Сборник стихотворений и прозы «100 слов о…» – это книга о людях и судьбах, о поисках счастья, это исповедь тех, кто дорожит своими воспоминаниями и умеет мечтать. Здесь есть место любви, благодарности, чуду, радости и грусти – всему тому, что является неотъемлемой частью бытия и наполняет жизнь каждого человека. Герои произведений проявляют себя в отношениях – с родными, любимыми или обычными посторонними людьми, проходя проверку на человечность и доброту. Особое место в сборнике занимают страницы о Великой Отечественной войне, они проникнуты уважением к героям, преклонением перед их подвигом. Погружаясь в мир, изображённый писателями, читатель понимает: не стоит бежать за счастьем куда-то далеко, оно в самом человеке, в его корнях, в его памяти, в полноте жизни.
v1.0 Roland – pdf
© Коллектив авторов 2020
© Издательство «Логос», 2020
Краснодар
– Традиции, яблоки, Спас… ерунда это всё, – недовольно бубнила Степановна, передвигаясь осторожными шажками в сторону супермаркета.
Стояла обычная августовская жара, и пенсионерке, не один год маявшейся сердцем, с неимоверным усилием давался каждый метр. Не радовало даже щебетание окрестных пичужек.
– Чего ворчишь, Ксения? – услышала стенания соседки возвращающаяся с рынка тучная Инна Григорьевна. – Ходить полезно, косточки разомнутся.
Степановна глубоко вздохнула. Как объяснить грубоватой бабе про сердечную болезнь?
– Тяжело, жара…
– А традиции каким боком, старая? – самодовольно подколола Григорьевна, гордившаяся пятилетней разницей в возрасте.
– Так яблок в доме нет, а вдруг как внуки нагрянут, – пропустила шпильку Ксения.
Инна бросила насмешливый взгляд:
– Приедут, как же, жди!
– А то. С Милочкой вчера по телефону разговаривала, она пообещала.
Григорьевна хохотнула:
– Вертихвостка твоя? Когда это она слово держала?
Знать бы тебя забыла, а ты всё названиваешь!
– Молодая, у неё свои интересы, к учебному году готовится, – встала на защиту любимицы Степановна. – И Славик…
Но Григорьевна уже не слушала, в неё будто чёрт вселился:
– Ноги об тебя вытирают, неблагодарные, а ты и рада.
Велики дела – по парням шастать. И старшего твоего недавно видала, холёный такой, как есть бандит!
Она смачно сплюнула.
Ксения отшатнулась, схватилась за сердце и часто-часто заморгала. Из выцветших глаз потекли слёзы. Инна, собиравшаяся добавить ещё пару крепких выражений, осеклась. Она смотрела на плачущую старушку, и ей вдруг вспомнилось далёкое детство, когда соседка Ксюша защитила малышку Инночку от забияки-мальчишки, а несколько лет спустя помогала непоседе с уроками. Как терпеливо выслушивала повзрослевшую девушку в момент первой влюблённости. И Григорьевна устыдилась. Всю жизнь Ксения вместо старшей сестры, а она… И когда очерстветь только успела?
Она подошла к Степановне и положила одну руку на плечо, проворно смахивая второй солёные капли с морщинистого лица.
– Прости, сама не знаю, что на меня нашло. Мои ведь тоже не балуют.
Ксения начала успокаиваться, а Григорьевна, будто вспомнив что-то, выудила из сумки спелое яблоко.
– С праздником, старая! – Она тепло улыбнулась. – Бог нас не оставит!
Степановна, готовая повторно разрыдаться от такой доброты, покачнувшись, облокотилась на грузную Инну. Некоторое время они стояли, обнявшись. Послышался звук тормозов.
– Чего грустим, пенсионерки? – раздался бодрый мужской голос.
Ксения вздрогнула, отрываясь от Григорьевны, и повернула голову в поисках источника звука.
В следующее мгновение сильные руки подняли её над землёй. Старушка охнула, а мужчина засмеялся, чмокнул её ласково и поставил на прежнее место. Затем подхватил, отставленную на время большущую корзину с яблоками:
– С Преображением, бабуль! Угостишь внука чайком?
Обрадованная Степановна вцепилась одной рукой в Славика, а вторую протянула соседке. Так втроём они и зашли в подъезд, а на улице всё так же распалялось солнце, пели птицы и в воздухе витал едва уловимый яблочный аромат.
Бекрень, Тверская обл.
Самара
Красноярск
– Здравия желаю, товарищ военком!
– А, это опять ты! Зачем пришёл?
– Как зачем? Служить хочу!
– Повестка где?
– Я, так сказать, добровольно.
– Сейчас не война, а плановый призыв! И тебя, молодой человек, у нас в плане нет!
– Пятый год!
– Что – пятый год?
– Пятый год почему-то меня нет в планах вашего военкомата! Почему?
– Потому что ты студент!
– Неправда! Ещё в прошлом году закончил!
– Здоровье у тебя неважное!
– Вот справка! Здоровее меня в нашем городе никого нет!
– Ты единственный сын у больных родителей!
– И это фигня! У меня есть ещё сестрица. А на родителях, особенно на отце, пахать можно.
– Петька, подлец, сколько тебе можно говорить: пока я военком, не бывать тебе в армии! А ну, кругом марш! Постой, на вот тебе пять тыщ, думаю, хватит… Иди напейся да проспись!
– Доктор, это правда, что вы лучший психолог в нашем районе?
– Можете не сомневаться. Ну, будем откровенны. Так что у вас за проблемы?
– Да вот, не поверите, доктор, не могу замуж выйти. Никто не берёт. К вам вот посылают. На консультацию. Все говорят – дело во мне самой.
– Не поверю! Вы такая красивая, молодая, глазки вон у вас какие…
– Какие такие?
– Ну, воодушевлённые как бы. Как бы живые такие глазки.
– Нет уж, давайте-ка без «ну». Какие такие у меня глаза? Что вы мне тут не договариваете?
– Да что вы, ничего я не недоговариваю!
– Что значит: «Как бы живые такие глазки»? Уж не хотите ли вы сказать, что они у меня нахальные?
– Да не то чтобы… Скорее – дерзкие!
– А-а, так вы решили оскорбить меня?
– Да с чего вы это взяли?
– Вы только что назвали мои глаза мерзкими.
– О, так вам не я нужен, а врач-лор. Ухо-горло-нос который. У вас со слухом что-то.
– Это у тебя сейчас что-то с ухом станет, козёл!
– Я бы вас попросил…
– Что, и ты туда же? Все вы только об одном и думаете! Попросил бы он… Так на же тебе, на, на, похотливое ты животное!
– Ой, зачем же вы деретесь туфлей! Ай, ухи, ухи! Алё, полиция?! Убивают!!!
– Ладно, живи, пошла я. Ну и где тут замуж выйти? Когда кругом одни козлы. Даже среди психологов… Тьфу!
– Ну и чего ты тут разлеглась, как барыня?
– Уйдите, сударыня, прошу вас, не мешайте мне!
– Как же это я уйду, коли это мой участок и я его должна осмотреть.
– Мне до вас нет дела, проходите дальше.
– Зато мне есть. Здесь не должны находиться посторонние предметы. А тем более тела!
– О боже! Тело, тело… Да, скоро здесь будет обезображенное тело.
– Так ты ещё кого-то ждёшь? Бомжа какого безобразного, что ли? А с виду вроде ничего женщина, трезвая, и вон как прилично одета. Ну, вставай давай.
Ещё простынешь по женской-то части. Мучениев потом не оберёшься. Да и супруг будет недоволен. Кто у нас муж-то?
– Он очень богатый, известный человек. Хотя, судя по вашей странной одежде, вы не из нашего круга и, скорее всего, не знаете моего супруга.
– А, так он у тебя из этих, как их там, из олиграхов, что ли?
– Нет, он не граф. Он князь. А я люблю другого.
И в этом моё несчастье! Скажите мне, сударыня, когда же будет скорый поезд?
– Граф, князь… Да нонче какое хошь звание купить можно. Так это, выходит, ты из-за каких-то двух козлов с дутыми званиями лежишь тут, на рельсах? И скорого ждёшь? Так я тебе скажу, что скорые здесь не ходят.
– Как это не ходят? Всегда ходили, а теперь – нет?
– Ты не на ту ветку легла, девонька! Здесь только грузовые шлёндают. И то в час по чайной ложке. Кризис же… Ну, вставай, вставай, когда ещё состав пройдёт. Может, только под утро. Да такой грязный, вонючий!
– Какой же такой?
– Да цистерны с нефтепродуктами! И вот представь: пройдёт он, а ты останешься тут лежать – чёрная, липкая, вся в солярке и бензине, мазуте! Бр-р-р! Да на тебя никто и посмотреть не захочет. Ни первый твой козёл, ни второй, ни вообще какие другие.
– О боже! Нет, такого конца мне не надо!
– И правильно, девонька! Время придёт, и достойный конец тебя сам найдёт. Вставай, пошли ко мне в дежурку. Чаю попьём, по душам поговорим. Ты мне про своих козлов подробнее расскажешь, я тебе – про своих! Ну, пошли, милая, пошли…
«Магия лунного света» – первое и уникальное в своём роде издание – сборник статей одного из крупнейших интернет-астросообществ «11 дом». Собранные статьи написаны астрологами-практиками и являются результатом их исследовательской и экспериментальной работы. Книга написана доступным языком, научные положения сопровождаются образными пояснениями и щедро иллюстрируются примерами из жизни.
Представленное издание будет интересно не только специалистам в области астрологии, но и тем, кто делает свои первые шаги в этом направлении, интересуется астрологией, психологией, эзотерикой.
Хабаровск
Нижний Новгород
Новосибирск
Сочи
Я стоял в котловане, раскачивая трубу, как вдруг заметил небольшой кирпичик, выскользнувший из-под трубы. Кирпичик слегка блеснул странным жёлтым оттенком. Бросив трубу, я наклонился и поднял предмет. Это был небольшой кирпичик чёрного цвета, но я сразу понял, что это золото. Слиток был изначально во что-то завёрнут, а обёртка рассыпалась от времени, обнажив блеск. Кладоискатели годами с вожделением ждут этого момента. О чудо! Они нашли клад! Но как им, может всю жизнь посвятившим кладоискательству, узнать, что клад нашёл совершенно случайный человек.
И этим человеком был я!
Первые десять лет нашей супружеской жизни жили мы с женой и двумя детьми в однокомнатной квартире. Тесно, конечно, но куда деваться! Моя работа в милиции дохода не давала. Но тем не менее к двухтысячному году небольшая сумма у нас образовалась. И задумали мы хоть как-то расшириться. Стали покупать газету с объявлениями. Я, как всегда, энергично за это взялся, стал фиксировать разные объявления, звонить, уточнять. Подходящего ничего для нас нет. Все хотят продать подороже, купить бесплатно. Получается, что моя квартира в пятиэтажке – отстой полный, а их сараи чуть ли не золотом отделаны. Наверное, около года мы безрезультатно дёргались, смотрели квартиры, показывали свою и уже духом упали. И вот однажды вечером в обычной газете, рядом с телепрограммой, я увидел объявление о продаже земельного участка с домом. Меня удивил адрес. Это была улица рядом с нами. Без особой надежды мы шли с женой смотреть дом. Участок оказался не с одним, а с двумя небольшими домиками – как раз то, о чём мы мечтали! Точнее – даже мечтать не могли… Купили!
И вот мы уже собственники участка с домом. Кто когда-нибудь переезжал из многоквартирного дома в частный – с садом, огородом – может представить наше состояние в то время. А состояние это – эйфория от первых посаженных цветов, овощей, фруктовых деревьев. Это ежедневный бесконечный кайф от вечернего отдыха в гамаке, в беседке. Что много говорить, первое время мы просто порхали от кустика к кустику, от дерева к дереву. Что это всё труда требует – так оно тоже в удовольствие! Земля, знаете ли, это на любителя, далеко не всем нравится в ней возиться, но нам понравилось.
Поселились мы в одном доме, а другой решили снести, чтобы строить большой дом. Но деньги закончились, и все предварительные работы по строительству я решил начинать сам, хотя в жизни ничем подобным не занимался. Первой решил снести веранду. Она оказалась пристроена к основному дому. Залез на крышу и давай снимать шифер. А как его снять, если он с тридцать второго года лежит. Всё в руках рассыпается. Но прошёл один день, и крыши как не бывало! Я ободрился и давай кромсать. Снимаю доску или раму оконную и несу к забору в кучу. Набралось на самосвал. Звоню водителю, гружу с ним машину, плачу ему, конечно. Были, правда, большие брёвна, тяжёлые очень, так я их на месте распиливал бензопилой. И так три месяца.
Через три месяца на месте старого дома осталась яма и бетонные столбики, на которых дом стоял. Как я ждал этого момента, когда начну размечать дом! Чуть ли не с песней забивал колышки. Затем нанял экскаватор, и он мне раскопал и расчистил котлован под фундамент. Землю тот же самосвал вывозил. С одной стороны котлована в земле оказалась чугунная труба – старая водопроводная магистраль. Одну двухметровую трубу выкопал экскаватор, а другая уходила дальше в грунт. Я и решил её выкопать, как раз для дренажа подошла бы. Но просто решить – непросто сделать. Прокопал я траншею по ходу трубы, начал её шевелить, раскачивать. Да уже пожалел, что связался. Труба крепко сидит, пришлось расширять траншею, подкапывать под неё.
И вот тут произошло то, что и явилось темой, основой этого рассказа. Труба уже подалась, качается вправо-влево. Я стоял в котловане, раскачивая её, как вдруг заметил небольшой кирпичик, выскользнувший из-под трубы. Кирпичик слегка блеснул странным жёлтым оттенком. Бросив трубу, я наклонился и поднял предмет. Это был небольшой слиток золота. Он был чёрного цвета, но я сразу понял, что это золото. Слиток был изначально во что-то завёрнут, но обёртка рассыпалась от времени, обнажив блеск. Кладоискатели годами с вожделением ждут этого момента. О чудо! Они нашли клад! Но как им, может всю жизнь посвятившим кладоискательству, узнавать, что клад нашёл совершенно случайный человек. И этим человеком был я. В жизни не поверил бы, что такое произойдёт именно со мной. Слегка промыв слиток под проточной водой, я обнаружил на нём герб Российской империи и надпись: «1 кило». Немедленно в памяти всплыла информация о золотом запасе России, о царском золоте, почти исчезнувшем после революции и во время гражданской войны. Читал несколько публикаций на эту тему… Затем вдруг меня осенило, что там, возможно, не один слиток, а настоящий клад. Бегом побежал к трубе, сунул под неё руку и вытащил ещё один слиток. Мою работу лопатой при выкапывании трубы можно показывать как образец высокой производительности труда. Труба немедленно была вытащена и валялась на дне котлована. Под трубой в рядок лежали ещё семь слитков. На моё счастье, дальше по ходу трубы был огород, и я, не задумываясь, повыдёргивал всё, что там росло и могло помешать. За два часа я вскрыл третью трубу и даже вытащил её, но ничего больше не нашёл…
Найденные слитки я завернул в пакет и спрятал в кладовке. Никому, даже жене я ничего не сказал. А в душе у меня началась настоящая золотая лихорадка. Как вспомню, что отдавать клад надо – сердце заходится. Даже посчитал: выходит, один только слиток тянет на три миллиона! А все девять – это ж состояние! Тут и дом, и всё, что в нём! А что «ихние» двадцать пять процентов? Хожу как шальной. Жена ко мне: «Что с тобой, Игорёк, творится? Устал с этим домом, тормозни! Какие наши годы? Успеешь построить». Мне только ей ещё не хватало рассказать. Сбесились бы оба.
Неделя прошла, другая, и начал во мне мент просыпаться. Это как же – думаю – я всю жизнь с такими боролся, а теперь пойду налево толкать золотишко? Да ещё сколько! Как пить подставят – за честь сочтут. Решил подключить друга своего, следователя Сергея Волошина.
– Привет, Серёга! Заходи вечерком, покажу что-то.
– Это что же я у тебя там ещё не видел?
– Такого ты у меня точно никогда не видел.
Пришёл, увидел – глаза как блюдца.
– Ты где это надыбал?
Показал я ему траншею, трубу, вызвали мы на следующий день спецов с приборами да весь участок прозвонили как следует – нет ничего больше.
– Игорь, не дури! – стал пытать меня друг. – Где десятый слиток?
Он, как и я, решил, что десятый слиток должен быть где-то. Стали мы вместе думать. А что долго думать? Золото – товар криминальный, мимо нашего учреждения на должен бы пройти. Взяли домовую книгу. Дом построили в тридцать втором году. Затем по наследству он переходил, а в сорок девятом его продали. Купил дом военный, фронтовик-орденоносец Власенко. Поискали его в архивах. И точно, есть такой! Оказывается, в пятьдесят третьем его с поличным задержали при попытке продать кусок золотого слитка. Сам слиток дома нашли. Вот он и десятый слиток нашёлся. Мужику десять лет дали, учитывая заслуги. На следствии сказал, что под домом нашёл, да бес попутал, хотел продать и пожить в старости. Пожил…
Оставалось выяснить, откуда у фронтовика десять слитков. Мы выяснили, что как раз в то время прокладывали водопровод для новой улицы, и траншея проходила через участок Власенко. За то, что он разрешил проложить трубу, ему на участке врезали кран. Значит, положить слитки под трубу мог только он. Обратились с запросом в колонию. Там удивились, но информацию выдали. Таким образом мы узнали, что Власенко Евгений Васильевич прибыл в колонию для отбывания срока в пятьдесят четвёртом году, вышел в шестьдесят четвёртом и отправлен для проживания в город Березники. В течение пяти лет ему было запрещено выезжать в крупные города СССР. Немедленно отправляем запрос в Березники, и через месяц у нас на столе лежит справка с указанием точного адреса…
С замиранием сердца иду по улице Березников. Вот и дом. Что меня ждёт, какой получится разговор? Много лет прошло, может, не захочет он со мной разговаривать, отправит куда подальше. Смотрю через калитку и вижу: во дворе за столиком сидит пожилой мужчина. Стучу. Мужчина встаёт и направляется к калитке.
– Да! Я Власенко! А по какому поводу и кто Вы? – отвечает он на мой вопрос и задаёт свой.
Стараюсь ответить так, чтобы не настроить сразу против себя. Но Евгений Васильевич, судя по всему, прошлое прожил и просидел, а потому, ещё и при своём возрасте, ко всему относится с размышлением и немного даже с юмором. Дружелюбное отношение ко мне хозяина немного успокоило… На улице было довольно прохладно, и хозяин пригласил в дом, где его жена – шустрая круглолицая старушка – в момент накрыла на стол. Я рассказал ему историю со слитками, ничего не утаивая, и даже того, что искушение постигло и меня.
– Вот видишь, даже тебя этот золотой дьявол пытал, – засмеялся Евгений Васильевич. – А что я, обыкновенный человек? Ты знаешь, первое время там, в тюрьме, мечтал, что выйду, выкопаю золото, заживу, как король. Милицию – или как там вас теперь, полицию? – ненавидел: готов был любого из вас задушить. Но время прошло, поразмыслил я, с хорошими людьми повстречался. Сам ведь виноват! Менты – они только свою работу делали. И хорошо делали, раз меня повязали. За что ж ненавидеть? Вот покушаем да пропустим по маленькой (гости у нас сейчас редко бывают, так я и рад), а потом сядем на диванчик, да я и расскажу тебе такое, что только в романах писать. Куда этим сериалам!
Я был голоден, но, заинтригованный таким началом, ел нехотя. Водка прошла, как вода, хотя бутылочку мы с Евгением Васильевичем приговорили. Наконец обед закончился, и мы расположились на диване.
– Когда началась война, мне было двадцать пять лет, – начал Евгений Васильевич. – Конечно, с первых дней войны я попал на фронт. Отступал с частью от Минска, а под Оршей мы попали в окружение. Так я оказался в концлагере, размещённом на территории бывшего женского монастыря. Кормили нас ужасно, а вкалывать заставляли за троих. И вот однажды нас построили и погнали не в карьер, где обычно работали военнопленные, а в сторону леса, к железной дороге. На путях стояли пустые вагоны, нас же повели в лес, где вдоль дороги стояли, лежали на боку грузовики. Грузовиков много, целая колонна. Все они были груженные большими и маленькими ящиками. Очевидно, наши пытались вывести колонну в тыл, но не успели. Вот этот груз мы и должны были погрузить в вагоны. Берём по ящику и несём к железной дороге. Там немец смотрит и показывает, в какой вагон положить ящик. А немцев вокруг – тьма, с собаками, стоят на расстоянии не больше трёх метров друг от друга – мышь не проскочит. Носим мы ящики. Я с первого дня плена знал, что сбегу, так вот ношу и поглядываю по сторонам. Там, в лесу, немцев столько вокруг, что дёргаться и смысла нет. На опушке и дальше, где больше обзор, мы шли по дороге метров двести практически по полю. Немцев меньше, но тоже напихано будь здоров.
Евгений Васильевич, посмотрев на моё серьёзное лицо, засмеялся:
– Что? Заинтриговал я тебя? Дальше будет ещё круче. Ну так вот, там в одном месте около дороги росла просто огромная ель. На одном корню несколько стволов, и низ ёлки как юбка. Немцы вдоль дороги стояли до ёлки и после неё, а вот у ёлки никого не было, и, как я позже понял, у них не было обзора. Даже не заметил, как оказался в этой юбке. Мужики сомкнулись и понесли ящики дальше. И тут я вдруг испугался. Просто умер со страха. Ведь теперь крышка – найдут и убьют! Опять-таки собаки, о которых я не подумал. Стоявшие рядом фрицы ничего не заметили, но вдоль дороги проходил немец с собакой. Она зарычала и бросилась к ели. Немец остановился, подошёл ближе. Я даже дышать перестал. А он всё ближе, и собака аж хрипит, душится в ошейнике. И в этот момент у меня из-под ног вдруг что-то так рвануло в сторону дороги, что я уже от этого чуть не закричал. Лисица смогла пробежать всего метров пятьдесят: автоматная очередь – и всё… Я-то решил, что в меня стреляли, и почти сознание от страха потерял. Немцы заржали от удовольствия. Где б ещё им представилась возможность поохотиться?! А собака меня чует и всё равно ломится к ёлке. Немец подошёл, поднял лапы-ветки ёлки, слава Богу, не с моей стороны, а там нора лисья оказалась. Он достаёт одного щенка, который визжит и тявкает по-собачьи, затем другого. Фрицы вроде бы удовлетворились, а собака всё же нет, так и рвётся. Но её хозяину уже это надоело, и он насильно увёл свою псину. По времени это был примерно обед, а работы велись допоздна. И вот эти все часы, а за ними ещё практически всю ночь я лежал почти без дыхания под моей ёлкой. Только рано утром очнулся от страха и смог пошевелиться. Я осмотрелся: вагонов не было, как и людей вокруг, вылез из своего убежища и хотел быстренько слинять в лес, но вспомнил про ящик. Походив вокруг и подняв штык от винтовки, попробовал открыть его. Это было сложно, но получилось. В ящике оказались завёрнутые в пергамент золотые слитки. Их было ровно двадцать штук. И, хотя шла война и возможность использовать их по назначению была совершенно нереальной, я решил спрятать их в лисьей норе. Забил ящик, положил его в нору и засыпал её землёй. Затем внимательно осмотрелся, чтобы запомнить местность, и рванул в лес.
Я сидел, совершенно изумлённый и поражённый услышанным. В жизни не встречал человека, пережившего подобное, а тут довелось даже поговорить с ним. О Великой Отечественной написано много. Имена Алексея Маресьева, Зои Космодемьянской и тысяч других были всегда на слуху и уже превратились в легенды, но сидеть рядом и слушать рассказ человека, жившего в то время и видевшего всё это! То, что он остался живой, – это удивительное стечение обстоятельств. При этом я почти забыл про слитки, а, широко раскрыв глаза, слушал его рассказ.
– А вот про слитки с того дня я не забывал никогда. Где бы я ни был, куда бы меня ни направляли, вспоминал о них и верил, что непременно вернусь за ними. Я не алчный по отношению к золоту, мало того, не представлял себе в то время, что буду с ним делать. Просто с детства по жизни знал, что золото иметь хорошо, золото – это богатство. Я ежедневно помнил о нём и верил, что вернусь. Кто знает, может, эта вера меня и спасла на войне от гибели. Не так важно, во что верить, важно верить по-настоящему. В то время я несколько дней ходил по лесу. Ел дикие, не созревшие ещё яблоки и груши, от которых болел живот, ягоды, но голодный был очень. К огородам даже не приближался, боялся собак. Я слонялся недалеко от опушки леса, когда услышал треск мотоцикла. Выглянул из-за кустов. По дороге ехал мотоцикл с двумя немцами. Они остановились, и один из них направился к деревьям, прямо на меня. Немец присел справлять свою нужду, тут я его и ткнул штыком – единственным своим оружием. Попал в шею. Немец заорал, потом схватился за горло, кровь хлестала струёй, и он упал. Второй немец окликнул его, вскинул автомат – и тут щёлкнул выстрел. Второй тоже был готов. Из кустов неподалёку ко мне подошли двое ребят. «На нашу добычу покушаешься», – шутя произнёс один из них. Мы познакомились. Это были разведчики-партизаны. Так я и попал к партизанам. Мы нападали на автоколонны, обозы, минировали мосты, поджигали вагоны, цистерны. Пакостили фрицам, как могли. До сорок третьего мотался по тылам немцев, а когда освободили Смоленск, наша партизанская бригада вошла в состав регулярной армии. От Смоленска почти до Берлина воевал, как надо. Несколько медалей заслужил. А в последние дни войны чуть было не закончилась моя жизненная история. Недалеко от Дрездена есть маленький городок, а там речка небольшая, Мульда называется. Через Мульду навели понтон, а нашему взводу поручили охрану переправы. Взвод – это громко сказано. В тот момент нас осталось двенадцать человек. Ну мы, как положено, сразу вывели окопы в полный рост. «Хочешь жить – копай лопатой» – первая заповедь пехоты. Только у себя расположились пообедать, как кричат: «Танки!» Танков было всего два, а один из них и не танк, а самоходка «Фердинанд». Вот эта самоходка и прёт на меня. За ней бегут немцы. Теперь они уже были не такие наглые, как в начале войны, из-за брони и нос не кажут. Но мы-то тоже мордой песок не гребли, как раньше. Отбежал я в сторону от самоходки и, как гусеницы её прокатились через окоп, поднялся и вижу: немец ко мне бежит. Снял его из автомата, а там ещё трое, у меня для них граната… Ну, фрицы залегли. Я сейчас не корчу из себя героя. Всё опытом досталось, и действовал, как на автомате, – без раздумываний. Мы тогда и бояться не успевали. Самоходка проскочила всего метров на сто от меня, да как рванёт! Видно, весь боекомплект сдетонировал. Я левым ухом был в ту сторону. Так с тех пор ухо и не слышит почти. Что только не делали врачи! Оглянулся я тогда: смотрю, танк тоже горит, немчура ползком назад, прижучили мы их. Расслабились мы, все двенадцать живые. И помощь, кстати, нам подоспела. Мой дружок посмотрел на меня:
– Женя! Ты ранен! Всё плечо и рука в крови.
А я в горячке и не заметил, как осколок мне пол-уха оттяпал, кровища. Меня ребята перебинтовали, как куклу, а тут наш полковник заявился.
– Спасибо, братцы! Если бы не вы, эта самоходка нам бы такую переправу задала! – говорит и ко мне поворачивается.
– Что, ранен, герой? Давай в санчасть, пока затишье.
– Разрешите, товарищ полковник, остаться здесь, я ведь только контужен немного, а как же Гитлер без меня помрёт вдруг?
Так я и сказал ему в точности. Он засмеялся:
– Запиши, что отказался! – говорит адъютанту.
Я от того, что рядом сижу с таким мужиком, млею от уважения, а он и доволен: нечасто, видно, слушатели находятся. Долго ещё про войну рассказывал, своих друзей перечислял, где кого похоронил. Немцы сегодня выпендриваются, русские у них агрессоры, опять Москва – враг номер один. А Евгений Васильевич и сегодня их дрездены и лейпциги могилами друзей своих меряет, да помнит, сколько он сам гадов положил.
– Закончилась война дней через пять после той переправы, – продолжал Евгений Васильевич. – Мы, конечно, попраздновали знатно, отметили победу. А потом чистить нас начали. Как я не хотел от своих ребят уезжать, а заставили! Только совершенно здоровых оставляли. Вот меня с моим куском уха, контузией и списали в запас. Попсиховал немного, да про своё золотишко и вспомнил. Эшелоном в Смоленск, Оршу. Нашёл то место. Ёлка моя стоит, родная, только вокруг мелколесье подросло. Я и устроился лесником в лесничество, к ней поближе. Год почти поработал, жил в общежитии, впятером в комнате. Золотишко туда не возьмёшь. Из Москвы награда меня нашла. За ту переправу, за ухо моё орден Красной Звезды дали. Нацепил к медалям орден, да и женился мгновенно. Работала она там же, в лесничестве. Дали нам квартиру, а ещё через год сын родился. Я десять слитков и принёс домой. Спрятал под пол, жене ни слова. А вовремя забрал половину клада! Пришёл туда через неделю – рядом с ёлкой моей стоят вагончики, кирпичный завод начали строить, ведь железная дорога рядом, удобно. Ещё через месяц и вовсе то место распахали, площадку готовили под фундамент. У меня словно что-то в сердце оборвалось. Переживал. И так сложилось в душе, что уговорил жену свою уехать оттуда. Вот и попали мы в ваш город. Купили домик, живём, как все. Слитки прикопал под домом, а на душе неспокойно. Такое количество золота, я слышал, на расстрельную статью тянет. Так и дерёт душу, что же с ним делать, куда спрятать, чтобы и с прибором не нашли? К тому времени проводили мимо нас линию водопроводную. Прораб и зашёл ко мне, мол, если позволишь через участок линию провести, кран тебе во дворе поставим. Тогда ни у кого во дворах, в домах краны не устанавливали. Обычно на углу улицы, переулка один кран на десять-пятнадцать дворов. Как было не согласиться? А когда прокопали траншею, я и понял, куда спрячу слитки. Под трубой их ни один прибор не найдёт. Дело сделано, но в последний момент бес попутал, и я решил один слиток оставить. Думал, разрежу и по кусочкам продам. Лишний раз подтверждаю: чтобы заниматься любым делом, нужно хотя бы что-то о нём знать. А я выскочил и – попался сразу на подставу. Отсидел в колонии год и получил от жены письмо с известием, что сынок мой умер – беда, видно, одна не ходит. Написал жене, чтоб не ждала меня. Ничего уже туда меня не тянуло, а тем более слитки. И думать о них забыл. Отбарабанил десять лет и только тогда узнал, что ещё пять должен жить в Березниках. Здесь и нашёл свою судьбу; и жену, и трёх детей, и теперь внуков. Как нашёл её, так это своя история. Обедать ходил в столовую, где она работала. Смотрю: ходит между столиков, грудь – во-о, щёки – во-о! Настоящая русская женщина. В эти щёчки да в тыковки мои и влюбился с первого дня. Я в жизни по бабам не ходок, пригласил на свидание, в первый же день поцеловал, а на втором свидании предложил замуж за меня. Она, видно, сгоряча да и согласилась. Мужикам-то вокруг совсем другое нужно. Потом, когда дети пошли, что уж… Ходим иногда в гости к одним знакомым. Он говорит: «Вот моя комната, моя постель. Вот комната жены». Дивимся мы: как это врозь спать? Мы ложимся, она мне головку на плечо и, как в неведомое царство, улетаем. Не могу без неё спать. Она в больнице, а я ночей не сплю, хожу по дому, как неприкаянный. И вот скажи – любовь это или нет? А ещё объясни мне: неужели ему, там наверху, надо было мне столько испытаний, искушений в жизни сделать, чтобы здесь, в этом холодном краю, я смог найти своё настоящее счастье.
Еду я домой и думаю, что лучше бы Евгений Васильевич продал тот слиток да пожил нормально. Не обеднело бы наше государство. А с другой стороны, не было бы у него любимой жены, детей, внуков. Не поймёшь нас, человеков, всё нам не так…
С чем я еду домой? На все вопросы найдены ответы. Но человека какого встретил! Громадину! Да рядом с ним эти десять килограммов золота – просто песчинка…
Вот где наш золотой запас!
Всё на свете стремится к равновесию, и волшебный мир не исключение. Люди, животные, птицы, магические существа… Сказка и реальность тесно переплетаются между собой, заимствуя друг у друга характерные черты и особенности. Сборник «Гармония по-рыжему» не только подскажет, можно ли с помощью хитрости и колдовства достичь желаемого; расскажет о том, как бывает в тех местах, где звери разговаривают, пользуются заклинаниями, летают драконы, а ведьмы меняют судьбы людей, но и объяснит происхождение знакомых понятий в фантазийной, сказочной форме, интересной как детям, так и их родителям.
Суворовская, Ставропольский край
Владивосток
В посёлке Покрышкино на улице Ленина помер местный слесарь Антип. Мужик он был простой, жил как все – не то чтобы бедно, но и не то чтобы богато, с соседями был относительно дружен, жену не бил, детей не ругал. Привычек скверных Антип не имел, выпивал, как все, разве что песни горланил матершинные, когда подопьёт, но это уже было его, Антипа, дело, где и что петь, и никто из местных его за это не корил. Добра за жизнь слесарь Антип скопил немало, но добро это было неказистым и простым, а на другое Антип не заработал.
Похороны Антипа прошли через три дня по всем поселковым канонам – гроб на табуретках, причитающие старухи и длинная дорожка из гвоздик. Жена слесаря, прождав положенные сорок дней, укатила с соседом и детьми залечивать душевную рану на юга, а квартиру оставила одной бдительной соседке. Рано утром она вручила ей ключи с наказом раздать всё, что имелось в доме, всем желающим. Старушка эта после отъезда Антиповой жены добросовестно написала записку на доску объявлений, а к вечеру слегла с сердечными болями и уехала в больницу на карете скорой помощи. В записке говорилось следующее:
«В пятницу раздам Антипа, покойного слесаря, вещи всем желающим. Валентина. 15 кв.»
Первым эту записку увидел местный хулиган, который шёл рано утром в игровой клуб прогуливать уроки. Ведомый, как позже скажет участковый, хулиганскими мотивами, он подписал на клочке слово известное, но некультурное, поэтому здесь оно напечатано не будет. Местный дворник, увидев безобразие, отходил шалопая метлой, а записку исправил, чтобы не вызывать возмущения местных жителей.
Не успели ещё покраснеть следы от прутьев метлы под брюками хулигана, как из подъезда вышла семья Куриных в полном составе. Отец с сыном несли ковёр, чтобы просушить его на заборе, жена с дочерью шли следом и несли два таза белья, спеша занять свободные бельевые верёвки. Младший Курин заметил объявление и остановился.
– Папка, гляди! Бабка Валентина вещи Антипа покойного раздавать будет! Пишет про поезда какие-то!
– Антип, я слышала, в депо работал по молодости, – добавила жена. – Нужно будет сходить посмотреть.
– Вот это дело! Может, там инструмент какой завалялся, сходим, – ответил отец.
Мимо подъезда прошёл пенсионер из соседнего дома, беглым взглядом он окинул доску объявлений и сел за столик во дворе, чтобы немного отдохнуть в теньке, к нему подсели ещё два местных жителя, достали домино, начали играть. Один из них припомнил покойного Антипа и его набор инструментов.
– Шабашить приходил всегда со своим, – сказал один из них, звонко щёлкая по столу костяшкой домино, – даже сварочный аппарат содержал.
– В пятницу Семёна зашлём на разведку, нехай поглядит, – ответил другой.
Со стороны кооперативных гаражей во двор направлялась целая компания местных маргиналов-алкоголиков, которые ещё до обеда успели изрядно принять на грудь и теперь слонялись и бездельничали. Новое объявление привлекло их внимание, когда до подъезда оставалось ещё метров десять.
– Работа там, может, какая, – произнёс один из них и ускорил шаг.
– Если работа, то я пойду, мужики, мне нужнее, – ответил второй. Все втроём они подбежали к доске и принялись жадно читать.
– Поезда, мужики! Поезда! Вы себе представляете? У моей тётки в детстве был венский поездок с рельсами и гудочком. Так она его потом у какого-то коллекционера на песцовую шубу выменяла! Храни Боже Антипа, покойного раба твоего!
Неожиданно на первом этаже, в квартире, окна которой выходят прямо на доску объявлений, дёрнулась занавеска, за которой скрывалось суровое лицо заместителя старосты дома Елены Карловны. На старости лет слух уже начал её подводить, поэтому основные моменты из этого диалога она выписала в специальную тетрадку. Красной ручкой Елена Карловна обвела слова «венский поездок» и «песцовая шуба».
Дважды попытавшись дозвониться в пятнадцатую квартиру, Елена Карловна набрала на телефоне номер соседки сверху.
– Ирина Олеговна, добрый день. Возмутительно, не то слово! Валентина дорогостоящие вещи покойного Антипа в обход жилищного комитета раздаёт! В частности песцовую шубу и дорогой венский поездок! Да, конечно, надо разобраться. Я схожу к ней, попробую разузнать, что к чему. И вам всего доброго, Ирина Олеговна.
К вечеру все члены жилищного комитета срочно собрались у двери Валентины. Четырнадцать человек, суммарный возраст которых уже давно перевалил за тысячу, громко кричали и требовали у Валентины через дверь права первыми войти в квартиру покойного.
– Валентина! – кричала через дверь Ирина Олеговна. – Мы вам объявляем импичмент! Откройте немедленно дверь!
– Мяу! – отвечала ей кошка Валентины.
– Граждане, граждане, она решительно отказывается открывать! Я точно слышала, как она сказала «нет»! Валентина, именем жилищного комитета, откройте!
Не меньше часа деревянная дверь Валентины сокрушалась под натиском членов комитета, после чего собрание закончилось и старикам пришлось разойтись. Ближе к ночи к двери Валентины подкралась Ирина Олеговна.
– Валентина, – прошептала она в замочную скважину, – нам с вами, как ответственным лицам, необходимо первыми войти в жилище Антипа. Песцовую шубу мы с вами уж как-нибудь поделим. Что мы, не люди? Вот вам небольшой презент.
С этими словами она свернула несколько купюр в трубочку и просунула их в замочную скважину.
– Валентина, вы согласны?
Никто не ответил. Ирина Олеговна пропихнула в замочную скважину ещё несколько купюр.
– А так?
Молчание. Ирина Олеговна выругалась и пошла наверх за заначкой. Стоило ей захлопнуть дверь, как на лестничной площадке появился ещё один представитель жилищного комитета Иван Никифорович. Он достал из кармана конверт с пенсией и судорожно начал скручивать купюры трубочкой и просовывать их в замочную скважину.
– Валентина, это Иван. Вы только меня не забудьте. Я с вами пойду!
Просунув в замочную скважину половину содержимого конверта Иван Никифорович услышал шаги и сбежал. Сверху спустилась Ирина Олеговна.
– Валентина, я слышала, как вы выходили. Я отдаю вам все свои сбережения и надеюсь на ваше благоразумие. Буду ждать вас в десять утра здесь на лестничной площадке.
Не меньше получаса ушло у Ирины Олеговны на то, чтобы просунуть все свои деньги в замочную скважину. После того, как она ушла домой, открылась соседняя дверь, откуда вышла младшая Курина.
– Бабушка, – шёпотом произнесла она в замочную скважину, – меня мама послала, я вам всегда помогала. Вот папкино кольцо и мой золотой кулончик, я всё в ваш почтовый ящик положу, заберите, пожалуйста. Только возьмите маму тоже в Антипову квартиру. В девять утра она к вам постучится.
Следом за ней у двери Валентины появилась делегация стариков из соседнего дома. Кто-то пустил слух, что в квартире Антипа стоит дорогой немецкий коллекционный сервиз, и поэтому они тоже намерены принять участие в дележе. Сообщив, что вернутся ранним утром, старики бросили все свои накопления в почтовый ящик и удалились.
Паломничество к двери Валентины продолжалось до поздней ночи и переросло в настоящие торги. Те, кто уже отдал Валентине деньги за делёж Антипова добра, ревностно следили за теми, кто приближался к её двери, а после их ухода возвращались и «перебивали ставку».
В шесть утра у двери Валентины собралась немыслимая очередь из жильцов всего района. Людей пришло настолько много, что все банально не вмещались в подъезд. Ближе к семи утра из квартиры вышел молодой человек с двумя спортивными сумками и с удивлением обнаружил столпотворение.
– Вы кто? – хором спросила толпа.
– Внук, – ответил молодой человек. – Бабушка просила забрать кое-какие вещи, кошку покормить и передать ключи от Антиповой квартиры.
Добрая сотня рук тут же потянулась к нему, он достал маленький железный ключик и вложил его в первую же попавшуюся ладонь. Началась отчаянная давка, парень от испуга запрыгнул обратно и захлопнул дверь. Толпа поднялась вверх по лестнице и налегла на дверь Антиповой квартиры, кто-то повернул ключ, и все вместе они ввались в жилище.
– Именем жилищного комитета! Я забираю шубу! – закричала Ирина Олеговна и ворвалась в комнату. – А где шуба? Кто шубу забрал?
Никакой песцовой шубы и дорогого немецкого сервиза в жилище Антипа не оказалось. Пустые покосившиеся шкафы, пузатый телевизор на маленьком столике и банки с соленьями на балконе. Побродив немного по пустой квартире, толпа с недовольством начала расходиться. Вместе со всеми из подъезда вышел внук Валентины, который быстро закинул спортивные сумки в машину такси и укатил в неизвестном направлении. Следом за ним выскочила Ирина Олеговна, хотела было догнать его, но не успела. В руке она держала единственный трофей из Антиповой квартиры, который она случайно обнаружила в мусорном ведре, – расколотый пополам игрушечный вагончик с оттиском на дне «Wien, Österreich».
Ранним утром к воротам воинской части № 1332, утонувшей в бескрайней тайге, подъехал заляпанный грязью внедорожник ФСИН с двумя пассажирами. Гудком водитель разбудил дежурного, опустил окно и крикнул:
– К Мельникову!
Дежурный – заспанный молодой солдат – кивнул и, кутаясь в бушлат, бросился поднимать шлагбаум. Машина заехала на территорию части. Через несколько минут один из пассажиров этого автомобиля уже сидел в кабинете командира части полковника Николая Федоровича Мельникова. Сам Мельников только вернулся в штаб с развода и сейчас озадачивал дежурного по телефону: «Два чая нам, так точно. С лимоном. Как нет лимончика? Ну, роди лимончик. Так точно. Никак нет. Так точно».
Гость немного волновался. Он проехал очень много километров по грунтовке и «танковым колеям» с одним-единственным приказом и сейчас переживал, что полковник не сможет удовлетворить его просьбу, хоть они и давние знакомые. Мельников закончил разговор коротким приказом: «Выполнять!» – и положил трубку.
– Рассказывай, Денис Олегович, с какими делами в нашу глушь пожаловали? К нам, сам понимаешь, просто так не ездят.
Денис Олегович решил не тянуть и сразу перешёл к делу.
– Я по поводу прапорщика Коновалова, товарищ полковник.
– А что там с Коноваловым?
– Заберите его, пожалуйста, товарищ полковник. Я вас по-дружески прошу. Полковник рассмеялся и покачал головой.
– Никак нет, товарищ… Кто ты там теперь по званию, Денис Олегович? Майор?
– Майор… Пока ещё, – ответил Денис Олегович. – Но если вы своего прапорщика не заберёте, то я очень скоро разменяю одну звезду на кучу маленьких.
– Понимаю. Но забрать Коновалова – никак нет.
Дежурный трижды постучал в дверь и вошёл в кабинет, на столе появились две рюмки, бутылка коньяка и тарелка тонко нарезанных лимонных долек. Полковник открыл бутылку и разлил коньяк по рюмкам. Денис Олегович, майор в синей форме сотрудника ФСИН, виски которого едва только тронула первая седина, поднял рюмку. Полковник произнёс тост:
– Ну, давай по маленькой за встречу! Рассказывай, что он натворил у тебя, наш Коновалов.
Майор залпом опрокинул рюмку, выдохнул, закусил долькой лимона и начал свою историю.
– Да что рассказывать…
Ничего не предвещало беды в Изоляторе временного содержания № 1 солнечным воскресным утром. Работа персонала шла в штатном режиме, майор Денис Олегович Шапкин смотрел смешные видео в интернете. «Вот это падение!» – произнёс комментатор, когда прохожий поскользнулся и проехал несколько лестничных пролётов на пятой точке. «Да, вот это точно», – согласился с комментатором Шапкин, отхлебнув горячий кофе из любимой кружки с надписью «Лучший сотрудник – 2017». Из коридора начал доноситься шум: привезли пополнение. Майор поставил видео на паузу и пошёл знакомиться с новыми «постояльцами». Всего новичков оказалось шестеро – трое молодых дебоширов, пьяный хулиган, бывалый зэк-рецедивист и возрастной прапорщик. Последний, по мнению майора, должен был доставить меньше всего проблем. Военный не вёл себя вызывающе, не требовал звонков или посетителей, а только травил пошлые армейские анекдоты. «А вы знаете… – спросил прапорщик Шапкина, когда проходил мимо него в коридоре. – …анекдот про танкистов на полигоне?» Шапкин этого анекдота не знал.
В первый день пребывания прапорщика в ИВС ничего интересного не произошло, зато в понедельник утром начали твориться странные вещи. Когда майор уже подходил к работе, мимо него быстрым шагом прошуршал солдат с микроволновкой.
«Надо же, прям как у нас в столовой», – подумал Шапкин и на всякий случай пошёл быстрее. Чутьё майора не подвело. Когда он добрался до здания ИВС, оказалось, что некоторая часть вещей ночью исчезла в неизвестном направлении. Изолятор мгновенно «закрыли на лопату».
Шапкин поднял тревогу, но прибывший наряд полиции никаких следов преступников не нашёл, а лица солдата с микроволновкой Шапкин не разглядел. Пока он общался с вышестоящим начальством в коридоре по мобильному телефону, из-за угла вынырнул арестованный прапорщик с кружкой «Лучший сотрудник – 2017» в руке. На ходу он рассказывал кому-то анекдот про поручика и коня. Увидев Шапкина, прапорщик вытянулся по стойке смирно и выполнил воинское приветствие.
– Здравь желам, тварщ майор! – отчеканил военный. – Разрешите доложить! Прапорщик Коновалов приступил к инвентаризации имущества!
Шапкин отнял у прапорщика кружку. Уже через несколько секунд «инвентаризатора» скрутили и кинули в одиночную камеру под наблюдение. Шапкин лично закрыл за прапорщиком дверь одноместной камеры. Несколько раз Коновалова пытались допрашивать, но это ни к чему не приводило. Он продолжал докладывать о ходе инвентаризации. Заработавшись допоздна, Шапкин прилёг вздремнуть на небольшом диване в своём кабинете. Полноценно поспать не получилось, майор проснулся около трёх часов ночи от порывов холодного ветра. Из его кабинета пропало окно. Прапорщика разгневанный Шапкин обнаружил в медицинском кабинете. Тот переписывал серийные номера с врачебного оборудования. Несколько часов сна Дениса Олеговича стоили ИВС нескольких нар, скамейки, кожаного кресла, телевизора, двух чайников, всей системы видеонаблюдения и единственной служебной собаки. Шапкин решил допросить прапорщика на месте.
– Где окно, Коновалов? Сука, говори по-хорошему!
– Никак нет окна, – отвечал Коновалов. – У меня в плане инвентаризации вашего кабинета вот записано: «Окна – 0 шт.».
– А собака где?
– Собаки тоже никак нет, товарищ майор! «0 шт.» Вот написано, – удивлённо бормотал прапорщик.
– Как ты из камеры выбрался?
– Просто вышел. А почему бы и не выйти? Двери-то нет.
– Да я же тебя лично закрывал!
– Ну как же закрывали?! Вот у меня записано в плане инвентаризации: «Одиночные камеры – 5 шт. Дверей – 4 шт.». Типичное армейское разгильдяйство у вас тут. Эти недостроили, а нам, значит, отдуваться. Кстати, хотите, я вам анекдот про разгильдяйство? Шёл, значит, как-то мужик…
Шапкин опрокинул рюмку залпом и поморщился.
– Он у нас неделю пробыл, мы его выгоняли, а он всё равно возвращается. Дежурный хотел его застрелить, так нечем: он инвентаризировал бойки от пистолетов. Позавчера среди бела дня ворота инвентаризировал. Караульную вышку ночью инвентаризировал наполовину. Товарищ полковник, заберите его, пожалуйста.
– Никак нет, – отрезал полковник. – Ты меня пойми правильно, майор, Коновалов – прапорщик старой закалки. Золотой военный, таких один на миллион. Нужен части танк? Утром он будет стоять под окном. Тысяча новых «комков» офицерам? Пожалуйста. Но раз в несколько лет у него случается инвентаризация, как полнолуние у оборотней. Мы его уже куда только не пристраивали – больницы, санатории, курорты… Нигде его не берут теперь!
Решили вот так, через начальство твоё, по старой дружбе попробовать его закрыть, но и это, как мы видим, не помогло. Часть от его инвентаризаций несёт колоссальные убытки. Ты вот рядом со штабом, когда подъезжал, видел здание казармы? Не видел. Инвентаризировано, чтоб его! Давай, майор, ещё по одной!
Полковник наполнил рюмки и поднёс свою ко рту.
– Вы меня тоже поймите правильно, Николай Федорович, – произнёс майор и замолчал. За дверью громко рассмеялся дежурный.
– А вот ещё один. Встречаются два танкиста на полигоне…
Впервые за пятьдесят лет службы полковник Мельников поперхнулся коньяком и закашлялся.
Саратов
Санкт-Петербург
Новошахтинск, Ростовская обл.
Чагода, Вологодская обл.
Много разных людей встречала я за свою жизнь. Они оставляли о себе чаще всего светлые воспоминания. Но эта встреча отпечаталась в моём сознании как грязный след на снегу. Однако давайте по порядку.
Как-то я осталась одна в своём офисе и так увлеклась работой, что не услышала звук открывшейся двери, поэтому мне показалось, что старуха появилась передо мной как из-под земли. Невысокого роста, худощавая, в тёплой кофте, толстых шерстяных носках и в белом платочке, с характерными пигментными пятнами на лице и руках, как у очень пожилых людей, и с чёрными, без седины, волосами и чёрными же пронзительными глазами на смуглом лице. Она поздоровалась и попросила разрешения присесть:
– Старая я уже, девяносто один год мне, стоять тяжело. Посижу вот и дальше пойду.
Она уселась на стул рядом со мной, и я вдруг ощутила какое-то смутное беспокойство.
– Вы ищете кого-то? – спросила я у старухи.
– Ищу тех, кто нуждается во мне. Я народная целительница. Порчу снимаю. Денег себе не беру. Беру только для монастырей, в которых отчитываю больных. Вот тебе, я вижу, нужна моя помощь. Порча на тебе, сделано из зависти. – Старуха пристально посмотрела мне в глаза.
– А крест Вы носите? – спросила я, вспомнив предостережение из Библии о колдунах и магах.
Улыбка сошла с лица старухи, взгляд стал колючим.
– Ношу, – прищурив глаза, ответила кратко гостья.
– Покажите, – попросила я. В моей душе затеплилась маленькая надежда на то, что мне повезло встретить новую Матрону. С недавних пор меня стали мучить болезни. Не успеешь справиться с одной, как наваливается другая. Борьба с недугами отнимала много сил, нехватка жизненной энергии поубавила радостных красок в восприятии мною бытия.
Старуха вытащила из-за пазухи гайтан, но креста на нём не было, лишь крохотная иконка святого Пантелеймона.
– А где крест-то? – удивилась я.
– Надеть забыла, – резко встав со стула, зло сказала гостья.
«Как это – забыла?» – мысленно опять удивилась я: свой крест я не снимала с себя никогда. Меня всё больше тяготило присутствие старухи.
– Так ты хочешь от болячек своих освободиться раз и навсегда? – раздражённо спросила пришелица. – Я могу это сделать прямо сейчас.
– Нет, спасибо, я не нуждаюсь. Да и батюшка наш говорит: «Всё от Бога. Он главный Лекарь», а колдунов и экстрасенсов церковь не приветствует.
– Да попы сами ко мне лечиться ходят! – рассердилась старуха и топнула ногой. – Ну, всё, давай решай уже, нужна тебе моя помощь или нет!
Меня обуревали сомнения. Конечно, мне хотелось раз и навсегда освободиться от болезней, изнуряющих тело и душу. Но внутренний голос останавливал меня. Я физически ощущала злую тёмную силу, исходящую от старухи: кружилась голова, а сердце трепыхалось в груди так, словно та сжимала его в своей руке. Я с трудом нашла в себе силы ответить:
– Нет, мне не нужно от Вас ничего. До свидания!
– Ну, смотри! Впереди у тебя ТАКОЕ! – зловеще усмехнулась старуха и вышла вон.
Работать я больше не могла. Стараясь унять беснующееся в груди сердце, я стала рассуждать: откуда эта старуха и почему она пришла ко мне? «Тебе сделано. Из зависти», – вновь прозвучал в моих ушах старухин голос. «Вот, чушь какая!» – мысленно стала успокаивать я себя. И вдруг вспомнила: нынешней весной я нашла на своём крыльце полуистлевшую петушиную голову. В ней кишмя кишели муравьи. Зрелище это вызвало у меня тогда отвращение. Как известно, голова петуха применяется колдунами в магии. Я выкинула находку подальше от дома, соображая, как ЭТО могло оказаться на ступеньках моего крыльца. «Наверное, коты притащили или вороны», – в конце концов успокоила я себя и о находке забыла.
Придя с работы, я решила собрать ягоды смородины в саду. Лето подходило к концу, урожай созрел и требовал неустанной работы по сбору и переработке. Муж благоустраивал территорию – прокладывал по саду бетонные дорожки. Для раствора требовалось много песка, и он вырыл недалеко от ягодных кустов глубокую яму. Взяв ведро и скамеечку, я пошла к кустам кратчайшим путём – мимо ямы. Чтобы не идти по самому краю, я решила пройти по бревну, лежащему рядом. Смело шагнула на него левой ногой, собираясь перешагнуть правой, но бревно вдруг, как живое, покатилось к яме, а я, взмахнув руками, полетела навзничь и вниз головой. Единственное, что я успела сделать, прежде чем оказаться на дне, это мысленно взмолиться: «Господи, спаси!» Удар смягчило то, что скамейка своими металлическими ножками зацепилась за песчаную стенку, оставляя в ней глубокие борозды. Оглушённая, я лежала в неудобной позе, боясь пошевелиться и не веря, что осталась жива и невредима. Вроде бы ничего не болело, только вся я была в песке. Он был в волосах, в ушах, в носу и даже во рту. «Словно заживо похороненная!» – с содроганием подумала я и позвала мужа, который неподалёку делал цементный раствор, но он не услышал меня из-за шума бетономешалки. Я села на скамеечку и заплакала, представляя себе, что бы было, если бы я свернула себе шею, – муж нашёл бы меня только через несколько дней, когда ему снова понадобился бы песок. Дождавшись, когда шум от бетономешалки стих, я снова отчаянно закричала. Раздался тяжёлый топот бегущего к яме мужа, и через несколько секунд я увидела его изумлённое лицо.
– Как ты сюда попала? – потрясённо вопрошал супруг, спуская в яму шест. Я вцепилась в него дрожащими руками и выбралась по песчаной стенке наверх. Оказавшись рядом с мужем и снова собираясь расплакаться, я заметила на недавно залитой бетоном дорожке глубокие следы от ног примчавшегося на выручку супруга, и облегчающий смех вырвался из моей груди. Расстроенный поначалу муж, увидев дело ног своих, тоже начал смеяться.
А ночью мне приснилась злобно грозящая пальцем старуха.
Москва
Татищево, Саратовская обл.
Москва
Тольятти, Самарская обл.
Ярославль
Иннокентьевка, Амурская обл.
В кабинет редактора газеты без разрешения вошла женщина с взлохмаченными волосами и одетая в блузу цвета попугаев. Редактор, увидев необычную посетительницу, замер в ожидании. Женщина, подойдя скорым шагом к редакторскому столу, запустила руку в глубокий разрез на блузе, достала свиток бумаги и, слегка покраснев, протянула его: «Это мои робкие поэтические опыты». Усаживаясь напротив редактора, добавила: «Их следует опубликовать в ближайшем номере. Народ требует».
Редактор, с трудом сдерживаясь, взял в руки свиток и развернул его. На титульном листе красовалось: «Рассветы полночной души. Ямбы и хореи. Автор Саломея У.». На других листах с многочисленными исправлениями расположились столбиком строчки.
Читая их, редактор по своей давней привычке изрёк глубокомысленно: «Весьма… весьма… весьма», хотя написанное трудно было назвать стихами. Услышав такое, Саломея порывалась что-то высказать, но редактор, повидавший немало непризнанных поэтов, решительным жестом руки остановил её.
Перекладывая листы, продолжая бормотать: «Весьма… весьма… весьма», он раздумывал над тем, как избавиться от вероломной Саломеи. Многоопытный редактор прекрасно понимал, что отказ в публикации может вызвать абсолютно предсказуемые последствия: от истерики с разбрасыванием со стола канцелярских приборов до пикетов у редакции возмущённых поклонников творчества отвергнутой поэтессы.
Мучительные раздумья редактора прервала корректор, принёсшая в кабинет пачку чистой писчей бумаги. Осенённый догадкой, он мгновенно подскочил с кресла, обежал стол и, взяв за локоток Саломею У., разгорячённо поинтересовался:
– А почему, дорогая вы моя, не пишете на бумаге финского производства? Позвольте объяснить сей факт – почему не используете в своём труднейшем ремесле бумагу высочайшего качества?!
Саломея ошарашенно пролепетала:
– Её у меня нет.
Редактор тут же всучил ей стопку бумаги и выпроводил за двери. Возвратившись, он приказал охраннику: «Эту девоньку к редакции не подпускать на собачий лай!»
Домодедово
Новосибирск
Настольная лампа моргнула несколько раз, затем ослепительно вспыхнула и погасла – отключили электричество. Это происходило каждый день примерно в одно и то же время. Новый микрорайон, новый дом… Электрики говорили, что идут подключения. Понять можно.
Марат с мамой переехали в этот дом после развода. Квартира им досталась хорошая – светлая, просторная, тёплая, и Марату определили тихую комнату с балконом. И, что самое радостное, всё в этой квартире было новое: и стены, и потолок, и мебель, и даже тарелки с ложками. Квартира вкусно пахла свежим ремонтом. Только вот электричество шалило.
Марат отвлекся от ракеты, отодвинул от себя заготовку головного обтекателя и сел на диван. Стал смотреть в окно.
Было ещё не совсем темно – город только начинали окутывать сумерки. Вечер выползал из-за далекой линии горизонта и разворачивал синее со звездами покрывало. Вернее, ещё не совсем синее, так, слегка голубое, но какая-то нетерпеливая звезда уже мерцала над микрорайоном. Наверное, это была Венера. Марат захотел уточнить в справочнике, но вспомнил, что нет электричества, и снова сел на диван. Звёзды он любил и знал, и космос тоже. Справочник был нужен, наверное, просто для собственной уверенности. И ведь это точно была Венера.
Завтра суббота, в этот день Марат планировал поехать с папой в планетарий, но папа не звонил. По крайней мере, мама ничего не говорила. Марат думал, что вот сейчас, когда нет света, когда тепло и темно, – самое время для папиного звонка. Ну вот позвони он прямо сейчас, и было бы что обсудить, построить планы, придумать что-то.
Но папа не звонил, поэтому планов на завтра не было никаких. Кроме стабилизаторов.
Стабилизаторы ракеты-носителя «Протон-М» – это самое сложное, но одновременно и самое интересное. Требовалось очень много усердия, чтобы собрать их точно по чертежу, склеить ровно и аккуратно соединить с корпусом. А потом уже можно красить и доделывать всякие мелочи.
Марат собирал ракету уже третий месяц, работал тщательно и вдумчиво, с необыкновенной любовью. Он хотел её подарить Алле Аркадьевне – учительнице физики. Просто так подарить, не ради чего-то. Ведь дарят же какие-то люди музеям всякие монеты, книги, старые стулья, фотоаппараты… Вот и он хотел просто так – взять и подарить ракету Алле Аркадьевне и кабинету физики. Пусть стоит там как экспонат. И не нужно никому говорить, что это именно он, Марат Алеев, сделал её своими руками. И совсем необязательно кому-то знать, что чертежи ракеты, и картон с бумагой, и клей, и прочие принадлежности Марат искал по магазинам лично и покупал всё на свои деньги. На те, что давала мама и иногда папа. Марат просто хотел сделать доброе дело.
Та же самая Алла Аркадьевна часто говорила на уроках, что сейчас очень сложное физическое время, и мир подвержен саморазрушению. Все процессы в мире направлены на разрушение. Поэтому очень важно заниматься творчеством, то есть создавать что-то. Для равновесия, чтобы всего было поровну – на каждую гибель материи должно быть новое рождение. Пока мир пытается себя разрушить, Марат Алеев будет создавать. Хотя бы картонную ракету.
Раздался звонок. Папа?
Марат вскочил и выбежал из комнаты. Мама уже подавала ему трубку:
– Твой безумный папа звонит, поговори.
Марат чуть не задохнулся от радости!
– Привет, пап!
В трубке раздался беззаботный и энергичный голос папы:
– Привет, сын! Как дела?
– Всё норм.
– Что это опять за новое слово «норм»? Что оно означает?
Марат немного смутился и даже слегка покраснел.
– Ну, норм. Это значит, всё нормально, хорошо.
– А я скучаю, сынок. Как ты? Как здоровье?
– Норм. Ой! Нет, всё отлично. Не болею. Да, свет снова выключили. Недавно… Да, включат, конечно!
Папа замолчал на мгновение. Затем Марат услышал то, чего вообще не хотелось слышать:
– Знаешь, сынуля, я завтра не смогу приехать… У меня дополнительная работа появилась, надо будет фотографировать. Ну, сам понимаешь. Я очень по тебе скучаю, очень сильно тебя люблю и хочу приехать, но…
Марат вздохнул:
– Я понимаю…
– Ну, ты же у меня умница! Я тобой горжусь, сын!
– Угу…
– Ну, что за голос? Что за упаднические настроения? Отставить грустить! Мне нужен бодрый и весёлый сын!
– Угу…
– Не «угу», а «так точно»!
– Угу…
– Не грусти, сынок! Я тебя люблю. Сильно-сильно! Ты – моё всё!
«Не грусти» – легко сказать. Город за окном стал ещё темнее. И света нет, и вообще…
– А в планетарий мы съездим на следующих выходных, хорошо? Потерпишь немного, сынуля?
– Угу…
– Ну, что-то мне не нравится твоё состояние… Маратка, расскажи, какие победы сегодня у тебя были? Что в школе?
– Да ничего. Так…
– А «пятёрочки»? «Пятёрочки» были?
– Одна… По инглишу.
– Ты у меня красавец! Большой молодец! Ну, целую тебя, милый, дай, пожалуйста, трубку маме. Люблю тебя…
– Ага…
Марат вернул телефон и рухнул на диван, словно кончился заряд. Сели аккумуляторы. Вообще ничего не хотелось делать. Даже если дадут свет, он будет просто сидеть и не прикоснётся к ракете. Какое тут может быть творчество?
Электричество неожиданно включили – лампа засверкала и немного ослепила, а на кухне вздрогнул и загудел холодильник.
– Маратка, сынок, иди кушать! – через несколько минут позвала мама.
Марат посмотрел в окно. Город стал совсем чёрным, а дома зажгли разноцветные окна. Венера уползла куда-то, зато появилось с десяток новых звёзд. Они разбежались по синеве неба и подмигивали друг другу.
Марат сидел за столом, вяло терзал котлету вилкой и размазывал соус по тарелке, пока всё не остыло окончательно. Есть не хотелось, но мама не ругала. Она просто убрала тарелку и налила чаю.
– Бери печенье и уйди с глаз моих! То не хочу, это не хочу…
– Угу… – Марат поплелся в комнату и устроился за столом. Разложил детали стабилизаторов, открыл баночку с клеем. Затем снова закрыл. Отхлебнул чаю. Потянулся за пультом – хотел включить телевизор, но не дотянулся.
Задумался, случайно раскрошив печенье на детали ракеты.
Папа вовсе не работал фотографом, это он так – подрабатывал случайными заказами. И, как назло, все эти заказы выпадали на выходные, как будто в другой день нельзя фотографироваться! Нужно оно ему было? Наверное, нужно. Папа тоже что-то создавал.
Вообще, он хороший… Улыбается, как артист. Постоянно что-то рассказывает интересное: как служил, как в командировки ездил, что видел. Марату такое и не снилось – папа посетил двадцать стран, всю Европу объездил. И подарки ещё дарит: книги, тетради, фломастеры всякие. И у него есть «его всё». И это «его всё» – это он, Маратка.
Марат не понимал, почему мама так не любит папу? Почему она называет его «безумным»? Обычный он… Как у всех. У них в классе почти у всех мальчишек отцы живут отдельно. Потому что мир склонен к саморазрушению.
Ракета лежала перед Маратом разбросанная, как осенние листья в парке. Ещё не целая, не склеенная, не собранная. Не живая. Матовые листы картона для заготовок лежали рядом. Нужно было нанести разметку, сделать черновой вариант. Чтобы потом не ошибиться. Хорошо бы не один стабилизатор на черновую склеить, а штуки три, чтобы руки приучить. Вообще, у «Протона» их шесть, и вовсе это не стабилизаторы, а боковые блоки первой ступени с баком и двигателем. Просто Марат их так называл, для удобства. Но какая сейчас разница? Она же всё равно никогда не полетит.
Вот если бы полетела!
Марат закрыл глаза, и ему показалось, что он, в противоречие разрушающемуся миру, создал такую небывалую ракету, что она ожила! Да, она ожила! Она стала огромная, горячая, дрожащая. Струи пара исходили от неё и окутывали фермы стартовой площадки. Вокруг суетились роботы – готовили ракету к полету. Никакие люди были больше не нужны, всё сделают роботы. Пусть люди занимаются творчеством, пока мир пытается сам себя разрушить.
И в модуле полезной нагрузки будет находиться самый современный корабль, в котором хватит места для мамы, папы и для него. Можно ещё взять кота, который сейчас спит под столом на кухне.
Марат отложил печенье, пошёл на кухню и вытащил кота из-под стола. Тот спросонья ничего не понял и поэтому даже не кусался. Марат прижался щекой к тёплой и мягкой кошачьей спине.
– Давай, давай, просыпайся…
Кот очухался и вырвался из рук, мяукнул что-то, вновь скрывшись под столом.
– Дурачок… – Марат сладко зевнул.
Было ещё не поздно. Можно было забросить ракету на шкаф до завтра и посмотреть «Локомотив-Авангард», или позвонить Витьке, или вообще залезть в ванну с книжкой.
Эта идея показалось Марату лучшей за сегодняшний вечер.
Он быстро разделся до трусов, выбрал на полке самое большое полотенце и обернулся им. Затем настроил воду, налил в ванну шампуня, чтобы под струёй получилась пышная, душистая пена, и пошёл за книжкой.
Мама сидела в своей комнате и разговаривала с кем-то по телефону. Марат слышал лишь обрывки разговора.
– … ты с ума сошёл? Ну, вроде бы договорились на завтра. Ну, не знаю… Ты вечно что-нибудь придумаешь. Да, да! Сначала одно, потом другое, потом третье! Кто так делает-то?
Марат завис в коридоре с поднятой ногой и с книгой в руке. Прислушался. С кем это она?
– … сам тогда поговори. А вдруг он не захочет?
Дверь резко открылась, и в коридор вышла мама. Она была чем-то обеспокоена – Марат понял это по сверкающим глазам.
– А, ты здесь, – буркнула мама. – Отец снова хочет завтра приехать. Ты не передумал?
Она нацелила в Марата два острых лезвия своих глаз.
Марат покачнулся, он слегка потерял равновесие, стоя на одной ноге. К тому же полотенце размоталось и рухнуло на пол.
– Что? – Он словно только что вернулся из космического полета.
– Ничего! – Мама сделала какое-то сморщенно-кукольное лицо и протянула Марату сотовый телефон. – Отец, говорю, звонит. Ты на завтра не передумал? Гулять пойдёшь с ним?
– А?!
– Бэ! На, общайся…
Мама сунула в руку Марату телефон и закрыла за собой дверь.
– Привет, пап… – растерянно произнёс Марат.
– Привет, сынуля, ещё раз! Ну, как ты?
Марат всё ещё был в космосе.
– Я? Норм…
Отец рассмеялся в трубку.
– Ну, раз норм, то и норм! В общем, я завтра приеду! Ты часов в двенадцать, давай, уже будь готов! Чтобы рубашка была свежая, джинсы без пятен. Понял?
– Ну, понял…
– И без «ну», сынуля! Целую!
На валяющееся на полу полотенце мягко приземлилась книга, выпавшая из рук Марата. Она спланировала тихо и без шелеста, как космический аппарат, спускаемый на землю на упругих стропах посадочного парашюта…
Лекарственным средством не является! Но убивает наповал скуку, хандру, плохое настроение и дурные мысли.
Тюмень
Яя, Кемеровская обл.
Дождь застал меня прямо на улице. Едва я успел забежать в первое попавшееся кафе, как хлынул настоящий ливень.
В кафе было довольно многолюдно и шумно. В ожидании заказа я от нечего делать принялся смотреть по сторонам. Кафе было небольшим, но довольно уютным, с маленькими столиками, покрытыми светло-зелёными скатертями. За одним из них у окна сидела молодая белокурая женщина. В отличие от остальных посетителей, облачённых в привычные джинсы и свитера, незнакомка была одета в стильный дорогой костюм и белую блузку с манжетами и таким же кипенно-белым жабо. Она сидела, склонив голову над книгой и чуть вытянув в сторону красивые ноги в туфлях серебристого цвета. Её пышные вьющиеся волосы были уложены при помощи шпилек. Казалось, она была настолько погружена в чтение, что не замечала ни музыки, лившейся из динамиков, прикреплённых к стене, ни разговоров и шума, производимых другими посетителями.
«Интересно, а что она читает? – подумал я. Губы её шевелились, как будто она повторяла вслед за автором. – Стихи? Рембо? Аполлинера? А может быть, это женская лирика? Например, Ахмадулина». Сам я предпочитал Ахматову: стихи Ахмадулиной казались мне немного вычурными и усложнёнными. Впрочем, формат книги, которую читала незнакомка, был слишком велик для стихотворного сборника.
В это время она, как будто услышав мои мысли, лукаво улыбнулась и перевернула страницу.
«Тогда роман? – продолжил гадать я. – Что-нибудь из девятнадцатого века? Например, пользующиеся у женщин невероятным успехом Джейн Остен или Шарлотта Бронте? Нет, ну почему же непременно иностранки? – возразил себе я. – У нас своих, что ли, не хватает? Та же Евдокия Ростопчина или Мария Башкирцева с её очаровательным и непосредственным дневником». В моей памяти тут же возникли женские портреты кисти Рокотова и Левицкого. Галерея утончённых и пленительных лиц. Я даже начал находить некоторое сходство между предметом моего наблюдения и Надеждой Соллогуб кисти Петра Соколова, как вдруг незнакомка покраснела, словно прочитала какие-то не слишком приличные строки, и в смущении принялась накручивать на указательный палец выбившийся из причёски завиток. «Одиночество в сети»? – Моя мысль перескочила от минувшего к настоящему. – «Все оттенки серого»? В этих романах есть от чего смутиться и покраснеть. Даже самым отъявленным циникам. Давно я не видел, чтобы современные женщины покрывались румянцем, словно целомудренные тургеневские барышни.
Незнакомка вдруг перестала читать и принялась задумчиво смотреть в окно. Она смотрела на мокрое от дождя стекло, за которым ничего не было видно, а я смотрел на неё. Я видел, что её взгляд не только задумчив, но и печален. Что её огорчило: трагический поворот сюжета, нелепый поступок героя или злая насмешка автора? Словно вновь услышав мои мысли, незнакомка отрицательно покачала головой. «Нет? – улыбнулся я. – Тогда что же?»
В ответ она неожиданно вздохнула. Мне вдруг показалось, что ещё секунда – и она вынет шпильки из своих волос, и они мягкой волной упадут ей на плечи. Я вдруг представил её одетой в алую тунику и греческие сандалии, смеющейся и танцующей у кромки моря.
В это время музыка стала тише, и я услышал телефонный звонок. Звонок раздавался в той стороне, где сидела моя прекрасная незнакомка. Она оторвалась от книги и принялась искать в сумке телефон. Найдя его, она ответила на звонок. Я видел, как сразу же подобралась фигура и напряглись черты лица; от расслабленной позы, от задумчивого взгляда не осталось и следа. Незнакомка встала, сдёрнула со спинки стула плащ и стремительно направилась к выходу. На столе осталась лежать раскрытая книга. Терзаемый неукротимым желанием узнать, что же она читала, я так стремительно поднялся, что уронил свой стул. Привлечённые резкими звуками, посетители тут же уставились на меня, но я, не обращая внимания на их взгляды, направился к столику. Взволнованный, я закрыл книгу и прочел её название: «Бухгалтерский учёт».
Электросталь
Москва
Керчь, Крым
Сегодня Рыжий грустил: погода стояла пасмурная, дул холодный ветер, тетя Валя ничего не дала с утра покушать, а вчера какая-то тётя унесла последнего из его братьев. Их было семеро: четверо братишек и три сестрёнки. Они появились на свет цветущей весной, и детство их протекало в лучах тёплого солнца, заботах матери и в весёлых играх. Рыжий был среди них самым маленьким, хиленьким да ещё и с бельмом на левом глазу. Братья и сёстры его не жаловали и постоянно оттирали от матери и от мисочек с едой. Ему доставались только остатки да ещё недовольное шипение взрослых котов и кошек. За три месяца своей короткой жизни, несмотря на все детские радости, он перенёс немало обид. Но обиднее всего было то, что его братишек и сестрёнок постепенно разбирали в семьи, где их ждали любовь и забота, а его чурались.
«Ну чем я хуже их? – думал грустно Рыжий. – Ну, маленький, вижу плохо… Ну и что? Я тоже хочу, чтобы меня любили!» Рыжий вздохнул и, положив голову на вытянутые передние лапки, продолжал грустно размышлять: «Скоро холода начнутся. И куда я пойду? У взрослых своя жизнь, к ним не подступись. Братишек, сестрёнок не осталось… Никому я не нужен…»
Мать им уже не занималась – вырос, а взрослые пока не подпускали – мал ещё.
«А как здорово было совсем недавно! – вспоминал Рыжий. – Играли в кустах, гоняли бабочек и птичек, охотились за жучками… И вот теперь я один и никому не нужен…»
Всех их: и маленьких беспризорников, и взрослых бродяжек – объединяло и спасало в этой жизни одно – забота неравнодушных людей. Они помогали, как могли: подкармливали, делали временные уютные домики, но не всегда могли помочь больным. Рыжий помнил, как отравилась одна из его сестрёнок, а два братика умерли от какой-то непонятной болезни. Троих забрали, а вот он остался…
Накануне девочка Галя, что играла с ними летом, пришла со своей мамой. «Мам, ну давай возьмём рыженького! – просила она. – Он такой миленький!» Но мама, посмотрев на Рыжего, скривила губы: «Он облезлый какой-то да ещё и с бельмом! Видно, что больной. Берём вот этого колобка!» – кивнула она на лохматого черныша, и Рыжий остался в одиночестве. Это была первая ночь, которую он провёл один. Ему было холодно и страшно. Не к кому было прижаться и согреться… Сейчас он лежал голодный под кустом и грустно размышлял: «Вот я и один… И поиграть не с кем, и взрослые не подпускают, и чужих опасаться надо: изобьют… А как кушать хочется…»
Он ещё не знал, что такое «зима» и «голод». Не знал, что не все его собратья (а особенно в таком возрасте, как у него) могут пережить это время года. Он ещё многого не знал. А судя по тощему и облезлому виду, мог и не узнать…
Но в жизни бывают чудеса. Случилось такое чудо и в нынешний вечер. Оно явилось в лице тёти Марины, которая часто приносила малышам (да и взрослых не обделяла никогда) вкусненькую еду. Вот, правда, Рыжему всегда доставались только крохи. Но сейчас он воодушевился: «Налопаюсь! Никто не отберёт и не помешает! У-у-у!» – радостно думал Рыжий, бросаясь к тёте Марине. Та, наделив взрослых, посмотрела на Рыжего: «А где остальные? Ты что, один остался?» Положив в мисочку хорошую горку «вкусняшки», тётя Марина присела на скамейку и стала наблюдать, с какой жадностью малыш уплетает угощение. А тот, наевшись досыта, довольный, всем своим видом выражал благодарность. Тётя Марина грустно смотрела на беспризорника, как бы уже предугадывая его дальнейшую судьбу. И тут Рыжий сел в позу суслика: опустился на задние лапки, поджал к грудке передние, склонил головку набок и посмотрел на тётю Марину. Рыжий знал, что у неё живут трое его собратьев (видел их издалека), но даже не мечтал попасть в их семью. Это был другой, недоступный для него мир. Он просто смотрел ей в глаза и твердил про себя: «Ну, возьми меня… Ну, пожалуйста… Я хороший…»
Тётя Марина, будто услышав его просьбу, наклонилась, взяла Рыжего на руки и, смахнув слезинку, сказала: «Суслёнок ты мой маленький! Пошли-ка домой!»
Рыжий затих у неё на руках – боялся спугнуть своё счастье. Отныне он обрёл дом, любовь, и заботу хозяев, и дружную семью из двух дядек (Пушка и Антона), и сводного братика Тимки, которые благосклонно приняли его в свою семью.
Некоторым советское прошлое вспоминается как счастливое время, радующее стабильностью. Другие к этому времени относятся с неприязнью. Наверняка у них есть для этого повод. События, о которых говорится в книге, происходят именно в этот отрезок нашей истории. В конце восьмидесятых годов минувшего столетия. Героиня книги – молодая девушка Дина, оказавшаяся перед выбором будущей профессии. Настоятельная мама, способность попадать в невероятные курьёзные ситуации и её природный оптимизм помогли справиться со сложным выбором. А вы хотите узнать, как можно получить отметку «отлично» на зачёте по музыке по классу аккордеона, не зная нот? Хотите узнать, как можно оказаться на сцене во время конкурса красоты среди участниц, совершенно не являясь конкурсанткой? А может, вам будет интересно узнать, кто такие понарошкинцы и как можно жить понарошку? Тогда предлагаем вам погрузиться в интересное чтение. Улыбаться или даже хохотать разрешается.
Керчь, Крым
Мыски, Кемеровская область
В этом году зима поздно вступила в свои владения. Фёдор с тревогой вслушивался в звериное завывание вьюги, которая уже третий день хозяйничала на просторах Байкала, заметая все пути-дороги. Очередной порыв ветра с такой силой рванул крышу, что дом протяжно застонал, жалуясь на грубое обращение. Даже собаки, как будто сговорившись, попрятались по своим конурам. «Беда путнику в такую непогоду», – только подумал молодой хозяин, как раздался стук в дверь:
– Мир вашему дому! Можно ли здесь остановиться на ночлег?
Вошедший представился Степаном, помощником управляющего из деревни под Петербургом. По поручению владельца поместья он вёз на ярмарку в Кяхту для продажи китайским торговцам сундук серебряных монет.
Поужинав и расположившись у тёплой печки, гость поинтересовался, кто сможет перевезти его через Байкал. Паренёк удивился:
– Так проезда ещё нет. Осень была затяжная, тёплая, лёд тонкий, полыней много!
Байкальские жители в зависимости от времени года заменяют одну работу другой: они извозчики и рыбаки, охотники и владельцы постоялых дворов, земледельцы и собиратели ягод, орехов, грибов. Отец Фёдора с наступлением зимы уходил в тайгу на полгода охотиться на соболя, и сын оставался за главного. Он знал, как опасны переезды по неустоявшемуся льду, и принялся отговаривать проезжего от безумной затеи, предлагая поехать в объезд озера длинной дорогой, но безопасной. Степан только руками замахал:
– Я и так задержался в пути, ярмарка вот-вот откроется!
Фёдор, как ни старался, не смог переубедить приказчика, матушка напекла им в дорогу пирогов, и с рассветом они, помолясь на образа, тронулись в путь. Метель не зря старалась всю ночь, засыпая землю белым снежком: под мягким покрывалом невозможно было разглядеть ни трещины, ни продушины. Опасения возничего оправдались, как только они отъехали от берега. Лошади въехали в пропарину, припорошенную снегом, и стали вязнуть в рыхлом льду.
– Прыгай подальше! – крикнул молодой ямщик седоку, в одну секунду оказавшись возле животных, обрубил гужи, стегнул лошадок, и те выскочили на твёрдую поверхность. Сани же вместе с сундуком стали быстро погружаться в воду, и через минуту от них не осталось и следа. Степан всё никак не мог примириться с потерей такого богатства, тем более чужого и доверенного ему для продажи! Как потерянный, с тяжёлым камнем на сердце долго бродил он возле полыньи и не хотел уходить с Байкала.
Матушка, увидев сына, ведущего лошадей под уздцы, залилась слезами: «Ох, несчастье-то какое!»
Под вечер пришёл купец и ходил по дому мрачнее тучи, а потом огорошил Фёдора:
– Тебе придётся ехать со мной в имение, может быть, ты убедишь землевладельца, что твоей вины тут нет, и он сменит гнев на милость и не будет взыскивать с тебя по суду деньги, вычитая потерю только с моего жалованья. Надо испробовать все возможности.
Рано утром, простившись с домашними, перекрестившись, они поехали в Иркутск с почтовым обозом, чтобы там пересесть на поезд, который помчит их в далёкий Петербург. Наконец, мощный гудок возвестил об отправлении состава. Фёдор, ранее никогда не видевший паровозов, прильнул к окну, рассматривая мелькавшие за стеклом дома, деревья, поля, пока его не поразил вопрос сидевшего рядом попутчика: «Вы читали сегодняшнюю газету «Гражданин»? Об исцелении юной княжны Ирины Владимировны Барятинской? Тринадцатилетняя девочка, прикованная в течение двух лет к постели вследствие паралича, после молитвы отца Иоанна Кронштадтского была исцелена, самостоятельно встала и пошла. До этого больную безрезультатно лечили лучшие специалисты!»
Приведённые в замешательство Степан с Фёдором молча покачали головой.
С удвоенной энергией пожилой мужчина, представившийся врачом, стал рассказывать о самом известном человеке в городе Петра:
– Батюшка помогает жителям, чем только может: одеждой, деньгами, продуктами, наставляет на путь истинный, исцеляет болящих, никому не отказывая. Его супруга, Елизавета Константиновна, просила, чтобы жалованье мужа выдавали ей, поскольку по дороге к дому он все до копейки раздаёт нуждающимся. А когда деньги заканчиваются, отдаёт свою обувь и верхнюю одежду и босой идёт домой.
– Недавно З.Н. Юсупова заболела заражением крови после преждевременных родов, – продолжал новый знакомый. – Лечил больную известнейший русский терапевт С.П. Боткин, я тоже был приглашён для консультации. Тяжелобольная просила близких позвать к ней пастыря. При первом же посещении Иоанна Кронштадтского княгиня почувствовала успокоение. «Она не умрёт», – уверенно сказал священник после возложения рук и молитвы, хотя врачебный прогноз был безнадёжным. После второго посещения и причащения Святых Тайн княгиня проспала несколько часов, а проснувшись, почувствовала себя практически здоровой. Профессор Боткин чистосердечно признал: «Уж это не мы сделали».
За разговорами время пролетело незаметно. Подъезжая к городу на Неве, они увидели, что перрон полон народа, а в центре священник читает водосвятный молебен. Вокруг раздались голоса:
– Это Иоанн Кронштадтский!
Пассажиры повыскакивали из вагонов, выбежали и Степан с Фёдором. Святой отец, отслужив молебен, процитировал Евангелие: «Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и будет вам», обмакнул полотенце в святую воду, промыл глаза слепому. Все замерли, и вдруг в полной тишине страдавший слепотой много лет закричал: «Вижу, вижу!», бросился в ноги отцу Иоанну и стал целовать их. Весть о том, что всероссийский чудотворец на станции, разнеслась мгновенно. Из ближайших домов к толпе бежали люди, среди них внимание привлекали двое мужчин, ведущих согнутую женщину, лающую по-собачьи, крутившую белками глаз и имевшую страшное выражение лица, которое заставляло окружающих отшатываться от неё.
– Помогите, семь лет мы мучаемся с ней! – выдохнули крестьяне.
Иерей положил левую руку на её голову, а правою начал осенять крестным знамением и читать молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его». Опять наступила мёртвая тишина, кричала только больная, но постепенно лай стих. Несчастная глубоко вздохнула. Вдруг она сразу выпрямилась, лицо её мгновенно изменилось, просветлело, и она с радостным плачем бросилась к ногам целителя, крестясь и благодаря Господа.
Федя никак не мог понять фразу, сказанную батюшкой: «Если пребудете во Мне, а Мои слова в вас», и решил спросить у попутчика. Степан медленно стал объяснять:
– Значит соблюдаете Заповеди и будете постоянно обращаться к Слову Божьему, то есть к Библии, подкрепляя веру делами. Ведь место в вечности определяется земной жизнью.
Потрясённые произошедшими событиями, путешественники решили задержаться в городе, чтобы зайти помолиться в Андреевский собор, в котором служил российский чудотворец.
Они с трудом протиснулись в храм, вмещавший пять тысяч человек. Иоанн Кронштадтский молился порывисто, горячо и смотрел на паству удивительными, сияющими глазами, из которых капали крупные слёзы. Он плакал о нас, грешных:
– Братья и сестры! Каетесь ли вы, что не исполняли Заповеди? Ленились Богу молиться, завидовали, пьянствовали, прелюбодействовали, обманывали, воровали, были жадны до денег? Много грехов у вас, братья и сестры, все их и не перечесть. Кайтесь же, кайтесь, в чём согрешили!
И огромный собор задрожал от рыданий, от громких выкриков раскаивающихся людей, так как присутствие Бога ощущал каждый.
– А теперь все наклоните свои главы; и я прочитаю над вами отпущение грехов. Подходите и приступайте со страхом и верою к святому причащению.
После литургии на душе у друзей стало светло, несмотря на дамоклов меч над их головами. Они прогуливались по Северной столице, пока не дошли до Гостиного двора. Там дорогу им перекрыла огромная очередь, тянувшаяся по всей Гороховой улице. Это была странная толпа: рядом с изысканными, в дорогих шелках дамами стояли крестьяне в заштопанных одеждах, скромные молодые девушки прятали лица от любопытных взглядов, а расфуфыренные франты вели неспешные беседы.
Последним был священнослужитель, к которому и подошли озадаченные путники:
– Здравствуйте, объясните, пожалуйста, что здесь происходит, зачем стоят эти люди?
Пришло время удивиться игумену:
– Как же вы не знаете?! Иннокентий Сибиряков, сибирский купец-миллионщик, оказывает помощь деньгами всем нуждающимся и никому не отказывает, давая столько, сколько просят! Каждый день он принимает просящих до нескольких сотен человек. Я переписывался с ним насчёт постройки храма у нас, на Севере, а теперь сам приехал к нему. Иннокентий Михайлович мне писал, что мы должны исполнять наказы из Святого Писания:
«Просящему у тебя дай, и от хотящего занять не отвращайся» – и что он не может чувствовать себя счастливым, когда вокруг голодающие, бедствующие, нищие люди. А всё его богатство в сравнении с тем, чего жаждет душа, – ничто, пыль, прах.
Господь со страниц Библии обращается к нам: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе».
– Какие же сокровища на небе и как их собирать, ведь мы на земле? – удивился Фёдор.
Многие считают, что сундуки, полные денег, роскошные дома, дорогие украшения и вещи принесут им счастье. Помните притчу о безумном богаче, который был упоён собственным благополучием и не испытывал никакого стремления делиться с нуждающимися плодами труда, чем и прогневал Господа: «Безумный! В сию ночь душу твою возьмут у тебя… так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет», поэтому говорю вам: богатейте в Бога! Богатейте добрыми поступками, употребляйте богатство на пользу людям, послужите им бескорыстно, поделитесь тем, что у вас есть. И когда смерть отберёт всё, у вас останутся вечные сокровища, которые вы возьмёте с собой в Царствие Небесное, – ваши добрые дела.
Путешественники благодарили Господа за чудесную помощь и никак не могли поверить в реальность происходящего. Отстояв несколько часов в очереди, они поднялись в небольшую двухкомнатную квартирку, где встретил их сам хозяин, не державший прислуги и ведший скромный образ жизни. Они упали на колени, но благодетель поднял их и, внимательно выслушав старшего, дал столько, сколько тот просил. Степан выдал Фёдору часть суммы на дорогу и на покупку новых саней взамен утонувших.
Пришло время возвращаться в родные места. Друзья простились на вокзале. У Фёдора, несмотря на удивительные, ошеломительные события последних дней, было тоскливо на сердце. Всю обратную дорогу в голове вертелись слова старца о внезапной смерти, подстерегающей жадных себялюбцев и о бескорыстном труде, за который воздастся в другой жизни. «А я ведь ради Христа ничего никому не делал, – вспоминал молодой человек, – всегда брал плату за проезд, рыбу продавал, а орехи, грибы, ягоды собирал для собственного пользования».
По приезде в Иркутск юноша решил зайти в храм, поблагодарить Господа. На ступеньках церкви он увидел худенькую старушку в старой рваной одежде. Скупые слёзы медленно стекали по её щекам. Рядом, на платочке для милостыни, лежала какая-то мелочь. У Фёдора сердце сжалось от острой жалости, резанувшей его. Он достал полученные от Степана деньги и, вложив в руку бедняжки, быстро зашёл в Дом Господень. Грусть, тисками сковавшая его грудь, внезапно улетучилась, никогда раньше он не чувствовал такой сладости и тихой радости в душе, полное, невозмутимое счастье опустилось на него, ибо в его сердце пришёл Бог.
Воздушный Шарик и девочка Ася, Варежка и Тая, Девочка Лисичка и другие персонажи этой книги очень ждут встречи с тобой! Они хотят рассказать свои истории и подарить тебе массу удивительных впечатлений!
Какие мысли посещают Воздушный шар? Как в шумном городе увидеть бескрайнее синее море? Что сделать, если очень захотелось подружиться с бабочкой? Как зимой вырастить подсолнухи? Бывают ли ожившие сказки? Можно ли в одиночку победить монстра?
Интересно? Тогда открывай книгу «Ася и Воздушный шар» – ты обязательно найдёшь ответы на эти и многие другие вопросы.
Демянск, Новгородская обл.
Сосновоборск
…Меня вели по длинному, скрадывающему звуки шагов бетонному коридору. За моей спиной молча шли три человека, никто из них не проронил ни слова, но, я знал, куда меня ведут. Знал с самого начала, с того самого момента, когда открылась дверь камеры и кто-то невидимый выкрикнул мою фамилию. Несмотря на тишину коридора, мои собственные шаги гремели так, как будто какой-то ненормальный шутник шёл рядом и ударял меня бубном по голове! В конце коридора замаячила дверь, гул в голове от шагов стал стихать, и я с облегчением увидел, как через щели неплотно прилегающего к косякам дверного полотна пробиваются полоски света.
Дверь открылась разом, так, что я от неожиданности остановился как вкопанный. И прежде чем в голове мелькнула мысль о том, что надо бы идти, почувствовал сильный толчок в спину, который буквально вытолкнул меня из распахнутых дверей. Глаза к свету привыкли быстро, всё-таки в камере я пробыл всего несколько дней, пока шли какие-то разбирательства. А не сидел как некоторые, месяцами, а то и годами.
Послышалась команда: «К стене!» Я усмехнулся и, осмотрев кирпичный «колодец», являющийся внутренним двориком большого здания, спросил, ни к кому, собственно, не обращаясь:
– К которой стене-то? К какой вы больше привыкли?
– Она прямо перед тобой!
Я пожал плечами и пошёл к выщербленной пулями кирпичной стенке. О том, что стена попорчена именно пулями, можно было определить сразу, так как в некоторых сколах красного кирпича матово поблёскивали кусочки свинца. Кто отдавал приказы и говорил со мной, я не мог понять, пытался определить, но ничего не получалось. Всегда выходило так, что, когда я пытался разглядеть говорившего, рты у них у всех оказывались закрытыми. И мне даже казалось, что и ртов-то у них ни у кого не было!
Дойдя до стены, я развернулся и посмотрел на своих сопровождающих, которых почему-то стало уже пятеро, хотя, когда мы вышли на улицу, в этом дворике не было никого.
– Отвернуться к стене! – послышалась команда от кого-то из них. Я опять усмехнулся. Всё! Больше я ваши команды выполнять не буду. Я знал, для чего вы меня сюда привели. И знал, почему вы собираетесь меня расстрелять. Вы хотите меня убить только за то, что я сын русского дворянина. А значит, и сам дворянин. А дворянам у вас веры нет! Вы по чьим-то извращённым понятиям считаете, что русский дворянин обязательно станет предателем родины! А в это тяжёлое для страны время и подавно побежит сдаваться.
Как в замедленной съёмке, я видел, как эти пятеро подняли ставшие почему-то очень длинными винтовки, настолько длинными, что я увидел чёрные зрачки стволов буквально на расстоянии вытянутой руки от себя. Я ясно видел, как эти черные пятна подрагивают, словно от нетерпения. Как будто они хотят как можно быстрее выплюнуть в меня свинец и, выполнив эту важную работу, успокоиться и застыть в тревожном ожидании следующего выстрела.
Но вот гигантские стволы наконец замерли и, приблизившись почти вплотную к моему лицу, стали увеличиваться в диаметре. Они расползались в стороны, как чернильные пятна на промокашке. Они соприкасались между собой и поглощали друг друга до тех пор, пока не остался только один громадный срез ствола, перед которым я стоял, как перед тоннелем. Я судорожно втянул в себя воздух и вдруг понял, что, пока происходили эти оружейные метаморфозы, вокруг стояла оглушительная тишина. Это была совершенная, первозданная тишина, и, когда послышался металлический грохот, очень похожий на лязг затвора, я понял, что вот сейчас из ствола вылетит гигантская пуля и расплющит меня. Но я ошибся: из чёрного тоннеля вырвалась не пуля, а ярко-красный сгусток, который охватил всё моё тело, а потом с неимоверным грохотом взорвался в голове…
Я сидел на кровати и, тяжело дыша, смотрел в окно, за которым на столбе висел фонарь и, покачиваясь, разбрасывал по комнате быстрые тени.
– Ты чего так подкинулся? С тобой всё в порядке? – раздался сонный голос жены, и она, сев рядышком, погладила меня по спине.
– Всё в порядке, родная, ложись! – пробормотал я. – Просто сон неприятный приснился. Спи.
Тревожные ощущения, навеянные сном, развеялись быстро.
Не успел я прибыть на работу, как начался обычный дурдом отделения уголовного розыска, который очень быстро вправил мне мозги и наставил на путь истинный. А через пару дней я уже совершенно забыл о ночном кошмаре.
Рабочий день уже закончился, и служивый народ дружно топтался под большим навесом, укрывающим входную дверь в отдел полиции от непогоды. Шёл дождь, и не просто дождь, а сильный дождь, и все, у кого по глупости не оказалось зонта, с завистью смотрели на обладателей оных, которые гордо скакали по лужам – кто к своей машине, а кто на автобусную остановку. Я тяжело вздохнул: моя машина стояла метрах в двухстах, а зонта не было. Пока добегу, промокну насквозь. Подожду, может, какое «окошко» появится, и тогда успею до машины добраться, не вымокнув.
Мне повезло: дождь прекратился, и я, не особо и торопясь, добрёл до машины, успел даже сесть и завести двигатель, как непогода разыгралась с новой силой. В салоне было тепло и уютно от работающей печки, окна «затянуло», и я оказался в своём маленьком мирке, в котором меня никто не беспокоил. Откинув спинку кресла, поудобнее устроился и, прикрыв глаза, начал слушать, как по крыше машины топчутся беспокойные капли.
…Теплушку болтало как ненормальную, и я в который раз уже удивился этому. Ну да, можно сделать скидку на то, что до войны мы ездили в пассажирских вагонах, которые были не такие разболтанные и расхлябанные. Да, и на это надо было сделать скидку, и на то, что чинить подвижной состав в военное время просто было некогда. Я вздохнул. Всё это, конечно, понятно, но я просто не ожидал, что будет болтать так, что, если не держаться за стенки, можно и свалиться.
– Толик! Хватит там торчать! – услышал я чей-то голос, но не придал этому значения.
– Толь! Давай иди сюда, обедать пора! Отцепись ты от этого бревна! – совсем уже рядом раздался тот же голос, и кто-то потеребил меня за рукав гимнастёрки.
Но я уже перестал обращать на это внимание. Откуда-то спереди, от головы состава, на меня накатывала волна тревоги. Я перегнулся через брус, перегораживающий широкие двери теплушки, и, щурясь от встречного ветра, стал внимательно всматриваться вперёд. И я увидел их. Две точки, которые, быстро увеличиваясь в размерах, гнали перед собой волну страха. Пара фронтовых бомбардировщиков! Они шли в лоб составу, и я понял, что даже если мы сейчас начнём тормозить, остановиться эшелон всё равно не успеет. И тогда состав начал набирать ход, а навстречу самолётам потянулись хиленькие пулемётные трассы, которые явно не могли остановить несущуюся навстречу поезду крылатую смерть.
Однако пулемётчики поработали как надо! От их светлых, прочертивших серое небо полос самолёты, ощерившись свастикой, шарахнулись в разные стороны. В последний момент я успел увидеть, как они, поднявшись выше, пошли на очередной заход, но уже с хвоста поезда. Опять на меня накатила холодная волна страха, но я, выдержав характер, стал смотреть, как один из самолётов, завершив разворот, начал быстро догонять несущийся уже на большой скорости состав. Грохот стоял неимоверный, вагон швыряло так, что на ногах уже никто и не пытался устоять, сам я стоял только потому, что крепко держался за дверную перекладину.
И вдруг наступила тишина. Перестало болтать теплушку, и даже лесок, мимо которого мы проезжали, замер размазанной серо-зелёной стеной напротив открытых дверей вагона. И тогда я увидел её! Эта была бомба! Она летела сверху, как будто бы её родило неприветливое серое небо и за ненадобностью избавилось от столь опасного дитя. Я подумал, что наш вагон наверняка успевает проскочить под ней. Скорость у поезда большая, мы успеем, успеем!..
Но мы не успели. В давящей на мозг тишине бомба приблизилась и, зависнув прямо над крышей нашей теплушки, начала медленно на неё опускаться, увеличиваясь в размерах. Я отцепился от перекладины и, чтобы избавиться от страшной тишины, зажал ладонями уши. Не помогло, тишина продолжала грохотать в моей голове, и тогда, закрыв глаза, я прямо сквозь веки увидел, как посередине увеличившейся до размеров вагона бомбы промелькнула ярко-красная полоса, которая, рывком увеличившись, выплеснула на меня и на замерший во времени вагон красный сгусток пламени…
Тихо урчал прогретый двигатель, а я сидел, тупо уставившись в лобовое стекло, и, несмотря на то, что в салоне было тепло, чувствовал, как по телу пробегают неприятные холодные мурашки. Потом выбрался из машины, передёрнулся от прохладного воздуха и, окончательно придя в себя, опять забрался в машину и направился домой.
– Слушай! А может, ты того? Рехнулся?! – с азартом предположила жена, узнав о моей очередной смерти. – Ну а что! Работа у вас идиотская! Вот и сами вы понемногу становитесь!.. Того!..
– Да ну тебя! – отмахнулся я.
– А может, ты просто переутомился? У вас же почти всё время «усиленные варианты несения службы»!
– Да какое там переутомился! – фыркнул я. – К судорогам руководства мы уже давно притерпелись и усиления проводим в каких-нибудь засадах или в кабинетах, совершенствуя мастерство в азартных играх.
– Ну, тогда не знаю. Может, тебя соответствующему доктору показать?
Я удивлённо уставился на неё.
– Ну а что?! – понесло жену. – Тебя сразу же на гражданку отправят, дома чаще бывать будешь. Да и дети папу наконец-то в лицо запомнят!
К доктору, разумеется, я не пошёл, так как убийственные сны прекратились, и какое-то время жизнь катилась по накатанной, без особых жизненных потрясений.
…Надежда на то, что мы сможем форсировать реку потихоньку, в темноте, не оправдалась. Как бы мы ни старались соблюдать тишину и маскировку, фрицы нас всё-таки заметили! Заметили и отреагировали, качественно накрыв огнём весь участок переправы. Наше плавсредство могло выдержать шестерых, и вот теперь я стоял на коленях на наспех сколоченном из нескольких брёвен плоту и лихорадочно, изо всех сил грёб обломком какой-то доски. Гребли все! Кто чем мог! Доской, прикладом, каской, сапёрной лопаткой. Гребли лихорадочно, выкладывались до хруста в костях. Все мы понимали, что жизненно необходимо как можно быстрее пересечь эту реку смерти, которая лениво катила свои маслянисто-чёрные воды. Мне почему-то казалось, что эта проклятая река играет на стороне фашистов! Она как будто специально тормозила наш плот, вынуждая нас как можно дольше находиться на простреливаемом её участке.
Берег приближался. Свист пытавшихся нащупать нас пуль слился в один неприятный тонкий звук, который перемежался тяжкими взрывами, швырявшими вверх тонны речной воды, перемешанной с илом и обломками лодок и плотов. И среди этой поднятой вверх смеси страшно мелькали разорванные тела людей.
– Ребята! Давай поднажмём! Чуть-чуть осталось! – услышал я сквозь грохот разрывов чей-то голос и, обернувшись на него, никого не увидел.
Я остался один на своём плоту! Один! Не поднимаясь с колен, быстро огляделся и опять лихорадочно начал грести. Но через несколько секунд перестал размахивать своей доской и бросил её. Я почувствовал чей-то взгляд, тяжёлый, равнодушный взгляд. Такой взгляд надо встречать только с автоматом в руках, и я, перекинув из-за спины на грудь ППШ, уже сам стал вглядываться в близкий берег.
Он был там! Он поднялся мне навстречу! Тёмная безликая фигура выросла из влажной прибрежной земли и, отбрасывая в свете осветительных снарядов корявую тень, направила на меня что-то очень похожее на винтовку. И тогда, направив ствол автомата на эту тёмную фигуру, я нажал на спусковой крючок. В наступившей вдруг тишине я видел, как устремились к ней выпущенные из автомата пули, как они летели, посверкивая своими стремительными телами. Видел, как они, погружаясь в темноту зыбкого тела, заставляют его дёргаться и размахивать ставшими неестественно длинными руками. Автомат перестал вздрагивать, кончились патроны, но своё дело я сделал!
Тёмная фигура, распавшись на части, медленно завалилась в воду и растворилась, оставив на поверхности угольно-чёрное шевелящееся пятно. Терзающая разум тишина не отпускала, она нарастала и нарастала, и, когда выносить её стало уже невмоготу, я зажал уши руками и, задрав голову, посмотрел вверх. И там, в подсвеченном мёртвым белым светом осветительных снарядов небе, увидел, как прямо на меня падает снаряд. Он прилетел откуда-то издалека, я знал это, так как на берегу не было сколь-либо серьёзной артиллерии.
Это был мой снаряд, я сразу это понял, а когда понял, пришло облегчение! Исчезла мучительная тишина, и я, вздохнув полной грудью речной воздух, увидел, как снаряд, раскалившись докрасна, растёкся надо мной большой подрагивающей кляксой. Зрелище было завораживающее, и тогда, чтобы лучше рассмотреть это, я встал в полный рост. Как будто ожидая этого, одно из щупалец кляксы метнулось ко мне и, прикоснувшись к моему лицу, взорвалось с оглушительным грохотом, залив меня оранжевым огнём…
«Нда-а-а-а… недолго праздник продолжался…» – вяло шевелилась в голове мысль, когда я среди ночи сидел на кухне и, не включая свет, маленькими глотками прихлёбывал горячий чай.
«Опять, значит, началось! Выходит, зря я обрадовался тому, что не дурачок! А может, у меня, действительно, что-то с головой?»
А с другой стороны, больным на головушку я себя совершенно не чувствовал. А если не чувствовал, значит, здоров и мне надо перестать заморачиваться по этому поводу.
Но, несмотря на принятое решение о своём душевном здоровье, соответствующему специалисту я всё же позвонил. Нашёл в интернете солидную, внушающую нешуточное доверие рекламу и позвонил. Однако разговора не получилось. Обладатель приятного мужского голоса, ответившего на мой звонок, узнав, что мне снятся сны военной тематики, с тревогой в голосе порекомендовал мне немедленно приехать к нему в офис. В офисе, в спокойной обстановке, мы должны будем заключить договор, для того чтобы он мог немедленно начать лечение моего больного сознания. Иначе я очень скоро закончу свою жизнь в психиатрической клинике. Продолжать беседу я не стал.
Сны мне снились часто, самые разные, в любой обстановке, где бы я ни засыпал! Вот и сейчас, чувствуя, что слипаются глаза, я повозился на надувном матрасе, удачно пристроенном под кустами возле реки. Устроился поудобнее и закрыл глаза.
…Взвизгнула сирена, и я, открыв глаза тревожно огляделся. Всё! Прибыли на место, скоро прыжок. Следуя примеру своих товарищей, встал и, чувствуя дрожь в ногах, приготовился. Перед прыжком я почему-то никогда не мог унять дрожь в коленях. Как бы я ни старался, колени всё равно предательски подрагивали. Да! Я боялся! Все мы боялись! Я видел это по напряжённым лицам парашютистов, у меня лицо было точно такое же, я был в этом уверен. Мы боялись высоты, боялись того, что нас может ждать там, на земле. Да, мы боялись, но эти страхи были важны для нас только сейчас, в данную минуту, когда ничего ещё не началось. А когда дойдёт до дела, когда в уши ударит свист ветра, а потом и свист пуль, – вот тогда страх уйдёт! И останется только ненависть…
Довольно сильный рывок раскрывшегося парашюта, и я, поправив лямки подвесной системы, покачиваясь, стал опускаться в темноту. Здесь, наверху, ночь не была такой тёмной, как там, возле поверхности, и я про себя начал повторять: «Быстрее, быстрее, быстрее!..» Чем меньше мы находимся в воздухе, тем лучше.
Лучи прожекторов ударили сразу с нескольких сторон! Это произошло настолько неожиданно, что я чуть не вскрикнул. Нам не повезло! Очень сильно не повезло! По всей вероятности, кто-то из разведки что-то не доработал, и мы попались. Лучи прожекторов, как ненормально прямые щупальца, судорожно задёргались, выискивая цели. Находили, и тут же, к освещённым куполам парашютов тянули свои тонкие бледные пальцы трассера.
Как обычно, когда началась работа, страх пропал, и я, привычно освободив ППШ с рожковым магазином, стал бить короткими очередями в те места, откуда велась стрельба по десанту. Белой вспышкой по глазам ударил свет прожектора, и я ослеп! Я не видел ничего, кроме ярко-белого полотна, раскинувшегося перед глазами. Уже не было ночи, не было слышно грохота моего автомата. Не было слышно ничего! Казалось, что звуки сами по себе делятся на непонятные составляющие и затихают, уткнувшись в это слепящее белое нечто.
Я перестал стрелять и, растопырив пальцы, вытянул руку в сторону укрытой белым светом земли, и вдруг прямо из этого света вырвалась и полетела к моей руке тонкая строчка красной пунктирной линии. Она приближалась медленно, как будто не хотела удаляться от светлой поверхности. Я знал, что это такое, и понимал, что, если встречусь с этой прерывистой линией, умру. Умирать я не хотел и поэтому попробовал выбрать группу строп, чтобы отойти в сторону!.. Но не смог даже пошевелиться, так и сидел в подвесной системе с вытянутой вперёд рукой.
Приблизившись ко мне, этот медленный трассер стал распадаться на сотни, тысячи красных точек, которые всё множились и множились, пока не заполнили своей краснотой всё вокруг. И далёкое небо, и залитую белым светом землю, и раскинувшийся надо мной купол парашюта. И вдруг я почувствовал, что начал падать прямо в это красное, медленно пульсирующее пространство. Я закрыл глаза и тяжело вздохнул…
Открыв глаза, я увидел, что ничего не изменилось: я удобно лежал под кустом на своём матрасе. С другой стороны куста стояла палатка, возле которой чаёвничало всё моё семейство. Не торопясь, поднялся со своего надувного ложа, с удовольствием потянулся и пошёл составить им компанию.
– Что, опять кино смотрел? – спросила жена, когда дети убежали купаться. Я взял бутылку с минеральной водой и, согласно кивнув, начал пить нагревшуюся воду большими глотками.
– Надеюсь, ты в порядке?
– В полном!.. Не переживай ты так! – хмыкнул я. – Это даже становится интересным. Как будто смотришь фильм с собственным участием!
– Ладно, артист! Пошли к детям, искупнёмся, – засмеялась жена и, не оборачиваясь на меня, побежала к реке.
Прошло несколько дней, а меня вдруг стало преследовать ощущение, что я чего-то жду, очень жду, а это всё никак не приходит! Но вместе с тем я был убеждён в том, что это вот-вот случится.
Вечер был пасмурный, дождливый, делать было нечего, и я решил пораньше лечь спать. К тому же меня не оставляло чувство, что этой ночью опять увижу самого себя, и со мной наверняка что-то произойдёт. Хотя я к этому уже привык: последнее время во сне со мной всегда происходили непонятные для меня события. Единственное, что я знал наверняка, так это то, что всё, что мне снилось, относилось к Великой Отечественной войне.
…Выбросили нас удачно! Мы с ходу взяли этот посёлок, практически в рукопашную перебив разместившихся в нём фрицев. Но задачу свою пока не выполнили: нам надо было уничтожить склад с боеприпасами, который разместился на железнодорожной станции. Оставался один рывок, однако сделать его мы не могли. Наш десант был прижат к земле огнём из крупнокалиберного пулемёта, на который мы нарвались практически на подходе к станции. Бетонный ДОТ из своей хищной, горизонтальной прорези выплёвывал длинные струи свинца, не давая возможности даже поднять голову. Я завалился в удачно подвернувшуюся канавку и лежал, не решаясь поднять голову, буквально всем телом ощущая, как надо мной мечутся в поисках своей жертвы пули.
Шло время, шло очень быстро. Буквально летело. А это было очень и очень плохо. Из соседнего городка на помощь уничтоженному нами гарнизону уже наверняка мчалась помощь, которой мы противостоять, скорее всего, уже не сможем. Надо было что-то делать. Надо было преодолевать этот ДОТ! Вообще-то я уже знал, что надо было делать. Я лежал ближе всех к нему, метрах в двадцати. Надо было только бросить гранату. Но, бросить её так, чтобы она влетела через амбразуру вовнутрь. Иначе толку никакого не будет. Я перевернулся на спину и посмотрел в удивительно синее и чистое небо, оно было настолько чистым и ярким, что я непроизвольно задержал дыхание. Надо же, а я уже и забыл, что высота может быть такой пронзительно красивой. Жаль, не увижу больше… такого… неба…
Для того чтобы бросить гранату, надо встать! И не просто приподняться и бросить, а именно встать! Встать во весь рост, затем склониться вправо и бросить гранату так, как когда-то я бросал с сыном камешки на озере. Мы с ним искали плоские камешки, а потом кидали их, чтобы они рикошетили своей плоской поверхностью от воды. А мы вслух считали, сколько раз камешек коснётся поверхности озера. И вот точно так же надо было бросить и гранату. Встать и бросить!.. Встать и бросить!.. Это ведь совсем не страшно и так просто! Взять и встать… Я улыбнулся, вспомнив, как сын смеялся, когда у него получался удачный бросок, и рванулся вверх…
У меня всё получилось. Всё было сделано как надо. Быстро и точно. Я не промахнулся. Я даже успел увидеть, как граната серым комочком врезалась в темноту амбразуры…
И вдруг я увидел себя со стороны. Увидел, как моё тело неторопливо встало на ноги, так же не торопясь наклонилось вправо, и из размахнувшейся руки вылетел и мучительно медленно полетел в сторону ДОТа… плоский камешек. Уйти от пулемётной очереди я не успел. С ясно осознаваемой тоской я видел, как ко мне из чёрной щели огневой точки понеслись пули. Но грохота пулемётных очередей слышно не было. И я уже понял, почему… Пулемётчик тоже не промахнулся… Пули вошли в моё тело, и я плавно опустился на землю, глядя в небо застывшими глазами. Я перевёл взгляд со своего мёртвого тела на ДОТ и увидел, как из амбразуры вырвался огненный вихрь. И я улыбнулся. Я справился. Я люблю тебя, сынок!
Несмотря на утреннюю прохладу, я в одних трико стоял на балконе и смотрел в умытое ночным дождём небо. Оно было необыкновенно ярким и чистым. Я уже видел такое небо. Видел и запомнил его. И никогда уже не забуду! На душе у меня было спокойно, спокойно и грустно. Я знал, что мои сны закончились и что они больше не будут меня тревожить. Как будто мне было показано то, что я должен был увидеть. Обязательно должен был!
Этот сон был последним. Он был настолько реальным, что до сих пор дух захватывает. Он не был похож на те, фантастические, раскрашенные сны, после которых оставалось странное чувство недоумения и тревоги. Этот сон вызывал грусть, грусть от того, что меня убили…
Зазвонил телефон, и я, вернувшись в дом, снял трубку:
– Виктор Анатольевич, – раздался женский голос, – вас беспокоят из городской библиотеки. У нас завтра будет проходить концерт художественных коллективов, и вы приглашены как наш лучший читатель!
– Вы набрали не тот номер. Я Андрей Викторович. А вам нужен мой отец… – начал было я и замолчал.
Я не знаю, сколько прошло времени, когда я вдруг обратил внимание на то, что стою возле стола и держу в руках трубку. Машинально поднёс её к уху и, услышав короткие гудки, осторожно положил на стол. Мне всё стало понятно, как будто сложился пазл, который никак не хотел складываться. А тут вдруг появилась недостающая частичка, и всё встало на свои места! И этой частичкой стало отчество моего отца – «Анатольевич»! Имя моего деда!
Медленно опустившись в кресло, задумался. Виктор Анатольевич, мой папа. Анатолий Васильевич, мой дед, который без вести пропал на фронте во время войны. Я, наверное, каким-то непостижимым образом смог увидеть, как мой дед погиб. Нет, не так! Я увидел его несостоявшиеся смерти, те моменты, когда он мог погибнуть, но не погиб.
Отсюда и его возможный расстрел. Папа рассказывал, что дед действительно был сыном русского дворянина, который пропал в смутное революционное время. Сам дед работал инженером на военном заводе. Имел бронь, но однажды оперативник из особого отдела предупредил его о том, что, если он срочно не уйдёт на фронт, за ним через два дня придут как за сыном дворянина. Его тогда не взяли, он успел уйти. Но это могло бы быть!
А ещё я слышал, как меня называли по имени, там, в одном из моих снов! Но не придал этому значения. А потом я, наверное, по прихоти жизни, или судьбы, или чего-то ещё, пережил все те эпизоды, которые пережил и мой дед. Кроме того, последнего раза, когда он увидел яркое небо, и вспомнил своего сына…
А может, это были только сны, и ничего больше? Но мне хочется верить, что это не так.
Я много раз держал в руках, и разглядывал пожелтевший листок бумаги с неровным машинописным текстом, который гласил о том, что мой дед Анатолий Васильевич, парашютист-десантник, пропал без вести в 1944 году.
Я тебя помню ДЕД!.. Помню!.. И буду помнить!..
Копенгаген, Дания
Возле датского города Хельсингёр (Helsingør) в сорока семи километрах от Копенгагена находится замок принца Гамлета Кронборг. Ежегодно замок привлекает к себе многочисленных туристов, стремящихся непременно посетить это известное место. Мы с подругой тоже решили съездить в гости к принцу.
День для визита был выбран не очень удачно. Стоял серый осеннний день. С утра моросил мелкий дождик. Но Анна заверила меня, что различные загадочные места как раз лучше всего посещать в такие вот мрачные дни. Тогда ты глубже проникаешься окружающей тебя средневековой атмосферой и всё вокруг видится более таинственно и привлекательно.
Когда мы добрались до места, дождик плавно перешёл в сильный ливень.
Замок окружал ров с водой, где, радостно крякая, плавали утки. По-видимому, они были в восторге от дождя. Посетителей в этот день было мало. Туристский сезон давно закончился.
Мы бродили по многочисленным залам и комнатам, убранство которых после дворцов Санкт-Петербурга казалось нам довольно скромным. В одной из комнат Анна вдруг остановилась и прислушалась.
– Слышишь? – шёпотом спросила она. – Здесь кто-то ходит.
– Конечно, – согласилась я. – А ты думала, что мы здесь единственные посетители?
– Я совсем не об этом, – отмахнулась Анна. Она опять прислушалась.
– Я знаю, это он!
Надо сказать, что Анна очень любит смотреть программу «Охотники за привидениями», а один раз даже пыталась затащить меня на какой-то спиритический сеанс. Поэтому я решила ей подыграть.
– Значит, сейчас мы увидим привидение Гамлета?
– При чём тут он? – поморщилась Анна. – Я имею в виду призрак его отца. Неужели непонятно?
– Непонятно, – подтвердила я.
– Главное действующее лицо в пьесе вовсе не Гамлет, а его отец, – пустилась в объяснения Анна. – Гамлет просто невольно становится орудием мести за своего отца. Если бы призрак отца Гамлета не рассказал своему сыну о всех злодеяниях, совершённых его братом, все дальнейшие события развернулись бы совсем в другом русле. Гамлет, вероятней всего, женился бы на Офелии, и пьеса в том виде, в каком она существует, никогда не была бы написана. Ты согласна?
Видно, Анька перед поездкой сюда решила перечитать Шекспира. Мои воспоминания о великой пьесе начинались и заканчивались фразой «Быть или не быть?».
– И вообще, – продолжала Анна, – до Гамлета замок принадлежал его отцу.
– Говорят, что Гамлет вообще здесь никогда не жил, – решила и я показать свою осведомлённость. – Это всё выдумки для привлечения туристов.
Анна ничего не ответила, и мы продолжили свою экскурсию.
Обойдя весь замок, мы спустились в подземелье. Оно представляло собой настоящие катакомбы – тёмные, холодные, страшные. Здесь находились камеры для узников, тайные подземные ходы… Я решила поскорей выбраться наверх.
– Значит, ты мне не веришь? – вдруг спросила Анна.
– Ты о чём? – удивилась я.
– О призраке отца Гамлета, – упрямо повторила она. – Если бы он вдруг дал нам какой-то знак, ты бы поверила?
Я с ужасом оглядела подземелье и прибавила шагу.
– Нет, спасибо, обойдусь без его знаков.
Через несколько минут мы покинули замок и вышли на улицу. Но… что это?
На ярко-голубом небе светило солнце, будто на дворе стоял не конец октября, а прекрасный весенний день. В небольших лужицах играли солнечные зайчики. В воздухе стоял аромат каких-то цветов, а во рву вместо уток плавали лебеди.
– Что это? – изумилась я. – Весна пришла?
– Нет, это не весна, – торжественно провозгласила Анна. – Это Он так прощается с нами. Теперь то ты веришь?
Я не знала что ответить. И тут вдруг в моей голове отчётливо всплыла последняя фраза монолога призрака отца Гамлета: «Прощай, прощай, и помни обо мне…»
Отгремели разноцветные салюты и фейерверки Московской Олимпиады. Улетел, обливаясь слезами, непонятного пола медведь. Отрыдал с прощальной песней товарищ Лещенко. Села подсчитывать дивиденды московская фарца. В столицу нашей Родины начали потихоньку возвращаться проститутки и уголовные элементы. Страна расслабилась. Напряглись только те, кому приказали. Есть такие граждане. С погонами на плечах. У них другие салюты, другие медали. Другие победы и поражения. Другие песни Саши Розенбаума. АФГАН!
В книге присутствует нецензурная брань!
Архара, Амурская обл.
Санкт-Петербург
Москва
Она была удивительно сложена. Высокая полная грудь, тонкая талия, роскошные густые волосы. Если кто-то заговаривал с нею, она внимала собеседнику, обращая к нему бежевый румянец правой щеки. И смотрела, чуть склонив голову, как бы снизу вверх, что было довольно непросто при её довольно высоком росте. Левую сторону она обыкновенно держала в тени широкой пряди, под которой прятала изуродованное рваным рубцом от виска до подбородка лицо.
Я приметил её ещё на первом курсе института, был влюблён, но решился подойти только на третьем. Мы общались довольно долго, прежде чем она оценила моё отношение и поведала о том, что с нею произошло. Но до той поры…
– Студенты! Внимание! Разбились по парам, берём друг у друга каплю крови, наносим на предметное стекло, размещаем по эталонным образцам, рассматриваем под микроскопом, сравниваем и определяем группу. Не забываем обработать руки спиртом.
– Только руки? – захихикали девицы.
– Совершенно верно, – преподаватель не оценил шутки, выдал нам инструменты и отошёл к кафедре, чтобы понаблюдать за процессом со стороны.
Так как я был единственным парнем на факультете, то мне ничего не оставалось, как предоставить все свои десять пальцев для уколов сокурсниц. Девицы пищали и промахивались мимо подушечек, вонзая ланцет под ноготь, иные умудрялись попасть в ладонь. Одна лишь она, отказавшись ранить меня, протянула свой пальчик, но тут уж я не решился сделать ей больно.
К окончанию процедуры мои руки были истерзаны, и она взялась обработать раны. Заведя прядь за ухо, склонилась надо мной… Я чувствовал её сладкий запах, нежное прикосновение рук, но заговорить с нею о своих чувствах так и не посмел. Единственной победой того дня было то, что она впервые поглядела на меня, не пряча за чёлкой большую часть лица.
Через пару недель нам предстояло препарировать лягушек и крыс. Однокурсницы, накануне не пожелавшие портить проколами свои нежные пальчики, теперь охотно согласились лишить жизни крыс и лягушек ради учебного процесса, я же был абсолютно не согласен с этим. Едва хищные лапки девиц потянулись к ёмкости с несчастными животными, я преградил им путь:
– Если бы это было нужно для спасения чьей-то жизни… – И рассовал по карманом крыс с лягушками и, невзирая на протесты преподавателя, вышел вон.
Утром следующего дня она подошла ко мне в коридоре после лекции, глянула из-под чёлки правым глазом и поинтересовалась:
– И где ты их всех разместил?
– Кого это? – изобразил непонимание я.
– Несчастных, спасённых тобой от вивисекции.
– А… Под кроватью живут.
– В общежитии?
– Ну, а что?! Оно ж так и называется – общежитие. Общее житие! Это всех касается.
– Ну-ну. А ты забавный.
– Где-то я уже слышал это выражение… Но действительно забавным стану, когда сосед по комнате вернётся, вышвырнет меня вместе с крысами, и мне придётся кочевать по дорогам, устраивая представления с лягушками за деньги. А пока я герой! – игриво заключил я.
– Герой… – вздохнула она и предложила: – Привози их ко мне домой. Присмотрю до весны, а там поглядим.
– А к тебе можно?
– Ну, раз предложила, значит можно! – ответила она и, развернувшись на каблуках, ушла в аудиторию.
На выходных я перевёз бедолаг на новое место жительства и, считая себя обязанным обеспечивать их питанием, стал регулярно наведываться в гости. Она была не против. Мы сообща купали питомцев, чистили клетки, а потом усаживались пить чай на её просторной кухне. Честно говоря, я любил кофе, но в её обществе был готов пить даже скипидар.
И вот в один из таких вечеров она рассказала мне о происхождении страшного шрама, которого так стеснялась. Оказалось, что до поступления в институт она работала в психиатрической лечебнице медсестрой.
– Сутки через двое. Знаешь, место, в общем, непыльное. Конечно, если не задумываться о тех, кто отбывает, как наказание, свою жизнь в её стенах. Люди, что работают там годами, делаются равнодушными или психами. Иным, одиноким, больные отделения заменяют семью…
– А ты…
– Не перебивай.
Она помолчала немного и продолжила:
– У нас в отделении лежал одноглазый парень, санитары прозвали его Камбалой.
Так было жаль его… Во время вечернего обхода старалась лишний раз заговорить, как-то порадовать. Мне казалось, мы подружились… Как-то раз я задремала на посту под утро. Проснулась от удара. Этот… парень, Камбала, разбил банку для сбора анализов, попытался перерезать мне горло, но промахнулся и поранил лицо. Я успела сделать ему укол аминазина, шприц был под рукой, и упала. Рана на лице получилась нехорошей, сшили плохо, заживало долго…
– И ты ушла оттуда? – спросил я.
– Не сразу. Когда лицо поджило, вернулась на работу, посмотрела на этого человека и поняла, что больше не смогу находится там. Не из страха, нет. Просто быть равнодушной к страданиям больных подло, а пожалеть… Всех не пожалеешь, сердца не хватит.
– Ты ненавидишь его?
Она рассмеялась:
– Да нет. Уже – нет. Я навещаю его пару раз в месяц. Приношу вкусного, мы разговариваем. Ему уже лучше, но не думаю, что он когда-либо выйдет оттуда, он непредсказуем.
– Как и мы все… – задумчиво протянул я и засобирался к себе в общежитие.
Она грустно и понимающе улыбалась в ответ моему смятению и, когда я был уже у двери, попросила:
– Ты не приходи больше. С животными я справлюсь сама. Всё будет хорошо, не волнуйся, они в надёжных руках.
После окончания учёбы мы разъехались кто куда, я не видел её много лет, и вот однажды, на юбилее института, мы встретились. Она пришла в сопровождении элегантного седовласого красавца. Один его глаз казался стеклянным, а другой искрил яростным обожанием.
– Знакомьтесь, – представила нас она. – Мой муж…
– Я вижу, под твоей защитой не только земноводные, – съязвил было я, но мужчина опередил меня:
– Да, к рыбам она тоже неравнодушна.
– Но… как же это… Вы же…
– Пытался её убить, хотите сказать?
– Ну, а что же?!
– А как бы на моём месте поступили вы? Понимая, что никогда не будете вместе с любимой женщиной. Она свободна, а я заперт… Я порешил убить и её, и себя… Но… вот…
– И что теперь? Вы здоровы?! Вас выпустили?!
– О, мой милый… Я навечно болен любовью к ней. Впрочем, как я понимаю, не вполне излечились и вы…
Она легко коснулась его плеча и шепнула что-то на ухо. Он кивнул, и тут мне стало очевидно, что прибранные наверх волосы открыли обе её щеки. А шрам… Она гордо несла его на своём лице как печать, тавро любви, которое дано нести не всем.
Новокузнецк, Кемеровская обл.
Новоникольское, Нижегородская обл.
Москва
Улан-Удэ, Бурятия
Антоновка, Амурская обл.
Маленький Тёма – аккуратист до щепетильности. Потому следит за тем, чтобы все вещи в доме лежали на своих местах, а члены семьи спали в своих кроватях. Но укладывать спать самого Тёму для бабушки Лены и мамы Дины было большой проблемой. И однажды бабушка решила показать малышу, как при этом непросто выполнять его капризы.
Сидя с Тёмой перед телевизором, она нарочито громко зевнула. Чуткий мальчик тут же отреагировал:
– Ты спать хочешь? – поинтересовался участливо. – Иди со мной, я покажу, куда ты должна лечь.
Отвёл её в спальню и показал кровать. Бабушка улеглась в постель и, копируя внука, вдруг захныкала.
– Бабушка плачет, – сообщил Тёма маме, занятой делами на кухне.
– Спроси, чего она хочет, – разгадала и поддержала дочь затею матери.
Малыш узнал и доложил:
– Она пить хочет.
– Ты бабушку спать укладываешь – ты её и напои, – напутствовала родительница.
А бабушка Лена выпила кружку воды и снова «заплакала».
– Спроси, сынок, что ей ещё нужно.
– Мама, она горшок просит! – крикнул Тёма, вбегая на кухню.
– Так отнеси ей.
Внук не только принёс горшок, но и показал, как на него нужно сесть правильно. Но и этим бабушкины капризы не закончились:
– Песенку хочу! – потребовала она от внука.
– Баю-баюшки-баю! – запел малыш, похлопывая по одеялу ладошкой. А бабушка не унимается:
– Хочу чаю!
Принёс с кухонного стола чей-то недопитый стакан холодного чая. Бабушка через силу сделала глоток.
– Пей до конца! – строго приказал малыш, точно так, как заставляли допивать его самого.
Пришлось допить, чтобы довести до конца задуманное.
Тёма решил прекратить бабушкины дальнейшие капризы и заявил:
– Давай лучше я с тобой прилягу.
После этих слов взобрался на кровать, примостился под тёплый бабушкин бок и с облегчением произнёс, вытирая потный лоб:
– Фух, как я устал!
А бабушка Лена поцеловала своего внимательного и заботливого внука в макушку и назидательно сказала:
– Вот так, Тёмочка, и мы с мамой устаём от твоих капризов, когда спать тебя укладываем.
Ребёнок, видимо, сделал для себя какие-то выводы, потому что после этого бабушкиного урока стал капризничать меньше.
Томск
И снова что-то зажгло внутри и стало нестерпимо больно в груди. Маленькая Элис сжала кулаки и посильнее прижала их к себе, практически вдавливая в подреберье. Легче не становилось, но зато она практически осязала бешеные удары горячего сердца, которое не готово было мириться с несправедливостью.
Бедная девочка давно привыкла к этому гордому и непокорному сердцу, которое болело всегда, когда видело несправедливость, ложь, предательство.
Мама часто говорила, чтобы дочь не принимала всё близко к сердцу. И маленькая Элис старательно зажмуривала глазки, когда видела голодную собаку или бездомного человека. Элис старательно улыбалась девочкам, которые кидались в неё грязью.
Но это горячее сердце не давало ей покоя: оно жгло огнём и не давало дышать. Особенно тяжело было ночью, когда весь дом мирно засыпал. Сердце начинало ныть и стонать, вспоминая, как тяжело сейчас всем тем несчастным, мимо которых Элис прошла днём.
И девочка растирала слёзы по лицу маленькими кулачками и открывала окно настежь, чтобы холодный ветер осудил это непокорное сердце.
Элис, как примерная девочка, всегда слушала маму, которая говорила, что ничего нельзя принимать близко к сердцу, и тогда оно не будет болеть.
Ветер злобно завывал, окутывая крохотное тело холодом, комната наполнялась ледяным звоном, пальцы немели, а щёки краснели. Но это горячее сердце всё продолжало болеть и стонать.
И так бедная малышка мучилась каждую ночь.
Однажды мама обняла свою маленькую девочку покрепче и сказала: «Милая Элис! Я долго старалась не замечать яркого света твоего горячего сердца. Я старалась поддерживать тебя и помогать добрым советом, но моё время закончилось на земле, и мне пора отправляться в путь, помогать другим маленьким людям. Каждое утро чувствуя солёные слёзы на твоём лице и видя твои мучения, я понимала твою боль, деля её пополам, и всегда гордилась тобой. Теперь у меня остался лишь один совет: детка, будь счастливой!»
И мама приколола маленькую булавку на розовое платье дочери. А потом отправилась в путь помогать другим маленьким людям.
В эту же ночь Элис вспомнила, как иногда была груба с мамой и как много плакала, доставляя неприятности окружающим. И её горячее сердце снова жгло изнутри. Боль была нестерпимой, она была ещё злее и жёстче, потому что больше никто не разделял её, как это делала мама.
Маленькая Элис сжала кулаки и посильнее прижала их к себе, практически вдавливая в подреберье. Легче не становилось.
Элис вспомнила своё одиночество, свои солёные слёзы и свою боль, не дававшую покоя всю жизнь. Элис вспомнила мамины слова и наконец-то пожелала почувствовать себя счастливой хотя бы один раз в жизни.
Не задумываясь, она схватила булавку, которую подарила мама, и уколола в самое горячее место в груди, где боль обжигала нестерпимо. А потом распахнула окно. И холодный ветер закружил по комнате, остудил горячие щёки, остудил пальцы и забрался глубоко в сердце. И сердце стало холодным-холодным.
Утром Элис громко смеялась всем бедам в лицо, пила горячий кофе и смотрела утренние новости. И больше не было больно. И больше не было жалко. И больше не было стыдно.
Впервые за свою жизнь девушка чувствовала себя счастливой, она впервые подумала о себе.
– Ты стала совсем взрослой, – сказал отец.
– Я стала совсем счастливой, – ответила Элис.
Кольчугино, Владимирская обл.
Зеленоградский, Московская обл.
Пичаево, Тамбовская обл.
Чтобы научиться говорить на иностранном языке, необходим словарный запас. Чем больше в вашей копилочке слов, тем легче будет объясняться.
Вашему вниманию предлагается ассоциативный метод запоминания. Начиная с самых простых слов и переходя к более сложным выражениям, вы убедитесь, что при системном подходе ваши желания реализуются играючи. Изучение английских слов становится не утомительной работой, а полезной и интересной зарядкой для мозга.
Помимо основных слов для усвоения, даются вспомогательные выражения с переводом и задания для закрепления. Транскрипция даётся к каждому предложенному слову. Картинки к некоторым словам станут безусловными подсказками при запоминании.
Сборник рассчитан на всех, кто занимается самостоятельно, начинает или уже в процессе изучения английского языка.
Шилка, Забайкальский край
Н. Ковалёвка, Ростовская обл.