Научный консультант проф. Гу Юй 谷羽

© Торопцев С.А., перевод на русский язык, составление, послесловие, 2023

© ООО «Международная издательская компания «Шанс», 2023

Представьте себе подмосковную осень, в ласковых объятиях коей бредут два приятеля с парой банок пива, рассуждая о китайской поэзии…

«Э, нет, загнул ты, брат, – возразит обескураженный читатель, – где ты в подмосковной осени найдёшь чудиков, рассуждающих о китайской поэзии?»

А вот и да, – продолжу я гнуть свою странную линию. – Такое вполне могло бы произойти, скажем, в Денисихе, что в получасе езды от Рузы. Это же дачный посёлок кинематографистов, и на его тропках вполне могут сойтись те, кто, глядя на грустное, когда-то урожайное, а сейчас заброшенное поле, и вовсе уничтоженное ядовитым борщевиком, станет беседовать не только о фильмах, а о культуре в целом и поэзии как важнейшей её части и даже о китайской, неотвратимо вливающейся в мировую культуру.

«Ну, с них станется, – соглашается читатель, – но они же тогда не рассуждают, а размышляют. Или даже философствуют. Подними планку, друг».

Итак, закройте глаза и представьте себе подмосковную осень, внемлющую размышлениям о китайской поэзии. Но планку оставим на доступном уровне.

– Знаешь, – сказал один собеседник (ОС), – я тут книжку приобрёл. Название привлекло: «Я – птица». Романтично-чеховское.

– Знаком с этой книгой. Но надо заметить, что сама китайская поэтесса – птичка с подрезанными крыльями. Ли Цинчжао, – уточнил другой собеседник (ДС). – А стихи-то пришлись?

ОС: Что-то в них есть. Звучат певуче.

ДС: Важная оценка. Ведь китайский язык тонален, и поэт, составляя ту или иную фразу, взывает к чувствам не столько словами, сколько мелодией. Это и обязан помнить переводчик и в той или иной степени воспроизводить – по мере своих и языковых возможностей.

ОС: Юморист (ухмыляется). – Ты и в самом деле хочешь мне внушить, что я читал стихи самой Ли Цинчжао?

ДС: Согласен. В переводе Маршака мы читаем не аутентичного Шекспира, а такого, каким его увидел, услышал, узнал переводчик. Да ведь и любой читатель в любом оригинале, даже на родном языке, никогда не познает его абсолютную суть, а только тот локальный аспект, какой покажется ему близким, будет созвучен.

ОС: Назовём это модным нынче словом «метавселенная». Переводчик с такой степенью адекватности транслирует чувства и образы автора, с какой сумеет погрузиться в пространство его восприятия мира. Но ты не согласен с тем, что для нас Шекспир – это одно, а Ли Цинчжао – совсем, совсем другое? Китайская цивилизация, как заметил один размышляющий человек, это цивилизация инопланетян, временно задержавшихся на Земле. Кто их сумеет понять?

ДС: А вот смотри, однако. У поэта рубежа VIII–IX веков есть такое четверостишие «Издревле грусть нам навевала осень, / Я ж предпочту осенний день весне, / Когда журавль летит сквозь тучи в просинь / И вспархивает стих к голубизне». Тебе это ничего не напоминает?

ОС: Ну, конечно, – «Теперь моя пора: я не люблю весны».

ДС: И ещё более близкое – «Унылая пора! очей очарованье! / Приятна мне твоя прощальная краса – / Люблю я пышное природы увяданье, / В багрец и в золото одетые леса, / В их сенях ветра шум и свежее дыханье, И мглой волнистою покрыты небеса». А ведь между ними тысяча лет. А ты говоришь – инопланетяне.

ОС: Ты прав, есть какое-то глубинное сопряжение. При всём внешнем различии.

ДС: Вот в эти глубины и должен нырять переводчик. Причём без всякого акваланга. Просто задерживая дыхание от восторга. И чем глубже, тем пленительней открываются ландшафты. Разным переводчикам доступны разные глубины и разные ландшафты.

ОС: Ну, не совсем, наверное, разные.

ДС: Да, конечно, попервоначалу ландшафт скрыт в тумане, и с погружением – тут лучше сказать «вхождением» – он начинает рассеиваться, всё больше и больше.

ОС: А где же критерий?

ДС: Нигде, нет его. Есть интуиция, две интуиции – у переводчика и у читателя. Когда они сойдутся, возродится оригинал. Этой точки схождения оригинал может ждать тысячу лет, две тысячи, а порой и не дождаться. Так и остаются поэты забытыми миром. Но они существуют, архивированные временем. И ждут, надеясь. Как писал поэт рубежа VIII–IX веков Ли Хэ: «Но в буре прошлой ночи – на разрыв нутра – / Нежданно дивный дух явился книгочею, / Строкою Бао из могильного бугра / Напомнив: бренна плоть, а стих в веках не тлеет».

ОС: Слушай, а это не так уж и плохо. Звучит. Напевно.

ДС: Ну, это одна из моих задач как переводчика – сделать русский стих лёгким, напевным. Я не в силах передать тональную систему китайского языка, языковые структуры совершенно разные, но я обязан помнить сам факт существования мелодичности в оригинале и постараться найти какой-то адекват. Для себя я выдвинул принцип: слова вторичны, какими-то нужно жертвовать, убирая вовсе или подбирая что-то из той же сферы, близкое по смыслу, а напевность стиха, созвучие оригинальным интонациям – ведущий стержень. Важно разбудить энергетику, затаившуюся в стихотворении где-то между словами и эмоциями.

ОС: Чем же ты сейчас занимаешься?

ДС: Да вот для одного московского издательства делаю сборник VII–X веков.

ОС: Почему именно этот период?

ДС: В китайской классификации стихи этого периода называются Танской поэзией, поэзией эпохи Тан (то есть царствовавшей тогда династии Тан) и характеризуются как «золотой век». Это неоспоримая вершина китайской поэзии. Этот период объединён ведущей формой стихосложения – так называемые ши. Кратко их суть можно охарактеризовать как нормативный стих, подчинённый формальным правилам поэтической структуры. Две основные формы: катрен из четырёх строк и уставной стих из восьми. Строки могут быть пятисловные или семисловные (то есть по пять или семь иероглифов в строке), но внутри стихотворения строки должны быть единообразными. В рамках Танской поэзии встречаются и другие структуры, но ведущим трендом является именно ши. Потому-то он и главенствует в моём сборнике. Я думаю, что истинное лицо поэзии – это лирика, короткие стихи, выплеск душевной энергии, личностность. Длинные стихи чаще всего слишком повествовательны, часто уходят в избыточную социологичность, в них ослабевает энергетика, заглушаемая фабульными звеньями.

ОС: А как ты составлял сборник?

ДС: У меня было три компаса. Первый – рейтинг китайских литературоведов (классические сборники «100 стихотворений», «300 стихотворений» Танской поэзии; зафиксированные в истории литературы группы близких друг другу поэтов, например, «Трое Ли» – Ли Бо, Ли Хэ, Ли Шанъинь). Второй – наличие либо отсутствие русских переводов (то есть недостаточное знакомство русского читателя с каким-то поэтом предоставляло ему приоритет для включения в сборник). Третий – предпочтения самого переводчика («что хочу, то и ворочу», то есть личные симпатии довлеют над чужими, называй это, как хочешь, – зов сердца, любовь, интуиция; так же, кстати, поступает один из наиболее серьезных переводчиков китайской поэзии на английский язык Сун Дэли, выпускник Нанькайского университета, давно уже живущий в США).

ОС: Насколько же он представителен, твой сборник? Помню, как-то проглядывал я толстущую книгу «Поэзия эпохи Тан». Она был выпущена в «Библиотеке китайской литературы» в 1987 году. Были там очень неплохие стихи в переводах, помню Гитовича, Черкасского, Ахматову.

ДС: Ахматова – великий поэт, и от её собственной лирики невозможно оторваться. Но, понимаешь, переводы – в целом, не только китайские – не стали для неё родными, и я согласен с Дмитрием Быковым, считающим, что она делала их добротно, профессионально, но холодно, без вдохновения.

ОС: Её гений даже «холодную добротность» обращал в высокое мастерство. Хотя за душу и не брал.

ДС: С китайской поэзией работали две категории переводчиков – китаисты и поэты. Китаистам, за некоторыми исключениями, поэзия как таковая была чужда, хотя они стремились всякий раз продекламировать известную фразу академика Алексеева, патриарха российского китаеведения, о том, что стихотворение в переводе должно остаться стихотворением. Но, понимая написанный текст поэтического оригинала, они оставались его, текста, рабами, цепляясь за слова, превращая их в непререкаемую догму. И вот вам результат: «Старый заяц и грустная жаба / тоскуют на бледном небе. / Облачные дворцы опустили / косые лунные стены. / Яшмовое колесо прокатилось / по травам в росистом блеске. / Фениксовые подвески бессмертья / цветут на коричной ветке». Это перевод, срубленный китаистом. У кого повернётся язык назвать его стихотворением? И на категорию подстрочника не тянет. Механистичность Гугла!

ОС: К поэтам ты столь же суров?

ДС: У тех есть смягчающее обстоятельство – они работали по подстрочникам. Энергетика поэтического перевода не может не зависеть от энергетики подстрочника, от того, присутствуют ли там эмоции или только бесстрастные слова. Гнёт написанного текста – катастрофа переводов китайской поэзии (и не только на русский). Ведь оригиналы такие короткие, нередко просто назывные – типа блоковского «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека». Но в таком стиле перевести стихотворение целиком невозможно, потому что нельзя забывать о нашем читателе, который жаждет глаголов. Для китайского читателя мир стихотворения не замкнут в написанном тексте, и слова – лишь триггеры, откидывающие занавес, раскрывающие картины по огромному количеству мифологических, исторических, культурных, просто привычных ассоциаций, которых у русского читателя нет в силу иного культурного пространства. Русскому читателю нужны свои ассоциации, способные привести его в мир, аналогичный миру китайского оригинала.

ОС: Что-то мудрёное. Не пояснишь ли примером?

ДС: Вот у Мэн Цзяо (рубеж VIII–IX веков) есть известное стихотворение о матери, шьющей одежду для уезжающего сына. Оно начинается со слов «любящая мать». В английских переводах “fond-hearted mother; good mother; loving mother; kind mother”, в русских – «родная мать; у матери нежной; у любящей мамы». Но ракурс-то – взгляд сына. И как же он может назвать любящую его мать?

ОС: Мамочка. Мамуля.

ДС: Конечно. И сразу возникает интонация, стихотворение приближается к тебе.

ОС: А вот что ещё. Ты говорил о стихах в четыре и восемь строк. Но я в том сборнике таких не увидел.

ДС: Ты зорок, как орёл! Узрел ещё одну беду русских переводов, объективно вытекающую из той же догматизации текста, – утрату лаконизма, одного из важнейших художественных средств китайской классической поэзии. На заре отечественного китаеведения было с грустью констатировано, что для передачи короткой строки китайского стихотворения одной русской строки с её длинными лексемами недостаточно. И вместо того чтобы искать подходящий инструментарий, была введена комфортная норма «люкс-перевода»: из одной китайской – две русские. Порой возникал курьёз: переводчику приходилось добавлять слова, отсутствовавшие в оригинале, чтобы заполнить ритмические пустоты. Вот тебе пример из совсем неплохого поэта Александра Гитовича: «У самой моей постели / Легла от луны дорожка, / А может быть, это иней, / Я сам хорошо не знаю». В оригинале Ли Бо дважды по пять слов: «постель-перед(=у) – ясный-луна-свет(=луч) – кажется-это-земля(=пол) – на-иней», то-есть: «луч ясной луны у постели, это кажется инеем на полу». А ведь если самого себя подредактировать, подыскать слова покороче (например, ложе вместо постели, пятно вместо дорожки), то вполне возможно сделать стих упругим, наполненным и две китайских строки передать двумя русскими. Кстати, неплохо бы в переводе порой употреблять архаичные слова, как в оригинале: вполне современное прочтение, но за каким-нибудь словом приходится лезть в словарь даже носителю языка, не говоря об иностранце.

ОС: Ну, ладно, ты всё рассуждаешь только о переводе…

ДС: Да ведь душа болит! По многу раз опять и опять просматриваешь, кажется, уже готовый перевод, правишь, шлифуешь – в сторону краткости и напевности.

ОС: А что ты скажешь о самой Танской поэзии?

ДС: Это было время когда поэты нашли «золотое сечение», золотую середину между «я» и «мир». Социальность их не покинула, но осознание себя окрепло, индивидуализировалось. Возникли конфликты между «служением» и личным счастьем, между земным бытиём и отшельническим отрешением, погружением в «ничто». Главным в стихотворении стала душа, потаенное, невидимое, но существующее. До неё не дотронешься, но её можно почувствовать – не только (и не столько) в пластах стихотворения, сколько откликом в собственной душе читателя. Важно не то, что поэт написал, а то, что он пробудил в чувствах воспринимающего, который должен не столько разумом «познать», сколько сердцем «ощутить» сотворённое поэтом. Образ во всей его завершённости – продукт вдохновения не одного только поэта, но поэта вместе с читателем, лишь в созвучии которых он и обретает свой конечный и абсолютный вид. Важно ещё и другое: форма не давила как догма, и не только великие, но и просто крупные поэты решительно выходили за её пределы. Танская поэзия была живым организмом, и потому-то в собственных глубинах породила, ну, если не могильщика (жанр ши жив по сю пору), то могучего конкурента – песенный жанр цы, который в последующую эпоху Сун вытеснил «ши» на второй план. Новая поэтическая форма цы отразила стремление поэтов к земной популярности, тогда как танские поэты искали своё место не столько локально, на Земле, сколько в мироздании в целом, в космосе. Кстати, представительный сборник произведений в жанре цы («Гармония слов») вышел в прошлом году в издательстве «Шанс».

ОС: Мы что-нибудь новенькое узнаем из твоего сборника Танской поэзии?

ДС: Могу утверждать, что там всё будет новенькое. Даже те мои прежние переводы, что уже публиковались, доредактированы, дошлифованы. Жажда улучшения – природное качество человека, порой реализуемое даже себе во вред, хотя мы замечаем это тогда, когда оплошность уже архивирована для истории.

ОС: Но процесс развития вносит не только соматические, но и ментальные изменения, так что простим твоё непостоянство, ведь не всегда оно губительно.

ДС: Не скажу, что в сборнике есть широкомасштабные откровения. Полторы сотни стихотворений сорока поэтов – не пространство для конструктивных открытий в огромном массиве Танской поэзии, состоящем – только в сохранившейся и известной нам части – из 49 тысяч стихотворений более чем 2 тысяч 200 поэтов. Но вот, скажем, Ван Бо, поэт VII века – а это полстолетия до великого Ли Бо. На русском почти ничего нет, а поэт выдающийся, с трагическим сбоем судьбы (морская стихия поглотила его в 26 лет). Или мистичный и нестандартный Ли Хэ (рубеж VIII–IX веков), чей путь оборвался в том же возрасте, а китайская классификация в своём метафорическом восприятии ставит его, «Дьявола поэзии», в престижную группу «Трех Ли» – рядом с такими гигантами, как Ли Бо и Ли Шанъинь. Да и Ли Шанъинь в русских переводах существует непростительно мало. Он невероятно труден и текстуально, и ассоциативно, потому за него и не брались. Мой сборник, по существу, открывает эти имена русскому читателю.

ОС: Количество произведений у каждого поэта – случайно или основано на каких-то принципах?

ДС: Отнюдь не случайно. Чем выше, тем больше; выше по рейтингу – больше по количеству. Но абсолютного рейтинга не существует, «поэзия – баба капризная», она не объективна, и составитель всегда ориентируется как на «общественное мнение», так и на свою личную «вкусовщину». Возьмём ту же «Поэзию эпохи Тан». Если из пропорций делать выводы, то получится, что Бо Цзюйи – поэт какой-то заоблачной высоты, не сопоставимый с другими: 171 стихотворение, тогда как у Ван Вэя 100, у Ли Бо 69 и даже у всеми почитаемого Ду Фу 62, а уж про Ли Шанъиня и говорить нечего – всего десять. Почему так? Потому, что составитель незадолго до этого выпустил собственные переводы Бо Цзюйи. А для обзорного сборника ему необходимо было впечатляющее количество. Мне же, с одной стороны, не хотелось допускать такую диспропорцию, а, с другой, надо было продемонстрировать собственный рейтинг. У меня лидирует Ли Бо – 15 произведений. Не потому только, что десять лет назад я перевёл 500 его стихотворений, а потому, что он – неоспоримый поэт № 1, чья гениальность не вызывает возражений. Но рядом с ним я поставил не привычного Ду Фу (ему отведено десять стихотворений), а Ли Шанъиня (14), завораживающего сложнейшими образными ассоциациями – клубком, который размотать непросто. И после целого ряда крупных поэтов, каждому из которых я поставил по десять стихотворений, встаёт Ли Хэ, считавшийся у нас «неприметным». На родине его высоко ценили при жизни, Ду Му, коллега по кисти и времени, написал восторженное предисловие, а Ли Шанъинь составил хронологию жизни, но спустя время его предали забвению, и только в последний период начали вспоминать как на поэтическом, так и на исследовательском уровнях. На русском его почти нет, а поэт – отличный от многих, ярко индивидуализированный. В первых намётках я дал ему три стихотворения, а когда начал вчитываться, поднял до семи.

ОС: Заинтриговал, буду ждать выхода.

ДС: Танская поэзия – интереснейший период философичности и всплеска эмоций, раздумчивости, конфликта государева служения и отшельнической отгороженности от бренного мира. И, я надеюсь, моя попытка вызовет к жизни ещё не один сборник переводов на русский язык.

Шаофу – неофициальное название сяньвэя, помощника начальника уезда. – Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

Шу – старое название Сычуани.

Пять бродов – переправы через Янцзы.

Северные кочевники, постоянно угрожавшие Китаю.

Ханьцзян – один из притоков Янцзы.

Ючжоуская башня построена в окрестностях современного Пекина в IV–III вв. до н. э. для приёма мудрецов, созываемых со всей Поднебесной.

Перед Линхэдянь («дворец Гармонии души») были высажены ивы, которыми в конце V в. восхищался император У-ди.

Легендарное место, образ «рая на земле», куда лишь однажды случайно заплыл рыбак и больше не смог туда вернуться.

Речь идёт о воротах Цинмэнь в Чанъани, до которых обычно провожали гостей и для памяти символически дарили им сломанную ветку ивы (слова «ива» и «оставаться» созвучны).

Известная гора Наньшань близ столицы Чанъань, полная даоских скитов, куда уехал отставленный от должности поэт.

Чунъян – осенний праздник, в этот день принято вспоминать родных и друзей за чашей вина с падающими в неё лепестками горных хризантем.

Провинция Чжэцзян.

Название буквально звучит, как «Песня о весеннем дворце», словосочетание «весенний дворец» намекает на эротику, и я перевёл подтекст в текст.

Послать халат – основанный на легенде I в. до н. э. метоним государевой немилости.

Лотосовый кабачок (Фужунлоу) – питейное заведение под совр. г. Чжэньцзян в пров. Цзянсу, откуда открывался вид на реку Янцзы.

Земли древнего царства У.

Лоян (пров. Хэнань) – «восточная столица» империи Тан.

Речь идёт о территориях (Линьтао) в совр. пров. Ганьсу у Великой Китайской стены, где в древности китайцам приходилось обороняться от агрессивных варваров.

Осенний праздник Чунъян, когда принято с родными или друзьями подниматься на склоны, любоваться расцветшими хризантемами и пить вино с лепестками хризантем, отмечается в девятый день девятого лунного месяца.

Мистический оберег.

Цветы коричного дерева опадают ночью.

Чжуншань (Чжуннань, Наньшань) – известная гора вблизи Чанъаня со множеством гротов даоских отшельников.

Собеседник поэта по даоским темам.

Уход из мира в отшельнический грот (хижину).

Гора Чжуннань близ Чанъаня.

Глухое местечко Лучжай у реки Ванчуань под горой Чжуннаньшань, где Ван Вэй приобрёл жилище и прожил несколько лет, сочинив там два десятка пейзажных катренов, из которых сложился сборник «Река Ванчуань». Есть иной перевод названия – «Оленья засека».

Суншань – одна из пяти «священных гор» даосов и буддистов, находится в пров. Хэнань.

Северную башню у горы Линъян построил поэт Се Тяо. Башня выстояла века и сгорела во время войны с Японией, сейчас восстановлена.

«Город у реки – как на картине» – эта фраза обрела известность как «фирменный знак» Сюаньчэна.

Гора Эмэй в Шу; это название можно перевести как «Крутобровая» (её вершины напоминают брови).

Образ чистого звучания (в трактате «Книга гор и морей» говорится о девяти колоколах на горе Фэншань, которые начинали звучать даже от прикосновения осевшего на них инея).

Цзинтин – гора в области Сюаньчжоу (пров. Аньхуэй, близ г. Сюаньчэн), одно из любимых мест поэта Се Тяо, позже Мэн Хаожаня, Ван Вэя, а затем и Ли Бо; сейчас там – мемориал «Павильон одиночества Ли Бо».

Буддийский Дунлиньский монастырь, построенный в 384 г., раскинулся на северо-западном склоне Лушань (совр. пров. Цзянси) в западной части леса Дунлинь.

Синий лотос – образное обозначение глаз Будды. Здесь имеется в виду Дунлиньский монастырь.

Гуйян – южная область на территории совр. пров. Хунань.

Фазанов особенно много на территории Юэ (приморская полоса к югу от Шанхая).

Западный терем – питейное заведение на горе Фучжоу над Янцзы к северо-западу от Цзиньлина (совр. Нанкин) за городской стеной.

У, Юэ – полоса, занимающая территорию нынешних провинций Цзянсу (южная часть) и Чжэцзян (северная часть), где в древности располагались царства У (район г. Сучжоу) и Юэ (район горы Гуйцзи); это места легендарных святых и отшельников, притягательные для Ли Бо ещё с юношеских лет как сакральный край очищения души.

Се Тяо (поэт V в.) пребывал на высоких постах, а затем, оклеветанный, умер в тюрьме; его прозывали Се Сюаньхуэй, что можно перевести как «Се, мелькнувший во мраке».

Шуйси – местность в уезде Цзин с горой Шуйси, на которой стоял монастырь, где Ли Бо познакомился с героем своего стихотворения.

Чжи Дунь, Юань-гун – учёные-монахи династии Цзинь, первый часто отшельничал в Шаньчжун, второй жил в Дунлиньском монастыре на горе Лушань, их стилем жизни была беззаботность в духе «ветра и потока».

Цинлин («Чистый и холодный») – родник на горе Фэншань в 30 ли от г. Наньян, пров. Хэнань.

Крутобровая (Эмэй) – одна из священных для даосов гор, находится в пров. Сычуань. В древности здесь находилось царство Шу.

В легендах рассказывается о Гэ Ю, который, покинув властителя, вознёсся на ягненке (агнце) в небо, став святым.

Даоские монастыри, сооружённые в обеих столицах и в центрах округов страны по приказу императора Сюань-цзуна для распространения учения Лао-цзы, именовались Пурпурными пределами. Сюньян – город в Цзянси (совр. г. Цзюцзян) неподалёку от горы Лушань; именно там через несколько лет Ли Бо, облыжно обвинённый в участии в мятеже против императора, был заключён в тюрьму.

Гора недалеко от Чанъаня, на которой жило много даосов.

Тан Цзюй, Цзичжу – гадальщики периодов Чжаньго и Хань.

Тао Юаньмин (365–427) – великий поэт, ушедший со службы и написавший об этом программное стихотворение «Домой, к себе».

Образ испорченного мира, сошедшего с праведного Пути, тогда как в мире, следующем законам Дао, всё иначе: на благородном платане гнездятся благородные Фениксы, а колючие кусты – для мелких птах.

Сюжет из древних хроник о Фэн Сюане, который за неимением музыкального инструмента отбивал ритм ударами по лезвию меча и пел о своей бедности, надеясь на милосердие сюзерена; в дальнейшем это выражение стало употребляться для характеристики человека, попавшего в трудное положение, но не теряющего надежды.

В мифологии Стерх (Журавль) прилетал к даосам для вознесения. Башня Жёлтых Стерхов построена на Змеиной горе у города Ухань в III в.

Ханьян – территория к западу от Башни.

Отмель попугаев – к юго-западу от Башни.

Стихотворение предположительно создано осенью, в девятый день девятой луны, когда в Китае принято подниматься на склоны гор, пить вино с лепестками опадающих хризантем и вспоминать далёких родных и друзей. Оно передаёт грусть одинокого поэта. Буквалистский перевод названия 登 高 («восходить + высота») не отражает ситуации.

Великая Река – Янцзы.

Государственным чиновникам оклад нередко выдавали натурой.

Прозвание Чэнду, где было развито производство парчи. Первый вариант перевода в 1980-х годах был сделан совместно с проф. Ся Чжии (Пекин).

Написано в 757 г. в разгар мятежа Ань Лушаня.

Спасая семью от мятежников Ань Лушаня, Ду Фу перевёз её в Фучжоу (пров. Шэньси), а его самого мятежники пленили в захваченной столице (Чанъань – Вечный Покой).

Поэт Ли Бо, друг Ду Фу, в это время (759) находился в Хунани, направляясь в ссылку, а сам Ду Фу – на территории пров. Ганьсу.

В воды реки Мило (пров. Хунань) бросился, отчаявшись, поэт Цюй Юань (IV–III вв. до н. э.).

Второе имя Чжан Исунь.

Кленовый мост – через Кленовую реку в Сучжоу. Около него – монастырь Ханьшань (Хладная гора).

В старых российских изданиях его имя транскрибировалось как Лю Чанцин.

Гора в пров. Чжэцзян, обильно усыпанная гротами отшельников и манящая любознательных путешественников.

Буддийский монах Ян Юаньчэн из монастыря на горе Гуйцзи (пров. Чжэцзян), взявший себе имя Линчэ («Чистая душа»).

Традиционный струнный инструмент.

У берега реки Ганьцзян в Цзянси.

В пров. Аньхуэй.

Друг поэта, высокий сановник, ушедший в отшельничество на территории пров. Хэбэй.

В пров. Аньхуэй.

Район близ города Учан (пров. Хубэй). Город Ханьян – на западе Эчжоу.

Поэт Чжан Цзи.

Известный поэт (второе имя – Чжан Вэньчан).

Бо Цзюйи. На дружескую укоризну тот откликнулся четверостишием: «Тут в садике моем краснеет вишня, / Прогулка там приятней несказанно. / Седлать коня мне кажется излишним / И грязь месить по берегам Цюйцзяна».

Др. имя Чжан Вэньчан.

Первые 4 строки состоят из пяти слов, остальные – семисловные.

Отсылка к легенде об интимных встречах князя с феей Колдовской горы, нисходившей к нему дождём из тучки, и к роману-утопии о рыбаке из Улина, случайно забредшем в персиковую рощу у ручья, которая оказалась «раем на земле», куда возврата уже нет.

Образ бессмысленности мирской суеты и относительности времени из притчи древнего философа Чжуан-цзы.

Другое название озера Сиху близ города Ханчжоу.

Первоначально поэт Ли Бо был похоронен под незаметным холмиком на склоне Драконьей горы в Данту (пров. Аньхуэй), а через полвека Бо Цзюйи разыскал его захоронение и перенёс на Циншань, где и посейчас существует мемориальный парк Ли Бо.

Зыбкость понятийной ткани этого почти сюрреалистического стихотворения трудно поддаётся переводу; единственный намёк – «тучка», связывающая сюжет с легендой о свиданиях князя и феи Колдовской горы.

Лю Цзунъюань, став главой города Лючжоу, распорядился засадить город ивами. Слог «лю» как в имени поэта, так и в названии города, означает «ива», и это слово в стихотворении встречается четыре раза.

Поэт Тао Юаньмин (365–427), ушедший с высокой должности в сельскую тишь.

Дэн Ю (V в.) – вельможа, потерявший сына.

Пань Юэ (V в.) – поэт, в печальных стихах вспоминавший умершую жену.

Некоторые исследователи считают это стихотворение утраченным письмом Чжан Шэна к возлюбленной в «Повести об Ин-ин» Юань Чжэня.

После десятилетней ссылки Юань Чжэнь весной 815 г. возвращается в столицу Чанъань.

Тучка над Колдовской горой (Ушань) – легендарный символ эротического наслаждения.

Буддийско-даоское самосовершенствование, требующее отказа от соблазнов бытия.

Император династии Тан (VIII в.). В походных дворцах по пути следования императора размещались временные гаремы.

Друг поэта, отшельник.

Метоним отшельника.

Переправа через Янцзы в Цзиньлинском округе близ нынешнего Нанкина.

Район Гуачжоу на противоположном, северном берегу Янцзы.

Мелодия, названная по имени известной гетеры танского времени Хэ Маньцзы, исполненная ею перед казнью.

Древняя книга на бамбуковых дощечках здесь выступает горьким метонимом собственных стихов, которым, за неимением читателя, суждено истлеть во времени.

Поэт Бао Чжао (V в.), который жаловался на тяготы странствий и непризнание таланта, но стихи его остались в веках.

Южный парк в Чангу (Хэнань), на родине поэта.

Поэт Лю Лин (III в.) просил друзей приходить с вином на его могилу, чтобы он участвовал в пирушке.

В Чангу (пров. Хэнань), на родине поэта, были два парка – Южный и Северный.

Метоним высокой поэзии.

Названы река в Аньхуэй и озеро в Хунань.

Матушка Ду Цю.

Две звезды, ассоциированные с легендой о разлучённых возлюбленных, превратившихся в звёзды, которым лишь раз в году на седьмой день седьмого месяца позволено встретиться на мосту через Звёздную реку (Млечный путь).

Циньхуай – река в Цзянсу.

Секретарь Хань Чо – персонаж не известен; в стихах Ду Му упоминается дважды.

Янчжоу – город в Цзянсу.

В старых династийных хрониках есть два упоминания мостов в Янчжоу: 24 моста как достопримечательность или сюжет о 24 красавицах, игравших на мосту (или на всех мостах) на свирели.

Традиционный день, когда посещают могилы предков; этот период весны обычно дождлив.

Золотая долина – местность под Лояном (пров. Хэнань), где в III в. в имении Ши Чуна был разбит парк. Когда высокий вельможа потребовал от Ши Чуна отдать ему его наложницу Люй Чжу, та выбросилась из окна, оставшись верной господину.

Горы на территории пров. Шэньси, невдалеке от родных мест поэта. Горы Шан – в тех же краях.

Одно из первых произведений школы «Среди цветов» в жанре цы (поэтические тексты на популярные мелодии), развившемся в последующую эпоху Сун.

Небесный пруд богини Сиванму. Легендарный Чжоуский государь Му-ван во сне посетил Богиню, пообещав вернуться; его кисти приписывают стихотворение, начинающееся со слов: «Мой предок Жёлтый бамбук…». Стихотворение – саркастическая интерпретация легенды.

Мифический персонаж; за кражу у мужа волшебного зелья бессмертия она была заточена в Лунный дворец, где и вела бесконечное существование в одиночестве.

Звёздная река – Млечный путь.

Башань – территория в Шу (Сычуань), где находился поэт, а жена была в Чанъани.

Весенний праздник Дракона, когда было принято выезжать за город и любоваться просыпающейся природой.

Сиянлоу – известная башня в Чжэнчжоу (Хэнань).

В Китае традиционно считалось, что цикада живёт на ветвях высокого дерева и питается небесной росой.

Сад отдохновения (Лэююань) – к югу от Чанъаня.

Коннотация к философской притче Чжуан-цзы, в которой философ видит во сне мотылька и размышляет, он ли видит мотылька или мотылёк видит Чжуан-цзы (относительность явлений и предметов), а также к легенде о князе Ван-ди, после смерти превратившемся в кукушку, рыдающую в раскаянии о совершённых деяниях.

Культуремы – слёзы русалок в море становятся жемчужинами; в районе Ланьтянь близ Чанъаня есть залежи драгоценных камней, которые испаряются под жарким солнцем, и это видно всем, но добыть их трудно.

Мифические острова обитания святых в Восточном океане.

Жаровня в форме лягушки, ворот колодца в форме тигра. В последующих двух строках – легендарные любовные сюжеты.

Это могут быть украшения в виде зимородков – символа супружеской верности.

Мифический персонаж, встретивший в горах фею и задержавшийся у неё, а по возвращении домой обнаруживший, что в мире прошло уже много лет.

Внутренняя ткань рога представляет собой переплетающиеся нити, что символизирует сплетение душ во взаимной любви.

Один партнёр прячет крючок в сжатом кулаке, второй пытается отгадать.

Ночная стража, каждые два часа проходящая по городу с 7 вечера до 5 утра.

Сун Юй (III в. до н. э.) был не только великим поэтом, но и красивым мужчиной.

Ван Чан – в танское время этим неизвестным именем обозначали понятие «некоего человека», «другого».

Отдалённый край пограничных застав.