© Аннэр К., 2023

© Олег Шук, рисунки, 2023

© Издательский Дом ЯСК, 2023

Мечта… вспыхнула и тут же затаилась.

В школе, во втором классе учительница сказала, что у всех людей есть заветная мечта, что и у вас должна быть заветная мечта, что без заветной мечты жизнь интересная невозможна, а неинтересная жизнь – это пустая жизнь, совершенно зря возникшая, абсолютно никчёмно потраченная и… Без мечты вы просто болото и болото и больше ничего.

И это ужасно!

Болото было за домом как раз по дороге в школу, от него воняло, над ним всегда пар и оно не замерзало даже в самые сильные морозы, и только уже потом, много позже, он узнал и понял, что это вовсе не болото, а просто разлив канализации, который местные власти долго не могли ликвидировать. К болоту было страшно подходить, в нём не только кикиморы и лешие ужасные могли жить, но и много всего другого не менее ужасного, и даже какие-то непонятные, а от того ещё более ужасные, сволочные держиморды, про которые папа рассказывал маме за ужином.

Ужинали на кухне… Менялись дома, города, один раз даже страна, но кухня всегда одна и та же – вот плита, электрическая, газовая, дровяная и даже керосинка была, вот стол складной – ножки внутрь и столешница пополам, эдакий большой плоский… туда как-то ещё две табуретки укладывали, а вот ещё ящик-шкаф с посудой и кухонной утварью, мамин папа всё сделал… Два фанерных ящика со встроенными дверцами, при переезде – ящики, а на кухне – два ящика друг на друга – вот и шкаф. На кухне всегда тепло, всегда вкусно пахнет, там всегда мама…

Первым исчез папа. Нет, никаких репрессий, никакого криминала, никаких аварий и несчастных случаев, даже никаких внезапных смертей типа инсульта или инфаркта, просто исчез. Утром ушёл и больше никогда не появился. Он и раньше редкий гость был, а тут… Мама не горевала, не плакала, не сидела вечерами у окошечка в ожидании, но, если бы он вдруг внезапно возник на пороге дома, ужин был всегда и всегда свежеприготовлен. Вчерашний, невостребованный, съедали на завтрак-обед, а вечером снова ужин… как он любил: жареную на сале картошку, котлеты из свинины пополам с говядиной, голубцы, папа называл их «наши голубчики», причём и просто голубцы, как классические – фарш с рисом завёрнутый в капустный лист, так и голубцы ленивые – фарш с рисом и рубленой капустой, он называл их «голубцы всмятку», пельмени не любил, но очень нравились похожие на пельмени – тоже мясо в тесте – бузы, мама научилась их готовить в Монголии, где они жили почти год. Очень любил пироги и пирожки с капустой. Но мама пекла их редко, потому что «много мучного» не полезно, на что папа всегда добавлял совершенно непонятное:

«Без мучного – нет ночного». За ужином папа иногда выпивал стопку водки, водка обязательно из морозилки, густой прозрачной струйкой переливалась в стопку, которая тут же запотевала. Иногда после ужина со стопкой они пели монгольскую песню – странные звуки, выходящие через горло, поднимаясь из самой глубины тел…

Песня отзывалась совершенно незнакомой вибрацией, вслед за ней возникал гул приближающегося… чего-то огромного-неведомого… щемящего… Этот гул-вибрация появлялся в самой нижней части живота и поднимался вверх как поток, постепенно охватывая всё тело, подходил к горлу, и там, как бы наткнувшись на невозможность продолжения, откатывался вниз… и снова рвался вверх… и всё повторялось-повторялось, пока звучала эта странная песня…

Спев песню, папа с мамой некоторое время сидели за столом и молча переглядывались, улыбаясь…

Потом у них был секс.

В комнате всегда две кровати, но при появлении папы, на пол клали ватный матрас, который до этого лежал на маминой постели, чаще всего комната была и кухней, и столовой, и спальней, и прихожей – входная дверь прямо из длинного коридора, там и бегать, и на самокате можно. Секс на матрасе не слышен, сколько не прислушивайся, но и комнат стало больше: и прихожая, и кухня, и отдельная комната, можно было услышать только папино равномерное дыхание, а маму слышно было всего лишь раз.

Монгольская песня прозвучала, волны вибрации атаковали и отступили, на глазах сомкнулись веки… тихо… но… что-то… что-то беспокоит, заставляет ворочаться с боку на бок, прислушиваться… ничего не слышно, а беспокойство не исчезает. И вдруг! Волна! Ещё волна! Без песни и не сразу резко, как всегда, а мягко, почти не заметно, одна за другой, настойчиво с постепенным нарастанием ритма, поднимаясь из глубины живота, вызывая дрожь и возбуждение… которые волна за волной накатывают, подступая к горлу, рождая предчувствие чего-то странного, неизведанного, но неотвратимо притягательного… и… «А… а… а…», – исторглась волна наслаждения… совпав с тихим вскриком маминого голоса из соседней комнаты…

Мама умерла через год и восемь месяцев после того, как папа перестал хоть иногда появляться на пороге.

Первый месяц-два после исчезновения папы, а может и почти год, ничего не менялось – каждый вечер свежий ужин в полном объёме, каждое утро и день ужин съеден, каждый вечер приготовлен, но постепенно наступили перемены: вначале изменился состав – меньше мяса, а потом объём – количество пельменей, голубцов, котлет, пирожков, булочек, картошки, их всё меньше-меньше, потом только картошка, а потом и ужин исчез, поскольку мама вообще перестала готовить еду и приходилось ходить в социальную столовую на обеды, но мама, почему-то туда не ходила, а ела то, что принесено из остатков обеда, потом перестала вставать к завтраку, а потом отказалась и от остатков. Иногда она поднималась с кровати для каких-нибудь дел по дому и в туалет, но потом перестала и это делать. Через три месяца от неё практически ничего не осталась, только серо-зелёное пятно на подушке в обрамлении прядей седых волос и что-то изредка шевелилось под одеялом, а потом и оно затихло и это «что-то» было завёрнуто одним махом в одеяло и куда-то унесено двумя здоровенными мужиками…

Мужики ушли, пришли две женщины, осмотрелись, о чём-то поговорили, порылись в сундуках и шкафах, сложили детские вещи в папину большую сумку и молча уставились, глядя в лицо, но куда-то мимо глаз. Потом что-то непонятное по очереди говорили, потом тянули за руки, взявшись за рукава рубашки, рукава оторвались и все упали в разные стороны… Женщины очень удивились что рукава так легко оторвались и долго обсуждали ветхость одежды… нашли в вещах другую рубашку, поновее как они предположили, предлагали надеть её, встретив отказ попытались сделать это насильно…

В ответ получили бьющееся в конвульсиях, кричащее тело: «А! А… Аа-а..», которое после укола затихло, затем было положено на носилки и отбыло в неизвестном направлении в красивом сине-жёлтом автомобиле с красным крестиком на фонарике над кабиной водителя, в сопровождении тревожно крякающих звуков на фоне периодических взвываний сирены… но тело ничего не видело и не слышало как будто ему отключили изображение и звук, и был покой, но звук вернулся, а вслед за ним изображение и их возвращение включило этот мир и вместе с ним страх, и ужас, которые были причиной бегства из него, а новый укол снял всего лишь боль, которая была всего лишь поводом уйти-скрыться от всего этого…

В тот день, когда-то, в школе, мечта вспыхнула ослепительным светом надежды-радости-счастья, и всю дорогу домой затаённым предчувствием согревала на морозе и даже северный ветер прямо в лицо не мог погасить жар этого предчувствия, песня рвалась, и ноги сами несли вперёд, и глаза не видели куда ноги несли… и на самой высокой ноте счастья и радости… он спотыкается, почти падает в то самое болото-озеро канализации, возникшее в тумане зловонных испарений, поднимает голову, а там, за болотом дом окнами светит, там мама, а иногда и папа…

«Дом! Я построю дом! Настоящий! Много комнат! Большая кухня! В доме тепло, горячая вода, большие окна, одна сторона в поле, другая на лес, где сосны до неба, где мягкий мох жарким летом хрустит, где белые грибы из мха выглядывают, туалет тёплый… унитаз, а не дырка вонючая, в которую упасть можно, и башня с окнами и балконами вокруг, чтобы во все стороны все дороги видны… что бы на закат смотреть, а восход со стороны поля встречать на первом этаже на террасе… большой камин, что бы костёр мог гореть… И что бы никаких северных сияний или солнца всю ночь и день, и никаких бескрайних песчаных равнин Сибири, или Монгольских степей! Просто лес и поле. Там, на границе, и будет стоять наш дом!»

Дом большой, много комнат и обязательно потайные места, где никто не найдёт! И даже никто никогда не узнает, что такие места есть! Вышел как будто в другую комнату и… ни мама, ни папа и никто! и никогда! не узнает куда вышел… И ни в какой другой комнате никого нет! И все бегают, ищут, беспокоятся, волнуются… А он сидит себе тихонечко, смотрит как они бегают по дому… на больших мониторах, подключённых… подключённых к системе наблюдения, которая по всему дому, даже в туалетах и ванных комнатах, а туалеты будут в каждой спальне, а спальни не в одном коридоре, а в разных частях дома и на разных этажах, что бы ходить по дому и никого не встречать в полуголом или вовсе голом виде, а ещё будут потайные проходы, по которым можно пройти по всему дому и по всем этажам, а его владения – именно так: владения! будут… глубоко под землёй! Вот уже точно – никто, никогда! Не войдёт незаметно и не спросит: «А что это ты делаешь? – не заглянет через плечо, – А что это ты рисуешь? – или, – А что это ты смотришь? А во что это ты играешь? А где ты это взял? А кто тебе это дал?»

Но поделиться радостной вестью не удалось – папа ещё не появился, а мама ушла за продуктами для ужина. А когда мама вернулась – мечта уже затаилась, потому что…

Мама пришла с покупками, ставит сумку на стол, оглядывается, улыбается… надо в ответ тоже улыбнуться, но смотрит она куда-то мимо, не ему улыбается. Он хочет что-то сказать, но она уже опустила голову и неторопливо вынимает продукты, внимательно разглядывая их… кусок мяса, говядина, нежирная, значит не котлеты и не голубцы, несколько небольших картошин, картошка с мясом? Помидоры, луковица, перец сладкий, чеснок… пучок какой-то зелени, масло оливковое… Суп? На ужин? Водка, одна бутылка. Две лепёшки, папа любит, что бы пекли дома в духовке, но здесь плита на кухне с двумя конфорками и без духовки, а приготовленные на сковородке папа не любит – горелым маслом пахнет. В магазине продаются лаваш и лепёшки, которые больше на тонкий хлеб похожи, но все равно лучше, чем хлеб: «Неделю не сохнет! Это разве хлеб?» Но когда за столом спрашивает про лепёшки, говорит: «А где хлеб?»

Продукты выложены: водка в морозилку холодильника, мясо на куски и в кастрюлю с водой и на плиту, всё же суп – может на завтра? лепёшки на стол и сверху полотенце с красными петухами, папа любит, чтобы лепёшки накрыли рушником, «И рушник вышиванный на счастье, на долю дала», – напевал он, открывая тарелку с лепёшками…

«Мама, мамочка… поговори со мной, посмотри на меня, спроси меня, повернись ко мне, я здесь, я смотрю на тебя, у нас один воздух, я дышу им, как и ты, я построю дом для нас, у тебя своя комната с туалетом и ванной, всегда горячая вода…»

Но… только спина, исчезает в тёмном проёме дверей…

И мечта, достигнув вершины восторга – ещё мгновенье и засияет радостно открыто, на высочайшей точке… затаилась, потому что…

Папа не пришёл, мама умерла, появились женщины, которые оторвали рукава рубашки…

И вот он сидит в комнате с серо-синими стенами на деревянной коричневой скамеечке, перед ним стол и стул, а за столом… никого… В дверном проёме виден узкий коридор, слышны шаги, пришаркивающие на цементном полу, дверей нет – просто прямоугольная дыра в стене.

И кто-то ходит-ходит, то быстро, то медленно, то совсем ме-едленно… «Наверное танцует… – он прислушивается, – в коридоре? А музыки нет».

И вдруг за столом те самые женщины – те, что рвали рукава – одна напротив сидит, а другая рядом и пытается погладить его по спине: «Мальчик, не бойся, здесь некого бояться, мы хотим тебе помочь, твоя мама умерла, где твой папа мы не знаем, у тебя есть родственники? Мамины родные или папины, ты знаешь кого-нибудь?» Она внимательно смотрит на него, пытается заглянуть в глаза.

«Кто в коридоре танцует?» – тихо спрашивает он. Женщина оглядывается на проём в стене: «Танцуют? Чего ты боишься? Тебя здесь не обидят». Но он уже втянул голову в плечи как птица в перья, и голова упёрлась подбородком в грудь. Это обычная мгновенная защита! и надо ещё сразу закрыть глаза оставив еле заметной щёлочку, чтобы только чуть-чуть видеть пол перед ногами и тогда появится гул в ушах, и ничего другого – ни просьб, ни приказов – слышно уже не будет… Ну, не то, чтобы не слышно совсем, что-то слышно, но если не обращать внимание, то ничего как бы и не понятно, а раз так, то и отвечать не надо.

Папа что-то говорит, руками машет, видно, как губы шевелятся и даже зубы во рту видны – большие, крепкие, но не белые, как иногда в кино у сильно загорелых мужчин, сияющих ослепительной улыбкой… а как у лошади в каком-то мультике. «Бесполезно, – говорит мама, – он спрятался, надо подождать, – и ласково смотрит на папу, – не сердись, он тебя любит, просто мы тихо живём, а ты всегда так шумно-громко появляешься!»

Он тогда не в первый раз «спрятался» таким образом, но впервые понял, что прячется, что это его убежище и он в любой момент может туда сбежать и никто не поймёт, где он. Когда-то, где-то, в какое-то лето, на высоте чуть ниже второго этажа как раз напротив окна его с мамой комнаты старшие соседские мальчики соорудили шалаш на трёх деревьях, растущих рядом с домом, и он прекрасно видел все стадии возведения этого замечательно таинственного сооружения.

И как-то рано утром, когда во дворе никого, мама спит, тихо, и солнце вот-вот появится, он забрался в тот шалаш…

Видны окна и что в окнах, если нет занавесок, виден двор, видна улица, но чуть-чуть в створе домов, выходящих на неё, вот если пожарка заедет или ментовка вдруг остановится напротив или даже загородив въезд… отсюда будет всё видно сквозь узкие и широкие щели шалаша, но никто! не увидит, что он видит их!

Мама проснулась и сидит на кровати свесив босые ноги, а в окне выше этажом бородатый мужик мрачно смотрит во двор, опершись на руку, прижатую к окну, чуть пониже открытой форточки, вот кот вскочил на подоконник… мужик опустил руку погладить, а кот исчез, и мужик закрыл форточку.

И мамы нет, только смятая постель на пустой кровати…

Сузив глаза и подняв плечи, как бы втянув голову в них, он сразу чувствует себя как в том шалаше – и никто не может посмотреть ему в глаза, а если закрыть уши – ни звуков, ни взглядов с той стороны.

Папа что-то сказал сердито и из его перекошенного рта вылетели капельки… а мама нежно обняла папу, и они вместе вышли из комнаты в коридор.

«Я в шалаше, – тихо прошептал он, глядя им вслед через щели прикрытых веками глаз и добавил, – и вы меня не найдёте».

И теперь только вот так прижмурь глаза, как от яркого солнца, опусти голову и… даже дыхание замирает. «Никто! не сможет найти меня!»

А тогда, из школы, когда ноги сами несли его домой, и когда радость оборвалась, он просто не успел спрятаться! и мечта как бы замерла в неизвестном месте и затаилась. Он даже не вспомнил об убежище, ведь была только радость, только ожидание счастья! Ведь мама здесь, он дома, а здесь не опасно… И он просто не успел!

«Ну, вставай, пойдём!» – говорит женщина, которая оторвала правый рукав, она и сейчас сжимает его правую руку. Он не сопротивляется, но обмякает как мешок с песком. «Идём-идём», – пытается помочь женщина со стороны левой руки… да-да, та самая… Обе тянут… «Ты же не репка, – говорит правая, – А мы не дедка с бабкой, – подхватывает левая, – И внучку не позвать, – они пытаются выдернуть его со скамейки и тянут за руки в разные стороны, – Но мы можем позвать Петра Ивановича», – говорит какая-то из них. «Можем», – подтверждает какая-то другая. Ему не видно кто говорит и почти не слышно, у него голова гудит, плечи болят… какой-то Пётр жил в доме, откуда его забрали, это Петёк, замухрышка, метр с кепкой, он не вытащит, но пакость сотворить может – обоссать или по яйцам врезать, один раз ухо откусил мужику, уж тот и визжал! Петёк пьяный не дошёл до своего этажа и упал на предыдущем, а там дальнобойщик жил, не сказать, что здоровый чел, но жирный, а чего ему, работа не пыльная, в кабине даже туалет и душ, а сам в майке да шлёпки-подошвы на босу ногу. Петёк возле его двери упал и вырвало его, он отвернулся от блевотины и отрубился, а тут этот дальняк с рейса… Нагнуться трудно – пузо мешает – он давай пинать Петька, Петёк очухался, вскочил на ноги и… прыгнул прямо на грудь дальнобоя, обнял его, прижался и откусил пол-уха, но может и поменьше. Ну, мужик и вопил! А Петёк спрыгнул, выплюнул эти пол-уха, может и поменьше, матюгнулся и пошёл к себе.

Но Петёк давно уехал куда-то, если жив ещё, как тут появится? Он-то может! И на плечи вскочит, и за голову схватит, и потянет, упёршись ногами… и голова отвалится как рукава рубашки, а голова не рубашка, не пришить! «Да пусть тащат, не убивать же меня? Да хоть и убивать? И голоса у них противные! Вот выросту и прибью их всех к чёртовой матери, чего пристали…» И тело его ещё больше расслабилось и он вовсе обмяк из мешка с песком в какое-то желе текучее, клей такой когда-то был, а может и есть – силикатный, то есть кремниевый, то есть как бы стекольный, как бы из песка, а ведь стекло – это твёрдое! Твёрдое в жидкое! Он так и почувствовал себя – рассыпается, растекается, его ни взять, ни подхватить… Пусть тянут, и что вытянут, то вытянут, из меня вытянут… что-то, а я спрячусь! Они не найдут меня! Они никогда не найдут меня!

А женщины кричат! Одна кричит: «Пётр Иванович! Пётр Иванович!», а другая: «Нужна помощь! Он выскальзывает, сползает, нам не ухватить!» У первой голос пронзительный: «Пётр Иванович! Пётр Иванович! Носилки! Где каталка?» А вторая хрипит не понятно откуда: «Пётр Иванович, хрен старый, что стоишь, помогай!» Пётр Иванович подходит, мрачно смотрит на кучу тел… где чья нога-рука-плечо? Всё это ворочается, визжит-сопит-пахнет… селёдкой. «Мать ети! И почему селёдкой?» В молодости Пётр Иванович трудился комендантом в общаге, там жили вьетнамские студенты, иногда они жарили самую обыкновенную селёдку солёную… она воняла до жарения, во время жарения, а уж после жарения – на кухне, в коридоре и вообще везде на этаже распространялся селёдочный смрад горелого масла, проникая во все комнаты, а по лестнице и на другие этажи здания. Жуткие воспоминания! «Надо каталку с привязью», – бормочет Пётр Иванович и уходит. «Куда?» – хрипит женский голос из кучи. «Ай, бл…ь! – взвыл другой женский голос. – Кусает! Грудь кусает! Сосок! Больно!»

Но Пётр Иванович уже не слышит, шагая по коридору, он напряжённо соображает – куда в последний раз затолкал старую каталку… «Колесо болтается, при движении тарахтит, используется редко, новую не приобретают.» «Куда поставил? Где искать?» Он всегда всё помнит! Конкретно! Где, что лежит, стоит, спрятано! И ни-ко-гда, ни-че-го не забывает!

В любой момент он знает любой момент жизни – вчера, сегодня, завтра это всегда здесь-сей-час в это самое мгновение. Но! Каталка исчезла из «здесь-сей-час»!

Каждый день, каждое событие в сознании Петра Ивановича не исчезает, оно как бы присоединяется к данному мгновению, к данному мгновению… это как варежку или свитер вязать – петелька за петелькой, петелька за петелькой… Особенно шарфик. Пётр Иванович телевизор не смотрит, в Интернете не сидит, он вяжет, иногда на заказ. Если нет заказа просто вязанки всякие делает, так он их называет, особенно любит детские пинеточки, хотя своих детей нет. Ему почти никогда не снятся и не снились сны. То есть… вот он лёг спать и через мгновение уже открывает глаза, а между этими мгновениями, если смотреть на часы, проходит 5-6-7 часов, то есть включил-выключил, но между включениями только тьма без паузы. Мгновение!

Первая картинка, которую он увидел когда-то, – мамино лицо и он вдруг как бы понял, что перед тем, как увидеть её, он горько плакал, но никакой картинки с этим связанной не появилось, а состояние осталось навсегда. Потом мама взяла его на руки, потом одевала, потом мыла лицо, потом кормила, потом он развлекался с игрушками… и каждый раз картинки непрерывно менялись, но не исчезали, то есть он видит – стол, на столе тарелка, потом он берет ложку, стучит по тарелке… но это как бы кино такое (как он потом осознал), это как бы что-то-кто-то делает, а он только смотрит на всё происходящее в этом моменте. Но все моменты, который он видел, никуда не исчезли, они могли вновь и вновь появляться и как бы быть здесь, но и происходящее в этот момент с ним тоже было здесь.

В сознании Петра Ивановича, в его «здесь-сей-час» нет «там и тогда», это было, а это есть, а это будет.

У него всегда всё здесь и всё есть, но всё это только его внимание, которое как бы перемещается… и создаёт то, что сейчас и то, что потом, а в его внимании остаётся всё то, что сделано им. Иногда он себя чувствовал таким вязальщиком, он связывает всё, что обнаруживало внимание, он вывязывал-конструировал-соединял всё в единый мир реальной нереальности. Он ясно видел, что прямо сейчас происходит, он видел-помнил-знал, что произошло – просто он в своём внимании как бы отступал по связанному кружеву, но он так же мог направить внимание в любую сторону, хотя сторон как бы и нет…

Мир он как бы есть везде и сразу, и самое маленькое так же огромно, как и самое большое, которое самое маленькое…. Это как он увидит, и он сам не большой не маленький и мир такой же – не большой не маленький, но и он, как и мир, везде без начала и конца. А он, телесный, то есть тело его, это не весь он, тело, которое мама родила – «Это моё тело, но это не я, не весь я, это тело моего явления в этот мир».

Так бы мог сказать Пётр Иванович о себе попытайся он ответить на вопрос: «Кто я?» Но он никогда не задавал себе такие вопросы, и никто их ему не задавал. Он обычно закончил школу, всю жизнь трудился по хозяйству, был прост и ясен в общении, но со стороны для всех выглядел слегка туповатым, для него любой вопрос был конкретным, он не умел и не мог рассуждать на отвлечённые темы, и у него не было никогда никакой мечты, желания чего-то странного необычного никогда или почти никогда не посещали его. Но его краткие высказывания о какой-нибудь ситуации предельно проясняли её смысл и главное – становилось понятно, что в этой ситуации будет дальше. То есть для окружающих он как бы обладал даром предвидения, но форма высказывания была столь проста, что никто и никогда не говорил о нём как о провидце, хотя иногда как бы с юмором спрашивали: «А вот что будет…?» На что он невозмутимо – наверное не чувствовал подвоха – отвечал: «Может быть вот так, или так, если так, а вот если так, то получится вот так…» «А Вы, Пётр Иванович, в шахматы не пробовали играть?» – спросил его как-то раз какой-то профессор какого-то института, где Пётр Иванович как всегда и везде работал завхозом. «Слишком просто», – получил профессор в ответ… неожиданно.

Каталка пропала!

И он не может «отмотать картинку на нужное место»!

Длинные узкие, высокие безлюдные коридоры заведения, с минимальным освещением равномерно распределённым по стенам и потолку одинакового серовато-зелёно-синего цвета. Коридоры пересекаются и соединятся под прямыми углами, но иногда Пётр Иванович, проходя мимо примыкающего коридора, боковым зрением улавливал некоторую кривизну пространства, открывающегося в проёме, а сам проём он видел в овальном полумраке…

А должен быть прямоугольник!

И как-то раз Пётр Иванович свернул в такой проём, не задумываясь и не останавливаясь! И пошёл, широко шагая по коридору энергично размахивая руками.

«270 градусов, – спокойно отметил он угол своего зрения, – обычно около 180-ти, но для 270 глаза должны располагаться в разных плоскостях, как у рыб или птиц, например, либо само пространство каким-то образом изменилось, – Пётр Иванович, не останавливаясь поворачивает голову направо-налево… – Но как-то странно! Пространство не может меняться, меняется моё восприятие, но почему, что переключилось?»

Такими словами можно было бы пересказать то, что видел и чувствовал Пётр Иванович, но Пётр Иванович просто шёл и поглядывал по сторонам и никаких слов и описаний в его уме не возникало… Коридоры так же примыкали и так же пересекались, но некоторые были строго прямоугольные, а некоторые как бы в овальном полумраке, Пётр Иванович свернул в ортоугольный проём и… привычная перспектива восстановилась. «Опять почти 180», – спокойно отметил он… но как-то помимо слов, и продолжил движение, ожидая появления овального проёма… И сразу свернул, как только тот мелькнул в боковом зрении. Пройдя по овальному коридору, он снова быстро свернул в первый же увиденный ортоугольный. И оказался точно в том же месте, где и вошёл в овальный. «Здесь какая-то другая геометрия, иду-иду и всё равно как бы в том же месте оказываюсь, а иду прямо и прямо, как это так? Где это я иду? – Пётр Иванович остановился, осмотрелся и тут вдруг тот самый профессор навстречу. – А, шахматист!» – обрадовался Пётр Иванович.

Профессор остановился, смотрит на Петра Ивановича, а Пётр Иванович вежливо заглядывает в его глаза, но молчит, и профессор молчит… вопросительно.

«У меня, профессор, проблема, – говорит Пётр Иванович после паузы и подхватывает профессора под руку увлекая пройтись по коридору, – давайте я Вам на ходу изложу, чтобы особо не задерживать». И они пошли по ортоугольному коридору… Пётр Иванович искоса поглядывает на стены, а профессор как бы из вежливости слегка наклонил голову к собеседнику. Пётр Иванович знает эту «профессорскую» интеллигентность: ни вежливости, ни внимания, просто есть некоторые правила, которые надо соблюдать – иначе профессор ты ни-ка-кой, те. профессия у тебя может и есть, и даже ученики, но… Но вот если бы Пётр Иванович мог бы со стороны посмотреть – то, наверное, увидел бы, что и сама поза, и движения тела при переходе от одной позы в другую, выражают полнейшую заинтересованность профессора в общении с Петром Ивановичем… чего Пётр Иванович совершенно не замечает. Когда-то, будучи ещё совсем молодым, он работал помощником заместителя заведующего хозяйством одного из институтов Академии наук, и как-то раз оказался в свите сопровождения директора института, знаменитого на весь мир академика, который… который что-то когда-то изобрёл-открыл совершенно новое и неожиданное, гениальное и прочая, прочая, чего Пётр Иванович не знал, не понимал и до си пор не знает и не понимает.

Пётр Иванович, тогда ещё просто Пётр, так он всегда представлялся и никогда – Петя, Петька, или ещё как, – отчаянно спешит по коридору в туалет, а на пути – внезапное шествие академиков-профессоров-директоров-начальников-заместителей-помощников-референтов… которые затрудняют его стремительное продвижение, заполнив всё пространство коридора, преграждая вход в заветное заведение. Да-а! Ме-едленно, медленно двигаясь, академическое шествие почти остановилось возле туалета, и выдавило из себя как из тюбика прямо перед Петром начальника его начальника – самого! заведующего хозяйством всего института! «Куда?» – грозно шепчет заведующий. «Туда», – кивает головой Пётр в сторону заветной двери. Заведующий отрицательно покачивает головой: «Ждать!» Тело Петра ниже пояса в ответ на приказ сжалось-застыло-окаменело, а ноги свелись-соединились в коленях. Но помимо своей воли и вопреки приказу начальства Пётр, переступая мелко-мелкими шашками пытается всё же переместиться в необходимом направлении, одновременно не расслабляясь в напряжённых частях туловища, но, к своему ужасу, видит, как движение свиты замедлялось-замедлялось-замедлилось… и вовсе прекратилось ровно возле мужского туалета, не оставив ни малейшего шанса на проход к заветной двери.

Академик возвышался над всеми, его лысая голова сверкала в лучах солнца, проникающих сквозь огромные окна коридора, и отражала его лучи во все стороны, и Пётр даже зажмурился, но не от блеска головы академика, а от горестного осознания неизбежности неотвратимо надвигающихся последствий столь долгого воздержания… столь естественных потребностей организма. А вокруг такие милые, радушные, внимательные высоко-интеллектуально-интеллигентные лица… Но ни одно лицо даже не сдвинулось! Уж как Пётр ни старался вежливо-убедительно просить пропустить его немного вперёд. Вперёд – это как раз ближе к сияющему академику-директору института, ибо это самый прямой путь, а там ни миллиметра свободного пространства – вплотную к нему три женщины-девушки референтки-секретарши-помощницы, лицом к народу, слегка улыбаются, смотрят строго и внимательно. Перед ними пространство свободное, примерно метр… Второй круг – ряд сплошь солидно-торжественные мужчины-профессора и доктора наук… есть кандидаты наук и просто… А вот доктор – это не обязательно профессор, профессор – это когда ученики есть, типа студенты, а ещё есть завлабы, завсекторы, учёные секретари – института, отделения, кафедры, просто учёные…

«Пожалуйста! Пропустите… ну чуть-чуть, мне очень… очень…» «Да, да, конечно», – так вежливо-доброжелательно в ответ, но даже не стронется, даже миллиметр не изменит в своём положении, находясь в напряжённом состоянии внимания: «Сейчас мы первые кто услышит, кто узнает! Нельзя пропустить ни одного слова-предложения-интонации! Всё очень важно, всё очень значимо!» «Ну как же так! Позвольте, мне вот туда… туд-да-а надда!»

И толпа свиты вдруг оживилась-зашепталась о чём-то, зашевелилась взволнованно, пространство между отдельными элементами слегка увеличилось в результате общенческих перемещений – к левому соседу, правому, что-то сказать, что-то ответить, внимательно посмотреть на протискивающегося Петра доброжелательно и… Вот эта дверь! Этот вход! Последний отчаянный рывок и… «Молодой человек, здесь очередь, сожалею, но очко одно, а Вы за мной», – и смотрит ласково-доброжелательно, старичок такой ладненький, с бородкой седенькой аккуратной, профессор, не иначе. Пётр отлично знает, что там, в туалете, три помещения – входишь, здесь раковина руки мыть, налево ещё дверь, там писсуар, а унитаз, который профессор очком назвал, как в проектах пишут: «Душ на два рожка, туалет на два очка» – унитаз справа, тоже за дверью… «Мне не надо очко, мне в другую сторону… мне по-маленькому», – сдавленно шепчет Пётр. «Да-да, – доброжелательно улыбается старичок ладненький, – за мной будите». Низ живота отреагировал на очередное усилие по сдерживанию властного позыва со стороны мочевыводящей системы… И вдруг картинка вспомнилась – бледное лицо, автобус, горная просёлочная дорога, суета и… тело хрупкой девушки в чёрном платье… «Не дотерпела, пузырь лопнул, стеснялась попросить остановиться…» «И у меня сейчас лопнет! – ужаснулся Пётр, – да и хрен с ним, не умирать же!» – Вдруг подумал он и оглянулся на всех одним взглядом, и увидел лица каждого, и морщины, и глаза, и выражение лиц, и увидел-понял как далеки они в сущности своей от этого места, как нарисованные стоят, улыбаются, руками водят как машут, что-то говорят друг другу, что можно было бы молчать… И картинка внезапно стала ясная, это как вдруг изображение из обычных 240р в HD изменилось, и так спокойно на душе, так наплевать на всё и… да, напряжение внизу живота исчезло, но… «Ну, что ж, просто пойду переодену штаны, только и всего», – подумал он совершенно не заботясь о своём внешнем виде, что до этого момента всегда было очень важно для него.

И с тех пор у Петра Ивановича «интеллигентному виду» никакого доверия – ложь, наглая ложь, и подлый обман! Или глупость!

И никогда это мнение не менялось и не подвергалось сомнению… пусть улыбаются, пусть вежливо говорят, пусть комплименты произносят, Пётр Иванович в ответ так же вежливо-пусто улыбнётся и даже комплимент отпустит, но сердце его всегда спокойно билось, 60 тире 90 ударов в минуту, и даже измерять не надо.

Пётр Иванович крепко сжал локоть профессора-шахматиста: «Возникла проблема. Вот давайте вместе с Вами пройдёмся по коридору». «Давайте! А какая проблема?» – вежливо доброжелательно заинтересовался профессор.

Боковым зрением Пётр Иванович видит, что они приближаются к овальному входу, замедляет движение, почти останавливается и спрашивает: «Вы ничего не замечаете?» «Коридор, стены, мы с Вами… стены равномерно окрашены, свет не яркий, но освещение достаточное для возможного передвижения без напряжения для зрения…» «А коридор справа?» «Коридор?» «Коридор справа есть?» «Нет». «Вы не видите?» «Нет». «Хорошо. Вы постойте здесь».

Пётр Иванович отходит от профессора и сворачивает в овальный вход, немного проходит и оборачивается: «Профессор! – кричит он в сторону входа в ортоугольный коридор, – Профессор, Вы меня видите?» Профессор не отвечает, просто стоит. Пётр Иванович возвращается и спрашивает профессора: «Вы меня видели? Вы видели, как я свернул из коридора?» «Вы никуда не уходили», – спокойно отвечает профессор. «Так, понятно!» Пётр Иванович снова вошёл в овальный коридор, снова позвал профессора, снова вернулся, снова ушёл, и далеко, по коридору, снова сделал всего шаг в овальный проход, и тут же вернулся… Результат тот же – профессор как бы отключался на то время пока Пётр Иванович перемещался туда-сюда. Тогда он просто попытался втянуть шахматиста в проход, но ничего не получилось, то есть вот он взял профессора за руку, крепко взял, и пошёл в проход, но в самом проходе профессор исчез, и это происходило при каждой попытке войти в другой коридор, как бы сильно Пётр Иванович его не держал. Просто есть профессор и… нет профессора в момент перехода. Ни рывка, ни толчка… ни-че-го.

«Профессор, прямо перед Вами справа есть вход в другой коридор, он внешне отличается от того в котором мы с Вами стоим и разговариваем, и я несколько раз уходил в проход, которого Вы не видите, я пытался Вас туда втянуть, но каждый раз получалось так, что Вы оставались на месте, хотя мы с Вами подходили к самому входу». «И что?» – спокойно спросил профессор. «Именно! Что это такое?» «Не знаю». «Профессор! Вы не знаете?!» «Ну, ведь это Вы куда-то уходили и откуда-то выходили, я ни-че-го этого не видел, не слышал и не ощущал». «Хорошо, представьте себе, что всё сказанное мною произошло с Вами». «Ну… Видим-слышим-ощущаем только то, чему обучены, тому, о чём Вы рассказали, я не обучен, – и видя замешательство собеседника, добавил, – я не подвергаю сомнению Ваше описание того, что с Вами происходило. Я просто не знаю, что это было, и у меня прямо сейчас нет никаких способов и возможностей достоверно всё проверить». «Но ведь я не вру! Или Вы думаете, что я вру?»

Профессор коротко вздохнул, поджав при этом губы, потом вытянул их вперёд, потом снова поджал, потом снова вытянул их как бы в хоботок, потом поводил этим хоботком вправо-влево, лицо вслед за хоботком перекосилось – сморщилось – расправилось… потом он глубоко вдохнул, набрав побольше воздуха заполнив им все-все-все даже самые дальние альвеолы… грудь расширилась на сколько позволил объем лёгких и профессор, после небольшой задержки дыхания, позволил воздуху беззвучно удалиться из его тела.

За время этих манипуляций в уме профессора пронёсся вихрь мыслей-образов-слов-предложений и неожиданных картинок-вспоминаний! Первая картинка… он стоит возле доски, на которой только что рисовал что-то мелом, какие-то кружочки, кружочки в кружочках и ещё круги в которых новые кружочки, затем обернулся и, ужасно волнуясь, робко произнёс: «Таким образом получается, что время так же как и пространство всего лишь вид взаимосвязи выделяемых объектов, то есть как таковое физическое явление оно не существует… это наше мышление так «объясняет» что-то…» и это была заключительная фраза его доклада «Гносеологические проблемы радиоизотопной датировки» на семинаре… каком-то, научном, а потом много ещё чего пронеслось и последним возникло лицо странного старика с пронзительным взглядом синих глаз: «Прямо перед тобой бесчисленное количество миров и от тебя зависит какой мир ты из них собираешь и живёшь в нём».

Профессор улыбнулся… своим вспоминаниям, снова вздохнул и посмотрел на Петра Ивановича: «Ну, хорошо, вот мы стоим здесь с Вами, но это где?» «Как где? В коридоре!» «Ну да, мы с вами знаем, что это коридор, но откуда мы это знаем?» «Мы просто видим». «Вы уверены, что видите точно то же и точно так же, как и я вижу?» Пётр Иванович помолчал, посмотрел на профессора, оглянулся по сторонам – «Интересно, кто из нас дурак – снова посмотрел на профессора – и зачем мне с ним общаться…» «Вот смотрите, – обратился он к профессору и подошёл вплотную к стене, – вот! – ударил он стену ладонью так, что светильник мигнул. – Это что? – воинственно спросил он и сам себе ответил – Это стена!» «Вы что-то ударили чем-то, – миролюбиво сказал профессор, да и Вы сами «что-то» названное кем-то «завхозом», извините, Пётр Иванович». «Так, – сказал Пётр Иванович, – а если вот так?» – и стремительно скрылся в овальном проходе, затем прошёл несколько шагов, постоял и вернулся в ортогональный коридор прямо перед профессором, как бы нависнув над ним, в силу превосходства в росте, ровно на одну голову. Профессор доброжелательно с уважением смотрит снизу, а Пётр Иванович грозно взирает сверху. Пауза! Один ждёт ответа на действие, а другой просто в ожидании – чего-то, что должно произойти, поскольку последнее, что он услышал, был возглас: «А если вот так?», а стремительный вояж Петра Ивановича не задел его внимания. То есть для профессора никакого «вояжа» и не было – Пётр Иванович как был здесь, так и сейчас здесь, только почему-то как-то внезапно близко прямо перед ним. «И что на это скажете?» – спросил Пётр Иванович. «На что?» – спокойно ответил профессор. «Я вышел-вошёл, меня здесь не было!» «Не заметил Ваше отсутствие», – ответил профессор.

Пётр Иванович энергичный, деловой и практичный человек, никогда не фантазирует и не строит планов реализации намерений или предположений, он завхоз! Он когда-то так и определил себе такую философию, такой статус жизни, но не гордился им, и не отстаивал его правоту и необходимость. Труды философов, давно ушедших из пространства прямого диалога, не волновали его, потому что проблемы, которые занимали их умы, для него были просты и ясны – всё есть просто внимание, внимание древних или современных мыслителей. Мир сделан умом, а ум – это и есть внимание, внимание которым внимающий выделяет свой мир…

«Главное в нашей жизни – это «внимание», – сказал Пётр Иванович когда-то, задумчиво разглядывая потолок над кроватью в общаге, в отдельной комнате, которую ему дали за неоспоримые заслуги в работе. «Да, – счастливо вздохнула дама средних лет, вытирая тыльной стороной ладонью рот после несложных манипуляций над одной из частей тела юного помощника заведующего хозяйством, – но мало мужчин понимают это! Не будь таким как они и всё у тебя будет». «Всё – это что? – подумал Пётр Иванович. – Вот этот потолок, вот эта женщина, общага эта… город, планета, солнце, звёзды? Но это не всё, хотя это как раз всё для неё, всё о чём она только может подумать-помечтать-помыслить-увидеть и услышать… ну ещё что-то, что она может потрогать-приласкать… да уж… может», – вздохнул он, вспомнив всё что она с ним проделала – и так, и эдак, и снова так, и опять эдак, но как-то иначе, и снова-снова-снова, и уже ни сил, ни желаний, но она снова смогла! «Да уж…» И мысли исчезли, и по телу разлилась истома насладительного расслабления… «Да, всё вокруг меня – всего лишь моё внимание…, но блин-н-н, чьё внимание делает меня? – вдруг встрепенулся он от этой мысли, и тут же и ответил – да какая нахрен разница», – повернулся на бок и заснул.

А профессор-шахматист… Мыкал-мыкал и ничего не сказал, потому как ничего и не увидел, но в конце разговора произнёс странную фразу: «Бесконечное количество вселенных бесконечное количество раз создаём в каждое мгновение…» на том и расстались.

«Спасибо-очень-рад, не-за-что, всегда-пожалуйста, обращайтесь, если что?» «А что «если что?»

И Пётр Иванович понял, что объяснений никаких не будет, кроме собственного понимания ситуации, а собственное понимание – это всегда! потрогать, пощупать, понюхать, полизать, пройти, проехать, проползти, услышать и увидеть… са-мо-му! И получилось, что ортоугольное пространство видят и знают все, а вот с овальным никто не встречался, ну, разве что какие-то теоретики физики-математики, да ещё, вот ведь странно! Богословы! Но когда у богослова прямо спросишь про мир иной конкретно, он тоже начинает как тот шахматист пыкать-мыкать и ссылаться на какие-то свидетельства каких-то свидетелей, которые тоже были свидетелями того, как кто-то, когда-то и где-то, своими непосредственными органами восприятия воспринимали эти не ортоугольные пространства.

Пётр Иванович быстро сообразил какие замечательные возможности предоставляет ему знание этих самых овальных пространств! Он заталкивал туда всё, что надо быстро, буквально немедленно спрятать «с глаз долой» да так, чтобы никакие глаза это самое спрятанное не увидели, а ещё Пётр Иванович понял, что может свернуть в овальное пространство в любой момент из любого места, а вернуться в ортоугольное может в любом другом месте пройдя буквально пару шагов в овальном, а иногда и пары не надо проходить. Вот он входит в овальное, делает ровно шаг и выходит из овального в ортоугольное уже где-то в конце коридора, да ещё и за поворотом. Но так получалось не всегда, а только тогда, когда ему просто надо было в эту точку и он просто тут же сворачивал, но вот сколько раз он не пытался заранее продумать такой скачок – ничего не получалось, даже просто свернуть в овальное пространство не мог.

«А сокращу-ка я путь иначе не успеть…» – подумал как-то раз Пётр Иванович, увидев овальный проём. И врезался в стену лбом!

«Вот она! – воскликнул Пётр Иванович, наткнувшись на каталку. – Но это как так? – подумал он, слегка поджав губы, – я здесь несколько раз проходил – пусто было! Кто-то брал каталку кроме меня?»

В лабиринтах ортоугольных коридоров всегда встречались люди, но не в овальных!

Но размышлять некогда и Пётр Иванович, человек действий, хватает каталку и выталкивает её прямо возле кучи сплетённых тел…

«Что стоишь, дрыщь? Тащ-щы гадёныша!» – скрипучий женский голос откуда-то…

«Как так? – подумал Пётр Иванович, всматриваясь в кучу, – только ноги, руки, даже одна задница, вернее одна половина с одной ногой торчит, но ни голов, ни туловищ?»

Пётр Иванович подходит ближе, ме-едленно обходит… Получается так – из полупрозрачного серо-коричневого пространства торчат две пары женских ног, он хорошо знает эти ноги, и одна нога пацана, которого недавно доставили, причём как будто эти ноги воткнуты во что-то, а не торчат из чего-то…

Пётр Иванович тянет за одну женскую ногу, тонкая изящная и даже безобразный ботинок, в народе именуемый говнодавом, не портит её поскольку брючина задралась и обнажилась икроножная мышца… О! Пётр Иванович хорошо знаком с этой мышцей! Именно с неё Пётр Иванович обнажает женское тело… и именно её реакция определяет сценарий дальнейших взаимодействий с ним…

Конечно, начинается всё с лодыжек, отростков большой и малой берцовых костей на переходе к голеностопу… Совсем не просто так женщины на востоке носили там украшения, эдакие завлекалочки-привлекалочки внимания…

И Пётр Иванович совершенно непроизвольно проводит по открытой голени ладонью едва касаясь её поверхности… и нога как бы расправляется в ответ расслабляясь навстречу этому движению с едва слышным лёгким стоном вдох-выдоха… «Ах-х-х…» Рука перемещается к колену, мешает штанина, разрезать её плавно-тихо-осторожно не касаясь тела металлом ножа или острых ножниц, двигаться дальше… и поднявшись по бедру до заветного уровня – прекратить движение, сделать паузу, не прикасаться, а потом… потом слегка сжать пальцами внутреннюю поверхность бедра и… мягко-плотно приложить всю ладонь к нему как бы успокаивая волну возбуждения, тем самым давая начало новой волне… А за ней последует другая, а вслед за ней ещё одна волна… и волна за волной руки освобождают прекрасное тело… Но иногда изгибы тела прикрыты всего лишь тонкой шёлковой тканью, которая только подчёркивает завораживающие переходы линии бедра-талии, выделяя грудь, изящно переходя к подбородку выделяя едва заметную притягательную ложбинку…

«Тяни засранца! Не порти штаны!» – хрипит женский голос, и Пётр Иванович вздрагивает, не сразу сообразив – что, где и когда… то есть, где он и что происходит.

Грубый требовательный голос Клавдии совсем не похож на голос Клэи, обладательницы обнажённой ноги в говнодаве. Да, две Клавы, но одна Клэя, а другая Клавдия, для различия обращения. Обращаться и общаться приходится часто по совершенно разным поводам в том числе и не связанным со службой. Отзывчивость, готовность Клэи немедленно принять ласку и мгновенно ответить на неё, всегда так же мгновенно возбуждала – достаточно одного даже мимолётного прикосновения, где бы оно не происходило… и когда бы оно не происходило и каждый раз, раз за разом сколько бы раз не было.

В эти мгновения Пётр Иванович…

«Так, дети, всем снять трусы, построиться парами и подойти к дверям!» – одно из первых воспоминаний детства. Детей много, каждый у своего шкафчика, здесь девочки и мальчики, все голые, но не Петя! Петю долго уговаривают снять трусы, потому что в душе надо мыть все части тела, но Петя категорически отказывается это делать. Да и потом, годы спустя, уже мальчиком, не то, что голым быть в душе среди других голых, но даже в туалете он всегда старался зайти в отдельную кабинку. Какие писсуары в ряд с косыми взглядами соседа?! Один вид этих приёмных устройств приводит в ужас! Стоят мужики, трясут членами и смотрят как ты будешь трясти… своим, кстати совершенно нормальной величины – не большой и не маленький. У мальчиков детско-юношеские соревнования кто из них «выше-быстрее-дальше и сильнее», начинались с бросания камней по поверхности пруда, продолжались в прыжках и школьных забегах, а после школы плавно переходили в соревнования «Кто выше поссыт на сарай», далее следовало… но это по мере взросления… «Чья пися больше», «Кто быстрей додрочит» и «Чья струя круче стреляет». Обычные радости пубертатного периода, ну… ничего особенного, но… это как-то неправильно! Мочой пахнет, руки грязные, лица перекошенные, пыхтят, слюни изо рта… Противно. Но и отказаться нельзя – слабак, слизняк, издевательства. Костика, Петя дружил с ним, гнобили, издевались… писька у него была ма-аленькая и все смеялись, а потом как-то раз повалили на землю и стали на него писать: «Совсем х…к засох, надо полить чтоб не отвалился!» И смешно всем, и весело… А Пете страшно: «Ведь и я маленький, и у меня маленький, а вдруг он у меня тоже больше не вырастит, ведь Костя на два класса старше?»

Он так боялся показать свой маленький член, что весь день терпел, а после уроков ждал пока все не уйдут домой и только тогда бежал в туалет. Но однажды не дотерпел и описался на уроке литературы…

И это было ужасно! На следующий день он не пошёл в школу, отказался от завтрака и лежал на кровати лицом к стене, на которой висела огромная географическая карта… «Владивосток… Саппоро… Харбин…» – читал он названия городов, рассеянно переводя взгляд… И вдруг странное слово «Муданьцзян»! И тут же вспомнил разговор двух подвыпивших мужиков: «Как врач-лечебник я так скажу – размер вообще не важен! Главное, что бы юркий был!» И оба мужика хрипло засмеялись.

Он потрогал свой… вроде не маленький и… даже уже большой… а как это юркий? И… руки сами ответили на вопрос.

«Действуй давай, действуй! Не стой как ступор долбанный!»

Это Клавдия хрипит откуда-то из кучи! Она мягкая, большая, требовательная, жадная до объятий и поцелуев, в ней можно утонуть, задохнувшись от терпкого густого запаха её сто двадцати двухкилограммового тела… что сейчас и происходит… с пацаном, зажатым где-то между этими Клавами.

«Сейчас перестану жить! Дыш-шать! Дышать!» – рот широко раскрылся, лёгкие жадно всасывают пропитанный потом воздух! Что-то лезет в рот перекрывая и без того малое отверстие, челюсти сводит, зубы сжимаются и…! О, чудо! Воздух!

«Говнюк! Кусает! Опять кусает!» – завопила Клавдия в отчаянной попытке оттолкнуть от груди голову пацана. Но не может! Они переплелись и как бы слиплись все в чём-то густом и прозрачном.

Вообще-то ей всегда нравилось, когда её покусывают-пощипывают-придушивают и вообще, как бы насилуют, и любое такое действие со стороны хоть мужчины, хоть женщины, да кого угодно… возбуждают её. Но не сейчас, не в этой странной ситуации – она видит Петра Ивановича и каталку как будто из-под воды, но может дышать, и свой голос она слышит… но не может оттолкнуть от груди вдавившееся в неё лицо мальчика, да и вообще даже пошевелиться не может.

Пытаясь понять откуда конкретно исходит голос Клавдии, которую кусает пацан, Пётр Иванович обходит кучу, но странное дело, он передвигается по отношению к стенам, каталке, к источникам освещения, но куча при этом остаётся на месте, то есть он не может её обойти, это как бы часть пространства его самого. Но он может подойти ближе и потрогать, например ногу, например Клэи, что он только что и делал, может потянуть за ногу пацана, что он делает сейчас, но при этом он сам не двигается по отношению к коридору, каталке и фонарям.

«Ага, – соображает Пётр Иванович, здесь сразу как бы два пространства соединились, хотя… как это я между ними перемещаюсь? А, ну да! Если внимание на куче, то это пространство кучи, а если внимание на коридоре, то… то ничего не понятно. А я где? Кстати! А сама куча? Торчат ноги, а где остальное? В чём торчат? Куча тел на пересечение двух пространств образует третье пространство, в которое у меня нет доступа?»

У Петра Ивановича, конечно, возникала мысль, что он не вполне нормален, особенно после той встречи с профессором-шахматистом, но он не стал об этом размышлять, предпочитая просто пользоваться возможностью перемещения в разных коридорах, но тогда всё происходило как-то постепенно, было время ознакомиться и всё осмыслить, но сейчас!

«Да что же ты стоишь, как идиот старый!» Это опять Клавдия кричит.

«И что же она орёт-то!» Понятно, надо немедленно реагировать, а как реагировать, если не знаешь, что это такое перед ним? И не сошёл ли он всё же с ума, а всё происходящее – это типа галлюцинации! Но как осмыслить галлюцинацию находясь в галлюцинации? Хотя он как бы и задал себе такой вопрос, но может и сам вопрос всего лишь галлюцинация?

А может он просто спит и это просто такой сон? Тогда как проснуться?

Пётр Иванович потрогал ногу в говнодаве: «Всё правильно, это Клэя», – дёрнул за другую ногу, нога шевельнулась, а Пётр Иванович прислушался…

«Тащишь?» – послышалось из кучи.

«Всё правильно – Клава». Осталось потрогать самого себя, что Пётр Иванович и сделал, ухватившись двумя пальцами за ухо.

«Больно – всё правильно, это моё ухо, но…»

«Ты ещё в носу поковыряй!» – донеслось из кучи. Пётр Иванович вздохнул, поплотнее ухватился за ногу Клавдии и стал тянуть её на себя…

Нога отреагировала, а из кучи раздался тихий голос Клавы: «Петро, тащи… уж как можешь тащи, ведь откусит гадёныш сейчас что-нибудь… от меня…»

А «гадёныш» уже не сопротивляется, тело расслабилось… дыхание успокоилось, лёгкие уже не жаждут «воздуха-воздуха-во-о-здуха…»… «Дом, мой милый дом… – слышалось в его исчезающем сознании, – дом…»

О котором он так и не успел ничего рассказать маме…

Мама уходила-угасала-исчезала… ничего не просила, ни на что не жаловалась, молча смотрела… иногда еле заметно улыбалась, но не ему, а каким-то своим мыслям и видениям…

Каждую секунду, где бы он не находился, особенно возле дивана в комнате, где всегда плотно занавешено окно, где всегда тихо, улавливая малейшее движение руки или головы, слушая её дыхание, он видел-чувствовал-ощущал слабые вибрации её тела… каждая из которых была толчком для него, как всплеск в груди… но каждый раз, когда он пытался посмотреть в глаза, поймать её взгляд, она уже опускала веки или отворачивалась, а она ведь смотрела на него! И он сам затихал в кресле возле её ног…

Он каждую секунду хотел рассказать ей… Что скоро, совсем скоро они будут жить в другом доме, он построит его, у него уже есть очень подробный, настоящий план!

«Два этажа с мансардой, то есть как бы третий этаж вместо чердака под самой крышей. В мансарде спальные комнаты, хотя есть и просторный холл с изогнутым потолком согласно причудливым изгибам крыши дома, и есть лесенка, которая ведёт в башенку откуда прекрасно виден весь дом и вся территория, огороженная высоким красивым забором… Забор каменный, в два с половиной метра, на нём металлическая кованная решётка, примерно полтора метра, и всё это увито диким виноградом и плющом.

А вот внешняя сторона забора лишена каких-либо замечательных деталей, даже зелени на ней нет, гладкая серая поверхность, за которой дом не виден – только верхушка башенки с изящным шпилем-громоотводом.

Цоколь 2,5 метра по высоте, дверей нет, только узкие длинные окошки по всему периметру. Войти в дом и даже заехать можно через специальный шлюз-бункер… Отодвигается часть газона, открывается спуск к железным откатным воротам, которые отодвигаются на ширину входящего человека или въезжающей машины в помещение перед такой же железной дверью. Наружная входная дверь закрывается и через некоторое время открывается входная внутренняя… Машины остаются здесь, а люди могут пройти в помещение прихожей, где несколько одинаковых дверей, одна из которых – вход на лестницу ведущую на первый этаж.

В цоколе сантехнические коммуникации, отопительный центр, центральный пульт электроснабжения… прачечная.

Но в доме и ниже цоколя есть как бы подвал, но не подвал, а настоящий полноценный этаж, цоколь – нулевой, а этот минус первый! Из него можно попасть в любую комнату дома по тайному лабиринту узких коридоров – везде есть потайные двери-дверцы, маленькие, только чтобы пролезь. Замаскированные под картины, зеркала, шкафы или тумбочки – вот стоит тумбочка, открываешь её, тянешь на себя полку, а за ней дверь… влезаешь, а потом отодвигаешь задвижку и попадаешь в лабиринт…

Но есть и минус второй этаж! Здесь центр управления всего дома: открыть-закрыть двери, окна, здесь пульт наблюдения, здесь центр управления распределением воды, канализации, электричества… отопления… в каждой комнате, коридоре, в каждом уголке, включая туалеты, душевые и ванные комнаты… Здесь запасы продуктов на долгое время, здесь жилое помещение со всеми удобствами и отсюда есть потайной ход, который доходит до северо-западного угла забора и… здесь бывает только он сам, здесь же скважина резервного водоснабжения, запасной дизель генератор электричества, выхлопные газы которого выводятся в отдельный канал вентиляции…»

«Бл…ь! Пётр Иваныч! Да сделай что-нибудь!» – раздаётся женский голос из кучи. Пётр Иванович ухватился за торчащую ногу покрепче и снова пытается тащить, но… не получается, он отпускает ногу и спрашивает, обращаясь к куче: «Клавдия, твоя нога?» Из кучи отвечает чёткий спокойный слегка ироничный не знакомый женский голос: «Не знаю про какую ногу какой Клавдии ты спрашиваешь…»

«Не понял, – подумал Пётр Иванович, – странно как-то, только что ничего не видно было». Он снова обходит кучу… два женских полуобнажённых тела прижались друг к другу в тесных объятиях, голова каждой на плече другой и где-то между ними… Бледное серо синеватое тельце мальчика… вдавленное лицом в груди Клавдии. «А почему они голые?» – подумал он. И тут же вспомнил, как кино увидел, в детстве однажды вынул из-под гусыни яйцо, разбил, хотел съесть, но увидел не желток-белток, а птенца, который вот-вот вылупится… даже один глаз открыл… Куча вдруг шевельнулась, как будто вздохнула. «Они куда-то рождаются! – неожиданно сказал он громко, как будто внезапно догадался, а в голове тут же пронеслось, – это я сказал, это моя мысль? – и сразу снова громко, – а чья? – и снова голос в голове, – во мне ещё кто-то, и это не я? С кем я разговариваю?» «Всех Клав растерял и сам исчезнешь..» – это опять женский голос из кучи.

Пётр Иванович оглядывается, как будто в первый раз видит помещение, ничего не изменилось, переводит взгляд на кучу… а это уже и не куча, а какой-то слегка пульсирующий ком шарообразный и ноги-руки-ноги из него во все стороны.

Ком шевельнулся, руки-ноги-руки закачались как ветки на ветру, раздался нарастающе-исчезающий низкий звук… как будто помпа воздушная на аппарате искусственного лёгкого, Пётр Иванович помнит этот звук. «Это дышит? – удивлённо прислушался Пётр Иванович. – А где пацан, где Клавы? Кто там или это уже «что»?»

Ком шумно «вздохнул».

И Пётр Иванович снова «услышал» женский голос, поначалу он подумал, что это голос Клавдии, но потом засомневался, Клавдия всегда говорила напористо, голос бархатный хотя и с хрипотцой, но такой приятной, притягивающей, если она ещё и в глаза смотрит, то у Петра Ивановича всегда эрекция возникала, но вот сейчас в теле Петра Ивановича абсолютно ничего не откликнулось, он опять посмотрел на ком и снова что-то «услышал», но ничего не понял из услышанного.

Пётр Иванович потрогал чью-то голую руку: «Странно, – подумал он, – вроде женская, но совершенно не знакомая, уж я-то сразу бы узнал, а может это рука того пацана, которого Клавы притащили? Похоже, ведь они ему рукава у рубашки оторвали».

«Вот чего этому дядьке от меня надо? – размышлял пацанчик разглядывая всех сквозь ресницы прижмуренных глаз, – кто это такие, куда меня притащили, зачем меня сюда притащили, что делать будут со мной…»

«Мама, мамочка, роди меня снова, не умирай, мы снова будем жить… Здесь холодно, здесь везде холодно, здесь нет места для меня… Куда ты уходишь? Мне не найти тебя там… возьми меня с собой, я построю дом, я знаю, как это сделать, мы будем жить в нём, нас никто там не потревожит. Помнишь домик на дереве у нас во дворе? Я прятался там, его сломали, приехала машина пожарная, поднялась лесенка и два страшных мужика в касках с ужасными баграми разрушили его. Наш дом никто не сможет разрушить. Здесь будут добрые хорошие люди, у них тёплые ласковые руки, они никогда не сделают больно, просто не смогут даже если и захотят, я всегда буду знать где они, я всегда смогу видеть их… я всегда смогу заботиться о тебе».

Пётр Иванович подёргал ногу в говнодаве, прислушался… тихо, подёргал за другую…

«Ну что тебе?»

«Клэя, – подумал Пётр Иванович, – её голосок». Писклявый такой, раздражающе звонкий, как ножом или вилкой по сковородке скребёт, как будто где-то внутри, от солнечного сплетения и ниже до самого полового члена как проволоку колючую протаскивают, сразу хочется врезать, прекратить этот звук, он бы и врезал, только бы замолчала, только бы прекратить эту проволоку колючую внутри, но в следующее мгновение что-то может произойти, звук из скрежещего-отвратительного вдруг превратится в буквально ангельский… нежно звучат колокольчики, ласково, и в том же самом солнечном сплетении, в поддыхе как Пётр Иванович называет это место, возникает ощущения счастья и благодати которые разливаются по всему телу.

В первый раз это произошло прямо во время какого-то незначительного разговора в столовской очереди и потому Пётр Иванович не смог отдаться этим чувствами, последовать за ними. Обычно такое состояние, если оно возникало, предшествовало наступлению оргазма, но какой тут оргазм в столовой в очереди самообслуживания. Пётр Иванович всегда любил простую и ясную еду – борщ или щи, котлеты с картофельным пюре, яйцо под майонезом, салат «Столичный», компот или кисель и булочку с изюмом, иногда чай. Кофе не любил, поскольку во всех научно-исследовательских и других научных учреждениях «пойти выпить кофе» было поводом и призывом свалить с работы, иногда на весь оставшийся рабочий день, а это для Петра Ивановича совершенно невозможно, но не потому что он какой-то трудоголик фанатичный, а потому что если «дела не делать», то их накопится столько, что их уже никогда не сделать, и через какое-то время его попросту уволят. А девушка звенит-звенит своим колокольчиком притягательным, а Пётр Иванович… волна возбуждения пройдёт по телу, он остановит её волевым усилием, возбуждение отхлынет, всё успокоится, а потом новая волна, новая… В тот раз он не выдержал, оставил поднос полной еды и ушёл из столовой.

«Да, это похоже Клэя, – решил Пётр Иванович, а вслух спросил, – Клэя это ты спросила меня что мне надо? Мне ничего не надо, это вы меня за каталкой отправили, я привёз каталку, а где вы и где тот пацанчик, которого надо транспортировать?»

Пётр Иванович снова обошёл ком.

– Что произошло? Что это вообще такое? Вы где?

Он остановился. Огляделся.

«И где каталка? Я же прикатил её буквально только что!»

Пётр Иванович шагнул, ещё шагнул, даже не понимая в какую сторону и зачем и…

Перед ним каталка и обе Клавы на полу, а между ними пацанчик в рубашке с оторванными рукавами.

– Ну чего встал? – спросила Клавдия хрипло-бархатным голосом, – грузить надо пацанчика.

Пётр Иванович смотрит прямо перед собой, но по глазам понятно, что ничего не видит, а что-то напряжённо обдумывает.

– Заснул? – говорит Клавдия.

– Надо будить! – отвечает Клэя и меняя тон обращается к Петру Ивановичу, – алё, я здесь.

Пётр Иванович не отвечает и не двигается, и даже не шевельнётся, просто стоит и смотрит в никуда.

Детско-юношеские страхи и застенчивость, оставались у Петра Ивановича очень долго, он тщательно избегал мест и ситуаций, в которых надо было раздеться и предоставить на обозрение то, что у него в трусах, даже на медкомиссии во время призыва в армию, он наотрез отказался спустить их перед врачом до колена. К обычному с детства страху прибавился страх, что кто-то, по внешнему виду может сразу понять, что он занимается онанизмом. Что не достойно для мужика: «Бабу себе не может найти пацан, а Дуня Кулакова всегда рядом!» Стыдился, боялся, скрывал, корил себя, но сделать с собой ничего не мог пока… Пока в какой-то странной компании «высокодуховных» людей, в которой оказался по студенческой пьяни, занесло их куда-то, где такие же «высокодуховные» общались с каким-то типа гуру. Одни про него говорил, что он монах, другие что дервиш, даже шаманом называли, а кто-то даже попом-расстригой. На вид совершенно обычный, слегка полноватый дядька, правда взгляд у него особый был… глаза «Как нёбушко чистые» светились. И кто-то из девушек задорно крикнул:

«А как же там в горах отшельники без женщин обходятся?» На что монах-дервиш-шаман-поп-расстрига невозмутимо ответил: «Очень просто – онанизм». И сделал рукой красноречивый жест.

Все зашевелились в весёлом возбуждении, заговорили, стали комментировать, кто-то рассмеялся, а Пётр Иванович вдруг очень ясно увидел всех и всю обстановку, и глаза! монаха-дервиша-шамана весело сияли, глядя на него.

С той встречи все страхи постепенно и незаметно исчезли, он перестал придавать какое-либо значение: «увидят-не-увидят, узнают-не-узнают», стал ходить в общественную баню, не шугался в туалете, в общем: «Всё как у людей». Последний удар был нанесён Клавдией.

«Боже мой! – воскликнула она в полном восторге, увидя его без штанов – вот это да! Какой красавчик! И ты это прятал!» Но исчезновение страхов по поводу обнажения полового органа обнажило другую проблему…

Пётр Иванович возбуждался от одного вида женского тела и не важно одетого, полуодетого или вовсе голого. Пойти на пляж – это на пытку, а летом даже на улице, особенно весной, когда женщины в платьях или в других каких лёгких одеждах появляются, причём сразу все и вдруг! Но проблема и беда не в том, что возбуждался, а в том, что возбуждение иногда не прекращалось, а только увеличивалось и так до тех пор, пока не происходило семяизвержение, а оно не происходило само по себе… а его просто распирало, требовало, давило и надо было где-то «это» сделать! Иногда прямо в подъезде каком-нибудь, иногда в лифте, а бывало, что и в сортире общественном. Так и в маньяки попасть – как нечего делать! Здоровенный приличного вида мужик забегает в подъезд, дрочит, а тут… кто-то из квартиры выходит. Ладно взрослый, а если ребёнок?

Регулярный секс утром, днём и вечером, в спокойной обстановке, например дома или в гостинице и даже на работе, конечно, помогал, но если после завершения он не убегал сразу куда-нибудь, то от любого прикосновения тут же вновь возбуждался и… Клавдия поначалу радовалась и подшучивала: «Встретились два одиночества – эротоман и нимфоманка и… радость-счастье без конца!»

Но… «Не долго музыка играла и танцевал народ». Исполнение желаний требует энергии и не малой, особенно когда оно есть всегда, вот вроде всё «ок», свершилось: «Ах-ах, как хорошо…», но вот оно опять возникло, опять надо что-то делать-удовлетворять, а потом опять… и уже получается не так: «Ах-ах», а просто: «Ты кончил? Давай ещё чуть-чуть, мне никак…» «Ой, слезай-слезай! Больше не могу». «Да ты лежи смирно, я сейчас…» «Нет-нет, давай просто минет сделаю…», а потом и вовсе: «Да ты там сам подрочи…» Большим облегчением стало появление Клэи. Как-то раз Клавдия забежала на «минутку» в хозяйственный закуток…

Кабинет «высокого начальства» почти всегда состоял из 3-х помещений: приёмная, здесь сидит секретарша, отсюда вход в кабинет, а из кабинета есть вход в комнату отдыха, иногда из этой комнаты есть выход и куда-то в другую часть здания. А ещё у Петра Ивановича был рабочий кабинет, вернее помещение или малый кабинет, он находился в глубине технической рабочей зоны – там склад, там мастерские, там подсобные помещения там прямой выход на парковку или в гараж, в общем «внутренние пространства, андеграунд такой» в отличии от офисных территорий. Именно из рабочего кабинета и вообще из ортоугольного пространства Пётр Иванович совершил свои перемещения в овальные коридоры. И вот как-то раз не застав Петра Ивановича в главном кабинете Клавдия спустилась в закуток и застала его со своей подругой Клэей во время сексуальных упражнений. Они так увлеклись что не замечали присутствия Клавдии, Клавдия немного постояла, посмотрела на них, а Клэя увидев Клавдию помахала ей рукой мол давай к нам, присоединяйся, Клава быстро привела себя в «боевой» вид и… присоединилась. Клавы были подруги совершенно разные и по внешнему виду – одна большая мягкая, но упругая «бархатная» как называл её Пётр Иванович, в ней можно было что называется утонуть, прижаться, раствориться, а другая тонкая изящная гибкая неистощима на ласки и объятия.

А встретились они на какой-то вечеринке. «Приглашаю всех». – сказал уходящий в отпуск какой-то большой начальник, – это когда все уже выпили по стаканчику после работы и решили продолжить где-нибудь. Клава, которая Клавдия, была у этого начальника, противостресовой боевой подругой, он потрахивал её на работе иногда, а Клава, которая Клэя, это они так потом стали различать друг друга, присоединилась где-то в процессе перемещений. Она тоже где-то тут в этой организации работала, и кто-то и её за компанию прихватил. Всё как у всех и всё как всегда – отправились в какой-то бар в каком-то кафе, потом в другой бар, потом ресторан, потом ещё где-то оказались, а потом, уже совсем ночью, допивали в какой-то квартире, где все и остались ночевать попадав кто куда. Клавы забрели в детскую спальню, где и повалились на кровать. Тесно…

Клея ночью прижалась в Клавдии, «Мама, мамочка». – бормотала она в пьяном полузабытьи и ласкалась, и грудь целовала, и прижималась нежно и доверчиво. Клаве спать хотелось, но такие ласки любого разбудят. «Ой! А это что?» – она скосила взгляд, но не стала отталкивать.

А Клэя глаз не открывает, закосила под несознанку, типа во сне всё происходит, «Я не я и хата не моя».

В общем прокувыркались они в таком полусне-полуяви примерно с час, может меньше, достигли желаемого и затихли полуголые в обнимочку, а наутро проснулись… одна чуть раньше и нежно так провела рукой по шее и по груди другой Клавдии, спустилась ниже… ниже… и смотрит как другая реагирует, а другая тоже проснулась, но глаз не открыла, а только слегка, еле заметно, улыбнулась… А Клава уже почти достигла заветной точки, но тут другая Клава вдруг открывает глаза и с весёлым шёпотом: «Ой-ой-ой, сейчас описаюсь…» – вскакивает и убегает.

Но неуёмная нимфоманка в паре со своей подругой довели сами себя и Петра Ивановича до ужасного состояния – непрерывное желание и непрерывное удовлетворение привели к тому, что уже никакого удовлетворения, а само желание стало как сигнал к началу мучений. Сам процесс сексуального взаимодействия для Петра Иванович всегда был связан и символизировал состояние предчувствия прекрасного блаженства, его всегда хотелось продлить-продлить и не останавливать, теперь же, всё стало похоже на картинки из жизни кролика – вскочил, подёргался, отскочил и снова вскочил подёргался и отскочил, кролик такой заводной. И как только он так подумал о себе в первый раз – ему стали сниться сны! А ведь почти никогда не снились! О кроликах. Они везде! Бегали, грызли, что-то просили у него, но мило и дружелюбно, а иногда вдруг все друг друга трахали. Он оказывался в каком-то доме-клетке, который состоял из других клеток, из которых образовывали большие и даже огромные многоклеточные клетки и даже целый город, он гулял по нему, кролики маленькие, побольше и совсем большие почти с него ростом, все такие доброжелательные и это было так забавно! Но однажды ему приснилось как все кролики вдруг слились и превратились в огромного глазо-красного белого кролика! И этот кролик трахает Петра Ивановича, а Пётр Иванович даже шевельнуться не может – кролик вонзил зубы в основание черепа Петра Ивановича и всё тело Петра Ивановича обездвижило и боль, ужасная боль! А каждой передней когтистой лапой кролик держит Клаву, только Пётр Иванович не понимает, где Клава, а где Клэя. И в какой-то момент он чётко осознаёт – это сон, он пытается проснуться, но проснуться не может! Мычит, брыкается и… просыпается потный, весь в соплях и слюнях, а обе Клавы сидят справа-слева и смотрят на него выпучив глаза.

– Петро, что случилось, – спрашивает Клавдия.

– Пётр Иванович, что-то приснилась нехорошее? – тревожится Клэя.

– Да уж, приснилось, – бормочет Пётр Иванович.

– Что-то ужасное?

– Белый кролик, – мрачно говорит Пётр Иванович.

– Ой, как интересно, – вскрикнула Клэя – и мне кролик снился!

– Сейчас? – встревожился Пётр Иванович.

– Ну-у… мне вообще часто снятся кролики, всё детство прошло с ними. Родители кроликов держали… ну, как бы ферма такая у нас была.

– Много-много-много белых кроликов с красными глазами, – мрачно сказала Клавдия глядя куда-то перед собой ни к кому не обращаясь. – Белое отродье.

– Что-о? Какое отродье? – вздрогнул Пётр Иванович.

– Русское и немецкое.

– Ну да, – сказала Клэя, – порода белый великан.

Петру Ивановичу на какое-то мгновение показалось, что это всё ещё сон, просто другой, так бывает, иногда можно во сне проснуться, но на самом деле это просто ты уже в другом сне, который ты осознаёшь не как сон, а как самую настоящую жизнь. С ним бывало так, и каждый раз в первые мгновения трудно понять – это уже жизнь или ещё сон. Логика подсказывает: сейчас – это сон, как бы кошмар в кошмаре, снился белый кролик, от сна вроде как воспрял, а здесь опять про белых кроликов говорят…

Он повалился на кровать, закрыл голову и лицо руками и прохрипел прямо в подушку: «Уйдите-уйдите… все уйдите»!

Клавы встали, оделись, ушли, а он заснул крепким сном без сновидений.

А наутро глядя на себя в зеркало вдруг понял, что всё – пора обращаться к врачам.

Исследовали кровь-мочу и кал зачем-то, сделали томографию головного мозга – опухоль искали, но никаких отклонений не обнаружили, порекомендовали к психологу-психоаналитику, но тут только тупой врач не соотнесёт всё с детскими травмами.

А что детские травмы? Он-то как раз их решил – ни размеры члена, ни онанизм уже не беспокоили его как наследство детско-юношеских лет. Конечно, если нет никаких телесных причин, то есть какие-то причины другого рода – то есть всё это от ума. Он как раз на самом пике этих секс-страданий увидел фразу какого-то китайско-японско-корейского, а может и индийского гуру-мастера-учителя: «Весь твой мир создан твоим умом». По началу возник вопрос: «Как это моим умом, я же не Бог», но в следующее мгновение, ведь он человек конкретных действий и решений, понял: «Да, Мой мир создан Моим умом», и стало понятно почему шахматист так и не смог увидеть овальных входов. «Но кто создал «Мой ум?» – задал он вопрос самому себе, как когда-то, но тут же, как когда-то почему-то и забыл про него.

Доктора не обнаружили явных и неоспоримых причин его гиперсексуальности, но на всякий случай посоветовали сменить образ жизни и состав питания, то есть перейти на вегетарианскую диету и придерживаться китайской мудрости: «Завтрак съешь сам, обед подели с другом, а ужин – отдай врагу!»

Блин, ну во-первых: «Откуда сил набраться – секс, работа, жизнь… С одной травы? Без мяса?»

А во-вторых: «Ну вот, я завтрак дома съел, а на обед в столовой, например беру котлету с картошкой, так что? Отложить половину соседу? Друзей у меня нет, а вечером? Где врага искать? На улицу с кастрюлькой идти?»

В дуэте Клав Клавдия была как бы за старшую, она себя иногда так и называла Старшуха, и на правах такой старшей-главной периодически направляла младшую «На путь истинный». «Мы с тобой две «п…ды на ножка», – говорила она, – наше дело продать-пристроить её наилучшим образом. Это наше единственное богатство…»

– То есть от Бога?

– От папы-мамы и природы нашей! И эта природа наша, эта п. да на ножках, требует-требует-вопит: «Родить-родить-родить!» А мне не надо «родить»! Меня дети не радуют, мне не надо их, я как вспомню детство своё – и на хера меня произвели сюда? Но именно это место, эта п. да на ножках, и трахаться заставляет и наслаждение приносит для того, чтобы я контроль потеряла и залетела. А как залетишь – прощай всё. Пелёнки-распашонки, крик-ор, молока нет, муж трахаться хочет, а тебя тошнит, денег нет, жрать нечего, жить негде… А мужикам краше и заветнее этого места нет. Всё отдаст, всё продаст, и себя и родину, и мать родную, убьёт, ограбит кого угодно, страну уничтожит, а всего-то ему и нужно – чтобы ты дала ему возле этой п…ды на ножках его х…ю покувыркаться. П…да всё может.

Так что надо с умом своим богачеством распорядиться, чтобы и где жить было, и что покушать, и потрахаться в удовольствие, а не в обязанность.

Х…й, п…да и вы…бон – вот три источника и три составляющие нашей жизни, остальное вздор, суета и беспросветная хрень.

– А как же «любовь»? – задумчиво-мечтательно спросила Клэя.

– Просто еб. я под настроение и без денег!

– Ну-у Я когда этим занимаюсь всегда как бы влюбляюсь, а как же без этого, кролики какие-то, – смеётся, – белые гиганты, отродье русско-немецкое! Конечно, то самое место на ножках требует деток. Иногда так сильно, что я даже секса не чувствую, то есть члена в ней. Вроде он там что-то делает, а я затаилась и жду – будет, не будет и добежит ли хоть кто-нибудь если будет, а если добежит, то появится ли новая жизнь во мне?

– Е…ля она и есть е. ля как не назови, остальное просто твои фантазии и «Все так делали, и я так делаю». Стереотипы.

– Ну, наверное, ты права, но без любви это быстро надоест и даже противно становится, и всякие заморочки с головой и психикой начинаются.

– Когда трахаешься – просто трахайся, а что получится, то и получится.

– Я бы не отказалась ребёночка родить от Петра Ивановича, он такой серьёзный, надёжный, заботливый..

– Ага и трахает всё что шевелится.

– Ну и что? Пусть трахает раз ему так надо, с меня не убудет, мне это не вредит, главное, чтобы предохранялся и мылся после траха…

– От чего предохранялся?

– Как от чего? От триппера, например, сифилиса, про СПИД даже и не говорю, что бы хламидий каких-нибудь не занесли, которые потом и на меня, и на ребёночка…

– Он же никогда презик не надевает! Забыла?

– Да не забыла, – вздохнула Клэя, – как тут забудешь. Да и презик, он от чего в основном спасает? Только от того, что мне как раз и надо.

– Ты с нами сколько уже кувыркаешься? Год? Больше? И…?

– И ничего.

– Ты ведь не только с ним трахаешься?

– Ну-у… Иногда и не с ним.

– И тоже ведь ничего?

– Ничего.

– Блинн, раз ты так хочешь залететь, но не залетаешь, может в тебе дело? Может пора к врачу?

– Ну… Тоже ведь не от всякого хочется. Ёбарей то много, а отцов маловато, почти и нет.

– Ты сама, наверное, без отца выросла?

– Да нет! Как раз с отцом, – ответила Клэя и печально вздохнула.

– А чего вздыхаешь?

– Сидит он.

– Да и мы с тобой вроде не лежим!

– На пожизненном.

– В тюрьме что-ли?

– Да. На зоне.

– За что?

Клэя рассмеялась:

– Как раз за то! За растление несовершеннолетних.

– За что-о?

– Растление несовершеннолетних.

– Тебя?

– И меня тоже. В начале мою подругу, потом меня, а потом мы ещё одну привели.

– А мать-то куда смотрела или она тоже участвовала?

– Матери как раз нет, умерла, мне лет 8 было.

– Так что? Отец тебя один воспитывал или типа мачеха была или тётя, ну или бабушка?

– Один.

– И насиловал?

– Нет, не насиловал, мы сами.

– Что сами? Насиловали?

– Ну, не то, чтобы, но как бы… да. Принуждали.

– Девчонки принуждали мужика взрослого? Гонишь! Как это?

– Ой, Клава, а ты не знаешь как мужика принудить потрахаться?

– Теперь-то знаю, а в том возрасте, кстати, сколько вам лет-то было?

– 12-13-16.

– А тебе?

– 12.

– Я шизею! И как это вы проделали? Даже вот любопытно!

– Ну, тут потрогала, там и как бы прижалась не нарошно, и всё как бы играем-боремся, а потом вдруг чувствуем у него встаёт, ну дальше проще… «Ой, а что это такое?» А если запротивится – сразу в обиду детскую! В общем главное, чтобы встал. Первый раз его пьяненького Нелька соседка раскрутила, она уже опытная была, а уж потом и я присоединилась, он вначале и не заметил это, а потом мы и Таньку позвали пока её мамаша-дура нас не застукала. Как я теперь понимаю она сама хотела его охмурить, но… не успела.

– Но за это пожизненное не дают, это же не убийство.

– Так он убил.

– Кого, ой нет, не говори, Танькину мать?

– И саму Таньку, но Таньку случайно, он мамаше гантелей врезал и как-то Таньку зацепил, но как Таньку зацепило я не видела. Короче мамаша нас застукала как мы все на койке кувыркаемся, схватила гантелю и на батю, а он отнял эту гантелю, а тут как-то Танька встряла, ей в висок на замахе прилетело, а потом и мамаше по голове, в общем один удар – два трупа. Ну и… всё вместе на пожизненное хватило: совращение, изнасилование, убийство с особой жестокостью, у Танькиной матери пол черепа внутрь головы ушло… череп треснул и мозги наружу. Видать как раз кончил на ней, ну, когда ударил, в общем – ты поняла, совпало всё.

– А ты?

– А что я? Ни папы, ни мамы… детский дом и сплошной разврат.

Пётр Иванович смотрит на троицу на полу держась за каталку, которую вдруг обнаружил. «Может это сон?» – подумал он.

– Клава, а Клава! – тихо сказал он в сторону женщин.

– Ну чего, «Клава»? Грузи пацана, да и вези, куда тебе его везти надо?

«Не сон», – решил Пётр Иванович.

Пацана попросил привезти тот профессор очкастый, сказал, что у парнишки мать умерла, и он остался один, парень не совсем обычный, но добрый, отзывчивый и внимательный. Пётр Иванович так и хотел сказать Клавам про парнишку, но на мгновение вспомнил разговор с тем шахматистом и… Никаких Клав, посреди коридора снова тот странный ком, в котором как в коричневом желе виднеются чьи-то лица.

Он отшатнулся, сделал шаг назад, а из кома:

– Эй, ты куда собрался?

– Мне, наверное, пора.

– Куда тебе «пора»?

– В обратный путь.

– В какой путь?

– Не знаю.

– Нам пацанчика надо куда-то везти! Забыл?

– Не знаю…

А пацанчик скрючился и смотрит на всё сквозь ресницы прищуренных глаз: «Что за мужик такой? На папу похож, а он знает, что мама умерла?»

– Папа! А мама умерла…

– Знаю, – говорит Пётр Иванович, спокойным голосом, как всегда, говорил папа.

– А ты?

– Я здесь, но меня уже нет.

– Не понимаю, это сложно для меня.

– Это как отпечаток.

– А мама?

– Мамы нет.

– Нигде? Но я её помню, она…

– В тебе и нашей памяти.

– Папа, она вернётся, надо построить дом! Наш дом! Я знаю какой он и знаю, как его строить!

Во-первых секретность!

Секретность достигается постоянной ротацией строителей от прораба и бригадира до рабочих. Прораба приглашать только на отдельный вид работ и на время необходимое только на часть этих работ, бригадира нанимать на одну треть работ, на которые приглашается прораб, а рабочих нанимать на срок не более двух дней. Такая схема обеспечит секретность, хотя и затягивает сроки производства работ, ведь каждая ротация происходит не день в день, а с интервалом в один-два дня, это делается для того, чтобы работники не пересекались друг с другом и всё выглядело так как будто у нанимателя не хватает средств, и он вынужден делать всё, что называется, «по кусочкам»: три этажа вверх, цоколь как заглублённый этаж, и секретный «минус второй», а также – особенно – все эти секретные коридоры, буквально пронизывающие дом… Годы и годы могут уйти на возведение такого дома, не говоря уже об инженерных коммуникациях и электронной насыщенности… Но куда нам спешить?

Во-вторых, качество и надёжность.

Делать всё надо максимально хорошо, из максимально хороших материалов и главное – не допустить ошибок во время проектирования, которые уже на стадии строительства исправлять будет сложно или даже невозможно.

Там как целый город и я вижу этот дом. Вот просто в любую минуту! Я могу путешествовать по нему. Здесь иногда празднуют чьи-то дни рождения, или малыша принесут прямо из родильного дома, и все радуются, смеются, танцуют и веселятся, и счастливы все, а вот недавно стали какие-то люди появляться, а когда мама умерла пришли две страшные женщины, оторвали рукава у рубашки, притащили меня куда-то. И я не знаю кто они и зачем это сделали. Возвращайся, мама умерла и я, и я… умираю…

Пацанчик поднял голову:

– Где я? Куда меня привезли. Кто вы? – спросил он и повалился на бок.

– Эй, эй! Как тебя зовут? Ты слышишь нас? – вдруг забеспокоились Клавы.

«Из-з… 3-з-зи…» – тихо вдохнул и выдохнул он…

– Что?

– Город…

– Какой город?

– Золотой, – прошептал он уже совсем не слышно…

Ком зашевелился, дрожь-вибрация по нему прошла, и он стал ме-едленно перекатываться…

Пётр Иванович посторонился на всякий «послучай», как говорила Клавдия, ком сделал один оборот, остановился и исчез.

Ни Клав, ни пацанчика, только каталка поперёк коридора, ножка одна у каталки до пола не достаёт и вращается, вращается… колеблется и дребезжит…

По дороге из горного края в долину бодро шагает босоногий толстяк в мешковатой накидке, одно плечо голое, в руках у него… палка какая-то, типа посоха, и… бутылка! Поёт, улыбается, смеётся…

За ним внимательно наблюдает крупносложенный высокий человек в просторном сером балахоне и серой шапочке с красным навершием похожим на остриё кинжала…

«Пьянь! Точно! А с чего веселиться? – размышляет человек, глядя на Толстяка, – Паломник? Но паломники давно уже на специальном транспорте и по прекрасной специальной дороге. А может это просто тот самый неуловимый легендарный «странник-чудак очарованный»? Но уже мно-ого лет о них ни слуху ни духу, ни упоминаний в новостях».

Весельчак подходит ближе…

«Не, не босяк, на ногах сандалии изящные… Это как? Да и накидка – не мешковина, а тонкое прекрасное сукно, да и бутылка… бутылка… нет, бутылка и бутылка, ничего особенного, даже этикетки нет, а что внутри? Может пустая… А зачем несёт?

И лицо! Счастливый человек! Никакого веселья… идиотского. А может и не пьяный? Мимо идёт. Подмигнул? Что-то сказал? Пот, тепло… и уже спина, и эта же мешковина в заплатках! Странно! Какой-то двухсторонний человек. А может это наша «Свежая голова» к празднику, а почему бы и нет? Бодро шагает, целеустремлённо. Куда это он направился? Вот и спрошу…»

– Эй, ты куда?

– На базар! – звонко кричит Толстяк, не оборачиваясь и не прекращая движение!

– Правильное направление!

Наблюдатель постоял, вздохнул и добавил негромко: «На круги наши».

Круг первый

От центральной площади базара лучами и кругами в разные стороны торговые ряды-ряды-ряды, лавки-лотки-магазины… Мясные – печень, почки, сердце, туши-полутуши, антрекоты и бифштексы. Молочные – творог, сметана, кефир-айран-простокваша. Злачные – мука, рис, овёс, пшено, греча и что-то ещё, ещё и ещё. Рыбные – рыба морская, пресноводная, морепродукты – креветки, мидии, и гребешки морские, и ещё полсотни всяких гадов и гадин, а потом земноводные и пресмыкающиеся – змеи, ящерицы, лягушки, тритоны, крокодилы, а ещё жирные, толстые красные дождевые черви… А в гуще торговых точек – места встреч, общения и приёма пищи… Чайханы-таверны, столовые, кафе и рестораны, трактиры и кабаки, там же среди них цирковые балаганы, а также дома для индивидуального отдыха и развлечений, типа гостиниц и хостелов, которые типа постоялых и публичных домов, а ещё дальше новые площади и новые ряды лавок-трактиров-публичных домов, гостиниц и хостелов, а так же центров координирования и управления… и, конечно же, всюду есть места «отправления необходимых духовных и иных потребностей», среди которых есть и священные.

«Интересно, куда Толстяк повернёт?» – размышляет Наблюдатель.

– Ага! – радостно кричит Толстяк! – Еда! Наш первый бог!

«Понятно, проголодался…»

– Харчевня «Приют трёх пескарей!» – восклицает Толстяк.

«Ну да, есть такая. А почему сразу туда?»

– Обожаю свежую рыбу! Приютим пескариков! Жареные?

«Рекламу увидел».

Вывески простые, вывески неоновые, вывески на стенах, на огромных щитах и транспарантах, вывески на воздушных шарах и дирижаблях, есть механические которые двигаются как живые, есть и на живых людях, а люди кричат-поют на все голоса – грубые, хриплые, визгливые, ласковые… «Вкусно поешь – вкусно поспишь», «Дай бой голодному желудку – заполни его здесь!» «Полезно всё, что в рот полезло!» «Еда для вас от нас – на рот любой и вкус!» «Нежнейший с кровью стейк!» «Здоровое питание – здоровая жизнь!»

«Ну, пора, знакомиться», – решает Наблюдатель.

– Приветствую тебя, странник, ты ведь странствуешь, как я понимаю, будь нашим гостем, обрети свет истины, – торжественно произносит Наблюдатель, шагнув навстречу Толстяку.

Толстяк молча разглядывает вывеску: «Спаси всех живых чувствующих существ! Ешь не живое!»

– А кто-то живых ест?!

– Ну-у… тут не так всё просто и однозначно. Кого не убьёшь – того и спасёшь!

– А как же… Ага, понятно, убивать для еды нельзя, надо чтобы живое существо заболело и умерло, или камень упал, или звери загрызли, или просто от старости? Мёртвых есть можно, а убивать чтобы есть нельзя.

– Нельзя, ждём пока само умрёт…

– Это как?

– Готовим живыми.

Толстяк молчит. Не двигается.

– Это… Это как «живыми»?

– А никак, просто приготовление пищи с применением священных обрядов жертвоприношения. Жертва – это живое, но уже не живое, потому как жертва! Не заморачивайся, вот обрати своё внимание сюда… Что ты всё на вывески смотришь. Слово изречённое есть ложь, а если его изобразить буквами – наглая ложь. Посмотри сюда, здесь истина, здесь суть…

Наблюдатель широким жестом указывает Толстяку на полки и витрины с различными продуктами и на рекламные плакаты лавки… Толстяк с интересом оглядывается.

– О-о! Это что? Колбас-са! Не мясо? Интересно! Почитаем-почитаем-посмотрим… та-ак: «…вода, масло кокосовое, клейковина пшеничная, масло оливковое, соевый белок, кардамон, перец, базилик, розмарин, петрушка, водоросли, рисовый белок, соль морская…» То есть даже «бывших живых существ» нет? А что тут ещё? «Вкус идентичен натуральному продукту». Аха-ха-ха! Колбаса, то есть мясо, но не колбаса! Забавные ребята. А по цене одинаково? Или из «бывших живых» дороже?

«Понятно! – устало-раздражённо подумал Наблюдатель. – Сейчас заявит, что везде есть клейковина, а клейковина – это глютен, а от глютена проблемы в животе… А от проблем в животе – проблемы в голове, потому, что живот – это как бы тоже мозг, а в мозгу мысли, а мысли – это ум, а мир создан умом, а мы – это ум в нашем теле, а потому, если в животе проблемы, то и в умах проблемы, и мир… получается голово-животным, то есть мы становимся тем, что у нас в животе и мы думаем тем, что у нас в животе… ну и ниже, конечно. Кстати, ещё никем не доказано, что мысли только в мозгах в голове! А может они во всём теле!»

– Один мой замечательный друг-соратник и брат заявлял, что не ест мясо-рыбу-молоко-хлеб и вина не употребляет, а принимает только пять элементов. Я предлагал ему открыть ресторан «Золотая 5-тёрка», но он отверг идею… зря! Прекрасный бизнес! Очень простой рецепт! Берём землю, замешиваем в неё воздух, огонь и воду, пропитываем эфиром и… вуаля – полный таз еды! Дёшево и сытно! А это что?

На краю центральной площади, на невысоком помосте, в чёрной кожаной ермолке на голове, в длинном, широком чёрном кожаном фартуке и в чёрных кожаных нарукавниках здоровенный мужик со всего маха в три приёма отделяет топором голову быка от тела, подвешенного на перекладине сооружения похожего издалека на виселицу, да это и есть виселица. «Хряк! – резкий чавкающий звук, – Хряк! Хряк!»

Голова падает в корыто прямо под перекладиной, тело дёргается, льётся кровь, то ярко красная почти алая, то густая тёмно вишнёвого цвета. А мясник плавно, словно танцует, передвигается вокруг туши, как бы примеряется к дальнейшим действиям… в руках топор, а на бёдрах ножи разной длинны и формы в изящных ножнах из толстой свиной кожи. Вот он останавливается со стороны вытянутых передних ног, меняет топор на длинный тесак, взмах руки – тесак взлетает и следующим движением резко опускается, вонзаясь в ногу ровно по суставу… отрубая голяшку с копытом, которая падает прямо в корыто! Вновь взлетает тесак – и вновь отрубленная часть ноги летит вниз!

– Да-а… Мастер! – Звонко комментирует Толстяк.

Мясник подвешивает тесак на поясе за спиной и стремительно поднимается по приставной лесенке до уровня задних ног со стороны живота. Вынимает нож и надрезает шкуру от копыта до копыта по внутренней стороне ног, затем режет вниз от ануса вдоль полового члена и далее до шеи быка, затем вырезает все признаки половой принадлежности и выбрасывает их в корыто.

На помост вбегают два помощника в коричневых ермолках, коричневых кожаных фартуках и коричневых нарукавниках, приставляют короткие лесенки к туше с боков, поднимаются, вырезают проушины в шкуре на ногах, хватаются за них и резко, налегая всем телом, в несколько движений, ловко орудуя ножичками, подрезают шкуру по границе с телом и сдирают её с туши быка… затем сворачивают и откладывают в корыто с головой.

Мясник тут же, пониже хвоста, вспарывает живот и разрезает его сверху-вниз вдоль туловища. Помощники подкладывают широкий таз и вываливают туда огромный желудок, кишки, почки, печень… селезень. Ливер! Мясник достаёт топор и рубит грудную клетку сверху вниз, а её содержимое… сердце и лёгкие перемещает в отдельное корыто.

Затем мясник и помощники выхватывают из-за пояса обвалочные ножи и ловкими, стремительными, но плавными движениями, кромсают тело быка – обнажаются кости, расчленяются суставы… мясо отделяется большими, поменьше и совсем маленькими кусками, превращаясь в рульки, окорока, грудинку, вырезку, в суповые наборы, стейки, антрекоты, бифштексы, рагу и просто куски и кусочки мяса, жира, сухожилий… и всё это распределяется по большим, огромным, поменьше и совсем маленьким тазам, корытам и корытцам… и вот уже не бык, а просто два копыта на голенях свешиваются с перекладины сооружения.

Появляются мужики в белых костюмах и высоких белых колпаках, ловко подхватывают большие, поменьше и совсем маленькие тазы, корыта и корытца и как внезапно появились так же внезапно исчезли… ас ними мясник и его помощники.

Толстяк пристально с интересом, наблюдал всю процедуру и, когда помост опустел, всплеснув руками восторженно произнёс:

– Какое потрясающее зрелище! Это болеро! Матадоры, пикадоры, кабальеро, бандерильеро… и бык! Подход-отход-переход, снова отход и финал! Зав-вор-раживающий тан-нец с ножами, саблями и топорами. Да-а… Это уже не убийство, это «Приготовление..», свято-священное жертвоприношение! Но странно – ни мантр, ни молитв, ни ритуального ориентирования на свято-священные места! Почему? Я что-то пропустил!

«Да ничего ты не пропустил, странник внезапный! Сабли? Болеро? Танцоры? С чего ты это напридумывал? Нелепого вида мужики разодрали здоровенного быка, как пираньи обглодали, зачем они вообще всё здесь делали? Анахронизм. Недоработка. Только паломников отпугивать. Давно пора убрать этот аттракцион! Есть мясокомбинат, есть автоматизированные высокопроизводительные линии по убою и разделке крупного рогатого скота, зачем всё на площади, зачем видеть эти кровавые манипуляции?»

Наблюдатель оглядывается во все стороны: «А куда Толстяк ушёл?»

– Это что? – громко спрашивает Толстяк возле большого прозрачного шара, заполненного тёмно-красной шевелящейся массой…

– Вермериум.

– Что?

– Червячник. Дом дождевых червей. Вермикультура. Диетическое мясо червяковое.

– Как-кое?

– Червяковое!

– Это ведь тоже «чувствующие существа»?

– Ну-у… Эти существа, конечно, тоже что-то чувствуют и это мясо, но не такое как, например, у млекопитающих, хотя по химическому составу ничем не уступает, например, говяжьему… Червяк, он и есть червяк, основное достоинство этой еды – у него нет глаз! Чем больше червяков едим – тем меньше используем живых существ с глазами. Вот ты его приготавливаешь, а существо смотрит на тебя! Перед смертью глаза огромные… а у червей глаз нет. Где рот – там перед, туда, в перед, еда поступает, а дальше кишечник, оно же тело, и потом отверстие, из которого остатки еды выходят, а это уже питательная среда и даже еда для других живых существ, очень экологично. Очень выгодное живое существо – и белок, и протеин, и не страдает, потому как страдать нечем! Мозгов нет! Кстати – растения, овощи всякие, фрукты… тоже не страдают, и потому их можно смело есть.

– Кто знает, может и страдают. А вот зачем быка убили, если можно червяками да травой питаться? Он ведь точно перед смертью страдал!

– Это не убийство, и это не смерть, и не страдания. Это часть обряда «Приготовление к встрече с Вечностью», возникшего и обусловленного необходимостью есть мясо живых существ. Животное совершенно точно осознаёт своё предназначение…

– Ах-ха-ха…! Быть съеденным! Существо кричит-волнуется, оно ведь живое?

– Зачем так? Ну-у… тут есть нюансы, например про червяков, вот это как раз только приготовление! А как его убить? Головы нет, а если просто рубить, из одного получается два: голова-рот отдельно, остальное, типа хвост, отдельно… и оба шевелятся. И что? Мы их так готовим – вначале мукой кормим, получается, что и внутри червяка еда и сам он еда – мясо, фаршированное хлебом! Можно жарить, можно перемолоть, можно коктейль протеиновый сделать.

– Из живых? – воскликнул Толстяк. – Вкусно?

– Еда – она еда и есть.

– Улитки тоже безглазые! А ещё кузнечиков можно есть, паучков-жучков всяких, муравьёв, стрекоз, богомолов, сверчков, тараканов, гусениц и бабочек из этих гусениц…

– Аха-ха, – развеселился Наблюдатель, – знаем знаем: «Бабочка старого младенца-мудреца»! Спит, бодрствует, снится и порхает между мирами сознания… Всё можно есть, – вздохнул Наблюдатель, – не только бабочек, но даже клопов!

– Насекомые не хуже червяков по питательности и в глазах страха нет, если глаза есть… А где же их здесь продают?

– Глаза?

– Насекомых…

– Да везде!

Вдруг ветер поднялся, тучи налетели… Гром! Бум! Звон! Бац-бац! Бум… бум-бум-бум-бац-бац! Флейты визжат! И свет со всех сторон, как молнии! А над головами, над крышами торговых палаток, павильонов и павильончиков взлетела огромная страшенная голова… Дракона! Голова нырнула вниз, к земле и к людям на ней, потом рванула вправо-влево… Бум-бам-бац-визг! И факелы со всех сторон! Огонь! Дым!

Толстяк так и замер с открытым ртом!

– А! Ну не хрена же! – воскликнул он и выронил посох… но бутылку из рук не выпустил, так и машет ею, приговаривая. – Ну и ну, ну уж да…

А дракон мечется над головами, извивается огромным телом на длинных шестах в руках людей странного вида, которые двигаются согласно негромким, но пронзительным сигналам человека, одетого во всё красное, с длинным красным шестом в руках, на который как бы нанизан огромный язык, торчащий из пасти дракона!

Куда повернёт он язык – туда и голова повернётся, а куда голова повернётся – туда и всё тело как волна устремится, а когда волна до хвоста дойдёт – гром! Все флейты-барабаны и пищалки перекроет, а голова ещё выше взлетит и рыкнет оглушительно, даже сильнее грома, и разойдётся этот рык волнами по всем кругам базарным, и припадут все люди к земле – торговцы, кузнецы, мясники, покупатели, циркачи в балагане и даже посетители весёлых заведений с коек попадают, только люди в серых, коричнево-красных и чёрных одеяниях стоят по всему базару, как столбики.

– А это кто? – удивился Толстяк.

– Базарцы…

– Кто-о?

– Базариане, в просторечии базарцы, берут начало в далёком прошлом, когда один из Великих Мастеров того времени медитировал на базаре.

– Что он делал?

– Ничего, просто сидел на подушке поджав ноги крестиком. Когда-то он, тогда ещё простой монах, после визита к властителю, посчитал свою практику в монастыре несовершенной, отправился в горы и стал отшельником, но и там он не достиг желаемого результата, и тогда он отправился к Самому Великому Мастеру Того Времени, который привёл его сюда, на базар, и вверг во все тяжкие нарушения монашеских обетов, а в завершении они посетили публичный дом и совершили многократные всевозможные совокупления с местными обитателями дома. И после этого он достиг полного священного присутствия и стал Величайшим Мастером, и именно здесь теперь наш монастырь его последователей.

Но монастырь не изолирован от базара, как и базар от всего мира – весь базар наш дом, а где наш монах – там и место дхармы, место знания-учения и мудрости, а где место дхармы – там и монастырь, то есть каждый монах – это монастырь, но монастырь не «каждый монах».

– Монахи не изолированы, а все среди всех! Круто! А Вы здесь кто?

– Я Главный! Я всем монастырям – монастырь и за всеми ими наблюдаю!

– Да уж! – Толстяк оглядывается по сторонам. – Столько здесь разного и разных, разных… – подыскивает подходящее определение – представителей базаронаселения. А вот, например тот? – Толстяк махнул в сторону лавки похоронных услуг, перед которой среди базарцев отдельной одинокой фигурой стоит высокий человек в чёрном расшитом золотом мундире.

– А, этот! Это ответ на все наши вопросы…

– Это как?

– После встречи с ним все вопросы исчезают, – усмехнулся Главный.

– Да-а?

– По-нашему это Гробовщик. Иногда он Привратник, иногда Харон, иногда Анубис, когда-то Велес, в зависимости от того, кто на него смотрит, он тут ещё с диких, незапамятных ещё до базарных времён, он здесь был всегда. Если попросту, по старонаучному, то – это психопом…

– Что-о?

– Заведующий безопасным проходом в «мир иной».

– Ага, понятно, «иной», проводит в мир иной. – Толстяк уважительно покачал головой, как бы прислушиваясь к тому, что сказал и продолжил, – звучит торжественно! Краток путь от великого Анубиса до простого Гробовщика!

А Гробовщик приветливо помахал рукой, как бы приглашая к общению, Толстяк в ответ поднял бутылку, и Гробовщик, сняв чёрную шляпу, галантно раскланялся…

– Он приглашает, – обрадовался Толстяк.

– Рановато нам в гости к нему.

– Пожалуй, позову его на обед, – сказал Толстяк ни к кому не обращаясь, – может и он любит пескариков.

– Оставлю вас, пообщайтесь, – усмехнулся Главный Базарианец Наблюдатель, – как знать, может вам и пригодиться это знакомство.

Толстяк повернул в сторону Гробовщика и уже сделал шаг, но… наткнулся на маленькую девочку, которая сидит прямо на земле и что-то увлечённо рассматривает, как ему показалось.

– Ой, – воскликнул он, – ты откуда взялась, чуть не наступил… извини меня, пожалуйста. – Девочка посмотрела на него снизу вверх зарёванными глазами. – Ты плачешь, у тебя горе? Какое у тебя горе?

– Горькое, – сказала девочка, и добавила, вздохнув, – очень горькое.

– Чем тебе помочь?

– Ты? – печально улыбнулась она. – Сделаешь моё горе сладким?

– Я могу помочь тебе пережить его.

– Вроде взрослый, а говоришь какую-то хрень. Это моё горе! Ты за меня можешь подышать, поесть, пописать? Кто ты такой? Как ты поможешь мне? Хочешь отнять? Это моё горе!

– О! Прекрасно!

– И что здесь прекрасно?

– У тебя есть горе, у многих людей и того нет! Пойдём пескариков жареных поедим!

– Сам иди…

– A-ха-ха-ха, какая милая суровая девочка! Можно горевать и пескариков есть, одно другому не помешает.

– Иди уж… – махнула рукой девочка.

Базарцы все вдруг вскинули руки вверх и крикнули: «Ха»! Люди, припавшие к земле, поднялись, дракон исчез, а с ним и монахи…

– Ага, – воскликнул Толстяк, – вот и сигнал! Пора обедать! И где же то замечательное место, где я съем пескариков… жареных?

– Здесь везде есть еда… Обернись, посмотри кругом! – Сказал Главный Базарианец Наблюдатель.

Толстяк, обернулся, оглянулся и зашагал в сторону погребальной лавки, приветливо махнув рукой Гробовщику.

«Весёлый, беззаботный, в лавку похоронную отправился! Что тот печальный прислужник вечности может знать о смерти больше нас? Мы все умрём, переродимся… в землю, воздух и воду, а дхарма каждого останется во всех и в каждом, – подумал ГБН, Главный Базарианец Наблюдатель, глядя на удаляющегося Толстяка. – Но как всё замечательно сходится «Здесь и Сейчас»! И «Свежая голова» здесь и «Мать Базара» рядом!

Толстяк дошёл до Гробовщика… раскланялись…

Высокий-стройный, чёрно-золотой рядом с низким и широким в сандалиях и посохом в руке, на фоне ярких красных, зелёных и цветных венков, гробовых крышек, крестов, звёзд и полумесяцев со звездой и без… И целый ряд красивых и простых погребальных урн для пепла и… ленты, ленты с надписями на разных языках и наречиях… чёрным по золотому, красным по чёрному… «Память о тебе не померкнет в веках», «С печалью в сердце, с чувством глубокой скорби», «Не вернуть, но не забыть», «Светлый образ твой всегда с нами»… «Великому мастеру».

«Везде о смерти! Так мило и печально. А эти двое смеются, руками машут, что они обсуждают, что им так весело?» – размышляет ГБН.

– …И вот звонок в дверь, – рассказывает анекдот Гробовщик, – и тот, провидец ясновидящий, спрашивает, не открывая: «Кто там?» А из-за двери ответ: «Твоя смерть!» Провидец не открывает, а звонок звенит-звенит, провидец-предсказатель резко открывает и сурово спрашивает: «Ну и что?», а мужик с косой: «Ну и всё…»

Оба хохочут-заливаются…

Толстяк перестал смеяться, посерьёзнел и приветливо сказал:

– Здравствуйте! Я ваш новый жилец.

– А где старый? – живо откликнулся чёрный в золоте.

– А старый уже не жилец… – ответил Толстяк… И им ещё веселее…

– А ты пойдёшь завтра на похороны Яйши-нази? – спрашивает Толстяк.

– Ас какой стати? – отвечает Гробовщик, – он ведь на мои не придёт!

Хохочут, трясутся от смеха, высокий даже присел… слёзы выступили, вытирает рукавом, а Толстяк уже новый анекдот рассказывает… с выражением и в «лицах»:

– А вот ещё: «Пошли, красавица, на лодочке по речке покатаю!» «Нет». «Ну давай, тишина, романтика, дымка над водой…» «Нет, Харон, нет!»

– А-ха-ха! – Гробовщик всплеснул руками! – Харон… покатать… – смеётся он. – А вот ещё парочка коротких, – говорит Гробовщик, переведя дыхание, – «Изобретатель эликсира бессмертия унёс секрет в могилу». – Смотрит на реакцию Толстяка и продолжает, – «Доктор, симулянт умер».

– А не пойти ли нам куда-нибудь отобедать? – внезапно предложил Толстяк.

– А почему бы и нет? – согласился Гробовщик.

– Ив каком направлении начнём движение?

– Туда! – махнул рукой Гробовщик куда-то в сторону и повернулся в совершенно противоположную.

– Точно! – подхватил Толстяк. – Главное начать движение!

И каждый из них, стоя лицом друг к другу, делает широкий приглашающий жест, Гробовщик левой, а Толстяк правой рукой, и только они уже хотели сделать первый шаг как раздался звонкий ясный голос девочки:

– И я с вами!

– Оп-па! Опять ты! И чем тебя угостить? – улыбнулся Толстяк.

– Вы же за пескариками, вот ими и угостите…

– А как же твоё горе?

– Здесь… – девочка вдохнула побольше воздуха и уже открыла рот, наверное, для обстоятельного подробного рассказа, но Толстяк радостно воскликнул:

– Прекрасно! – тем самым ограничил начало повествования до простого вздоха.

– Опять? – сурово спросила девочка. – И что здесь прекрасно?

– Всё…

– А этот? – её указательный палец уткнулся в золотую пуговицу на мундире Гробовщика, – тоже с нами?

– Я же всегда здесь, всегда к вашим услугам, – улыбнулся Гробовщик, – раньше познакомишься, легче путь пройдёшь.

– С тобой страшно, – строго сказала девочка ему и повернулась к Толстяку, – а ты? Ты весёлый?

– Ах, какая серьёзная! – засмеялся Толстяк, – идём уж, – и предложил ей свою руку, – расскажи мне о себе, – сказал он ласково.

И они зашагали… в сторону «Приюта…», на обед.

Круг второй

Когда-то именно здесь, в харчевне «Приют трёх пескарей» Величайший из Великих Мастер медитировал на этом базаре! К нему подходили, кривлялись перед его лицом, говорили всякие гадости, какой-то оборванец даже плюнул в него. А однажды, кто-то пронзил кинжалом коврик, на котором Мастер медитировал, и перевернул его остриём вверх, прикрыв сверху подушкой для медитации. Обычно утром, когда Мастер приходил медитировать, базар был пуст, но в тот раз вокруг собралось много народу. Мастер пришёл, поклонился месту медитации, опустился на подушку скрестив ноги, и… продолжал сидеть, спокойно перебирая в руках бусинки чёток.

Базарные заволновались, стали переговариваться между собой, ведь они прекрасно знали о подлости, совершенной по отношению к Мастеру, и собрались здесь поиздеваться над ним.

«Эй, тебе нечего не колет?» – кричали одни. «У него жопа железная!» – говорили другие. «Да у него вообще жопы нет! Кость! Ей не больно!» «Кинжал туда!» И вдруг, над всем базаром раздался оглушительный крик базарного оборванца: «Взлетел! Он взлетел!» Все мгновенно замолчали и каждый увидел, что Мастер, не меняя позы, вознёсся над местом медитации, а потом опустился рядом с подушкой, на которой только что сидел и… продолжил спокойно перебирать чётки.

Когда ученики Мастера Величайшего из Великих, через много лет спросили его о том происшествии, Мастер загадочно ответил: «Пустота – это форма, а форма – это пустота». Что потом было интерпретировано как «Великая, парящая в пустоте, форма Величайшего Мастера», а его ответ стал основной Великой мантрой базарианцев: «Пустота – это форма, а форма – это пустота, а пустота – это форма, и форма – это пустота… возвращайся-возвращайся-возвращайся».

И вот когда-то не очень давно, но достаточно для того, чтобы уже стать древнейшей историей, к празднованию очередной даты с того дня вознесения, базариане оформили это место как мемориал в виде высокого помоста, на котором установили фигурную композицию: Величайший Мастер парит над подушкой для медитации с торчащим из неё остриём кинжала. В мемориал входит так же несколько столов и здесь паломники могут медитировать и принимать пищу, предлагаемую харчевней. Здесь всегда была харчевня, здесь и сейчас харчевня. Конечно, споры о достоверности того, что это именно «то самое место», то есть «та самая харчевня», не прекращаются до сих пор, но были опубликованы свидетельства живых свидетелей тех, кто был свидетелем изначальной непрерывной линии свидетелей.

Теперь последователи и паломники на своих церемониях видят парящего Мастера, вкушают еду, которую вкушал он сам, слушают музыку, под которую медитировал он, поют базарианские гимны и мантры в его честь и кружатся-кружатся в бесконечном танце – символе бесконечной цепи перерождений от самого Мастера до скончания времён, которым нет завершения. И здесь же совершается таинство Единения Базара.

– И что это? – спросил у Гробовщика изумлённый Толстяк, остановившись напротив мемориала, – мы тут обедать будем?

– А почему нет, здесь лучший лаваш, прекрасный плов, замечательная, лучшая из лучших запечённая утка, восхитительные пельмени в десять рядов разного вкуса, лучшие напитки сильно и слабо алкогольные и вообще без него, а ещё – жуляй-дэ-фоляй и дрез-дэ-жир-дэ-нот из молодых перепёлок, внедрённых в молоденьких зайчиков, содержащихся в молочных поросятах, которые заключены в молодых бычках, убитых правильным образом и всё это в кисло-сладком-горьковато-терпком соусе… Здесь есть всевозможные варианты безмясых блюд и, конечно же, множество различных овощных и фруктово-ягодно-ореховых смесей в виде салатов и просто так, что называется, россыпью.

– А пескарики? – воскликнула девочка!

– О! Друг мой, это самое дорогое и самое редкое блюдо, мы его, конечно, закажем, но нам его, конечно, не принесут, вернее обязательно принесут, но… Дело в том, что пескариков так и не научились разводить искусственно в садках. Им нужно свободное море, чистый песок и ласковый прибой. Это трудно воспроизвести на ограниченной территории рыбоводческих хозяйства, тем более что свободной морской глади осталось очень мало и она в основном прилегает к узким проходам для круизных и прочих транспортов, а пескарики столь чувствительны, что даже утреннее приближение купальщиков приводит их в состояние глубочайшего стресса и они долго даже не могут вкушать пищу, дарованную им в виде биологически разложимых остатков, доставляемых с помощью чистейших канализационных стоков. А без пищи – какое размножение? Пескарики, эти чувствующие существа, которых так любил Величайший Мастер, – Гробовщик, сняв шляпу, махнул ею в глубоком поклоне в сторону мемориала и, распрямившись, вернул шляпу на голову, – давно не встречаются ни в живом, ни, тем более в жареном виде. Так что это просто символ, просто знак глубочайшего почитания Величайшего Мастера. «Жареные пескарики» – это ритуальная еда медитации: «Пустота – это форма, а форма – это пустота». Такие очень дорогие типа печеньки.

– Что за глупость такая! – воскликнула девочка. – Ты и мундир твой золотой – это одно и тоже? Пустота – это пустота, а форма – это форма!

– Ну, – пожал плечами Толстяк, – тогда может быть без ритуала и медитации, просто котлету с картофельным пюре, – и наклонился к девочке, – ты будешь есть котлету с картофельным пюре?

– Да! Я буду есть котлету с картофельным пюре, – ответила девочка твёрдо и добавила сердито, – уж точно, не печеньки! Что это вы со мной как с ребёнком? У меня даже парень, в смысле друг, есть… ну, был… недавно… да и вообще…

– А-а… понятно, «горе-гореванное», – ласково и доброжелательно сказал Толстяк.

– А на вид… – удивился Гробовщик.

– Маленькая? Болела! – звонко ответила она и отвернулась.

– Ну, внешний вид часто обманчив, – примирительно сказал Гробовщик и улыбнулся девушке.

– Конечно-конечно, – подхватил Толстяк, пожав плечами, – котлета, значит котлета.

И вновь ударили барабаны, завизжали флейты, зазвенели литавры, и над базаром возник дракон! Возник-пронёсся под гром, молнии и страшный рык, сопровождаемый речитативом базарианцев: «Буря! Скоро грянет буря!»

И вновь все кроме базарцев, припали к земле, вновь прозвучало «Ха», вновь все распрямились и вновь дракон и базарцы куда-то исчезли…

– Что это было, – растерянно спросил Толстяк у Гробовщика, – какая буря?

– Приближается ритуальная церемония: «Битва богов и священных быков» в сопровождении мистических чудовищ.

– А где? – спросил Толстяк Гробовщика, – где… странные люди с шестами и палками?

– Дракон наверное решил, что обойдётся без них…

– Как это он «решил», ведь…

– Да оставьте, друг мой, – прервал Толстяка Гробовщик и улыбнулся, – мы воспринимаем весь мир умом, который «делается» всеми нашими умами, которые сделаны умами нам неизвестными и не известно, как возникали умы тех неизвестных, умы которых возникли уж и вовсе неизвестно как сделанными умами… Так что – иногда «то», иногда «это», а иногда ни то, ни это, а «не известно что».

И тут в разговор вмешалась девушка:

– Дракона носят, а для нас он летает на шестах, а если мы шесты не замечаем, то и дракон летает без них, – всё понятно, и что тут сложного, не понятно. «Форма – это пустота, а пустота – это форма» прямо как в вашей мантре.

– Да не заморачивайтесь, – просто живите и радуйтесь пока живы, – примирительно посоветовал Гробовщик и подмигнул, – Просто кайфуйте.

– А может он тоже думает! – громко сказала маленькая девушка.

– Кто? Дракон? Кстати, а тебя как звать? – спросил Толстяк.

– Да как хотите, главное зовите, я откликнусь!

– Дево-девушка-девиц-ца, не пора ли нам жениться, – внезапно громко-весело пропел Гробовщик.

– Отдыхай, весельчак, – резко ответила девушка.

Обычно как происходит? Живёшь себе живёшь, на базар ходишь за покупками и пообщаться-поглазеть, там всякие чудеса базарные – то драконы летают, то быки в футбол гоняют с какими-то козерогоногими или даже вообще с не-конь-не-человеками, ну, просто цирк такой, балаган, карнавал, весело всё прикольно и только иногда вдруг – но не у всякого – возникает смутное подозрение, что это вовсе не развлечения, типа «хлеба и зрелищ»! Иногда уходишь с базара радостный весёлый и всё вдруг получается, и всё удаётся, а иногда… всё наоборот – и дела разваливаются, и в любви счастья нет, да и самой любви… да и была ли она… «никто меня не любит, и команда моя проиграла…» И дракон не высоко летал, и флейты визжали как-то не в лад, и гром не очень гремел, и вдобавок Гробовщика вдруг встретил… а ведь до прихода туда всё было так радостно-хорошо и счастливо! Тоска! «Ни от худа, ни от добра», а просто тоска… выть хочется, всё нутро сожрёт… Туда, в это нутро, вина-вина-вина… или ещё как. Тоска затаится, спрячется, но, сука, не исчезнет, вернётся, обязательно, и ещё сильнее придавит, и сожмёт. Белый свет не мил. Семья замечательная, родители прекрасные – добрые, ласковые, внимательные… жена просто чудо, везде и всегда, дети! Ангелочки! И на базар идёшь радостный-весёлый… Откуда она, тоска откуда?

И в отчаянье бежишь куда-то, вопросы задаёшь, ответ ищешь…

«Равви, в чем смысл жизни?»

«О! Какой прекрасный вопрос! Неужели ты хочешь променять его на ответ?»

На базаре много есть кого из тех, кто знает ответ и мудро отвечает, ничего не отвечая…

Один важно-спокойно-вдумчиво скажет: «В служении нашему Великому Аль Ваху… доносору…»

«Да я его не знаю и даже не встречал».

А другой скажет: «Всё по воле нашего великого Яй-шве!»

«Да и с ним я не встречался!»

Или вдруг уткнёшься в живот огромный и борода на нём, а лица не видно, и возопишь: «Скажи мне, скажи почтеннейше-святейший, ответь, всё есть у меня, но нет мне покоя…»

«Гордыня тебя сын мой, мучает… смири!»

И не только ты, богатый и успешный, но другой точно так же мечется, хотя у него ни-че-го, ни денег, ни семьи, ни друзей, он свободен, но точно так же ропщет и вопрошает…

А все отвечальщики тут же на базаре тусуются, и у всех есть слушатели-последователи и почитатели. И всем место есть и у всех доход с этого места есть, поскольку приход постоянный – от кого десятина или седьмина, а некоторым и третину несут… дабы облегчить страдания и побороть страх перед невозможностью избежать эти страдания.

Но если попадёшь со своими вопросами о смысле жизни на базарианца, базарианец и вовсе выдаст нечто несусветное типа: «Кипарис в саду» или «Сухое говно на палке!»

«Так куда же мне идти за ответами?»

«Да иди уж, хоть куда-нибудь, но иди… Куда-нибудь и придёшь… что-нибудь и найдёшь, может быть и ответы, а может что и поинтереснее».

Над базаром с шумом и свистом пролетела голова дракона… Пасть раскрыта, язык трепещет – свист пронзительный, пасть закрыта – как волны в бурю о берег бьются… «Взв-вз-вии-ить… буш-ш-шммм… ххх…» Голова пролетела. Тихо…

– Только голова, а где остальное? – спросил Толстяк, повернувшись в сторону Гробовщика.

– Рекогносцировка перед сражением, нужно быстро сделать, а туловище тормозит полёт, дракон его отстегнул.

– Чудны дела твои, дракон, – пробормотал Толстяк и повернулся к дево-девушке-девице, – а ты уже видела «Битву богов и священных быков»?

– Они танцуют!

– О, как прекрасно!

– Опять? Что прекрасно?

– Всё, – улыбнулся Толстяк, – как всегда.

Как горох из мешка, сразу и везде возникли мелкие фигурки в тёмно-коричневых балахонах и как муравьи стремительно засуетились в каждом свободном месте… некоторые, пробежав чуть-чуть, куда-то исчезали, некоторые долго кружатся вокруг да около, а некоторые стремительно уносятся прочь…

– О! – воскликнул Толстяк, – это кто или что?

– Ерундуки!

– Что-о?

– Ну, – засмеялась девица, – обычно они незаметны, но иногда вдруг являются разом, особенно во время праздников, не обращай внимания, они не опасны. Это как летающий дракон – пламя, гром, ветер, но только красиво и страшно, а больше ничего.

– Сегодня День паломника, всебазарный праздник, – пояснил Гробовщик, – много чего забавного и удивительного происходит в это время. Со всех концов и весей нашего необъятного пространства жизни, стекаются сюда отдельные представители и представительницы Объединения! Здесь! На Базаре они обретают вновь и поддерживают своё единение, которое произошло когда-то…

На базаре «всё» было и было уже очень давно, и его становилось всё больше и больше и «всего» стало много, даже очень много и даже больше, чем очень много, просто очень-очень-очень много. Всё заставлено-завалено-заложено и всё это увеличивается-увеличивается, выливается-выползает как каша из бездонного горшка и растекается по всем щелям. Всё тухнет, гниёт, портится, ржавеет, слёживается, слипается, пылится, а продать некому, потому как все уже купили всё что нужно, потом купили, что не нужно, потом купили, что просто хочется купить, потом купили, что бы «было», потом купили, потому что все покупают, а потом просто на всякий случай, а потом…

С базара уже некуда тащить – дома, дворы, комнаты, квартиры, подсобки, гаражи всё переполнено – складывать некуда, жить негде! Тогда товары стали покупать и оставлять на хранение прямо на базаре, возникли кучки и кучи, а потом холмы и горы купленного, в которых всё точно так же тухло-гнило и ржавело, это перерабатывалось, снова продавалось, и вновь копилось и вновь продавалось… но торговля всё же угасала и базар постепенно умирал… продукты и готовая еда – одна надежда на выживание.

Чем торговать, что продавать! Страдают все, волнуются… «Надо как-то спасать базар!» «Что? Спасать?!» Некоторые оживились: «Спасение! Отличный товар! Себестоимость низкая, наценка бешеная! А ещё добавить – веру, надежду и любовь… как бонус».

Яй-швелевые быстро подхватили новый алгоритм продаж, быстро достали и размножили свои священные книги, быстро поставили везде, где смогли, своих людей! А за ними Аль Вах… доносоры… Базар ожил! И дело пошло! А тут ещё Величайший Мастер со своим кинжалом в жопу подоспел… К Спасению добавилось Воспарение и Просветление. После случая с вознесением трое из присутствующих попросили Мастера принять их в ученики. А первым был как раз тот, который плюнул когда-то в лицо Мастера, но ни один из 57 мускулов на этом лице не дрогнул. Много позже, когда уже сформировалось учение Величайшего из Великих, это стало проверкой на верность решению стать учеником. Кто-то, а иногда даже сам Учитель, плюнет в лицо кандидату в ученики, а все присутствующие пристально следят за реакцией его челюстно-лицевых жевательных и мимических мышц – скривится, просто скулы сведёт, или веко дрогнет.

А само место передачи и приёма Учения стало особым. Сюда можно прийти и соединиться в едином порыве действия по прикосновению к Неведомому и Прекрасному, на Пути достижения Воспарения! «Благодарим руку, которая вонзила кинжал в эту подушку, благодарим ум, который заставил взять в РУКУ этот кинжал, благодарим кинжал, который оказался в руке того, кто взял этот кинжал! И благодарим место, где эта рука в этом месте вонзила этот кинжал в это место!» Так с той поры провозглашают все базарные начиная свой день и новое дело – от утреннего туалета до вечернего вглядывания в зеркало.

А троица мирно сидит в харчевне на одном из столов-помостов мемориала Великого воспарения. Вокруг пробегают, встречаются, кружатся, иногда пропадают и вновь появляются ерундуки, группками и поодиночке.

– Странно, они не общаются между собой, – сказал Толстяк, разглядывая ерундуков.

– Прекрасно! – звонко воскликнула девушка.

– Что? – спросил Толстяк, не отвлекаясь от движений ерундуков.

– Всё! – ещё звонче ответила дево-девица.

Гробовщик засмеялся:

– А? Какова!

– А ты заноза! – сказал Толстяк улыбаясь.

– Ага! Ещё какая! – миролюбиво отвечает девушка, – вот так и зовите меня: За Ноза, или просто За, или Зэ Эн… или ещё проще Зен, и не дево я вовсе, и тем более уж и не девица…

А ерундуки исчезли.

– Пропали! – сказал Толстяк удивлённо.

– Они такие, – ухмыльнулась Зен.

– А что же это такое?

– Так, мелочь всякая, дети Ерунды, материализация визуализации – видно то, чего нет, но оно есть… внезапно появляются – внезапно исчезают.

– Это как? – удивился Толстяк.

– Ну, ерунда всякая, – смеётся Зен, – ведь её нет, но она есть, вот и бегают везде, как только она появляется.

– Кто?

– Ерунда! – хохочет Зен.

Со стороны высоких гор на долину движется огромное черно-коричневое клубящееся облако с белыми просветами. Клубы как огромные тела и головы быков, застилают небо и весь белый свет. Над базаром проносятся лёгкие молодые бычки, за ними быки покрупнее группами по два-три-четыре, вокруг крупных бычки поменьше со всех сторон, а потом тройка здоровенных быков на огромной черепахе… и сверху что-то ещё огромнее чем сама огромная черепаха… но снизу не видно – слишком близко…

Вдруг две «головы» и два тела стремительно замедляются и застывают прямо над мемориалом… И звук такой… специфический, ни с чем не спутаешь!

Толстяк прикрывает голову руками:

– Летают! Блин… Быки!? Они же… они же и бомбануть могут…

– Могут, тут всё летает-пляшет и поёт, бомбит и взрывается… – ответила Зен ухмыльнувшись.

И как только она это сказала – раздался свист и… бух-х-блюм-шмяк… что-то куда-то приземлилось.

– Как быстро всё меняется, – вздохнул Толстяк, – появится, исчезнет, вновь возникнет, снова исчезнет… Не успеешь подумать…

– Как бомба истины шмальнёт! – засмеялась Зен.

Толстяк смотрит на небо, но там только облака-облака-облака…

– Быки летают, ерундуки шныряют, лучше бы наоборот.

Зен смеётся:

– Ага, вместо одной большой какашки иногда и кое где, получить много маленьких везде!

Внезапно на помосте появляется Главный Базарианец Наблюдатель. Сурово-торжественно и величаво осматривает он прилегающее к помосту пространство… и громко, ясно, чётко провозглашает:

– В парадном строю, первые участники Великого всебазарного торжества!

Внизу, вокруг помоста и повсюду зашевелились представители базарного населения.

«Как памятник, монумент, – подумал Толстяк, глядя на Главного Базарианца Наблюдателя, – примеряется, наверное…»

Главный переводит взгляд на Толстяка, пристально смотрит на него и вдруг подмигивает…

– Я знаю, что ты думаешь обо мне…

– Я? – изумился Толстяк, – о тебе?

– Да! Я знаю обо всех – что думают, чего хотят, чего боятся, что скрывают, какие у кого страсти и пороки – всё!

– Эка невидаль, загляни в себя, у всех тоже самое, ничего нового, – бормочет Толстяк, отвернувшись от Главного Базарианца Наблюдателя как раз в сторону Зен.

– Куда мне заглянуть? – переспрашивает Зен, – не понимаю.

– Извини, это я не тебе сказал.

– А кому?

– Мне, – говорит Главный Базарианец Наблюдатель.

– Ой! – тихо шепчет Толстяку Зен, – Ты с ним знаком?

– Ну, как бы… да, знаком, уже почти час.

Зен прижалась к Толстяку.

– Ты его боишься? – спросил Толстяк.

– Да.

Ерундуки пропали, драконы не летают, быки растворились в облаках, облака растаяли на солнце… ни дуновения… воздух застыл, ясно прозрачно, свежо… как после дождя.

Пескариков не принесли и котлет нет.

Гробовщик сидит недвижимо…

Толстяк… хотел спросить что-то, посмотрел на Гробовщика… Без шляпы, русые волосы спадают на плечи и красиво оттеняются золотым отражением узора на воротнике… Куда смотрит… Что видит…

Главный Базарианец Наблюдатель исчез…

Зен сидит, поджав ноги, обхватив колени руками, опустив на них голову… Нет, совсем не маленькая юная…

Звуки флейты в тишине… как дышит кто-то… То пронзительно и громко, то тихо-тихо-тихо… голоса вдалеке, вздохи, стоны… вскрики… над всем Базаром!

Зен слегка покачивается, прислушиваясь к этим звукам, глаза закрыты…

Толстяк повернулся к ней, посмотрел внимательно, уже хотел что-то сказать и даже набрал воздуха в лёгкие, но почему-то не стал ничего спрашивать и даже отвернулся…

А Зен что-то тихо говорит, как шепчет кому-то или просто мысли вслух, и сама не замечает…

«Мама-мама-мамочка… Ты говорила – всё есть любовь, даже война! Ничто не происходит без любви… Мамочка, но что это? Что это такое?»

Зен, не меняя позы, смотрит на Толстяка. Толстяк поворачивает голову, приветливо улыбается.

«Кто ты, с большим пузатым телом, с улыбкой на лице и бутылкой в руке? Откуда ты? Кто ты такой, который улыбается всем светло и радостно? Ты дурак? Чему ты радуешься? Смотри! Не отворачивай лицо – вот человек с двумя головами на одном теле – как поделить его между ними? А вот мужик волосатый даже лица не видно – только мех! А вот «без рук без ног на бабу скок» – обрубок войны, окурок жизни, а вот мать сгоревших в пожаре детей! А вот я – не известно что, и не известно зачем. Чему ты благодарен? Что радует тебя? Что вино в твоей бутылке не заканчивается?»

– Аха-ха-ха… – громко-весело смеётся Толстяк и трясёт бутылкой как ребёнок игрушкой, – напиток жизни! Вода!

Гробовщик, слегка повернув голову и скосив глаза посмотрел на Толстяка, а Толстяк в ответ молча пожал плечами – «Ну да, вода».

Гробовщик вновь устремил свой взор в сторону заката.

– Заря вечерняя явилась нам! Предвестница любви – сама любовь! – торжественно произносит Гробовщик, поднимая обе руки слегка разводя их перед собой. – Настаёт прекрасное время Богов на нашем празднике жизни!

«Ну да, вечером гостей всегда больше, а уж в праздники… Днём паломники, вечером постояльцы… Ты ему станцуй, приласкай-пожалей, ты с ним поговори, об искусстве и поэзии, затронь морально-этические проблемы, про здоровье не забудь расспросить, про… выслушай жалобы на жену, детей, любовниц, начальство, соседа, правительство и на… да! На бога, на его представителей, на монахов, на Великого учителя… А у него как не было стояния – так и нет! Отвары-таблетки, мази-гели и массаж-массаж-массаж… помогает… иногда, особенно орально-генитальный… И всё это надо делать «с любовью»… Мама, мамочка, что это такое?»

Круг третий

Столы, стулья, скамейки… мимо проходят длинной вереницей женщины, старики, дети с ними, мужественные папы, отцы-настоятели, хранители незыблемых основ и законов, примерные-внимательные… что-то говорят между собой, почтительно складывают руки и опускают головы в знак уважения и покорности при встрече с монахами-местоблюстителями, которые указывают каждому его место в пространстве мемориала. Лица меняются, что-то происходит, уходят эти, появляются новые папы-мамы, дети, мудрецы, философы, учёные и просто всякий люд базарный, здоровые, радостные, больные, убогие, надежды-страдания, радость-печаль. Всё здесь! В уважении и поклонении Величайшему из Учителей и его Учению.

А в центральной части мемориала, ближе к основной композиции, разместились монахи-барабанеры с различными ритуально-музыкальными инструментами… Большие барабаны и бубны на специальных подставках и поддержках, а те, что поменьше – в руках или на поясе. Барабанеры специальными битами-колотушками, а также ладонями извлекают из них звуки. А ещё, конечно же, здесь же звонари и колокольцы со своими звонариками и колоколами причудливой формы и размеров, звонят и колоколят Великий гимн вселенной и мирозданию…

Бум-бум… бум-ту-ту-ту тумм

Туфф-туфф

Бум!

Дзынь-нь-нь-ь….

И в этот «бум-туфф-дзынь» вплетается хор монахов, монотонно восклицающих низкими голосами:

«Пусс-то-та… Пусс-то-та…»

Буфффф…

Та-та-та-та… т-та!

Дзынь-нь-нь-ь….

«Пусс-то-та…»

Буффф…

Дзынь-нь-нь-ь….

«Пусс-то-та…»

И как бы в ответ, где-то в вышине, возникает мощный протяжный рёв… «Му-у-у-у……. ближе, громче, ближе… ещё ближе и этим рёвом как плотным облаком накрывает шум базара…

Первым смолк хор монахов, за ним затихли колокольцы и барабанеры, затем исчез и «протяжный рёв Му-у-у».

Вечернее предзакатное небо внезапно озарилось нежным тёплым светом и на его фоне – чёткий ясный чёрно-золотой Гробовщик… Справа Толстяк, а между ними Зен свернулась калачиком в уютный комочек и оттуда пристально, пытливо и серьёзно вглядывается во всё происходящее…

В лучах заката лицо Гробовщика преобразилось – могучий, стройный, широкоплечий древний воин устремил свой немигающий взор навстречу гаснущим лучам… как бы вбирая их в себя. Толстяк рядом с ним тоже смотрит на закат, принимая тепло и свет уходящей Зари.

Всё замерло…

Музыканты, местоблюстители, паломники и бесконечные вереницы представителей базарного люда: ловкачи, травусы, древусы, берцы, восторгусы, деловары, шкоды, бздохи, серкусы, бутцы, крикухи, оракусы, ерундуки и ещё всякие-всякие другие, не двигаясь, даже не шевелясь, неотрывно всматриваются в горизонт, который постепенно исчезает по мере исчезновения солнечного света.

И среди всех одиноко возвысилась серая фигура в шапочке с высоко поднятым над головой подносом!

Толстяк вскочил на ноги и закричал, махая рукой: «Сюда, сюда! Котлеты с картошкой! Да куда же вы?» Фигура внезапно исчезла. Толстяк постоял, оглянулся и руки в стороны развёл: «Увы, не нам, не нам та заветная порция еды. Но может, хотя бы печеньки принесут для приобщения к общему ликованию?» Толстяк посмотрел на Гробовщика, но тот даже не шевельнулся, всё так же пристально и неотрывно смотрит в сторону заката, тогда Толстяк повернулся в сторону Зен, но она тоже никак не отреагировала. «Ну, ладно, – пробормотал Толстяк, усевшись на прежнее место в прежней позе, – подождём».

А Зен горестно вздохнула, распрямилась… Оглядела спутников:

– Ну, что? Какие новости? Чего ждём? Когда еду принесут?

– Проголодалась? – улыбается Толстяк.

– Да, – вздохнула Зен, – самое время что-нибудь съесть.

– Еда хорошо лечит душевные раны, – громко говорит Гробовщик.

Зен отвечает сурово, с нарастающей по мере произнесения этих слов… злостью…

– Слушай, не лезь туда без спроса!

– Аха-ха! В тарелку? – ласково смеётся Толстяк. – Так ещё не принесли ничего!

Зен сердито смотрит на него, хочет ещё что-то сказать, но Толстяк улыбается и… Зен вдруг как провалилась куда-то, растерянно смотрит на Толстяка, переводит взгляд на Гробовщика – он всё так же смотрит прямо на закат, но что-то в лице изменилась… это уже не тот «неприступный воин», это… это просто… Зен переводит взгляд на Толстяка:

– Что? Что произошло? – тревожно спрашивает она…

– А что произошло? – переспрашивает Толстяк.

– Что с вами произошло? – говорит она почти шёпотом.

– С нами? – Толстяк оглядывается на Гробовщика, – поворачивается к Зен, улыбается, – что с нами произошло?

– Я увидела… я увидела, как вы улыбаетесь… просто улыбаетесь, вы просто улыбаетесь, и просто ничего, просто улыбаетесь мне, – говорит она и вдруг плачет, – шарик сдулся, – шепчет она сквозь слёзы…

Пытается сдержаться, щиплет себя, но слез от этого не меньше и вдруг зарыдала… «А-а… А…а…а-а-а…» и плачет, и улыбается, и смеётся… «Не принесли… Ещё не принесли… – приговаривает она с каждым плачем-рыданием… – Что произошло… произошло… что?»

Она прижимается к Толстяку, он бережно обнимает её. А она плачет-плачет и говорит-говорит: «Мама учила любить всех, а особенно тех, которые пока тебя не изобьют сами не кончат. Она говорила, что они в этот момент от чувства вины освобождаются, которая накапливается… ну, мало ли почему накапливается. А некоторых надо наоборот – лупить плёткой, а потом… на них. И тоже любить… Тоже от чего-то освобождаются? Так маму и не спросила. Я маленькая, как девочка, роль у меня такая – бояться, не даваться, а потом поверить, согласиться и удивиться «как мне нравится». Папаши своих сынков водят к нам. Один такой папаша связывать любил, но не то, чтобы прямо садо-мазо, а аккуратно так без битья. Завяжет меня в узелок и прыгает вокруг, размахивая своим… и пихает его сквозь верёвки куда попало. Сыночка привёл, урок по ликвидации сексуальной безграмотности проводил. Всё на мне демонстрировал – всё объяснил, показал куда и как надо вставлять, парнишка такой ласковый… и так уж он ласкался, что и я растаяла, потеряла бдительность… Мама всегда говорила: «Главное твоё тело и руки твои ласковые, но не чувства твои, никогда и никого туда не пускай!» А я, дура, пустила, даже и не заметила, как это произошло и когда. Пока бегал ко мне тайком от папашика, влюбилась как бы, не знаю в него ли, или в руки его тёплые-ласковые, решили мы с ним из этих мест на другие круги сбежать, а у них с папашей на этой почве конфликт произошёл… в общем побил он папашу, но и… от меня сбежал. Со страху, наверное. И мне пришлось сбежать, и идти теперь некуда, и защитить меня некому… И место это, которое только и нужно всем этим искателям счастья и просветления! Оно у меня просто иногда как будто горит, требует, заставляет меня, а я не хочу, не могу, оно как будто не моё, эта часть меня как будто не моя, как будто её каким-то образом прилепили ко мне и не оторвать, и не выбросить, и жить с ней тяжело. Зачем меня выродили в этот мир? Что бы пихать в моё тело эти ужасные х…и? Я даже не вижу иногда чьи они, от каких людин, а иногда мне кажется, что они и не живые, а как будто из железа или деревянные! Мама говорила, что когда-то мы были как богини и жили в божьих домах, а потом стали просто, ну просто… п…ой на ножках, да так и остались, хотя и говорят, что мы часть Великой духовной практики, что для паломников это последний шаг, который они совершают на Великом пути жизни, а потом уже только счастье и просветление навсегда, но как у них может быть счастье, если я сама не счастлива и даже не знаю, что это такое! И что у них там просветляется и как ихний х…й внутри меня связан с этим самым «просветлением»?

– А вот и «пескарики»! – Восклицает Толстяк, показывая на монаха, который несёт корзинку с печеньками, лавируя между отдельными представителями базарного народца, которые стремительно заполняют харчевню и рассаживаются по всем доступным местам и вот уже всё занято, а народец прибывает и прибывает как вода в русло пересохшей реки, и монах с корзинкой попадает в этот поток, а ему надо его пересечь, а поток плотный и монаха сносит, а он возвращается, его снова сносит, а он снова возвращается и его снова сносит… и он так кружится-кружится кружится, пытаясь кратчайшим путём донести заветную корзиночку до места назначения. Тесно, очень тесно, монаха пихают, толкают… Спасая печеньки, он поднял корзину над головой и несёт её на вытянутых вверх руках, поскольку поставить корзинку на плечо нельзя из-за её ширины, а водрузить на голову нет возможности из-за штыря, который торчит из центра базарианской шапочки точно вверх.

– Гляньте на него, – оживилась Зен, – светильники такие есть: в чашу масло льют и поджигают, пламя вспыхивает и коптит чёрным дымом.

Она уже перестала рыдать, но ещё всхлипывает иногда… разглядывая отдельных представителей.

Народец весел, возбуждён, отдельные его представители переговариваются, перекрикиваются, смеются… А некоторые – серьёзные и спокойные, не смеются и не переговариваются, но кучкуются образуя островки однородностей в общем потоке: островок народца в чёрных широкополых просторных одеяниях – широкие шаровары, широкорукавные кофты и чёрные шапки на головах, как береты художников, а если смотреть сверху, то в центре берета, прямо на макушке – красное пятно. У кого-то маленькое, просто пятнышко, у некоторых побольше, а у одного, в центре островка, особо широкорукавного и просторноодежного вся шапочка ярко красная и только тоненький чёрный ободок по краю – эдакий красный гриб на толстой рыхлой чёрной ножке; и тут же, буквально в двух шагах, точно такой же островок с точно таким же грибом в центре, но белого цвета и в чёрном берете; есть островки из пёстрых беретов, есть из серых…

Среди островного разнообразия выделяется группа с куполообразными возвышениями вместо беретов…

– А это кто такие? Что-то новенькое! – Воскликнула Зен!

– Куполоиды, – спокойно ответил Гробовщик, – недавно появились.

– Аха-ха, – внезапно засмеялась Зен, – инкарнация чипполинеров!

– Народец как-то одинаково серо и однополо выглядит, не смотря на всё разнообразие, – говорит Толстяк, поворачиваясь к Гробовщику, – не хочу никого обидеть…

– Друг мой, они там разные: есть и те, и другие, и слегка те, и слегка другие и ни те ни другие, а слегка те, а есть слегка «и-те-и-те, но не те».

– Да? Это какие же?

– Да никакие, ни «Ж», ни «М», ни «ЛГБТ», – ухмыльнулась Зен, – иногда и не поймёшь кто это только что был.

Тем временем монах с корзиночкой печенек достиг цели.

– Ну, начинается! – торжественно и величаво провозглашает Гробовщик. Он встаёт, поворачивается к монаху, монах кланяется, держа корзинку на вытянутых руках и застывает в этом положении.

– Живая буква «Г», – весело говорит Зен разглядывая монаха.

Гробовщик в ответ точно так же кланяется.

– Ещё одна, – говорит Зен, – две «Г» и печеньки посредине.

Гробовщик аккуратно берёт корзиночку из рук монаха, распрямляется, медленно разворачивается к столику, ставит на него корзиночку и низко кланяется корзиночке. Толстяк тоже кланяется, поглядывая на Гробовщика. Зен просто смотрит на них. Монах уходит, а Гробовщик громко произносит: «Mors est sine vita, et vita est sine morte».

– Что он сказал? – спрашивает Толстяк обеспокоенно, обернувшись к Зен.

– Смерть – это жизнь, а жизнь – это смерть.

– Да-а? Как интересно звучит!

– Frustra fit per plura quod potest fieri per pauciora, – продолжает Гробовщик.

– Наверное, тоже что-то очень замечательное!

– «Не преумножай сущности без необходимости».

– Это он так сказал?

– Это я так сказала, только что.

– Да-а?

– «Да» – это суть моей профессии, но это не моя суть.

Толстяк озадаченно почесал за ухом, пожал плечами, потом пробормотал слегка разведя руки в стороны:

– Да… ну, суть – не суть, куда, что, зачем и почему…

Гробовщик оглянулся, посмотрел на собеседников и негромко произносит:

– Не время философии и парадоксам! Великое сражение начинается прямо сейчас, прямо перед нами. Прояви уважение! Исполни свой долг и назначенную роль.

Толстяк смотрит на Гробовщика и разводит руками как бы спрашивая: «А в чём дело?»

– У каждого из нас есть своя роль в этом спектакле. Ты у нас «Свежая голова».

– Какая? – очень удивился Толстяк.

– Свежая, – неожиданно громко ответил Гробовщик.

«Я расскажу» – спокойно говорит внезапно появившийся откуда-то Главный Базарианец Наблюдатель.

«Это тот, это тот самый», – зашептала Зен, и прильнула к Толстяку, – закрой, закрой меня быстрее.

Но ГБН заметил её, остановил взгляд, помолчал, а потом обратился к Толстяку, но громко и так что бы его все вокруг слышали.

– Когда базариане готовились к первому празднованию «Воспарения над базаром», выяснилось, что существует по крайней мере 18 разных описаний того события и каждое из них не вызывало никаких сомнений в достоверности Великого воспарения, но детали!

– А что детали? – с интересом переспросил Толстяк.

– 18 народинов лично присутствовали в тот день и час и в том месте Великого вознесения. И они всё видели своими глазами…

– Кто? – изумлённо переспросил Толстяк. – «Народины»?

– Отдельные представители нашего народца. «Народин» – представитель мужеского пола, а «народина» – женского, а вместе – «народины». Ещё можно использовать как наименование «людины», но это уже архаика. Деление, конечно, условно, поскольку отдельные представители народца – это не то, как они выглядят, а то, как они себя самоопределяют во взаимоотношениях с другими представителями.

– Да-a, я долго отсутствовал и многое пропустил, – вздохнул Толстяк.

– Так вот, из 18 правдивых и совершенно достоверных описаний отобрали 9 (Девять) абсолютно достоверных и уже среди них 3 (Три) абсолютно правдивых и достоверных:

1. «Великий мастер сел прямо на кинжал, но ни один мускул на его лице не дрогнул».

2. «Великий мастер воспарил над кинжалом, не садясь на него, но это осталось незаметно пока он не поднялся вверх».

3. «Великий мастер перед тем, как сесть на кинжал внимательно посмотрел на каждого присутствующего».

Главный Базарианец Наблюдатель смотрит на Толстяка, а Толстяк смотрит на Главного Базарианца. Молчат.

– Ну и? – разводит руками Толстяк. – Что?

– А ты не терпелив, – говорит Главный Базарианец Наблюдатель.

– Это я нетерпелива, – говорит Зен, – устала ждать свою котлету с картофельным пюре!

Главный повернулся к Зен, посмотрел на неё, что-то хотел сказать, но не стал этого делать и продолжил:

– Существует больше сотни трактовок каждого описания – почему он так сделал, зачем он так сделал, что хотел показать, знал ли он о том, что в подушке был воткнут кинжал, и так далее.

А на эти трактовки существует многочисленные пояснения, которые, в свою очередь так же имеют свои трактовки и пояснения… Ну, да ладно, настала пора торжественного открытия и торжественной речи по этому поводу.

ГБН отвернулся, забрался на стол и строгим, тяжёлым взглядом обвёл всех присутствующих, вдохнул и сразу громко, торжественно, без раскачки, начал речь: «С самого начала с того самого времени, когда Базар обрёл свою новую духовность, яй-швелевые и другие завидовали нам, базарианцам, пытались вытеснить нас, но у базарных есть святыня! И мы здесь! В самом её центре! Конечно, у яй-швелевых тоже есть святыня… Но где!? По преданию сохранился какой-то камень, на котором, или возле него, произошла прямая передача УЗЗ (Учения-Закона-Знания) от Яй-шве к первоучителю, но это всё «где-то-когда-то и не на Базаре». Конечно! Современное развитие науки, техники, промышленности, искусства и медицины позволяет перетащить тот камень сюда. Но! Как только идея начинает обсуждаться – сразу возникает два лагеря: «Святое не трожь», и «Свято всё, что свято» где бы оно не находилось и куда-бы его не перемещали, поскольку от перемены мест святость не исчезает. А два лагеря – это два бюджета из одного, а бюджет всегда был, есть и будет святыней над всеми святынями, поскольку без бюджета нет жизни ни для одной святыни, как бы свята она не была! Ведь мы на Базаре! Потом, каким-то образом, вдруг оказалось, что и для аль вах… доносоров тот камень святая реликвия и даже рас-святусы, заявили свои претензии. Да и с камнем проблема! По мере развития научно-технического прогресса и великих географических открытий выяснилось, что на самом деле камней много, они разные и в разных местах, а мест этих всё больше… Какие из них на Базар тащить? Так что из-за внутренних разногласий при трактовке святого и святости они не смогли ничего здесь оперативно сделать.

Конечно, все хотели получить максимальную долю сакрализованных услуг, но только базарные, в силу единства места и действия «здесь и сейчас», смогли занять лучшую локацию. У нас получилось монетизировать место и действие на самом Базаре, а потом и далеко за его пределами. Мы отыскали всё!

Где родился, где в детстве жил, где и как учился, откуда и куда уходил-приходил, что делал, что говорил. И каждое такое место стало особым и особым образом оформлено. Правда некоторые, особо «горячие сторонники» отыскали даже отхожие места, которые посещал Великий Мастер и хотели даже их включить в список, но на Большом совете патриархи единогласно приняли решение не только не признавать те места священными, но и вообще снести их, сравнять с землёй… Но тут уже особо пытливые отыскали эти срано-сравнённо-земные места и начали проводить там обряды, а позже и вообще отделились от базарных и стали срано-земными новобазарианами, правда потом и у них появились обновленцы, а те уже в этих местах стали проводить обряды, в которых… да попросту отправляли свои… и объявляли результаты священными, поскольку произведено в священном месте и священным образом: мантры-молитвы, танцы-кружения, полное молчание и сосредоточение. Широкого распространения обновленцы не получили, но численность осталась стабильна и даже удаётся организовать средства для поиска и открытия новых точек отправления своих духовных практик. Истинные первобазариане не приветствуют обновлений, но и не скрывают их. «Нам и так всего хватает, нам и так есть чем гордиться! – говорим мы – У нас есть «Святое место воспарения» и «Святой и праведный путь достижения «Святого места воспарения», по которому мы сумели организовать самые лучшие туры для паломников и, конечно же, у нас есть «Святое пространство присутствия» того и другого. А теперь проявим своё единение, в этом пространстве, сплотим ряды и возрадуемся! Тем более, что мы впервые за многие и многие годы обрели на этот праздник «Свежую голову»!

И ГБН повернулся к Толстяку и жестом пригласил его забраться к нему на помост. Толстяк растерянно огляделся, посмотрел на Зен, на присутствующих, обступивших стол со всех сторон, на Гробовщика, который ответил ему улыбкой.

– Что? Что я должен делать? – встревожился Толстяк.

– Просто смотри на происходящее и рассказывай нам.

– Но почему? Зачем?

– Мы таким образом проверяем ситуацию на подлинность, мы много-много раз это наблюдали и можем пропустить важные нюансы, а у тебя взгляд не замутнённый, ты никогда этого не видел, а потому видишь всё, и мы не упустим деталей, возможно очень важных для нашего совместного пребывания на Базаре.

«Странно это, очень странно», – пробормотал Толстяк, пожал плечами и забрался на скамейку возле стола, а потом на стол… получилось высоко, посмотрел прямо, посмотрел направо-налево, обернулся к Гробовщику:

– И что теперь?

– Говори обо всём что увидишь.

– Где?

– Вон там и везде!

И ГБН махнул рукой куда-то в сторону заката.

– Ну хорошо. Вот выходит монах в шапочке…

– Откуда выходит? – спрашивает Зен.

– Из центра…

– Из центра чего?

– Терпение, мой друг, спокойствие, – говорит Гробовщик, – слушай!

А Толстяк продолжает:

– Из центра того, куда я смотрю, а справа от монаха, от нас получается – с левой стороны, возникает светлое пятно… внутри него что-то движется… клубится как облако… и оно увеличивается!

Толстяк замолчал, смотрит куда-то перед собой… Оборачивается к Зен и Гробовщику, что-то хочет сказать, но ничего не сказав отворачивается и продолжает комментировать что-то происходящее где-то там, что видно только ему взобравшемуся выше всех.

– Внутри светлого пятна возникла тёмно-коричневая точка, она быстро увеличивается, как бы пронзая светлое пятно, и превращается во что-то огромное, и оно вываливается из пятна и шлёпается слева от монаха в шапочке. По отношению к нам – это справа. Светлое пятно увеличивается в размерах, но и коричневое всё больше, оба пятна всё время меняют окраску – одно, светло-голубое до белого, местами вдруг темнеет до тёмно-синего переходя в фиолетовый, а местами до сине-красного, а другое – коричневая масса чернеет, зеленеет, в ней как взрывы внезапно возникают оранжевые сгустки… Небесное пространство освящается всполохами от этих взрывов, и сразу же всё заливает ярко синий бирюзовый свет… Пятна сближаются друг с другом, они большие… они огромные… они во всё небо… Они проникают друг в друга… – толстяк оборачивается, смотрит на Гробовщика и Зен, – вам видно?

– Продолжай, друг мой, продолжай, – говорит Гробовщик, – не отвлекайся. Мы внимательно слушаем, – и смотрит на Зен.

– Ну да, – говорит она и оглядывается.

Вокруг стола отдельные представители народца в самых разных одеждах и головных уборах тесно прижавшись друг к другу смотрят на Толстяка…

Красные шапки, белые, куполоиды… все перемешались, появились отдельные представители базарного народца в черных стальных блестящих шлемах с рогами, а ещё группа в шапках как домики, а на некоторых – на домике ещё один домик поменьше.

Аль вах… доносоры воздевают руки вверх, яй-швелевые открыли свои книги.

– Очень интересно всё то, о чём ты рассказываешь, мы очень внимательно тебя слушаем, – говорит Гробовщик.

– А вам не видно?

Небо то вспыхнет ярким светом, то потемнеет от чёрно-красно-коричневых клубов, проносящихся от края до края пространства над базаром и всё меняется – то стремительно быстро, то невероятно медленно, как волны накатывают, с оглушительным рёвом, свистом, пронзительным треском и отвратительным визгом…

– Видно, слышно, но ты продолжай, нам интересен твой рассказ.

– Можно использовать современные средства трансляции, у всех есть необходимые приспособления.

– Прямое, непосредственное участие – истинная ценность коммуникации.

– Просто смотрите в небо!

– Ты лучший между нами посредник.

– Зачем посредник?

– Мы тебе верим.

– Зачем верить? Это происходит прямо здесь!

– Верить надо во всё, что есть. Ты – есть, мы – верим! Ты говоришь – мы знаем. Спорить не о чем. Спроси любого.

– Ну, хорошо, хотя и странно… Может быть, вы все видите что-то другое нежели вижу я, но как мой рассказ о том, что я вижу, помогает вам видеть то, что вам видно?

– А тут ты вообще не парься, какая тебе разница, что мы видим? Мы видим, чему мы обучены, а ты видишь то, чему обучен ты.

Толстяк вздохнул, слегка разведя руки:

– Ну, ладно, если вам так удобнее… Странно, конечно, я вроде особо ничему не обучался. У вас тут, наверняка, много мудрых и поумнее меня…

Гробовщик всплеснул руками и весело воскликнул:

– Вот уж точно!

– И, конечно, оставили свой след…

– Да уж! Наследили!

– А почему битва? Почему война?

– Всё просто, Боги – это из Бездны, а Быки от ума… ну, или наоборот. Да какая разница – главное Битва! Это так волнительно, задорно и весело!

– Да, но они все из ума.

– И что?

– Ну, просто…

– Ага, ещё один следящий появился! Сейчас учить начнёшь доброму-вечному, тёплому и сердечному? Оставишь неизгладимый след в наших душах? Последний такой ловкач вообще заявил, что Бога нет, что он умер, и стащил нашего весёлого плясуна! Иди давай, делай свою работу! А я подожду… Много тут вас всяких побывало… из ниоткуда в никуда.

А народец возбуждён, переговаривается:

– Внимание!

– Слушайте, смотрите!

– Сейчас, вот сейчас!

И ещё плотнее обступает стол, за которым Гробовщик и Зен…

Толстяк осматривается.

Аль вах… доносоры громко поют… мелодия что-то напоминает, но слова незнакомые, они воздевают и опускают руки: «Ай дарды-барды, айталды-талды…», а яй-швелевые что-то пишут, читают вслух друг другу что написали, снова пишут, читают, поправляют друг друга и спорят. В толпу врезаются рас-святусы, проталкиваются к самому столу и своими огромными животами прижимают к нему Гробовщика… Гробовщик мило улыбается и ласково спрашивает:

– Что, пора на лодочке покатать?

«Чур меня!» – взревели рас-святусы на разные голоса, развернулись и стали протискиваться в обратном направлении…

А Толстяк что-то говорит, показывает куда-то, его не слышно, но народец громко комментирует каждое движение: «Лево! Право! Вперёд! Отскок! Соединились! Нападение!», сопровождая каждый комментарий громкими нестройными криками: «Аль!» «Ах!» «Вах!» Или: «Яй! Шве!» И повсюду, между отдельными представителями народца, ерундуки как очумелые носятся!

«А-а!» – вдруг взревели стальные шлемы и соединились в большой блестящий купол с рогами во все стороны.

– На ежа похоже, – сказала Зен задумчиво разглядывая новообразование, – все быковатые в ежа… Странное преобразование… впрочем…

И тут уже, с домиками на голове скандируют не громко, неэнергично: «Бо-ги! Бо-ги! Боги, вперёд!» и в ответ громко-быстро-дружно: «Хей-хей, быка убей!» и снова: «Бо-ги! Бо-ги… Хэй-хэй, быка убей!»

– О! А это что? – спрашивает Зен показывая рукой на шапки с домиками, у каждого появилось по одному домику поверх имеющихся.

– Святость прирастает от возбуждения, – говорит Гробовщик.

– А у быковатых рога увеличатся? – ухмыльнулась Зен.

– Посмотрим, – ответил Гробовщик.

«А-ах-Ха»! – взревели стальные шлемы с рогами!

Зен всматривается в ревущую толпу:

– Давно не видела, – говорит она ни к кому не обращаясь. – чаще всего занята была в это время…

«Паломники-паломники-паломники… по 15 минут через 15 на обычного, а если больше, то поминутная доплата, а если паломник из капсулы особой важности, то пока сам не уйдёт, типа – перед окончательным воспарением в этот мир, необходимо пройти врата любви… – Зен усмехнулась, – да уж, врата… А сюда, на праздник битвы, их уже после нас направляли». Зен посмотрела вокруг себя внимательно, на Толстяка размахивающего руками, – «Как дирижёр машет, – подумала она, и вдруг спохватилась, – это что, про паломников я вслух сказала?»

Толстяк оглянулся, посмотрел на Зен, спрыгнул со стола и сел рядом с ней.

«Ты такой милый, такой вот такой дурачок-очаровашка… Возбудился? Как вас всех волнуют «Врата любви!» – думала она, разглядывая Толстяка. – Святые-не-святые, богатые, бедные, умные, глупые, даже вообще без мозгов… А сколько переживаний!

И что там такого? А у себя даже с зеркалом не разглядеть, мы друг у дружки рассматривали, а Мама всё подробно объясняла – что, где, зачем, и что можно, а что нет. Нельзя позволять туда смотреть, но есть такие, что только это его и возбуждает, раздвинет ноги и уставится… Один такой смотрел-смотрел, да так и уснул. Нельзя пальцами туда лезь… но лезут, иногда даже всю руку пихают. Нельзя давать грудь тискать, но все равно тискают, наверное, думают, что нас это заводит… Мамочка всегда говорила: «Не сметь «заводиться!» Как заведёшься, так и пропадёшь – влюбишься, привяжешься, голову потеряешь… А потом уже и здесь не остаться, и уйти некуда, только смерть, сразу и вдруг… или медленно и навсегда.»

– Дура я, дура, маму не слушала, – завершила вслух свои горестные размышления Зен и отвернулась.

– Все мы не слушали своих родителей, – сказал Толстяк улыбаясь, – пора, наверное, и котлету с картофельным пюре съесть.

Зен не отвечает и вообще не реагирует на его слова.

– А вот я как-то раз, где-то в горах, – продолжил Толстяк, – в каком-то селении, зашёл в харчевню, а там в меню всего два блюда – «мясо» и «мясо с выносом», а цена различается почти в пять раз. Ну, думаю, просто «мясо» ел, а вот «мясо с выносом» нет. Заказал… жду… на горы поглядываю, жизнь местную изучаю… хозяин, он же повар, он же и официант, вышел на улицу со стулом и маленьким, но высоким столиком, поставил всё возле столба, на котором висел колокол, пригласил меня сесть на стул, и, когда я последовал его гостеприимному жесту, вдарил в колокол, после чего ушёл в харчевню. Через пару минут, прибежал мужик с большим бубном, потом ещё один, но бубен поменьше, потом женщина пришла, красивая, стройная… обошла их, поклонилась всем и скрылась в глубине харчевни… и вдруг оттуда раздался не то рёв, не то рык, не то треск… и сразу же мужики вдарили в бубны и заиграли: «Трам-тарарам-бам. Трам-тарарам-бам», а из кухни появилась женщина и за ней хозяин-повар-официант с большим подносом, а на подносе глиняный горшочек… Бубны смолкли, хозяин передо мной стоит, а женщина медленно-плавно грациозно обходит всех по кругу и бубны ласково зазвучат в такт её походке, она кланяется мне, а хозяин после её поклона ставит горшочек на маленький высокий столик передо мной. Мужики ещё некоторое время бьют в бубны, разворачиваются и уходят, не переставая играть и женщина вслед за ними, а хозяин смотрит на меня, а я на хозяина. «Вынос произведён, – говорит он, – можно приступить к приёму пищи.» – Толстяк смотрит на Зен. Зен в ответ вежливо улыбается. – Ну что ж! Ладно! – бодро говорит Толстяк, оглядывая отдельных представителей народца, которые как бы застыли после его прыжка со стола, – Толстяк поворачивается к Зен, – наверное надо продолжить информационную коммуникацию?

– Да! – говорит Зен, – ни «просто так», ни «с выносом» котлеты нет! Остаётся только ждать, надеяться и верить.

– Но печеньки-то принесли, можно утолить чувство голода.

– На чипсы похожи, меня от них тошнит.

– От печенек?

– От чипсов.

– Но это же печеньки!

– А похожи на чипсы.

– Но тошнит-то от чипсов!

– Вот я и говорю – похожи…

– Да ты их и не пробовала!

– Да и не буду.

– Ну-у… – развёл руками, пожав плечами Толстяк, – и не будь…

Толстяк запрыгивает на стол, народец оживился – все устремили взоры на него, зашелестели: «Ага! Вернулся!» «Что там?» «Что происходит?», «Требуем информацию!», «Ждём!» «Говори! Говори!» Народец возбуждён, энергичен, каждый на своём месте топчется, руки протягивают… Толстяк уже было начал «дирижировать», но обернулся в сторону Зен… а она скукожилась, сжалась внутрь себя как ёжик и Толстяк спрыгнул, подсел к ней, Зен ещё больше сжалась, Толстяк обернулся и посмотрел вопросительно на Гробовщика: «Что случилось?», тот пожал плечами в ответ – «Не знаю».

А народец опять застыл, опять ожидает и не возмущается… «Значит так надо», «Он послан нам».

«В нём истина, в нём свежий взгляд свежей головы».

– А есть ли жизнь без Базара, – раздался приглушенный голос Зен, Толстяк слегка придвинулся, – ты много странствовал, много знаешь и много видел, весь мир вот такой?

– Базар есть везде, – бодро ответил Толстяк.

– Везде, где всякие народины? А там, где их нет?

– Там и Базара нет.

– А отшельники, тихо отшельнувшиеся, к которым паломники стремятся?

– Ах-ха-ха! – засмеялся Толстяк, – там базара даже больше, чем на самом Базаре.

– Это как? – удивилась Зен и подняла голову.

– На Базаре все как бы есть, но поскольку каждый сам по себе, то их как бы и нет. Просто шум, такой фон, как воздух, как ветер, и ты всё равно один странствуешь по нему, а у отшельника 2-3-5 человек уже полное внимание – что-то спросить, что-то сказать, показать, послать… всё заполнено.

– А что там такого особенного у отшельника, что все туда так стремятся?

– Не знаю.

– Ты там был?

– Да я и сам отшельник! – засмеялся Толстяк.

– А город золотой? – тихо спросила Зен.

– Какой такой «Город золотой»?

– Понятно, – прошептала Зен.

Зен отодвинулась от Толстяка, смотрит на него некоторое время…

Толстяк молчит, спокойно улыбается.

– А тот большой мир, откуда приходят паломники? – Негромко спрашивает Зен.

– Что ты хочешь узнать про «Тот большой мир»?

– Мы ведь всегда здесь, на Базаре, но есть ещё какой-то неведомый нам мир откуда паломники и другие приходят, зачем? Чего у них там нет? Ты же и сам был паломником…

– Я и сейчас в пути.

– Да? И куда же ты идёшь? Ты же сидишь тут со мной.

– Разговариваю с тобой, это и есть путь.

– Сидя на жопе ровно ты куда-то идёшь? Куда?

– О! – рассмеялся Толстяк, – это очень, очень далеко, но так близко!

– Ты идёшь туда где все счастливы?

Толстяк ничего не ответил, только улыбнулся.

– Иди уж, – махнула рукой Зен, – народец заждался твоих руко-водящих свидетельств о происходящем прямо сейчас, прямо здесь, прямо со всеми нами…

Зен распрямилась, как бы даже ростом выше стала, спокойно разглядывает народец и каждого отдельного представителя – старые, молодые, чёрные, белые, загорелые, с длинными волосами, короткими, бритые, в шапках, без… глаза горят! Волнение, ожидание, нетерпение!

«Какие странные лица! У них сейчас что? Группен-шустрен и без контакта? А Толстяк их всех… разом?» Зен обернулась к Гробовщику, который как сидел – так и сидит, не меняя позы, пристально-неотрывно всматриваясь в горизонт…

– Что их так возбуждает, – спросила Зен, – ты же обо всём здесь знаешь? – Она смотрит на Гробовщика в ожидании ответа, но тот даже бровью не повёл, даже глазом не моргнул. – Зачем им в горы надо, только отшельников пугать своими вопросами, им прямо к нам, в дом «Последнего шага!» Вот и весь их «высокодуховный путь». – Зен снова смотрит на толпу вокруг стола с Толстяком.

Все и каждый как единое целое чутко реагируют на малейшее движение его рук и тела – вот он быстро поднял левую руку, слегка развернул ладонь, и всё разом развернулись в туже сторону… А Толстяк уже взмахнул правой рукой и… все подняли головы и взмахнули правой рукой… Вот он опустил обе руки и всматривается в небо, где соединяются и разлетаются огромные красно-коричнево-фиолетовые и сине-жёлто-зелёные клубы облаков… То красно-коричневые рассыпятся на множество мелких, которые как одно целое стремительно мечутся по всему небесному своду мгновенно меняя формы и цвета, то сине-жёлтые…

Толстяк взмахнул обеими руками…

«Ах!» – вздохнул народец в едином порыве и каждый повернулся в сторону Толстяка.

– Что происходит, – недоумённо спросила Зен, – они сами не видят? Просто не видят?

– Ну, – Гробовщик пожал плечами, – смотрят глазами, видят мозгами.

– Аха-ха-ха, – громко и весело воскликнула Зен, – гормоны заиграли! Сперма в голову и, наверное, член в придачу! Типа вдарил!

– Это ж какой величины он должен быть чтобы «вдарить»?

– У всех свой размер, – деловито сказала Зен, – но иногда и от маленького много проблем, а иногда и от большого толку нет.

Гробовщик обернулся, смотрит на Зен.

– Ну да… мама говорила, что размер не важен – главное, что бы юркий был, а вот если не юркий, то надо: «Сама-сама-сама»…

– Где-то я уже слышал это…

– Ты что? Бывал у нас? Никогда не слышала такого!

– О, нет, – улыбнулся Гробовщик, – я не по этой части специализируюсь!

– Ага, был случай и по твоей части! Парень стонал, пыхтел, глаза выпучил, замычал и сдулся как шарик! От меня к тебе прямиком. Чуть не раздавил. Еле выбралась из-под него.

Толстяк на помосте опять взмахнул рукам!

И народец снова ахнул… И снова – взмах, и снова – «Ах…»

– А что это они делают! – спросила Зен.

– Ну… Это некое коллективно-индивидуальное действие, – ответил, улыбаясь Гробовщик, – в котором один индивид необычайно воодушевляет, а многие другие индивиды и индивидуумы необычайно возбуждаются.

– Да он просто трахает их, – мрачно сказала Зен, – и они сейчас все разом кончат!

– Н-у… Интересный, но вполне ожидаемый взгляд на происходящее.

И грянул гром-шум, бум-барабан!

И все заорали неистово!

Народец прыгает, крутиться, приседает, вскакивает, орут что-то, смеются и даже хохочут.

Крики, трубы, литавры, голова дракона летит со свистом, быки свирепые с неба свисают, бомбят.

Толстяк пригибается, уворачивается, пытается что-то комментировать, но шум такой, что ему даже себя не слышно, но и народец перестал обращать на него внимание. Толстяк спрыгивает со стола и присоединяется к Зен и Гробовщику.

– А что произошло, – спрашивает он, – что-то изменилось?

– Ничего не изменилось, – отвечает Зен, – я здесь, суровый мрачно-золотой здесь, стол здесь, печеньки здесь, а котлеты с картофельным пюре не здесь. Народец балдеет и обалдевается, всё своим чередом, ничего не меняется. Счастье впереди!

Толстяк внимательно осматривает всё вокруг. Гробовщик по-прежнему неотрывно смотрит на закат, отдельные представители базаронаселения исчезают и вновь появляются прямо перед столом, а к столу приближается ГБН. Он выше всех и торчит над всеми головами как серая башня с громоотводом. Поступь его нетороплива и величава, взгляд направлен на Толстяка, но Толстяк не замечает этого взгляда.

Зен поглядывает то на него, то на Гробовщика. Толстяка она никогда раньше не встречала, но знала, что иногда откуда-то приходят какие-то заблудшие паломники, которые уходили когда-то в недоступные места в поисках каких-то отшельников, которые обладали каким-то истинным знанием и оно сильно отличается от того знание, которое господствует на Базаре. А Гробовщика она знала всю свою жизнь, а кто его не знает, все базарные его знают, и он всегда выглядел именно так, но вот что бы вот так просто «чай пить, печеньки есть»!

И тут над ними пронеслась бычья голова, хвост, раздался свист… Толстяк пригнулся… и свист завершился громким шлепком!

Толстяк осторожно приподнял голову. Гробовщик и Зен спокойно сидят и смотрят на него.

– Опять? А как они летают?

Зен рассмеялась:

– Вот-вот! Теперь я понимаю и верю, что ты живёшь очень долго, но последнее время отсутствовал в этом мире и особенно на Базаре. Это просто шоу! Иллюзия! Небо огромный экран. Аха-ха-ха… Далеко же ты был и долго отсутствовал… Обычно такие как ты из каких-то неведанных далей появляются, из пустынь или гор, а может и вообще с других планет и миров. Ну явно не из мира сего.

– Ну да, ну да… – Толстяк почесал голову озадаченно, – «Жизнь есть сон». Ну, а эти, – он кивнул головой в сторону народца, его отдельных представителей, – откуда они, где живут, что делают, разве не знают о том, что всё это только шоу? И зачем им я понадобился?

– А ты сегодня так же часть шоу, – неожиданно ожил Гробовщик, – я же говорил: «Ты свежая голова».

– Без меня меня женили, – бормочет Толстяк.

– Это просто вот такие народины и народинки, людь, людины и людинки, то есть на-род, а ещё есть чело-веки… Им нужны, просто необходимы зрелища, – Зен помолчала, – ну, и немного секса в дополнении.

– Ты училась в школе, в академии? Как это сейчас называется?

– «А п… а учитель мой, мама-бл…дь наставник», – неожиданно зло пропела она в ответ.

– Задорная песенка, – улыбнулся Толстяк, рассматривая отдельных представителей базарного народца, снующего во все стороны вокруг комплекса и возле стола, за которым сидят Гробовщик, Зен и Толстяк. – Какой странный вид у них.

– Да забей! Это просто такие маски.

– А потом снимут?

– Нет, они приросли и теперь для постоянного ношения, – усмехнулась Зен.

– Как это, «приросли»?

– Да просто не отодрать… Вот привязался! Анекдот знаешь? «Снять противогаз, надеть противогаз, снять противогаз… Мда-а… хлопец, ну и рожа у тебя».

– А есть и для временного?

– А как же?

– А у тебя сейчас?

– А у меня нет, я всегда и везде…

«Бл…дь! – раздаётся радостный крик из толпы, – это же бл…дь из Дома Последнего Шага! Она уже здесь!», – и все маски резко оборачиваются в сторону столика.

Круг четвёртый

Зен вздрогнула, вскрикнула, закрыла лицо руками, отвернулась и опустила голову на стол.

Толстяк резко вскакивает и орёт, заглушая все звуки Базара: «Ха!» Народец послушно замер-застыл каждый в том положении, в котором его застал этот крик.

Толстяк подсаживается к Зен, что-то говорит тихо-ласково, слегка дотрагиваясь до плеча, Зен что-то отвечает, слегка покачивая головой… и отстранят его рукой.

Толстяк отодвигается, но так чтобы оставаться преградой между ней и толпой.

А тем временем к столику спокойно и величаво, огибая застывшие фигуры отдельных представителей народца, приблизился ГБН, он влез на стол и возвысился серой массой просторных одежд. Он медленно поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем и головы всех повернулись вслед этому движению, и устремили взгляды на палец, ГБН согнул палец, сжал ладонь в кулак, а потом резко раскрыл её растопырив пальцы во все стороны, народец, все и каждый, выдохнул и все засуетились не обращая никакого внимания на сидящих за столом.

Толстяк с интересом и вниманием наблюдает всё это…

– На ерундуков очень похожи, бегают, суетятся… – говорит он ни к кому не обращаясь.

– Так и есть, они просто выросли, – доносится откуда-то сверху голос ГБН.

– Кто вырос?

– Ерундуки, – усмехнулся ГБН.

– Чудны дела твои, создатель, – говорит Толстяк.

– Я знаю её, – говорит ГБН, указывая пальцем на Зен, – это обитатель «Дома Последнего Шага», призванная к таинству обряда «Единения»!

Зен вздрогнула, ещё больше сжалась, придвинулась к Толстяку и зашептала-запричитала, прижимаясь к нему:

– Мама, мамочка, мама…

А ГБН поднимается на стол и начинает вещать с высоты стола и своего роста:

«Великое Паломничество «Обретение вознесения в этот мир», это сакральное путешествие, натуральное повторение пути Великого Мастера. Оно начинается здесь на Базаре в «Приюте трёх пескарей». Путь Великого Мастера – это путь обретения Великой осознанности. Увидеть путь может каждый, но не каждый может по нему идти. И потому на входе мы начертали: «Здесь начни, сюда вернись!»

Начать – это присоединиться к нашим ритуалам, познакомиться с терминами и понятиями, узнать Базарианскую историю, которая обрела своё начало в Доме Последнего Шага, который вы все посетили для последнего шага возвращения что бы оставаться здесь всегда, на благо нашего Базара и всех его обитателей. Дом Последнего Шага, откуда вы все пришли, это последняя остановка на пути обретения полной свободы как осознанной необходимости, для подлинной и настоящей жизни на Базаре.

Все, совершившие паломничество по программе «Путь Великого Мастера», получают статус «Проникновенного» и одно из трёх званий: «Участник Завершения», «Герой Завершения» и «Мастер Завершения»!

Первые – это те, кто увидел путь и отправился в путешествие, вторые – это все вы, которые прошли все его стадии и оказались здесь и сейчас на всебазарианском празднике «Обретения», третьи – это те из вас кто понесёт свет Базарианства в иные пространства и миры!» Вот она! – и ГБН резким жестом указывает на Зен, – Вот ваш завершающий шаг к счастью объединения!»

И все базарианцы, и всяческие другие отдельные представители народца, буквально взревели в ответ на эти слова! И закружились, завертелись каждый на своём месте, запричитали, запрыгали тяжело и часто дыша… и дыхание каждого постепенно стало сливаться с другими дыханиями, и все вдруг задышали как один огромный организм. Маски-лица краснеют, пот выступает, глаза круглые, выпучиваются… рты раскрыты, а из них хриплый рёв раздаётся, и слюна брызжет…

«Бл…ь – еб…ь! Еб…ь – бл…ь! – Скандируют они, топая ногами и стуча себя кулаками в грудь, – Бл…ь – еб…ь! Еб…ь – Бл…ь!»

– Что они кричат? Что это такое? – Забеспокоился Толстяк, обратившись к Гробовщику, но тот даже не посмотрел на него продолжая спокойно сидеть за столом, чёрно-золотым силуэтом. Тогда Толстяк поднял голову и спросил у ГБН, – «Что это? Что им надо?»

Но и он не ответил.

И тут Толстяк услышал горестный шёпот Зен:

«Я думала, я мечтала, я надеялась, что эта участь не коснётся меня, что я никогда не буду продана на площадь, что это не мой удел быть «Матерью Базара», а мой – просто дарить любовь всем нуждающимся, сирым и убогим, как и говорила мама, но, как и её меня продали! Это он! Это он связывал меня и терзал, а потом уверял, что это на благо всех живых существ, это он говорил, что это и есть истинная любовь! Что же мне теперь делать?! Как жить дальше… как? Не трогай меня! Мне не нужны сейчас твои сострадательные речи, это просто слова, которые ты просто ртом произносишь, а у меня сердце! Сердце рвётся!»

Но Толстяк всё же пытается что-то сказать:

– Это же ведь не они сами, ведь это шоу, всего лишь маски, зачем так реагировать на маски?

– Меня! Меня терзать будут! Страшно мне, а не телу. Ему-то всё равно, и оно даже просто требует! Но я не тело! Не тушка, не мешок с костями!

Я живая!

Она замолчала, вздохнула глубоко, выдохнула и уже почти спокойно продолжила:

– Откуда ты пришёл, дурак ясноглазый идиот, где ты был, что ты знаешь о нашей жизни? Что ты можешь понимать, отшельник, странник очарованный? Легко обретать ясность, простоту и осознанность среди гор, облаков или в пустыне! А здесь люди, чело-веки со всеми гадостями и уродствами, и абсолютной бесчеловечностью.

Зен подняла голову, посмотрела на всех и сказала устало: «Ну вот и всё, прощай моя свобода, прощай моя любовь, прощай и жизнь».

ГБН поднял обе руки перед собой и громко-торжественно и величаво произнёс:

«А сейчас мы все совершим обряд Единения, как символ и прямое действие Завершения пути, через те врата, из которых мы все когда-то появились на этот свет! Каждый Герой вновь войдёт в них своей крайней плотью и оставит там самую дорогую и важную часть себя, как символ продолжения жизни нашего Базара после чего обретёт звание Мастера!»

Из толпы вдруг выскочил пацан, подбежал к столу и схватился за штанину ГБН:

– Тварь! Грязная, лживая, жадная тварь! – закричал он, пытаясь стащить Главного базарианина со стола.

В толпе зашевелились, оживились, зашептали: «Это же его сын, это ведь его сынок, это ведь его преемник. Что он кричит?»

ГБН дёргает ногой пытаясь отцепить руки пацана, но тот крепко держится и сильно тянет… Отцепиться не удаётся. А пацан тянет, а ГБН дёргает ногой, а народец вокруг их комментирует, спорит… «Он его сейчас стащит!» «Главного?! Да никогда!» «А вот увидишь! Всему есть предел!» «Нет! Всему есть беспредел!» «Кто это сказал? Какая такая гнида это сказала?!»

Они спорят, руками машут, толкаются, головами стукаются… и вот уже кто-то кого-то бьёт, а кто-то плюётся и кусает!

– Надо бежать! Надо бежать, мне надо бежать, помоги, помоги мне, – шепчет Зен Толстяку, – они меня растерзают, как и маму, как и бабушку мою! Я НЕ ХОЧУ так, – почти кричит она, – помоги! Помоги мне! Сделай что-нибудь!

– А что я могу для тебя сделать, – участливо спрашивает Толстяк.

– Да что можешь, то и сделай! – тихо крикнула она и огляделась.

Столик со всех сторон плотным кольцом обступили отдельные представители народца: одни дерутся, другие следят за борьбой ГБН с сыном, переговариваются, делают ставки на победу, а иные в возбуждённо-дрожащем нетерпеливо-потном ожидании – когда эта миленькая маленькая, беззащитно-привлекательная девочка, наконец-то станет вместилищем, дарующим присутствие всех и каждого в этом бесконечно-безначальном продолжении их общей идентичности:

– Какая милашечка!

– Симпатяшечка!

– Красатуляшечка!

– Главный пробовал её…

– Подготавливал…

– Ах-ах-ха-ха…

– Ну, когда же! Когда… Я переполнен! Подпирает! Не дождусь!

– Все должны вложить! Каждый должен вставить!

– Ой-ой-ой…сейчас кончу!

– Терпи сука! Терпи! Без тебя идентичность будет не полная! Опять 20 лет ждать!

И в это время на них сверху падает ГБН и вцепившийся в его одежды пацан!

ГБН стукается затылком о край стола, с головы слетает шапка с кинжальным навершием, а на этот кинжал падает его сын.

Базар ахнул в едином порыве и смолк.

«Вот и всё», – произнёс Гробовщик в нависшей над Базаром тишине.

И кто-то крикнул: «Главный умер?»

Из толпы протиснулись трое базарианцев, склонились над телами, у ГБН из носа кровь тонкой струйкой..

– Мёртв, – громко сказал один.

Двое других перевернули тело пацана…

– И этот мёртв, – сказал другой.

– Кинжал в сердце, – произнёс третий.

А из толпы кричат: «Праздник нельзя остановить!»

Базарианец тот, который сказал, что ГБН мёртв, влез на стол, осмотрелся, поднял руку, все затихли, он опустил руку и начал говорить:

– Наш Главный базарианин скончался от тупой травмы черепа, в результате которой был повреждён головной мозг, то есть травма оказалась не совместима с жизнью. Мы не можем прерывать нашу животворящую традицию! Особенно в этот тяжёлый, внезапно возникший трагический момент нашей общей судьбы, но мы должны понимать…

Его прервали крики из толпы:

– Девку нам!

– Где девка?

– В мозги наши не сри болтовнёй своей! Девку нам! Народец подхватывает призыв и начинает скандировать: «Дев-ку-дев-ку-дев-ку!»

Базарианин спокойно посмотрел на скандирующих, снова поднял руку и сказал тихо, внятно и зловеще:

– В этих чрезвычайных обстоятельствах я вынужден объявить себя прямым наследником нашей традиции и на правах наследника назначаю себя Главным Базарианином.

Толпа взревела-ахнула засуетилась, раздались возгласы одобрения, кто-то попытался продолжить скандировать, но новый Главный останавливает их:

– Продолжим после утилизации!

А народец не успокаивается, волнуется, орёт, яй-швелевые со своими книгами появились, говорят, что это хоть и базарианский праздник, но они так же на Базаре и не хотели бы пропустить столь редкое события, рас-святусы обращаются и даже аль ваху… доносоры направляют петицию о продолжении без прекращения даже краткого! И всё быстро-быстро, стремительно!

– Мама говорила, что если боль и страдания невыносимы, то надо просто принять их, стать болью и страданием, тогда они отступят, как бы сроднятся с тобой и будет уже не так больно, а ужас ожидания ещё большей боли и страданий отступит… Но он не отступает! Вот прямо сейчас! Меня трясёт от ожидания, я просто обоссалась! Отодвинься, оставь меня, уходи… пока и ты не промок, пока и тебя не убили…

– Кто убьёт, кого?

– Меня и тебя, мудило ясноглазое!

– Но это всего лишь шоу, представление, просто театр такой, интерактивный.

– Ага! Вот ему расскажи, – Зен кивает в сторону Гробовщика.

– Да, – спокойно говорит Гробовщик, – театр, отыграл своё и в утиль.

– А меня-то за что?

– Зависит от твоей роли. Какая у тебя роль?

– Роль? – Толстяк оглядывается по сторонам…

Круг пятый

Огромное стадо быков-бизонов лохматых и без шерсти заполняет всё небо, и они клубятся, перемещаются как облака, а маленькие ерундуки и огромные ерундовины снуют во все стороны между дубусов, берцов, шкод и крикух, а яй-швелевые с книгами своими что-то говорят-рассказывают, а рас-святусы руки воздевают…

Сквозь быков со свистом и воем проносятся головы драконов, гремят барабанеры и о чём-то вещают оракусы, и глядят в небо яйцеголовые Джи.Распи… И через всё это сборище пробирается серый базарианец и подносом, он ловко преодолевает все преграды, подходит к столику и ставит на него поднос, затем поднимает крышку пищевого контейнера и… все вокруг вдыхают аромат котлеты с картофельным пюре.

«В центре нашего мира Бог!»

– Стоит-сидит-лежит…

«И сотворил Бог человека по образу своему…»

– …это такой прототип.

«Ну да! Абстрактный образ, множество форм одного и того же! «наиболее репрезентативный пример понятия, фиксирующий его типичные свойства».

– А он-то откуда? Как появился, почему «множество форм»? И почему центр? И почему Бог?

«Кто спрашивает?»

Ягги спросил… – тихий, спокойный мальчик Ягги… – ответил.

Окно. За окном синее небо, перед окном стол, на нём две ладони плотно прижаты к чёрной тусклой поверхности. Ягги не отрывая руки от стола, рассматривает их, растопыривает пальцы, стараясь раздвинуть каждый палец как можно шире… Больно!

«Это мои руки, но ведь это не я! Но ведь это я смотрю на свои руки! Но кто этот «я», который смотрит на свои руки? Они как бы отдельно. Вот я их поверну… Это пальцы, они двигаются, двигаются как я им прикажу… Но как это я им «прикажу», они же не отдельно от меня. Пальцы – это тоже я».

Ягги поворачивает кисти рук ладонями вверх и поднимает их перед собой.

На мгновение вместо ладоней ему привиделись пятипалые перепончатые лапы!

Ягги не вздрогнул, не удивился, и продолжил спокойно смотреть… исследуя пальцы, складки кожи, «линии жизни», поворачивает руки ладонями к столу и на правую руку падает луч солнца из окна. Ягги поднимает руку, стараясь не покинуть луч, как бы скользит по нему… движение замедленное, плавное, ни звука… и вдруг в тишине как звон возник… и уже звуки, и уже шум… разный и, то, как волны, то, как ветер, а потом ветер-волны и удары по воде! Пах-пах… па-па-па-па…

Капли! Большие, ещё больше и маленькие, на которые рассыпаются большие после удара… Ветер-ветер-волны-капли… капли-капли… Ветер! У-ух… волна упала, рассыпалась… И снова ветер-волна… новая волна, ещё волна… и вдруг, вслед за едва заметным резким движением пальцев руки, возник тихий звук… пропал… снова возник, добавился другой, снова тихо… спустя мгновение мелодия, тихо-тихо, еле слышно, но пронзительно! а ветер-волны-капли исчезли. Ягги увидел это движение, услышал эту мелодию, но она не продолжилась… Ягги замер, прислушался, попытался повторить то резкое, почти незаметное движение… ничего, ещё раз, ещё… резче, уже вся кисть вздрогнула как один палец… но… тишина.

Тот звук так необычен, а мелодия так проста и прекрасна…

Ягги заволновался.

«Откуда мелодия? Почему возникла? Куда пропала?»

– Она ведь была, она звучала!

«И появилась от одного движения моего пальца!»

– Вот этого пальца, – Ягги пошевелил безымянным пальцем, – палец резко дёрнулся, и я увидел это движение…

«Это он дёрнулся от музыки, которая есть внутри меня? Это она вырвалась из меня? Музыка вырвалась в звуки?»

– Её надо вернуть!

Ягги смотрит на руки, шевелит пальцами… как бы ударяя по клавишам какого-то музыкального инструмента. Движения резкие хаотичные всё быстрее-быстрее-быстрее и пальцы врозь!

Но! Ни музыки, ни звуков и только желание – музыка, музыка, музыка!

«Ну, хотя бы один звук от этих движений!»

А движения ещё резче, интенсивнее, и вот уже… Ягги просто трясёт-трясёт-трясёт перед собой раскрытыми ладонями… и вдруг он почувствовал! Холод! Воздух как загустел! Ладони встретили сопротивление. Ягги вскрикнул и… музыка! Вот она! Но тихо! Очень тихо, почти не слышно, но она есть.

«Осторожно! осторожно… не прекращать движений. Не давить! Аккуратнее!»

– Да-да-да… вот так, вот так плавно, не останавливаясь…

«Затаиться!»

– Да-да-да… почти не дышу.

Дыхание короткое, чуть-чуть вдохнул… чуть-чуть выдохнул, чтобы не заглушить звуки едва слышные и… звуки ли это? Откуда? Может просто тишина звенит? Или так тихо, что слышна жизнь? Кровь по венам и артериям, сердце: бух-бух, бух-бух, мышцы сжимаются-разжимаются. Но что-то ещё есть… тонко-звенящее, слёзы подступают, тоска какая-то. О чём? О чём-то прекрасном, утраченном и невозвращённом. Но не забытым. Что это?

«Что – «Что «это»?»

Вопрос-вопрос-вопрос и каждый погружает в тёмную безбрежную пучину – ни названий, ни указателей, ни ориентиров. Тело соприкасается с неопознаваемым пространством и Ягги чувствует это соприкосновение каждой частью тела, и чувствует, что он видит и слышит в этой абсолютной тьме.

Но он не понимает, что он «видит» и что «слышит» – ведь «это» не в пространстве, в котором окно-ладони-свет, просто всё это совсем иное, и восприятие этого «иного» иначе как «видеть-слышать» не назвать, хотя это совсем не «видеть-слышать», здесь ни света, ни звука.

Нет названий!

И нет страха, и нет беспокойства и даже простого любопытства нет, но какая-то властная сила неумолимо влечёт в эту бездну.

Ягги чувствует её прикосновение… сразу и везде.

«Куда затягивает? Во что ввергаюсь?»

– Это музыка? Это потому, что музыка?

Ягги осторожно коротко вдохнул и… бездна подхватила его вдох тепло-холодной волной из глубины во все стороны через грудь и сердце… Ягги едва начал выдыхать, но накатила новая волна, прервав выдох, и он снова вдохнул, но сразу другая волна, затем ещё волна, ещё, и каждая подхватывает-подхватывает, принося энергию, которая заполняет-заполняет… Всё! Уже не вдохнуть! Но волны продолжают накатывать-накатывать и снова накатывать…

Тело напряжено, вот сейчас взорвётся, оно как тигр перед прыжком!

Ягги осторожно, очень тихо и непрерывно пытается снизить напряжённость, но не утратить «тигра перед прыжком», этого упоительного состояния готовности! К чему? Да всё равно, к чему угодно!

И всё прекратилось!

Ни вопросов, ни тревог, ни беспокойства.

Только волны энергии из неизведанных и недостижимых пространств…

Дыхание Ягги совпадает с ритмом этих волн, и вслед за дыханием тело становится пластичным, податливым, оно и есть эти волны… оно и есть музыка!

Луч света пересёк ладони рук!

Ягги отводит взгляд от ладоней и вглядывается в небесную синеву…

И вслед за движением взгляда… неожиданно… внезапно… появилось…

«Я – царь, я – раб, я – червь, я…» – воскликнул он строки древнего поэта. Ясно, ритмично… Первые слова вырвались свободно-радостно, с нарастанием восторга и душа возликовала, открываясь чему-то прекрасно-восхитительному, наполняясь счастьем и безграничным блаженством – «царь-раб-червь» – и на вершине этого состояния вдруг как будто криком вырвалось: «Я – бог!»… и как задохнулся, как о преграду ударился, но продолжил по инерции, почти прошептав перехваченным дыханием, уже без восторга и радости: «Я – всё…» И сразу – «Что? Что «всё»?» – всем существом, в невероятном напряжении почти до оцепенения.

И никого кругом… и только…

Мысли-мысли-мысли, одна за другой, поперёк и вдоль – быстро, быстро, просто стремительно… возникают, исчезают… не громко и властно, но как-то шумно, беспокойно, как птицы в голубятне!

«Всё здесь и «всё» есть ABSOLUTUS».

– Доктор, у меня такое ощущение, ну, вы знаете, как будто в голове какой-то улей пчелиный, или голуби живут.

– Мешают? Шумят?

– Я как бы понимаю, что в голове только мозг, но шум-то реальный! Я даже некоторых узнаю.

– Это как?

– Ну они же разные!

– Кто?

– Птицы! Одни робко-ласково воркуют, как бы уговаривают кого-то, может даже и меня, но о чём?

А некоторые как будто орут на всех – А ну, отвали, не видишь кто здесь! А один даже общается со мной, что-то рассказывает, иногда жалуется, может на того шумного… я даже имена их знаю! Который жалуется, это Воркутой… а тот, агрессивный, громкий – Шумотон.

– А пчёлы?

– Я думаю, что они где-то рядом, когда голубей мало, то слышно, как пчёлы гудят.

– Вы уже обращались куда-нибудь?

– Ох, доктор, одних только лекарств, наверное, тонну съел и выпил…

– Но я-то не доктор, я лекарств не назначаю.

– Но вы же целитель, вы мне поможете?

– И в чём?

– Ну, их как-то выселить надо.

– И куда?

– Туда, откуда они прилетели, пускай домой возвращаются.

– Так может они как раз в дом и вернулись?

– Ко мне?

– Ну, да!

– Доктор, не надо так шутить, я же не сумасшедший.

– Ну, хорошо. Начнём с голубей.

Доктор, который не доктор, подходит к «голубятне», слегка постукал по макушке, прислушался, спрашивает:

– Заволновались?

– Нет.

– Тихо?

– Тихо…

– Так! – закричал мастер-целитель-не-доктор, – все за мной, быстро! – Он сложил ладони тыльной стороной и быстро-быстро-быстро замахал кистями рук, получилось, как крыльями у птицы, – полетели полетели-полетели… – и резко вскинул руки вверх, прекращая крылатые движения, как будто голубя подкинул ввысь и… смотрит вслед улетающим птицам.

– Ну вот, – оборачивается к «голубятнику», – улетели. Все? Прислушайте.

Голубятник прислушался… – вроде никого.

– А пчёлы? – тревожно спросил он.

– Слышно?

– Что-то… что-то есть… но не понятно…

– Тогда с этим позже, когда появятся.

«Да, я «всё», но… Мама-папа, это тоже «всё»? Но они уже были «всё», перед тем как я стал «всё»! Вот это окно, мои руки, луч солнца, они точно такие же и для моего «всё» и для не моего? Это разное? Это одно?»

– Не узнать и не понять ни-ко-гда!

«Одно из другого, но всё равно одно?»

– Откуда это «всё»? Зачем? Откуда «я»?

«Из тех ворот, что весь народ…»

Жестоко вытолкнут сквозь боль-кровь-тьму в свет и воздух, крича и вздрагивая… «А-а-а… А-а-а…». Некоторые, которым посчастливилось пройти, говорят, что помнят этот путь завершения процесса «рождения новой вселенной». Ни подтвердить, ни опровергнуть. Вновь прибывшие ещё не говорят, а у вопрошающих уже нет присутствия, только память, но она без слов.

Исторгающее тело каждый месяц подготавливает основу будущего исторжения для продолжения настоящего и, затаившись, ждёт… чуда, когда импульс из другого тела, из другой вселенной, достигнет это подготовленное пространство… но!

Таинство зарождения нового живого уже давнымдавно лишилось романтического флёра и любовной волнительности, которые составляли магическую привлекательность взаимоотношений, и плавно перешло в разряд простых медико-биологических манипуляций: извлекли-добавили-соединили-внедрили. Ещё со времён неуправляемого хаоса, когда воспроизводящие способности резко сократились, секс стал просто развлечением для удовольствия, а воспроизводство – это строго контролируемое действие. В определённом возрасте у здоровых представителей мужского пола отбирается семя, а у представителей женского пола яйцеклетки, всё крио консервируется и отправляется в банк воспроизводства, откуда полученный материал распределяется в соответствии с назначениями: плановое воспроизводство – специальные женщины, дефективные пары – специальное решение по объективным показателям, затем пары, закрепившие договорные отношения, потом воспроизводящие группы и т. д., и т. д., и т. д., но в начале! попытка – что когда-то называлось «по любви» – как дань традиции. Иногда получается, но чаще всё равно просто – отбор материала и дальнейшие манипуляции, и даже прохождение по родовым путям, которое давало так много поводов для размышлений об их влиянии на всю оставшуюся жизнь, удаётся осуществить не каждому индивидууму, такое рождение редкость, теперь их чаще всего просто нагло вынимают из… рассекая плоть.

Великий Мастер назвал это шлюзом. Шлюз для десантирования в пространство индивидуумов. Откуда?

«Откуда приходим, куда уйдём?» Вопрос как знак осознанного существования. Из тьмы и в тьму… озаряя мир ярким светом разума…

«Мы братья по свету, – сказал Мастер, – и свет этот мы».

Вышел из «шлюза» – зажёг свет, свет одного соединяется с другими… кругом светло… но только «кругом».

Ягги развивался спокойно, никаких хлопот и на свет появился старо-обычным способом, пройдя те самые перинатальные пути. Закричал не сразу, а как бы осмотрелся и потом через паузу тихо-тихо: «А-а-а…» и что-то прошелестел, именно так «прошелестел», как позднее утверждали представители принимающей стороны, они говорили, что он произнёс что-то вполне осознанно, типа: «Привет, заждались? Я здесь». Есть запись, но, сколько свидетелей – столько интерпретаций, а много позже, после долгих обсуждений внезапно поняли – это произошло, минуя звук, прямо в сознании каждого.

Первый контакт с миром через рот: вдох-выдох-крик… Закричишь! Покой-тепло и вдруг холод-воздух… обжигает, поскольку там, где-то, до выхода «на поверхность», тот, в шлюзе, который готовится к «десантированию» постоянно питался, то здесь, уже в другом мире, стресс – если он, конечно, был – может прекратиться продолжением постоянного питания… Рот продолжает выдыхать, крик и вдруг в него попадает… еда! И это грудь! Как прекрасна и чудесна встреча… и когда-то потом, потом, когда… как живое дающее живое: «От груди матери до женской груди». Первая, может быть самая важная, часть жизненного пути… Но! Не всегда, чаще просто резиновый штуцер автораздачи пищевой смеси.

Выйдя в свет, вновь прибывший, не сразу открывает глаза, ему во тьме спокойней, но постепенно и неизбежно, особенно когда еду надо найти, а еда там, где тепло, а тепло там, где свет, а свет это… лицо, глаза, рот… улыбка… приятный звук голоса… потом появляются другие лица, другие голоса и они возникают в ответ на собственные беспокойства от желания еды-тепла-комфорта, и возникает требование… которое после насыщения исчезает и вот уже сухо-сытно и ничего не беспокоит… и глаза опять закрыты пока голод снова не заставит искать-беспокоиться-требовать новой порции.

Конечно, каждый приходит в этот мир как образ и подобие всей Вселенной, но не каждый воплощает этот образ и подобие в полной мере, потому что… «Перехваченное внимание» вытесняет их.

Тело вновь прибывшего требует пищу, воздух и тепло, оно начинает видеть-слышать-осязать и обонять, у него проявляется внимательность к увиденно-услышанному, и формируется ответ, возникает взаимосвязь, взаимосвязей больше-больше-больше, внимание расширяется, и его источник обнаруживает себя в этом мире как пересечение всех возникающих взаимосвязей иных «вниманий», это и есть «перехваченное внимание». Вновь прибывший вписывается в Объединение планеты, становясь её элементом формируя своё мироопределение в полном согласии с правилом: «Везде так как здесь, а здесь так как везде». Память об «образе и подобии», обозначенной как «зов Вселенной» становится всего лишь частью «перехваченного внимания», а сама Вселенная как бы не присутствует, а присутствует только некоторое чисто ума-зрительное представление о ней, а «здесь» – это всего лишь здесь «перехваченного внимания». Изначальное знание каждого пересекаясь в каждом рождает co-знание каждого, которое вытесняет его знание, то есть «знаю» замещается «co-знаю», а это всего лишь часть того, с чем мы приходим в этот мир.

«Я всё знал «до тех ворот»? И как дышать-кричать уже знал, но ещё просто не дышал-кричал? Меня ещё нет, но я уже всё знаю?»

– Да кто же я?!

Малыш сидит в детском креслице, улыбается, машет в сторону стены и радостно сообщает: «Папа, папа…»

– Где, папа?

Малыш тычет в стенку, смеётся.

– Не говори глупостей! Что ты видишь? Это стена!

А папа пришёл! Входит в комнату, и малыш радостно приветствует его…

Видеть его он не мог, потому как видеть – это… Лучи? Волны? Колебания?

А вот малыш уже рисует… старательно чиркает карандашом… и даже язык высунул, так старается…

– И что же ты рисуешь?

– Это лев!

– Лев?

– Да! Ему нравится.

– Что ему нравится?

– Что я его рисую.

– Как ему может нравиться, он же рисунок…

– А ты сама чей-то рисунок, – смеётся малыш…

– Но львов давно нет… нигде.

– Мама, а ты меня любишь?

Мама застыла в недвижимости: «Что сказать»? Ни в правилах, ни в наставлениях, ни в законах… как отвечать про любовь… ни-че-го нет.

– Конечно, люблю, ты же мой сын.

– А просто так?

– Что «просто так»?

– А если я не твой сын?

– Как не мой? А чей?

– Мой.

– Чей?!

– Я маленький сам себя… прямо из тебя.

– … я родила тебя.

– Ты это тоже я, – говорит малыш и смеётся.

«Любая часть ABSOLUTUS есть ABSOLUTUS»

Ягги держит обе руки перед собой, он смотрит сквозь них на солнце в окне, одна ладонь перед другой, он слегка вращает их… в перпендикулярной к лучу света плоскости, затем добавляет вращение в перпендикулярной к себе плоскости, одновременно перемещая ладони в разные стороны… затем соединяет их… снова в разные стороны, сохраняя вращательные движения… пылинки в лучах солнца то текут, то взвихриваются причудливыми протуберанцами, то вдруг соединяются в потоки, а то стремительно распадаются и вновь соединяются, и вновь разъединяются волнами-всплесками… и всё это шумит-звенит-звучит! И вдруг, как пронзительный аккорд, возникает прекрасное женское лицо склонившееся…

«Какое красивое лицо! Но…»

– Это…

«Десантника» отсоединили от носителя, положили на живот роженицы, он зачмокал, закряхтел, зашевелил ручками и ножками и… стал продвигаться! По чуть-чуть, по миллиметру, но ближе и ближе, и ближе к материнской груди. И личико сморщилось от усилий, но не плачет, а мама смотрит внимательно и спокойно, и принимающая команда, которая обступила колыбель… Все наблюдают, никто не комментирует, никто не улыбнётся умилительно, лица… без напряжения любви или ненависти, но и безразличия в них нет.

И вот он добрался… достиг заветной цели и…

Как вздох пронёсся через всех, мгновенным едва заметным лучом, неуловимым движением изменив лица наблюдателей и… свет в колыбельной почти погас, и не осталось никого, и только тихое умиротворённое ритмичное посапывание, прерываемое внезапными вздохами… малыш-пришелец жадно перемещает живительную субстанцию из тела матери в своё, которое ещё недавно было и её телом, тем самым сохраняя разорванную ножом акушера связь.

Рот-еда-грудь-мама-тепло… спокойно.

«Нет. Не мама…»

– Но как же, как же, я прекрасно… прекрасно помню…

«Может это лицо всех мам…»

– Мама всех живых… существ?

«Ну, кто-то-что-то рождает этот мир!»

– «Э-тот» – это какой?

Солнце! Ветер! Брызги! Море!

Облака за окном!

Лёгкие, невесомо-прозрачные, там, где-то высоко… пересекают пространство окна как след стремительно промчавшегося самолёта… или как часть огромного вихря, в который собирается белая пелена облаков и ввинчивается в небесную синеву… А над ней!… «есть город золотой»…

Не видим, не слышим, не знаем, никогда и нигде не встречаем… но он есть! Он должен быть, потому что… по тому… что…

Ягги опускает ладони на стол, сводит их вместе, складывает одна на другую, и склоняет на них голову.

«Почему я – это я?»

– Внутри меня есть какой-то «не-я», который спрашивает?

«Другой «я», но всё равно «я»?

– Где? В какой «нутри»?

Малыш старательно рисует на бумажном листе… Проводит синим карандашом линию, к линии сверху чёрным карандашом рисует лодочку… на лодочку ставит шатёр, к шатру мачту, на мачте дозорную площадку… затем флаг, берёт красный карандаш и рисует красный круг солнца с лучами во все стороны…

А рядом сидит другой малыш с планшетом.

Следит за творчеством соседа.

– Таких кораблей не бывает, – говорит он.

– А у меня бывает, – спокойно отвечает рисовальщик.

– Такого солнца нет.

– А у меня есть.

– Такого моря не бывает…

– А у меня бывает.

Малыш закрашивает море и небо синим цветом: где море часто-быстро-сильно нажимая, а где небо, едва касаясь бумаги…

– Настоящее море – вот такое, – сердито говорит другой малыш, шлёпая пальцами по экрану планшета, – настоящий корабль – вот такой корабль, настоящее небо – вот такое небо!

– А чем докажешь?

– Море взято со страницы морей, а корабль со страницы музея! Они там настоящие!

– Ага, там, а у меня здесь!

– А чем докажешь?

Малыш слюнявит пальчик и трёт им рисунок, синие карандашные штрихи расплываются и море обретает волны и брызги, которые отрываются от верхушек волн и в них постепенно скрываются очертания кораблика и шатра…

– Сядем вот на этот кораблик, – говорит малыш, – подует ветер вот в этот парус и поплывём вот в этом золотом шатре к золотому городу на острове золотом…

– Да как на него сядешь?!

– А вот так…

И малыш рисует двух человечков – одного возле шатра, а другого на дозорной площадке. И оба малыша засмеялись… «Ты на мачте!» «Нет – ты, а я в шатре на палубе…»!

И весело им, весело!

«Самое первое что? Картинка самая первая, какая…»

– Речка далеко внизу, солнце, песок, трава… кусты.

«Просто речка, просто солнце-песок-трава-кусты».

– А потом ложкой по столу!

«Бам-бам-бам: «Еды-еды-еды!»

А за окном, прямо по центру, между небом и землёй, ниже вихря прозрачной пелены, появляется белое пятно облака с размытыми краями. Ягги вначале не обратил на него внимания, да оно и не очень заметно на белёсом фоне далёких облаков, и даже не понятно – это отдельное облако или просто какое-то сгущение внутри вихря, но внезапно оно увеличилось и превратилось в ярко-белый шар… Ягги перевёл взгляд на вихревое облако, вернулся… а на этом месте уже огромная гора кучевых облаков и рядом появляются новые пятна-облака-горы кучевые а в них возникают-исчезают, вновь возникают… и ещё-ещё и ещё… облака постепенно заполняют всё пространство окна, за которым там, внизу, от горизонта до горизонта, огромный древний город, который возник из ма-аленьких еле заметных пятнышек немногочисленных поселений на бескрайних просторах лесов, полей и рек, среди озёр, морей, и океанов, омывающих берега песчаных и каменных пустынь, раскинувшихся у подножий величественных горных вершин, которые утопают в облаках, протыкая их и достигают заоблачных высот одиноко упирающихся в звёздное пространство Вселенной.

Пятнышки-поселения увеличивались вслед за увеличением количества членов-участников-элементов-людин и постепенно стали соразмерны лесам-морям-пустыням заполнив всё… как бы втекая в границы пространства между лесами и полями отвоёвывая часть их территории…

И в каждом поселении появлялось-образовывалось место-площадь, на которую когда-то съезжались жители со всей округи, что-то продавали, покупали, меняли, общались, веселились и это было самое подходящее пространство для наиболее значимых для всего поселения действий. Здесь указы и законы, здесь суд и расправа, здесь чудеса, здесь духовные центры, здесь торговля… Здесь Базар! Центр энергии поселений, священное пространство. Волны времени накатывают на него, оно сокращается разрушается под этими ударами… но не исчезает.

«Всё пройдёт, всё исчезнет и вновь появится, ибо это и есть ABSOLUTUS».

Один из таких центров прямо перед домом Ягги.

И как в изначальные времена площадь Базара осталась местом сбора и концентрации энергий отдельных представителей Объединения в одном действии-празднике. Когда-то это был просто Карнавал. Драконы летали, священные быки появлялись, Боги всевозможные присутствовали, музыканты, местоблюстители, паломники и бесконечные вереницы представителей базарного люда: ерундуки, ловкачи, травусы, древусы, дубусы, берцы, восторгусы, деловары, шкоды, бздохи, серкусы, бутцы, крикухи и оракусы, а также грибоиды, куполоиды и даже чипполиннеры.

Сейчас здесь иные праздники и иные представители: яги, юги, аги, эги, иги и оги из разных когорт и ассоциаций Объединения «Иерархия ABSOLUTUS» планеты Здесь.

«Всё есть и всё есть здесь – здесь как везде и везде как здесь».

Малыш увлечённо двигает на полу игрушки… громко озвучивая свои действия: пыхтит, бормочет что-то понятное одному ему и вдруг говорит:

– Мама! А как я к тебе попал? Откуда ты меня взяла?

Ну, на это есть множество ответов, мама их знает, ей и самой когда-то объясняли точно так же… мама улыбнулась и только ещё вздохнула, чтобы начать рассказ про зёрнышко из которого… и по пути рассказать про яблоко, в котором… Но малыш опередил: «Знаю! Зёрнышко из яблочка, яблочко из зёрнышка… а как первое?»

– Первое?

– Да, первое, самое первое как появилось?

– А почему ты про зёрнышки заговорил?

– Ну, ты же сама хотела про них.

– А кто тебе про зёрнышки и яблочки рассказал?

– Никто!

– Да?

– Я его просто ел, а потом зёрнышки выскочили.

– Прямо так и выскочили?

– Ага, два таких чёрненьких и запрыгали по тарелке.

– Ты их выковыривал?

– Ага.

– Зачем?

– Хотел попробовать.

– Ну и как?

– Твёрдые, не вкусные.

«Я застрял! Застрял в этом теле! Музыкой застрял!»

– Да я и есть музыка! Я родился – это она воплотилась…

«А-а-а… – это я-песня-муз-зыка…»

– Ага, рот открыл, чтобы петь, а тебе туда – еду!

Ячейка Ягги на 18 уровне Юго-Западного сегмента зоны Поднебесья…

Здесь закаты! Прекрасные, восхитительные, завораживающие красно-сине-жёлтые багрово-чёрные переливы.

Ни один закат не повторился!

А восходы почти все одинаковы… Ну, или почти все… ну, из тех, что видел. Вот темно-темно-темно, прямо темень небесная с мерцающими точками звёзд, но вот уже и не так темно, и вот уже всё светлее-светлее, но ещё только небо и звезды, постепенно, но неумолимо, пропадают как бы растворяются в растущей небесной синеве, и вот появляются нечёткие очертания башен Поднебесья и вдруг! пронзая темноту, ярко вспыхивают вершины башенных шпилей… Солнца ещё нет, но свет его уже здесь!

И вот светлеет-светлеет, светлеет уже везде и сразу, и очертания башен чёткие, никакой «размытости». И… золото! На границе Земли и Неба как огромный слиток раскалённого золота сияет Солнце ослепительными лучами!

В минуты-часы закатов-рассветов, в мгновения преображения дня в ночь, Ягги всегда чувствует зыбкость всего видимого…

Как-то раз, когда он смотрел в сторону заката, просто смотрел, те. ничего специального: не любовался, не наблюдал, что называется, постепенные переливы света и цвета… и вдруг мелькнула мысль, даже без слов, просто какое-то ощущение нереальности: вот это всё, что сейчас видно, станет иным – и облака, и солнце… цвета изменятся, исчезнут, появятся новые, но где этот момент, когда всё меняется? Вот мгновение – ничего не изменилось, ещё мгновение – ничего не изменилось, ещё… Каждое мгновение – ничего не изменилось, каждое мгновение, каждое… мгновение-мгновение… и вот ничего не меняясь и всё уже другое! И небо, и облака, и свет…! Но само мгновение изменения мгновения! Оно меняется? Меняется? Мгновенно меняется мгновение… меняется-меняется…

«Что? Что меняется?»

– Всё меняется…

«Но это «всё меняется» никак не схватить!» – Может перестать «хватать»?

«Но ведь всё бежит-меняется и так быстро…»

– Так может и самому бежать?

И всё остановилось!

Как в детстве – просто картинка, просто ещё картинка, ещё и ещё и некому смотреть, некому соединять мгновения, создавая движения этого мира…

Никаких объяснений-посредников: «Это так, потому что… А это так, потому что…»

«Это» прямо здесь, прямо передо мной».

– Что?

Картинка дрогнула, и каждая мельчайшая часть её «ожила». Но никаких видимых движений или вибраций, просто Ягги чувствует, как она беспрерывно меняется, оставаясь при этом внешне неизменной..

И мелодия вернулась… и каждая часть тела, каждая клеточка откликнулась и подхватила мелодию на разные звуки и голоса, и всё тело заиграло и запело, как пело и играло всё вокруг – и небо, и солнце, и облака, и птицы, и пыль на ветру и сам ветер!

И весь мир – это музыка! И нет разницы – звук, свет или тепло…

Впитываешь жизнь этого мира пока сам не начнёшь давать её. «Ешь» и «воспринимаешь», тело прибавляется едой, ум прибавляется умами других, те. знаниями, умениями… и всё это встраивается в растущий ум точно так же, как в растущее тело встраивается пища, которая становится телом.

«Всё (ABSOLUTUS) изменяется, но всё остаётся неизменным».

– Ну, так что там ты про зёрнышко-то хотела сказать? Что оно есть у папы, потом он пересаживает его к тебе, и ты уже выращиваешь из него меня! Так?

– Так… ну, примерно так…

– А откуда и куда? Из какого места и в какое?

– Хм… ну…

– Оттуда, где моча и туда, где моча и кал!?

– Ну…

–Я уже всё знаю, но просто есть «кто-то-что-то рассказал», а есть первоисточник, а ты у меня как раз первоисточник.

– Да, «между мочой и калом» ты зарождён и из тех же «ворот» и пришёл к нам.

– А вот у меня другие сведения…

– Да-а? Любопытно… ты о программе воспроизводства хочешь спросить?

– А зачем вы вообще всё это затеяли?

– Что мы затеяли?

– Ну как что? Меня! Зачем вы меня затеяли, зачем я вам?

– Ну-у…

– Я же не ваш, просто через тебя, но я есть всегда и везде.

– Да-а…? Кто же тебе такое сказал?

– Никто, просто знаю.

– А мне рассказать можешь?

– Нет.

– Почему?

– У нас с тобой мало общих звуков.

– Да-а?

– И музыка разная.

– Какая музыка?

– Вот эта, – малыш разводит руки в стороны.

– Я не слышу здесь никакой музыки.

– Вот-вот! А почему вот это всё?

– Всё? Что «всё»?

Сын быстро разводит руками как бы охватывает это «всё» и резко сводит руки, хлопая в ладоши.

– Ну ты, как бы и сам ответил.

Ягги смотрит на свои ладошки, переводит взгляд на маму…

– А почему у нас два уха и два глаза, а рот один?

– «А почему у нас два уха и два глаза, а рот один…», – мама ласково дотрагивается пальцем до его ушей и показывает на глаза, а ротик закрывает ладошкой, – Слышишь здесь и здесь, а смотришь здесь и здесь, а ешь всегда здесь.

Ягги спокойно убирает её руку:

– Ртом я ещё и говорю.

– А ещё и дышишь.

– А зачем мне вы?

– Ну… – обнимает и целует Ягги, – Родители нужны чтобы ты появился на этот свет, мы нужны, чтобы ты начал жить в этом мире, мы нужны до тех пор, пока ты сам не станешь тем, кто даёт жизнь и тем самым продолжишь нашу общую непрерывность.

– И вы знаете, как мне всё это делать и зачем я здесь? А вы сами знаете зачем вы здесь? Кто вас надоумил меня сделать? Вы просто… просто папа захотел, а маме это так не трудно, а ваша «непрерывность»…

– Ты пока ещё не всё понимаешь…

«Что, что я не понимаю? Что я должен понять?»

– Ты ещё не понимаешь как устроен наш мир, ты не знаешь в полной мере его законов и правил, у тебя ещё не сформировано чувство ответственности за то, что…

«Какая ответственность? За что я отвечаю?»

– Она, наверное, и сама не очень понимает.

«Что она не понимает?»

– Откуда она и почему здесь.

Окно в жилой ячейке Ягги почти всегда в позиции «прозрачно», то есть без передачи картинки через объективы.

Базар всегда и везде сакральное место, здесь соединяются энергии сообщества: товары со всего Поднебесья, и в них энергия создателей, здесь покупатели-продавцы-зеваки за чаем, за едой, обмениваются информацией, передавая-получая энергию друг другу, здесь обсуждаются все важные государственные дела, здесь вершится суд и расправа!

С незапамятных времён сохранилась сама площадь и два сооружения – монумент Вознесения и Дом последнего шага (ДПШ).

Когда-то, очень давно, на Базаре появился одинокий странник в ветхих одеждах и посохом в руке. Он приходил каждый день рано утром в самое многолюдное место Базара, садился на маленькую подушку, и молча и неподвижно сидел весь день.

Всё вокруг бурлит-шевелится-изменяется, а он сидит и сидит.

К нему подходили, смотрели на него, пытались общаться, кривлялись перед его лицом, говорили всякие гадости, какой-то оборванец даже плюнул в него. А однажды, кто-то пронзил кинжалом коврик, на котором он сидел, и перевернул его остриём вверх, прикрыв сверху подушкой для медитации. Обычно утром базар был пуст, но в тот раз собралось много народу. Странник пришёл, поклонился месту медитации, опустился на подушку скрестив ноги, и… продолжал сидеть, спокойно перебирая в руках бусинки чёток.

Все заволновались, стали переговариваться между собой, ведь они прекрасно знали о подлости, совершенной по отношению к Страннику, и собрались здесь поиздеваться над ним.

И вдруг, над всем базаром раздался оглушительный крик оборванца: «Взлетел! Он взлетел!» Все мгновенно замолчали и каждый увидел, что Странник, не меняя позы, вознёсся над местом медитации и опустился рядом с подушкой, на которой только что сидел и… продолжил спокойно перебирать чётки.

Странник, как потом выяснилось, был одним из Великих мастеров мистиков! Оборванец, воткнувший кинжал, стал его учеником, и через много лет спросил Мастера о том происшествии и Мастер загадочно ответил: «Пустота – это форма, а форма – это пустота».

И тогда Оборванец, для того чтобы понять этот ответ, решил повторить путь Странника…

Он видел горы, реки, пустыни, моря, он голодал, он царствовал, он воевал, убивал, его убивали… Но, когда Оборванец вернулся на Базар, он пришёл к Мастеру и сказал: «Я столько видел и испытал, я столько всего теперь знаю о жизни и смерти, но я всё равно как будто в самом начале пути! Что мне ещё надо испытать и увидеть?» «Для чего? Чего ты желаешь достичь?» «Свободы!» «Свободы? Для чего тебе свобода?» – спросил Мастер. «Я хочу летать как вы когда-то!» «О! – ответил Мастер. – Отлично, идём, сделаем последний шаг», – и повёл его в публичный дом, который был самым древним и самым прочным каменным сооружением на Базаре.

После трёх полных перемен света и темноты они вышли из «Дома последнего шага», отныне так стал называться этот дом, Оборванец основал Великий орден Базара, сам стал Главным Базарианцем и началась новая жизнь Базара, которая длилась до появления на нём простого паломника по прозвищу Толстьяк, так сохранилось его имя, показавшего простую вещность этой вселенной обозначив всё что есть за пределами наших умов осознания просто пространством «Не знаю». «Знать и делать, а не верить и молиться» – стало символом новой жизни, что привело к возникновению «Иерархии «ABSOLUTUS», совершенного общества совершенных людей.

Таинственный Толстьяк практический ничего не проповедовал, ничего не осуждал, ни в чём не убеждал, но после его исчезновения – пришёл ниоткуда и ушёл в никуда – Великий Базарианский союз рассыпался буквально «на глазах» одного поколения, старики ещё что-то помнили, а вот внуки, особенно правнуки, даже названий не знали.

«Абсолют-сущее-единое – это есть всё и это есть ничто! Ноль! И «Это» есть начало и конец всего и всему».

В окружении парков и садов, среди озёр и каналов, с едва заметными в зелени деревьев крышами невысоких домов, вздымаются стрелы башен высотных зданий, сверкая на солнце в ясную погоду, а в ненастье пронзая тяжёлые облака, которые плотным серым слоем опускаются над городом. От башни к башне тянутся воздушные пути, по которым перемещаются транспортные единицы, перевозя пассажиров и грузы для обитателей Поднебесья, которые, впрочем, ничем не отличаются от жителей на Грунте.

Транспортные пути Грунта образуют особое многоуровневое логистическое пространство грунтовых туннелей. Здесь склады, здесь грузовые и пассажирские станции, на станциях центры питания в помещениях краткосрочного отдыха, здесь как нигде чувствуется бурление жизни. Все куда-то перемещаются, встречаются, прощаются, знакомятся… Здешние обитатели хоть и приходят сюда из Поднебесья или с Грунта, но всё же отличаются и от тех, и от других. Общение в тесно замкнутых пространствах накладывает на всех какой-то неуловимый простому глазу отпечаток, по которому они безошибочно узнают друг друга.

На Грунте точно так же, как и в Поднебесье есть жилые зоны, административные, есть сады и парки, но некоторым нравится утром, выйдя из дверей, увидеть траву и деревья, а кому-то нужны солнце и облака, кто-то плюхнется в пруд возле дома, а кто-то поднимется на заоблачную высоту и купается в бассейне, любуясь видом на город с высоты полёта птиц.

«Почему я постоянно что-то должен? Что все они хотят от меня?»

– Ага! Особенно родители!

«Зачем они меня к врачам водят и таблетки заставляют пить! У меня только голова от них болит…»

– Ты болен!

«Чем?»

– Не знаю…

– Мы все как один, а каждый из нас как все, в этом наша сила и спасение, потому что сила всех спасает каждого, а каждый становится…

Ягги смотрит на отца:

– Спасение? Что это?

– У тебя сейчас сложный психофизиологический период перехода от мальчика к мужчине.

Рядом с отцом – мать.

– Мы проходили этот период, нам помогали наши отцы и матери, теперь мы должны помочь тебе.

Отец коротким энергичным движением грудной клетки расширяет лёгкие и туда поступает воздух – вдох, затем он плавно выдавливает этот воздух, прогоняя его через голосовые связки с одновременной работой всех артикуляционных мышц лица, в результате чего происходят прерывания движения воздуха и возникают звуки, которые мы и называем речью. Присоединяется мать. В то мгновение, когда отец делает паузу для наполнения лёгких новой порцией атмосферы, она начинает производить свои движения воздуха, она говорит о том, что необходимо поставить в жизни цель, что все люди, как члены Объединения, должны стремиться помочь своему Объединению в его существовании с целью всё большего улучшения направленного на процветание каждого его элемента… Как записано в Великой книге законов и правил.

«Всё есть и всё есть здесь – здесь как везде и везде как здесь».

У матери воздух в лёгких заканчивается, она делает короткую паузу и в разговор возвращается отец. Он говорит о том, что за каждый свой шаг, за каждый поступок, да вообще за каждое движение с необходимой неотвратимостью приходиться отвечать… Эта ответственность создаёт состояние осознанности, которое…

«Каждый должен осознать ответственность своего существования. Необходимо выстраивать свою жизнь в соответствии с этой осознанностью и совершать поступки в соответствии с этой выстроенностью».

– Ягги, ты слышишь нас? – спрашивает мать.

Конечно слышит. У родителей звонко-пронзительные голоса, они правильно произносят каждый звук, они не торопятся, говорят спокойно-доброжелательно, без какого-либо раздражения, пренебрежения или нетерпения, но и не монотонно…

– Ты понимаешь, о чём мы тебе говорим?

Сын внимательно рассматривает лица родителей, конечно, он понимает и в знак этого покачивает головой – подбородок плавно вверх, затем вниз. Отец смотрит на мать, мать на отца. Оба поворачивают головы к сыну, отец вдыхает воздух и уже готов начать его выдавливать, но мать успела сделать это за мгновение раньше и уже открыла рот, из которого появляется новая речевая порция.

– Сынок, – говорит она ласково, – мы создавали тебя в любви и надежде, что ты будешь её воплощением, что всё самое светлое, самое прекрасное, что есть в каждом из нас, проявится в тебе и в нашей жизни, в этом мире…

Мать переводит дыхание, и тут же, без какой-либо паузы, вступает отец.

Ягги смотрит прямо ему в рот. Он отчётливо видит артикуляционные движения мимических мышц раздвигающих рот, в глубине которого как слепой обитатель неизведанных пространств ворочается толстый розово-красный язык с чрезвычайно подвижной остро-тонкой частью, которая является его окончанием. То складываясь в трубочку, то превращаясь в широкую круглую лопату, эта часть, приближаясь к границе своего мира, формирует выбросы воздуха, которые выходя в атмосферу создают колебания, тем самым рождая звуки, и эти звуки в уме Ягги превращаются в слова, слова собираются в предложения, а всё это составляет информационный поток звукослов и словосвязей.

Ягги понимает слова в этом потоке, который производят родители, он понимает значения предложений из этих слов, но он не понимает, зачем эти слова и предложения появляются сейчас, и как эту информацию о своём непонимании донести до них.

«Начиная осознанную жизнедеятельность необходимо понять, что каждый из нас несёт ответственность за нашу общую непрерывность. Личная история каждого является смыслом и содержанием несчётного числа других личных историй. Потеря структурообразующих напряжений, то есть амбиционирование развития личности, приводит к потере всей структуры существования, что в свою очередь, лишает смысла любое, даже самое простое действие».

«Осознанность поступков даёт свободу действиям при реализации накопленных к этому моменту знаний и умений, что в свою очередь, интенсивно амбиционирует дальнейшее развитие личности».

«Каждый должен стремиться состоятся как личность, это наполняет жизнь необходимым смыслом, структурирует пространство общественных отношений, тем самым, понижая энтропию, ведущую к хаосу».

А родители прекрасно понимают все эти слова и то, что эти слова означают. Именно об этом и именно такими же словами говорили им их родители, а родителям прародители, а прародителям прапрародители… и так очень далеко, как только вообще можно проследить естественную непрерывность. Все они принадлежали к обособляемой части общности, которая всегда заботилась о своей целостности без временных ограничений и потому всегда поддерживала наличие центров концентрации структурогенерирующих элементов.

«Определись с приоритетами, поставь цель, достигни её. Стань личностью. Найди свою звезду».

Эти слова и рассуждения Ягги слышит с того момента, как себя помнит. Они вошли в его сознание, подсознание, он не протестует и не отторгает их, но в словах этих нет ничего, что сейчас помогло бы ему понять то, что с ним происходит.

«Если какие-то существа начинают согласованно действовать, то эта согласованность появляется в результате «чего-то»!

Ягги снятся сны. То, что приходит во снах, не похоже на то, что происходит наяву, но для него это тоже явь, но, если в сонной яви он не может вернуться в явь бодрствования, то в бодрствовании он вспоминает явь сна, например какой-то невиданный, но знакомый город, или дом с нескончаемым множеством комнат, залов и коридоров, и даже стоит закрыть глаза как можно тут же оказаться в том городе или в каком-то зале или комнате того огромного дома. Но иногда он оказывается в совершенно незнакомых ни на что не похожих местах – какие-то странные деревья похожие на травы, а травы как деревья, торчащие из фиолетово-красного песка… И ещё какие-то пространства, о которых ничего невозможно сказать, нет ни слов, ни образов для их описания. А иногда в бесконечных домах открываются другие пространства как бы внутри, но переходя в них оказываешься снаружи того из которого перешёл… И он одиноко бродит по этим пространствам, но иногда вдруг оказывается в толпе незнакомого ему народа, но он здесь не чужой, он здесь всё знает и его знают все.

«Явись!»

– Куда?

«Явись и обрети!»

– Что?

Этот странный голос где-то внутри него и как бы не его, и всегда неожиданно, и всегда в самое неподходящий момент, что-то как бы говорит. Но в тоже время он понимает, что это его голос, что это он сам, но какой-то совсем другой.

«Для сохранения целостности необходимо всё время поддерживать взаимосвязи всех составляющих элементов для чего требуется энергия».

Ягги внимательно смотрит на родителей. Родители смотрят на него. Но взгляды не пересекаются! Ягги смотрит на мать, которая в этот момент смотрит на отца, но отец смотрит на Ягги, поскольку только что перестал говорить и ждёт его реакцию на сказанное. Тогда Ягги переводит взгляд на отца, но тот уже повернулся к матери, а мать опять смотрит на сына. Всё это быстро, хаотично, но в какие-то моменты Ягги перехватывает их взгляды и вдруг ясно понимает, что родители вроде и смотрят на него, но не видят, говорят, но с ним не разговаривают…. «Эй!» – вдруг крикнул он. Как выстрел в тишине! Оба родителя вздрогнули, словно на преграду наткнулись, и смотрят на сына.

В этот момент Ягги необычайно чётко увидел всю комнату, все предметы и людей, которые смотрели на него… и всё незнакомо – ни стола, ни стула, ни окна, ни родителей нет, просто…

Ягг Эрдан рос крепким, здоровым мальчиком и к возрасту половозрелости превратился в красивого зеленоглазого юношу. Родители всегда были высокие, сильные, умные, справедливые, доброжелательные… строгие. А сейчас мама вдруг оказалась почти на голову ниже его, а папа ссутулился и его всегда безупречно ровноподстриженная борода поблекла от множества седин. И в этот момент Ягги очень ясно почувствовал все их надежды и тревоги, он понял, как строго и чётко выстраивалась их жизнь, как логично и закономерно его появление в этом мире, и какая тем самым на него возложена ответственность.

Ягги смотрит на родителей, на их обеспокоенные тревожные лица, ему так захотелось вдруг им всё рассказать…

– Не тревожьтесь, – говорит он, глядя на родителей, – всё хорошо, просто… Просто…

Вчера в «Доме последнего шага» (ДПШ) зоны духовного развития Базара, на завершающем занятием по ОБиПЖ (Основы безопасной и правильной жизни), перед участием в общем Великом Радении им демонстрировали все особенности женского тела, на «живом наглядном пособии», на одной из… служительниц этого дома. Маленькая девушка миленько застенчиво улыбалась и тело её как будто излучало свет и тепло… и каждый подумал, что взгляд её ярких синих глаз направлен именно на него. В душе Ягги всё перевернулось, волнение охватило, странное возбуждение, дрожь по телу! Это так непривычно, интимно… хотя для многих других сверстников – ничего особенного, многим уже и не надо было ничего показывать и рассказывать, поскольку все, или почти все, уже исследовали своё тело в особых местах, знакомились на практике и экспериментировали сами с собой, и друг с другом, но он как-то не то что бы избегал, но просто не участвовал ни в таких действиях, ни в разговорах об этих действиях. Со стороны необычно, над ним потешались, но его это не беспокоило, а тут вдруг тело так бурно откликнулось.

Первоначально на ОБиПЖ знакомство и исследование своего тела происходит с помощью специальных гаджетов. Есть простые – только удовлетворение сексуальных импульсов и напряжений, а есть гаджеты на продление любой стадии любых пользователей: мальчиков, мадевов (мальчик-девочка), девочек, и демалей (девочка-мальчик).

Подсоединяешься, настраиваешь и получаешь весь комплект сексуальных манипуляций с присутствием, хоть и удалённого, но реального партнёра или смоделированного под твои условия.

Потом следует посещение ДПШ, заключительная часть подготовки к «Обязательному контролируемому сексуальному контакту», то есть ОКСК.

Но как это всё далеко от того, что испытал Ягги просто глядя на ту девушку! Волнение охватившее всё тело как бы сместилось в одну точку где-то внизу живота и пульсировало. Но это совсем не то ощущение, которое было при применении гаджетов! Гаджеты прикасались как бы гладили очень нежно даже можно подумать – ласково и тогда тело начинало в ответ реагировать – возбуждаться! А здесь! Как волны прибоя на песке! Волны приходили из каких-то неизвестных глубин, сильно мощно, но не обрушивались, а нежно-ласково растворялись в теле… Волны накатывали, догоняли друг друга, подталкивали и стало весело, радостно, улыбка, смех…

Как будто там, где-то в районе живота к нему откуда-то пробивалась какая-то энергия, и всё выше-дальше поднималась, и плотно заполняла всё тело… И волны-импульсы не прекращались, и энергия стала растекаться во все стороны открывая какое-то новое пространство, новый мир и Ягги увидел его и ощутил себя этим миром…

И тут тогда вдруг появились-возникли слова: «Жить, умереть, воскреснуть и продлиться»! И сейчас он их произнёс.

– Что? Что ты сказал? – встревожилась мать.

– Просто слова, – ответил Ягги.

«Смерть – это жизнь, а жизнь – это смерть. Истинное значение: ни жизни, ни смерти…»

– Мама, ты любишь меня? – Спросил Ягги.

– Конечно, люблю…

– А что это?

– Любовь?

– Да.

– Ну… Это… это чувство… такое…

– Какое?

– Ну, словами трудно выразить.

– А почему?

– Ну, не хватает известных слов.

– Вы с папой любили друг друга?

– Мы и сейчас любим.

– А вы любили, когда меня решили рожать в этот мир?

– Включи логику! Если мы и сейчас любим друг друга…

– Но вы же не родили больше никого кроме меня.

– Ну-у… да, не родили, но любовь – это же не родить кого-то, это не секс, это не только секс…

– А что? Секс – это вообще не любовь, это просто дрочка, либо сам, либо тебе, либо кому-то, либо через что-то!

«Где? Откуда всё? Где начало?»

– Начало чего? Вселенной? Этого мира? Всего сущего?

«Откуда мы приходим в этот мир?»

– Тело из всех тел: мама-бабушка-прабабушка…

А ум: из всех умов во всех мирах и пространствах.

«А кто это – мы?»

– Ты да я, да мы с тобой…

В туннельном пространстве Грунта пассажиров перевозят в двух или трёхвагонных составах, а также в индивидуальных капсулах, составы передвигаются только под грунтом, а капсулы и на поверхность могут выходить для посадки-высадки. Обычно Ягги не пользовался капсулами, но после разговора с родителями напала непонятная хандра. Вроде вот как раз сейчас всё замечательно! Вроде как нашёл с ними взаимопонимание, но какое-то беспокойство не исчезало, что-то тревожило, и вот…

Вечером, стоя у окна, почти прижавшись к нему, он долго смотрит в сторону заходящего солнца… Пытается уловить мгновения перехода от дня к вечеру и ночи… и в какой-то момент что-то как бы сверкнуло, и он увидел всё вокруг как величественную и яркую картину! И ясно услышал странные, совершенно незнакомые слова: «Прекрасная Заря врата ночные открывает!» И в это же мгновение на Грунте включилось вечернее освещение и Ягги невольно перевёл туда взгляд…

Потом он спустился из своей ячейки Поднебесья на Грунт, сел в капсулу и что-то сказал в ответ на запрос о пункте доставки…

Капсула остановилась. Ягги вышел и понял, что не знает этого места, огляделся… Капсула исчезла, появился трёхвагонный состав, из дверей, прямо перед ним, вышла та самая девушка из дпш, почти упёрлась ему в грудь. Смотрит, улыбается… Он стоит какое-то время не шевелясь, а потом неожиданно произносит тихо: «Здравствуй, Синеока»!

Девушка перестаёт улыбаться.

– Странно, – медленно произносит она, – меня только мама так называла, откуда ты знаешь?

– У тебя глаза синие.

– Синие… А у тебя зелёные, – улыбнулась девушка из ДПШ.

Ягги смотрит в глаза девушки и его снова как тогда в ДПШ охватывает дрожь-волнение, и он вдруг слышит, как бы свой, но совершенно незнакомый ему голос:

… и одновременно каким-то непонятным образом он «видит» и девушку перед собой и совсем другую картинку…

В большой светлой комнате малышка ак-куратно, ме-едленно-бережно накрывает куколку носовым платком ласково приговаривая: «Вот так, укроем одеяльцем, пора поспать…» Потом укладывает ещё одну куклу таким же образом… Оглядывается – куколок нет, снимает свой тапочек и укладывает тапочек поспасть… Снимает второй тапочек, накрывает и его…

Рядом малыш внимательно следит за её действиями. Малышка оглядывается – что бы ещё уложить, – тянется к тапочкам малыша…

– Нет, нет, нет, – быстро говорит малыш и поджимает ноги.

– Давай-давай, всем спать надо!

Малыш вскакивает на ноги и, с криком: «Писать-писать-писать», убегает в туалет. Малышка за ним… «Стой, ты куда?»

Малыш снимает штаны, писает.

– Ой, а что это у тебя? – спрашивает она, глядя на то, как он это делает.

Малыш пописал, натягивает штаны.

– Что?

– Ну, этот, – малышка подбирает слов, – этот… крантик…

– Какой крантик? Это пися, я ею писаю.

Малышка стягивает до пола свои трусики и пытается посмотреть туда, где этот крантик у неё должен быть:

– А у меня есть крантик?

Малыш смотрит:

– У тебя нет.

– А где же он?

– Не знаю, может ты его спрятала?

– Спрятала? Где, спрятала? – она пытается разглядеть где там можно спрятать, – Посмотри, мне не видно.

Малыш нагибается, смотрит… трогает…

– Тут какой-то кармашек, может ты его туда спрятала?

– Какой кармашек?

– Не знаю, у меня такого нет.

Малышка лезет туда пальчиками, пытается проникнуть поглубже, не получается…

– Там нет места! Вот сам посмотри!

Малыш снова наклоняется, малышка своими пальчиками раздвигает «кармашек», малыш внимательно смотрит, потом разгибается и говорит:

– Нет, это не кармашек и писи там нет.

– Не-ет? А чем же я писаю?

И тут появляется мама малышки…

– О! А вы что тут делаете?

– Мама! У него есть крантик, он им писает, а у меня крантик есть?

– У тебя нет.

– А у тебя?

– У меня тоже нет.

Малышка помолчала, а потом и говорит:

– Ну да, они вообще совсем не такие, – смотрит на маму, – у них и волосы на лице, и титек нет, а у нас, у нас… пытается ещё что-то сказать, но не находит слов и, передохнув, завершает, – и почему мы такие разные?

Мама улыбается:

– Синеока, ты сама скоро всё узнаешь.

– Когда?

– Не спеши, всему своё время…

Картинка пропала и он «услышал»…

«Не возвращаться, не возвращаться… не возвращаться», – как эхо многократно повторилось в голове Ягги.

– А я Вас знаю, – говорит он, – я видел Вас в ДПШ… я по Вашей улыбке Вас узнал!

– Но откуда ты знаешь моё детское имя?

– Я его и не знаю. Когда я Вас в ДПШ увидел со мной произошло что-то совсем не знакомое! А когда Вы так внезапно здесь появились, то это имя как-то само прозвучало. И я вообще не понимаю, как я здесь оказался, и что со мной происходит. Всё это так внезапно и так странно.

– Я ищу глубокие ходы.

– Что?

– Путь за пределы Иерархии…

– За пределы Иерархии? Здесь?

Девушка из ДПШ задорно смеётся:

– Да! Здесь! А что тебя так удивило? Я везде ищу этот путь!

Ягги молча смотрит на девушку.

Недавно он хотел рассказать родителям о своих переживаниях после посещения ДПШ, но не рассказал, а сегодня встречает эту девушку в совершенно незнакомом месте, которая ищет здесь пределы Иерархии, которых согласно законам и правилам ABSOLUTUS нет, потому как: «Здесь как везде, а везде как здесь». А совсем скоро он примет участие в Великом Радение, после которого он должен определиться к какой когорте Объединения будет принадлежать и какое его положение и место в Великой Иерархии ABSOLUTUS.

– Выйти за пределы? Разве это возможно?

– Не знаю, но хочу узнать. Есть такая древняя легенда о скрытых от всех глубоких ходах в иные миры.

– А зачем? И как Вы представляете себе этот выход за пределы? Где тот вход в те глубокие ходы? И где те иные миры, и как Вы узнаете, что они иные? Девушка улыбается:

– Не знаю. Вот иду-иду-иду и вдруг – всё! Идти некуда! Вот и вход!

– Не понимаю.

– Всё известное заканчивается и всё! Ничего нет!

– Как это «ничего нет»?

– Я и сама не знаю, но ведь есть где-то место, которого я не знаю, и никто не знает, где никто и никогда не был. Где тебе ничего не известно.

– Я вышел на этой станции и мне всё здесь всё неизвестно, потому что я никогда здесь не был.

– Ты не знаешь эту станцию, но ты знаешь другие станции и получается, что это известная неизвестность, а должна быть такая неизвестность, чтобы… чтобы вот смотришь, а ничего даже подумать не можешь про то, что перед тобой. Вот как в детстве!

«А как в детстве?»

– Детство моё, как быстро…

Да не быстро. Совсем даже не быстро: «Вот стану взрослым: я им покажу, что не такой уж я и дурачок, который ничего не понимает в этой жизни…» Но… чем больше лет, тем меньше детства, а чем меньше детства, тем больше понимания-внедрения, а чем больше внедрения, тем больше… забыть кто ты и откуда… Быстро-быстро, ещё быстрее, взрослеть-взрослеть-взрослеть!

«Я правильный, хороший, я послушный… я…»

– Я такой как вы, как все…

– Ну вот дошла ты до предела и…

– Что «и»?

– И что ты увидишь?

Девушка смеётся!

– Как я тебе скажу, что я увижу, если это то, о чём ни ты ни я совершенно ничего не знаем и даже помыслить не можем? Бездну увижу! Что-то такое что «Ни в сказке сказать, ни пером описать», что-то для чего нет ни слов, ни букв, ни восклицаний. Бездна!

– И что ты будешь делать?

– Я буду смотреть туда, и я туда пойду!

– Но как? Ведь путь завершён. Дороги нет!

– А что гадать? Я уже в пути, а мы ещё здесь и ничего не известно! Надо просто шагать! Да, есть такая древняя загадка: «Вселенная в огне! Как тебе спастись?»

– И как же ты вырвалась?

– А никак… Я всегда знала, всегда чувствовала той частью, которую вы так неуважительно называете пиздой, но от которой не можете оторваться ни в мыслях, ни в желаниях, ни в мечтах, а это место всегда знало и говорило мне «не верь»! Ты как вход для них в мир настоящий, изначальный, но оргазм их тела как взрыв заслоняет всё – они дрожат и корчатся от той энергии, которая приходит в момент прохождения импульса из них в колыбель жизни. Это как короткое замыкание для них! И они совершенно не понимают, что происходит, и думают, что это просто физиология… просто так как всем нам внушают словами, действиями, поощрениями, наказаниями… в этой нашей замечательной Иерархии.

Ягги молчит, смотрит на девушку, она улыбается, а Ягги не понимает что ответить ей…

– Ну да! Иерархия – это стройность-упорядоченность, понимание своего уникального места в ряду других уникальных мест и всей Иерархии.

– Как раз – всё наоборот. Скрыть уничтожить понимание твоего истинного места. Прикрепить тебя…

– А зачем?

– Секс-еда, это энергия! Чем выше ты в Иерархии, тем больше энергии получишь, но и отдашь для этой высоты, тем самым поддерживаешь её целостность!

– Так вот и продвигайся – повыше, подальше, в чём проблема? Великий стимул, особенно если он для всех доступен! Достигай и наслаждайся на своём уникальном месте!

– А почему это твоё место? Это место можно отнять, присвоить, им можно управлять, то есть тобой, а если оно «не твоё», то тебе быстро расскажут и покажут «твоё» место, а ты никуда не рыпнешься.

– А если рыпнусь?

– На это есть наши добры Молодцы, они придут к тебе и за тобой, и ты быстро всё поймёшь о нашей Великой и Нерушимой Иерархии. Ну, мне пора, мой неожиданный друг. И почему мне кажется, что я тебе знаю?

– Да, и у меня такое чувство, может когда-то в детстве… так хорошо, так счастливо. Мы тогда только пришли в этот мир и всё было…

– Так хорошо и счастливо как мы сейчас об этом думаем?

Ягги молчит.

Девушка машет рукой и говорит: «Ну, пока!»

Ягги как ожил: «Мы увидимся?»

– Может быть, но не приходи в ДПШ.

– А как же мне найти тебя?

Девушка смеётся…

– А никак!

«Вспомнил! Я вспомнил тебя!» – Воскликнул Ягги.

– Ты та малышка, которая сказала: «Я никуда отсюда не уйду, потому что я люблю Ягги и буду здесь жить и играть с ним каждый день!» Но вы с мамой ушли и больше никогда не приходили, а я долго спрашивал почему вас нет… «Где Синеока, а когда она придёт?»

«Изначально и никогда…

Ни времени, ни пространства, ни звуков, ни тишины, ни тьмы и ни света… ни границ, ни очертаний».

Когда-то весьма скромный, небольшой базар в центре маленького поселения постепенно превратился в огромный Базарище поглотив все близлежащие поселения и продолжил своё агрессивное расширение создав Объединение, которое не оставило ни одного отдельно существующего места. Но не войной и грабежами, а исключительно доброй силой накатывали волны новой жизни. Что, или чему, способствовало, или наоборот, стимулировало развитие «Эпохи научно-технического прогресса». Новая жизнь заходила на новые пространства принося и внедряя мир-дружбу, покой-богатство и счастье мира-дружбы и богатства. И тогда наступили времена бурного развития «Священного бытия», которое завершилось Базарианским периодом, который в конечном итоге и привёл к рождению блистательной Иерархии и ABSOLUTUS, которая и стала пространством Объединения.

Процесс объединения шёл волнами. Волны процессов объединения распространялись исключительно с неоспоримо лучшей едой, доступным сексом в любых видах и проявлениях, с прекрасными средствами связи и коммуникаций, и… новая, приходящая откуда-то издалека, жизнь была так прекрасна, проста и ясна! Всего стало много и всем было «много и богато»… НТП обеспечивал всё о чём только все мечтали, на что надеялись. Поначалу в необходимых, потом в достаточных, а потом уже и в избыточных количествах. Волна изобилия заполонила буквально всё! Плавно-настойчиво без насилия и грабежей, исключительно на принципах любви и ласки всех ко всем, включая животных, насекомых и растений, и даже паразитов, живых и мёртвых. «Все и каждый – это и есть мы, это и есть жизнь и счастье всех». «Плодитесь, размножайтесь и счастливы будьте»!

Но со временем необъяснимым образом в базарианских структурах Объединения стало исчезать напряжение во взаимосвязях элементов. Процесс незаметен, постепенен, никто не обращает внимания, но вдруг… Вот скала, например гранита, из него дома строят, или памятники рубят и всё на века! Твёрдость и мощь несокрушимая! Но вот не известно от чего сила, стягивающая гранит в гранит, начинает ослабевать и вскоре вовсе исчезает, а минералы, составляющие эту мощь, вдруг, под действием каких-то внешних, совершенно незначительных причин, которые до того даже и не проявлялись никак, теряют свойства и постепенно преобразуются, одни атомы и молекулы замещаются другими… и перед нами уже вовсе и не скала неприступная гранитная, а просто мягкая глина… хотя на вид ничего не изменилось, ну разве что всё немного потускнело… исчез прекрасный яркий блеск. Как у рыбы на берегу: пока бьётся-борется за жизнь глаза блестят, а как только прекращает, глаза… как у дохлой рыбины, то есть никаких глаз, просто тускло-серые пятна… Изоморфизм!

И это всё совпало с уходом очередного Великого Мастера. Для многих и многих Великий Мастер не просто выразитель, а сама суть той силы, той мощи, которая пронизывала все элементы, организуя их во всевозможные взаимодействующие структуры, которые и являлись могучим-нерушимым Объединением. Исчезла сила, исчез и Мастер. Умер. А может, умер Мастер – исчезла сила? Неважно! Всё реже праздники, всё скромнее шоу, в доме последнего шага всё меньше посетителей, и вообще он превратился в какой-то учебный центр, паломников почти нет, программы для них не работают, всюду еда, покой… И даже обряд Единения постепенно перестал проводиться из-за отсутствия паломников и полного безразличия местного населения.

Чёткую упорядоченность сменил хаос. Поначалу скрыто-незаметно… всё оставалось там, где и было, все всё делали так же, как и делали, но как-то за-ме-едленно-медленно-меедленно…

Между возникновением необходимости действия и самим действием втиснулась пауза, и не как элемент осмысления, а просто тормоз!

– На старт! Внимание! Марш!

«Ах! Да, конечно, побежали…»

Но не все элементы Объединения были затронуты «тормозом», некоторые никогда не менялись, не тормозили, но эти «нетормознутые» странные такие: сидят кучками на жопе ровно, головы большие, как тыквы, вверх повёрнуты. В небо смотрят? Молчат. С них, с «Тыквоголовых» и начались Великие перемены Объединения, тогда же стали появляться и когорты, после забавного откровения Мастера Ду.Геля: «Ну что ж, раз не получается действовать в этой реальности от ума, давайте действовать без него, и может быть совместное бессознательное действие инициирует переход в новую реальность. А начнём с самого простого – будем водить хороводы». Только посмеялись в ответ. Хотя сдержанно, не заметно, ведь светоч мысли, пророк, мудрец, но вот что сказал? Хороводы водить! Как в стародавние древнейшие времена! Но странное дело, из всего огромного, буквально необъятного наследия, от него осталось лишь вот это шуточное замечание, а ведь у него серьёзнейшие обширные исследования, запечатлённые во всех значимых хранилищах! Появились какие-то дугелиты, какие-то сообщества, возникла мода на встречи в натуральном исполнении, и там, на встречах, стали водить те самые хороводы… то есть в разных местах и в разное время, разные представители стали объединяться в желании просто общаться друг с другом – петь, танцевать, разговаривать, отложив в сторону средства коммуникации и идентификации, отключив по возможности все чипы и делать это с величайшей сосредоточенностью и усердием, радеть по определению Ду.Геля. А потом эти вот хороводники-дугелиты стали организовываться в некие когорты и с них началось взаимоотношения элементов в Объединении: «Все и каждый везде здесь, – что поначалу и провозгласили Джи.Распи, так тыквоголовые назвали себя, а много позже добавили, – Всё здесь и всё есть ABSOLUTUS».

Джи.Распи напрямую никогда не делали каких-то заявлений и ничего не объявляли, но после радений эти заявления каким-то странным образом появлялись сразу во многих умах… Кто-то где-то вроде как что-то слышал, а кто-то как бы и сам додумался, но немного другими словами… И через некоторое время «Все и каждый» воспринимал их как само собой разумеющееся, без каких-либо сомнений и обсуждений.

«Ну, это как раз очень даже понятно – я здесь, я точно такой же как все, руки-ноги-голова…»

– А вот ничего не понятно! Я такой же, но я это «я»!

«Да, я отдельный такой же как все!»

– Убери того, поставь этого и ничего не меняется и тогда меня тоже нет? Делай как все, думай, как все, но ведь есть же: «Делай как я!»

«А ты и есть «как все!»

– Нет, я как Я!

«Да, «я» как все «я»».

– Нет-нет-нет… н-нет!

На площадках физической активности (ПФА) посетители постепенно перестали пользоваться всевозможными приспособлениями. Обычно сюда приходили и каждый молча какие-то упражнения делал, а кто-то просто молча сидел и смотрел на всё происходящее, но каждый сам по себе, а тут вдруг стали общаться друг с другом и как-то раз кто-то с кем-то танцевать стал, ну не танцевать, а двигаться как бы подчиняясь какой-то неизвестной мелодии, что-то напевал, но тихо для себя, а в какой-то момент кто-то взялся за руки и стали уже вдвоём двигаться, а потом кто-то присоединился к ним и вот уже вся площадка двигается-танцует притоптывая и прихлопывая…

Как только хоть где-то возникали хоть какие-то ритмические совместные действия тут же появлялись и барабанеры. Поначалу они просто тихо стояли где-то неподалёку, потом подходили ближе… и странное дело! Они приближались и танцующие двигались всё слаженнее и ритмичнее, хотя может и наоборот, они приближались потому как ритмы становились всё чётче! Во всяком случае они не барабанили до тех пор, пока сами не входили в круг кружильцев и тогда тут же начинали отстукивать ритм на барабанах маленьких, совсем ма-аленьких, больших и просто огро-омных… Их теперь причисляют к когорте Барабанеров, прошлое этих странных представителей туманно, но сами о себе они никогда не рассказывают и принадлежность к когорте отрицают и каждый из них живёт отдельно и по-своему. Потому вокруг них легенды и домыслы, а себя они иногда называют хранителями, иногда ритмиками и утверждают, что обладают тайной жизни, которую и являют своими барабанами, но на любые вопросы об этом отвечают только барабанным боем.

Обитатели Объединения стала разделяться, как бы стягиваться в отдельные группы, и в каждой группе появлялся какой-то центр, в каждой группе он был разный – в одной это просто место, в другой какой-то особо старательный и тем самым заметный своим старанием отдельный представитель и совершенно не важно было кто они конкретно – бздохи или, например, куполоиды, но когда они все вместе, то сливались в однородную массу, а теперь вдруг эта однородная масса разделяется и поначалу они, то есть танцующие в хороводах, стали себя идентифицировать как дугелиты, но тут же оказалось что в каждом таком отделении они танцуют и хороводят по-разному, то есть хоть и дугелиты, но в чём-то разные. Некоторые, взявшись за руки, некоторые просто друг за другом, некоторые просто кружатся каждый сам по себе, но тоже друг за другом, а некоторые то так, то эдак…

И постепенно, не сразу и не везде, но вдруг – вот ещё что-то однородное, тягучее, почти неподвижное, как вода в спокойной реке, или даже в озере, но вот внезапно появляются какие-то круги, водовороты или даже течения, которые соединяются, распадаются и вновь соединяются-распадаются и, хотя не различаются в этой однородности, но в ней как бы вырисовываются какие-то линии точки… по которым видно, что никакое это не озеро и даже не тягуче-спокойная река. «Всё течёт, всё меняется, возникает, исчезает, и ничто не остановит этого, даже смерть». Это высказывание тоже приписывают Джи.Распи, но как-то не очень уверенно, поскольку оно так и не вошло в свод законов и правил Absolutus.

То есть разделение-объединение произошло не по внешнему виду или принадлежности, ведь кружились и хороводили все, а по действиям, то есть по тому, как танцуют. Первыми определились резкие, чёткие, быстрые, ловкие и не важно кто из них дубус или древус или даже берц, главное, что он быстрый-ловкий и потому молодец, их так и назвали – когорта Молодцов. Но не сразу, а много позже после того, как Объединение обрело другие когорты – ог-геров, блог-геров, триг-геров, а главное после того, как обрелись яг-геры, они-то и создали Великую иерархию Absolutus в которой каждый был как все, но все были разные как каждый… Если попросту, то каждый выделяется своими неоспоримыми достоинствами необходимыми и востребованными для Объединения и в тоже время, не отделяется в какое-то иное пространство-объединение…

«Так кто же я?»

– А кто спросил?

«Ну я… Ягги…»

– Это просто имя, а кто тот я у которого это имя?

«Не знаю…»

– Так может быть это и есть я?

«Чему нет имени, но то, что есть я?»

– Аха-ха-ха… Так обычно про бога говорят!

«Но в центре нашего мира Бог! И это не «я»!

– Что? Опять?!

«Но ведь есть какое-то начало всего и вся!»

– Я и есть начало «всего, и вся».

«Значит ты, то есть я, и есть Бог?»

– Значит… «По образу и подобию».

«Да заколебал! Что за образ, что за подобие такое?»

– Твоё имя Ягги. Мы с твоей мамой дали тебе это имя в честь Великого Яггера, из когорты яггеров, основателя Иерархии, в надежде и очаровании, что ты войдёшь в эту когорту…

– И что теперь? Я должен стать яггером?

– Не должен. Это либо откроется, либо нет.

– И как я узнаю?

– Ну, это как раз самое простое. Радение тебе подскажет.

Ягги смотрит на отца, а отец на Ягги, оба чего-то ждут от другого, молчат. Первым молчание нарушает Ягги:

– Недавно я встретил девушку, – Ягги помолчал, посмотрел на реакцию отца, отец просто смотрит на Ягги и слушает. Ягги продолжил, – случайно, на какой-то станции, а до этого я её видел в ДПШ, на ней демонстрировали тело… вернее все особенности тела, это перед ОКСК, – Ягги снова смотрит на реакцию отца, отец всё также внимательно слушает, – она ищет пути за пределы Иерархии…

– Это невозможно, – спокойно говорит отец.

– Что «невозможно»?

– Выйти за пределы. Она сама и есть Иерархия, её начало и предел.

– Как это?

– Очень просто, – говорит отец, – напомню тебе первый закон: «Любая часть ABSOLUTUS есть ABSOLUTUS».

– Ну да, и что?

– Иерархия часть ABSOLUTUS.

– Ну да, и что?

– Следовательно…

– Ничего не «следовательно», это просто такая вот парадигма!

– Конечно, но мы все в ней и твоя знакомая тоже.

«Ну…у… Не знаю. Мне, почему-то не очень близка эта идея. Конечно, раз я как бы здесь, то я и есть в этом здесь, но абсолютно точно в это же мгновенье я и не здесь. Да и вообще! ABSOLUTUS – это что?»

– Ты же ведь стремишься достичь самой сути, понять-ответить на в общем-то простой вопрос: «Что есть этот мир, что есть я в этом мире?»

«Простой?!»

– Он прост, потому что ты сам, твоё присутствие в этом мире и есть ответ, но он сложен, потому что ты пытаешься ответить на него.

«Ну да, и что?»

– Проблема в том, что ты есть вопрос и ты же есть ответ. Это неразделимо! Иначе говоря, задавая вопрос ты являешься субъектом, но вопрос обращён к себе самому, и ты в этот момент становишься объектом! «Раз-два-яишься»!

– Что?

Отец машет рукой скрывая улыбку:

– Забей! Не обращай внимания.

«А причём здесь Иерархия, её пределы и ABSOLUTUS?»

– Вернёмся к твоей девушке и её стремление выйти за пределы Иерархии.

Да, существует легенда-предположение о каких-то иных пространствах, в которые можно иногда внезапно попасть, но их наличие ничего не меняет.

Отец внимательно смотрит на Ягги, пытается понять – понимает тот его или нет…

А Ягги вроде как слышит всё, звуки-слова отзываются в его сознании, то есть он фиксирует словосочетания, но ничего нового, слова и слова. Он уже давно привык слушать и в это же время думать о чём-то своём. Конечно, если приглядеться, то можно по глазам понять – он хоть и смотрит на собеседника, но контакт, то возникает, то пропадает. Но собеседник обычно не обращает на это внимания, главное самому говорить, вот как отец сейчас – взглянул мельком: «Да, сын смотрит прямо в глаза, он внимательно слушает» и продолжил…

– Когда мы обращаем внимание на истоки всего сущего, то быстро понимаем, что вселенная безначальна и бесконечна, и то и другое скрывается где-то в чём-то о чём мы ничего не знаем и ничего даже помыслить достоверно не можем, всё исходит из этого и туда же возвращается.

Это какой-то ноль, но из него мы каким-то образом выделяемся и становимся чем-то, какой-то единицей, вот оно, начало, то есть 0 = 1. В данном случае это не равенство, а тождество.

«Какой ноль? Какая единица? О чём он?»

Отец замолчал, заметив недоумённее выражение лица Ягги.

– Ты слушаешь? Я просто пытаюсь рассказать тебе как устроено наше мышление, как работает наш мозг, наше сознание…

– Зачем? Я и так знаю. Наш ум с помощью мышления создаёт отражение мира, в котором мы существуем – глаза, уши, нос всего лишь доставляют информацию, а восприятие, картинку этого мира, приготавливает мозг в процессе мышления. Ум везде, во всём теле, мозг просто координирует всё, типа центра управления, а мышление происходит всем телом и это не только законы, правила и всевозможные конструкции, но и чувства, эмоции, мы вообще не руки-ноги-голова, а бурные потоки энергии в других потоках… Это как океан, и всевозможные течения в нём от самых глубин до поверхности, где ветры и волны, то огромные, то едва заметные: «Волна волне волною на волне…»

Отец хотел было что-то сказать-возразить-ответить, но просто смотрит на Ягги: «Я ничего не знаю о своём сыне!» – беззвучно воскликнул он и продолжил уже вслух:

– Хорошо, всё верно, но откуда твой-мой-наш ум?

Ягги улыбается:

– Папа, и это ты у меня спрашиваешь?

Отец смеётся в ответ:

– Это тело! Только тело из тех ворот!

– А ум что, отдельной доставкой?

– Тело только база для размещения ума, типа логистического центра… полки-стеллажи-контейнеры, на которых можно размещать, но не всё, ну и какой-то обслуживающий алгоритм работы этой базы.

– Но то полка узкая, то контейнер маловат… – весело говорит Ягги сопровождая свои слова жестами рук.

– То обслуга тупит, – подхватывает его тон отец, – то алгоритм зависает, а может и вообще какой-то «левый» внедрён. Да, примерно так можно представить ситуацию, хотя «на самом деле» это всего лишь гипотеза-предположение.

– Нет, всё не так, – неожиданно серьёзно говорит Ягги, – как моё тело появляется в совершенном виде, так и ум… уже совершенен и далее не развивается, а только как раз втискивается в ту матрицу, которую ему предоставляет это ваша парадигма. Я в этом мире появился уже абсолютно всё зная об этом мире, поскольку сам и есть этот мир – «Любая часть абсолюта есть абсолют»…

Отец что-хочет возразить, но Ягги не даёт ему такой возможности:

– Но вот после рождения в мой ум начинают внедрять эту матрицу, которую ты именуешь парадигмой..

Отец снова хочет что-то сказать, но Ягги опять опережает:

– И я теряю связь со своей изначальной природой. То есть мой ум сужается до размеров этой матрицы, в которой эта самая иерархия, и я воспринимаю этот мир и себя в её пределах, но!

И он опять опережает отца и быстро завершает:

– Воспоминания, какая-то ностальгия, беспокойство о чём-то утраченном, терзают постоянно… такое ощущение, что меня запихали в скафандр без малейшей возможности выбраться из него… А главное! Любовь! Любовь туда не проникает! Ей здесь нет места! А без любви мы умираем…

Отец молчит, слегка склонив голову, как бы обдумывает ответ, Ягги внимательно смотрит на него. Отец вздохнул, поднял голову и после небольшой паузы ответил:

– Ну, хорошо, давай так скажу: Жизнь как бы дана откуда-то от чего-то всемогущего и не известного, но как обозначить эту неизвестность – это ведь что-то не обозначаемое, но присутствующее вне понимания и достижения, но как-то надо их понять и увидеть… мы как они, но только не боги… или просто… просто даже помыслить-представить что-то иначе… выглядящее. Это что-то другое, но…

Осознание нераздельности со всем, не части, но единого, но если есть единство, то единство уже не единство, а тождество наблюдающего с наблюдаемым, а значит разделение, но разделение, которое как бы и не разделяет… и появляется мышление как осмысление этого тождества, а не присутствие в нём. То есть…

Пространство есть или пространство создаётся? Курица или яйцо? Курица из яйца, значит яйцо первое, но откуда яйцо? Из курицы… И где начало… в безначальном потоке жизни?

– Как-кая курица, как-кое яйцо?!

«Любое!»

– Скажем так: ни курицы, ни яйца, что означает откуда ты пришёл и куда ты уйдёшь? Не разделяй, просто всё сразу и вдруг.

Мы так мыслим о мире и тем самым строим его картину, создаём матрицу или матрица-мир создаёт формирует наше мышление. Просто не разделяй. Всё создаётся нашим-твоим вниманием. Надо есть! Внимание – на «еда»! И в ответ получаем грудь-молоко-рот-пища! Холодно, мокро! Крик, дёргать ножкам. и в ответ – сухо и тепло. И так всё – всё в этом мире появляется согласно твоему-моему-нашему вниманию. Из неизвестного, из небытия, появляемся мы здесь как «Все и каждый» и мы все делаем-рисуем-создаём своим восприятием-вниманием картину этого мира.

«Стоп-стоп-стоп! Я уже слышал это!»

– Конечно: «Пустота – это форма, а форма – это пустота…»

«Нет-нет-нет! Так не может быть! Форма – это форма, а пустота – это пустота».

– И это во всей необъятной Вселенной? В которой ни начала ни завершения?

– Мы здесь, сейчас здесь – всё устроено именно так!

– Как?

– Каждый из бездны – тождественен тебе, потом ты становишься среди тождественных особым, потом особым среди особых и так дальше-дальше… иерархия, но не сверху вниз или наоборот, а просто потому, что мы мыслим-строим этот мир по принципу «всё из чего-то состоит и во что-то входит», то есть принцип причинности и следствия, каждый объект выделяется нашим вниманием на основании нашего внимания.

Это можно так представить:

И если как бы взглянуть на всё из того Я, который ты есть в это мгновение жизни, то получится что ты часть нашего мира, в котором всё из чего-то состоит и во что-то входит, а это и есть иерархия, основа её построения, а ты занимаешь в ней своё место согласно своей особости.

– Но ведь есть же иные пространства, где нет иерархии, где любовь, музыка…

– Какая музыка?

– Ну какая… просто жизнь, просто музыка.

– Нет, потому что есть только еда-секс и борьба за еду и секс! Остальное – хитрые мысли и мечты-надежды в борьбе за еду и секс. Всё возникает-исчезает, рождается, борется и погибает, иначе никакой вселенной, никаких нас.

Нам нужно жить, строить дома, дороги, производить еду, да вообще – как всем вместе жить, если не будет этих абсолютно чётких правил и законов!

Иерархия – идеальная модель для совместной жизни прекрасной и удивительной. – Отец неистово сверкает глазами. – Иерархия это мы! Энергия на поиски её предела – это энергия её разрушения!

– Нет, – тихо и спокойно возразил Ягги, – матрица рассыпается, потому что утрачено таинство любви и зачатия!

– Что-о?

Но Ягги не хочет продолжать разговор и переводит его на другую тему.

– А зачем эти игры?

– Какие?

– Радения, хороводы и прочее.

– Они открывают присутствие в том, где ничего знакомого нам нет, где всё – загадка и тайна. Присутствие в бессознательном, в изначальном, там, где мы были до нашего рождения и где мы остаёмся после смерти…

– Яйцо или курица? – смеётся Ягги.

– Радения определяют твоё место и предназначение в Иерархии и тем самым спасают от хаоса и ужаса ожидания смерти.

– И как же?

– Этого никто не может рассказать, поскольку это за гранью слов и букв, впрочем, ты и сам скоро всё увидишь. Это для каждого по-разному.

«А как хождения по кругам и лабиринтам может спасти от ужаса ожидания смерти?»

В полной тишине и сосредоточенности на Базаре собираются радеющие в одинаковых серых одеждах с головы до пят, всё серое – шапки, просторные накидки, скрывающие форму тела, штаны, обувь и даже трусы и носки.

Перед радением происходит таинство облачения. Все, кто рядом могут и должны общаться с радеющими: шутки-смех-напутствия не только желательны, но и обязательны, при этом присутствуют ритмики-барабанеры со своими барабанами, которые поначалу барабанят не громко почти не слышно, а потом всё громче-громче, и под эти звуки точно так же поначалу негромко все произносят заклинания: «Пустота это форма, форма – это пустота… пус-то-та… форма… форма-форма-пустота…» с них и начинается обряд облачения, но как только будут водружены на все головы шапочки с навершием все вокруг замолкают и все участники вслед за Мастером Радения из «Джи.Распи» выстраиваются в одну цепь и как бы замирают на некоторое время… ни звуков, ни движений, даже дыхание каждого становится едва заметным и вдруг пронзительный звук! И вся цепь разом, как огромная змея или как гигантская сороконожка, начинает плавное движение изгибаясь волнами вверх-вниз-вправо-влево в полной тишине. Эта огромная цепь-змея-сороконожка медленно двигается по кругу и когда «голова» настигает «хвост»… Мастер Радения начинает боевую песню Радения и ускоряет движение, обгоняет последнего в цепи с левой стороны и продолжает движение… и так каждый – входя внутрь круга, начинает боевую песню своей когорты, а те, кто ещё как Ягги не принадлежат пока ни к какой когорте просто издают пронзительные звуки, которые переплетаются с песнями других когорт, иногда имеющими значения как слова, а иногда это просто звуки давно утраченных языков, все они объединяются одним ритмом, и каким-то странным и неожиданным образом рождается новая мелодия Радения! Постепенно цепь закручивается в огромную плотную спираль и когда Мастер Радения достигает-упирается в тупик в центре спирали, он издаёт резкий крик: «Ха»! и останавливается, затем разворачивает движение в обратную сторону и проводит-протискивает «радеющую цепь» между встречными потоками внутри самой себя продвигаясь к внешнему краю плавно-неторопливо, как набегающие волны прилива, и…

Поначалу Ягги также как и все просто спокойно передвигался… взгляд упирается в серую спину впередиидущего, иногда смотрит себе под ноги, иногда слегка голову повернёт что бы увидеть других радеющих… Но ничего вокруг нет кроме серо-серо-серого… ни лиц, ни фигур, всё сливается и в этом сером пространстве всё тихо-спокойно и даже внезапный крик Мастера Радения не вносит никаких изменений в восприятии происходящего. Печальные лица, глаз не видно, но иногда возникнет лицо, внимательно рассматривающее всех.

«Молодцы», когорта вездесущих блюстителей».

– Ага, как же без них.

И вдруг! Кто-то смотрит именно на него! Ясный яркий взгляд из встречного потока серых лиц… И всё вокруг другое – картинка преобразилась! Да, всё так же серо, но эта серость стала как будто цветной. Ягги даже повеселел:

«300 оттенков серого!»

И всё изменилось! И барабаны громче, и голоса звонче, и лица… не просто серое на сером, а живые и некоторые даже улыбаются… и так тепло-радостно стало, слова любимой песни вспомнились…

«Воспари над небесами!»

И он увидел всю площадь с высоты…

Джи.Распи возвращает цепь радеющих к точке начала, и… каждый в цепи исчезает в этой точке переходя невидимую грань.

– Куда исчезают?

Но уже через мгновенье радеющие возникают в совершенно другом месте, причём так как будто между этими двумя точками нет расстояния.

– Там туннель!?

Мастер продолжает движение, внезапно кричит и изменяет траекторию, некоторое время движется по ней, опять кричит: «Ха», и резко поворачивает движение в новом направлении, потом снова меняет направление, но продолжает закручивать спираль…

«Лабиринт!»

Достигнув центра спирали Мастер вновь исчезает и вновь появляется в другом месте, не прерывая движения… И вот уже Мастер ведёт цепь по новому лабиринту, как волны догоняя друг друга вновь и вновь закручиваются лабиринты, по которым Мастер ведёт цепь радеющих.

– Как это возможно?

И Ягги чуть не упёрся в серую спину предыдущего радетеля.

Он попытался осмотреться. В сером плотном пространстве длинной вереницей медленно движутся серые силуэты. Ягги пытается оглянуться, но как бы он не поворачивал голову видит только уходящую от него куда-то вдаль цепочку серых спин и шапочек с острыми навершиями разной серости от почти чёрного до светло-серого сливающегося с серым пространством, в котором они двигаются.

– Куда ведёт этот путь?

Где-то далеко внизу тянется серая цепь, местами изгибаясь и закручиваясь в лабиринты, создавая бескрайнее пространство волн-лабиринтов, которые набегают друг на друга и рассыпаются лучами отражения от маленьких кристаллов с треугольными гранями… Кристаллы то складываются в большие и даже огромные кристаллы, то, как бы рассыпаются на множество кристаллов поменьше, а те на ещё меньше-меньше..

– Это Иерархия!

«О! Как прекрасно! Но откуда смотрю? Почему вижу это?»

И его внимание возвращается в бесконечно-безначальную серую цепь серых силуэтов. И в одно мгновение абсолютно вся жизнь проходит перед внутренним взором от выхода в свет «из тех ворот» до последнего разговора перед Радением с отцом и матерью…

– Я умираю?

«А любовь?»

– Синеока, ты сказала, что любишь меня! Она ведь есть?! Что это?

Синеока приближается к Ягги, прижимает свою ладонь к его груди, и он чувствует, как бьётся её сердце и слышит пульс своего… Удар-удар-удар-удар…

Бьются их сердца как одно.

Смолкают барабаны, прекращается всякое, даже малейшее движение! Ни звука! И через мгновение цепь-змея-сороконожка рассыпается… И все молча уходят кто куда.

Не снимая облачений Ягги, поднимается в свою ячейку, подходит к окну… утро, солнце на горизонте.

Creatio ex Nihilo.

Творение из ничего, из ничто…

Забавно звучит, нихило… Было Ничто-Nihilo и Господь Бог своей священной волею свершил акт творения всего и вся.

Это Nihilo Эйнштейн называл энергией: «Всё в мире является энергией. Энергия лежит в основе всего. Если вы настроитесь на энергетическую частоту той реальности, которую хотите создать для себя, то вы получите именно то, на что настроена ваша частота. Это – не философия. Это – физика».

Буддисты то же самое Nihilo называют: «Не знаю».

Каждый из нас приходит в этот мир Nihilo-не-знаю-энергии по какой-то не своей воле, мы просто вброшены в этот мир. Кем, зачем, почему, откуда… Где же тот Город золотой откуда мы родом… вопрошает наш ум, но сколько бы мы не продвигались в глубину этого вопрошения, мы неизменно следуем по цепи вопросов и ответов – за всяким началом есть другое начало и это движение познавания бесконечно… потому что каждый из нас из тела матери. Но! Каждый от импульса энергии отца!

Creatio ex Nihilo.

Кружится, кружится мир вокруг нас и мы вместе с ним… кружимся и танцуем.

Прими мир как есть, не разделяй его на плохое и хорошее, на правильное и неправильное, исчезнут вопросы, останется жизнь как прекрасный и удивительный цветок!

Эту книгу я посвящаю памяти моего друга и учителя Олега Шука, с которым мы когда-то задумали и сделали книжку «Дзен Wow Говядо…», а потом продолжили сотрудничество, начав работу над книгой «ТриПсих».