимается греметь ломиками и шуровками. Он готовит котел к чистке.

…Из динамика доносятся команды водолаза: «Майна! Вира! Стоп!»

Идет стыковка оголовка с уложенными в траншею трубами. Под водой, разумеется.

Движения крана и груза сопровождаются выкриками команд, грохотом лебедок, несмолкаемым воем подъемной машины. Среди этой палубной суеты невозмутимость обычно сохраняет кочегар. В самые горячие минуты для экипажа он может сидеть на решетке над котлом, где не только безопасно и спокойно, но и тепло.

Но Егорыч не безучастен ко всему происходящему, нет. Он бдительно следит за ходом событий. Хороший кочегар, по его мнению, должен наперед предполагать расход пара, так как возможности старого изношенного паровичка весьма ограниченны. Стрелка манометра еще дрожала у цифры «шесть» (максимальное давление семь атмосфер), а Крупнов уже приступил к чистке.

Егорыч орудует «понедельником», тяжелым двухпудовым ломом, взламывает спекшуюся шлаковую подушку, закупорившую отверстия колосниковой решетки и преградившей доступ воздуха в топку. Рубашка на спине потемнела от пота, а подошвы дымятся. На палубе — ветер, холод промозглый, а тут, ниже ватерлинии, — сущее пекло. Стальные переборки и слани нагрелись от котла и выгребаемого горячего шлака. Напаришься, натанцуешься, пока сдерешь прикипевший шлак с колосников.

К Яковлеву, кранмейстеру, подходит «дед» — Александр Иванович Спиричев, старший механик:

— Надо сказать ребятам, чтобы водолаза отозвали. Давление совсем упало. Боюсь, Егорыч «посадит» котел.

— Узнает Егорыч, что из-за него застопорились — зажурится. Давай так, Иваныч. Будем топать самым малым пока. Он, может, все-таки успеет почистить котел на ходу и поднять давление.

После этого разговора прошло примерно четверть часа, а машина по-прежнему не могла увеличить ход. Стрелка манометра, как прилипшая, стояла где-то у трех с половиной атмосфер. Лишь по истечении еще двадцати минут она придвинулась к цифре «четыре». И вновь остановилась. Будто перед ней был не штришок на эмали, а шип стальной. Ход по-прежнему — «самый малый». При таких темпах труба и кран перемещаются не быстрее улитки. На вопрос обеспечивающего водолаза, следящего за погружением второго оголовка, Спиричев отвечает хмурой шуткой:

— Разгон берем…

Ко всеобщему изумлению с кормы доносятся звуки музыки. Стало быть, Егорыч не в котельной? В такой момент… Яковлев не выдерживает, срывается со своего командирского помоста, что под стрелой, бежит в корму. Кочегара он обнаруживает восседающим на решетке с транзистором в руках. Это следует понимать так: чистка закончена, уголь в топке схватывается, внизу больше делать нечего кочегару.

Увидев Алексея Яковлевича, Крупнов рубанул пространство растопыренной пятерней. Вроде — успокоил: мол, не паникуй, кранмейстер, сейчас давление подскочит. Яковлев хотел что-то сказать, но смолчал и помчался к себе под стрелу. Егорыч же остался сидеть над бездной котельного отделения с транзистором в руках.

Проходит минут пять. И в тот момент, когда кранмейстер начал уже было от ярости скрежетать зубами, стрелка манометра вдруг уверенно поползла вверх, к «марке» — красному штришку с цифрой «семь». Яковлев прибавил ход, но стрелка даже не дрогнула. Хотя в это время кочегар сидел на решетке и ничего не делал.

Тысячу раз прав Крупнов, в свое время учивший меня, что не манометр должен управлять кочегаром, а кочегар котлом. Что было бы, если бы он начал чистку на час позже? Тогда бы он на самом деле «посадил» котел и не смог бы поднять давление до рабочего.

Егорыч сидит на решетке, крутит ручку приемничка, но, видно, к музыке он совершенно безразличен. Вспоминаю свои вахты. Когда я не мог не только укротить котел, но и утолить жажду. Выпивал я тогда не меньше четырех литров всякого питья. Не закончив чистки, выползал на палубу и ложился на холодный металл, свесив голову за борт. Живот дергался в конвульсиях, а я лежал безразличный ко всему на свете. И, казалось, не было силы, которая могла бы меня поднять.

Я знаю, Егорыч работает иначе. Не оставляет перед чисткой много жару, не суетится, не хлещет воду. У него все рассчитано, все выверено годами. Каждое движение, каждую операцию он тщательно продумывает. Однако и ему тяжело.

Из динамика доносится:

— Наживил! Прихватил тремя болтами.

Лицо Крупнова, пасмурное, изборожденное морщинами и темными полосами, оживает.

— Прихватил все же… Ну, где три — там и тридцать. Глядишь, к шести управимся.

А вот у кранмейстера, кажется, другое мнение. Он пристально смотрит на какое-то суденышко, приближающееся к плавкрану. Большегрузный катер вниз по течению идет полным ходом. Весь в бурунах, от борта длинные усы волн. Тревожно завыл гудок, подающий полагающийся в этом случае сигнал. О том же семафорят и зеленые флаги у клотика: «Тихий ход! За бортом водолаз». Но катер, не сбавляя хода, пиратским аллюром проносится мимо в нескольких метрах от крана. Все уныло смотрят на приближающийся вал воды. Что сейчас будет?

Кран и бот громыхают бортами. Из динамика доносится нечто малоупотребительное. Но смысл понять можно: болты срезало. Около четырех часов торчал на дне Цуприк, с невероятным трудом наживил стык, и все перечеркнуто единым росчерком какого-то лихача. Придется начинать сначала.

И Цуприку. И Яковлеву.

А Егорыч окончательно теряет интерес к разговорам.

— Шел бы ты в каюту, — прогоняет меня кочегар. — Опять бодяга начинается. Повторять стыковку будем. Видишь, второго водолаза обряжают. Сколько пару зазря в атмосферу уйдет, пока он там местность всю на четвереньках ощупает, пока освоится да стык наживит… А ты иди в мою каюту. Я тебе уже пар подал. Там теперь тепло. Строчи свою заметку. Хоть ты грей кости, а нам не придется.

Механизмы остановились далеко за полночь. Я слышал, как укладывались в красном уголке водолазы, удравшие на ночь со своего катера. Холодным чистеньким каютам они предпочли замызганный, но теплый, обогреваемый паром трюм «голландца». Водолазы возбуждены, перешучиваются. Сегодня последний день работ. Водозабор установлен на веки вечные. На дно Невы вместе с оголовками уложено двести пятьдесят метров труб.

— Небось, батя, досталось тебе, — слышу чей-то густой голос. — Сколько угля съела «вира-майна», пока мы там с болтами цацкались…

— Да и вы не по бережку разгуливали. Видел, какие вы квелые из своих резиновых шкур выползаете. — Я слышу неторопливое рассуждение Егорыча. — Вы же там на привязи. Как раки в глине ковыряетесь. Воздух по норме получаете. А у нас тут воздух свежий, простор — разве это можно сравнивать… — Потолковав с водолазами, кочегар не спеша поднимается по трапу. И вдруг останавливается на верхних ступеньках.

— Ребята, может, кому банька нужна? Шумните мне — пар на душ подам…

Знаю, Егорычу предстоит еще одна чистка перед сдачей смены. Третья по счету, самая трудная. Не следовало бы ему про душ напоминать. Теперь дорог каждый килограмм пара.

С размышлении о времени начинает Сенека «Нравственные письма к Луцилию».

Ты владеешь временем: нажимаешь  с в о ю  кнопку — и  т в о е  время останавливается, а время твоего  с о п е р н и к а  пускается вскачь. Наверное, это самые странные часы в мире — их ход контролирует темп нашей мысли и контролируется работой нашего мозга. Они, единственные, создают иллюзию, что не время владеет тобой, а ты владеешь временем: стоит только нажать  с в о ю  кнопку…

Эти удивительные часы — шахматные. Два циферблата, две кнопки — пульт управления ускользающей и текучей субстанцией времени.

Уже не римский стоик, а наш современник, ленинградский писатель, почти через два тысячелетия размышляет о взаимоотношении человека и времени.

Я передал Анатолию Карпову два номера «Авроры» с повестью Даниила Гранина «Эта странная жизнь…» в те дни, когда он готовился к первому матчу на звание чемпиона мира по шахматам. Жизнь Александра Александровича Любищева, ученого, создавшего свою систему учета, «хранения» и в конечном счете владения временем, не показалась Карпову странной, хотя и была совсем не похожа на его жизнь. Сколько себя помнит, он всегда хотел быть первым. Он избрал шахматы, а играть в шахматы и не стремиться быть первым — для него несерьезно.

Для него, шахматиста, — и спортсмена, и творца одновременно — неприемлемо противопоставление времени-средства и времени — возможности творения. Его путь — это возможность творения, реализуемая в борьбе с противником, это страстное желание превзойти, превозмочь, одолеть всех — и соперников, и гончих времени.

Не по годам мудрого и расчетливого, его поспешили окрестить рационалистом. И так дружно и разом записали его по ведомству рационалистов, что он вынужден был публично объясниться по этому поводу в картине, которую снимали о нем на Ленинградской студии документальных фильмов. Карпов сказал, что иногда в этом определении слышится оттенок неодобрения, а это совершенно неправильно, так как рационалист в его понимании — прежде всего человек, способный толково и четко распорядиться своим временем и силами.

У каждого из нас складываются свои отношения со временем, часто — напряженные: ни на что его не хватает, ускользает оно между пальцев, просачивается в песок… А между тем, как назидательно внушал Лонгфелло, жизнь великих напоминает всем нам, что и мы можем оставить свои следы на песке времени.

В этом смысле путь каждого человека, владеющего временем, будь то Любищев или Карпов, поучителен. Тем, кто еще только распределяет силы на жизненней дистанции, кто только пустился на дебют, присмотреться к такому пути очень полезно.

Что позволило Анатолию Карпову сделать прожитые им годы временем достижения и творения?..

Природный талант, громадный, редкостный? Идеальный спортивный характер?.. Но такими дарами природа наделяет, к сожалению, далеко не всех, а мне бы хотелось подчеркнуть в феномене Карпова то, что воспитуемо, воспроизводимо, — естественно, при большой внутренней самостоятельной работе. Это умение выделить из потока информации, моря соблазнов, океана возможностей главное, подчинить себя достижению главного. Это способность видеть все вокруг себя и в себе всегда в фокусе, четко, неразмыто. Это отвращение ко всякому лицедейству, игре на публику, поглощающей часть нервной энергии. Это экономное расходование творческого потенциала. Это принципиальное нежелание полагаться на авось, на волю случая…

В Карпове поразительно развито обостренное ощущение времени — и его периодичности, и его бесконечности. Наверное, это еще более редкий дар, чем природная предрасположенность к занятиям той или иной профессией. Биологические часы «заведены» в каждом из нас при рождении. Но немногие слышат их ход, И немногие прислушиваются к ним, соразмеряя с ними свое движение по жизни. Карпов слышит и прислушивается. Не придерживает себя и не пришпоривает. Держит на дистанции нормальную для него скорость.

А норма его — стремительность. Он «их одним прыжком достиг» — это и о его взлете на Олимп. Только ему и Михаилу Талю удавалось в 24 года получить шахматную корону. Но Таль, увы, и второй рекорд установил: стал самым молодым в истории экс-чемпионом мира — в 25.

Стремительность — во всем облике Карпова, в жестах, в легкости походки, в нетерпеливых лазерных взглядах, которыми он прошивает своего соперника, наконец, в быстроте его игры.

Порыв ветра, полетность — вот первое ощущение, которое он вызывает. Стремительность и страстность натуры, умеющей держать себя в узде. Он владеет временем и собой, как редко кто в столь молодые годы.

Седьмой год Карпов на виду у всего шахматного мира — дает интервью газетчикам, разговаривает с нами с телеэкрана, выступает во Дворцах культуры, институтах, на всесоюзных ударных стройках. Член ЦК ВЛКСМ, он считает пропаганду шахмат, организацию шахматного дела в стране своим важнейшим комсомольским поручением и отменно его выполняет.

Он давно на виду у всех. И всем интересен. И те, кто в состоянии проникнуть в его шахматные замыслы и пережить с ним драмы его идей, прозрений, ошибок, и те, кто только наблюдает за ним из зрительного зала или разглядывает его на экране телевизора, подозревают, что перед ними человек куда более многомерный, нежели о нем принято писать, нежели он сам себя подает.

Впрочем, не берусь решать за всех. У меня же давно начало складываться именно такое ощущение, подкрепляемое к тому же редкими встречами с самим Анатолием. Одна из них произошла в начале семьдесят девятого года в Москве, на квартире у космонавта Виталия Ивановича Севастьянова — председателя Всесоюзной шахматной федерации.

Карпов появился внезапно для меня, румяный с мороза, улыбчивый, приветливый. Хозяин куда-то исчез, пообещав вскоре вернуться, хозяйка варила обед, и мы остались с Анатолием с глазу на глаз в гостиной, где на журнальном столике покоились нарды.

«Играете?» — быстро спросил Карпов.

«Нет-нет», — поспешил заверить я. Помолчали полминуты. Потом разговорились, посудачили об общих знакомых, потом были приглашены хозяевами дома к столу: Карпов — к обеденному, на кухню, где хозяйки потчуют только самых близких гостей, а журналист — к письменному, в кабинет хозяина дома. Мне предстояло записать на магнитофон рассказ Севастьянова о матче в Багио, но появление Карпова, разговор с ним, его острые, неожиданные оценки давно мне известных людей, свобода, с какой он держался здесь, в домашней обстановке, где на него не устремлены тысячи глаз, искренняя заинтересованность чужим мнением, готовность его понять, доброжелательность и непреклонность в тоне голоса, когда он решал по телефону какие-то свои дела, рассеянная улыбка, с какой он ласкал собаку, — все эти проявления живой жизни в знаменитом, прославленном человеке были куда богаче, естественнее его экранных образов и сложившихся о нем представлений. Он не раскрылся, только чуточку приоткрылся, — это вышло совершенно непроизвольно, непреднамеренно и заставило меня увидеть его новыми глазами. И захотелось немедленно разобраться в нем, понять, каков на самом деле этот «игрок и рационалист», что он за человек — как будто это можно сделать немедленно…

— Так что же за человек тот, кто давно объявлен игроком и рационалистом? — спрашиваю у хозяина дома, налетавшего с чемпионом мира вместе — правда, не в космосе, а в воздушном пространстве — не один десяток тысяч километров. Спрашиваю у старшего друга Анатолия — космонавта, ученого, истинного поклонника шахмат и, самое в данной ситуации важное, приметливого наблюдателя и вдумчивого аналитика, чувствующего и понимающего другую индивидуальность.

— Когда я отлучался на полчаса, Толя предлагал вам сразиться в нарды? — вопросом на вопрос ответил Севастьянов.

— Предлагал.

— А между тем он по очень важному для себя делу приехал, времени у него в обрез, но видит — нарды на столе и томящийся в ожидании человек, стало быть, потенциальный партнер… И с ходу — «сыграем!». Мы с ним не раз сиживали за нардами, — давно ли он научился, а сейчас уже весьма грозен. И вообще он всевозможные игры любит — и всегда садится с желанием победить. Это у него в крови, он игрок по натуре… Рационалист?.. Если под этим понимать не прагматизм, не иссушивающий душу практицизм, а деловитость, собранность, самодисциплину, тогда он рационалист, как и многие молодые люди его поколения. Но этим не исчерпывается такое явление, такая богатая натура, как Анатолий Карпов.

Как-то неловко говорить о чемпионе мира по шахматам, что он незаурядный человек. Это вроде само собой разумеется. Но и среди шахматистов, даже выдающихся, даже ходивших в чемпионах мира, были специалисты, своей односторонностью — повторим за классиком — подобные флюсу. Карпов незауряден во всем. Здесь я должен был бы рассказать о его увлеченности живописью и о его пристрастии к театру, к русской классической литературе, к современной, остроритмической музыке, но подобных перечней я, откровенно говоря, побаиваюсь. Что мы доказываем этим реестром «культурных ценностей» — что современный интеллигентный человек культурен?.. А надо ли это доказывать? Да и не путаем ли мы при подобном подходе осведомленность, информированность, престижное многознайство с подлинной культурой, определяющейся прежде всего серьезностью духовных запросов и интересов?.. Человеческая незаурядность Карпова проявляется в серьезности, широте его духовных интересов. И, разумеется, эта незаурядность ни в чем не проявляется так полно и сильно, как в шахматах. Пусть простят и Толя Карпов, и Миша Таль вторжение в их высокий гроссмейстерский мир скромного любителя шахмат, участника школьных и вузовских турниров, но я все же позволю себе порассуждать на предложенную вами тему и с чисто шахматных позиций…

Природный талант Карпова я бы определил как композиторский. Он — композитор шахмат. Я бы сравнил его игру и игру Святослава Рихтера. Исполняя классическое, давно уже сочиненное произведение, Рихтер всегда заставляет нас пережить вместе с ним акт творения этого произведения. И творит он, если так можно выразиться, необычностью алгоритмов.

— Полагаю, эта мысль нуждается в пояснении…

— Извольте. Алгоритм, как в наш кибернетический век хорошо известно, есть предписание, определяющее содержание и последовательность операций, переводящих исходные данные в искомый результат. В нашем случае исходные данные — ноты, скажем, прелюда или концерта. Для пианиста это программа: если он будет придерживаться жестко фиксированной программы, строжайшим образом выдерживая каждый вписанный композитором такт, то это будет лучшее исполнение, но не творчество, не рождение музыки при нас… А вот когда у исполнителя есть своя программа — свой набор алгоритмов, то при тех же исходных данных (ноты произведения) получается совершенно иной результат — и божество, и вдохновенье…

В игре Карпова виден тот же подход. Не жесткая программа, а необычный набор алгоритмов, позволяющий осуществлять глубокую стратегию и очень гибко менять планы применительно к возникающим на доске ситуациям.

Может быть, я и ошибаюсь относительно «игры алгоритмами»?.. Может быть. Но совершенно убежден в том, что Карпов всем существом своим, еще не начиная считать-рассчитывать варианты, своей поразительной природной интуицией — основой его таланта — уже чувствует логичность или нелогичность, правильность или неправильность, перспективность или бесперспективность стратегии, вытекающей из той или иной проанализированной им позиции. Я называю это композиционным талантом. Назвать можно и по-другому — суть-то не изменится. Такой подход к творчеству, на мой взгляд, прежде всего свидетельствует о том, что перед нами выдающийся человек: таких очень мало… Судьба дарила мне встречи с талантливыми людьми, Карпов — один из самых ярких и значительных…

— …И как многие таланты, особенно в искусстве, спорте (а шахматы «проходят» по обоим этим ведомствам), в силу производственной необходимости он очень внимательно прислушивается к себе, изучает себя, сосредоточен на себе?

— Скажу так — многие считают себя незаурядными. Некоторые не только считают, но и являются таковыми. Но вот проявиться эта незаурядность часто не может — отпущенные от природы задатки, способности остаются невостребованными или расходуются вхолостую, потому что человек попадает в беличье колесо личных забот, гипертрофированных личных забот и отношений. Меньше всего хочу показаться ментором, поучающим молодых, — по своей дочери-девятикласснице знаю, как они не любят нравоучений, но все же поделюсь вот каким соображением. Если во взаимоотношениях с другим человеком ты делаешь акцент на себе, своих проблемах, заботах, переживаниях, ты самого себя и обкрадываешь, ибо полнее всего мы выражаем, проявляем себя, когда слышим, понимаем других, сочувствуем им, отдаем.

У Карпова поглощенности собой, сосредоточенности на себе нет. И, как ни парадоксально, именно это дает ему возможность еще больше, еще полнее проявить свою шахматную и человеческую незаурядность.

Севастьянов, очевидно, тоже «играет алгоритмами». Во всяком случае он отступил от предложенной мной жесткой программы — не касаться шахмат, оставив эту сторону дела гроссмейстеру Талю. Через три дня в Таллине мы встретились с экс-чемпионом мира и консультантом Карпова Михаилом Талем. Став в шестой раз чемпионом СССР в конце декабря 1978 года в Тбилиси, отметив Новый год в Риге, Михаил Таль прибыл в столицу Эстонии на турнир, где игрались партии с укороченным контролем времени — по полчаса на партию каждому из соперников.

Таль, как всегда, был нарасхват: турнир, лекции, интервьюеры, старые знакомые, новые знакомые, Всесоюзное радио: «Срочно передайте отчет о начале турнира», московский журналист из соседнего номера в «Виру»: «Миша, когда ты продиктуешь вступление к книге, — сегодня ночью, ладно?..» Но вот наконец мы смогли уединиться и продолжить разговор, начатый год назад в Ленинграде, на антресолях Чигоринского шахматного клуба, в день доигрывания партий последнего тура первенства СССР. Карпов готовился тогда в Боржоми к матчу за звание чемпиона мира, хотя имя его противника еще не было известно. Мы говорили с Талем о Карпове — старший коллега поражался тому, как активно молодой чемпион содействует наполненности шахматного пульса страны и мира, как много и великолепно играет в самых представительных турнирах, как здорово вырос Анатолий как личность.

В свои тридцать лет шофер совхоза «Колос» Кингисеппского района Станислав Сергеевич Сергеев стал кавалером ордена Трудового Красного Знамени. Этой награды он, коммунист с 1971 года, был удостоен за ударный труд в девятой пятилетке. И в десятой он работает ударно, возглавляет один из лучших в районе механизированных отрядов по заготовке кормов для животноводства.

Районные гостиницы в отличие от больших городских полны местными новостями, народ здесь квартирует в основном многознающий. Потому мне вроде как повезло: сосед по номеру, оказалось, знал Сергеева.

«Как у него в отряде здорово воюют за качество! — сосед при этом показывал большой палец. — Он семенники при сырой земле не уберет, накажи — не уберет! Абы лишь бы поскорее накосить? Нет. Дождется, пока почва на ветерке протряхнет. Тогда и начнет косить: оберегает корневую систему, и об укосах завтрашних головой думает».

Словом, еще до знакомства мне о Сергееве порассказывали: его в районе знают.

Честно сказать, оно и беспокоило. Чего греха таить — имеется в иных районных, да и в кое-каких городских организациях список расхожих фамилий. Припасен и для праздничного доклада, и для прессы.

К моей радости, о Сергееве еще не писали. И это обстоятельство ныне, при обилии средств массовой информации, становится все редкостнее: наверное, многовато нас, пишущих?..

Итак, о знакомстве. Оно состоялось, Сергеев встретил меня ровно: не с объятиями и не в штыки. Но было заметно: нервничает.

Оказалось, у него ЗИЛ «охромел». Тут еще и гости.

Мы сразу же после знакомства пошли в мехмастерские.

На вид Сергеев показался мне человеком обычным — чего это его все живописали?

Рост — средний. Сказать: крепыш? Нет, но и не заморыш — скроен нормально. Прическа у него по давней моде, укороченная. Да и не в моде, как оказалось, суть: удобнее ухаживать за головой, в работе не жарко, утром причесываться — секундное дело.

Глаза у него светлые. Смуглолиц. Нос с маленькой горбинкой. Как в старину писалось в паспортах — особых примет нет. Вот разве что руки. Крупные. Не каждая большеразмерная перчатка окажется впору. При знакомстве мне даже показалось, что у него на руке что-то вроде чехла из крупнозернистого наждака. Значит, тоже обычные шоферские руки: монтировками-ключами отбитые. В зимовья выстуженные, обожженные разными ГСМ.

…Идем с Сергеевым. По календарю начало августа, солнце должно бы донимать. А его нет, небо в тучах, морось, от асфальта тянет осенней промозглой сыростью.

Вдруг к нам молчком пристраивается еще один человек. Одет он в немаркую, старенькую курточку на молниях. Резиновые полусапожки по погоде. Ростом — по плечо Сергееву, пристроился быстро, зашагал с нами в лад, деловито посапывая.

— Сын… — представил Сергеев. На два мои вопроса Сергеев-младший ответствовал кратко, дельно: тринадцать и осенью пойдет в седьмой.

И примолк солидно.

Сразу за деревней Пустомержа, где расположена центральная усадьба совхоза «Колос», дорога от околицы круто взяла вверх. Мы, миновав три достраиваемых двухэтажных жилых дома, поднялись на вершину. Нашему взору открылись две башни. Старинная кирпичная кладка, добротная, как по шнурочку, сейчас такая встречается, к сожалению, все реже. Башни походили на крепостные: кажется, не хватало лишь зубчатки по верху и амбразур.

— Старые, точно говорите, — подтвердил мои предположения Сергеев. — Силосные. Скотный двор тут был. Давно, еще при колхозе.

При этом он почему-то взглянул на своего Андрея.

Может, вспомнил что-то свое.

Издалека встает в воспоминаниях день. Летний. Колкий — остро покалывает яркое солнце. Он долгий, тот день из детства. Таких, кажется, во взрослой жизни не бывает.

Давний день тот начинается с упряжи. Славка запрягает Голубку. Эта кобыла безропотная и работящая. Не то что у Славкиного друга, у Генки. У него — Буря, Хитрющая, ехидная — даже не скажешь на нее, что просто лошадь. Если Буря не в настроении, то берегись. Изловчится — и укусит исподтишка, улучив момент.

Наука запрягать давно постигнута, еще до этих своих тринадцати лет. Она проще таблицы умножения. Сначала заводишь Голубку в оглобли. Остерегаешь ее, стараясь придать голосу басовитость, густоту: «Ну-ну, не ба-луй!» Густота и басовитость нужны на тот случай, если вблизи вдруг окажется кто-то из взрослых. Он, взрослый, тогда сразу убедится — здесь трудится народ солидный, самостоятельный.

Не беда, что чересседельник и подбрюшник почти не подвластны мальчишечьим малость коротковатым рукам. Рядом-то друг! Генка, хоть он и борется с Бурей, а все равно в любой момент поможет: закадычные они со Славкой друзья.

Вот смотрите, люди добрые, как мастерски заложена дуга в гужи! Как умело она затягивается — только бугорки-мускулы на руках играют!

Осталось вожжи подцепить: расступись, народ, айда, н-ноо!.. Давай, Голубка, поворачивайся, работать пора!

Будем сегодня возить силос с поля. Единый маршрут, наезженный: от поля на скотный двор, прямо в кирпичные силосные башни!

Ребята сами грузят, сами к разгружают. Ох и нелегки вилы! От них руки крутит, спина с болью гнется…

— Генка, у тебя тоже все болит?

— Ага! На части разламываюсь!.. Все равно велик охота!

«Велик», велосипед. Мечта… Вот она и сбылась: никелированный Конек-Горбунок. Вот он, купленный не на выклянченные деньги, — отец с матерью все равно бы не сыскали прогалины в скромном семейном бюджете…

Как у старшего брата, теперь и у Славки велосипед, купленный на собственноручно заработанные, с в о и  деньги!

Куда хочешь можешь катить! Сначала — в поле, к бригаде, к тракторам. «Дядь Коля, ну можно я?.. Ну разочек, дядь Коль, а?.. Вы же сколько раз мне показывали — скорости не перепутаю, не бойтесь!»

Бригадир — и первый Славкин учитель в тракторных, машинных науках — кивает согласно, улыбается: «Да лишь бы ты не боялся! Давай!»

И ХТЗ-7, чуть рывком, но все же в охотку, трогается с места. Подчиняется он мальчишечьей руке. И дядя Коля — Николай Сергеевич Федоров — поощрительно шлепает мальчишку чуть пониже спины: «Да ты самый форменный механизатор! Бурю с Голубкой вы — как? Холите с Генкой? Корки хлебца, говоришь, припасаете? Во-во, и с машиной так надо — обласкивай, обласкивай! Она тебе потом добром отплатит, оправдает всегда уход твой!»

Хорошим был учителем дядя Коля, его наука и по сей день служит Сергееву. Он не таит злопамятно случай, когда дядя Коля хорошенько оттягал его за уши, будто по-отцовски. И поделом. Не след под видом «станочной учебы» вытачивать на токарном себе пистоль-пугач для опасных забав. Сейчас, став отцом такого же падкого на шкоду подростка, Сергеев отлично понимает — прав был дядя Коля.

Хорошо еще, что теперь старый снаряд или проржавевшая мина совсем редкостны в полях — все уже сыскали, нет опасностей, оставленных далекой войною. А ведь у Сергеева врезалось в память, когда они с Генкой, малолетки, подпалили кучу артиллерийского пороха. Едва глаз не лишились.

Теперь «эхо войны» — большая редкость.

Теперь вот и сыну — тринадцать. Какая странная случайность: Андрей родился именно 22 июня.

«Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили…»

Была такая песня в годы детства Славки Сергеева. Теперь эту песню почти и не услышишь, редко кто поет. Да и все меньше тех, кто пел ее.

Какая это незабываемая даль — детство.

Какая это незабываемая даль — война.

— Андрей, все гайки выбрал?

Андрей все их выбрал. Он наверняка понимает, сколь спешен должен быть ремонт, но — не суетлив, не мельтешит, хотя весь отряд в этот час в поле, корма заготавливают, а начальник отряда и его неторопливый сын, выбирая гайки, возятся с задним левым.

Когда Андрей выбирал их, годные в дело, я увидел старый немецкий штык. Он, обрезанный до половины, служит в шоферском инструментарии вместо ножа.

— Хорошая сталь? Золлингеновская, кажется? — я покрутил трофей, отыскивая старогерманскую фирменную марку.

— Да какая там хо-ро-шая, — Андрей полон презрения к фирме «Золлинген». — Хлипкая! Затачиваешь — она плывет. Отец вона за шестьдесят копеек в сельмаге купил ножик. Он куда обстоятельнее. Не дает мне на рыбалку, чтоб не посеял!..

За разговором дело, конечно, не забывается: Андрей будто ассистент при профессоре хирургии.

Понятно, что не впервой сын помогает так вот отцу: все у них слаженно, слов они почти не расходуют.

Позже, присматриваясь к делам и действиям Сергеева-старшего, я увидел начальника отряда столь же  о б с т о я т е л ь н ы м, если пользоваться определением Андрея качеств отечественной стали.

Сергеев начальствует в отряде второй год. Если коснуться лишь технической стороны, под его началом 8 автомашин, 3 силосоуборочных комбайна, 3 косилки и пара тракторов ДТ-75 с бульдозерными ножами…

— Андрей, ну-ка пробуй!

Не пробует, а прямо-таки профессионально крепит Андрей выбранные, перепроверенные гайки. Он при мне их выбирал с тщательностью, присущей, может, какому-нибудь въедливому и придирчивому ОТК. Правда, одну он попробовал отшвырнуть — и не вышло. Отец велел подобрать — и в отдельный ящичек: «Сейчас жирно живем, а вдруг случится так, что и эта, выбракованная, по нужде да сгодится?»

Тогда же Андрей, исполнив безропотно отцовское указание, поведал мне с улыбкой иную историю. Про вещь, которую хотели было в помойку: про старый фотоглянцеватель. Никуда уже не годный, казалось. Оно только казалось. А когда настала пора рыбалки — в окрестных сельмагах сгинули спиннинговые блесны.

«Отец говорит: а из глянцевателя вырежь. Хорошая вышла блесна, лучше даже покупной. И бесплатная. Если очень блестит — наждачком чуть тронь, она и порыжеет… А чего ей, рыбе, не клевать? Я Володьку Фомина тоже учил на спиннинг. Два дня на Ревицу ходили — хоть бы одна для смеха клюнула. Я было озлился, два дня вовсе не ходил. Потом опять перестал обижаться, взял спиннинг. Что было!.. Две форелины! Одна старая-старая, брюхо такое желтое. Килограмма на два!»

При этом восторженном «два» из-за машины подал голос отец. Поправил: даже полтора не вытянула. Оба Сергеева засмеялись понимающе.

Итак, мехмастерские. Ремонт ЗИЛа в разгаре. У грузовика нарощенные выше обычных борта. В кузове я углядел волокушу с цепью. Впоследствии видел, сколь оно удобно с ее помощью в считанные минуты сгружать силосную массу.

Неподалеку от ремонтируемой машины стояли красные «Жигули». Это на них сюда же приехал поутру Гена. Тот самый, друг детства. Теперь он, разумеется, Геннадий Георгиевич, по фамилии Карру.

Рядом с «Жигулями» вскоре оказался еще один мальчонка, вполовину, пожалуй, младше Андрея. Димой зовут. «Дима, опять за зажигание? Сколько раз говорено — не трожь!»

Но окрик вовсе не строгий. Это — Карру-отец. Он крупно скроен, плечи с гвардейским разворотом, лицо округлое, добродушное, хотя его, Карру, фамилия переводится с эстонского грозновато: «Медведь».

Геннадию Георгиевичу в мехмастерские ненадолго: он заглянул сюда, чтоб взять инструмент. Познакомившись, мы с Карру идем на улицу. Точнее — на площадку, где Геннадий Георгиевич ладит к уборке зерновых «Колос».

— Тьфу, опять моросит! — чертыхается Карру, ведет меня к комбайну. Напросился я — ведь «Колос» не совсем обычный. Интересно.

Например, клинцовый барабан — такого вообще нет в серийных зерноуборочных. Своими крепкими клиньями этот барабан призван разрывать плотную массу полеглых хлебов, заведомо неподвластных «Колосу» обычному. Таким способом зерно вымолачивается не пропадая, — эта вот машина противоборствует нашему неласковому северо-западному климату, погодным прихотям.

— Нет, не моя придумка. Коллективный ум! — Карру чужой славы не надо. Он показывает еще один, усовершенствованный с помощью ученых из Сельхозинститута города Пушкина узел. Они вместе с механизаторами-практиками задались целью все же создать, наконец, комбайн, способный одолевать и полегшие хлеба, и другие горечи хлеборобов Нечерноземья.

— Так что не моя придумка, — говорит Карру, — вот Слава, он кое-что тут накумекал, помогал ученым.

— А вы со Славой все время вместе?

— Да только в армии в разное время служили. А так — от весны и до весны, знаете такую армейскую песню?

Весеннее, припозднившее в том, 1979 году солнце пригревало щедро, благостно. Кончался май — уже отпраздновали очередной День Победы.

Земля, словно истосковавшись за долгую, казавшуюся вечной зиму, радостно подставляла себя плугу.

Она повидала немало, эта земля, прилегающая к устью реки Нарвы.

Я объездил те места — много памятников, военных мемориалов. Едешь — и вдруг встает навстречу «тридцатьчетверка» на пьедестале. А над излучиной Нарвы — вонзенные в небо трехгранные, из бетона, штыки: во славу героев-пехотинцев.

Станислав Сергеевич рассказывал о свежевспаханной земле: отливала она, разверзанная плугом, цветом крови, алела от ржавчины, от обилия осколков, другого военного старого железа…

И вот что случилось во время весновспашки в конце того мая: плуг вывернул останки — покореженное, проржавевшее дуло «дегтяря», был такой в войну пулемет системы Дегтярева.

Сергеев там и нашел пластмассовый разъемный патрончик — «смертный медальон». Внутри оказались две узкие, мелко исписанные бумажки. С фамилией, именем, отчеством того, кто в войну сложил свою голову именно здесь, где ныне пашут, хлеб растят…

…Пока мы с Карру смотрели экспериментальный комбайн, в мехмастерских, оказывается, дела шли к победному концу. Я застал отца с сыном, затягивающих последние, особенно неподатливые гайки — футорки.

— Теп-ла-я ра-бот-ка, — в такт движениям, ритмично приговаривал отец. Сын ему вторил:

— Со-гре-ешь-ся…

— Да не рви, не бери на силу! — поучал отец. — Еще резьбу сорвешь. Ишь, сила!..

Вправду, в тощеньком подростке откуда она, сила, и бралась. Наверное, окреп в этакой вот отцовской науке-практике, да и наследственные клетки-гены.

— Ну, теперь все, порядок, — удовлетворенно говорит отец, проверив еще разок крепление ступицы ко внутреннему колесу. — Давай прогрей двигатель, коль сам согрелся.

Андрей, как десантник по тревоге, в мгновение взбрасывает себя на высоковатое, не под его рост сиденье окончательно обутого, вставшего твердо на все четыре ЗИЛа. Без помех, единым движением запускает двигатель. Тот работает ровно — Андрей при этом вслушивается. Сторожко, будто опять он из автоОТК. Лицо у него сосредоточенное, взрослое.

Мне сразу же представляется та пора, когда Сергеев-старший взбирался радостно и быстро на сиденье старичка ХТЗ.

Вот и прогрет двигатель, вот мы все трое в кабине.

Быстро добираемся до участка, где работает отряд. А он — не работает.

В продрогшем под холодным дождем поле остро пахнет свежесрезанной зеленью: хороши нынче травы, укосны.

На окошенном крае стоит бездеятельно комбайн, тут же — ненагруженные автомашины. Только мы к ним подрулили — сразу вокруг собрался народ.

Лица хмурые:

— Режемся…

Это значит, что колеса силосоуборочного комбайна взрезывают почву, перенасыщенную влагой, — дождит вообще сверх всяких норм.

Можно, махнув рукой, косить дальше. Но прав был мой сосед по районной гостинице: Сергеев сам не позволит и другим повелит — корневую систему многолетних трав не портить, думая об укосах следующих.

— Куда дальше! — слышны голоса. — Да и вечереет…

— Так-так, — Сергеев скороговоркой. — Так. Значит, пусть сюда Дорофеев по-быстрому. Кто первый добежит к весовой, тот и передаст ему.

Я еще в мехмастерских успел повидать машину, на которой работает Дорофеев: она опять-таки не похожа на своих собратьев по серии. Вместо стандартных, в тридцать сантиметров шириной, колес — дорофеевская «обута» в другую резину. Потому что узкое колесо и есть то самое «лезвие», которое вожделенно впивается на ходу во влажную землю, режет ее, портит корневища.

А резина широкая (ее называют арочной), в обхват с хороший бочонок, — вроде бы лыжи для заснеженного пути: комбайн идет ходко и по переувлажненной трассе, не портит многолетних трав.

…Закончилась полевая пятиминутка, нам снова в путь. Это маневр техникой; подобное содержится и в знаменитом ипатовском методе хлебоуборки.

Здесь тактическое обоснование нашего переезда таково: «Ничего, что на переход убежит определенное число минут. Там — почва с песочком, она с утра успела просохнуть, теперь посуше. К закату дело идет? Ничего, ничего. Даже если каждый из нас сделает по одной ездке — приплюсуется сорок тонн силоса. Тоже вес!..»

Все это объяснено мне в кабине. Пока едем, я спрашиваю о лучших в его отряде. Сергеев одной из первых называет фамилию Евпалова. А она мне немного знакома.

Евпалов, Евпалов… Так и есть: в блокноте она появилась, эта фамилия, после встречи в рабочкоме совхоза. Там и поведали вкратце судьбу этого человека.

Его зовут Анатолием. До работы в отряде жизнь вроде бы дала трещину. Разладилась вконец. Пошел по совхозу упрямый слушок, что Анатолий стал куда чаще прежнего заглядывать в рюмку.

Ну, и поехало-пошло: в одном месте не сработался, в другом. Глаза все с краснотцой, голова понурая: «Значит, такой я неприкаянный…» И — опять за нее, за горькую…

Сергеев как-то повстречался с Анатолием. Поговорили. Тот снова свою песню: «Все одно никому я не нужен, никто меня не берет!» — «А если я тебя?..» — «Не дозволит начальство!»

Сергеев пошел в дирекцию. Вроде как на поруки взял? Да нет, совхозное руководство давно присмотрелось к Сергееву: коль он берется за какое-либо дело, то худого от этого никогда нет. Потому ему и тут не возразили.

И Анатолий прижился в отряде. Почувствовав к себе доверие, круто изменил свои прежние повадки: то один из водителей Евпалова к себе зазовет, то другой. Не ханжи, иногда и бутылка на столе появится. Но в тепле, в доме оттаивал постепенно человек, по личным причинам чувствовавший себя до этого одиноким, никому не нужным…

Словом, через год примерно Анатолий Евпалов стал другим человеком. И когда на следующую страду зашла речь в парткоме, кого бы на период заготовки кормов в партгрупорги — Сергеев опять вспомнил человека, опять вроде как размыслил вслух: «А что, если мы комиссаром Толю Евпалова?..»

Теперь у него в отряде есть хороший комиссар. Его фамилию начальник мехотряда называет в числе первых, когда речь касается и передовиков соревнования за успешную подготовку к зиме.

К новому месту работы мы приехали вторыми. Впереди нас оказался ГАЗ Толи Михиенкова — он рванулся более прямой дорогой, проселками, а мы — асфальтом.

Вечереть только-только начинало.

Подруливали одна за другой остальные машины. Выстраивались ровно, будто на армейском плацу. Шоферский народ расположился уютным кружком на траве, подстелив ватники или водительские сиденья — кто какой хозяин.

Подсели к обществу и мы.

Поодаль реяли над далековатой щетинкой леса большекрылые птицы.

— Выжидают… — кивнул в их сторону Сергеев. Оказалось, здесь давно, уже несколько лет кряду, облюбовали себе жилье аисты.

— Одна и та же стая, — пояснил Сергеев. — Всегда нечетное число. В прошлую уборку зерновых Генка считал — девять. А нынче семь бывает, бывает — пять. Значит, с холостяком одним, или со вдовцом. Все парно, а его не гонят, горемыку. Жалеют, — и голос у него потеплел.

— А что их привлекает?

— Да как же!.. Хлеба убираем, травы ли косим — распугиваем и мышей полевых, и кое-где лягушек, жаб. Они пешком, крылатые, нам вслед и ходят. Нечетные… — Сергеев улыбнулся, поднимаясь.

Опять стало похоже на армейский плац: командир поднялся, остальные (правда, без громкой, по-воински, команды) тут же пошли к своим машинам. Потому что подоспел комбайн. И начал действовать, заработал без понуканий и инструкций четкий «сергеевский» конвейер, о котором мне рассказывали еще в районном центре — в Кингисеппском горкоме партии: «У него ну как на настоящем конвейере: один за другим, по технологической цепочке, безостановочно, упорядоченно…»

Верно. Четкая, заранее отлаженная, отработанная вереница.

Конструкторы силосоуборочной машины — она создана совместно странами — членами СЭВ — предусмотрели на крыше водителя мигалку. Ну почти такая же, как на «скорой» или «пожарной». Надо подозвать очередную машину под погрузку — водитель комбайна и включает призывный свет.

У Сергеева он не включает. Нет необходимости: сергеевцы, как суворовские гренадеры, — каждый знает свой маневр, каждый внимательно следит, чтоб не потерять даром времени, не дать комбайнеру возможности сигналить мигалкой.

Очень ладно работалось по вечерней зорьке отряду Сергеева. Он действовал примерно в тех местах, где некогда погиб у «дегтяря» пулеметчик. Его прах ныне захоронен в братской могиле, вблизи родной всему роду Сергеевых деревни.

Сергеев показал мне, даже дал подержать в руках узкую, с выцветшими, тронутыми временем краешками полоску бледновато-розовой, чуть пожухлой, похожей на пергаментную бумажку. Сказал, что сын, Андрейка, и обмерил ее: 13 сантиметров в длину, 4 — в ширину.

Этот листочек был в пластмассовом патрончике, который подобрали у отвала в майский пахотный день.

Не могу забыть, как мы вместе с Сергеевым после работы, в густые сумерки притормозили близ околицы его родной Тормы.

На развилке, среди пышных, ухоженных флоксов и солнечно-оранжевых ноготков, стояла укрепленная вертикально плита из нержавейки. Большая, отполированная до зеркального блеска. На ней четко, строгим шрифтом выфрезерованы фамилии земляков.

Вся Торма — неспешно обойдешь в десяток минут. А погибших на войне — 22… Почему-то тот скорбный список начинается на плите с буквы «С»:

— Вроде бы однофамильцы, — тихо сказал стоявший за моей спиной Сергеев. — Хотя знаете как в деревне? Все окрест если не ближние, то обязательно дальние родичи.

— А того пулеметчика где захоронили?

— Поближе к центральной усадьбе. Тоже, значит, наш земляк, если голову на нашей земле сложил.

В «смертном медальоне» было указано место рождения, фамилия, имя, отчество: «…Уроженец деревни Романово, Романовского сельсовета, Калининской области…» А года рождения почему-то не указано.

Все равно я переписал данные: вдруг где-то и есть родные солдата, захороненного теперь в нашей, родной для всех — калининских, кингисеппских и иных, — кровно родной, побратавшей нас спокон веку земле.

…На полную мощь работал сергеевский конвейер: спешили ребята, подгоняла их вечерняя зорька.

Вот настал черед и нашего ЗИЛа. Общее отрядное правило, распространяющееся и на командира: мы, скажем, приехали вторыми, вслед за Толей Михиенковым. Значит, и под погрузку сохранится очередность: мы вторыми пристраиваемся, пробежав сотни метров свежескошенной дорожкой к комбайну. Нет никаких команд типа «начали» или «давай»: шофер и комбайнер понимают друг друга без слов и жестов.

Может, кто видел в кино дозаправку в воздухе военных самолетов? Они имеют зримый связующий символ — серебристый канатик-шланг. Шланг этот ясно видим — и яснее смотрится четкая, спаренная работа двух пилотов «на ходу», во время скоростного полета.

А здесь — никаких тебе канатиков, никаких соединений. Но есть полное впечатление: слиты воедино шоферская и комбайнерская кабины, спарены воля водителей, каждое из их движений.

Силосоуборочный забуксовал — прорабатывает мотовило. Во мгновение Станислав исчезает из кабины, оставив нас вдвоем с Андреем. Вот Сергеев вместе с комбайнером — это Кирилл Васильевич Запорожан, он тоже значится в моем списке лучших из отряда — колдуют, высвобождая мотовило.

Кажется, и минуты не прошло, — вновь заработали на сопредельных скоростях, как тот самолет с летающим танкером, обе машины. Вновь в наш, не по росту ЗИЛа высокий кузов сыплется и сыплется густой зеленый пахучий дождь. Измельченная тимофеевка заполняет кузов равномерно. Это Станислав регулирует загрузку, то слегка сближаясь с комбайном, то как бы отстраняясь от него. Ну как самолеты!

Потом нас, загрузившихся ровно и полно, сменяет очередной. Это Сережа Егоров. «Полторы нормы у него — закон», — сказал начальник отряда, диктуя мне традиционный для журналиста список лучших.

Потом мы чуть было не застряли при въезде с проселка на асфальт. И пока Станислав, высадив нас, пассажиров, во имя техники безопасности, буксовал, меняя скорости и направление, неподалеку притормозил кто-то из отрядных. Сергеев буквально ревет мотором своего ЗИЛа, а он, притормозивший, стоит поодаль. Дескать, ты давай. Пока сам. Не сдюжишь — тогда уж я тебе помогу. А как иначе? Если бы я буксовал так же — неужто ты проскочил бы на первой скорости мимо?

Станислав выцарапался наконец на сухую дорогу — ЗИЛ при этом очень рискованно клонился из стороны в сторону (борта-то высокие, кузов полон!)

Поехали опять. На окантовке ветрового стекла трепещут порубленные комбайном под единый размер травинки. Приткнувшись ко мне бочком, тихо сидит Андрей. Руки его, по-деловому измурзанные солидолом, еще чем-то машинным, помалу двигаются. Они, похоже, дублируют движение рук водителя. И лицо у Андрейки сосредоточенное, деловое. Кажется, весь он устремлен вперед, только вперед, все внимание на дорогу…

Мы въезжаем на мост через небольшую речку. Ее берегом гонит подпасок деревенское стадо. Коровы явно заскучали по родному хлеву — бегут, смешно галопируя. Бежать за ними подпаску мешает гитара. Она по размерам ничуть не меньше самого музыканта: очень большая. Болтается на шнурке, переброшенном через голову, мешает бегу.

Андрей, проследив за моим ироничным взглядом, смеется, глазастик:

— Он только днем на такой тренируется! Пока пасет! А вечером в клубе — так на электро!..

И — смеется: очень смешно гоняться за коровами с большеразмерной неэлектрифицированной гитарой.

А у меня все не идет из памяти только что виденное: как за комбайном, за нашими машинами вышагивали деловито, сосредоточенно, безбоязненно и привычно с полдюжины аистов…

На этом бы и поставить точку, но дело в том, что мы с Сергеевым разыскали все же родичей нового земляка родных сергеевских мест. Не так давно из Калининской области пришло письмо от сестры солдата Великой Отечественной Шмулева Василия Ивановича, уроженца деревни Романово.

Поблагодарив за весть, Анна Ивановна Шмулева из калининского села Романово пишет:

…И опять вижу этих безбоязненных аистов: идут за нами следом, идут. И — зорька хорошая.

Никогда Николай Федорович не получал столько писем, как той памятной зимой. По счастливой случайности Указ о присвоении ему звания Героя Социалистического Труда был опубликован в декабре, в день его рождения. Поздравления он получал вплоть до самой весны.

Не скрою, я тоже был искренне рад за Николая Федоровича. Давно знакомы мы с ним, так что не с чужих слов знаю, что «Золотая Звезда» Героя им честно заслужена.

Имя его в Указе соседствовало с именами знатных тружеников ленинградской деревни — бригадира, звеньевого, доярки. Эти люди тоже хорошо знакомы мне. Они отличились в поле, на ферме. А какой мерой измерить заслуги перед Родиной секретаря горкома партии? Ведь его труд не учтешь ни в гектарах, ни в тоннах…

С чего начать о нем рассказ?

В памяти оживают события разных лет. Менялись у Николая Федоровича должности, а призвание оставалось одно — партийная работа.

И все же как ни ярки сегодняшние будни, рассказ свой начну не с них, а с не столь отдаленного прошлого, без которого, мне кажется, не понять сегодняшнего Федорова.

В 1944 году, после ранения, он приехал на побывку в Лугу. Пришел в райком, чтобы стать на партийный учет. Его встретил там человек, сидящий в инвалидной коляске. Приветливо улыбнулся, посмотрел документы и по-дружески разговорился с солдатом:

— Скоро сев, а в Волошове еще нет председателя сельсовета, — задумчиво сказал он. — Вот опять оттуда звонили и спрашивали, нет ли кого на примете…

И вдруг, оживившись, спросил:

— А вы в отпуск надолго? Как дома? Отец, мать живы-здоровы?

Узнав, что отпуск дан солдату на три месяца, что он еще до войны выполнял комсомольские поручения по ликбезу и другим важным делам, человек в коляске предложил Федорову:

— Вам, как коренному лужанину, и карты в руки. Пошлем вас председателем в Волошовский сельсовет. Не возражаете? А с военкоматом договоримся. Заходите завтра, обсудим все, что касается вашей новой работы. — И он крепко пожал солдату руку.

Человека в коляске с чьей-то легкой руки лужане называли Железным Алешей или четвертым секретарем райкома. Николай Федорович о нем много слышал еще до войны.

Алексей Николаевич Васильев организовывал в Луге колхозы. Темной ночью в Великом Селе его, сидевшего у освещенного окна, достала кулацкая пуля. Врачи, богатырский организм и огромная воля помогли выжить, но из-за паралича ног на всю жизнь он остался прикованным к коляске. Болезнь не сломила его. Железный Алеша остался в строю. В ту военную пору он возглавлял в райкоме партии сектор учета. Но не эта скромная должность определяла его общественное положение. Когда секретари райкома находились в разъездах, он без них решал многие вопросы. Ему было дано на то право. Русоволосый парень понравился ему с первого взгляда.

И все же стать председателем сельсовета Николаю Федоровичу было не суждено. Сделали его инструктором райкома комсомола. За ним закрепили самый дальний в районе Волошовский куст. От Луги туда — тридцать четыре километра. И то если идти лесом, напрямик. В ту пору райком комсомола не мечтал ни о машине, ни о мотоцикле. Да если бы они и были, то все равно Волошово не стало бы ближе к Луге. Машины ходили только до Серебрянки, а дальше начиналась такая дорога, по которой с трудом пробирались и на телегах.

В райкоме партии был заведен такой порядок: кто бы ни посылал комсомольских и партийных работников в командировку, обязательно просил зайти перед отъездом к Алексею Николаевичу, потому что дорожили его советом, считались с его мнением. Напутствуя Федорова, Алексей Николаевич говорил ему:

— В волошовских колхозах пока мало коммунистов. Упор делай на комсомольцев, молодежь. Через них решай вопросы. Вникай во все. Раз ты коммунист — будь бойцом. Вернешься — потолкуем обстоятельнее.

В воспоминаниях о своем наставнике у Федорова есть такие строки:

В сегодняшнем Федорове очень много от Алексея Николаевича Васильева, повторившего подвиг Николая Островского. Та же простота, та же вдумчивость, та же чуткость, страстная партийная заинтересованность в судьбе каждого человека, принципиальность и высокая требовательность. Не пройди Николай Федорович выучку и закалку у настоящих коммунистов, может, он и не раскрылся бы с такой полнотой как партийный вожак. Не зря к Федорову, как в свое время к Васильеву, тянет людей. Они несут ему свои заботы, радости, горести и сомнения. И не потому, что он безудержно добр. Нет, бывает, и отказывает в просьбах, но отказывает так, что люди уходят от него без обиды, понимая правомерность его решения. И все знают: Николай Федорович не дает пустых обещаний, но если уж скажет слово, то можно ему верить.

Авторитет его идет не от должности. Федоров подкупает человечностью, открытым сердцем, партийной принципиальностью.

Мне не раз доводилось видеть, как Николай Федорович ведет прием, как он разговаривает с коммунистами, когда бывает в совхозах или на промышленных предприятиях, как он их слушает. Меня всегда в нем поражало сильно развитое чувство сопереживания — то самое чувство, которым был щедро наделен Алексей Николаевич Васильев, Железный Алеша.

И вот уже восемь лет Федоров — первый секретарь Тосненского горкома партии. После Луги ему было нелегко осваиваться на новом месте. Новые люди, новые характеры, огромные объемы производства овощей, молока, мяса, солидная промышленность. Один штрих: здешние совхозы дают Ленинграду почти половину производимых у нас в области овощей. Под силу ли окажется новая работа, найдет ли себя секретарь горкома на новом месте? Николай Федорович чистосердечно признается, что первое время робел, не чувствовал в себе былой уверенности, хоть и проработал до этого первым секретарем в Луге ни мало ни много — десять лет.

Поначалу у него нет-нет да слетало с языка: «А вот у нас в Луге…» Замечал кое у кого улыбки после этих слов. Дескать, Николай Федорович, здесь не Луга, а Тосно, здесь посложнее. Федоров понимал это.

Народная мудрость гласит: «Век живи — век учись». Партийному работнику любого ранга учеба необходима вдвойне. Самокритичное отношение к себе позволило Федорову быстро освоиться в новой обстановке. Он непрерывно учится сам и учит других, не стесняется советоваться с хозяйственниками, секретарями парткомов. У каждого из них он находит для себя немало полезного и поучительного. В Николае Ивановиче Комендантове, возглавляющем сейчас фирму «Детскосельская», ему нравится основательность, стремление докопаться до мелочей. Внешне медлительный, немногословный, а заглянуть глубже — увидишь, что его мысль никогда не работает на холостом ходу. Владимир Адамович Флейшман, директор недавно введенного в эксплуатацию экспериментального свинооткормочного комбината «Восточный», любит решительность и размах. Он не признает полумер, мыслит крупными категориями, быстрее других подхватывает новое. Григорий Афанасьевич Загорный, директор совхоза «Ленсоветовский», — другого склада. Этот мягче, в основе его хозяйствования лежит научная система, продуманный, выверенный расчет. Он внимательно следит за достижениями сельскохозяйственной науки, передового опыта, читает много сам и заставляет читать других.

И у секретарей парткомов свой почерк. Например, Иван Николаевич Гордейчик в совхозе имени Тельмана берет человеколюбием, умением задеть в человеке нужные струны. Общение с такими людьми Федоров считает для себя незаменимой школой. Как-то я его спросил, какой тип хозяйственника ему больше по душе. Николай Федорович сказал:

— Я — за хозяйственника партийного, с широким кругозором. В Луге, например, я поддерживал особый контакт с Иваном Петровичем Сафроновым, директором совхоза имени Володарского. Меня привлекало в нем умение создать в коллективе атмосферу дружбы и требовательности. В земледелии проверял себя на совхозе имени Дзержинского. Брали сомнения — ехал туда. Походишь, посмотришь, посоветуешься — и чувствуешь потом себя уверенно, никто не собьет с толку. А в Тосно, не скрою, опираюсь на совхозы «Детскосельский» и имени Тельмана.

Время делает свое дело. Теперь Николай Федорович, когда заходит где-нибудь разговор об интенсификации сельскохозяйственного производства, о новинках в овощеводстве или животноводстве, о новых формах партийной работы, незаметно для себя роняет: «А у нас в Тосно…» Значит, освоился он и в новом районе. Значит, и здесь, в Тосно, его стали считать своим человеком.

Признание, естественно, пришло не сразу.

Секретарь парткома совхоза имени Тельмана Иван Николаевич Гордейчик рассказывал:

— Когда Федоров пришел к нам в Тосно, мы знали, что ему будет нелегко. Его предшественник пользовался авторитетом. Работник был сильный. После такого нелегко возглавлять партийную организацию. Мало сберечь добрые традиции, надо идти дальше. Не каждый человек быстро найдет себя в такой обстановке.

Словом, мы приглядывались к секретарю, а он к нам, активистам. Когда увидел, что его ссылки на лужский опыт не доходят до нас, решил действовать иначе. Как-то в августе созвал секретарей партийных организаций, некоторых агрономов, посадил в автобус и повез в Лугу.

Мы думали, что он решил нам показать в родных краях кукурузу. Лужане, как известно, верны этой культуре, из года в год сажают ее на больших площадях. Кукуруза действительно была на диво, тонн по пятьдесят верных на каждом гектаре. А в августе у нее самый рост. Значит, она еще зеленой массы добавит.

После неудачи, постигшей земледельцев области в начале шестидесятых годов, наши совхозы отмахнулись от кукурузы. И, как мы увидели в Луге, зря. Федоров снова открыл нам глаза на кукурузу. С той поры она и в нашем районе заняла достойное место в севооборотах. И все же, я думаю, не только кукуруза послужила поводом для поездки в Лугу. Видимо, Федорову хотелось узнать, чем мы дышим и живем. А нам представилась возможность посмотреть, как лужане относятся к своему земляку.

Первая остановка была в совхозе «Скреблово». Прохожие здоровались при встрече с Николаем Федоровичем, как с близким человеком. Он приветливо улыбался, каждому находил нужное слово. Хорошо знал здешних людей. Впрочем, не только здешних. В другом совхозе мы наблюдали такую же картину. В тот день мы почувствовали, как велико уважение земляков к Николаю Федоровичу. Для себя сделали вывод: с таким можно работать!..

Трудной, очень трудной была для нашего совхоза в девятой пятилетке молочная проблема. Начали пятилетку мы не блестяще. Строители затянули сооружение ферм, это сказалось на темпах роста дойного стада, мы задолжали государству сотни тонн молока. Надо было погашать долг, изыскивать резервы для досрочного выполнения заданий пятилетки. Зоотехники колдовали над планом воспроизводства стада, агрономы — над севооборотом, чтобы побольше запасти кормов. Меры принимали будто правильные. А Николай Федорович выслушал нас и сказал:

— Так не пойдет. Планы останутся на бумаге, если не создадим на фермах партийные группы.

Партгруппы стали создаваться, и это очень нам помогло. Вспоминаю, как животноводы вырабатывали свой встречный план. 6570 тонн молока было решено первоначально продать государству. Казалось, все на пределе.

Николай Федорович похвалил наши наметки, а потом спросил:

— А с механизаторами и полеводами о встречном плане говорили? Нет? Тогда советую все это через партгруппы обсудить и с ними. Наверняка последуют поправки. Это же будет и первым боевым заданием партгруппам.

И он был прав. Во встречном плане появилась другая цифра — 6844. И этот рубеж оказался достижимым. Не буду вдаваться в детали, говорить о том, чем и как занимались наши партгруппы, но задание пятилетки по производству и продаже молока государству коллектив совхоза выполнил досрочно. Животноводы совхоза поверили в свои силы и выступили запевалами соревнования за выполнение заданий десятой пятилетки по производству молока за четыре с половиной года. Идея Федорова о партгруппах нашла свое развитие в решении пленума горкома, обсуждавшего вопросы, связанные с комплексным развитием Нечерноземья. Теперь партгруппы созданы на каждой ферме, в каждом производственном подразделении. Эту принципиальную линию горком сейчас настойчиво проводит в жизнь.

Лучшей аттестацией земледельца является урожай. За последние годы в районе с каждого гектара берут в среднем по 25 центнеров зерновых, по 180 — картофеля, 374 — овощей, по 438 — кормовых корнеплодов. Много это или мало? Смотря с чем сравнивать. Если оглянуться назад, то лет десять тому назад такие урожаи получали только отдельные бригады и звенья. Если достигнутое соразмерять с рубежами, намеченными на перспективу, то гектару еще множить и множить свою силу.

Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР» требует вносить в планы социально-экономического развития совхозов существенные коррективы. Сейчас внимание в первую очередь обращено на повышение плодородия земли. У тосненских земледельцев в этом деле уже есть опыт. В совхозах на обширных площадях произведена мелиорация земель. Ежегодно под урожай вносится около миллиона тонн органических удобрений. Дозы небывалые. Искусственный полив сейчас применяется не только на овощных плантациях, но и на долголетних культурных пастбищах. Что ж, пришло время и на выпасах вызывать дождь по заказу. Без повышения продуктивности кормовых угодий невозможно решить молочную проблему. А она и в этой и в следующей пятилетках для ленинградских земледельцев наиглавнейшая.

Тосненские животноводы не раз завоевывали во Всесоюзном соревновании Красное знамя ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ. Совхозы района ежегодно увеличивают на 15—16 процентов продажу молока государству. Их прибыль исчисляется миллионами рублей.

Однако резервы еще велики. Это показывает пестрота и в надоях, и в урожаях.

Вроде бы и хвалят тосненских животноводов, а Николай Федорович утверждает, что так, как сегодня, работать уже нельзя. Новые появились ориентиры. На экспериментальной ферме в «Ушаках» на одного работающего приходится сорок коров. Иными словами, производительность труда здесь в три раза выше, чем на обычных фермах. Будущее молочного животноводства за такими вот молочными комплексами. Экспериментальная ферма в совхозе «Ушаки» — не идеал, но и ее опыт свидетельствует о большом преимуществе промышленного способа производства молока. Беспривязное боксовое содержание коров в сочетании с доильными установками типа «елочка» позволило значительно увеличить производительность труда, заметно повысить культуру производства.

Ферма в «Ушаках» была первой пробой. Сейчас Федоров все реже и реже вспоминает о ней, потому что вошли в строй новые, более крупные молочные комплексы в совхозах «Мгинский» и «Ленсоветовский». Первый рассчитан на восемьсот, а второй — на тысячу двести коров. Тот и другой уже дают продукцию. Тревоги предпусковых дней будто бы улеглись, жизнь на комплексах входит в нормальное русло.

И все же это впечатление обманчиво. Наоборот, забот у секретаря горкома прибавилось. Теперь предстояло решительно, в полтора раза увеличить производство молока — вещь не простая. Если б речь шла о повышении надоя с двух с половиной до трех тысяч килограммов молока от коровы — это одна степень сложности. А тут восхождение начинается от четырехтысячных рубежей. В хозяйстве слабом резервы на виду, в сильном — лежат поглубже, не столь уж заметны с первого взгляда. Да и экономика не за то, чтоб повышать надои любой ценой.

Путь один — концентрация и специализация молочного животноводства, перевод его на промышленную основу. Вот магистральное направление на всю пятилетку. Направление это всесторонне обсуждено на пленумах обкома партии, одобрено и поддержано ленинградскими коммунистами. Идет реализация разработанной партией программы интенсификации сельского хозяйства.

Готовых инженерных решений нет. И проектировщики, и строители прокладывают первый след, накапливают опыт. Трудно в такой ситуации избежать ошибок. Федоров не устает повторять директорам совхозов и специалистам:

— Надо больше ездить, собирать опыт по крупицам. Иного выхода нет. Через год закладываем еще четыре молочных комплекса. Пусть вберут они в себя все лучшее, что имеет наука и практика.

Секретаря горкома понять можно. С районного полигона (так кто-то окрестил первые молочные комплексы) шли не только радостные вести. Проекты были с серьезными ошибками, что вело к многочисленным переделкам. Особенно не повезло на этот счет комплексу в совхозе «Мгинский».

Пока здесь возведен комплекс на восемьсот коров. В перспективе появится второй, более вместительный. Неподалеку намечено сооружение крупнейшей птицефабрики, которая будет давать не менее двухсот миллионов яиц в год.

Проектировал мгинский молочный комплекс институт «Ленгражданпроект». По замыслу проектировщиков чуть ли не все производственные операции должны проводиться нажатием кнопки, автоматически. Эксперимент был задуман смелый. Институт убеждал, что все выверено, продумано, конвейер пойдет наверняка.

Монтажники придерживались другого мнения. При первой же встрече они встревоженно заявили Федорову: система раздачи кормов неработоспособна, пусть проектировщики срочно дают другой вариант. Легко сказать — другой вариант! Комплекс отстроен, механизмы установлены, не сегодня — завтра надо сюда ставить скот. Дело принимало серьезный оборот. Секретарь горкома созвал проектировщиков, строителей, монтажников. Проектировщики доказывали, что все должно пойти. Не верить им не было оснований.

И вот настал день, когда механизмы комплекса должны были прийти в движение от простого нажатия кнопки. Пластмассовые корзинки с сеном поплыли из кормового цеха в коровники. По идее, каждой корове под нос подходит корзинка с кормом. Но коровы не захотели соблюдать очередь и, завидев корм, дружно устремились к корзинкам. Они тотчас были смяты, конвейер, не успев сделать и одного оборота, замер. Повторные пробы ни к чему не привели. «Невоспитанные» пеструхи неуважительно отнеслись к полновесным персональным корзинкам и сами разрешили затянувшийся спор специалистов.

Директор совхоза Л. М. Литвинов с горечью доложил о неудачном эксперименте Николаю Федоровичу. Тот выслушал его и спросил:

— Что теперь думаешь делать?

Последовала длинная пауза.

— Придется пока кормить коров вручную, — уныло сказал Литвинов. — Но где же взять людей?

— Тебе виднее. А как исправлять ошибку, обмозгуем вместе.

Федоров положил трубку на рычаг. Да, получилось плохо. Комплекс не пошел. Не пошел из-за неверных инженерных решений. И подумал про себя: «Будь Литвинов таким же напористым, как директор свинооткормочного комбината «Восточный» Флейшман, он заставил бы проектировщиков сразу устранить промахи». Прямой вины директора в случившемся нет, все сделано по проекту, но ведь можно было предвидеть, что проект в чем-то окажется неудачным. Да, собственно, и он как секретарь горкома оказался не на высоте, не придав значения профессиональным спорам между монтажниками и проектировщиками. Ошибку, конечно, можно было предотвратить. А теперь снова переделки. Во что же обойдется этот комплекс? Через сколько лет окупятся затраты? Во что выльется себестоимость молока?

А как в «Ленсоветовском»? Тоже затянулась стройка. Два года переносятся сроки ввода в эксплуатацию молочного комплекса. Там запроектировано боксовое беспривязное содержание скота. В доильных залах предусмотрены установки «елочка». Раздача кормов будет производиться с помощью конвейера. Если конвейер выйдет по каким-либо причинам из строя, продуман запасной вариант. Такого срыва, как во «Мгинском», здесь быть не должно. Комплекс надежен и удобен в работе. Непредвиденные трудности, однако, могут возникнуть.

Положив трубку, достал лист бумаги, на котором обозначено, чем у него заняты дни недели. Свободных «окон» не было. А так надо после разговора с Литвиновым съездить в совхоз «Копорье», своими глазами взглянуть, как там обживается первый в области молочный комплекс.

Откладывать поездку на более поздний срок Федоров не захотел и позвонил генеральному директору фирмы «Тосненская» Г. В. Секину. Тот принял его предложение, и во второй половине дня они взяли курс на «Копорье».

В дороге разговор шел опять о самом наболевшем — о комплексах. Совхоз «Мгинский» входит в объединение «Тосненское», созданное два года назад, и Секин был осведомлен о тамошних неурядицах.

— Как ты думаешь, — спросил Секина Федоров, — в чем корень ошибок проектантов на комплексе во «Мгинском»?

— Причина? — Секин придвинулся к Федорову. — Проектировщики не прислушиваются к голосу производственников. Мы просим дать тульский вариант комплекса. У них четыреста коров обслуживают шесть человек. Это то, что нам надо. Знаете что ответили? Не можем, не наш институт проектировал. Дадим свое. Престиж! Где-то вычитали, что применялись подвесные кормушки. Решили попробовать на нашем комплексе.

— Говоришь, всему виной негодное техническое решение? Директор протестовал, ты — тоже, а проект на свет все же родился неполноценный. Кто же прав? Читаешь журналы и видишь, что в некоторых странах появляются животноводческие комплексы, всю работу которых — от дозировки микроэлементов в кормах до учета надоев — программируют электронно-вычислительные машины. У нас в области построены три экспериментальных молочных комплекса. Это настоящие фабрики промышленного типа. Хотя на них нет пока ЭВМ, но уровень механизации и автоматизации таков, что требует особой аккуратности, строгости в соблюдении технических норм и правил как в ходе строительства, так и в эксплуатации. У нас же действуют кто во что горазд — и случилось ЧП: не пошел комплекс. Чья вина? Кто рассудит спорящих?..

Я слушал их разговор и тоже пытался понять, почему с такими большими издержками ведутся у нас поиски оптимальных вариантов молочных ферм на промышленной основе. Работают экспериментальные фермы в совхозах «Ушаки» и «Победа», молочные комплексы в «Копорье», «Мгинском», «Ленсоветовском». У них накоплен плохой ли, хороший ли, но опыт. Ленинградцы ездили в Сибирь, на Украину, в Молдавию, Белоруссию, Подмосковье — всюду бывали, где есть чему поучиться. Стало быть, можно было отобрать то, что наиболее подходит к условиям нашей области, как-то обобщить отдельные варианты, положить их в основу технического перевооружения ферм? Не только можно, но и нужно. Наконец, надо критически осмыслить и свой первый опыт.

Мои спутники не пожалели, что поехали в Копорье. Из трех молочных комплексов нашей области копорскому повезло больше всех. У него был зрелый проект, об освоении его заботились заранее. Мне не раз доводилось бывать на нем в предпусковые дни, и я видел, как вместе с монтажниками трудились здесь совхозные инженеры, электромонтеры, слесари — те, кому сейчас доверена сложнейшая техника. Дирекция и партийная организация совхоза отобрали для работы на комплексе лучших из лучших. И начальник комплекса В. Н. Журавлев, и главный инженер П. П. Быстряков, и инженер-электрик А. В. Ануфриев прошли хорошую выучку в пусконаладочный период.

Федоров и Секин ходили по пустому комплексу, осматривали механизмы.

— Ну и масштабы, черт возьми! Велик ли совхоз «Копорье», а тысячу двести коров собирает под одной крышей. А возьмите наше Синявино… Обкатаем, не может быть, чтоб не обкатали, комплекс на восемьсот коров, да второй построим на две тысячи. Да птицефабрику возведем на двести с лишним миллионов яиц. И это не отдаленная перспектива, а завтрашний день. — Федоров улыбнулся и продолжил: — Вспоминаю Лугу, когда в послевоенные годы работал инструктором в колхозах Волошовского куста. Приедешь в контору, там всей обстановки — стол, табуретка и скамейка. Не забыть, как выбирали курощупа, чтоб проверить, сколько яиц даст птицеферма. Было сто двадцать кур. Пошел дед, проверил: завтра пятьдесят кур должны снестись. Птичница шумит, слагает полномочия. Почему? Да, говорит, разбредутся по бурьяну, растеряют яйца, а я отвечай? Сделали насесты, гнезда для кладки яиц… А теперь счет на миллионы. Ведь было и то время, было!.. Но хватит воспоминаний. Как видишь, и в Копорье свои беды. Так кто же нас, Густав Васильевич, с проектировщиками рассудит?

Секин живо отозвался:

— В Ленинграде сосредоточены крупные силы сельскохозяйственной науки. Но действуют наши институты вразнобой. Видимо, координировать всю работу в молочном производстве должно Ленинградское отделение ВАСХНИЛ.

— Ты, пожалуй, прав. Авторитетного арбитра нам не хватает. Потом, кто-то должен нести ответственность за научные рекомендации и разработки. Если сегодня нам прощают издержки в строительстве комплексов, то завтра не простят. Отступать нам в этом деле нельзя. По состоянию дел в молочном животноводстве обком партии теперь судит о зрелости и боеспособности партийных организаций. На ближайшем же бюро придется снова вернуться к комплексам. Продумай все со специалистами и выскажи свои соображения. А Литвинову помоги чем можешь. Тяжело ему.

Когда они с Секиным попрощались, шофер Иван Кулеш вопросительно взглянул на Николая Федоровича: теперь, мол, куда, в горком или к дому? И услышал привычное после таких поездок:

— В горком, Ваня. Надо посмотреть почту.

Если взглянуть на карту, то Тосненский район, беря начало у городской черты Ленинграда, за мясокомбинатом, протянулся по обеим сторонам Московского шоссе до самой Новгородчины. Раздольная, ровная, как стол, Приневская низменность. Мелколесье, болота, и опять поля и поля…

Шумит, гудит днем и ночью дорога. Каких только путников она не знала на своем веку! Когда-то под звон бубенцов мчались по тракту почтовые тройки. По этой дороге совершал путешествие из Петербурга в Москву Радищев. Убожество, грязь, нищету встречал он здесь.

Сейчас иные песни звучат над асфальтированным большаком. И все же и в век скоростей внимательному путнику многое успевает рассказать дорога. Мчится в вечерних сумерках машина, поселки встречаются на пути, и над крышами многоэтажных домов неоновым светом горят названия совхозов. Что ни поселок — то клуб, столовая, магазины, детсад, а поодаль — просторнейшие шатры теплиц под прозрачной пленкой.

А вот и Любань. Совхозы здешнего куста до недавнего времени считались самыми отстающими в районе. А сейчас и здесь все выглядит так, как в пригороде. Особенно заметно изменился облик деревень в последние годы, после XXIV съезда партии. Начало этим переменам положил мартовский (1965 г.) Пленум ЦК КПСС. Земли тосненских совхозов за последние годы превратились в щедрый огород. Овощеводство — отрасль отлаженная. В любой год совхозы с урожаем. Когда льют дожди — спасает дренаж, когда засуха — выручает полив. Специальные отряды организуют химическую защиту плантаций от вредителей и болезней. Словом, технология гарантирует стабильный урожай. Сейчас тосненцев заботит не то, как вырастить продукцию, а как без потерь довести ее до потребителя.

Речь товарища Л. И. Брежнева на торжественном заседании в Алма-Ате, посвященном двадцатилетию освоения целины, заставила секретаря горкома более пристально вглядеться в положение дел в овощеводстве.

— Жизнь ратует за внутрирайонную специализацию, за концентрацию производства, — убежденно заявил он тогда и показал листок с экономическими выкладками. — Смотрите: производством овощей у нас занимаются все совхозы. Осенью пригородные «киты» плачут, что некуда девать капусту, а любанские совхозы кормят ею скот. Так не лучше ли планы поставок капусты любанских хозяйств передать пригородным совхозам, а там сконцентрировать производство молока и картофеля? Речь идет о создании специализированных объединений на селе. Но пока они заявят о себе, пройдет год, а то и больше. А нам хотелось бы внести коррективы в плановые задания хозяйств к весне. Мы высвободим для нужд молочного животноводства около семисот гектаров пахотных земель. Прикиньте, какой выигрыш сулит эта поправка. Думаю, что областные организации поймут выгоду углубленной специализации и поддержат наши предложения.

И Федоров не ошибся. Сельские производственные объединения весной были созданы. Теперь их в районе два. Доводы горкома партии приняты во внимание, в планы совхозов внесены поправки.

Такие объединения — явление новое. Я интересуюсь их становлением. И вдруг звонит Федоров:

— Приглашаю в совхоз «Детскосельский» на отчетно-выборное партийное собрание. Есть время — приезжайте. Разговор будет интересный.

Путь из Ленинграда до совхоза «Детскосельский» недолог. Двадцать минут на электричке, пять — на автобусе, и вот он — совхоз, ставший головным в недавно созданной фирме. Приехавшая вместе со мной девушка, выйдя на центральную улицу поселка, спросила, как пройти в совхоз. Когда ей ответили, что это и есть совхоз, она не поверила и повторила свой вопрос, обращаясь к другому встречному.

Да, не похож здешний поселок на деревню. Все тут на городской лад. Два года прошло с тех пор, как партком отчитывался перед совхозными коммунистами. Срок невелик, но за это время построены 115-квартирный дом, Дом культуры на шестьсот мест, новые животноводческие помещения. Почти все, что предусматривалось планом экономического и социального развития на девятую пятилетку, воплощено в жизнь. Заметно похорошели улицы. Кругом газоны, цветы. Березки, посаженные лет десять — пятнадцать назад, разрослись, образовали нарядную рощу.

Собрание было вечером. Коммунисты пришли прямо с полей, ферм, из мастерских. И докладчик — секретарь парткома Михаил Михайлович Ватрухин, — и выступающие в прениях коммунисты подытоживали сделанное за минувшие годы, соразмеряли достигнутое с рубежами, намеченными на десятую пятилетку.

Был август, шла уборка урожая, а совхоз по всем статьям уже выполнил пятилетку. Совхоз берет на круг по 30 центнеров и более зерна с гектара, по 50—55 — сена многолетних трав, свыше 300 — овощей. Производительность труда возросла на шестьдесят с лишним процентов.

Федоров внимательно слушал секретаря парткома. Улучив момент, подал реплику:

— Иногда слышишь: мол, чего «Детскосельскому» не жить, когда государство вложило в него миллион! Что скажет партком по этому поводу?

Ватрухин улыбнулся:

— В фойе висят диаграммы. Экономика показана зримо. Могу добавить: чистая прибыль за пятилетку составила около двадцати миллионов рублей. В хозяйство вложено восемь. Затраты давно окупились с лихвой. Наши миллионы работают.

Заставить работать каждый новый миллион капиталовложений с максимальной эффективностью непросто. Многое для этого нужно. Скажем, во многих совхозах все еще сетуют по поводу того, что молодежь уходит в город. Причины этого явления, безусловно, сложные. Но опыт совхоза «Детскосельский», накопленный после XXV съезда партии, убеждает, что этот процесс может стать не стихийным, а управляемым. По инициативе Федорова в планы социального и экономического развития совхоза и района в целом включены специальные разделы, нацеленные на закрепление молодежи на селе. Проблемы социальные там тесно увязаны с производственными.

Вдумайтесь: почему в некоторых совхозах и колхозах, щедро выделяющих средства на культурно-бытовые нужды, ребята и девчата, окончив школу, все же уходят искать счастья на стороне? Их сердца не завоевал ни новый клуб в деревне, ни городской дом со всеми удобствами. Не являются решающим моментом в выборе будущей профессии и высокие заработки. Бывает, что вчерашние школьники поступаются и этим козырем, лишь бы найти работу в городе.

«Детскосельский» находится под боком у Ленинграда. Возможности у молодежи в выборе профессии неограниченные: не расставаясь с отчим домом, можно найти дело в городе. В комсомольской организации сейчас насчитывается сто шестьдесят человек. В поле, на ферме, в мастерских — всюду поднимается молодая поросль. Взамен старого, ставшего тесным, в совхозе выстроили новый Дом культуры.

— Растут запросы молодежи, — замечает в таких случаях скуповатым директорам Федоров, — с этим нельзя не считаться.

Директор совхоза «Детскосельский» хоть и прижимист, но тут любит размах. Для него спорт — не забава, а добрый помощник делу. При встрече с комсоргом он, как истый болельщик, спрашивает:

— Ну как наши хоккеисты вчера в Ленинграде выступили?

Проигрывают — огорчается, одержат победу — напишет приказ, не пожалеет премии. Каких только нет спортивных секций в совхозе: и хоккейная, и волейбольная, и футбольная, и лыжная, и классической борьбы. Десятки призов и кубков завоевали в соревнованиях совхозные спортсмены.

Сделано для молодежи в «Детскосельском» много, ко похвальбы на собрании не было. Наоборот, бригадир Валентина Романовна Паршина нашла повод для критики.

— Если в производстве кое в чем мы преуспеваем, — сказала она, — то в работе с людьми у нас немало пробелов. Посмотрите: не выполнен только один пункт из плана экономического и социального развития совхоза. Какой? Строительство спортивного комплекса. Обманули мы надежды нашей молодежи. Если в одиночку не смогли поднять эту стройку, то, может, поднимем коллективно, всей фирмой, а?..

В зале оживились, Федоров, не сводя глаз с Паршиной, шепнул директору:

— Молодец! Широко мыслит Валентина Романовна. Прими ее выступление к сведению. Говорила не как бригадир, а как член горкома. Подумай и скажи, какая помощь требуется от нас…

Необычно было то собрание в «Детскосельском», — коммунисты подводили итоги выполнения первого пробного плана экономического и социального развития, намечали пути для продвижения вперед недавно рожденной фирмы. То и другое требует пристального внимания совхозной партийной организации и горкома. Тут есть о чем поспорить, поразмыслить.

Федоров тоже попросил слова. Обычно представители вышестоящих органов выступают в конце собрания, как бы подводя итог, дают оценку. Так водится. Федоров взял слово до завершения прений и попытался в положенные ему, как и всем, десять минут подвести итоги сделанному, рассказать, какие стоят задачи перед районом, объединением и совхозом.

— Поймите, — говорил он, — объединение — не просто название. Вспомним историю развития сельского хозяйства. Как выглядела деревня в годы коллективизации? Что ни деревня — то колхоз. Потом две объединились в одно хозяйство. Возможностей стало больше. После войны укрупненный колхоз объединил по пять — семь деревень. Опять ломка. Зато получили простор для техники. А теперь жизнь подвела к созданию фирм. Ну а как новое объединение использует предоставленные возможности, во многом зависит от головного совхоза. С него должны брать пример. Отсюда и новая роль коммунистов, парткома, новая мера требовательности к себе, к товарищам…

Его выступление дало новый импульс собранию, заставило коммунистов с позиций завтрашнего дня обсудить затронутую секретарем горкома проблему. Да, преимущества фирмы уже дали себя знать. Объединение выращивает свыше ста тысяч тонн овощей. В областных поставках почти каждая третья тонна их идет с полей нового объединения. И все же до последнего времени каждый совхоз выращивал до двенадцати овощных культур, мало сообразуясь с почвенными условиями. Особенно из-за такого планирования страдали «малотоннажные» овощи. Это привело к тому, что цветная капуста, укроп, редис, салат в некоторых совхозах стали убыточными.

Курс на углубленную специализацию принес свои плоды. В десятой пятилетке в целом по фирме ассортимент продукции расширился, а набор овощных культур в каждом совхозе сократился. В совхозе «Ленсоветовский», например, выращивают овощи двух наименований вместо девяти. В четыре раза сократился набор культур в совхозах «Федоровское» и «Шушары».

По домам расходились поздним вечером. Федоров не скрывал своего удовлетворения. Он радовался за совхоз, за здешних людей, упорно идущих к своей цели.

Много, очень много дел у секретаря горкома. И все же он не в плену у стихии. Если нет Федорова на месте, то горкомовские товарищи всегда подскажут, в какой день и час его можно увидеть.

Сегодня день у Николая Федоровича посвободнее, и мы с ним неторопливо толкуем о делах района, о том, что его сейчас заботит больше всего. Накануне он колесил по району, домой вернулся близко к полуночи.

— Смотрел, — рассказывает он, — как готовятся а коллективах к очередному съезду. У людей очень хороший настрой. Обязательства районом взяты высокие, нет сомнения, что мы их выполним. С утра побывал на заводе, у торфяников, а вечером поехал на партийное собрание в «Агротехнику». Разговор был полезный. Многие доярки взяли обязательство надоить по пять тысяч килограммов молока от коровы. И это — в совхозе, который еще недавно считался отстающим. Впервые за много лет совхоз зимует, имея корма в достатке. Вот и повеселели люди… Кстати, по урожайности зерновых, картофеля «Агротехника» поравнялась с лучшими совхозами области.

К добрым переменам в «Агротехнике» Николай Федорович имеет прямое отношение. Это хозяйство сейчас возглавляет бывший заведующий сельхозотделом горкома партии Николай Уколов. Бывало, вернется из командировки, придет к Федорову и говорит:

— Ума не приложу, что делать с «Агротехникой». Не находит директор общего языка со специалистами. Действуют вразнобой, кто во что горазд…

Слушал Федоров грустные доклады заведующего сельхозотделом, а сам приглядывался к нему.

— Вот, говоришь, не знаешь, что делать с «Агротехникой», — сказал он однажды. — А я знаю. Тебе туда надо поехать директором. Как смотришь на такое предложение? Подумай, посоветуйся, не тороплю с ответом…

Николай Федорович не ошибся в человеке. Пришелся ко двору он в совхозе, обнаружил незаурядные организаторские способности.

Отставала в районе не только «Агротехника», и секретарь горкома понимал: для того чтобы району крепко встать на ноги, надо поднять до уровня передовых все совхозы любанского куста. Путь один — развивать у хозяйственников чувство локтя, делать общим достоянием богатый опыт пригородных совхозов. Пока что пригородные «киты» делились с глубинкой только кормами. Конечно, и это хорошо. Но сегодня нужны более широкие связи, нужно шефство передовых хозяйств над отстающими.

Рывок, сделанный «Агротехникой», — прямой результат такого шефства. Многое здесь переняли у коллектива совхоза имени Тельмана. Уколов не один день провел у своих шефов, вникал во все детали, сидел на планерках, стараясь постичь организацию управления производством, изучал набор машин для механизированного возделывания картофеля и овощей, заготовки кормов. А его коллега Н. И. Комендантов пожил в «Агротехнике», «изнутри» осмотрел хозяйство, дал дельные советы. Отношения этих хозяйств сейчас строятся на основе взаимопомощи.

Взаимное обогащение опытом становится привычным делом в хозяйствах района. «Детскосельский» в свое время оказал помощь совхозу «Тосненский», «Ленсоветовский» — «Мгинскому». В трудные минуты они выручают друг друга. Как-то летом, в пору жатвы, Федорову позвонила главный агроном совхоза «Тосненский» Г. И. Данькова. Агроном взывала о помощи. Летние дожди усложнили уборку. Переспелый ячмень клюнул колосом в землю. Убирать хлеб надо было разом, а в хозяйстве на ходу только два комбайна.

Галина Ивановна — тоже выдвиженец Федорова. До недавнего времени она работала бригадиром в совхозе «Ленсоветовский». Федоров разглядел в ней толкового специалиста и организатора. Для укрепления агрономической службы ее перевели в слабый совхоз. Она так и сказала сгоряча секретарю горкома: «Когда присылали сюда — обещали помочь, вот и помогайте…»

Федоров мог взять трубку, позвонить в управление сельского хозяйства, нажать, подтолкнуть, наконец, обратиться в передовые совхозы, чтобы «Тосненскому» помогли техникой. Но он тогда ответил агроному: «Хорошо, разберусь…»

Я знал, что кроется за этой фразой. В сигнале агронома его насторожило, что генеральный директор фирмы был в хозяйстве, видел все его затруднения, обещал принять меры, но ничего не сделал! Почему? Забыл? Или нечем помочь совхозу?

Последовал разговор с работниками объединения, с руководителями автохозяйства, с пригородными совхозами, где уборка ржи и ячменя была уже закончена.

Николай Донских, главный агроном совхоза «Ленсоветовский», позже рассказывал:

— Неудобно нам стало, хоть от Николая Федоровича услышали всего лишь упрек, что вот, мол, Данькова — ваша воспитанница, а ее оставляете в беде. На другой же день послали в «Тосненский» комбайн, трактор с волокушей. И хлеб, и солому — все убрали вовремя.

Директор совхоза «Мгинский» Леонид Максимович Литвинов как-то говорил мне, что каждый из его коллег считает, будто именно он на особом счету у Николая Федоровича. «Бывало, спорим друг с другом, отстаивая свою правоту. А потом выясняется, что мы все у него на этом особом счету. Интересно: как и когда этот счет рождается?»

Действительно, как? Что главное при подборе кадров? Интуиция, определенная система? Почему из одного специалиста вырастает хороший директор, а из другого не получается дельного хозяйственника?

Директорами не рождаются. Директорами становятся. Важно разглядеть в человеке организаторский талант, дать выучку, верное направление. Федоров не сиюминутно, как может показаться, решил — быть или не быть Уколову директором. Уколов не знал, что Федоров обсудил свой выбор со всеми директорами, давно приглядывался к нему, исподволь готовил своего помощника к новой роли. А потом настал день и час, когда он сделал ему неожиданное, с точки зрения Уколова, предложение. А неожиданного ничего не было. Просто, как подметил Литвинов, Уколов оказался на «особом счету».

И молодому партийному работнику повезло, что у него оказался такой вдумчивый руководитель. Николай Федорович не опекал по мелочам своего выдвиженца, а следил за каждым его шагом, поддерживал в трудные моменты. Не все ладилось поначалу у Уколова. Были у него и стычки со специалистами, людей не хватало. Дисциплина никудышная. На фермах — неорганизованность, грязь. Поля запущены. Кое-кто нового директора встретил в штыки. В горком партии посыпались анонимки: директор администрирует, разгоняет кадры. Федоров эти анонимки складывал под сукно, но часто бросал все дела и ехал взглянуть, как барахтается Уколов. Подбодрял советом, словом, улыбкой. Уколов обрел уверенность, увидел перспективу. Раскрылся у него талант хозяйственника. Но Николай Федорович не упускает его из своего поля зрения, от души радуется успехам совхоза.

Было что-то символичное в том, что первую награду — орден Трудового Красного Знамени — Уколов получал в Доме культуры совхоза имени Тельмана, на районном слете передовиков сельского хозяйства. Федоров искренне поздравил с наградой своего выдвиженца и, пожимая ему руку, сказал:

— Ну, ты теперь созрел для большого полета. Дерзай, выходи на высокую орбиту! Возможности у вас преогромнейшие. Любанские совхозы в новой пятилетке должны показать себя с самой лучшей стороны.

При очередной нашей встрече, рассказывая о тосненских новостях, Николай Федорович опять вспомнил об Уколове:

— Ушел в отпуск. Схлопотали путевку, чтоб смог подлечиться.

— В отпуск? Летом? А уборка? — удивился я, зная, что директора, как правило, отдыхают осенью, когда схлынет уборочная страда. Да и осенью они не знают, когда лучше идти в отпуск. В конце года идет планирование, уедешь в санаторий — без тебя такое напланируют… Про весну и лето говорить не приходится. Директору в эту пору об отпуске и заикнуться не дадут. Еще спросят: «Вы что, не понимаете, что такое уборка?»

Заметив мое удивление, Николай Федорович рассмеялся.

— А что такого? Отдыхать лучше всего летом. Так ему и сказал: «Поезжай, если уверен, что замена есть».

Ничего плохого не случилось в совхозе за время летнего отпуска молодого директора. Хозяйство, несмотря на трудности засушливого лета, на двадцать с лишним процентов увеличило производство кормов, получило высокие урожаи зерна, картофеля, кукурузы, справилось с заданием по продаже государству молока и мяса. Словом, директор выдержал экзамен. Федоров убедился, что у Уколова выросли надежные помощники. Это главное.

Многим Николай Федорович Федоров помог расправить крылья… Что ж, с ним и слабый станет сильнее. И в Луге, и в Тосно немало людей, в душе которых он оставил неизгладимый след.

Так какой же мерой измерить заслуги перед Родиной секретаря горкома?

Любовью к людям. Сколько знаю его, он всегда на стрежне жизни, среди людей. За такими вожаками идут. Таким верят, с такими побеждают.

«Звезда», 1967, № 2.

Когда очерк был написан и готовился к печати, я с печалью узнал, что Виктор Павлович Бычков скончался после недолгой, но тяжелой болезни. (Прим. автора.)