© Виппер Р.Ю., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

Родина многочисленного народа, составляющего теперь главное население Китайской империи, – плоскогория Средней Азии. Во второй половине третьего тысячелетия до Р.X. родоначальники «черноголовых», как сами себя называют китайцы, ушли из засыпанных песками оазисов восточного Туркестана (в бассейне р. Тарима) на восток и осели в равнине по нижнему течению Хоанго (Желтой реки) от ее большого загиба к северу до моря.

Отсюда китайские колонисты двинулись в долину Янцзы (Синей реки), покоряя и втягивая в свою среду туземные, более дикие племена родственного им монгольского происхождения. Еще позже добрались они до морских берегов к югу от устья р. Янцзы и заняли долину Сикианга (Жемчужной реки). Средоточием власти в Китае был и остался до последнего времени северный край, равнина нижнего Хоанго и его притока Вейхо; здесь были столицы старинного китайского государства; отсюда выходили объединившие всю страну завоеватели и династии.

Из среднеазиатской родины своей китайцы принесли веру в духов, витающих вокруг человека и приносящих ему то удачу, то несчастия и болезни; до настоящего времени сохранились колдовские заклинания добрых гениев и многообразные способы борьбы с бесами. Исстари также у китайцев развито почитание умерших предков: внимание к ним со стороны живых, ухаживание за ними считается главной добродетелью истинного китайца. Обязанность почитания умерших родителей коренится в огромном значении у китайцев отцовской власти. Хотя молодой человек 20 лет уже признается совершеннолетним, однако в действительности он приобретает самостоятельность лишь по смерти отца. Старший сын умершего обязан приносить ему жертвы. Вся семья собирается в особой комнате дома, чтобы оповещать предков обо всех важных событиях, касающихся родства, о рождении детей, достижении ими совершеннолетия, вступлении в брак, повышении по службе и пр.

В конфуцианской школе

Почитание предков – не только нравственный завет, но также необходимая мера предосторожности. Души умерших, за которыми никто не ухаживает, по убеждению китайцев, бродят без корма и пристанища, пугают живых, вредят им всячески. Поэтому в Китае всякий хочет непременно иметь свою семью и окружить себя обильным потомством; тот, кто умирает бездетным, осуждает на вечную гибель не только самого себя, но и всех своих предков, которые также должны лишиться почитания.

Сохранив религиозные понятия старинной кочевой патриархальной жизни, китайцы в своем быту и занятиях отклонились от привычек бродячих скотоводов: среди плодороднейших стран мира они сделались необычайно трудолюбивыми земледельцами и садоводами. Пользуясь многоводными реками и обильными дождями юго-восточной Азии, они завели обширное искусственное орошение, которое особенно важно для возделывания риса. В то время как на севере Китая преобладают пшеница и маис, юг выделяется плодовыми садами (Китай – родина апельсинного дерева), разведением сахарного тростника, чайного куста и хлопчатника, тутового дерева и шелковичного червя. Население, особенно в южном Китае, сидит плотно, ни один клочок земли не пропадает даром. В обработке полей применяются те же домашние животные, что и в Европе, – лошади, рогатый скот, но в отличие от западных народов китайцы вовсе не знают употребления молока.

Китайцы удивительно усердны и точны в работе, бережливы в хозяйстве, трезвы и спокойно терпеливы. Женщины у них живут замкнуто, в обществе не появляются, в зажиточных слоях бывает и многоженство. Народ проявлял всегда несравненно более послушания правительству, чем где-либо в Европе. Никогда в Китае не поднималась своевольная воинственная аристократия. Высший класс в Китае издавна составляли ученые чиновники, через посредство которых государь, избранник Неба, правил народом; далее выделялись классы земледельцев, ремесленников и купцов.

История Китая приблизительно до VIII в. до Р.X. представляется нам, европейцам, очень неясной. Сами китайцы передают о первых своих правителях сказки, которые возникли, однако, не в народной среде, а составлены учеными позднейшего времени с нравоучительной целью.

Согласно этим рассказам, в третьем тысячелетии до Р.X. правили мудрые и добродетельные Фуси, Яо, Шун и Юй, которые выкопали каналы, научили народ земледелию, садоводству и шелководству, изобрели письменность и календарь, установили законы, ввели обряды служения Небу и Земле.

Сначала государь сам назначал себе достойнейшего преемника, но впоследствии утвердились наследственные династии. Из рассказов о судьбе правителей можно заключить, что китайцы представляли себе мир в виде огромного механизма, в котором Небо, или великий Шанди, направляет и движет, а земля служит опорой и местом приложения небесной мудрости. Государь, в силу поручения от Всевышнего, обладает властью неограниченной: он составляет как бы часть мирового порядка; голос народа не участвует в его выборе, а возмущение против правителя считается великим грехом. То обстоятельство, что династии кончались именно возмущениями, по главе которых стояли счастливые вожди, основатели новых правящих семей, не смущало китайских мыслителей.

Для оправдания мятежей на законном основании они рассказывали следующее. Последний государь второй династии (Шаньской, правившей 1766–1122 до Р.X.) Чжоу-синь и его возлюбленная Тайцзи были порочные и жестокие тираны: они привязывали своих врагов к раскаленной медной колонне; Тайцзи изжарила тело своей соперницы и угостила ужасным блюдом отца убитой. Лучшие из вельмож и чиновников стали переходить к Вэн-ваню, одному из подчиненных областных князей. После смерти Вэн-ваня они начали возбуждать к мятежу сына его У-вана. Долго не решался на это У-ван, боясь разгневать Шанди, которому единственно дана власть карать людей. Но когда горы стали обваливаться, реки выступили из берегов, разразились голод и чума, и на небе стали видны два солнца, что явно свидетельствовало о неблаговолении Шанди к правителю, У-ван поднял знамя восстания. В речи своей к войску он сказал: «Свет добродетели усопшего родителя моего подобен свету солнца и луны; если я одержу победу над Чжоу-синем, то это будет последствием не моей храбрости, а безупречной добродетели Вэн-ваня, моего усопшего родителя; если Чжоу-синь победит меня, то это будет не потому, что добродетель Вэн-ваня несовершенна, а потому что я, слабый человек, не имею хороших качеств».

У-ван победил Чжоу-синя, и этим Небо выказало свою волю, оправдавши восстание. Чжоу-синь заперся в своей столице, в Оленьей башне, и сгорел со всеми своими драгоценностями. Тайцзи цыталась очаровать У-вана своей красотой, но он остался непоколебим и велел казнить ее.

У-ван сделался основателем третьей (Чжоуской) династии, правившей очень долго (от 1122 до 256 г. до Р.X.). В качестве мудрого и благодетельного государя он считается изобретателем компаса (в действительности свойство магнитной стрелки стало известно китайцам несколько позже, но во всяком случае задолго до европейцев); он же установил обычай давать умершим предкам посмертные имена и возводить их в божественный чин. Тому же У-вану приписывается и установление удельного порядка.

Своим родственникам и близким, помогшим ему при восстании против свергнутой династии, он роздал области в управление: удельные владетели должны были в известные сроки являться ко двору государя, платить ему налоги, приводить на помощь военные отряды, а он брал на себя решение споров между ними и вмешивался в случае столкновений.

При слабых преемниках У-вана удельные князя приобрели полную самостоятельность; они перестали являться ко двору государя и подносить ему дары. Между ними происходили постоянные усобицы, которые ослабляли Китай и открывали его разрозненные области нападениям диких кочевников, напиравших с севера и запада, особенно племени хиунгну (по европейскому произношению – гуннов). Однако время раздробления (VIII–III века до нашей эры) было вместе с тем эпохой крупных умственных и религиозных движений, конфуцианства и даосизма, влияние которых обнаружилось потом в великую пору образования китайской империи.

Конфуцианство. Основатель конфуцианства был современником Дария Гистаспа и родился в 551 г. до Р.Х. во владении удельного князя, составляющем нынешнюю область Шань-дунь на восточном краю Китая близ моря. Его настоящее имя Кун-цю, по смерти он был прозван Кунфуцзе, что значит «великий учитель»; впервые узнавшие о нем в XVII в. европейские миссионеры-иезуиты переделали его имя на латинский лад в Конфуция.

Сын мелкого чиновника в удельном княжестве, Конфуций сам в молодые годы служил надсмотрщиком за продажей хлеба. Мечтой его жизни было стать главным управителем при сильном государе, чтобы преобразовать согласно разумным началам всю жизнь китайского народа, спасти его от нравственной порчи. Однако ему удалось лишь короткое время побыть министром юстиции в уделе, где он родился. Долголетние переезды его из одного удела в другой в поисках государя, который вручил бы ему власть, не увенчались успехом. В то же время, обладая громадными знаниями и необычайным даром преподавания, Конфуций собрал около себя многочисленную школу преданных слушателей и завещал им свои правила жизни.

Во всей своей деятельности, в изданных им книгах, в завещанных наставлениях Конфуций отражает одну черту, свойственную характеру китайского народа, – любовь к стройным, размеренным движениям, соблюдение чинности и внешней пристойности (впоследствии европейцы, с оттенком некоторой иронии, назвали эту черту «китайщиной»). По его убеждению, только соблюдением этикета, точным, истовым исполнением обрядов и церемоний, сохранением правильного, как в музыке, такта, держится вся жизнь и создается разумное воспитание людей. «Гимны поднимают дух человека, правила приличия устанавливают его характер, музыка увенчивает все здание».

В книге Чао-цзинь («о сыновней почтительности») Конфуций предписывает в точности, как должен быть исполняем траур: «когда почтительный сын справляет память по умершему родителю, он может только плакать, но при этом пусть воздерживается от продолжительных рыданий; при исполнении церемониальных движений нечего ему заботиться о красоте; слова его должны быть лишены изящества; невозможно ему надевать блестящие платья; если он слышит музыку, то не испытывает никакого наслаждения; если съедает лакомство, не чувствует вкуса в нем. Таковы должны быть истинное горе и печаль».

Конфуций не требует от людей геройства, подвигов самоотвержения, чрезвычайного подъема чувств и мыслей, веры в чудеса. Его нравственные правила умеренны и ограничены. «Не делайте другим того, чего бы вы не хотели, чтобы делали вам». Все обряды, церемонии, гимны, песни, поучительные рассказы – как он убежден – даны были народу еще в глубокую старину, в блаженные времена добродетельных государей Яо и Шуна; оттого, что их забыли, в Китае начались беспорядки, водворились дурные нравы. Главное внимание Конфуция было направлено на то, чтобы восстановить древние заветы: он собрал исторические сведения, законы, молитвы, правила этикета в большие сборники Шу-цзинь, Ши-цзинь и Ли-цзи, которые сделались потом священными книгами китайцев. «Я только излагаю предание, – говорил он о себе, – но не создаю ничего нового; я верю в старину и люблю ее».

Учение Конфуция носило характер аристократический: оно было предназначено служить руководством главным образом для «высшей породы людей», как он сам выразился, т. е. для призванных к управлению исполнителей воли Шанди, уравновешенных, спокойных, трезвых и разумных. Для высшего класса установлены и 16 главнейших заповедей. Вот некоторые из них:

«1. Превыше всего цените сыновнюю почтительность и братнюю преданность для того, чтобы поднять этим значение общественных связей. 3. Соблюдайте мир и согласие с соседями, чтобы избегать ссор и тяжб. 4. Поддерживайте земледелие и шелководство для того, чтобы всегда было достаточное количество пищи и одежды. 5. Берегите школы и высшие учебные заведения, чтобы работы ученых не отклонялись от правильного пути. 8. Объясняйте законы, чтобы предостеречь невежд и упрямцев. 9. Показывайте изысканную вежливость и знание этикета, чтобы улучшить нравы и поведение людей. 14. Платите налоги без промедления, чтобы избегнуть взыскания денег, которые вы должны отдать».

В беседах с учениками Конфуций избегал упоминания о чудесном и таинственном. Хотя он не отрицал бессмертия души, однако никогда не говорил о загробной жизни, о рае и аде. Когда однажды ученик спросил, что такое смерть, Конфуций ответил уклончиво: «Раз ты еще не знаешь, что такое жизнь, как можешь ты понять смерть?» Холодная и неглубокая мудрость Конфуция не могла удовлетворить людей, искавших ответа на вопросы о тайнах мироздания; не успокаивала она и тех, кто стремился к осуществлению на земле высшей правды. Отсюда успех другого направления мысли, возникшего одновременно с конфуцианством и ведущего свое начало от Лаоцзы.

Даосизм. О жизни Лаоцзы ничего не известно (род. в 604 до Р.X., на полвека раньше Конфуция). Его последователи любили рассказывать о встрече и беседе двух мыслителей, где Лаоцзы вконец осудил Конфуция. На вопрос Конфуция относительно старых обрядов Лаоцзы будто бы ответил: «Люди, о которых ты говоришь, давно обратились в прах вместе с костями своими. Если человеку высшей породы улыбнется счастье, он достигает почета, но если ему не повезет, он катится, как пук соломы по песку. Я слыхал, что умный купец скрывает свои запасы под землей так, что на поверхности у него бедно и пусто; так и человек высшей породы, достигнув совершенной добродетели, по внешности кажется простоватым. Оставь-ка лучше свои гордые притязания и суетные желания, брось свои широкие планы; все это не принесет тебе никакой пользы».

Подобно Конфуцию, Лаоцзы признает великий беспорядок в человеческом мире и порчу нравов, однако думает, что никакими внешними приемами и обрядами беды не поправишь. В природе все идет естественным путем: «Голубь не купается ежедневно, чтобы оставаться белым, а ворон не красится в черный цвет». «Ты хочешь, – говорит он Конфуцию, – установить справедливость и человечность своими правилами порядка и приличия? Ты похож на человека, забившего в барабан, чтобы отыскать заблудшую овцу». Человеческая природа не исправляется силою законов, изданных мудрыми министрами или просвещенными государями. Единственная возможность спасения в том, чтобы человек ушел в самого себя, занялся усовершенствованием своей личности.

Путь к добродетели называется дао, отсюда последователи Лаоцзы – даосы. Дао есть великая и глубокая истина. Дао – начало всех вещей и их конец, последняя цель, к которой устремлена жизнь мира. Дао – корень человеческого существа, его истинная добрая природа, к которой человек должен вернуться. Наиболее ревностные даосы отрекались от богатства, от удобств жизни, уходили в одиночество, надевали грубые, серые рясы. В утонченности городской жизни они видели глубокое падение человека; они объявляли вредной всякую науку и заботу о культуре. По мнению этих аскетов и отшельников, мудрые государи древности были велики не тем, что просвещали народ, а тем, что оставляли его в простоте и незнании.

Так же, как конфуцианство, и даосизм захватил сначала только высшие образованные слои общества, но скоро, в отличие от конфуцианцев, последователи Лаоцзы приобрели влияние на широкие народные массы. В то время как Конфуций относился с пренебрежением к народной вере, находя ее несогласной с разумом, даосы вникали в религиозные обычаи простых людей.

Почитание духов, населяющих, по народным понятиям, весь мир, казалось похоже на учение последователей Лаоцзы о великом Дао, проникающем в природу и вносящем во все живое искру божественности. В свою очередь отшельники казались народу могучими волшебниками, обладающими в силу своей святой жизни даром творить чудеса. Многие даосы, искавшие напитка бессмертия и камня, превращающего все металлы в золото (тайна эта потом у арабов и в Европе получила название алхимии), в глазах народа были чудотворцами. К ним постоянно обращались, ожидая их помощи в борьбе со злыми духами. О самом знаменитом из волшебников, Чандаолине, рассказывают следующее.

В ночь его рождения на небе появился блестящий шар, опустившийся перед дверьми дома, где жила его семья. Ребенок рос не по дням, а по часам и уже в семилетнем возрасте знал всю великую книгу Дао-де-цзинь, составленную Лаоцзы. Чандаолин становится отшельником, его окружает толпа учеников; на лестные приглашения к императорскому двору он отвечает отказом. У подножия волшебной горы, когда над ним в воздухе реяли белый тигр и зеленый дракон, он выбрал себе пещеру, где занялся составлением жизненного эликсира, дающего юность и бессмертие. Едва вкусил он последнего, как из 60-летнего старца превратился в цветущего юношу. Далее он приобретает волшебные качества взлетать на небо, быть вездесущим и принимать вид любого существа. К нему нисходит Лаоцзы и, вручив два волшебные меча и печать, велит ему изгнать злых демонов, которые особенно мучили народ. Чандаолин собрал вокруг себя 36 000 духов и уничтожил всех демонов. В награду за этот подвиг Лаоцзы взял Чандаолина во дворец бессмертных в горах Куэн-лунь, но увидав, что отшельник еще недостаточно проник в глубину Дао, снова отправил его на землю. Прошли еще долгие годы размышления и благочестивых подвигов, и наконец Чандаолин был признан достойным появиться перед лицом Лаоцзы. Уходя из сего мира, он передал сыну своему оба волшебные меча, печать, святые книги и сказал: «Возьми это, борись со лжеучениями, изгоняй демонов, помогай стране и старайся успокоить людей». После этого он со своей женой и двумя любимыми учениками поднялся на небо.

Заклинатели духов в Китае долго потом чтили Чандаолина как своего покровителя, а их глава, носивший титул тьенши, т. е. «управитель неба», до последнего времени, согласно завещанию волшебника, избирался из его потомства. Он жил на горе Лун-ху-шан в Гуан-си, одной из областей южного Китая, во дворце, окруженном храмами и монастырями. В народе ходил слух, что в тысячах глиняных сосудов он держит у себя пойманных и заколдованных демонов.

Во время своего разделения на уделы Китай жестоко терпел от набегов кочевых племен, напиравших с севера и с запада. Но как раз удел Циньский, помещавшийся на западной границе и выдерживавший самую трудную борьбу с варварами, закалил свои силы в этих боях; около 300 г. до Р.X. он перерос по своему могуществу все другие уделы, вместе взятые. Циньский ван (князь) Чжуан-сян устремил свое оружие на покорение восточных областей, заставил отречься от престола последнего представителя Чжоуской династии (в 256 г.) и основал новую (четвертую) династию, Циньскую.

Против его сына, Чжена (246–210 до Р.X.), получившего власть в самой ранней молодости, составился большой союз восточных князей. Чжену пришлось бороться с врагами в собственном доме; сурово расправился он с родной матерью, пытавшейся занять престол вместе со своим возлюбленным. За такое непочтительное отношение к родительнице Чжен подвергся резкому осуждению конфуцианцев. С этого времени началась его вражда к ученым, которые вместе с тем служили главной опорой самостоятельности уделов.

Неизменно счастливый в своих походах, Чжен сломил сопротивление удельных князей; все они, один за другим, ему подчинились. В 221 г. он сделался единодержавным правителем всего Китая и усвоил громкий титул Шихуанди, что можно перевести как «августейший император», а также «владыка лёсса» (лёсс – желтая плодородная земля северного Китая, отсюда желтый цвет сделался придворным).

Объединитель Китая был самой крупной личностью среди китайских императоров, полный энергии и жажды деятельности, но в то же время жестокий и нетерпимый. Для зашиты от нападения варваров со стороны пустыни на севере он начинает постройку великой каменной стены. Для себя он строит громадный дворец, сгоняя на работу 700 000 осужденных на каторгу преступников. Тотчас же после объединения империи он приказал отобрать у жителей побежденных уделов оружие и отправить его в новую столицу Сян-ян (на притоке Янцзы), куда в то же время были переведены на жительство 120 000 семейств тех военных людей, которые отличились в боях за объединение империи. Затем Шихуанди отправился для обозрения своих новых владений на окраинах империи. Чтобы достойно принять государя, чиновники на местах выстроили превосходные дороги. Шихуанди выразил желание, чтобы такие дороги были всюду между главными городами областей.

Он вообще хотел настойчиво ввести везде однообразные порядки управления с тем, чтобы скрепить разрозненные до тех пор области и заставить население бывших удельных княжеств забыть свои особенные обычаи. В лице главного министра Ли-Сы император нашел ревностного и беспощадного исполнителя нововведений. Среди других мер Ли-Сы предложил упростить необыкновенно сложное китайское письмо, заменив принятое в каждой области особое написание слов однообразной для всего Китай орфографией.

Эта перемена правописания вызвала сильное недовольство в среде образованных чиновников бывших удельных княжеств, которые держались учения Конфуция, крепко стояли за старину и за самостоятельность областей. Ли-Сы не остановился перед самыми суровыми средствами борьбы. Он сделал императору следующий доклад: «Вы, государь, открыли новые пути и способы управления, благодаря которым навеки должна утвердиться Ваша августейшая фамилия. Все приветствуют и почтительно встречают их кроме книжников, которые не хотят на них согласиться.

У них на устах все время обычаи старины, они беспрерывно только об этом и толкуют. Неужели вы, государь, позволите этим людям переезжать из одной области в другую, как прежде во времена усобиц, отыскивать преданных им князей и помогать им в мятежах и восстаниях?»

«Мое мнение, что новые буквы, введенные вами, необходимо сделать обязательными, под страхом самых тяжелых наказаний. Для того чтобы скорее дойти до цели, нет лучшего средства, как сжечь Шу-цзинь и Ши-цзинь и вообще все книги, кроме лишь тех, которые содержат сведения о медицине, астрономии и гаданиях о судьбе, а также историю Циньского царствующего дома. Далее велеть всем, кто имеет старые книги, под страхом смерти выдать их властям на сожжение; после этого всякого, кто осмелится говорить о Шу-цзине и Ши-цзине, подвергать всенародно смертной казни; тому же наказанию предавать неисполнительных чиновников и всех, кто осмелится осуждать меры правительства… Когда во всех домах останутся лишь одни дозволенные книги, написанные по новой азбуке, они возьмут верх и вытеснят все другие».

В 213 г., на 33-й год своего правления, Шихуанди выпустил указ, согласно советам Ли-Сы, о сожжении книг, составленных Конфуцием и его учениками. В самой столице Сян-яне ученые и знатоки старинной литературы подняли открытый ропот. Тогда Шихуанди показал всю свою жестокость: в столице 460 человек, признанных вожаками недовольных, были закопаны живыми в землю; в разных городах сожгли несколько сот конфуцианских ученых.

Преследуя немилосердно конфуцианцев, Шихуанди увлекался в то же время учением даосов и в особенности их поисками волшебных средств, дающих бессмертие и вечную юность. Он разделял веру в существование на дальнем востоке островов блаженных, служащих местопребыванием бессмертных духов и скрывающих чудесное растение, которое дает вечную молодость. Много раз мечтатели отправлялись в открытое море к райским островам, но либо их отгоняли противные ветры, или корабли подвергались крушению. Шихуанди, который во всем был готов на решительные действия, задумал испытать чудо, посадив на корабли невинных детей; но и на этот раз сильные ветры помешали искателям добраться до цели, хотя они уверяли, что видели издали предмет своих желаний.

Вскоре после жестоких указов и казней ученых Шихуанди умер (в 210 г.), и тут сразу обнаружилось, как слаба империя, наскоро сколоченная внешними завоеваниями, как ненавистны правители, которые хоть и дали стране величие и мощь, но в то же время решились опрокинуть ее старые обычаи и местные особенности. Сын Шихуанди был убит одним из придворных после трехлетнего правления. Внук великого императора Ин-ван покончил с собою, когда войска его перешли на сторону мятежного командира Любана. Так оборвалась Циньская династия. Победитель Любан, в качестве императора принявший имя Као-цу, основал самую знаменитую в истории Китая (пятую) династию, Ханьскую (с 206 до Р.X. по 221 после Р.X.).

Между тем как Циньская династия враждовала с конфуцианцами, Ханьские императоры, напротив, построили свое управление на союзе с этой партией. Преследование книг и ученых со стороны Шихуанди и Ли-Сы, вместо того чтобы убить дело Конфуция, послужило только к возвеличению его памяти. Осуждая на сожжение составленные им сочинения, преследователи как бы окружили образ Конфуция светом мученичества. Императоры новой династии обратно показывали всем на вид свое глубокое уважение памяти Конфуция. Као-цу в 194 г. посетил могилу ученого и принес ему в жертву быка. В 191 г. до Р.X. был отменен указ о сожжении старинных книг, изданный Шихуанди. Конфуцианцы с необыкновенной ревностью принялись за восстановление текстов, собранных великим их учителем. Каждый отрывок Шу-цзиня, Ши-цзиня и Ли-цзы, извлеченный из развалин, получил значение драгоценной святыни. Император покровительствовал этой работе ученых. В половине II века до Р.X. на месте рождения Конфуция был воздвигнут храм. С течением времени такие храмы возникли во всех значительных городах Китая. Род Кунов, происходящих от Конфуция, до последнего времени пользовался в Китае величайшим почетом; старший потомок по прямой линии назывался Иен-шен-кун, что значит «князь, продолжающий род святого»; его обязанностью было служить у гроба и в храме своего предка. Вслед за возведением Конфуция в святые были возвышены в тот же небесный чин некоторые из его учеников. Ханьские императоры получили в наследство от прежней династии войны на окраинах, особенно с гуннами на севере. Они достроили великую каменную стену (длиной более 2000 верст) и пытались обойти гуннов с фланга, проникнув на восток вдоль Печилийского залива и завоевав Корею. На этом далеко не окончилась борьба с гуннами: постоянно против них посылались военные экспедиции; диких степняков задабривали грузами шелка, риса, вина, иногда отдавали их вождям в жены китайских принцесс.

Между 140 и 82 гг. до Р.X. в Китае правил неутомимый завоеватель Ву-ти, или У-ди, современник Суллы. В 119 г. он одержал решительную победу над гуннами и окончательно избавил Китай от страшных нападений. Врезавшись в самую глубину их кочевья, У-ди покорил восточный Туркестан и, переваливши через большой поперечный горный кряж Средней Азии, дошел до Ферганской долины; здесь он вступил в сношения с греческими царями Бактрии. Вместе с тем он приобрел господство над заднеиндийскими странами: Тонкином, Аннамом и Кохинхиной. Китайская империя дошла до величайших пределов своего расширения.

Конфуцианские правители и народные верования. Попытка Шихуанди перестроить по новому управление Китая и обходиться без помощи ученых знатоков старины окончилась полной неудачей. Ханьская династия, напротив, искала опоры в конфуцианцах и в них видела главное орудие для скрепления широко раскинутых, разноплеменных и разнообразных по характеру частей империи. Знание мудрости Конфуция сделалось необходимым условием для получения должности мандарина (чиновника управления). В течение долгих веков до нашего времени происходили экзамены на чины: экзаменующихся запирали для исполнения письменных работ в особые кельи, где они проводили иногда несколько суток; соревнование было весьма велико, а испытания очень строги, так что, например, на 30 000 испытуемых в трех самых населенных областях выдавались только 500 дипломов. Зато карьера ученого чиновника была вполне общедоступна: в Китае не существовало никаких привилегий (преимуществ) и никаких ограничений.

Образованный высший класс, занимавший должности, удовлетворялся рассудочной (рационалистической, от латинского слова ratio – разум) религией, проповеданной Конфуцием. Сам Конфуций и его ученики, силой императорских указов возведенные в небесный чин святых, богами не сделались: в посвященных им храмах нет никаких идолов или изображений; имена их начертаны на досках, стоящих на алтаре; в честь их только поются гимны и славословия. Почитание Конфуция входит в состав государственных обрядов, исполняемых императором, придворными сановниками и мандаринами. Только правящие и должностные лица могут приносить жертвы и обращаться с молитвами к великому Шанди (по старому обычаю под открытым небом), к солнцу, луне и звездам. Весь остальной народ воспринимает благодать от высших богов не иначе, как через их посредство.

Для конфуцианцев было ясно, что народные массы не могут успокоиться на такой сухой и далекой от них обрядности. Поэтому они допустили старые, привычные народу заклинания бесов, позволили даосам справлять молебны для прекращения засухи, для отражения опасности от тигров, для спасения душ утонувших и т. д., хотя в глазах просвещенных правителей и чиновников все эти обычаи основаны на грубых предрассудках. Мало того: конфуцианцы искусно воспользовались народными верованиями дли целей управления.

Во всяком городе империи чтится особый бог-покровитель, который есть не что иное, как умерший мандарин-правитель данной округи, императорским указом вознесенный в число небожителей. Небесный чин этих богов вполне отвечает значению данного города в империи: на небе такая же лестница почета, как и на земле; перейдя на тот свет, бывший градоначальник как бы продолжает руководить паствой; он ведет летопись добрых и злых дел человеческих: о первых докладывает великому небесному богу, о вторых князю ада. Городской бог – точно соглядатай адского правителя; в его храме обыкновенно изображены на стенах мучения, которым подвергаются нечестивцы в 10 отделениях ада, называемых «подземными тюрьмами».

Конфуцианцы не запрещают верить, согласно понятию даосов, что благочестивые и добрые души опять возвращаются на поверхность земли и возрождаются в каком-либо привлекательном образе и что злодеи, осужденные адским судом, или испытывают вечные мучения, или превращаются в нечистых и безобразных животных. На такое превращение, между прочим, осуждаются заклинатели и священники, которые не исполнили заупокойных молитв, получивши за них деньги: сначала они видят в воздушном зеркале отвратительный образ, который им суждено принять, а потом их заставляют читать неисполненные молитвы в темной адской келье при мерцающем свете лампы по мелко и неразборчиво исписанной книге. Сами конфуцианцы не верят в эти грубые картины адского суда и наказаний. Однако, чтобы вызвать в толпе страх и почтение к духовному главе своему Конфуцию, они распространяют веру, что лица, осмелившиеся разорвать или уничтожить конфуцианские книги, будут на том свете повешены за ноги и заживо ободраны.

Городской бог не только властвует над округой, но у него также есть обязанности перед людьми, он должен заботиться об их благоденствии. Когда, например, слишком долго длится засуха и не помогают никакие молебны, всем становится ясно, что это недосмотр городского бога. В таком случае, с соизволения властей, принимается мера исправления: идол, в котором предполагается присутствие самого бога, выносят из храма; с него снимают все одеяние и заставляют испытать на голом теле жгучие лучи солнца. Если же и это не помогает, тогда остается одно: свергнуть бога с его положения и заменить его другим. Конфуцианцы не только руководят всеми этими действиями расправы над провинившимся божеством, но допускают в них участие даосов, последователей Лаоцзы. Они даже признали должность верховного заклинателя духов, тьенши: потомку волшебника Чандаолина предоставлена важная духовная обязанность – наблюдать за поведением городских богов; он имеет право отнять божественный чин у провинившегося и на место свергнутого предложить нового кандидата. Однако возводить на небо новых богов тьенши не может; все его предложения рассматриваются в столице особым ведомством по делам небесным и все назначения утверждаются императором.

Конфуцианцы допустили, между прочим, обычай приносить в храм шелковые ленты с написанными на них молитвами, списком жертвоприношений, заклинаниями и т. д.; по окончании богослужения ленты сжигаются. Сожжение письмен или рисунков основано на учении даосов, утверждающих, что боги принимают лишь духовную долю всякого дара и приношения, а она освобождается и возносится к небу лишь благодаря сожжению. Вера в чудодейственную силу сожжения, чуждая конфуцианцам, все больше и больше распространялась в народе; но так как шелковые ленты стоили дорого и были не по средствам массе людей малосостоятельных, появился запрос на материал более общедоступный. В 100 г. после Р.X. управляющий императорским оружейным заводом Цай-лунь придумал изготовлять бумагу из тряпья, древесной коры, пеньки и старых рыбацких сетей. Изобретатель получил высочайшее одобрение; долго потом показывали в виде одной из достопримечательностей Китая дом знаменитого человека и камень, служивший ему подставкой при тиснении бумаги. Вслед за изобретением тряпичной бумаги скоро появился способ механического печатания. Бумага и типография изобретены были в Китае задолго до появления тех же искусств в Европе (раньше на 12–13 веков); но в то время как европейцы применили оба изобретения к распространению дешевой книги, в Китае бумага и печать стали служить религиозным и волшебным целям. Бумажные ленты, бумажные фигуры, плакаты, флаги, вывески идут в дело в огромном количестве и служат сотням разнообразных потребностей. В начале нового года красными бумажными полосками, на которых вытиснены изречения и картинки, обклеиваются двери, стены, шкапы, сундуки и ящики: цель состоит в том, чтобы обеспечить дому благоденствие, а красный цвет нужен потому, что его не любят и боятся бесы. Бумага с таинственными знаками наклеивается на крышу, чтобы отогнать духов, приносящих заразу и болезнь, или же бумагу сжигают и дают больному выпить раствор золы в воде, чтобы изгнать из него духа болезни. Сумасшедших запирают в комнаты, стены которых обклеены изображениями адских мучений; цель опять в том, чтобы напугать бесов, вселившихся в больного, и выгнать их из него.

Наконец, люди пользуются бумагой для переписки с богами. Часто перед совершением молебна, на который со стороны приглашены священники, собирают суммы по подписке. Отправляясь в храм, священники по дороге выдают подписчикам бумажные амулеты, предохраняющие от несчастий, а также принимают от них написанные на бумаге молитвы, желания и просьбы, обращенные к богам. При этом проситель должен выставить свое имя, год и день рождения и адрес для того, чтобы бог точно знал, куда ему потом направить свои милости.

Круг сношений китайской империи. Восточноазиатский мир и по своему географическому положению, и по судьбе своей культуры очень непохож на мир европейский. Европа, сравнительно бедная естественными произведениями, с ранних пор, в погоне за чужими богатствами, стала высылать воителей и колонистов; к тому же, будучи открыта в сторону других материков, Европа изобилует удобными выходами. Напротив, восточная Азия замкнута с материковой стороны высокими горами и бесплодными пустынями. Население счастливо одаренных от природы речных долин Китая не имеет основания зариться на постороннюю добычу. Восточноазиаты легко могли бы забыть об остальном мире и жить исключительно в своем культурном кругу. Так и существовали долгие века китайцы, не имея сношений даже с ближними к ним частями азиатского материка – Индией, Сибирью, Туркестаном, – и так могло бы остаться навеки, если бы к ним не являлись в свою очередь чужестранцы, не вызывали бы их на бой, на соперничество и на выселение.

К началу нашей эры, одновременно с римской империей, Китай беспокоили кочевые среднеазиатские племена, особенно гунны. Долго старались китайцы ограничиться обороной; свидетельством их усилий осталась единственная в мире крепостная стена в 2000 с лишком верст длиной. Но все-таки им пришлось выйти из границ и сделаться в свою очередь завоевателями. Сокрушая кочевников, врезываясь в глубину степей, китайские вожди шли беспрепятственно на запад от линии Дзунгарских проходов, ведущих к западному (ныне русскому) Туркестану. Самый далекий из походов был совершен в 95 г. по Р.X.: китайское войско достигло восточных берегов Каспийского моря.

Пробив себе путь наружу, китайцы открыли этим свою страну вниманию иностранцев: из эллинистических государств Передней Азии направились к ним произведения греческого и сирийского искусства и ремесла; греческие торговцы устремились за изумительным для европейца продуктом Китая, шелковыми материями. Однако китайцы, верные себе, не допускали чужих в глубину своего края: покупатели шелка доезжали только до восточного (ныне китайского) Туркестана, куда китайцы подвозили им весь товар; шелковичный червь и шелковое производство оставалось для Запада тайной. Встречая непреодолимую загородку с суши, европейцы эпохи римской империи пытались добраться до Китая океаническим путем, выходя из Суэца у Аравийского залива и огибая всю южную Азию. С берегов Тонкина, где приставали их корабли, привезли они в Европу имя страны шелка, слышанное у малайцев, – Хина, которое до сих пор принято на Западе (усвоенное нами название Китай пришло другим путем: так обозначена северная часть империи у итальянского путешественника XIII века Марко Поло).

В летописях Ханьской династии под годом, соответствующим нашему 166 г. после Р.X., значится, что китайский государь принимал депутацию от царя Антуна (это – римский император Марк Аврелий из династии Антонинов); послы прибыли морем, подъехавши к одному из южнокитайских портов. Но сами китайцы никогда не делали морских выездов в обратном направлении, к западу. То, чего не достигли европейские торговцы и путешественники, удалось буддийским монахам Индии, проникшим в Китай в обход Гималайских гор, через Бактрию и Тибет.

Буддизм в Китае. Есть рассказ о том, как император Ханьской династии, Мингди (в 61 г. по Р.X.) видел во сне парившее в воздухе над дворцом золотое изображение божества. Брат императора, тайный приверженец буддизма, объяснил, что сновидение указывает на статую Будды, и стал убеждать государя ввести новую веру в Китае: решено было отправить в Индию посольство с поручением добыть учителей и книги буддийской веры. Шесть лет спустя вернулись послы в сопровождении индийских ученых, впервые начавших переводить буддийские тексты на китайский язык. Скоро китайцы стали увлекаться буддийским учением, принимать посвящение в монашеские ордена буддистов, совершать богомолья в Индию, которая обратилась для них в страну священную.

В 221 г. по Р.X. Ханьская династия прекратилась, и Китай распался на несколько государств, между которыми начались вражда и усобицы. Хотя в 265 г. единство империи восстановилось, но правители были слабы, войско пришло в упадок, могущество Китая исчезло. Север, несмотря на великую стену, подпал опять господству гуннов, тунгузов, татар и других кочевников; для него утратились связи с Сирией, Индией и Явой, с торговцами и путешественниками, посещавшими южнокитайские порты. Императоры перенесли свою столицу подальше от беспокойной северной границы в Нанкин. В свою очередь южный Китай не принимал участия в борьбе с кочевниками; северные страны, Манчжурия и Корея, мало его интересовали.

Раздробление империи не помешало проповеди буддизма распространиться по всему Китаю. Слабые императоры смутного времени были покровителями ученых и художников, собирателями книг, любителями театра, поэзии и философии; все, что выходили из Индии, воспринималось при дворе с великим интересом. Но не только образованный класс увлекался новой религией; буддизм распространился и в народной среде благодаря тому, что проповедники искусно умели приспособляться к исконным китайским понятиям и верованиям.

В Китае буддизм сильно отклонился от своего первоначального индийского учения. В Индии последователи Будды учили, что добродетельные души освобождались от тягости переселений.

До появления буддизма в Китае не было духовенства, почти не было храмов и изображений богов. Сторонники Конфуция, рассудительные и холодные, не чувствовали потребности ни в духовниках-учителях, ни в сияющих образах неземной жизни. Даосы, последователи Лаоцзы, отдавали больше внимания миру…

Даосы являлись в дома лишь в качестве заклинателей в опасностях, в трудных исключительных случаях, но не служили постоянными исполнителями правильно повторяемых обрядов. Напротив, буддийские монахи и проповедники сумели сделаться участниками всех событий обыденной жизни. Особенно нужным лицом становился бонза, или буддийский священник, когда в семье приключалась смерть: его звали читать заупокойные молитвы, силой которых душа умершего высвобождается из ада и переносится в рай. Китайцы, более всего озабоченные судьбой своих предков, жадно воспринимали новое учение о загробной жизни; бонзы как бы принимали на себя ответственность за судьбу умерших; занимая положение посредников между миром небесным и земным, они вместе с тем создавали себе источник немалых доходов.

Буддисты принесли с собой незнакомые до тех пор китайцам мифы о божествах-покровителях, трогательные рассказы о милосердных высших существах.

Пока длилось раздробление Китая, конфуцианцы были бессильны против распространения буддизма. Но положение изменилось, когда воинственный Тай-цун (627–650) из династии Тан (правившей с 618 по 906) объединил опять великую империю, заставил признать господство китайцев в Корее, Тибете и Туркестане и возобновил могущество императорского двора.

Теперь, побуждаемые конфуцианскими учеными, власти начинают преследовать буддистов, особенно стараются разрушить их монастыри. По временам гонения принимали жестокий, беспощадный характер; тысячами изгонялись из страны буддийские монахи, во множестве закрывались монашеские общежития.

Преследования, однако, не могли сломить буддизм: слишком привыкли в Китае к его богослужению и обрядам, слишком полюбились народу его милосердые, близкие к людям боги. После временного разгрома буддизм опять стал оживать; постепенно он захватил большую часть китайского народа.

Могущество китайской империи, созданное Ханьской династией, было началом широкого распространения китайской культуры. Завоеватели открыли дорогу торговцам, путешественникам, ремесленникам и ученым, искателям прибыли, распространителям знаний и проповедникам веры. Создался большой культурный круг, охвативший восточную половину Азии, совершенно отделенный от западной части Старого Света. В этом восточназиатском мире после Китая следующее по значению место занимает Япония.

Японцы гораздо позже китайцев стали покидать варварский быт. На островах, составляющих нынешнюю Японию (Гондо, Иесо, Киушиу, Шикоку) они появились в качестве завоевателей, вытесняя более старинных поселенцев, айнов, остатки которых сохранились в настоящее время лишь на северном острове Иесо. Среди японцев и сейчас еще различают две расы: одну более грубого типа монголо-малайского, пришедшую с юга, от островов Зондского архипелага, другую с более тонким очертанием лица, манчжуро-корейского происхождения, переправившуюся через пролив с азиатского материка.

В японском быту за 2000 лет до нашего времени нет почти ни одной черты, характерной для современной Японии: нет чая, шелководства, фарфора, разрисованных вееров, лакированных изделий; все эти виды производства пришли позднее из Китая.

Исстари в Японии существует только разработка риса, рядом с ней главное место занимали охота и рыболовство. Религия японцев так же, как китайская, коренится в верованиях кочевников средней Азии: у них то же поклонение предкам, то же почитание бесчисленных ками (богов и духов), направляющих светила небесные, посылающих на землю дожди, ветры, урожай и засуху, дающих людям удачу счастья и тягости болезней. Эта старинная религия получила потом китайское название шинто, что значит «дорога богов». Японский шинтойский храм так же, как первоначальный китайский, лишен всяких изображений; в маленькой часовне стоит только стол, на нем металлическое зеркало, символ солнечного блеска, и драгоценный камень или шарик из горного кристалла, означающий чистоту и могущество добрых духов.

Характер японцев иной сравнительно с серьезными, тяжелыми на подъем, рассудительными китайцами; они подвижнее, обладают более живым воображением, наклонностью к юмору. Черты эти отражаются в мифах о происхождении земли и людей.

Под конец Ханьской династии около 200 г. по Р.X. в Японию стали проникать китайские товары; японцы начинают поставлять в Китай рабов, получая оттуда золото и шелк. Скоро китайские искусства, письмо и живопись, направились в Японию через Корею, отделенную от острова Киушиу лишь узким проливом. Сохранилось известие, что китайская каллиграфия перенесена в Японию корейцем Вани в 48 г. по Р.X. Китай производил чарующее впечатление на японцев своею роскошью, изящными изделиями, шелководством, плодовыми садами, ученостью, стройной религией, порядком в управлении. Обмен с этой волшебной страной вывел Японию из замкнутости; с островов молодые люди едут на материк учиться медицине и юридическим наукам; среди японцев начинает распространяться китайская литература: они знакомятся с сочинениями Конфуция и с учением буддизма, который только что достиг в Китае своих наибольших успехов.

Гунны в Европе. Блестящие победы императоров Ханьской династии избавили от варварских нашествий Китай, но на культуре западной части Старого Света они отозвались невыгодно: кочевники, отогнанные от цветущих стран Дальнего Востока, нахлынули на Переднюю Азию и Европу.

Самое воинственное из диких монгольских племен, хиунгну, или гунны, раскололось: южные гунны остались на месте в подчинении китайской империи; северные направились к Алтаю, к верховьям Оби и Иртыша. Здесь масса переселявшихся кочевников опять разделилась. Одна часть, так называемые белые гунны, утвердившись у Аральского моря, в нынешней Хиве и Балхе, стали делать опустошительные набеги на персидскую державу Сассанидов, потом через Афганистан пробились в Индию. Другая часть, гунны в собственном смысле, из степей юго-западной Сибири и северного Туркестана перешла через широкие «ворота народов» между Каспийским морем и Уральским хребтом в безлесные равнины юго-восточной Европы. Здесь монгольские желтолицые кочевники натолкнулись на бродячие европейские племена, властвовавшие над земледельческими массами.

Т.Коул. Падение Римской империи

Около 350 г., когда в империи правили преемники Константина, гунны напали на сарматский народ аланов, занимавших низовье Волги. Часть аланов бежала в Кавказские горы (остаток их – нынешные осетины у горы Казбека), другая присоединилась к гуннам. Увлекая за собой толпы покоренных, гунны перешли Дон и обрушились на большое германское племя готов, раскинувших свое господство на всем протяжении от Дона до Карпат и Дуная. Старый вождь Эрманарих, создавший могущество готов, прославленный в воинских песнях и сказаниях, в отчаянии покончил с собою. Так же как аланы, разделились и готы: в то время как остроготы вынуждены были следовать за гуннами, визиготы бежали на запад.

Своей многочисленностью, своим диким натиском гунны вызывали всюду неслыханный ужас. Грекам и римлянам бросалась в глаза их некрасивая наружность, их приземистые, широкоплечие фигуры, их скуластые, безбородые лица с приплюснутыми носами, их грубая одежда из невыделанных шкур, их жадность до сырого мяса; поражало, что у них нет даже юрт; в то время как женщины и дети живут в кибитках, служащих при передвижении, мужчины почти не расстаются со своими невзрачными и быстрыми лошадками.

Сражались гунны не сплоченными рядами, а врассыпную, окружая врага со всех сторон, увлекая его притворным бегством, затем внезапно оборачиваясь и переходя в нападение; они метали пращи из заостренных костей, ловили и запутывали противника арканом, рубились кривыми саблями.

Начало великого переселения народов. Отступая от гуннов, визиготы с женами, детьми и всем скарбом подошли к нижнему Дунаю и потребовали у римлян допущения в имперские провинции. Император Востока, Валент, согласился предоставить готам Мёзию (нын. Болгарию) при условии, что они выдадут оружие: он рассчитывал оживить поселением готского народа пограничные области, опустошенные прежними набегами германцев, и создать из колонистов защитный вал против новых нападений; до тех пор, пока пришельцы не наладят на уступленной земле хозяйства, было обещано кормить их за счет империи. Но римские чиновники, при нимавшие визиготское племя, дали себя подкупить и втайне оставили варварам оружие; в то же время они обманули готов, не доставивши им припасов. Озлобленные, голодающие готы позвали к себе на помощь гуннов и аланов и бросились грабить соседние области империи; к варварам присоединился всякого рода недовольный и бродячий люд: беглые крепостные из римских имений, горнорабочие, несостоятельные должники, осужденные на каторгу, рабы. Сам Валент выступил против грозных орд, но в ожесточенном бою при Адрианополе был разбит и погиб (378 г.).

Отправляя спешно военные силы на Балканский полуостров, правитель Запада Грациан предоставил главнокомандующему, испанцу Феодосию, императорскую власть над Востоком. Своими искусными действиями Феодосий усмирил готов, но все-таки уступил им в главном: варвары были приняты на поселение в провинциях Фракии, Мёзии и Македонии в качестве федератов, т. е. союзников Рима, обязанных служить ему против других германских народов. У римлян, греков и других народов, населявших в это время провинции великой державы, не хватало патриотизма, т. е. чувства национальной гордости, желания отстаивать свою независимость; имперцы разучились сами владеть оружием и неохотно платили налоги для поддержания наемных войск. Нерасположенные к войне на защиту государства, подданные империи, однако, делились на религиозные партии, жестоко между собою враждовавшие.

Хотя со времени Константина обязательной верой стало христианство, большинство оставалось приверженным к старой греческой и римской религии; много было язычников в должностях придворных и военных, из языческой среды выходили талантливые ораторы, писатели, ученые и преподаватели. Помимо столкновений между язычниками и христианами, происходили резкие споры между православными и еретиками. Главной ересью в то время было арианство. Осужденные на первом вселенском соборе в Никее 325 г. ариане вовсе не сдались: арианские проповедники отправились к германцам и обратили восточные племена готов, бургундов, вандалов в свою веру; арианский епископ Вульфила перевел на готский язык Библию.

Император Феодосий отличался необычайной ревностью к православию. Он созвал в 381 г. в Константинополе второй вселенский собор, на котором ариане еще раз подверглись осуждению; собственноручно рвал он сочинения еретиков. Он считал необходимым истребить до конца язычество: под страхом смерти были воспрещены жертвоприношения в храмах, гадание по внутренностям животных; преследовались также такие невинные обряды, как зажигание факелов, украшение жилищ гирляндами цветов в праздники. В 391 г. с одобрения правительства александрийский епископ Феофил принялся за разгром великого храма Сераписа в Египте: во главе разъяренной толпы монахи взяли громадное укрепленное здание штурмом. Разрушили его до основания, сожгли при этом большую часть знаменитой александрийской библиотеки, заключавшей в себе ученое и литературное творчество античной Греции.

Феодосии умер в цвете сил – 49 лет (в 395 г.). Незадолго до смерти он взял в свои руки запад империи; в последний раз накануне германских нашествий объединилась громадная держава, простиравшаяся от Атлантического океана до Евфрата, от Северного моря до песков Сахары. По завещанию Феодосия империя разделилась между двумя малолетними сыновьями, Аркадием и Гонорием, причем старшему досталась восточная половина с Константинополем, младшему западная с Римом; из этого разделения видно, что старый Рим уступил свое первенство новому. На западе Феодосий назначил главнокомандующим Стилихона, по рождению вандала, поднявшегося на римской службе и сделавшегося зятем императора; войско, которым располагал Стилихон, состояло из германских наемников и германских поселенцев: одни варвары защищали империю от нашествия других.

Конец Рима. Напрасно римское посольство пыталось остановить германцев напоминанием о громадном количестве жителей вечного города. Аларих только посмеялся: «Чем гуще трава, тем легче косить!» Когда под страхом голода Рим открыл свои ворота завоевателю, готы обрушились со всею жадностью варваров до сокровищ и три дня грабили столицу мира.

Старинной неукротимости римлян не было и в помине; ослабевшее, отвыкшее от оружия население равнодушно отнеслось к разгрому: одни отдавались прожиганию жизни в грубых наслаждениях, другие тупому отчаянию. Лишь немногие, подобно монаху Иерониму, до которого весть дошла в далекий Вифлеем, плакали об участи Рима: «Мой голос пресекся, когда я услыхал, что покорен город, которому покорялся весь земной шар. Когда погас самый яркий светоч и голова римской державы отсечена от туловища, когда вместе с Римом погиб весь мир, я поник духом, я уже не вижу нигде добра, меня точно пожирает внутреннее пламя».

Совершенно иначе отнесся к гибели столицы другой церковный писатель, африканский епископ Августин, для которого Рим был не лучше, чем грешный Вавилон, осужденный на сожжение.

Августин находил в событиях лишь новое подтверждение своей веры, что государства, составляющие дело рук человеческих, должны неминуемо разрушаться, тогда как Божья, церковная община будет все расти и крепнуть. «Не надо, – говорил он, – приходить в отчаяние от тяжких испытаний судьбы. Все равно, как при шатании стен от землетрясения люди быстро спасаются в спокойные места, так христиане, видя разрушение сего мира, должны устремиться к превращению земных богатств в сокровища небесные».

Аларих умер вскоре после занятия Рима, а его преемник Атаульф заключил с императором соглашение, в силу которого готам предоставлялась юго-западная Галлия с главным городом Толозой (нын. Тулуза на реке Гаронне). Увлеченный блеском имперской культуры Атаульф оделся в римский костюм, взял себе в жены захваченную в плен сестру Гонория. Он уверял, что хочет силами готов восстановить прежнюю славу и могущество римской державы. Все эти возвышенные речи не мешали варварам водворяться среди империи полными господами. В северо-восточной Галлии утвердились перешедшие через Рейн франки; в юго-восточной Галлии по р. Роне сели бургунды; визиготы, помимо юго-западной Галлии, заняли по другую сторону Пиреней север Испании. Еще раньше них пробилось в Испанию племя вандалов; под начальством предприимчивого и необузданно-жестокого вождя своего Гейзериха вандалы переправились через пролив, отделяющий Испанию от африканского материка, и, пройдя мавританским берегом, обрушились на цветущую область Карфагена.

Визиготы и бургунды сели в провинциях империи с согласия Рима, в качестве гостей и сотрапезников, присоединившихся к римским владельцам земель и домов. Вместе с разорением прежних землевладельцев пришли в упадок и города, где они проживали большую часть года, разорились служившие им поставщики товаров, художники, ремесленники, врачи, адвокаты. У самих варваров не было никакого интереса к городской жизни; они остались в деревнях, продолжали ходить в своих овчинах; только те, кто был побогаче, выкрашивали тулуп в пурпуровый цвет.

Весьма равнодушно отнеслись к перемене владельцев крепостные крестьяне, работавшие на господской земле; скорее они были даже рады приходу варваров, так как он их избавлял от всех тягостей римского управления, от дорожной, подводной и других повинностей, от доставки припасов в армию и уплаты налогов на содержание войска. Наконец клир (духовенство) вовсе не приходил в уныние от водворения германцев. Правда, варвары местами сильно пограбили ризницы и церкви, но зато епископы утешались прибавлением новой многочисленной паствы, в которой они надеялись найти людей простых, со свежими чувствами, более доступных проповеди, чем утонченное, избалованное римское общество.

Церковные споры восточной империи. «Новый Рим», спокойный в своем безопасном положении, с поразительным равнодушием относился к судьбе своего старшего собрата. В то время как Стилихон выбивался из сил в борьбе с варварами, громившими Италию, константинопольский двор утопал в роскоши и удовольствиях; столичное духовенство вело жизнь светскую и развращенную; церковь забыла свою первоначальную заботу о неимущих и угнетенных, в полном небрежении находилась участь многочисленной городской бедноты.

Впечатления несправедливости и греха заставили людей идеального склада мысли искать в монашестве спасения своей душевной и телесной чистоты. В своем рвении многие из них впадали в противоположную крайность, отдаваясь изнурительным постам и жестоким самоистязаниям. Возвращаясь в города, эти подвижники встречали глубокое сочувствие народных масс тем более, что они поднимали голос против роскоши, против жадности священников, призывали богатых к покаянию, напоминали им о великом долге в отношении обездоленных. Речи эти внушали немалые опасения высшим классам и самому императорскому двору, который чувствовал себя задетым обличениями проповедников. Но, с другой стороны, нельзя было и преследовать отшельников, столь же строгих к другим, как и к самим себе: в этот век религиозной ревности императоры не раз объявляли, что «государство держится не столько внешними средствами, сколько молитвами и подвигами святых людей».

В 397 г. архиепископом константинопольским сделался один из таких ревнителей – антиохийский священник Иоанн.

Иоанн Златоуст сурово преследовал вольные нравы столичного духовенства; по его мнению, только отрекшийся от благ сего мира, самоотверженный аскет может быть достойным пастырем народа. В большой соборной церкви, куда приходила во главе своего двора расточительная императрица Евдоксия, Иоанн гремел против безумных трат на шелковые наряды и жемчужные украшения. Перед большой толпой народа он любил противопоставлять несправедливому строю своего века коммунистический идеал первоначальной церкви, когда не было бедных, так как «все христиане составляли одно целое, все у них было в общем пользовании, богатые продавали свои владения и имущества и разделяли между всеми смотря по надобности» (слова новозаветной книги Деяний Апостольских). Единственное средство поправить вопиющую неправду роскоши одних и голодания других он видел в широкой, постоянной и обильной помощи бедным. «Богатство, остающееся в пользовании немногих счастливцев, – говорил он, – становится великим грехом; богачи, не уделяющие части своего имущества, – не что иное, как грабители и разбойники».

Чем более благоговейно внимала толпа пламенному оратору, который вместе с тем вызывал преклонение своей святой жизнью, тем больше беспокойства испытывал императорский двор. Наконец Евдоксии удалось добиться смещения и ссылки сурового иерарха. Но следом за его отъездом произошло землетрясение; испуганная Евдоксия бросилась к императору и настояла на возвращении святого человека, приписывая несчастие гневу Божию за изгнание его. Скоро после этого, однако, Иоанна одолело духовенство, возмущенное его строгостью: нашли, что при смещении епископов за дурную жизнь он нарушал церковные правила, и добились заключения его в дальний монастырь в Армянских горах, где он скоро и окончил свои дни (407 г.).

Так же, как в свое время греки делились на философские кружки, жестоко между собою враждовавшие, теперь в восточных эллинистических странах кипели споры между сторонниками религиозных учений. Как только выступал ученый богослов с особым взглядом и собирал вокруг себя секту, противники его объединялись, объявляли новое учение ересью, требовали созыва собора для его осуждения.

В 428 г. константинопольским патриархом (так стали зваться епископы крупнейших городов) сделался Несторий, крайне заносчивый и нетерпимый. От усердия патриарха борьба религиозных партий еще больше усилилась, переходя нередко в уличные столкновения и кровопролитные побоища. Когда патриарх приказал отнять у ариан еще остававшуюся в их руках часовню в столице, еретики подожгли ее, пожар быстро распространился и уничтожил значительную часть города.

Среди преследований враги Нестория сделали открытие, что строгий судья церкви впал в ересь: он отрицал учение о Богоматери, признавая и Марию, и рожденного ею Иисуса за смертных людей. По его мнению, с личностью Иисуса, величайшего пророка и праведника, лишь временно соединялся Сын Божий. Адвокат Евсевий однажды прервал проповедь Нестория в церкви, крикнувши: «Ложь и богохульство!» Враги Нестория раздавали народу листки, в которых возвещалась «анафема тому, кто Сына Божия отделяет от сына Марии».

Всего опаснее для Нестория было выступление александрийского ученого патриарха Кирилла. Заручившись поддержкой римского епископа, за которым собор 381 г. признал первое место среди иерархов, Кирилл потребовал суда над Несторием. В 431 г. сошлись в Эфесе епископы на третий вселенский собор. Несторий, опираясь на поддержку императора, явился со своими приверженцами; сначала образовались два собора, заседавшие отдельно и посылавшие друг другу проклятия. Но противники Нестория взяли верх, император от него отступился; его лишили сана и послали в дальний египетский монастырь.

В пылу борьбы, настаивая на божественной природе Христа, Кирилл впал в крайность, противоположную Несторию: его недоброжелатели заметили, что он не признает человеческой природы Спасителя. В то время как за Кирилла вступилось большинство духовенства и народа в Египте и Сирии, малоазийцы и константинопольцы потребовали суда над ним. Двадцать лет спустя после осуждения Нестория (в 451 г.) на четвертом вселенском соборе в Халкидоне (нын. Скутари у Босфора против Константинополя) учение Кирилла было в свою очередь признано ересью, под названием монофизитства (т. е. учения о единосущной природе Христа, тогда как православие остановилось на взгляде, что в Христе соединяются две природы, божественная и человеческая).

Во время несторианских и монофизитских споров положение западной империи все более ухудшалось. Вандальский конунг Гейзерих завладел Африкой, главной житницей Рима, отрезал подвоз хлеба в Испанию; мало того, он завел свой флот, занял Сицилию и стал грозой всего Средиземного моря. На Дунае появилась новая опасность: гунны, в свое время давшие первый толчок переселениям, перебросили сами свои кочевья за Карпаты и придвинулись к самому порогу империи.

В 440 г. разрозненные до тех пор дружины и отряды гуннов объединились в большую орду под начальством темнолицего Аттилы, которого народное сказание за дикую энергию прозвало «бичом Божиим». Из своего лагеря на верхнем течении Тиссы он повлек за собой гуннов с остроготами и другими подвластными народами на запад, перешел Рейн и вступил в Галлию. Начальник германо-римской армии Аэций, сам варвар по происхождению, призвав на помощь франков и визиготов, встретил Аттилу на равнинах нынешней Шампани. Искусству римского вождя и дикой ярости визиготов, мстивших за смерть своего старого конунга, удалось отбить полчища Аттилы.

Аттила на другой год обошел Восточные Альпы и двинулся прямо на Рим. Его встретило посольство, во главе которого находился римский епископ, или папа Лев I. Богатые подарки римлян, а также слухи о восстании на Дунае побудили Аттилу повернуть домой, но там его внезапно постигла смерть. Громадная орда, державшаяся только его волей, немедленно распалась. Рим ничего не выиграл от гибели Аттилы: два года спустя вандал Гейзерих напал со стороны моря и подверг Рим новому разграблению, гораздо худшему, чем было первое (455 г.). Среди добычи вандалы увезли в Карфаген сокровища, захваченные в иерусалимском храме Титом.

После этого в течение 20 лет сменилось несколько императоров, которые были вполне в руках варварских вождей германских, защищавших Италию. Все сношения метрополии с провинциями прекратились; римские гарнизоны, не получая жалованья из казны, разбежались.

В совершенно беззащитном придунайском Норике (нын. Австрии), среди заморенного, отчаявшегося населения, появился в год разграбления Рима никому неведомый подвижник по имени Северин, пришедший из далекой Фиваидской пустыни в Египте. Он поражал всех своей выносливостью, в жестокий мороз ходил босиком, спал на голой земле, принимал пищу раз в день после заката солнца. По словам жития, составленного благоговейным учеником Северина, один священник вздумал прогнать отшельника за его проповедь поста и покаяния; не успел уйти Северин, как священник и много народа с ним были перебиты напавшими варварами. В одном городе, захваченном германцами, он обещал жителям близкую Божию помощь; никто сначала не поверил ему, но вот скоро произошло землетрясение, варвары побежали и в темноте перебили друг друга. В народе стали говорить, что он повелевает силами природы, что гнев Божий неминуемо должен обрушиться на всякого, кто посмеет нарушить его заветы.

Северин приобрел неограниченную власть в провинции: там, где уже давно нельзя было собрать налог для казны, он предписал собирать, по церковному обычаю, десятину (десятую часть жатвы и приплода скота), чтобы употребить вырученные деньги на выкуп пленных и на помощь беднякам. Даже варвары, к которым проникла слава его прорицаний, стали его слушаться; нередко у германских конунгов добивался он освобождения пленных или пощады обывателям какого-нибудь угрожаемого города. Северин основал в Норике несколько монастырей; по восточному обычаю каждый монастырь составлял группу небольших хижин. Однажды к нему зашли за благословением варвары, отправлявшиеся в Италию искать счастья; среди них выдавался рослый, покрытый лишь звериной шкурой Одоакр, который должен был согнуться для того, чтобы стоять в низкой келье подвижника. Северин сказал ему: «Иди в Рим, сейчас ты плохо одет, но скоро ты будешь раздавать народу обильные дары».

И, эти слова Северина сбылись. Одоакр занял видное место среди германских начальников, защищавших Рим. Когда варвары потребовали отвода им земель и дворов в Италии, как будто это была завоеванная ими страна, Одоакр обещал исполнить их желание, если они выберут его конунгом. Захватив в свои руки власть, он отстранил малолетнего Ромула Августула (т. е. маленького Августа), носившего императорский титул, и отослал знаки императорского достоинства в Константинополь (476 г.).

В это время восточную империю теснили остроготы, освободившиеся от гуннской неволи и захватившие на Балканском полуострове то же самое положение, какое за сто лет до того занимали визиготы. Император Зенон повторил ту же политику, которую тогда применили к Алариху: принял вождя остроготов Теодориха на службу и натолкнул на Одоакра.

Иной, более прочный характер приобрело господство франков, утвердившихся в северо-восточной Галлии. Между тем как готы и вандалы оторвались от старой родины и жили разрозненные среди римского населения, франки, хотя и передвинулись частью в Галлию, но сохранили свои прежние поселения за Рейном; притом они перешли на новые места сплоченной массой. Франкский вождь Хлодвиг из фамилии Меровингов, по старинному обычаю никогда не стригших своих волос, долго не соглашался, несмотря на увещания своей жены-христианки, покинуть веру в Подана, бога буйного ветра и войны, и обратиться к Христу. Во время битвы с алеманнами (племенем, занимавшим юго-западную Германию) он поднял руки к небу с молитвой: «Я призывал своих старых богов, но они меня покинули. Если ты, Иисусе Христе, дашь мне победу над врагами и я узнаю силу твою, испытанную народом, который тебе поклоняется, я поверю в тебя и окрещусь именем твоим». Когда епископ Ремигий, собираясь его крестить, рассказал о страданиях Христа, Хлодвиг воскликнул: «Если бы я был тут с моими франками, я бы отмстил за него!»

Принятие христианства не укротило нрава франков. Хлодвиг продолжал коварно истреблять своих соперников, других франкских вождей, придумывая все новые предлоги: одного он убил будто бы за трусость, другого он сначала подговорил умертвить своего отца, а потом выступил мстителем за убитого и поразил убийцу. Под конец он стал жаловаться на свое одиночество и отсутствие родственников и друзей. Но люди, знавшие его, уверяли, что и это была хитрость тирана: Хлодвигу хотелось выведать, не объявится ли кто из его родства с тем, чтобы поскорее от такого соперника избавиться.

Опираясь на сочувствие католического духовенства, Хлодвиг сломил господство арианских бургундов и визиготов, занимавших южную половину Галлии: бургундов он заставил сдаться, визиготов прогнал из Галлии за Пиренеи. Вся страна от океана до Альп и Рейна вместе с родиной франков за Рейном была теперь в руках франкского короля.

В начале шестого века (500–520) западной римской империи не существовало более: на ее месте образовались 4 большие государства германцев: в Африке – вандальское, в Италии и Испании – остроготское и визиготское, в Галлии – франкское. Британию заняли германские племена англов и саксов, покинувшие низовья Эльбы и переплывшие на ладьях Северное море. Великое переселение народов Европы окончилось после 125 лет (375–500) странствований. Области от Эльбы до Днепра и от Балтийского моря до Дуная, опустевшие вследствие ухода германцев, заняли племена славянские.

Первые учителя христианства, как, например, апостол Павел или Юстин Философ, были люди тонко образованные, знакомые с греческой наукой; Евангелия распространялись среди общества, читавшего греческую и римскую литературу. Теперь после германских нашествий все переменилось: школы пришли в упадок, а потом стали и вовсе исчезать. Само духовенство содействовало гибели культуры. Папа Григорий I, боясь, чтобы клирики не заразились язычеством, запретил им чтение античных писателей, а также изучение математики, как науки, связанной с волшебством; старинную библиотеку, помещавшуюся в Риме на Палатинском холме, где были императорские дворцы, он приказал сжечь.

Греческий текст новозаветных книг, а также латинский перевод его для массы варваров были непонятны, но скоро они стали недоступны и для огрубевшего романского населения. Таким образом, книги, заключавшие в себе основу христианства, сделались достоянием одного духовенства. Среди неграмотного населения проповедь велась исключительно устная: новообращенные узнавали учение о Христе с голоса, как Хлодвиг от епископа Ремия.

Христианские проповедники должны были приспособляться к новому обществу, жившему верой в колдовство. При этом они допускали множество понятий и обычаев, совершенно чуждых христианству; они сами незаметно для себя грубели, усваивая воззрения окружающего варварского мира. Таково было учение о чистилище (временных муках ада), ведущее свое начало от самого папы Григория I.

Однажды в монастыре, основанном Григорием, у монаха Юста, лежавшего при смерти, нашли под подушкой три золотых, которые он заработал врачебным искусством, сберег себе и не отдал братии. Папа жестоко осудил это укрывательство и велел умершего закопать без обряда в навозную кучу; деньги бросили с покойником в яму, приговаривая: «Золото да послужит тебе на погибель!» Спустя месяц после смерти папа, однако, сжалился над грешником и предписал, чтобы в течение 30 дней читались по нем заупокойные молитвы. На 30-й день Юст освободился от мук чистилища и возвестил о том в видении своему родному брату. С этих пор утвердилось учение, что церковь имеет силу своими молитвами заменять вечные муки временными.

Христианство европейцев после великого переселения гораздо более напоминает старое язычество, чем учение апостолов и отцов церкви (т. е. христианских писателей II и III веков по Р.X.). В молитвах обращались не к Христу, а к различным святым, под которыми разумели своих старых языческих богов.

Необычайно сильно распространилось почитание мощей, останков умерших подвижников. Ни одна могила не могла в этом отношении равняться с гробницей св. Петра в Риме. Считалось, что богомолье к такому месту есть приближение к небу: кому выпадает счастье умереть и быть похороненным близ могилы святого, тому обеспечен прямой переход в рай. Особенно много богомольцев и странников высылала к Риму новообращенная Британия, или Англия: целые вереницы мужчин и женщин, старых и молодых, богатых и бедных, шли пешком, невзирая на все трудности и лишения, на опасности от разбойников, на стужу и ветер при перевале через снежные Альпы. Множество странников погибали в пути, разорялись, обращались в бродяг и нищих; их участь не останавливала других, и поток благочестивых путников продолжал стремиться с острова на материк к заманчивой цели.

Помимо святынь несдвигаемых, почитались еще подвижные, которые могли странствовать, становиться вездесущими, останавливать бури, спасать тонущих, сохранять в целости дома среди бушующего пожара, давать победу в сражении. Часто воины и торговцы брали с собою кусочки мощей, зубы, пальцы и волосы святого в опасные предприятия и трудные поездки. Их покупали за дорогие цены, их бессовестно выкрадывали; из-за них поднимались жестокие распри, совершались всякие насилия и преступления. Однажды конунг франкский Гундобад услыхал, что был на востоке царь, неизменно одерживавший победы благодаря пальцу св. Сергия, который он прикреплял к своей правой руке. Жадно стал конунг разыскивать в городе Бордо останки этого святого и когда узнал, что таковым пальцем обладает один сирийский купец, отправил ко владельцу чудотворного средства своего приближенного, римлянина Муммола. Напрасно сириец предлагал 200 золотых, чтобы ему оставили сокровище; Муммол велел вскрыть шкатулку, где хранилась драгоценная кость, расколол ее на три куска и один из них унес.

Епископы пользовались верой варваров в волшебство, чтобы внушать им страх и оберегать от них свое церковное достояние. Григорий Турский рассказывает, что один из Меровингов Хариберт хотел забрать имение, принадлежавшее исстари церкви св. Мартина в Туре. Он отправил туда своих конюхов с лошадьми; как только лошади начали есть сено, снятое с лугов церковных, они взбесились и вырвались на волю: одни ослепли, другие бросились со скалы и расшиблись. Испуганные слуги донесли о несчастии своему господину, прося поскорее возвратить то, что было неправильно захвачено. Хариберт ответил в гневе: «Справедливо это или нет, пока я царствую, церковь ничего не получит». Тотчас же после этого конунга поразила смерть, и его преемник поспешил вернуть имение церкви.

Конунги, или короли (как их потом называли славяне от имени знаменитого франкского конунга Карла), далеко не имели той власти над народом, которою располагали римские императоры и их наместники. У них не было канцелярий, не было многочисленных писцов, чтобы описать и оценить имущества для вычисления налога, не было также сборщиков, чтобы взимать подати с населения. Они иначе добывали доходы: своих дружинников (т. е. военных товарищей, которые обыкновенно жили вместе с вождем) они назначали заведовать переправами и мостами через реки, проходами в горах, чтобы собирать деньги и товары с проезжающих, или посылали к рудникам и соляным варницам, чтобы отбирать долю добытого железа, меди, золота, соли у промышленников и рабочих. Во всех этих случаях часть сбора доставлялась королю, часть поступала в виде вознаграждения заведующему дружиннику.

Противник Юстиниана, Хозрой Аношарван (531–579) был последним крупным правителем персидским. Так же, как его отец, Кавад I (488–531), он вел беспощадную борьбу с аристократией, которая в V веке создала себе в областях независимое положение, держала свои собственные военные отряды, располагала в своих громадных имениях множеством слуг и крепостных рабочих. Чтобы сломить магнатов, Кавад открыл простор проповеди маздакитов (последователей Маздака), восстававших против неравенства имуществ, провозглашавших отмену рабства и коммунизм, прославлявших бедность. Хозрой также объявил себя заступником слабых против сильных и этим привлек на свою сторону мелкую знать, враждовавшую с крупной. Конфискациями больших имений магнатских, усиленным взиманием налогов, поземельного и поголовного, введенных по образцу империи, он создал себе полную казну; это дало ему возможность взять на свое содержание всю панцирную конницу, прежде раздроблявшуюся по областям в подчинении отдельным магнатам.

Создавши неограниченную власть, Хозрой получил перевес во внешних делах, в войнах с Юстинианом. Но, с другой стороны, непрерывное почти военное положение принесло персидской державе свои опасности: выросло чрезмерно значение войска и его предводителей. Слабые преемники Хозроя, сами неумелые в военном деле, не могли справиться со своеволием генералов. Ко всем затруднениям прибавились еще религиозные распри. Среди последователей Заратустры было два направления: одни держались дуализма (раздвоения мира), признавали добрую силу Ормузда и злую Аримана равными друг другу, допуская, что лишь в конце времен первая возьмет верх над второй; другие считали мир целостным зданием и возводили начало всех жизненных явлений к одному высшему божественному существу.

Почти непрерывные войны между империей и персидской державой отражались наиболее вредно на Сирии и нижнем Двуречьи, двух цветущих, плотно населенных странах, которые и составляли главную опору у каждого из противников: с них более всего собирали налогов, и они же, как пограничные, более всего терпели от неприятельских нашествий. Между тем обе области, расположенные по окраинам большой сирийско-аравийской пустыни, представляли привлекательную добычу для степняков-арабов, на летавших с юга на своих быстрых конях. Вместо того чтобы обороняться общими силами против возрастающего натиска арабов, империя и персы пользовались их вооруженной силой в борьбе друг против друга. Императоры поселили в Сирии на краю пустыни несколько западно-арабских племен, поручив им границу наподобие германских федератов; такие же военные колонии – из арабов восточных – образовали персы в Двуречьи для обороны своих владений от империи. Как население германских федератов на северных границах империи подготовило захват ее европейскими варварами, так и здесь водворение арабов на южной окраине двух культурных государств подготовило завоевание степняками всей Передней Азии.

Особенно гибельны и для персидской державы, и для империи были войны начала VII века. Хозрой II заключил союз с аварским каганом, уговорившись одновременно напасть на Константинополь и на азиатские провинции. Династия Юстиниана погибла среди военной грозы, надвинувшейся со всех сторон.

Ираклий собирался уже бросить Константинополь и перенести столицу в Карфаген, как его остановил патриарх Сергий, от имени аристократии и народа, взявши с императора клятву не покидать столицы и предпринять крестовый поход против язычников для освобождения святынь. Церковь предоставила в распоряжение императора свои громадные богатства; все пошло на войну; перестали выдавать столичному населению хлеб от казны. Чтобы обеспечить себе тыл, император заключил с каганом унизительный мир, заплатив ему громадный выкуп.

Ираклий стал набирать войско из населения самой империи. С тем, чтобы закрепить постоянный состав солдат, он раздавал военнообязанным земледельческие участки, главным образом в областях пограничных или опустошенных врагами, надеясь тем самым восстановить и разрушенное хозяйство. Участки передавались в наследственное владение и были неотчуждаемы: сыновья поселенных на этой земле воителей должны были снова заполнять ряды войска. Таким образом пограничные области обратились в фемы, т. е. поселения полков, поставленные под власть военных начальников.

На его сторону перешли кавказские горцы. После второго большого сражения при Ниневи и Хозрой бежал в Ктезифон, где был убит своим сыном Кавадом II. Между тем имперцы под руководством патриарха Сергия отбили яростное нападение персов и арабов на Константинополь. Кавад заключил с Ираклием перемирие и возвратил захваченный его отцом св. крест, который Ираклий торжественно привез в столицу.

Север Балканского полуострова пришлось предоставить аварам и славянам. О возврате итальянских областей, занятых лангобардами, нельзя было и думать. Юг Испании, отнятый Юстинианом, опять вернули себе визиготы. Таким образом, империя потеряла большую часть того, что было восстановлено в правление Юстиниана. Она опять сжалась, покинула замыслы о возвращении Запада, сосредоточилась больше на Востоке. В Константинополе перестали интересоваться Британией и Галлией. Напротив, о Китае начали усердно собирать сведения: многим имперцам нравилось спокойствие китайской политической жизни, отсутствие споров из-за престола, нравилась строгость китайских законов, запрещавших обвешивать себя золотыми украшениями.

Хотя государство продолжало называться римской империей, а его население ромеями (римлянами), но все больше стала в нем проступать греческая народность. При Юстиниане языком официальным (придворным и канцелярским) был еще латинский; при его преемниках с конца VI века обязательным языком становится греческий, на котором говорила большая часть населения: в армии Ираклия раздавалась уже греческая команда.

Эту вновь эллинизованную империю мы зовем греческим именем Византии. В качестве самостоятельного государства Византия просуществовала более 800 лет (610–1453).

Родственные по языку евреям, арабы составляли население огромного Аравийского полуострова, который по своему климату, вместе с Сахарой, может быть назван самой сухой и жаркой частью света.

На юге в плодородном Йемене, или Счастливой Аравии, было развито садоводство; благодаря тропическому солнцу и сухости здесь изобиловали сильно пахучие растения, бальзамные кусты и ладанное дерево. Йемен снабжал страны средиземноморского мира курением для храмов, мазями, духами и притираниями, а также предметами роскоши, изделиями из золота и слоновой кости, алмазами, жемчугом и самоцветными камнями, привозимыми из Индии. Благодаря торговле в Йемене возникли цветущие города; сношения с другими странами, с Индией, Сирией, Египтом, при несли южным арабам новые понятия, ввели их в круг культурных народов. Раньше своих северных единоплеменников познакомились они с иудейством и христианством.

Иной характер представляли арабы северные, или так называемые измаильтане, населявшие прибрежную полосу на западе, Xиджас, и середину полуострова, Неджд. В этой части Аравии лишь немного оазисов, прерывающих огромные безводные пространства. Постоянно текущих рек совсем нет; есть только временные потоки от проливных дождей, после которых остаются сухие русла (вади). Население, сравнительно редкое, вынуждено странствовать со своими стадами от одного колодца к другому, весною переселяясь в травянистые степи, на холодное время года прячась от буранов в закрытые долины. Бедуины, т. е. степные арабы, не любят труда, особенно земледельческого, плуг им ненавистен, они способны подолгу довольствоваться скудной пищей, но зато также склонны к разбою. Степной герой гордится тремя спутниками: «смелым сердцем, блестящей саблей, темно-коричневым, гудящим луком». Свою семью, свой скарб, свой шатер, разобранный по частям, он перевозит на одногорбом верблюде, а сам скачет на стройной «быстрой, как стрела» лошади, которую любит больше всего на свете.

Бедуин крепко стоит за свою честь, готов защищать свой род и лагерь. Между соседними племенами – вечные усобицы; спор часто начинается состязанием в насмешливых стихах; от одного поколения к другому передаются рассказы о богатырских подвигах предков; из рода в род переходит священный долг кровавой мести за убитых родственников и единоплеменников. Одной из главных добродетелей считается гостеприимство: ночью у шатра горит огонь для того, чтобы заблудившийся видел, где ему найти приют; даже злейшему врагу своему бедуин не смеет отказать в покровительстве, если тому удалось охватить его шатер руками. Однажды осужденный на смерть попросил у судьи глотка воды; напившись, он сказал: «Неужели ты убьешь своего гостя?» – и судья подарил ему жизнь.

В быту степных арабов господствует всесильный случай и мало значения имеет правильный труд: то удачный набег доставит несметную добычу и обогатит на всю жизнь, то, напротив, чума или неожиданный буран унесет сразу целое стадо – все достояние кочевника. Араб привык поэтому покоряться судьбе: при наступлении беды он говорит спокойно и без отчаяния: «Так определено на небесах!»

В Хиджасе садовладельцы нашли себе выгодное занятие по перевозу на верблюдах товаров. Когда род богател, его глава, гордясь своим обильным потомством, окружал себя многочисленной челядью, слугами и подчиненными, взятыми в плен и отдавшимися под его покровительство. Несколько таких родов, называвшихся корайшитами, сосредоточились в Мекке, на полпути движения торговых караванов из Йемена в Сирию и к Средиземному морю. С большим искусством корайшиты привлекли беспокойных бедуинов к праздникам около главного святилища Мекки, Каабы, здания кубической формы со вделанным в стену черным камнем, который, по преданию, был передан ангелом Адаму, первому человеку, или Аврааму, общему праотцу арабов и евреев. В Каабе почитался бог Мекки Хобал-Аллах, но стояли также изображения богов всех племен, заключивших союз с корайшитами. На мекканских ярмарках степные арабы продавали скот и покупали ковры, оружие и другие произведения сирийского ремесла, привозимые корайшитами; на четыре месяца в году прекращались разбойничьи набеги и устанавливался всеобщий мир в Аравии; к мекканским святыням подходили со всех сторон богомольцы, получавшие возможность потом спокойно вернуться домой. Корайшиты устраивали для приезжих блестящие конские скачки и музыкально-поэтические состязания: самые удачные стихи степных поэтов вышивались шелком на занавесах, украшавших потолок Каабы.

Мохаммед в бою

В языческую среду арабов стали проникать великие религии культурных народов. Незадолго до Юстиниана христианские проповедники из Египта направились в Абиссинию, горную область северо-восточной Африки, лежащую против Йемена; принявши христианство, воинственные абиссинские цари покорили южную Аравию, где уже успела распространиться иудейская вера. Тогда арабы обратились к помощи персов, и Хозрой Аношарван отправил в Йемен войско и наместников. Скоро, однако, арабы разочаровались в персах; многие, убегая от тягостей персидского управления, стали переселяться к своим более диким единоплеменникам в Хиджас и Неджд. Корайшиты, управлявшие Меккой, оказались в положении затруднительном: нелегко было найти занятие для вновь прибывшей бездомной массы и оберечься от ее жадной воинственности.

Наплыв южан имел еще одно последствие для севера. Они принесли северным арабам религиозные понятия, близкие к иудейству и христианству; появились ганифы, отшельники, своим примером чистой непорочной жизни подкреплявшие учение о Едином божестве, бесконечно высоко поднимающемся над узкой жизнью разрозненных родов и племен. Под влиянием ганифов началась проповедь Мохаммеда, объединителя арабского народа.

Учение Мохаммеда и первая мусульманская община. Мохаммед (род. 570 г.) принадлежал к корайшитам, но происходил из семьи обедневшей; с детства чувствовал он себя чуждым правящим родам Мекки, из которых особенно выдавались Омайяды. В качестве управителя дел богатой вдовы Хадиджи, на которой он потом женился, Мохаммед совершил немало торговых поездок на север и на юг Аравии, всюду присматривался к религиозным обычаям и верованиям. Его поражало строгое почитание единого Бога иудеями сравнительно с грубым идолопоклонством у арабов; сильное впечатление также произвело на него христианское учение о близящемся Страшном суде. Болезненный, склонный к видениям, он часто слышал таинственные голоса, которые, казалось, внушают ему откровение Божие. Долго он сомневался в своем призвании, боясь, что внушение идет от злых бесов; наконец, когда в пророчество его уверовали близкие люди, его жена Хадиджа, его сверсник Абу-Бекр, его приемный сын Али, затем пылкий и властолюбивый Омар и даже один из Омайядов, Отман, Мохаммед сам признал себя избранным орудием Божиим, продолжателем пророков Авраама, Моисея и Иисуса, высшим из всех. Первое и основное положение он выразил в словах: «Нет иного Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед – его пророк».

Кругозор Мохаммеда был ограничен Аравией. Он требовал истребления идолов и восставал против жестокого обычая зарывать живыми в землю новорожденных девочек. В ожидании предстоящего великого суда, в котором каждому воздастся по делам его и особенно пострадают бессердечные богачи, он предписал собирать щедрую милостыню в пользу бедных; по его учению, богатства должны равномерно распределяться между всеми благочестивыми людьми. Новую веру он назвал исламом, т. е. покорностью Богу.

В Мекке, где преобладали промышленные расчеты, Мохаммед встретил мало сочувствия; богатые корайшиты, окруженные множеством подчиненных, боялись провозглашения равенства и коммунизма, грозившего разрушить старое родовое устройство. В 617 г. все мекканские роды сомкнулись против Мохаммедова родства, запретили своим сочленам всякие с ним сношения и повергли его в большую нужду. Мохаммед должен был прекратить свою проповедь.

Он уже подумывал о бегстве в Абиссинию, как познакомился с посещавшими мекканские ярмарки жителями Ятриба. В этом городе, находившемся на север от Мекки, ближе к Сирии, населенном наполовину евреями, принявшем много беглецов из южной Аравии, Мохаммед встретил больше расположения к новой вере, чем на родине. Вступая в союз с ятрибцами, он произнес клятву: «Мир за мир, кровь за кровь; вы – доля моего существа, я доля вашего!»

Соглашение с чужеродцами было по арабским понятиям изменой родной общине, следовательно, великим преступлением. Когда оно открылось, Мохаммеду пришлось бежать со своими приверженцами в Ятриб; там его с радостью приняли, так как между двумя городами были вечные споры и вражда. Мохаммед назвал Ятриб Мединаальнаби, т. е. городом пророка; со времени гиджры, или бегства (622 г. после Р.X.) мусульмане (муслимы), т. е. преданные вере, начинают считать свою историю.

В Медине Мохаммед заменил родовое устройство, основанное на происхождении от знаменитых предков, устройством религиозным, которое возвышалось над родственными связами и стирало сословные различия между людьми; вследствие этого кровная месть осталась обязательной лишь в кругу тех, кто уверовал в единого Бога и его пророка. В договорной грамоте между наби Мохаммедом и верующими мусульманами Корайша и Ятриба говорилось: «Они составляют единую общину против всех остальных людей. Ни один верующий не должен убивать другого из-за неверного, не должен помогать неверному против верующего». Все споры разрешаются судом Божиим через Мохаммеда. Близ дома, где поселился пророк, была устроена мечеть, т. е. помещение для общей молитвы в виде большого барака с крышей из пальмовых ветвей; сюда же приходили все, кто хотел посоветоваться с Мо-хаммедом.

Опираясь на мединцев, Мохаммед начал борьбу с правителями Мекки. Он привлек на свою сторону соседние племена бедуинов, стал нападать на торговые караваны корайшитов. Когда однажды ему удалось отбить у них богатую добычу, он распорядился удержать одну треть захваченного для Бога, для семьи своей, для сирот, для бедных и неимущих путников, остальное предписал разделить поровну между всеми верующими, как участниками боя. Он старался воспламенять их к храбрости, обещал особенную награду всем, кто запечатлеет свою веру «свидетельством крови своей»; рай он рисовал красками грубыми, понятными степняку-арабу в виде тенистого парка с журчащими ручьями, где ароматные яства подают вечно юные подруги героев, гурии. О загробной жизни женщин, как существ низшего рода, Мохаммед почти не упоминает. После смерти своей первой супруги он взял себе несколько жен и разрешил своим последователям многоженство.

В Медине Мохаммед определил свое отношение к другим исповеданиям. Вначале он увлекался примером христианских отшельников, а в евреях видел лучших друзей своих, вследствие чего на молитве обращался лицом к Иерусалиму. Но заметив нежелание тех и других принять его веру, он резко разошелся с ними, стал сравнивать эти два исповедания с ослами, влачащими на себе книги, которых они не понимают, или, если и понимают их смысл, скрывающими правду и уродующими ее; христиан, в частности, он осудил за то, что приняв учение о Троице, они изменили единобожию. Скоро в нем возобладали его арабские привязанности, он начал всей душой тянуться к Мекке, на молитве стал поворачиваться в сторону Каабы, всем мусульманам поставил в обязанность совершать богомолья к мекканской святыне. Однако христиан и евреев, в качестве обладателей Писания, он резко отделил от язычников. Идолопоклонство должно быть сметено с лица земли: к язычникам не может быть пощады, они подлежат истреблению или обращению в ислам; напротив, с христианами и евреями можно заключать договоры и предоставлять им свободу исповедания за уплату дани.

Озабоченный лишь изменением религиозных воззрений, Мохаммед не искал перемен в быту арабском. Обряды, им установленные, отвечая привычкам и обычаям арабов, вносили только известный порядок и стройность в их жизнь. У разбросанных в степи племен и родов не могло возникнуть духовенства, как в городах римской империи и персидского государства; среди скудного быта кочевников нет места пышному богослужению. Зато молитва так проста, что безграмотный легко может ее запомнить; она читается пять раз в день, и очередь ее служит степняку для счета времени. В молитве, предписанной Мохаммедом, выражается отличие арабско-мусульманского мировоззрения от европейско-христианского. Христиане умоляют Бога об исполнении своих желаний или об изменении событий в благоприятную для них сторону.

Корайшиты вначале превосходили мединскую общину количественной силой; дошло до того, что они осадили Мохаммеда в Медине; мусульманам помогла военная изобретательность приезжего перса, который посоветовал Мохаммеду выкопать глубокий ров для защиты. В войне «у рва» корайшиты потерпели поражение и отступили. Пользуясь победой, Мохаммед договорился с мекканскими родами, чтобы отныне оба города считались независимыми общинами и арабским племенам было предоставлено выбирать между Меккой и Мединой. После этого успеха влияние Мохаммеда стало быстро возрастать. Он отправил послов во все концы Аравии, стал склонять племена и общины к принятию новой веры, кого обещанием выгоды, кого лестью, кого угрозами; нередко бедуины решали присоединиться к пророку после того, как их поэтов побеждали в состязании мединские стихотворцы.

Когда большая часть Аравии признала пророка, к нему начали переходить многие влиятельные мекканцы, между ними Амр и Халид, будущие победоносные вожди великих арабских завоеваний. В 630 г. Мохаммед подошел к Мекке с войском под предлогом нарушения корайшитами договора; глава рода Омайядов, Абу Софиан предложил без боя отдать город пророку. В свою очередь за мекканцами, после принятия их в мусульманскую общину, были признаны их владения и равная доля участия в добыче от всех войн. Мохаммед вступил в Мекку победителем; он велел выкинуть из Каабы все идолы; доступ в святилище был воспрещен неверующим арабам, а также евреям и христианам. И теперь, однако, он не порвал с арабской стариной: лишив прежних богов почитания, он не запретил верить в их существование как злых духов.

Далекий от мысли о распространении новой веры по всему свету, Мохаммед хотел только объединения исламом одних арабов. В то же время большая часть единоплеменников, примкнувших к нему под конец его жизни, и особенно мекканцы, были чужды религиозного увлечения: Омайяды и другие корайшиты, в душе несогласные с понятием о равенстве всех верующих, по-прежнему считали себя прирожденными господами простонародья. Как ни расходились во взглядах ревнители веры и равнодушные, те и другие с одинаковой жадностью готовы были устремиться на завоевания и воинственные переселения. Для того, чтобы отвлечь и занять их, Мохаммед решил объявить священную войну Византии; но среди приготовлений он внезапно умер к большому смущению своих горячих приверженцев, уверенных, что еще при жизни его произойдет Страшный суд на земле (632 г.).

Начало халифата и первые завоевания. В минуту смерти Мохаммеда положение основанной им новой общины было очень шатко. Среди последователей пророка, давних его товарищей и новообращенных, грозило вспыхнуть междоусобие; бедуины приняли ислам.

Давно уже арабов привлекали соседние с пустыней области персидского государства и восточно-римской империи: на северо-востоке – хлебородное Двуречье, которое арабы называли Ираком или Савадом (т. е. черноземным краем), на северо-западе – Сирия и Египет с их цветущими садами и красиво обстроенными, утопавшими в роскоши городами. Покорение этих областей облегчалось тем, что в них жили единоплеменники степных арабов, поселенные в свое время для защиты Византии и персов, но в сущности всегда готовые соединиться с бедуинами и броситься на разграбление своих господ; к тому же перед самым вторжением мусульман имперское правительство, за неимением денег в казне, перестало платить жалованье арабским военным поселенцам. Вместе с тем арабам-завоевателям нечего было бояться сопротивления со стороны народа, населявшего эти страны: как в персидском государстве, так и в Византии крестьяне и горожане были измучены тяжелыми налогами. В Персии против богатой знати и магов (священников) выступали маздакиты с проповедью коммунизма, похожей на учение Мохаммеда о равенстве всех правоверных. В Сирии и в Египте почти все население принадлежало к монофизитской ереси, и только чиновники, приезжавшие из центра, были православные; преследуемые правительством, монофизиты склонны были сами отдаться завоевателям, обещавшим терпимость к их исповеданию.

Война с персами была для арабов крайне заманчива по обилию богатств, но в то же время представляла бóльшие трудности, чем борьба с Византией, так как имперцы владели в Азии посторонними для них колониями, персы же защищали свои кровные владения. Пока персидский правитель Рустем, опекавший малолетнего шаха Ездегерда, медленно собирал большое ополчение с разных концов империи, Халид успел покорить весь край вдоль Евфрата. Истребляя усадьбы знатных землевладельцев, уводя в плен их жен и детей, арабы щадили крестьян, чтобы не разорять тех, кто будет потом на них работать и платить налоги. Среди завоевания Ирака Халид получил приказ идти в Сирию; как ни был он взбешен распоряжением халифа, пришлось подчиниться. Чтобы не делать крюка по северной окраине пустыни, где Евфрат соприкасается с Сирией, Халид со своим войском прошел прямой дорогой через пустыню: в течение пяти суток его солдаты, идя ускоренным маршем, обходились без воды. Близ Иерусалима арабский вождь нанес сильное поражение брату императора Ираклия; но на востоке Рустем стал теснить немногочисленных бедуинов, покинутых в Ираке Халидом. В это время умер Абу-Бекр, и его заместил неукротимый Омар (634–644).

Омар не уставал снаряжать все новые и новые силы мусульман; в ряды сражающихся он включал проповедников, которые возбуждали воителей изречениями и обещаниями Мохаммеда. Пророк как бы подкрепил свойственную арабам покорность судьбе своим учением о предопределении: по его словам, Бог ведет по пути истины, кого хочет, и оставляет в заблуждении, кого хочет; от века предопределено и записано в небесах, кому идти в рай, кому в ад. Для того, чтобы стать твердой ногой в Двуречьи, Омар основал на Шат-эль-Арабе, слиянии Тигра с Евфратом, колонию военно-поселенцев, Басру, имея в виду вместе с тем перерезать морские сношения персов с Индией. В 636 году Халид, пользуясь изменой сирийских арабов, одержал новую решительную победу над византийцами при Генисаретском озере. Наблюдавший за ходом борьбы старый император Ираклий, считая потерю Сирии неизбежной, бежал в Константинополь. Иерусалим сдался победителю; в город, который мусульманам казался столь же священным, как иудеям и христианам, прибыл лично из Медины сам халиф. Народ, привыкший лицезреть императоров в золоте и парче, среди блестящей свиты, с изумлением увидал нового властителя в потертом плаще восседающим на верблюде: халиф отклонил предложение патриарха войти в храм и совершил свою молитву на ступенях.

Как неограниченный самодержец, направлял Омар все завоевания из Медины. После покорения Сирии он сместил Халида, а его испытанные в бою войска отправил опять в Ирак, куда двинуто было также множество южных арабов. При Кадеси и к северу от Вавилона произошло сражение, решившее участь персидского государства. Обе нации выставили свои лучшие силы: у персов красовались блестящие всадники в тяжелых бронях в сопровождении своих слуг, вокруг старинного знамени Сассанидов из леопардовой шкуры, 30 боевых слонов; битву направлял Рустем с высоты золотого престола. На другой стороне выступали сподвижники Мохаммеда, герои первой священной войны, веденной против корайшитов, самые храбрые племена бедуинов. Главнокомандующий, старый Саад, сумел искусно соединить дикую храбрость арабов с подчинением их дисциплине: разделенные на десятки, с вожатым у каждой колонны, племена бились на виду друг у друга, соревнуясь в доблести.

Три дня длилась ожесточенная битва, и одно время казалось, что персы одолеют. Однако на четвертые сутки, в «ночь ужасного гула», когда вихрь залепил персам глаза песками пустыни и когда пал Рустем, арабы взяли верх; их потери были так велики, что они не решились преследовать врага. Разбитые персы отступили за горы, в старинные области персидского государства. Завоеватели ринулись на беззащитный Ктезифон и овладели несметными богатствами столицы. Степнякам досталось неслыханное количество золота и серебра в монетах и слитках, редкие диковинки вроде золотого всадника на серебряном верблюде, или ковра, сплошь вышитого жемчугом и драгоценными камнями. Когда ковер привезли в Медину, Али предложил разрезать его на кусочки, чтобы каждому из правоверных досталось по сверкающему камешку.

С возрастанием добычи увеличивалось число участников священной войны. Пять лет спустя после захвата Антиохии и Ктезифона произошло новое расширение арабского владычества. Арабы перевалили за горы, отделяющие родину персов от Двуречья, еще раз разбили их при Эгбатане и заставили последнего царя Ездегерда бежать в далекий Туркестан. Персидская монархия кончилась, и перед завоевателями, принявшимися истреблять идолопоклонство, открылось все Иранское плоскогорье.

Одновременно арабы сделали важное приобретение на западе. Пользуясь смутами, которые возникли в Византии после смерти Ираклия, арабский командир Амр вступил в Египет, главную житницу империи. Здесь еще меньше, чем в Сирии, было приверженности населения к империи, еще больше ненависти еретиков к православным чиновникам, к приезжим из столицы, византийцам. Наместник изменил императору, гражданские власти растерялись, патриарх александрийский заключил соглашение с арабским вождем, выговорил срок для выселения православных греков; арабы потребовали дани и обещали коптам (туземному населению Египта) сохранение имущества и свободу исповедания (642 г.).

Арабы приобрели венец цветущих стран, окаймляющих огромную степь. Между тем как до тех пор Сирия и Двуречье составляли предмет вечного спора между персами и империей, новые властители соединили их в одно целое; торговый путь от Средиземного моря вглубь азиатского материка был теперь весь в их руках. Только на Малоазийском полуострове удержались европейцы; в остальном Азия совершенно отошла от них. Точно так же арабы оторвали от связи с Европой Египет, который со времени Августа служил поставщиком хлеба на Италию: Омар приказал восстановить канал, выкопанный при фараонах на соединение Нила с Аравийским заливом, чтобы повернуть доставку пшеницы в пользу новых повелителей Передней Азии.

Верный заветам Мохаммеда, Омар хотел сохранить в неприкосновенной чистоте простой быт верующих. Сам халиф продолжал жить в Медине без всякой роскоши, почти как бедуин, а когда узнал, что Саад приспособляет себе великолепный дворец персидских царей в Ктезифоне, послал приказ сжечь это здание. Как ни хотелось Амру водвориться в пышной Александрии, но Омар велел выстроить для войска и наместника в Египте особый лагерь, Фостат, что значит шатер (впоследствии Каир). По мысли Омара, завоеватели, «народ Божий» не должны смешиваться с покоренными; их поселяли в колониях, где продолжалась лагерная жизнь и куда не имели доступа люди других исповеданий: кроме Басры, в Ираке для арабов была построена Куфа на правом берегу Евфрата; в Сирии военным городом стал Дамаск.

Арабы должны были остаться подвижным воинством, не связанным с определенным местом, всегда готовым выступить в поход. Мусульманам, вне пределов Аравии, запрещалось владение землей и занятие хлебопашеством; они освобождались от податей, кроме взноса на дело веры, установленного Мохаммедом. Повинность кормить воинство правоверных и содержать всю мусульманскую общину лежала на покоренных; средства для этого получались из двух налогов: поголовного, платимого всеми неверными, и поземельного, собираемого с собственников имений сообразно достоинству земли и способу ее обработки. Налоги эти были продолжением податей, платившихся подданными византийской империи и персидской державы; для того, чтобы исправно и полностью их получать, арабские правители сохранили греческих и персидских чиновников, заведовавших описью имущества и сбором налогов. Весь доход государства наравне с военной добычей считался общим достоянием правоверных; для распределения богатств между отдельными членами общины, Омар создал новое, чисто арабское учреждение, диван. В диване сходились получаемые со всего государства суммы; отсюда же выдавались по списку отдельным мусульманам приходящиеся им доли; особенно крупные выдачи были обеспечены родственникам Мохаммеда и старейшим сподвижникам его; остальные правоверные получали по мере своих заслуг в деле защиты веры, т. е. тем больше, чем раньше кто примкнул к пророку.

Омар умел железной рукой сдерживать массы воинственных степняков, всколебленные проповедью Мохаммеда. Суровый халиф как бы отвел от Аравии грозу дикой ярости враждующих между собою племен и направил ее на чужеземные иноверные страны. Но лишь на время неукротимые бедуины отвлеклись завоеваниями; скоро старые соперничества в их среде опять ожили с прежней силой, и между самими завоевателями начались кровавые столкновения, которые не раз грозили опрокинуть созданную их храбростью державу.

У третьего халифа Отмана, принадлежавшего к старинному мекканскому роду Омайядов, не хватало твердости Омара, чтобы заставить всех слушаться своей воли. Озабоченный установлением правильного и одинакового для всех вероучения, халиф поручил секретарю Мохаммеда, Сеиду, записать пророчества, изречения и правила, данные пророком, которые сохранялись до тех пор в изустных преданиях или домашних записях. Составленный Сеидом коран («книга») был признан за нерушимое правило веры. Оригинал корана оставили на хранение в Медине, копии были посланы в Дамаск, Куфу и Басру с предписанием умножить их для верующих; в то же время халиф велел сжечь все другие записи, составленные частными лицами.

Само составление корана послужило к новому раздору партий. Рядом с основной книгой появилась еще дополнительная запись, сунна, в которой собраны были изречения и правила к разным вопросам житейского характера. Сунну без всякого колебания приняли западные арабы; поселившись в Сирии и Египте, странах христианских, они были менее ревностны в делах веры. Ее отвергли арабы восточные, занявшие персидские области; в колониях Ирака образовались кружки ревнителей, так называемых «читателей корана», строго отбиравшие подлинные речи Мохаммеда. Осуждая сирийское воинство за отклонение от ислама, они готовы были сами отделиться от массы, нетвердой в вере; они получили от суннитов прозвание шиитов, т. е. раскольников. Грозящий распад мусульманской общины Отман еще увеличил тем, что роздал самые доходные наместничества своим родственникам из дома Омайядов; его стали обвинять в пристрастии; поднялись все враги Омайядов, завидовавшие их успеху. Арабские поселенцы из Куфы и Басры взбунтовались и двинулись на Медину, чтобы свергнуть Отмана. Убийством священной особы халифа началась ожесточенная первая гражданская война (656–661).

Ревнители веры, шииты, мединцы, восточноарабские поселенцы признали халифом Али, приемного сына Мохаммеда и мужа его единственной дочери Фатимы. Сунниты, сирийские арабы, мекканцы и вообще люди светского направления, равнодушные к исламу, выдвинули против него сирийского наместника Моавию Омайяда, сына Абу-Софиана, в свое время главного врага Мохаммеда. Стремясь найти опору в правоверном воинстве, Али перенес свою столицу из Медины в Куфу; Моавия остался в Дамаске.

В решительной битве при Сиффине, на границе Сирии и Двуречья, Али во главе восточных арабов стал одолевать сирийцев, но Амр, бывший на стороне Моавии, вырвал у противника победу хитростью, рассчитанною на благоговение мусульман к священному Писанию; приказав поднять на копьях раскрытые книги корана и остановив этим натиск ошеломленных воителей, он предложил вместо кровопролития искать решение спора в слове Божием и с этой целью назначить беспристрастный суд. Пока тянулись переговоры между соперниками, Али был убит одним из хариджитов, т. е. республиканцев, отделившихся от монархического шиитства и согласных признать халифом лишь того, кто, по Божьей воле, будет избран всем народом.

Окруженный в Сирии христианами, которые занимали важные места по управлению, Моавия не стеснялся нарушать староарабские обычаи, заветы пророка и правила Омара. Все реже и реже выступая на молитве среди верующих, халиф лишь по имени остался духовным главой мусульман. Восток, где сильны были шииты и хариджиты, он отдал под управление своего приемного брата, эмира (наместника) Зийяда, который завел, по прежнему обычаю, вооруженную полицию, что очень оскорбляло свободолюбивых арабов; все попытки восстания со стороны религиозных ревнителей и республиканцев жестоко преследовались.

Гражданская война остановила завоевания арабов, которые на западе дошли до Карфагена, на востоке до Аму-Дарьи; во время смуты они потеряли Африку, отнятую у византийцев, и Туркестан. Моавия возобновил войны на всех границах. Командиры, посланные Зийядом, взяли Самарканд, Хорезм (Хиву), обратив арабских данников турок, заняли Афганистан и оттуда совершили несколько походов в Индию. Моавия впервые посадил арабов на корабли, к великому негодованию старозаветных людей; арабский флот отнял у византийцев Кипр, Сицилию, берега Балканского полуострова. Снова арабы проникли до Карфагена, выстроили недалеко от него укрепленную колонию в Кайруане. Каждый год повторяли они свои набеги на византийские владения в Малой Азии.

Суровой рукой подавляли правители религиозные споры, грозившие целостности государства. Задумав прекратить вовсе столкновения монофизитов и православных касательно божественной и человеческой природы Христа, внук Ираклия Констант II издал в 648 г. закон, в силу которого «подданным воспрещалось впредь рассуждать об единой воле (и энергии) или о двух волях (и энергиях)». Когда же папа Мартин I на соборе итальянских епископов осудил этот закон и высказался против вмешательства светской власти в церковные дела, Констант приехал в Рим, которого восточные императоры не посещали в течение 200 лет; римского епископа он сослал в далекий Крым, а из старой столицы забрал с собою бронзовые статуи Пантеона.

Начиная с 672 г. в течение 7 лет непрерывно громил Моавия Константинополь с моря и суши; арабы заняли Халкидон, переправились через Геллеспонт на европейскую сторону, зимовали у Мраморного моря. В это время авары и славяне осадили Салоники, второй город империи. Византийцы, однако, отбили все нападения; арабы оказались бессильны против крепких стен Константинополя, их корабли истреблялись «греческим огнем» (так называлось таинственное для них артиллерийское изобретение грека Каллиника, состоявшее в метании металлических трубок со взрывчатым веществом); они терпели также зимой от непривычного климата, от снега и холодного ветра. Утомленный борьбой, Моавия покинул свой гордый план уничтожения империи, заключил с Византией мир на 30 лет и даже для того, чтобы обеспечить себя от нападений византийского флота, согласился платить императору дань.

Арабские завоевания были остановлены второй гражданской войной (680–699).

Из дома Омайядов выходили один за другим даровитые вожди. Халиф Абдальмелик (с 685 г.) сумел одолеть все мятежи, заговоры и восстания, спасти арабскую державу от опасности внутреннего распадения и поднять ее к новому могуществу. Но в то же время политика дамасского халифа все больше отступала от Омарова устройства, основанного на резком отделении правоверных от остального населения. Мусульманам он позволил приобретать землю в собственность в покоренных странах и смешиваться с туземными землевладельцами. С другой стороны, халиф не хотел, чтобы от перехода в ислам людей других исповеданий уменьшался доход государства; поэтому Абдальмелик постановил не освобождать новообращенных от поголовной подати, которую взимали с неверных. Таким образом, арабы перестали быть только временными гостями и собирателями дани в завоеванных странах; они перешли к оседлости, привыкли к жизни в городах. Абдальмелик воздвигал на месте староарабских молельных шатров обширные красивые мечети по образцу христианских церквей, строил госпитали, караван-сараи (гостиные ряды и товарные магазины), прокладывал водопроводы.

Абдальмелику и его сыновьям (685–743) удалось направить буйных воителей, враждовавших между собою, опять на внешние завоевания. Своих величайших размеров арабская держава достигла при старшем сыне Абдальмелика, Валиде (705–715). В это время на востоке арабы перешли Сыр-Дарью, завоевали Ташкент и Ферганскую долину, достигли границ Китая, переправились через Инд и основали на этой реке колонию Мансуру (что значит «победа»). На западе арабские завоевания пошли еще более бурно, благодаря союзу с народностью берберов (у римлян называв шихся маврами и нумидийцами), занимавших нынешние Тунис, Алжир, Марокко. Берберы, столь же тесно связанные со степью и так же защищенные пустыней, как арабы, никогда не примирявшиеся с римским господством в Африке, горячо приняли ислам, столь подходивший к их быту и настроению. Закоренелые враги Карфагена, они вместе с арабами обрушились на великолепный город, представлявший последний остаток римской империи в Африке; когда византийский адмирал подвез на кораблях помощь, нечего было больше спасать: от Карфагена остались только развалины. Скоро весь северный берег Африки перешел в руки завоевателей.

Встретив на западе предел в водах Атлантического океана, арабы и берберы не могли успокоиться: они тотчас обратили свое оружие на близлежащий угол Европы, на Испанию, отделенную от Марокко лишь узким проливом.

Государство визиготов, занимавших Испанию в течение почти трех веков со времени переселения народов, находилось в полном расстройстве: крестьяне, работавшие на земле, терпели от угнетения крепостными барщинами, король бессильно склонялся перед притязаниями аристократии, военное дело пришло в упадок: духовенство было занято лишь одним делом – беспощадным проведением в стране единой веры. Религиозным преследованиям более всего подвергалось многочисленное еврейство: из иудейских семей вырывали насильно детей, отдавая их в монастыри на воспитание христианам. Подозревая среди раздраженного иудейства заговоры и подготовку мятежа, собор, созванный в Толедо в 694 г., постановил конфисковать по всему государству имущество евреев, обратить их всех в рабство и распределить между христианами, разослав их по местам, далеким от родины каждой семьи.

Арабский наместник Африки, Муса, поручил сначала своим вольноотпущенным, Тарифу и Тарику, с небольшими силами сделать набег на Пиренейский полуостров. До сих пор в Испании сохранились имена первых арабов, которые вступили на ее почву: южная оконечность полуострова называется мысом Тарифа, а близлежащая скала горой Тарика (Джебель аль Тарик, в испанском произношении Гибралтар).

В первой же битве Тарик одержал решительную победу над христианским войском; последний король визиготов Родрик пропал без вести, города сдавались один за другим. Арабский вождь быстро прошел до столицы, Толедо, встречая всюду полное равнодушие простого народа и горячую поддержку евреев. Визиготское государство сразу рухнуло; только ничтожные остатки военной знати спаслись в горах северной области, Астурии (712 г.).

Услыхав о великом успехе своего подчиненного, завидуя его славе и обогащению, Муса из Кайруана поспешил в Испанию с большим арабско-берберским войском. Когда Тарик, встречая в Толедо своего начальника, почтительно сошел с коня, Муса ударил его плетью по голове, затем бросил в тюрьму и велел отобрать у него всю добычу. Но и Муса в свою очередь пострадал от зависти халифа Валида, который вызвал покорителя Испании в Дамаск и отнял у него богатства, захваченные во время войны на западе. Новому наместнику Испании халиф Сулейман, второй сын Абдальмелика, поручил продолжать завоевания в Европе: арабы перешли Пиренеи, заняли Нарбонну и Тулузу в нынешней южной Франции и стали подвигаться к р. Луаре, угрожая государству франков.

Одновременно Сулейман возобновил великий план завоевания Константинополя, покинутый арабами после упорных попыток Моавии; брат халифа, Маслама, переправил через Геллеспонт сухопутное войско, к Босфору подъехало до 1800 кораблей (717 г.). Христианский мир переживал самые опасные минуты своего существования: победоносные в Африке и Азии мусульмане с двух концов надвигались на Европу.

Подвигом невероятного мужества и искусства показалась византийцам оборона Константинополя, которою руководил только что избранный императором Лев III (717–741). Сириец по происхождению, основатель исаврийской династии, он сумел использовать перевес греков в морской и артиллерийской технике и привлечь против арабов нового союзника в лице полудиких болгар. Вылазки воодушевленных императором византийцев, греческий огонь, уничтожавший вражеские корабли, натиск болгар, действие непривычной для арабов зимы – все это заставило Масламу, после года осады, отступить от Константинополя; гибель арабской экспедиции довершила сильная буря, унесшая почти весь их флот.

За первой большой неудачей последовало два крупных поражения, которые повели к остановке арабских завоеваний на востоке и на западе. В 732 г. вождь франков, Карл, по прозванию Мартел (молот) разбил вторгнувшихся из Испании мусульман при Пуатье, недалеко от Луары; арабам пришлось отказаться от мысли о покорении Галлии. В 740 году освободитель Константинополя Лев III нанес войскам халифа сильное поражение при Акройне в Малой Азии, после чего арабам нельзя было и думать о завоевании полуострова.

В течение 80 лет (632–712) арабы образовали державу, которая значительно превосходила размерами все предшествовавшие империи, персидскую, македонскую, римскую. По сравнению с римлянами арабы составили свою империю гораздо скорее; но зато она уступала римской в степени своей прочности. Тогда как римское государство, окружавшее Средиземное море, объединялось именно благодаря оживленным морским сношениям, арабская держава была лишена такого единства. Простираясь от Инда и Памира до Атлантического океана, она образовала чрезвычайно длинную и сравнительно узкую полосу земель, заключавших в себе по большей части степи подтропического климата. Правда, эти страны представляли однородные условия жизни, но в то же время они были крайне невыгодно расположены для взаимных сношений: между тем как восточная, азиатская половина державы захватывала чисто материковые области, недоступные с моря, ее западная, африканская половина, несмотря на то, что вытянулась вся вдоль моря, не давала однако выгод морского положения, потому что противоположный берег Европы находился в руках христианских, враждебных исламу народов.

При таком своеобразном географическом характере государства, управление его провинциями из центра в Сирии было чрезвычайно трудно. К тому же две сильные многочисленные народности, персы и берберы, неохотно подчинялись господству арабов. Дамасские халифы должны были еще бороться с внутренними раздорами в среде самых арабов, с ненавистью друг к другу шиитов и суннитов, южных арабов и северных, мединцев и сирийцев.

В 740 г. свободолюбивые берберы, к которым проникла республиканская проповедь хариджитов, возмутились против арабского владычества. В отправленной для подавления мятежа армии мединцы не хотели сражаться рядом со своими заклятыми врагами, сирийцами; раздираемое смутами, правительственное войско не выдержало столкновения с многочисленными африканцами и подверглось полному истреблению. Пока халиф был поглощен грозными событиями, разыгравшимися в Африке, на востоке готовилась еще более значительная опасность владычеству Дамаска. Там действовали сторонники Аббасидов, потомков дяди-пророка, Аббаса, уверявших, что династия Али уступила им свои наследственные права; они постарались завербовать в свою пользу всех недовольных сирийским господством, особенно шиитов, ожидавших появления истинного, благословенного Богом халифа, и персов, ненавидевших присылаемых из Дамаска наместников.

С проклятием нечестивым убийцам Хуссейна, с призывом стать «за коран и за дом пророка», перс Абу Муслим, производивший себя от Ахеменидских царей, поднял в Мерве черное знамя Аббасидов (в то время как у Омайядов знамя было белое, у Алидов – зеленое, у хариджитов – красное). Избивая врагов и всех колеблющихся, увлекая за собой шиитов и персов, два брата Аббасида, Аббуль-Аббас и Абу-Джафар, заняли Куфу. Здесь старший, Аббуль-Аббас, провозглашенный халифом, сказал в мечети, обращаясь к правоверному воинству: «Вы, воители Куфы, предмет нашей любви и привязанности, одни никогда не изменяли своих мыслей и своей веры под напором злодеев, пока Бог не принес вам царство нашей династии. Вы и будете самыми счастливыми из всех за то, что больше всех вы перед нами заслужили; мы вам прибавляем к вашему жалованью сто диргем (арабских серебряных монет). Будьте готовы, ибо я беспощадный кровопийца и ужасный мститель».

Он сдержал свое слово: после гибели халифа Мервана, проигравшего битву при Моссуле, Абассиды заманили всех родственников опрокинутой династии, под предлогом примирения, на пиршество, где они были изменнически перерезаны (750). В Дамаске вырыли из могил трупы халифов, сожгли их и развеяли пепел по ветру.

Арабские завоевания отодвинули Византию от Евфрата и Нила, отрезали от путей к Средней Азии, заставили сосредоточиться у Черного, Эгейского, Ионического морей.

Правда, благодаря победам Льва III для Константинополя прошла грозная опасность со стороны мусульман, но зато появились другие беспокойные соседи и враги с севера. Из-за Дуная непрерывно надвигались славянские переселенцы; они проникли за Балканы, зашли далеко на юг, заняли Фессалию, Аттику и Пелопоннес; Греция ославянилась, как говорили потом византийцы; чисто греческое население сохранилось только в приморских городах. В свою очередь византийцы старались подчинить славянскую массу своим обычаям, вере, языку; но это удавалось лишь в областях, близких к столице и к морю; чем дальше на север, тем труднее было взять власть над славянами, и больше всего там, где среди них село турецкое кочевое племя болгар, когда-то с гуннами пришедшее из Средней Азии. Болгары заняли бывшую римскую провинцию Мёзию, область между Дунаем и Балканскими горами. Лев III сам позвал их на помощь для изгнания из Европы арабов, затем продолжал платить им дань, чтобы удержать их от набегов.

Пришлось устремить свое внимание на мир кочевников, простиравшийся в степях восточной Европы. Всего важнее для Византии было заключить дружбу с народностью хазар, занявших низовья Волги и западное побережье Каспийского моря, так как они владели Каспийскими воротами, т. е. проходом в восточной части Кавказского хребта, который всегда могли запереть для арабов: Лев III для скрепления союза женил своего сына на дочери хазарского кагана, вследствие чего его внук назывался Львом Хазарянином.

При непрерывных почти войнах, благодаря потере восточных культурных областей и притоку чужих полудиких народностей, вера и обычаи в Византии очень огрубели. Христианство в империи стало весьма непохоже на ту просвещенную религию, которую возвещали ее основатели во времена Марка Аврелия и Диоклетиана. Население вернулось опять к языческим поверьям и обрядам, осуждавшимся прежними христианскими проповедниками. Святые заступили место Всевышнего, опять водворилось многобожие. Жители Солуня (Салоник) во время тяжелой осады города болгарами молились о помощи своему покровителю Димитрию, соединяя его в Троицу с Христом и св. Духом. Иконам, т. е. статуям и картинам, изображавшим Христа, Богородицу и святых, стали кланяться, как будто они были воплощением самого божества. Предполагая в них чудотворную силу, с ними связывали колдовские обычаи, например соскабливали с иконы краску и принимали ее вместе с причащением, чтобы застраховаться от разных болезней и напастей. Вернулась опять прежняя жестокость нравов. Между тем как при Феодосии, под влиянием христианских проповедников, были отменены гладиаторские сражения и бои с дикими зверями осужденных на казнь, теперь, при полном равнодушии духовенства, опять восстановили для забавы народа публичные истязания пленников в цирке.

Появление ислама, религии, лишенной внешних символов, оказало сильное влияние на умы византийского общества. В спорах с православными монофизиты, враждебные обоготворению святых, с горечью указывали на то, что мусульмане ближе к возвышенному богопочитанию, чем погрузившиеся в суеверия христиане. Особенно сильно восставала против огрубения религиозных обычаев возникшая на границе с халифатом сирийская секта павликиан. Примыкая близко к учению персидских манихеев о двух великих силах, борющихся в мире, божественной и сатанинской, павликиане отрицали поклонение мощам, обращение к святым и Богородице, вооружались против икон: все эти обряды и материальные символы были, в их глазах, служением телесному дьявольскому началу; церковь, наполненную образами, они называли капищем сатаны.

Император Лев III, считавший себя в качестве «верховного священника», обязанного наставлять народ в чистой вере, сочувствовал взглядам павликиан. Под впечатлением указа халифа Езида II, приказавшего удалить или закрасить иконы во всех христианских церквах арабской державы, он задумал реформу (преобразование) церковных обрядов. На большом совете во дворце, к которому было приглашено духовенство и высшие сановники, император предложил признать, что изготовление икон – дело дьявольского искусства и что им не дóлжно покланяться. Патриарх Герман отказался подписать это заявление и был лишен своего сана. Духовенство разделилось. Значительная часть епископов, особенно малоазийцы, более начитанные и образованные, чем европейские клирики, вооружаясь против колдовства и суеверий, приняли сторону императора. За сохранение икон особенно горячо вступились монахи, между прочим потому, что многие из них читали молитвы у знаменитых образов или занимались изготовлением икон. Так же решительно против реформы, объявленной императором, высказался римский папа Григорий II (715–731), ссылаясь на мнение знаменитого одноименного с ним предшественника, Григория I: «Если св. Писание предназначено для тех, кто умеет читать, то иконы – книги для безграмотных».

В Византии, где так привыкли к послушанию власти, не было сильного сопротивления приказам императора; из церквей стали выносить произведения искусства, закрашивать мозаики, оголять стены. После смерти Льва III в Константинополе провозгласил себя императором его зять Артавазд, опираясь на верных иконам европейцев. Сын Льва III, Константин V (740–775), одолел мятеж при помощи солдат-павликиан, набранных в Малой Азии. Артавазда он ослепил, а патриарха Анастасия, принимавшего сторону восстания, заставил проехать в цирке на осле задом наперед.

Обязанный солдатам-еретикам жизнью и властью, Константин еще более сблизился со своим воинством во время борьбы с болгарами; такой же выдающийся воитель, как его отец, он решил вовсе освободиться от соседства страшной орды, в своих набегах доходившей до стен самого Константинополя. Он совершил 9 походов в страну болгар, два раза предпринимал экспедицию морем к устью Дуная и вверх по реке, чтобы потом пройти с севера насквозь всю страну, разрушая укрепленные лагеря, забирая во множестве пленников и уводя их в рабство. На земле болгар он возвел ряд византийских крепостей и поселил в них своих малоазийских воинов.

Спор об иконах при Константине V разгорелся с новой силой. В 753 г. созванный императором собор 338 епископов с патриархом во главе объявил народу свое решение, согласное со взглядом «самим Христом вооруженного, равноапостольного государя»: «Во имя св. Троицы мы все, облеченные в священный союз, постановляем, что из христианских церквей должны быть удалены всякие телесные образы и картины, как предмет ненавистный и отвратительный. Никто да не осмелится впредь совершать столь нечестивые и кощунственные поступки, как изготовление образов (статуй, картин и распятий), равно помещение их в церквах или частных домах, а также воздавание им почестей, иначе будет смещен, если это епископ или священник, подвергнут анафеме, если это светское лицо или монах; такой человек будет наказан в силу имперских законов, как мятежник против велений божьих и враг учения отцов церкви». На вопрос императора, все ли единодушны, епископы ответили восторженными кликами в честь правителя и его наследника: «Многие лета обоим императорам! Вы светочи православия! Вы опрокинули идолослужение! Проклятие Герману, а также язычнику, сарацину, оскорбителю Христа Мансуру (т. е. жившему при дворе халифа Иоанну Дамаскину, который впоследствии, при восстановлении икон, был причислен к лику святых)!»

Считая главными противниками своими монахов, Константин закрыл множество монастырей; здания монашеских общежитий он стал обращать в арсеналы, казармы, конюшни; обширные монастырские земли он отбирал в казну и раздавал военным в виде награды за службу. Запрещено было из рук монаха принимать причащение; монахов заставляли вступать в брак и надевать светское платье; те, кто подчинялся, получали должности и подарки, упорствующих предавали позорным шествиям в цирке, сажали в тюрьмы, изгоняли из страны.

Иконоборство держалось главным образом настойчивостью двух императоров и преданного им войска, набиравшегося в значительной части из малоазийских сектантов. Вскоре после смерти Константина при малолетнем внуке его наступил поворот в пользу икон. Правительнице-матери Ирине, захватившей власть противно византийским обычаям, пришлось искать поддержки у правоверного духовенства. В 787 году она созвала в столице новый собор (считаемый седьмым вселенским), на котором преобладали епископы, монахи и игумны монастырей, смещенные и преследовавшиеся Константином. Солдаты, чтившие память императора-иконоборца, разогнали собрание.

Тогда Ирина распустила гвардию и перенесла собор из Константинополя в Никею; здесь было решено восстановить иконы, но сделано прибавление, запрещавшее молиться им, как идолам.

Спор об иконах оставил глубокие следы в жизни как Византии, так и Италии. Из греческих церквей исчезли вовсе статуи, стало меньше картин, внутренность храмов утратила свой яркий и пестрый вид, стала мрачнее и строже. Духовенство на востоке, несмотря на торжество иконопочитания, потеряло свою независимость: эта победа была одержана не стойкостью священников и епископов, а давлением воли правителей. Для Италии иконоборство послужило поводом отделиться от Византии. Все теснее сближались римские епископы с франкскими вождями, потомками Карла Мартела; отвернувшись от еретических государей Нового Рима, папа стал помышлять о передаче императорской короны властителю Запада, чтобы иметь в его лице защитника Рима старого.

Культура арабов при Аббасидах. Назвавшись богоспасаемой династией, Аббасиды построили свое владычество по внешности на строгом правоверии: особенно ревностно, с соблюдением всех обрядов, совершали они богомолья в Мекку. В действительности же они еще более удалились от староарабского быта, чем Омайяды. В то время как сирийские халифы при блеске и роскоши, все-таки сохраняли некоторое подобие народных вождей, жили открыто и допускали свободное к себе отношение воинства, Аббасиды нашли нужным покинуть даже верную Куфу из-за своеволия и республиканских повадок тамошних арабских поселенцев. Второй халиф династии, Абу-Джафар, прозванный эль Мансуром т. е. «победоносцем» (754–775), выстроил себе заново столицу на р. Тигре недалеко от разрушенной резиденции Сассанидов, Ктезифона. В этом сильно укрепленном городе, получившем имя Багдада (богоданного), дворец халифа с его обширным гаремом, службами, помещением для стражи, садами и парками для охоты был еще в свою очередь отделен высокой стеной: властитель стал совершенно недоступен для народа.

Утвердившись на почве персидской монархии, Аббасиды во всем старались подражать быту и управлению прежних самодержцев. Халиф обыкновенно предоставлял все заботы по управлению, издание указов, просмотр докладов, надзор за наместниками, верховный суд, полномочному визирю, который воспроизвел должность «ока государева», бывшего при царях Дарий и Ксерксе. Со времени Мансура в течение 50 лет при трех халифах эту должность занимала семья Бармекидов, потомков священника Зороастровой религии из города Балха (древней Бактры). Восстановилось при Аббасидах также устройство персидской государственной почты; великолепные дороги, благоустроенные станции, быстрые курьеры служили не только для проезда чиновников и для передачи правительственных приказов, но также для целей тайного надзора. Начальник почты должен был доносить государю о самых разнообразных вещах: о положении земледелия, о состоянии крестьян, о количестве монеты, о всякого рода злоупотреблениях, следить за исправностью войска и уплатой ему жалованья.

Аббасиды усвоили себе все дворцовые нравы прежних восточных царей. Для народа они были воплощением божества, творцами закона, в свою очередь никакому закону не подчиненные. Такой ничем не ограниченный произвол имел невыгодные последствия для самой династии. Омайяды обыкновенно представляли наследника престола воинству и этим обеспечивали ему передачу власти. У Аббасидов, решавших все дела вдали от народа, халиф назначал себе преемника по усмотрению, но после смерти с его завещанием не считались, происходил переворот, и воцарившийся победитель беспощадно расправлялся с ближайшими родственниками своими.

Халиф Махди (775–786) передал власть своему старшему сыну Хади. Но мать предпочла младшего, Харуна, прозванного эр-Рашидом (Правосудом); ее рабыни задушили подушками Хади, а визирь из фамилии Бармекидов распорядился провозгласить халифом Харуна (786–809). Также было опрокинуто завещание самого Харуна, несмотря на то, что он положил документ в святом месте, в самой Каабе. Халиф устранил на этот раз от престола старшего сына своего, Абдаллаха эль Маамуна (Твердослова), как рожденного от персидской рабыни, в пользу младшего, чисто арабского происхождения. Но Маамун, располагая в своем восточном наместничестве, Хорассане, сильным войском, надвинулся на Багдад, разбил в сражении и умертвил брата своего и воцарился сам.

Аббасидам свойственна была, кроме жестокости, еще черта вероломства в отношении своих вернейших слуг. Эль Мансур с холодным расчетом убил Абу-Муслима, посадившего его на престол.

Багдад времен Харуна аль-Рашида

Харун эр-Рашид не менее изменническим образом отделался от Бармекидов, которым он был обязан властью. Бармекид Джафар был в течение 17 лет его визирем: исполняя днем тысячу дел по своей должности, он вечером развлекал халифа, как остроумный и веселый собеседник. Задумав смерть министра своего, Харун вызвал из Багдада в загородный дворец начальника полиции и сказал ему: «Если бы пуговица моей рубашки знала о поручении, которое я тебе даю, я бросил бы ее в Евфрат». Вечером он нежно расстался с Джафаром и отпустил своего врача проводить визиря домой; через два часа, когда врач вернулся к халифу, он увидел на подносе голову Джафара.

Вместе с гибелью Омайядов сокрушилось и могущество основанной им державы. Халифат уже никогда не мог дойти до размеров государства Абдальмелика и Валида; со времени Аббасидов началось его раздробление. Африка так и не вернулась в подчинение верховному халифу; в Испании объявил себя независимым халифом единственный спасшийся от избиения потомок Омайядов, Абдеррахман.

Военные силы халифата значительно сократились: теперь уже нельзя было помышлять о походе на Константинополь и даже о завоевании Малой Азии. Прекращение крупных войн, которые доставляли главное богатство Омайядам, заставило Аббасидов изменить хозяйственные порядки государства. Прежние халифы ограничивались взиманием налогов с населения, не входя в заботы об условиях производства и труда. Мансур настойчиво занялся исправлением засорившихся каналов, проведением новых русл для того, чтобы поднять земледелие и садоводство на черной земле Мрака.

Впрочем, обращаясь от военного ремесла к занятиям мирным, арабы не сделались особенно ревностными и искусными сельскими хозяевами. Гораздо больше увлеклись они торговлей, отвечавшей их подвижности и склонности к путешествиям: недаром Мохаммед разрешил правоверным во время богомолья совершать торговые сделки. При Аббасидах арабская держава сделалась крупнейшим торговым государством, а города Ирака, Басра, Куфа и Багдад, на которые преимущественно опиралась династия, – главными средоточиями обмена товаров со всех концов света. Смелые моряки подвозили из Индии, с Малайских островов к устью Евфрата строевой лес, пряности, ладан и алоэ для курения, красильные вещества, черное дерево для художественных изделий, золото, драгоценные камни. Сухим путем караваны верблюдов доставляли из Китая шелк, фарфор и мускус, из Туркестана меха, из Африки слоновую кость и черных невольников. Из халифата в свою очередь вывозили финики, тростниковый сахар, стеклянные и стальные изделия, хлопчатобумажные материи, персидские ковры.

Обработанные продукты преимущественно направлялись на север через Каспийские ворота и через порты Черного моря в восточную Европу, а по Средиземному морю – к берегам Европы юго-западной. Азиатский восток своим художественным ремеслом значительно превосходил Европу: для церковных облачений христианские епископы покупали парчу и атлас, изготовленные мусульманскими мастерами и покрытые узорчатыми арабскими надписями. Европа была к тому же и гораздо беднее Азии. Ее скудость и зависимость от Востока ярко отражалась в сбыте на арабские рынки европейских рабов: багдадские торговцы скупали у варварских племен Европы подростков, платили деньги сновавшим по Дунаю разбойникам за похищаемых ими людей.

Господство арабов в качестве торговой нации оставило потом следы во всех отраслях европейского торгового, промышленного и банкирского дела. С арабского языка заимствованы слова: атлас, тариф, базар, арсенал, магазин, балдахин (что собственно значит «багдадское изделие», так как Багдад у западноевропейцев был Балдах). От арабов идет также изобретение торгового векселя, вызванное тем, что арабские купцы в своих далеких поездках не решались возить с собой много золота и предпочитали пересылку денежных обязательств с расчетом наличными на конечных станциях.

По мере того как у арабов остывала воинственность, изменялись их умственные интересы и наклонности.

Поселившись в Сирии, в Ираке и персидских областях и овладевши их книжными богатствами, арабы стали знакомиться с литературой и наукой покоренных народов. Через сирийцев узнали они о великих греческих ученых, Аристотеле, Галене (основателе медицинской науки), Птолемее (александрийском астрономе), забытых в это время самими европейцами.

Арабы не могли отнестись самостоятельно и критически к открытой ими чужой мудрости: они принимали добытые сведения за абсолютную (непререкаемую) истину. Так, в астрономии они усвоили целиком и без возражений систему мироздания, как она изображена у Птолемея; а между тем этот ученый, живший в эпоху упадка науки во II веке после Р.X., покинул открытие Аристарха Самосского, учившего о вращении планет вокруг солнца, и вернулся к старинному взгляду, что земля составляет центр мира и что солнце со всеми планетами ходит вокруг нее. Сочинение Птолемея было в чрезвычайном почете у арабов; впоследствии оно перешло к западноевропейцам в арабском переводе под именем Альмагеста (из арабской приставки «аль» и греческого прилагательного «мегисте» – величайшая). Знакомство со звездным небом скоро уклонилось у арабов в сторону астрологии, гаданий и предсказаний по звездам.

Несмотря на преобладание ученых, слепо отдававшихся чужим теориям, знакомство арабов с греческой философией все-таки порождало среди них свободомыслие. Благодаря влиянию сирийских христиан стало распространяться учение о свободной воле человека, о господстве в мировой жизни разумного начала. Богословы и толкователи корана, проводившие подобного рода рационалистические взгляды, резко противоположные вере в предопределение, получили название мотазилитов (отщепенцев). Наряду с учениями, допускавшими критическое отношение к Писанию, появились другие, мистические, т. е. основанные на внутреннем просветлении и отрицавшие Писание; их главной опорой была прежняя Зороастрова религия и буддизм, занесенный из Индии.

Правоверные арабы в ужасе от вторжения новых ересей, к которым присоединились старые секты маздакитов и хариджитов, добились в 783 г. при халифе Махди установления должности великого судьи веры для строгого преследования всех отклонившихся от единственно правильного пути.

В царствование Маамуна (813–833) нападающие и обороняющиеся поменялись местами. Как покровитель ученых, Маамун основал в Багдаде «дом науки», т. е. институт для изучения математики, астрономии и философии; большие средства были отпущены на устройство библиотеки и обсерватории. Наподобие индийского Ашоки или конфуцианских императоров Китая, Маамун решил просветить народ разумными понятиями о религии. В 827 г., руководясь идеями мотазилитов, он издал закон о правильном понимании корана: тогда как, согласно первоначальному учению, коран не создан, а находился от века у Бога и непосредственно с неба передан Мохаммеду, халиф предписал считать священную книгу человеческим созданием.

Свободомыслящий Маамун оказался столь же нетерпимым, как и староверы. Отправляясь в поход против византийцев, он назначил богословам испытание в вере, предполагая сурово расправиться с несогласными. Когда он узнал, что в Ираке многие богословы отвергают предписанное им учение о коране, он вызвал их в свой лагерь у Тарса на границе Малой Азии; их ожидала бы самая печальная участь, если бы самого халифа не постигла внезапная смерть.

Втечение первых ста лет распространения ислама христианство всюду уступало новой религии. Оно потеряло господство в странах своей первоначальной проповеди и удержало самостоятельность лишь в узкой полосе, пересекавшей наискось западную Европу от Атлантического океана к Эгейскому морю: казалось, что христианство утратило способность дальнейшего расширения. Но как раз именно натиск мусульманства и вывел христианский мир из состояния расслабленности, воспламенил воинственность в самих христианах. Особенно заметна эта перемена в жизни франков.

Преемники Хлодвига, завоевателя Галлии и юго-западной Германии, впали в полное ничтожество; все дела они предоставили майордомам, управлявшим двором и войском. Народ видел только по временам, как эти «ленивые короли» выезжали, по старому обычаю, в «громоздкой» колеснице, запряженной парой волов. Когда с юга из Испании бурно вторглись мусульманские наездники, не король династии Меровингов, а майордом Карл Мартел отбил страшного врага; это была первая победа христиан после 100 лет отступления перед исламом. Продолжая трудную борьбу со степной конницей, Мартел сам должен был завести новую армию, преимущественно из всадников.

Государство франкское не располагало казной, подобной арабскому дивану, и не могло ни приобретать лошадей, ни кормить воинов и коней в походе. Поэтому у франков вождь не имел неограниченной власти Омара, Моавии или Валида, передвигавших большие войска на любые расстояния и требовавших от подчиненных бессрочной и непрерывной службы. Франкский вождь уговаривался с каждым из своих вассалов, т. е. военнообязанных, в отдельности. Вассал поступал под покровительство вождя, как сеньора (старшего), приносил ему присягу верности и обязывался снаряжаться в поход на коне с копьем и мечем, а если был человек состоятельный, то кроме того – приводить с собою известное количество слуг своих, также в вооружении.

Сеньор назначал вассалам место майского поля, т. е. военного смотра, когда коней можно было пустить на подножный корм. Отсюда отправлялись в летний поход; считая кроме походного времени еще по месяцу на проезд из дому и на возврат домой, вассал должен был захватить с собою провианту на 4–5 месяцев. Быт воинства у франков носил иной характер сравнительно с арабами. Азиатские степняки, очень умеренные в еде, избегавшие мяса и вина, довольствовались немногим. Германцы, напротив, любили обильные и жирные обеды, запиваемые хмельными напитками; за армией следовали обыкновенно стада рогатого скота, предназначавшегося на убой, и к большому собранию воинов вождь выписывал из своих имений пивоваров.

Несмотря на меньшую подвижность своих войск, франки в упорной борьбе стали одолевать сарацин и вытеснять их из Галлии. Сознавая себя народом Божиим, они снова, как во времена Хлодвига, пришли в сильное возбуждение; в союзе с церковью, под начальством даровитых неутомимых вождей, Карла Мартела, Пиппина, Карла Великого, составивших династию Каролингов, они образовали в VIII веке большую державу от Атлантического океана до Эльбы и Дуная, от Северного моря до Адриатического.

В то время как франки под начальством Мартела боролись на юге Галлии с исламом, среди германских племен, живших за Рейном, происходила своего рода война, которую вели англосаксонские монахи с язычеством. Приезжая из-за моря на опасный подвиг, они начинали с сокрушения идолов, срубали старинные дубы, посвященные богу-грозовику Водану, далее запрещали всякого рода охотничьи обычаи, например употребление в пищу мяса бобров, оленей, медведей, и наконец старались отучить народ от колдовства, заменяя его христианскими обрядами. Во главе англосаксонских миссионеров стоял ученый Винфрид, почитатель Рима, переделавший свое имя на латинский лад в Бонифация. Папа Григорий II обязал Бонифация применять среди новообращенных лишь те обычаи, которые приняты в Риме; в случае малейшего сомнения обращаться к папе, преемнику апостола Петра. В одну из своих поездок в Рим Бонифаций был посвящен папою в сан архиепископа Германии с поручением устроить в ней епископства; в знак этой власти он получил паллий, т. е. белую шерстяную ленту с черными крестами, символ агнца, несомого на плечах Христом Добрым Пастырем.

Обращением восточных германцев в христианство Бонифаций не только расширил господство римской церкви, но вместе с тем укрепил власть франков за Рейном. Все больше и больше соединяли пап и франкских вождей взаимные интересы: с одной стороны, папы, поссорившись с византийскими императорами, искали опоры в могущественных правителях Запада, с другой – майордомы, оттеснивши старую династию Меровингов, нуждались в освящении своей власти римской церковью, самой авторитетной во всем христианском мире. Сын и преемник Карла Мартела, Пиппин, послал в Рим спросить папу, допустимо ли, чтобы королем назывался тот, кто не выполняет королевских обязанностей. На это папа Захарий ответил, что в государстве не может быть порядка, пока настоящий правитель не будет именоваться королем. Пиппин тотчас после этого заключил в монастырь последнего Меровинга, папа же поручил Бонифацию совершить помазание франкского вождя на царство (751 г.). Этим церковным обрядом папа создал как бы новую высшую власть, тогда как раньше преклонение перед длинноволосыми Меровингами основывалось на языческом веровании в волшебную силу старинного рода.

Четыре года спустя Пиппин, в свою очередь, помог папе. Когда лангобардский король Айстульф, пользуясь смутой иконоборства в Константинополе, завоевал византийское наместничество с городом Равенной и стал подступать к Риму, папа Стефан III бежал за Альпы, умоляя франкского короля о спасении вотчины св. Петра.

Король принял от него сан патриция, т. е. покровителя Рима, выступил со своим войском и принудил лангобардов очистить захваченные земли. Но с его уходом Айстульф возобновил нападение, и даже лангобарды сожгли половину Рима. Тогда папа отправил Пиппину следующее послание: «Я, апостол Божий Петр, принявший вас в сыны мои, увещеваю, чтобы вы спасли Рим. Не допустите, чтобы мы терпели мучение от неприятеля; иначе вас будет мучить адский огонь. Более всех народов предан мне, апостолу Петру, франкский народ, и потому я всегда давал ему победу. Если не послушаете меня, объявляю вам именем св. Троицы, что выключу вас от царства небесного и вечной жизни силой власти, данной мне Господом Иисусом Христом».

Грозное послание папы возымело действие. Пиппин быстро надвинулся через альпийские проходы и запер Айстульфа в его столице, Павии; лангобардский король сдался на все условия, обещал заплатить большой выкуп и отказался от Равенны. Напрасно послы императора Константина V требовали выдачи византийского наместничества: франкский король подарил Равенну своему союзнику, папе, который сделался теперь светским владетелем.

Опираясь на союз с папою, применяя христианство как орудие завоевания и средство власти, сын Пиппина, Карл (768–814) соединил большую часть западноевропейских стран, занятых германцами, в могущественную монархию.

В 772 г. Карл приступил к обращению в христианство саксов, полудикого северо-германского племени, которое цепко держалось за языческие обряды, оберегая в них свою независимость. Как Бонифаций, он начал с низвержения огромного священного древа Ирменсуля, «опоры мироздания», по верованию язычников. Разрозненные по областям и деревням, саксы не оказывали сопротивления, пока в их стране стояло франкское воинство. Но как только Карл уходил, они разрушали церкви, изгоняли епископов и священников.

Через два года, на призыв папы Адриана I дать защиту от лангобардов, франкский король направился путями, проложенными его отцом, за Альпы. Прибыв в Рим, он поднялся, целуя ступени, по лестнице храма св. Петра и возобновил у гробницы апостола, в присутствии духовенства и франкских магнатов (крупных вассалов), союз с папою. Крепкая Павия должна была сдаться, а короля лангобардского Карл принудил уйти в монастырь; из лангобардских воителей он стал набирать вассалов и водить их в свои походы за Пиренеи, на Дунай и к Эльбе. В 778 г. Карла отвлекла от саксов с северо-восточной окраины государства на далекий юго-запад в Испанию экспедиция против сарацин. Этот поход окончился неудачей: при отступлении в горных проходах Пиренеи арьергард Карла вместе с обозом, предводительствуемый его племянником Роландом, уничтожили баски, своеобразный народец, упорный и самобытный, до нашего времени сохранивший древнее колдовство и язык, непохожий ни на одно из европейских наречий. Слух об этом поражении вызвал всюду восстания против франков.

Только с подавлением мятежей Карл мог опять направить все свои силы против саксов. В 782 г. на собрании вассалов, созванном с особой торжественностью в Саксонии, Карл издал строгий закон против отступников от христианства, угрожая смертной казнью не только за нападение на священника или ограбление церкви, но и за несоблюдение Великого поста. На саксов эта угроза не подействовала: когда Карл послал саксонское ополчение совместно с франками сражаться против славян, оно обратило оружие против франков. На этот раз свирепой расправе над ними не было предела. Карл объявил казнь всем, кто будет уличен в содействии язычникам против христиан: перебили четыре с половиной тысячи саксов, подозреваемых в измене, захватили в рабство и переселили в далекие от родины места множество семей. Но эти жестокости лишь еще больше разожгли жажду мести в саксах: подстрекаемые Видукиндом, искусно скрывавшимся от франков в северных лесах, саксонские воители поднялись все до последнего человека.

Карл Великий

Карлу удалось окончательно завладеть страной, лишь когда у множества эделингов, т. е. мелкой знати, составлявшей главную массу воителей, были отняты их имения. Эти земли король частью отобрал себе, частью роздал монастырям, франкским своим вассалам и тем саксонским магнатам, которые изъявили покорность. Для наблюдения за спокойствием в завоеванной стране Карл назначил графов (наместников) из среды самой саксонской аристократии.

Карл заставил саксов отрекаться от сатаны; сам Видукинд явился смиренно и принял крещение. Положение зависимых людей, свободных и крепостных, обрабатывавших земли воителей, не изменилось к лучшему: они лишь перешли к новым господам и на них легла новая повинность: доставлять священникам и епископам десятину с урожая полей и приплода скота.

В 791 г. Карл предпринял большой поход против главной орды аваров, занимавшей нынешнюю Венгрию. Пользуясь помощью славянских племен, искавших освобождения от аваров, он двинул против кочевников два ополчения, одно из Германии, другое из Италии; неся хоругви, распевая церковные гимны, шли его воины вдоль обоих берегов Дуная старинными римскими дорогами; по реке везли припасы и оружие. Когда взяли главное кольцо аваров, где хранились награбленные от набегов богатства, король подарил часть сокровищ папе, остальное роздал вассалам, чтобы «они и впредь прославляли его милость и помогали ему в тяжелых походах». Из пограничных земель было основано военное наместничество восточной марки (основа будущей Австрии).

В 800 году Карл заключил против испанских Омайядов союз с Харун эр-Рашидом. Багдадский халиф отправил на далекий запад посольство с подарками, в числе которых находился живой слон; в знак особого расположения передал он Карлу право покровительства над христианскими святынями Иерусалима. Соединившись с остатками испанских готов, франки взяли Барселону и образовали между Пиренеями и Эбро пограничную готскую марку. После 30 лет непрерывных войн получилось очень большое государство, охватывавшее нынешние Францию, Бельгию, Голландию, Швейцарию, западную и южную Германию, Австрию, большую часть Италии и северо-западную Испанию. На востоке граница владений Карла доходила до Эльбы; но и за этой рекой славянские племена признавали мощь франкского короля, так что его верховенство простиралось до Вислы и до среднего Дуная. В состав государства Карла входили из романских стран (т. е. бывших провинций римской империи) все те, которые уцелели от арабского завоевания. Вся западная половина христианской церкви была теперь заключена во владениях франков вместе с городом Римом, столицей старой империи. Отсюда у Карла возникла мысль принять императорский титул.

Во время переговоров короля с халифом приехал на север папа Лев III просить защиты против врагов своих в Риме, которые его свергли и нанесли ему тяжкие оскорбления. Король велел разобрать дело франкским своим вассалам; затем хотя и наказал врагов папы, но продержал его самого целый год в ожидании. По приезде своем в Рим Карл заставил Льва III в собрании франков поклясться в своей невиновности: папа оперся на раку с мощами, 28 соприсяжников, окруживши его и взявшись друг с другом за руку, должны были заодно с ним повторить слово в слово его признание; по окончании клятвы они должны были провести несколько минут в полной неподвижности; малейшее колебание тела или запинка в произнесении присяги служили бы признаком виновности.

Восстановленный в своих правах, Лев III задумал осуществить цель, намеченную еще его предшественником. В первый день Рождества, когда Карл молился в церкви св. Петра, папа надел на него венец и приветствовал его обрядом и словами, обычными при встрече прежних императоров. Стоявшие кругом франки и римляне скрепили венчание своими криками: «Победа и здравие Карлу, Августу, Богом венчанному, великому и миротворящему императору римлян!»

Карл не был доволен таким оборотом дела. Не от духовного лица хотел он получить признание высшей власти, а из самого Константинополя, от прямого преемника римских императоров. Поэтому он завел переговоры с императрицей Ириной, которая в это время захватила власть, опрокинув правление своего уже взрослого сына и подвергнув его ослеплению. Однако Ирину в свою очередь сверг логофет (министр финансов) Никифор (802 г.). Сам очень воинственный, он вовсе не желал уступать Карлу и даже отправил флот для отвоевания Италии. Но византийцы все-таки были не в силах воспрепятствовать образованию империи на западе: в 811 г. Никифор погиб в войне с болгарами, которые со времени разгрома их страны при Константине успели подняться с новой силой; хан Крум сделал себе из черепа императора чашу.

После венчания Карл велел установить для народа новую особенно важную присягу: в ней было сказано, что «все должны исполнять свою службу Богу, не совершать ни насилия, ни измены по отношению к церкви или к вдовам, сиротам и странникам, так как государь-император наречен после Господа Бога и святых покровителем и защитником надо всеми». Обряд помазания на царство, венчание новым титулом, приносимые государю клятвы, – все это, казалось, неизмеримо возвышает его власть. Наподобие персидских самодержцев, он стал отправлять в подвластные страны государевых послов, которые должны были следить, чтобы графы не утесняли народ поборами, принимать жалобы от населения и потом, вернувшись после объезда, обо всем давать отчет королю. Главным орудием королевской власти было духовенство; послами назначались большею частью епископы, как люди образованные, прошедшие церковную школу, которая тогда была единственной. При дворе клирики занимали должности канцлера, приготовлявшего все указы и грамоты, и капеллана, королевского духовника и советника по церковным делам, называвшегося так по имени хранимой им капы (плаща) св. Мартина Турского, главной святыни франкской.

Несмотря на тесный союз с церковью, Карлу не удалось создать неограниченную власть. Все, кто выполнял королевские поручения, кто снаряжался в поход, в том числе графы, епископы и государевы послы, давали королю особую служебную присягу; сверх условий, в ней выговоренных, король не мог потребовать ничего лишнего. При составлении указов государь не запирался в тайном совещании со своими ближайшими советниками. Все дела обсуждались в собраниях вассалов: помимо майского поля, осенью, по окончании похода, король созывал еще магнатов, службой которых особенно дорожил, потому что они приводили целые отряды подвассалов, т. е. воинов, в свою очередь состоявших у них на частной службе.

Карл, не умевший писать, благоговел перед книжной ученостью. Его страстью было собирать отовсюду писателей, художников, ученых; англосаксонский монах Алькуин, его ученик франк Эйнгард, секретарь и биограф Карла, визиготский поэт Теодульф, лангобардский летописец Павел Диакон составляли его постоянное общество, и Карл любил слушать их споры и поэтические состязания. Алькуин устроил придворную школу по образцу англосаксонских монастырей; в нее Карл набирал преимущественно сыновей магнатов, чтобы приготовлять их для разнообразных дел по управлению.

Стихи, речи, богословские сочинения, летописи составлялись не на разговорных наречиях, а на языке книжном, латинском. Для изучения латыни списывали и заучивали отрывки из Вергилия, Августина и других римских писателей. В отличие от арабов, увлекавшихся естественными науками, химией, медициной, астрономией, западноевропейцы в это время отдавали наибольшее внимание грамматике и риторике (искусству красиво выражаться). В наставлении Карла о занятиях науками говорится: «Каждый должен изучить то, что он желает исполнять, и душа наша тем лучше будет понимать, что нужно делать, чем правильнее язык будет хвалить Господа, не оскорбляя его ошибками». В дошедшем до нас изложении урока, который преподал Алькуин сыну Карла Пиппину, все внимание обращено на подбирание интересных слов и сравнений, вместо того чтобы разъяснять строение мира или отдельных предметов и существ действительной жизни. Например, ученик говорит: «Я боюсь, учитель, пускаться в Великое море, хотя меня и побуждает любопытство». Алькуин обещает сесть вместе с мальчиком и последовать за ним, куда бы он ни отправился. «Но я не знаю, как устроить корабль?» На это учитель отвечает: «Корабль есть странствующий дом, постоянная гостиница; путник, не оставляющий следа, сосед берегов». – «А что такое берег?» – спрашивает ученик. – «Стена земли».

Ученым и поэтам, окружавшим Карла, казалось, что «обновляются времена, воскресает жизнь древних, возрождается то, чем сиял Рим». Однако варварские понятия были в полной силе, даже среди духовенства, проходившего школу. Однажды Карлу донесли о смерти епископа, который оставил только два фунта серебра на поминание души своей; случайно услыхавший об этом молодой клирик заметил: «Мало же он заготовил себе для такого далекого и долгого пути (разумея странствование души на тот свет)!» Карлу понравилась такая искренность, и, в обход многих знатных просителей, он назначил бедного священника на очистившееся место, поощрив его набрать побольше средств в загробное путешествие.

Весь строй жизни во франкском государстве был иной, чем в современном ему арабском халифате (правление Аббасидов Мансура, Махди и Харуна 754–809, Каролингов Пиппина и Карла 751–814). В то время как мусульманский Восток выделялся блеском и роскошью своих многочисленных городов, в империи Карла жили по селам и усадьбам, в низких деревянных строениях; для больших собраний вассалов быстро сколачивали целый лес лачуг и бараков; все эти постройки так же быстро и выгорали. Только в Ахене (на границе нынешней Германии и Бельгии), где Карл особенно любил останавливаться, соорудили большую пфальц (то же, что русское «палаты», от латинского palatium – дворец). Здесь обширный двор разделял два каменных строения: круглый собор и королевский зал, в котором семья государя и ближайшие к нему люди с приглашенными магнатами собирались у большого камина (от каминаты, т. е. отапливаемого помещения, происходит наше слово «комната»). Обе основные постройки, вместе с примыкавшими к ним спальнями, мастерскими, девичьими, кладовыми, каморками для слуг, помещениями для каноников (соборных священников) и для военной охраны были обнесены высоким забором с каменными воротами и сторожевой башней у входа.

Распад Карловой монархии. В истории Западной Европы такой крупный завоеватель, каков был Карл, появился лишь тысячу лет спустя в лице Наполеона. Недаром сложилось предание о железном Карле, от приближения войск которого дрожит земля. В глазах потомков он вырос в образ сверхчеловека, способного читать в сердцах подчиненных; его воображали предводителем позднейших крестовых походов против неверных. Однако величие Карловой монархии так же, как впоследствии могущество Наполеоновской империи, оказалось недолговечным. Франки проявили необычайный воинственный подъем в борьбе с сарацинами, лангобардами, аварами, саксами, но их силы исчерпались в этой борьбе, и они уже не могли всюду удержать покоренных в подчинении наподобие римской империи; беспомощны оказались они против нового нашествия – норманнов, т. е. северных народов.

При своем военном обаянии и страхе, внушаемом современникам, Карл умел вербовать все новых и новых воителей: он заставлял епископов вооружать целые отряды на счет богатых церковных земель; он требовал, чтобы герцоги, т. е. наследственные вожди племен (баварского, саксонского и др.) приводили своих вассалов. Для больших, трудных войн он поднимал на ноги общее ополчение: небогатых крестьян заставляли складываться по трое, по четверо, чтобы снарядить одного ополченца из своей среды. Ослушаться короля не решались: за неповиновение грозил разорительный штраф в 20 быков. Но сама служба в ополчении жестоко разоряла деревенских жителей: им часто приходилось продавать коров, плуги, запасы из амбаров, иной раз хлеб среди самой жатвы за ничтожные цены, чтобы раздобыть денег и вооружить требуемое число ополченцев.

Со смертью Карла (814) установленные им повинности стали приходить в упадок. Сын его Людовик, прозванный Благочестивым, разделил власть со своими детьми; но скоро сыновья не поладили с отцом и отказали ему в повиновении. Падением императорской власти тотчас же воспользовались епископы: привлеченные Карлом к делам управления они стали теперь считать себя вправе вмешиваться во все мирские дела и даже разбирать споры между властителями.

В 829 г. в Париже синод (собрание местного духовенства) объявил, что духовная власть выше светской. Когда Людовик поссорился с сыновьями, папа Григорий IV взял на себя обязанности верховного судьи: незваный, приехал он из Рима на север в лагерь императора и потребовал примирения, причем ясно дал понять, что виновным в раздоре считает отца. Приговор папы произвел сильное впечатление на воинов: большая часть ополчения покинула старого императора и вслед за папою отправилась в лагерь его сыновей. Людовика ожидало еще худшее унижение: в Суассоне он должен был отказаться от власти и перед собранием епископов принести покаяние в своих грехах.

Собор св. Софии в Константинополе

Внуки Карла Великого: Лотарь, Людовик Германский и Карл II Лысый, не сумели удержать единство империи. Младшие братья, Людовик и Карл, не хотели повиноваться старшему, обладавшему императорским титулом. Заключая между собою союз, Людовик от имени восточных франков и других зарейнских германцев и Карл от имени франков западных, галльских, съехались в г. Страсбурге и, в присутствии своих вассалов, громко произнесли клятву взаимной верности. В то время как Карл говорил перед войском Людовика на германском наречии, Людовик обращался к войску Карла на языке романском (т. е. происшедшем от языка римлян, латыни), так как западные франки, живя в течение 4 веков среди галлоримлян, утратили свою старинную речь и слились с туземным населением. Единственной памятью германского их происхождения осталось новое имя Галлии, которая стала называться Францией, тогда как область их восточных единоплеменников, находившихся в среде чисто германских племен, саксов, баварцев и др., сохранила имя Германии. В 843 г. в Вердене между тремя братьями произошел раздел, в силу которого Лотарь был признан королем Италии, Людовик – Германии, Карл – Франции.

Папа, продолжая обращаться к военной помощи Каролингов, не сохранил и тени почтительности к франкским вождям. Вместе с тем, опираясь на свое достоинство владыки, возлагающего корону на императора, папа присвоил себе верховную власть над епископами всех западных стран. Настоящим церковным деспотом показал себя папа Николай I (858–867). По его словам: «Св. Петр бережет римскую церковь так, что еретики и даже сам ад ничего не смогут сделать против ее господства». Когда император Людовик II, сын Лотаря, разошелся со своей женой, не испросив разрешения папы, Николай сместил тех епископов, которые утвердили развод императора; отказавшись принять Людовика в Риме, он объявил, что «государи лишь тогда достойны короны, когда умеют владеть сами собою; иначе их следует считать тиранами, а не государями; тогда мы не только не должны оказывать им повиновения, но обязаны сопротивляться и восставать против них». Высказываясь таким образом о праве сопротивления подданных, папа положил основание революционному учению против монархии: мятежники всегда могли сослаться в свое оправдание на грозные и внушительные слова самого духовного владыки западных христиан.

Раздробление державы, созданной Карлом, совпало с появлением на ее окраинах, северной и южной, двух опасных врагов, сарацин и норманнов, вторгавшихся со стороны морей Средиземного и Северного. Занятые взаимными спорами, преемники Карла не заботились об охране границ империи, о поддержании береговой охраны. Пользуясь этим, «морские волки» начали дерзко нападать на побережья, въезжать в устья рек, грабить и жечь города и селения.

Сарацинские пираты выходили во множестве из Испании и особенно с северных берегов Африки. В 831 г. они отняли у византийцев Палермо в Сицилии, вскоре завладели всем островом и сделали его основой дальнейших нападений на берега южной Европы. В 846 году через устье р. Тибр сарацины ворвались в Рим и разграбили церковь св. Петра. Они укрепились недалеко от Ниццы в нынешней южной Франции и стали совершать отсюда набеги вдоль Альп, запирая горные проходы движению богомольцев и купцов и разоряя долины.

Еще страшнее были нападения норманнов, выходивших с полуостровов Ютландского и Скандинавского. В этих странах ко времени образования Карловой монархии заметен большой наплыв воинственных масс, прибывавших с востока из-за Балтийского моря. Могущественные вожди, опираясь на большие дружины, положили основание нынешним трем северным государствам: Дании, Швеции, Норвегии. Но королям-объединителям удалось подчинить себе лишь часть неукротимой вольницы: множество воителей, не получивших земли, среди них младшие сыновья вождей, иногда 12–14-летнего возраста, пускались в дальние предприятия – отыскивать себе счастье и добычу за морем. Норманские викинги, т. е. береговые вожди, выходили из фиордов (глубоких морских заливов) Норвегии и Дании.

Имя славян созвучно с корнем «слава»; может быть, славяне, подобно индийским арийцам, сами звали себя «знаменитыми», «благородными». Для народов западноевропейских имя славян, однако, получило прямо противоположный смысл – «рабов». Это произошло потому, что впервые оно появилось у византийских писателей, узнавших славян в качестве приниженных, жалких невольников при воинственных кочевниках (у византийцев произносилось склавини, отсюда итальянское schiavi, французск. esclaves, герм. Sklaven).

По языку славяне родственны иранцам, грекам, германцам, т. е. народам арийским, или индоевропейским; всего ближе к ним по наречию их северные соседи, племена латвийско-литовские. Неизвестно, когда славяне впервые появились в Европе; византийцы застали их живущими по склонам Карпат и по рекам Черноморского бассейна. Сравнительно с другими индоевропейскими народами славяне заняли самое невыгодное положение на восточной окраине большой европейской низменности, открытой к широкой степной полосе, по которой передвигались бесконечной вереницей воинственные кочевые племена; будучи народом земледельческим, оседлым, они постоянно терпели от опустошительных набегов подвижной конницы скотоводов. Но и на другой, западной своей границе, славяне не имели покоя: их утесняли германские народы, устремлявшиеся в просторные края восточной Европы тем более охотно, что на западе им некуда было податься: в странах бывшей римской империи сами они встречались с населением плотным и давно осевшим.

Великое переселение V века сильно потрясло славянский мир. Готы со своих старых мест поселения у Балтийского моря прошли к Черноморью, прорезавши славянские племена посредине; в состав государства Эрманариха вошли юго-восточные славяне, жившие по рекам Черноморского склона. Следом за этим завоеванием славян подчинили себе гунны, оттеснившие готов. С гуннов начинается прилив из Азии народов турецкого происхождения. Когда разрушилась гуннская орда, южнославянские племена подчинились их преемникам, аварам и болгарам.

И гунны, и авары, и болгары, оставаясь среди земледельческого населения кочевыми стадовладельцами, разделили между отдельными воителями оседлых жителей деревень, которые сделались их крепостными, подобно колонам римской империи: каждый всадник имел в своем распоряжении несколько земледельческих дворов; начальникам принадлежали целые села или несколько сел: у южных славян долго оставались от времени господства кочевников жупанов, т. е. сельских округов и их начальников, управлявших работой крестьян и живших на их приношения. На войне господская конница гнала перед собой крепостных, вооруженных пращами и дрекольем. Если этой толпе слабых воинов удавалось опрокинуть врага, всадники бросались его преследовать и забирать добычу; в случае неудачи передовых воинов они имели достаточно времени, чтобы спастись отступлением.

Скоро после Юстиниана аварский каган Баян (от имени его происходит титул бана, т. е. воеводы, до XX века сохранившийся у хорватов, или кроатов в нынешней Югославии) своеобразно устроил большое разбойничье государство, имевшее средоточие в равнинах нынешней Венгрии: на западе против саксов, баварцев и лангобардов он всюду выдвинул славянских поселенцев, которые заняли обширную полосу земель от Балтийского моря до Адриатического. Обеспечив себе таким образом западную границу от нападений германцев, он с тем большею смелостью обрушивался на владения Византии, причем и тут у него впереди шли славянские воины.

Так, под давлением кочевников, расширился в разные стороны круг славянских колоний: на западе они дошли до Эльбы, до верхнего Дуная, проникли в долины восточных Альп; на юге заняли равнины среднего и южного Дуная, перешли эту реку и распространились по всему Балканскому полуострову; к востоку от низовьев Днепра достигли Дона и Кубани. У славян был еще свободный выход на север в лесистые края нынешней средней и северной России; уходя от кочевников, они в свою очередь оттесняли здесь более слабые туземные племена финского или угорского происхождения.

Славян, когда они пребывали в вечном страхе от нападения кочевников, нам описывают византийцы, между прочим Прокопий, современник Юстиниана. Их жилища расположены на берегу рек и озер, среди лесов и болот, где они стараются укрыться от врага. Они живут в грязных, разбросанных хижинах и часто меняют свое местопребывание. В своих домах они делают несколько выходов, чтобы можно было ускользнуть на всякий случай от опасности. Все свое имущество они зарывают в землю; снаружи не видно ничего излишнего, чтобы не привлекать неприятельских набегов. В бою они нападают на врагов пешие, без панцирей и плащей, вооруженные только копьями и щитами. Они отличаются мягким характером и уступчивостью; нет в них ни жадности, ни лживости; напротив, они радушны и гостеприимны.

Замеченные византийцами черты быта дольше всего удержались у тех славян, которые укрылись в лесных дебрях, простиравшихся на северо-восток от Карпат между Вислой и Днепром, особенно по реке Припяти, в нынешнем белорусском Полесье. Эти древляне (от древа – «жители лесов») имели одинаковую участь с литовцами, жившими еще дальше от степей, по Неману и Западной Двине: они жили бедно, в дикости, «звериным образом», как говорит про них потом (в XI в.) киевский летописец. В противоположность им главные массы славян, оставшиеся среди кочевников, хотя испытали тяжелые превратности судьбы, но зато закалились в боях, вышли на большую дорогу культурных сношений с другими народами, стали сами соединяться в крупные государства.

Из времен подчинения славян кочевникам киевский летописец сохранил лишь предание о том, как угнетали обры (т. е. авары) племя дулебов (в нынешней Волыни): «Когда нужно было обрину ехать, он впрягал не коня и не вола, а по 3, 4, 5 (славянских) женщин в телегу». Три века спустя о самой борьбе с аварами уже никто не помнил, и летописец отмечает только конец страшных повелителей: «Были обры телом велики, а умом горды, и Бог истребил их и умерли все и не осталось ни единого обрина; поэтому есть поговорка до сих пор на Руси: погибли как обры, от которых нет ни племени, ни наследства».

После разрушения аварской державы, в IX веке стали подниматься славянские государства в трех местах: 1) между Судетами и средним течением Дуная чехи и моравы соединились в великоморавское государство; из всех славянских племен чехи всего дальше продвинулись на запад, занявши по верхней Эльбе и ее притокам Богемию (или Бойогемию, т. е. страну бойев, народа кельтического племени, родственных галлам); в IX в. у них уже есть большой город Прага; 2) на нижнем Дунае и прилегающей к нему части Балканского полуострова, между Карпатами и Балканами, образовалось государство болгарское из смешения югославянских племен с пришлым турецким воинством болгар, причем последние скоро забыли свой азиатский язык, передавши туземному населению свое имя и свой неукротимый нрав; 3) на среднем Днепре ближайшие соседи древлян поляне, воинство которых называлось Русь (у византийцев Рос), образовалось государство русское; у полян-руси было несколько городов, т. е. укрепленных поселений, между которыми выделялся большой, оживленный по торговле Киев.

Расселившись сначала под давлением кочевников, а потом силой своего собственного оружия, славяне заняли около 30 % всей Европы. В IX в. их поселения простирались от Балтийского моря до морей Адриатического, Эгейского и Черного, от Альп, от Эльбы до верхней Волги, Оки и Дона. Вследствие смешения в различных областях с турецкими народами, германцами, кельтами, иллирийцами и финнами, славяне в последующее время уже не представляли внешнего однообразия. Там, где они соединились с азиатскими кочевниками или с кельтами и южноевропейскими расами, преобладают черноволосые и темноглазые с резкими чертами лица: таковы сербы и кроаты в северо-западной части Балканского полуострова (между Дунаем и Адриатическим морем), болгары, украинцы (потомки полян). Там, где они перемешались с германцами, литовцами, финнами, скандинавами, у Балтийского моря, в нынешней средней и северной России, перевешивают белокурые и рыжеволосые, светлоглазые; таковы поляки (по р. Висле), белорусы (от племен дреговичей и древлян) и великороссы (от кривичей, радимичей и вятичей по Западной Двине, в области великих озер, по Волге, Оке и верхнему Днепру).

То же самое надо сказать и о характере славян, который сложился далеко не одинаково в различных странах в зависимости от судьбы и условий жизни. Там, где им приходилось бороться с упорными врагами, у них выработались боевые качества, непохожие на мягкость и устойчивость нрава, о которой писал Прокопий Византийский.

Саксонец Видукинд говорит о западных славянах, сражавшихся на Эльбе против германцев: «Славяне – народ неподатливый, в работе упорный; они привыкли к самой простой пище, и что для нас, германцев, кажется тяжелым бременем, они почитают чуть не за удовольствие. Дороже всего на свете им свобода, поэтому, несмотря на все поражения, они снова и снова берутся за оружие. Между тем как саксы сражаются из-за славы и ради расширения границ, славяне бьются исключительно за независимость».

С VIII в. при Аббасидах арабы, стремясь расширить свою торговлю, проникли в восточную Европу. У них было два главных пути: один на судах через Каспийское море от северного края Персии, другой на верблюдах от Хивы по нынешним киргизским степям.

Той и другой дорогой они достигали большого государства хазар, занимавших низовья Волги и Дона и восточное Предкавказье. Хазары, представлявшие смешение финских и турецких племен, соединяли у себя быт бродячий и оседлый; жители столицы Итиля, расположенного по обе стороны Волги (немного выше нынешней Астрахани), жили в городских домах только зимою, а весной и летом уходили в степи на кочевья. Хазары подчинялись двум властителям: кагану, принимавшему божеские почести, но также отвечавшему жизнью за бедствия страны, и беку, который был настоящим правителем, командовал войсками, собирал подати, управлял городами. Плывя по Волге вверх, арабские купцы доезжали до города Болгара, недалеко от впадения Камы, где и вступали в торговые сношения с народом, родственным дунайским болгарам. На волжские рынки арабам привозили множество всякого рода товаров славяне и финны из нынешней средней и северной России; арабские серебряные диргемы доходили до Балтийского моря и проникали в Скандинавию.

Главным товаром, вывозившимся арабами из восточной Европы, были шкуры пушных зверей: соболей, горностаев, бобров, куниц и др.; из них ни один мех так не ценился, как чернобурая лисица. Арабский географ и путешественник Масуди рассказывает: «Темный лисий мех – самый модный на Востоке; из него делают себе шапки, кафтаны, шубы и накидки цари и князья арабские и персидские, перебивая друг друга своим роскошеством. Один из халифов захотел определить, какой мех всего теплее: для этого он велел в холодную зимнюю ночь завернуть бутылки с водою в различные шкуры; оказалось, что единственно под чернобурой лисицей вода не замерзла».

Переправляясь с Волги на Дон и дальше по левым притокам Днепра, арабские купцы доезжали до Киева; дальше к западу посредниками в торговле мехами и невольниками были евреи, доставлявшие пушной товар в мусульманскую Испанию и в Магриб (северо-западную Африку, ныне Марокко и Алжир), а рабов из Богемии на рынок в Итиле. В IX в. торговые сношения арабов начали как бы кольцом охватывать христианские страны старой римской империи, Италию и Византию. Сама Византия находилась в это время, вследствие тяжелых внутренних волнений и внешних неудач, в расстройстве и слабости.

Вслед за Никифором, опрокинувшим правление Ирины, три императора, один за другим, достигли власти насильственным путем, опираясь или на мятежных солдат или на столичное население. Среди последнего выдавались мастера художественных ремесел, работавшие на двор и на церкви, литейщики, ювелиры, скульпторы, иконописцы, драпировщики, парфюмеры и особенно изготовители шелковых материй, главной гордости Византии со времени Юстиниана, добывшего от китайцев тайну шелководства. В Константинополе уживались рядом две крайности: с одной стороны, сомневаться в правильности решений божественной власти императора считалось кощунством, с другой – константинопольский народ и войско, по примеру пролетариев и легионов старинного Рима, присуждали пурпур людям своего избрания.

Провозглашенный павликианской армией, Лев V Армянин возобновил войну против икон. «Вы видите, – говорил он своим сторонникам, – что все государи, которые признавали иконы и поклонялись им, погибли или в изгнании, или на войне. Только иконоборцы умерли своей смертью на престоле и погребены с почетом в храме Апостолов. Я также хочу подражать им, чтобы после долгой жизни моей и моего сына царство наше удержалось до четвертого и пятого поколения». По его настоянию собор 815 г. воспретил возжигать свечи и курить ладан перед «бездушным деревом» и осудил «бесполезное и несогласное с преданиями церкви» производство икон. Опять началось преследование монахов, разгром церквей. Однако иконоборство держалось лишь угрозой, которую представляло еретическое войско. Как только удалили солдат из столицы, императрица Феодора, правившая в малолетство Михаила III, в 843 г. восстановила почитание икон; новый собор установил праздник православия в память избавления от иконоборческой и всех других ересей.

Спор об иконах очень ослабил Византию и понизил ее умственную жизнь. В то время как иконоборцы разрушали произведения искусства, монахи со своей стороны, желая укрепить веру, уничтожали книги и громили науку за то, что она питает дух сомнения и критики. Наиболее талантливый и смелый защитник икон Федор Студит (т. е. монах студийского, строгого общежития) призывал папу, чужестранного владыку: «Услышь нас, апостольский глава, богоизбранный пастырь христианских овец, ключеносец неба, скала веры, на которой построена католическая (вселенская) церковь; ты еси Петр, украшающий собой престол Петра. Покори еретических зверей волшебством чарующих звуков слова Божия». После таких обращений папы, действительно, стали вмешиваться в дела византийской церкви, и она как бы утратила самостоятельность.

Иконоборец в Византии

Извне Византия терпела одну неудачу за другой. Испанские сарацины завладели на пороге Эгейского моря островом Критом: его новое имя, Кандия, происходит от арабского хандак, глубокого рва, которым завоеватели окружили построенную ими крепость. В то же время начались нападения мусульманских моряков на Сицилию и южную Италию. Византийская торговля в Средиземном море пришла в упадок. С севера империя также не имела покоя. Болгарский хан Крум, победитель императора Никифора, отнял у византийцев Сардику (нын. Софию) и подступил к столице, желая «вонзить копье в Золотые ворота». Хотя этот преемник помирился с империей, но пограничная черта прошла уже недалеко от Константинополя. На северо-западе у Византии появился новый враг – Русь: они беспокоили греческий Херсонес в Крыму, нападали на малоазийский берег Черного моря. В 860 г. на 200 кораблях русские подплыли к Константинополю, разграбили и сожгли предместья столицы; с трудом удалось отбить эту «северную страшную грозу», «грубый варварский народ», как выражались византийцы.

Из тяжелого положения и ничтожества Византия начинает быстро оживать с середины IX века. Успехи арабов в торговле, в науках, в инженерном деле подстрекнули соревнование византийцев; они черпнули новой мощи в своих преданиях, в превосходстве своих знаний, своих искусств над окружающими варварами; в области просвещения, религиозной проповеди, дипломатии, управления государством выступает ряд даровитых личностей, которые завоевали для своей страны могущество и влияние в Европе.

Первые проблески возрождения Византии заметны в царствование Михаила III (842–867). Дядя императора, слабого и развращенного, кесарь (т. е. цезарь или соправитель) Варда, враждебный монашеству, основал в Константинополе университет (высшую школу) с даровым обучением бедных. Кроме астрономии, геометрии, медицины, философии – наук, процветавших в это время у арабов, – в константинопольской школе занялись также изучением юриспруденции и древнегреческой литературы, а самым выдающимся профессором скоро стал Фотий (род. 820 г.), собиратель библиотеки старинных рукописей, умевший соединять вокруг себя пламенных и усердных учеников.

Свой взгляд на значение науки Фотий выразил однажды в следующих словах: «Большая часть людей увлекаются богатством, наслаждениями и блеском земной славы; благородные же души стремятся прежде всего к мудрости, которая дарует сокровища непреходящие, вечные. Эта мудрость не гоняется за красивым нагромождением громких и пустых фраз, а делает слово, согласно разуму, носителем мысли, исследует причины явлений; она не довольствуется знакомством с поверхностью вещей, а проникает в сокровеннейшие глубины того, что подлежит исследованию, собирая по крупинкам золото чистого знания».

В 857 г. Варда низверг неугодного ему патриарха Игнатия, опиравшегося на монахов, враждебных наукам, и возвел в патриаршество Фотия, занимавшего при дворе должность асикрита (секретаря тайных дел). Этому назначению воспротивился властолюбивый папа Николай I, считавший восточную церковь подчиненной себе. На соборе, созванном в Риме, он объявил Фотия вторгнувшимся в церковь разбойником и потребовал «во имя Всемогущего Бога, апостолов Петра и Павла, всех святых отцов вселенских соборов, согласно суду св. Духа» сложения Фотием патриаршей власти, в противном случае угрожая проклятием.

Между двумя гениальными представителями Византии и Рима завязалась борьба. Фотий поставил себе целью расширить круг влияния Византии и вывести восточную церковь из онемения, в котором она находилась со времени торжества над нею ислама. Своего ученика и друга, македонянина Константина, он отправил ко двору хазарского кагана, которому незадолго до того византийские инженеры выстроили на нижнем Дону крепость Саркел. Кроме дипломатического поручения – скрепить дружбу с хазарами – Константину, очень способному к изучению языков, поставили еще религиозную задачу: в разноплеменном государстве, где встречались еврейство, мусульманство и старое азиатское язычество, он выступил с изложением христианства, вел диспуты (споры) о вере с представителями других исповеданий.

Вскоре после этой поездки Фотий послал Константина вместе с его старшим братом Мефодием в государство великоморавское. Здесь византийские ученые начали дело необычайно важное для всего славянского мира: в противоположность западным просветителям, итальянцам и германцам, приносившим Писание и богослужение на непонятном народу книжном латинском языке, они ввели впервые литургию на местном наречии и стали переводить на славянский язык Евангелия, Псалтырь и другие книги Библии; они изобрели также для славян особую азбуку, похожую на греческий алфавит (863). Значительно уступавшие им в образованности западные проповедники должны были преклониться перед их искусством и знаниями; их прозвали «философами». Фотию не удалось, однако, сохранить руководство над этим далеким северным предприятием. Николай I, считая Моравию подчиненной себе, вызвал обоих братьев в Рим. Повинуясь папе, они отделились от своей родины: Константин скоро умер, приняв перед смертью монашество под именем Кирилла; Мефодия папа назначил архиепископом в славянские земли, Моравию и Паннонию (ныне западную Венгрию), по среднему течению Дуная.

Папа и патриарх столкнулись также в Болгарии. По рассказу греков, болгарский царь (т. е. цезарь – титул, принятый им вместо азиатского «кагана») Борис принял крещение после того, как византийский проповедник-живописец нарисовал ему картину Страшного суда, где неверные осуждены идти в ад. У царя были также политические соображения для принятия христианства: он видел в новой вере, признающей божественность власти, средство обуздать бояр (т. е. богатых стадовладельцев и обладателей земель). Когда он потребовал крещения от всего народа, бояре возмутили толпу и подступили ко дворцу, угрожая возвести на престол другого царя, язычника. Борис, однако, победил восстание и с неумолимой строгостью казнил не только самих зачинщиков, но и все их потомство, истребив 22 больших боярских рода. Он искал теперь у Византии и у Рима оправдания своей жестокости, совершенной ради веры; он хотел, чтобы ему назначили епископов и проповедников.

Оба владыки, Фотий и Николай I, прислали ему свои наставления; в них обнаруживается различие тогдашней Византии и Рима. Фотий излагает подробно учение о Троице, историю 7 вселенских соборов, изображает борьбу церкви против ересей. Он как будто обращается к византийскому принцу, в котором хочет воспитать просвещенного государя-народолюбца. По его словам, христианский правитель должен во всем соблюдать спокойствие и рассудительность. Нужно следить за своей внешностью, походкой и всеми вообще движениями; нехорошо быстро говорить, громко смеяться, вести неприличные разговоры. Государь должен быть не тираном, внушающим страх своим подданным, а милостивцем, опирающимся на их любовь и преданность, неустанно заботиться о благе народа. Истинная слава воителя не в завоеваниях, не во внешнем расширении государства, а в нравственном совершенствовании своих подданных, в облагорожении их духа.

Наставление Николая I проще и практичнее. Так же, как знаменитый его предшественник, Григорий I, при обращении англосаксов, папа советует никого из язычников не принуждать к принятию новой веры; пусть остается старая национальная одежда и обычаи. Он не настаивает на слишком строгом соблюдении постов, как того требовали византийцы. Надо понемногу истреблять колдовство; надо вместо клятвы на мече приносить присягу на Евангелии, лошадиный хвост, служивший знаменем, заменить изображением креста. Папа считает особенно важным установление десятин для содержания духовенства.

Недовольный тем, что из Византии не прислали епископов, Борис склонился в пользу Рима и изгнал из своей страны греческих священников. В Константинополе эта новая победа папы вызвала сильное негодование: не только при дворе, но и в народе поняли обиду, нанесенную Византии. Опираясь на общее сочувствие, Фотий решился в свою очередь напасть на твердыню пап, присвоивших себе право повелевать над всем христианским миром. Приглашая восточных патриархов, александрийского, антиохийского и иерусалимского, на собор в Константинополь, Фотий обратился к ним с окружным посланием (энцикликой), где доказывал, что лишь восточная церковь сохранила истинные предания, тогда как западная, латинская, приняла догматы и обычаи, чуждые первоначальному христианству, между прочим запрещение брака для священников. На соборе 867 г. в Константинополе Фотий назвал латинян слугами Антихриста и отлучил Николая I от церкви. Он предложил западному императору Людовику II, находившемуся во вражде с папою, низвергнуть римского первосвященника. Против притязаний на первенство старого Рима он выдвинул величие Рима нового: если первый обладает могилами апостолов Петра и Павла, то Византия была полем деятельности первозванного апостола Андрея; великие церковные учителя составляют исключительную славу греческой нации, которая одна сохранила просвещенность и человечность среди общего варварского огрубения.

Однако в первом своем столкновении с Римом Фотий потерпел неудачу. В год смерти своего противника, Николая I (867), он был сам низвергнут с патриаршего престола новым императором Василием.

Василий происходил из армянской семьи, поселенной в Македонии (отсюда основанная им династия, самая долгая в византийской истории, 867–1054, называется Македонской). В молодости он был захвачен в плен болгарами, а когда его выкупили, добрался до Константинополя нищий и оборванный. Обладая громадной физической силой, ловкий наездник и укротитель коней, он понравился Михаилу III, увлекавшемуся цирковыми ристалищами. Скоро любимец императора сделался управителем двора, соперником кесаря Варды. Хотя Варда взял с Михаила и Василия клятву верности, причем оба дали свои подписи, обмакнув перья в вино Причастия, Василий изменнически убил кесаря, заставил провозгласить себя августом, а затем покончил и с самим Михаилом.

Свой незаконный захват власти он старался укрепить дружбой с папою и ради нее-то вернул на патриарший престол свергнутого Вардой Игнатия.

Фотий ушел в монастырь, отдался опять своим научным занятиям, вступил в переписку с арабскими учеными. В глазах большинства византийского общества он еще более поднялся как защитник независимости Византии и провозвестник ее духовного первенства. Его осыпали сочувственными адресами (приветствиями), как патриота, все цехи константинопольских ремесленников вплоть до меховщиков, рыботорговцев, плотников, слесарей. Смещенные вместе с ним епископы и священники, ученики и последователи его сплотились вокруг главы своего. Император поневоле помирился с опальным патриархом: он пригласил Фотия быть воспитателем наследника престола, а в 877 г., через 10 лет после свержения, опять восстановил Фотия в патриаршестве. Еще в другом отношении Фотий испытал торжество своих прежних замыслов: царь Борис, недовольный тем, что папа не утверждает угодных ему епископов, отклонился от Рима и просил прислать византийских проповедников.

Достигнув власти путем преступлений, Василий сделался потом превосходным правителем (867–886), одним из лучших в Византии. Как Фотия можно назвать основателем могущественной по своему влиянию греческой православной церкви, так Василий заслуживает имени восстановителя блеска и силы византийского государства.

Прежде всего он поправил финансы (ведомство государственных доходов и расходов), приведенные в расстройство безумными тратами его предшественника. Строгостью, бережливостью, точной уплатой всех обязательств и жалований он восстановил старую славу византийского управления. Богатая казна дала возможность устроить отличное войско. Помимо наемников византийское правительство стало применять стратиотов (обязанных службой воинов), которые получали от государства земельные участки, должны были обрабатывать их сами или посредством рабочих и на доходы с них кормить свои семьи, а также снаряжаться для войны. Участки были различной величины, и сообразно этому служба с них была неодинакова. Владелец поместья (большого участка) должен был являться на коне; владельцы крестьянских участков служили пехотинцами или матросами в военном флоте; владельцы самых малых участков составляли по несколько человек складчину, и каждая группа на общий счет снаряжала одного солдата из своей среды. Стратиоты пользовались облегчением в податях, но в то же время не имели права бросать свои участки, не могли их продавать, уходить с них или избирать себе другое занятие.

Фотий, как великий ученый, принимал участие в составлении законодательных сборников. В Прохироне он определил мировое положение патриарха в следующих словах: «Патриарх – живой образ Христа, выражающий собою высшую истину как в словах, так и в делах. Он охраняет паству в правильной вере и нравственной жизни, обращает к истинному учению всех еретиков, вызывает преклонение в язычниках своей достойной и блестящей деятельностью и создает в них ревность к принятию веры. Для мира и счастья подданных необходима полная гармония и согласие между двумя властями: императором и первосвященником».

В действительности, однако, между духовной и светской властью далеко не было того равенства и взаимного уважения, которое мыслилось Фотию. Император считал себя главою церкви, а в патриархе видел лишь исполнителя своей воли. Под конец жизни Фотий еще раз испытал на себе произвол светской власти. Преемник Василия, Лев VI (886–912), по прозванию Философ, обязанный Фотию своим образованием, сместил его внезапно без объяснения причин и назначил патриархом своего 16-летнего брата.

По обилию и важности событий девятый век по Р.X. занимает особое место в истории Европы. К этому времени относится образование большей части ныне существующих европейских государств: четырех западных (английского, французского, германского и итальянского), трех скандинавских (Дании, Швеции, Норвегии) и трех славянских (чехоморавского, болгарского и русского). Отличительная черта всех этих государств состоит в том, что каждое из них заключает в себе нацию, т. е. соединение людей хотя и разных племен, однако сближенных общностью языка, преданий и быта.

Девятый век отмечен также оживлением христианства, проникающего в страны восточной и северной Европы. Из церковных школ выходят деятельные, смелые, самоотверженные люди, направляясь просвещать варваров и воспитывать их к более мягким нравам. В то же время среди ученых растет интерес к изучению древней культуры, происходит первое возрождение наук в Европе. Византийцы, сохранившие больше преданий и связей с античным миром, обращаются к разысканию рукописных старинных книг, погружаются в тексты Платона, Аристотеля и других писателей, доступных им в подлиннике.

Усиление христианской проповеди сопровождалось соперничеством между выдающимися деятелями церкви. Римские папы требуют себе верховной власти среди христиан, константинопольские патриархи отстаивают свою независимость и равное положение нового Рима со старым. В споре Николая I с Фотием впервые наметилось разделение церквей: западной, в странах бывшей римской половины империи, и восточной, в греческой ее половине. Каждая из церквей заявляет притязание на имя правоверной и вселенской; восточная усвоила по преимуществу название православной, западная – католической (т. е. всемирной).

Распространением христианства Византия старалась ослабить натиск окружающих ее варварских народов, приобрести среди них друзей и союзников. Но как раз в ближайшем соседстве, в Болгарии от перенесения к варварам греческой культуры на первых порах получились только новые опасности для империи.

Неграмотного, мрачного Бориса, который после 30 лет правления отрекся от престола и ушел в монастырь, заменил учившийся в Константинополе, ставший «полугреком», блестящий, преданный роскоши сын его Симеон (893–927). В свою полудикую родину он принес вместе с увлечением Демосфеном и Аристотелем мечту о господстве над Константинополем. Так же, как Карл Великий жадно стремился к Риму и достиг своей заветной цели в венчании императорской короной, Симеон назвался царем болгар и греков, ромейским (римским) кесарем. Император Лев Философ неосторожным назначением высоких пошлин на товары, приходившие из Болгарии, оскорбил Симеона и вызвал его на войну. Оба противника не стеснялись применять в борьбе силы дикарей, язычников и мусульман. Болгарский царь поручал при осаде городов ставить стенобитные машины арабу-инженеру; один из военачальников Симеона носил турецкое имя Альп-Багатура. У Льва на службе были хазарские наемники, а в крайности ему пришлось даже вооружить мусульманских пленников. Особенную услугу Византии оказали мадьяры, или венгры (угры) – народ финского племени, пришедший с рек Ишима и Иртыша, где до сих пор живут его родичи, вогулы, смешавшийся с гуннами, через Волгу и Дон перебравшийся в черноморские степи и оттуда вытесненный печенегами. Призванные греками, венгры напали на северную часть болгарского царства, простиравшуюся за Дунаем (нынешние восточную Венгрию, Трансильванию и Валахию).

Для того чтобы сосредоточить все свои силы на войне с греками, Симеон предоставил венграм задунайскую часть своего государства. Враги венгров, печенеги, следовавшие за ними по пятам, заняли нижний Дунай (Валахию), а венгров заставили уйти в равнину Паннонии на среднем Дунае. Появление в середине Европы новых кочевников, подобных гуннам и аварам, определило дальнейшую судьбу славянских народов. Венгры расположились на месте прежних аварских и гуннских укрепленных лагерей; их вождь Арпад приспособил себе один из прежних замков Аттилы. С силой ринулись они на великоморавское государство и разрушили его (906). Отделив чехоморавов и поляков от сербов и болгар, они разрезали славянский мир на две части. Теперь греческие проповедники не могли больше проникать за Дунай и Карпаты; отрезанные венграми, северные славяне неизбежно должны были подпасть влиянию Германии и Рима. Таким образом венгры как бы докончили разделение стран европейских между западной и восточной церквами.

Освободившись от венгерской опасности, Симеон обратился к завоеванию Балканского полуострова. Императором в это время сделался Константин VII Багрянородный (913–959), т. е. рожденный в Багряной палате дворца и, следовательно, благословенный по преимуществу. Необыкновенно ученый, описавший управление Византии, дипломатию и церемониал ее двора, а также быт соседних с нею народов, Константин был неспособен в политике; его оттеснил от дел навязавшийся в соправители друнгарий (начальник флота) Роман Лекапен, который объявил себя главным императором, провозгласил кесарями трех своих сыновей, а самого Константина поставил на пятое место.

Болгары овладели большей частью Фракии, Македонией, Фессалией, Эпиром; Албания обязалась платить им дань, сербам Симеон назначил жупана. У византийцев остались в Европе только Константинополь, Солунь и еще несколько приморских городов. Симеон сказал самоуверенно императору: «Ваше государство досталось мне; болгары привыкли брать чужое, греки уступать свое собственное». Собираясь напасть на столицу, Симеон заключил союз с африканским халифом из династии Фатимидо в (от Фатимы, дочери Мохаммеда), обещавшим поддержку своего флота. Спасло Византию лишь новое обращение к венграм и печенегам, а также отпадение сербов от болгарской державы. Среди приготовлений к осаде Константинополя Симеон умер (927). Однако империя должна была заключить с болгарами позорный для нее мир: болгарский царь сохранил императорский титул, Болгария получила своего особого патриарха; за сына Симеонова Петра император выдал свою дочь – неслыханная для Византии уступка!

По своим великодержавным замыслам, по увлечению наукой и литературой Симеон похож на Карла Великого и Альфреда английского. Приняв изгнанных из Моравии учеников Мефодия, Горазда и Климента, он вместе с тем ввел славянскую литургию; по его поручению было переведено множество книг с греческого, между прочим Изборник (по нынешнему Энциклопедия) сведений по богословию, философии, истории, а также свод византийских законов.

Константин Багрянородный рассказывает подробно о том, как русские снаряжали караваны для отправки в Византию. Князь с дружиной из Киева едет осенью в полюдье, т. е. для сбора дани с подвластных ему племен (кривичей, дреговичей, северян и др.); так он проводит зиму, кормясь со своим воинством и вместе с тем накопляя товары к отвозу за море. Зимой также жители лесов собирают древесный материал и делают лодки; весною спускают их в воду и отправляют в торговые города, где и продают их русским купцам, которые в свою очередь, съезжаются в Киеве.

Торговый договор с греками 911 года подписали дружинники Киевского князя, имена которых звучат не по-славянски: Карлы, Иньгелд, Фарлоф, Верьмут, Руалд. В старинной русской летописи они зовутся варягами. Летописец повествует о большом постоянном наплыве варягов из-за моря (Балтийского), которое у него поэтому называется Варяжским. По его рассказу видно, что варяги принадлежат к тому же скандинавскому племени, которое под именем норманнов своими наездами с моря держало в страхе и напряжении западноевропейские страны. Варяги были те же дерзкие и предприимчивые воины-торговцы, те же викинги (само это название сохранилось в нашем слове «витязь»). Варяги и норманны различались только тем, что одни были преимущественно выходцами из Швеции, тогда как другие происходили из Норвегии и Дании.

Варяги не встречали в восточной Европе того сопротивления, какое оказывали норманнам на западе, где среди плотно населенных стран им с трудом удавалось отбить себе какую-нибудь прибрежную полосу земли. Здесь, напротив, они вступали в обширный край с редким населением; превосходные водные пути восточноевропейской равнины как бы приглашали в еще более далекие плавания и новые смелые предприятия.

Большая водная дорога начиналась у Финского залива: по широкой Неве через Ладожское озеро она приводила к озеру Ильменю; от притоков Ильменя, Меты и Ловати, берущих начало на Валдайской возвышенности, по небольшим волокам (водоразделам, где лодки перетаскивают канатами или переносят на плечах) легко перейти на речные системы Волги и Днепра (пользуясь притоками Западной Двины). Водная дорога здесь разветвлялась: по Волге путь шел через поселения волжско-камских болгар в царство хазар и дальше ко владениям халифата у Каспийского моря; по Днепру варяги достигали Киева, а далее им открывался выход в Черное море к византийским берегам.

В наибольшем количестве скоплялись варяги на первой остановке пути, в г. Новгороде на р. Волхове. Опираясь на варяжские дружины, новгородский князь мог решиться на далекие предприятия к югу. Так и поступил Олег, сначала княживший в Новгороде: он спустился по Днепру и овладел Киевом; затем, утвердившись здесь, из Киева совершил свой знаменитый поход на Византию. В Киеве варяги уже не могли сохранить господствующее положение, какое занимали в Новгороде: среди многочисленного и сильного племени полян-руси они утрачивали свой скандинавский язык и обычаи, становились русскими. Киев, хотя и завоеванный новгородскими выходцами, все-таки скоро взял верх над менее значительным Новгородом: завоеватель основал в нем свою столицу, а Новгородом стал заправлять через подчиненного князя или посадника (наместника), как городом второстепенным.

В самой старинной летописи (составленной в Киеве около 1040 года) рассказ начинается с основания Киева тремя братьями: Кием, Щеком и Хоривом; потом летописец сразу переходит к изображению походов новгородского князя Олега, «мужа мудрого и храброго»; более ранних властителей он не знает.

В летописи более поздней прибавлено новгородское предание о предшественнике Олега, Рюрике, варяжском воителе, прибывшем из-за моря и водворившемся в Новгороде. Своим рассказом о Рюрике новгородцы хотели сгладить обидное для них воспоминание о господстве чужестранцев в городе и потому сообщали, что варяги сначала были изгнаны восставшими против них славянами и финнами. Потом, когда между освобожденными племенами поднялись усобицы и город встал на город, они решили поискать себе князя, который бы «владел ими и рядил их по праву», сами отправились за море к варягам и сказали: «Земля наша велика и обильна, а наряда (порядка) в ней нет; идите к нам княжить и владеть». На этот призыв пришли три брата с большой дружиной: Рюрик, Синеус, Трувор, которые сели в Новгороде, Белоозере и в Изборске. По смерти братьев Рюрик остался единым правителем всего северного края.

Записавши это известие, киевский летописец постарался связать Рюрика с Олегом и вывести от Рюрика весь род князей большого восточнославянского государства. У него выходит, что Олег был родственником Рюрика и сделался князем благодаря малолетству сына Рюрика, Игоря. В Киев Олег прибыл с маленьким Игорем на руках, убил тамошних князей, Аскольда и Дира, и сел на их место.

Б.Ольшанский. Князь Олег прибивает щит на вратах Цареграда

В 941 году Игорь двинул большие силы подвластных ему варягов и славян, а также наемных печенегов к Константинополю. Наместник греческого Херсонеса (по-русски Корсуня) в Крыму успел прислать в столицу известие о выходе в море русского флота, и византийцы заперли врагу доступ в Босфор. Русские бросились опустошать берега Малой Азии; греки рассказывают об их свирепом нраве, о том, как они распинали людей, пригвождали их к земле. Натиском македонской конницы удалось прогнать их с суши, а греческим огнем истребить значительную часть их флота; остальные корабли вынуждены были возвратиться домой. Игорь со своими дружинами собирался сразу взять громадную торговую добычу с Византии, но вместо того проиграл. В новом договоре, заключенном с греками, условия были менее выгодны, чем в предшествующем: русским воспретили зимовать в Константинополе; они обязались не затрагивать византийских владений в Крыму и даже защищать их от нападения пиратов.

Олег и Игорь не могли взять к себе на службу всех воителей, скоплявшихся на пути из варяг в греки. Многие соединялись в самостоятельные отряды и совершали походы на свой страх и риск. О таком набеге русских дружин, независимо от киевского князя, рассказывает арабский географ Масуди. Большой русский флот из 500 судов по 100 человек на каждом корабле появился на Волге; неукротимые воители потребовали у хазарского кагана пропуска через охраняемый им вход в Каспийское море, обещавши ему половину будущей добычи; они обрушились затем на города западного, кавказского берега этого моря, разорили Баку «в нефтяной стране», далее на юге цветущие поселения персидских областей Азербайджана, Гиляна и Табаристана, принадлежавших халифату. «Когда русские стали проливать кровь, брать в плен женшин и детей, грабить имущество и жечь селения, народы, обитавшие около Каспийского моря, в ужасе возопили, потому что им не случалось с древнейшего времени, чтобы враг ударил на них здесь, а прибывали к ним только суда купеческие и рыболовные. Никто не решался напасть на руссов в открытом море; наконец мусульмане, жившие в хазарском государстве, сказали кагану: «Позволь нам отомстить, ибо этот народ разоряет страну наших братьев единоверцев». После упорного боя при Итиле мусульманам удалось изгнать русских из пределов хазарского государства.

По рассказу летописи, Игорь погиб среди походов за добычей. Дружина князя стала жаловаться, что у нее мало удачи, тогда как самостоятельный отряд, отделившийся под начальством Свенельда, обогатился: «Отроки (воины) Свенельжи изукрасились оружием и портами (одеждой), а мы наги; пойдем с нами, князь, в дань, чтобы и тебе добыть, и нам». Игорь, послушавшись их, отправился в страну древлян, хотя он всего недавно там был на полюдьи. Но древляне вышли из своего города Искоростена, окружили Игоря и убили его. Далее летописец рассказывает предание о жестокой мести жены Игоря, Ольги, взявшей в свои руки правление за малолетством сына Игорева, Святослава. Обещанием выйти замуж за князя искоростенского, Мала, она заманила к себе древлянских послов; под видом почести их несут к княгине в лодках, но затем бросают в глубокую яму. «Хороша ли вам честь?» – спрашивает Ольга, наклоняясь над ямой. «Пуще нам Игоревой смерти», – слышится голос несчастных, засыпаемых живыми в землю. Месть заканчивается сказочным оборотом. Наступая на древлянскую землю с войском, Ольга требует от искоростенцев дани по три голубя и три воробья со двора; прицепив к хвостам птиц зажженные фитили и выпустив их лететь по домам, она сжигает ненавистный город со всеми жителями.

Предания изображают Ольгу, подобно Олегу, личностью большого ума и воли. Всюду она оставила по себе память. Она подчинила Новгород Киеву, «установила, как говорит летопись, по Мете погосты (торговые рынки) и дани, и по Лузе оброки и дани; и ловища ее суть по всей земле и знамения (места охоты на пушного зверя) … и сани ее стоят во Пскове и до сего дня (т. е. времени, когда пишет автор, лет восемьдесят спустя) и по Днепру перевесища (сети для ловли птиц) и по Десне, и есть ее село Ольжичи и доселе». Летописец рассказывает также о поездке Ольги в Константинополь, где она приняла христианство; император Константин Багрянородный, пораженный ее мудростью, сказал ей: «Ты достойна царствовать в граде сем с нами».

Хотя русский писатель и преувеличивает дела Ольги, но она все-таки была выдающейся правительницей. Ее поездка в Византию и крещение имели политическую цель – сближение с империей. Кругозор ее захватывал еще дальше: Ольга искала дружбы с германским королем Оттоном (936–972) давала ему надежду на принятие русскими христианства, так что король решился отправить в Киев епископа.

С увлечением изображает летописец сына Игоря и Ольги, Святослава. Сам богатырь, он сумел собрать вокруг себя беспредельно доверявшее ему воинство: «Быстро и легко наступал он в походах, точно пардус (барс), не возил с собой ни запасов, ни котлов для варки мяса, а, изрезав на тонкие ломти конину или дичину, или говядину, пек на угольях, обходился без шатров, спал на земле, подложив под голову седло; таковы же были и все его воины». Соединив в своих предприятиях все прежние набеги русских, Святослав удержал под своей властью и всю громаду дружин славянских и варяжских, собравшихся к середине X века в восточной Европе.

Первые походы Святослава (957–972) были направлены на восток против хазарского царства. Он покорил вятичей, которые до тех пор платили дань хазарам; затем разрушил построенный византийцами Саркел (у русских называемый Белой Вежей), разграбил хазарскую столицу Итиль и хазарский торговый город Семендер (у Каспийского моря близ устья Терека). Победы Святослава прикончили хазарское царство; хазары более уже не могли подняться; их место в степях заняли гораздо более дикие печенеги. Далее Святослав от Каспийского моря прошел к Черному, победил ясов (т. е. аланов, нынешних осетин) и касогов (черкесов), завладел Тмутараканью (бывшая греческая колония Фанагория, ныне Тамань при устье Кубани). Вскоре ему открылся новый простор для завоеваний на противоположной, западной от Киева стороне в непосредственной близости Византии.

Искусная политика византийских правителей, распространявших христианство среди восточных народов и заключавших с ними торговые договоры, создала новое могущество Византии.

Константинополь становится посредником обмена между Азией и Европой. Византийцы берут с итальянских, варяжских, славянских торговцев пошлину в 10 % цены за товары, привозимые с востока и направляющиеся на запад; папы, итальянские и германские епископы выписывают из Византии дорогие облачения, храмовую утварь, художественные бронзовые двери для церквей. Византины, полновесные золотые монеты, чеканенные в Константинополе, стали одолевать в международной торговле арабские серебряные диргемы. Богатая казна дала Византии возможность покупать помощь воинственных народов восточной Европы, венгров, русских, печенегов, увеличивать число своих стратиотов-поселенцев. На основе этой возросшей воинской силы три выдающихся вождя: Никифор Фока (963–969), Иоанн Цимисхий (969–976) и Василий II Болгаробойца (976–1025), своими победами раздвигают пределы Византии и делают ее самым сильным государством своего времени.

Иоанн Цимисхий. Монета

Осада Багдада монголами

Между тем как слагалось новое могущество Византии, халифат после Маамуна (умер в 833 г.) стал приходить в упадок. Главная опора Аббасидов, арабы Ирака, из воителей превратились в народ ремесленников, купцов, ученых. Не доверяя столичному населению, халиф завел себе гвардию из турок, среднеазиатского кочевого племени. Турецкие солдаты скоро получили такую силу в государстве, что халиф передал все управление главнокомандующему армии, под титулом эмир-аль-омра (князя князей). Турецкие наемники стоили несравненно дороже прежних арабских и персидских войск: халиф тратил на них два миллиона золотых – вдвое больше ежегодного поступления поголовной подати со всего государства. Для того чтобы обеспечить себе хоть часть дохода с областей, халиф стал отдавать их на откуп наместникам. Правитель области, уплачивая государю уговоренную сумму, становился совершенно самостоятельным, облагал народ по своему усмотрению, назначал чиновников, держал собственное войско. Таким образом разорение государства вело к его распадению. Отделившиеся наместники присвоили себе титул халифов и основали особые правящие династии (таковы были Фатимиды в Африке). Новые правители сохранили лишь в молитвах имя главного багдадского халифа. К 900 году, помимо отделившихся раньше западных стран, Испании, Африки, Египта, отпал Туркестан и восточно-персидские области с Индией; главный халифат сохранил за собою только Сирию, Двуречье и западно-персидские области, не более одной шестой части прежней державы. Сам халиф совершенно утратил всякое значение в государстве; в 945 г. эмир-аль-омра провозгласил себя султаном, т. е. неограниченным властителем, оставив представителю Аббасидской династии лишь сан и почет духовного владыки.

При таком положении дел халифат не имел достаточной силы, чтобы защищаться против византийского нападения. Оно началось при Никифоре из рода Фок, богатом землевладельце Каппадокии, сделавшемся императором благодаря браку с Феофано, матерью Василия и Константина, двух малолетних наследников македонской династии. Никифор, некрасивый и нескладный, предмет насмешки для придворных, монах по образу жизни, в то же время изумительный воин, боготворимый солдатами, вернул Византии острова Крит и Кипр, отнял у мусульман Киликию и северную Сирию с Антиохией, перешел Евфрат и завоевал Месопотамию, отрезав таким образом Армению от халифата и подготовив ее присоединение к Византии.

Одновременно с восточными походами Никифор Фока задумал покорение Болгарии. Большое царство Симеона распалось на две части: восточную, ближайшую к Константинополю, расположенную по обе стороны Балканского хребта, и западную с центром в Македонии у озера Охриды, где утвердился враждебный Симеоновой династии и греческой культуре боярин Шишман. Для отвоевания восточной Болгарии Никифор пригласил, в качестве союзника, Святослава, пославши ему 1500 фунтов золота через посредство херсонесца Калокира, хорошо знакомого с русскими. Святослав, по словам византийского историка, «весь огонь, отважный и неукротимо-деятельный», жадно схватился за предприятие, которое отвечало его завоевательным мечтам. Но вместо того, чтобы помогать византийцам, Святослав завладел сам восточной Болгарией и водворился в Переяславце (Преславе), бывшей столице Симеона.

К счастью для византийцев, русского князя отвлекли с Дуная грозные события, происходившие на его родине: большие силы печенегов осадили Киев, где заперлась Ольга с малолетними детьми Святослава. Прогнав печенегов, Святослав не захотел, однако, оставаться дома. «Не любо мне, – говорил он, – в Киеве быти, хочу жить в Переяславце, потому что там середина моей земли, и туда сходятся все блага: от греков паволоки, золото, вино и плоды, от чехов и венгров серебро и кони, из Руси – меха, мед, воск и рабы». Его замыслы еще более расширились: он стал готовить наступление на Константинополь с суши; в Болгарии он казнил приверженцев Симеоновой династии и, стремясь привлечь бояр на свою сторону, обещал им возврат язычества вместе с восстановлением их прав и влияния.

Между тем в Византии произошел переворот: Феофано подговорила сподвижника Никифора Фоки, Иоанна Цимисхия (армянина Чемешгика) убить императора и занять его место; свое воцарение Цимисхий купил щедрыми раздачами столичной бедноте и разорившимся крестьянам окрестностей Константинополя, на что ушло громадное его имущество. Цимисхий, так же как Никифор Фока, выдающийся командир, направил все средства империи на борьбу со Святославом: наступая сам со стороны Балкан, он послал флот, вооруженный греческим огнем, через устье Дуная вверх по реке русским в тыл.

Святослав проявил необычайное упорство против превосходящих сил византийцев. Цимисхий взял Переяславец и осадил русского князя в Доростоле (ныне Силистрии). С той и другой стороны выступали богатыри, как в сказках: сарацин на византийской службе Анема поборол скандинавского исполина Икмора; в другой раз Анема сбил с коня самого Святослава, но был изрублен подоспевшими дружинниками князя. Византийцев поражали дикие языческие обычаи русских: среди воинов яростно сражались женщины: павших в битве они сжигали в лунные ночи на берегу Дуная, убивая им в жертву пленных и бросая в реку младенцев и петухов. Наконец, мучимый голодом, Святослав должен был сдаться под условием свободного пропуска домой; русские отказались не только от Болгарии, но и от притязаний на Корсунь; Святослав обещал быть верным союзником Византии.

Обремененный богатой добычей, Святослав двинулся на судах к устью Днепра. У порогов его стерегли печенеги. Свенельд посоветовал оставить лодки, товары и пехоту на низу реки, чтобы с дружиной на конях поскорее добраться до Киева. Святослав, не желая расставаться с богатствами, решил лучше перезимовать в Белобережьи (берег Днепровского лимана). Весной недостаток припасов заставил его все-таки пробиваться через пороги: в не равной борьбе он погиб, всего 30 с небольшим лет от роду; печенежский князь Куря «взял голову его, изо лба сделал чашу, оковавши лоб, и стал пить из нее».

После Святослава остались три сына: старший Ярополк занял Киев и первое место между братьями; Олег получил древлянскую землю; младшего, Владимира, вместе с дядей его, Добрыней, отец послал на север, в Новгород. Скоро Ярополк убил Олега. Владимир, опасаясь той же участи, вызвал из-за моря варягов, собрал славян (новгородцев), кривичей и чудь (финское племя) и двинулся с ними на юг; по дороге к Киеву он захватил Полоцк на Зап. Двине, убил тамошнего князя Рогволода и взял себе насильно в жены его дочь Рогнеду, обещанную Ярополку. Опираясь на свою варяжскую дружину, Владимир овладел Киевом и умертвил Ярополка. Варяги, недовольные тем, что он не дал им разграбить город, потребовали выкупа в две гривны (фунт серебра) на человека. Владимир просил их подождать месяц, пока соберут куны (деньги, по старинному обозначаемые ценой куньих шкур). По прошествии месяца, увидя свои надежды обманутыми, варяги стали проситься у князя «итти в греки». Тогда Владимир отобрал из них лучших воинов и роздал им города (для получения с жителей дани); остальные ушли в Царьград (Константинополь) на службу к императору.

Владимир проявил ту же воинственность, что и Святослав. На востоке, укрепив господство Киева над вятичами и радимичами, он ходил на камских болгар, на западе отнял у ляхов (поляков) города Червен и Перемышль (в нынешней Галиции). Под властью киевского князя образовалось очень большое государство, охватывавшее бассейны Ильменя, Западной Двины, верхней Волги, Оки, Днепра и Днестра; к этой сплошной массе земель прибавлялась отрезанная печенегами область Тмутаракани у нижнего Дона и Азовского моря. Держава Владимира по своему устройству не была похожа на халифат и Византию; киевский князь лишь получал дань с областей, но не управлял ими, не судил подвластных и вообще не входил в местные дела. Население городов и поселков жило, как говорит летописец, «кождо с родом своим на своих местах», т. е. родственники держались вместе большими союзами, и эти союзы решали споры между собою усобицами или полюбовными соглашениями.

Для того чтобы усилить свою власть и скрепить разноплеменные части своего государства, Владимир старался собрать в Киеве богов, почитаемых у отдельных племен и обратно ввести всюду почитание Перуна, бога киевского князя и его дружины. В столице он поставил на холме вне двора теремного, т. е. княжеского, деревянное изображение Перуна с серебряной головой и золотыми усами, а также идолы Хорса, Дажьбога и Стрибога. В отдаленный Новгород он послал своего дядю Добрыню вводить поклонение киевскому богу: кумир Перуна поставили тоже на холме над р. Волховом.

Уже давно за преобладание в Киеве спорили представители трех вероисповеданий: германские католики, православные византийцы и мусульмане халифата. Всего меньше успеха имели мусульмане из-за отдаленности халифата и вследствие разрушения Святославом хазарского царства, которое служило посредником в распространении ислама в Европе. Католики вели свою проповедь очень настойчиво: присылали епископа при Ольге, привлекли на свою сторону Ярополка перед ссорой его с братом. Но верх взяли все-таки византийцы. Своих проповедников они стали направлять в Киев раньше всех других исповеданий, еще при Фотии. Приезжавших в Царьград русских греки водили по своим церквам, и они, пораженные великолепием богослужения, рассказывали потом дома: «Не знаем, где мы были, на небесах или на земле, нигде мы такой красоты не видели». В дружине Игоря было уже немало христиан: при заключении договора с греками часть его воинов приносила присягу в церкви св. Илии в Киеве, построенной греческими архитекторами. Привлечь к христианству остальную дружину и самого князя удалось, когда обстоятельства привели к новому тесному союзу русских с Византией.

После внезапной смерти Цимисхия, отравленного в самом цветущем возрасте, власть перешла в руки багрянородных императоров македонской династии, Василия и Константина. Младший, Константин, человек ничтожный, совершенно отстранился от управления. Старший, Василий, в молодости преданный разгулу, вдруг резко переменился, стал суровым воином-монахом. В бесконечных походах, заполняющих его долгое царствование, в борьбе с мятежными аристократами, с арабами и болгарами, он неизменно сам предводительствовал; упрямый, раздражительный и в гневе страшный, он решал все дела в государстве личными приказами, в министрах видел не советников, а исполнителей своей воли. Самовластию императора вовсе не намерены были подчиниться властели, т. е. крупные малоазийские землевладельцы, располагавшие множеством слуг и крепостных, точно князья самостоятельные в своих громадных имениях. Самые сильные из них, Фоки, родственники императора Никифора, возмутили против Василия всю Малую Азию, стали угрожать Константинополю.

В своем крайнем затруднении Василий обратился к помощи Владимира, и киевский князь прислал в Малую Азию 6000 воинов под условием выдачи за него замуж сестры императора, багрянородной Анны, выражая при этом готовность креститься. Одолевши с помощью русских восстание, Василий не спешил выполнить свои обещания, пока его не принудили к тому новые бедствия: в Малой Азии восстали Склиры, другой род могущественных властителей; на Солунь, второй город империи, напал из западной Болгарии грозный Самуил, сын боярина Шишмана, возобновляя мечту Симеона о великоболгарском царстве; наконец сам Владимир, обманутый в своих ожиданиях, двинулся на крымские владения Византии и захватил Корсунь. Для того, чтобы вернуть Корсунь и приобрести дружбу киевского князя, император решил наконец отправить сестру в далекий варварский край и передать Владимиру столь желанные для него регалии (т. е. знаки царского достоинства), как в свое время Симеону болгарскому. С греческой царевной в Киев приехали византийские священники; Владимир с дружиной крестился, принявши христианское имя Василия в честь императора.

С тою же решительностью, как при водворении языческих богов, поступал Владимир и теперь при введении христианства. В Киеве он велел низвергнуть идол Перуна и спустить его вниз по Днепру к порогам, со строгим приказом не давать кумиру приставать к берегу. Затем он объявил по всему городу: «Если не придет кто завтра к реке, будь то богатый или нищий или работник, он будет мне врагом». На другое утро появился князь с греческим духовенством у Днепра, собрались все киевляне, взрослые с малыми детьми, вошли в воду и приняли крещение. В Новгороде Владимир поручил опрокинуть языческих богов тому же Добрыне, который насаждал раньше Перуна. Однако в то время, как в Киеве новая вера утвердилась без затруднений, так как здесь с ней были давно знакомы, в Новгороде, более далеком от сношений с Византией, язычество оказало сильное сопротивление. Исполнители княжеской воли, особенно тысяцкий (военный начальник) Путята, сурово расправлялись с мятежниками, так что у новгородцев сложилась поговорка: «Добрыня крестил огнем, а Путята мечом».

Завершив свой союз с киевской Русью религиозной связью, Василий II справился со всеми затруднениями, угрожавшими его престолу. В борьбе с малоазийскими властелями, которые составили свои громадные владения скупкой мелких участков и изгнанием крестьян из деревень, он объявил себя защитником бедных, государем-народолюбцем: осуждая в приказах богатых, несправедливо наживающихся за счет неимущих, он предписал, чтобы крупные землевладельцы платили недоимки за своих соседей, бедных крестьян. Узнав, что имение властеля Филокалеса, который вышел сам из крестьянской среды, составилось путем изгнания его односельчан и уничтожения родной деревни, Василий распорядился снести господский дворец, отнять у помещика всю землю, разделить ее опять между мелкими владельцами и его самого вернуть в прежнее крестьянское звание.

Васил Горанов. Битва византийцев с болгарами

Лишь укрепившись в восточной части империи, мог Василий приблизиться к главной цели своей жизни – уничтожению болгарского царства. После многих неудач в тридцатилетней борьбе перевес стал склоняться на сторону византийцев. В 1014 г. император в решительной битве разгромил все соединенные силы своего упорного противника Самуила. Свою победу он завершил неслыханной жестокостью, приказав ослепить 15 000 пленных болгар, причем на каждую сотню оставил по одному одноглазому, чтобы привести слепцов домой (отсюда прозвание Василия – Болгаробойца).

Забравшись в середину земледельческих стран, венгры сделались бичом Божиим для западной Европы, подобно своим предшественникам, гуннам. Встречая на востоке преграду в Карпатах, они предпринимали набеги в противоположную сторону, вверх по Дунаю, опустошали все области Германии, переправлялись за Рейн, во Францию и даже, обходя восточные Альпы, проникали в Италию, где соединялись с сарацинскими пиратами. Неожиданно налетали они на своих малорослых быстрых лошадках, расстреливали противника отравленными стрелами, ловили людей своими арканами, забирали пленников для продажи в рабство и для крепостной работы на захваченной ими земле, тащили драгоценности из церквей.

В Германии каждое из племен – саксы, франки, баварцы, имея во главе своего наследственного герцога, оборонялось за себя, старалось откупиться от венгерского грабежа данью, не заботясь вовсе об участи соседей. Саксы продолжали так поступать даже и тогда, когда их герцог Генрих, по прозванию Птицелов, в 918 г. был избран королем германским: он заключил с венграми перемирие на 9 лет и воспользовался передышкой, чтобы загородить Саксонию с юго-востока целым рядом бургов (укрепленных городов). Достигнув безопасности и спокойствия своей страны, саксы получили перевес над другими племенами. Сын Генриха, Оттон I (936–972), властный, неутомимый вождь, напоминавший Карла Великого, подчинил себе все другие германские герцогства: Франконию, Баварию, Швабию (на юго-западе), Лотарингию (ныне Голландию, Бельгию и северо-западную Германию), и кроме того включил под свою власть славянского князя Богемии. Соединив силы всех своих вассалов, он в 955 г. перерезал путь отступления большой венгерской орде, напавшей на рейнские области: близ города Аугсбурга на р. Лехе, притоке Дуная, произошла битва, после которой венгры, наголову разбитые, должны были отдать своих пленников и добычу. Набеги кочевников на Германию прекратились, а вместе с тем великий успех короля закрепил объединение в его руках германских племен.

Сражение на реке Лех

Оттон сохранил разделение страны на герцогства, но всюду заменил местных властителей своими сыновьями и зятьями. На взгляд испанского халифа это была не очень разумная мера: по мнению араба, король должен был один удержать всю власть, а не доверять слишком много магнатам, хотя бы это были его близкие родственники. Король германский воспользовался, однако, еще одним средством управления, которого мусульмане не знали и не применяли: он стал опираться на духовенство. Епископам и аббатам (настоятелям монастырей) он отдал в лен (т. е. в награду или в виде жалованья) богатые города и большие доли земли во всех герцогствах; на доходы с этих владений клирики были обязаны снаряжать конные отряды и, во главе своих вассалов, являться в королевские походы. Выгода короля состояла в том, что клирики, как люди бессемейные, не имели наследников; после смерти клирика земля или город, выданные ему в лен, опять возвращались к королю, и он мог снова передать их, кому захочет.

По церковным правилам, епископа и аббата мог выбрать только капитул (собрание священников). Оттон этим не стеснялся и сам распределял церковные должности. Он сам совершал инвеституру (обряд назначения на должность). Клирик, подобно любому вассалу, становился на колени перед королем, как сеньором своим, клал в его руки свои и произносил слова присяги верности; король вручал ему копье и кольцо, знаки его военной и светской власти; после этого капитул передавал королевскому избраннику посох, знак духовного пастырства. Вошло в обычай платить королю за инвеституру хорошую сумму денег. Однажды Оттон, назначая епископом сына казненного им магната, сказал с грубой откровенностью: «Вот тебе от меня вира за убитого!»

Генрих Птицелов и Оттон I разделяли варварские понятия тогдашних германцев. Генрих ревностно собирал мощи и реликвии; узнав, что у короля Бургундии (на р. Роне и по склону зап. Альп) есть копье Константина Великого, в которое впаян гвоздь с креста Спасителя, он потребовал выдачи святыни, грозя в противном случае разгромить все королевство. Не меньшей дикостью отличались нравы самих клириков, которые выступали в походы во главе отрядов, верхом на конях с палицами в руках (чтобы убивать, не проливая крови). Рыцари (от германского слова Ritter, что значит конный воин) во всякое время дня и ночи имели доступ в спальню епископа; если рыцарь был недоволен своим жалованием, то клал на постель преосвященного палку, содравши с нее кору; если же на этот знак не последовало увеличение платы, он считал себя вправе бросить службу и вернуться домой.

Пренебрегая заветами христианства, духовные лица участвовали в кровавых усобицах, в мщении за обиды, не стеснялись прибегать к суду Божию, т. е. поединку, исход которого считался признанием правоты победителя и виновности побежденного. Однажды архиепископ магдебургский велел схватить и бросить в тюрьму подчиненного ему саксонского графа Герона, которого рыцарь Вальдон обвинил в измене. Оттон созвал по этому делу магнатов, и они предоставили решение спора между Героном и Вальдоном суду Божию. В присутствии судей оба противника, вооруженные с головы до ног, яростно набросились друг на друга. Вальдон, хотя сам тяжело раненый, успел опрокинуть Герона на землю и заставил его признать себя побежденным (т. е. виновным); тотчас же после этого торжествующий обвинитель пал мертвым. Несмотря на этот неожиданный исход поединка, король приказал обезглавить Герона; архиепископ захватил труп его и лишь за большой выкуп отдал голову казненного его дочери.

Большая часть епископских городов находилась в западной, наиболее населенной части Германии, особенно по Рейну, представлявшему собою бойкую торговую дорогу; таковы были Кёльн, Майнц и Страсбург, дававшие клирикам богатые доходы. Иной характер носили новые епископства, учрежденные Оттоном на севере по нижнему течению рек Везера и Эльбы, а также у Балтийского моря; их главной задачей было обращение в христианство славян, живших между морем и горами Судетскими и Карпатскими: лютичей, сорбов, поморян, ляхов (или поляков). Вместе с проповедниками в обширный лесной и озерный край, незаметно переходивший в равнины восточной Европы, направлялись германские колонисты, земледельцы и ремесленники, а руководил этим передвижением народа архиепископ Магдебурга.

Оттон Великий

Ближайшие к Германии народцы, лютичи, сорбы, разрозненные и несогласные между собою, не оказывали германцам сопротивления, но за Одером, по его притоку Варте (в нынешней Познани), по верхней и средней Висле (в области Кракова и нынешней Варшавы) ляшские, или польские, племена стали сплачиваться вокруг князей из дома Пястов. Современник Святослава, князь Мешко (или Мечислав 963–992) упорно боролся с германскими маркграфами (наместниками марок, пограничных областей), которым Оттон поручил завоевание заэльбского края. Польский князь сохранил в целости свои владения, но должен был признать себя вассалом германского короля, крестился и принял в свою страну епископа, зависимого от Магдебурга.

От покорения славянского мира внимание Оттона было скоро отвлечено за Альпы, в Италию. В той же мере, как болгарские и киевские князья тяготели к Византии, вожди германцев подчинились очарованию старинной римской культуры, которая для них соединялась с обладанием Римом и Италией.

Объединение Италии было затруднено географическими условиями, растянутостью узкого полуострова, вдобавок еще перерезанного во всю длину горным хребтом. Мешали сплочению итальянских областей и городов в одно целое притязания посторонних государств: юг оставался в руках Византии, к которой тяготела и Венеция, главный порт у Адриатического моря, север же привлекал из-за Альп воителей Франции и Германии. Ни один из итальянских герцогов не был настолько силен, чтобы подчинить других и обеспечить за собой королевскую власть. В своих спорах они сами обратились к Оттону. Германский король перешел Альпы с большим рыцарским войском и в Павии, старой лангобардской столице, надел на себя так называемую железную корону Италии (в золотой короне был железный гвоздь с креста Спасителя). Но его тянуло дальше в Рим, к восстановлению священной империи, согласно мечте, направлявшей за два века до того Карла Великого. В соборе св. Петра, облеченный в одежду клирика, он принял из рук папы императорский венец (962).

С этой поры сам Оттон I, его сын Оттон II и внук Оттон III заняты Италией больше, чем Германией. Они стремятся подчинить себе юг полуострова, отнять его у византийцев и арабов. В то же время они подчиняются влиянию Византии, вводят у себя церемониал константинопольского двора. Оттон II женился на греческой царевне Феофано, сестре Василия и Константина. Оттон III (983–1002), оставшись по смерти отца трех лет под опекой матери-гречанки, воспитанный ученым французским монахом Гербертом, вырос человеком без национальности, скорее – как говорили про него – римлянином и византийцем, чем германцем. Вместо политических и военных целей его ум занят фантазиями. Он едет в Ахен, чтобы вскрыть могилу Карла Великого; назначив папой своего учителя Герберта под именем Сильвестра II, мечтает с ним о подчинении вселенной двум властителям: римскому первосвященнику и императору. На парадных приемах Оттон выступал в пестром восточном костюме, весь обвешанный сверкающими камешками и бубенцами, точно языческий идол; вытканная на поясе надпись гласила, что три страны света – Европа, Азия, Африка – признают его правителем мира.

С другой стороны, Оттон увлекался монашескими подвигами. В Риме, со своим другом Адальбертом Пражским, он замыкается в тесной подземной келье, постится и бичует себя, совершает трудное богомолье, пробираясь в горный монастырь южной Италии, босой во власянице. Адальберт, по-славянски Войтех, родом из старинной чешской семьи, против своей воли назначенный епископом Праги, сначала возымел желание обратить своих единоплеменников, погруженных в удовольствия и роскошь, к суровой жизни отречения. Потом, отчаявшись в своей цели, проклинаемый народом за строгость, под влиянием вещего сна, он посвятил себя опасному подвигу проповеди христианства среди язычников. Отправившись в соседнюю с поляками страну литовского племени пруссов, он скоро нашел смерть, которую искал (997).

После смерти Оттона Болеслав совсем оторвался от Германии; пытаясь создать большую западнославянскую державу, он захватил Богемию и Моравию, подчинил себе славян Поморья (Померании) и даже стал отнимать земли восточной германской марки (ныне Силезию и Саксонию). Преемник Оттона, император Генрих II, в упорных боях с трудом высвободил от поляков германские владения и оттеснил их из Праги. Болеслав стал искать возмещения на востоке, породнился с киевским князем Владимиром, в союзе со своим зятем Святополком занял Киев. В 1024 г. он добился торжества своей политики: польские епископы венчали его, помимо папы и императора, королем Польши.

Почти одновременно с поляками приняли христианство венгры. Поражение при Лехе произвело великую перемену в их быту и настроении. Поневоле пришлось им теперь ограничиться раз занятой страной и перейти к оседлости; составляя меньшинство среди громадного количества захваченных христианских рабов, дикие кочевники подчинились их влиянию и прежде всего их вере. Так же, как в Болгарии, принятию христианства больше всего противилась аристократия; беспощадно расправлялся с магнатами главный вождь Гейза и особенно сын его Вайк, в крещении Стефан (997–1038), женившийся на дочери баварского герцога и от папы Сильвестра II в 1000 г. получивший королевскую корону.

Турецкое нашествие в Передней Азии. Около 1000 года, шесть веков спустя после ухода гуннов из степей нынешней южной Сибири и северного Туркестана, в этих обширных равнинах происходит новый переворот: массы тюркских (или по нашему произношению, турецких) племен снимаются со своих кочевий и уходят на запад. Но в то время как гунны были привлечены слухом о богатствах римской империи в Европу, турки устремились через Аму-Дарью в цветущие области арабского халифата, куда уже давно отдельные отряды их являлись в качестве наемников. Впереди шли сельджуки, собравшие под своим начальством другие турецкие племена. В короткий срок полувека (1040–1092) три выдающихся вождя: Тогрильбег, его племянник Альп-Арслан («Храбрый лев») и сын последнего Малик-шах, завоевали большую часть Передней Азии. Сначала они разрушили самостоятельные халифаты Ховарезма (Хивы) и Хорассана (северо-восточной Персии и Афганистана), затем захватили области северо-западной Персии и, наконец, поработили своей власти плодородные земли Сирии, Ирака и южной Персии; подчинился пришлым турецким султанам и верховный багдадский халиф.

Арабы и персы, утратившие свою прежнюю воинскую доблесть, слабо сопротивлялись натиску многочисленной турецкой конницы. В свою очередь вожди, чтобы занять необузданных воителей, предпринимали все новые набеги и завоевания: на востоке они захватили по другую сторону Памира Кашгар и достигли границ Китая; на западе они обрушились на недавно присоединенную Византией Армению и на саму Византию.

Они застали империю в полном упадке. После Василия Болгаробойцы государству не хватало способных военных командиров, а вместе с тем пришло в расстройство и его управление. Со смертью Василия, покровителя крестьян, опять взяли верх властели. Из обязательства платить налоги за бедных соседей, положенного на них императором, они извлекли для себя только выгоду, заставивши неимущих, как бы в уплату долга, отбывать работу в своих имениях. Последующие за Василием императоры обратили злоупотребления властелей в правило: при награждении командиров и крупных чиновников поместьями, они дарили им вместе с тем и крестьян, обязанных барщиной.

Завоевание Василием Болгарии принесло Византии новые опасности; теперь печенеги, которых болгары загораживали от империи, стали непосредственными ее соседями; скоро они переправились через Дунай и заняли северную Болгарию до Балканских гор. Печенеги сильно расстраивали торговлю греков с Русью и другими северными странами. От сокращения торговых прибылей Византия, прежде столь сильная деньгами, пришла в большое затруднение. Чиновники императорского двора в Константинополе пытались сократить расходы уменьшением состава войска, жалованья солдат и офицеров, выдач на постройку крепостей. Эти меры задуманы были очень некстати, как раз в то время, когда начали напирать внешние враги: норманны на западе и турки на востоке; к тому же они вызвали недовольство войска. Возбуждая своих командиров к захвату императорской власти, солдаты в свою очередь старались оттеснить от управления многочисленных духовных и ученых людей, заполнявших придворные и столичные должности.

Среди этого внутреннего разлада и упадка военной мощи Византии императору Роману IV Диогену пришлось защищать азиатские владения от натиска сельджуков. В войске, которое он вел против Альп-Арслана, было немного стратиотов, преобладали чужестранные наемники: франки, болгары, варяги, печенеги. Встреча с турками при Манцикерте в Армении (1071) при несла гибель византийцам: перед самой битвой печенеги изменили и перешли на сторону родственных им по своему быту турок; император потерпел поражение и был взят в плен. Альп-Арслан отпустил его на свободу под условием уплаты Византией огромной ежегодной дани. Но византийцы нарушили договор; при своем возвращении в столицу, Роман нашел престол занятым, его самого подвергли ослеплению.

Обманутые в своих ожиданиях, турки двинулись на завоевание Малой Азии; легко захватили они внутренние области полуострова, оставивши византийцам только береговые полосы у морей Черного и Эгейского. Местные крестьяне, частью еретики, охотно признали турок, так как новые господа обложили их поголовной податью, но дали им свободу от крепостной работы. Приход турок повел к одичанию богатой культурной страны. Обширные земли, опустошенные ими, большею частью погибли для земледелия; на них водворилось скотоводство кочевников. Турки поддались обаянию величия империи; свое владение в Малой Азии они назвали Рум, т. е. римской державой; захвативши Никею, город великих соборов, они жадно взирали на расположенный по другую сторону пролива Константинополь; византийцы в свою очередь со стен своих видели совсем близко войлочные кибитки турок и разъезды их конницы.

Поручив персидским и арабским чиновникам, привычным к управлению, заведовать сбором податей и надзором за порядком, турецкие султаны жили исключительно в походах и завоеваниях. Альп-Арслан погиб во время экспедиции в Бухару от руки одного из пленников, который вырвался из оков в то время, как султан собирался лично расстрелять его; неистовый завоеватель, умирая, не мог примириться с горькой мыслью, что его, мнившего себя царем мира, постигла такая жалкая участь. Сын его, Малик-шах, взял потом у византийцев Антиохию; достигнув Средиземного моря, которое турки считали западным краем света, султан въехал на своем коне в волны морские и трижды опустил в воду свою саблю. Насыпав на могилу Альп-Арслана песку, набранного с морского берега, он обратился к духу умершего со словами: «Прими от меня, отец мой, добрую весть, ибо сын твой, которого ты оставил отроком, распространил границы твоего государства до крайних пределов мира».

Владычество турок охватило всю цепь плоскогорий от Эгейского моря до Куэнлуня: основой питания их государства были те же самые плодородные равнины, которые кормили и арабов; северные кочевники пришли на смену южным. Но турки были и остались гораздо большими варварами, чем арабы. Их господство в Передней Азии повело к разрушению ее культуры. Турки не вникали в интересы местного населения, от работы которого зависело их собственное существование: огромные сооружения, столь важные для земледелия и садоводства, заботливо поддерживавшиеся арабами, начали приходить в упадок. То же было с просвещением: турки приняли мусульманство лишь по внешности, в изучение корана, служившее началом арабской философии и науки, вникать не хотели, о поддержании школ, составлявших предмет заботы Аббасидов, не думали. Первые три султана, строго проводившие единство государства, еще умели сдерживать свое подвижное и беспокойное воинство. Но когда среди преемников Малик-шаха, разделивших громадную державу на части, начались усобицы, необузданность варваров снова вырвалась наружу: летучие конные отряды враждебных между собою султанов и эмиров беспощадно обирали мирное население, вымещая на нем свои взаимные обиды.

Разрушение материальных благ сопровождалось упадком веры: зрелище бессмысленного уничтожения отнимало у людей влечение к труду, к правильному устроению жизни, интерес к религии, науке, философии. Из массы обнищавших, разоренных, отчаявшихся одни, более тихие и мягкие, обращались к жизни добровольной бедности, становились суфитами (от суф, грубой рясы из верблюжьей шерсти) или дервишами (странствующими монахами). Суфиты отстраняли коран и ставили выше него внутреннее откровение в тайниках души, которое приближает человека к Богу; дервиши старались привести себя в святой восторг и забытье постом, самобичеванием, головокружительной пляской, однообразным пением молитв. Другие, натуры более беспокойные и горячие, изливали свое раздражение в мятежах и сопротивлении властям, распространяли революционное учение о пришествии таинственного преемника пророка, махди, которого Бог внезапно призовет к свету, чтобы поднять весь народ, свергнуть нечестивых правителей и водворить истину.

Революционеры вербовали последователей среди шиитов, хариджитов и других преследуемых сект, а также привлекали на свою сторону степных бедуинов и горных разбойников, всегда готовых пограбить богатые и благоустроенные города и селения. Всего более успеха имела проповедь измаелитов, примыкавших к шиитской вере в пришествие истинного властителя из дома Али, зятя Мохаммеда (секта называлась по имени ожидаемого государя, Измаила). В 1087 г. в северной Персии появился измаелитский вождь Хасан-ибн-Сабах; раздраженный неудачей на службе турецкого султана, из сановника превратившийся в бездомного агитатора (проповедника), красноречивый и вкрадчивый, способный овладевать умом и волей своих последователей, он сплотил их в тайный союз, слепо подчинявшийся его приказам. Своим центром Хасан выбрал неприступный горный замок Аламут (орлиное гнездо), откуда вытеснил Алидского принца, который считал себя истинным махди.

С этой поры «горный старец», как прозвали Хасана, давал о себе знать внезапными убийствами правителей, командиров и наместников, исполнявшимися по его указанию. Он поил своих последователей опьяняющим гашишем (отсюда их имя – гашишины, или по европейскому произношению ассасины), очаровывая картинами ожидаемого за подвиги райского блаженства и создавал из них средави, т. е. готовых идти на смерть во имя веры. Во всех областях прежней Персии горный старец основал неприступные твердыни, где засели верные его последователи. Никто из султанов и эмиров не мог считать свою жизнь безопасной, если почему-либо не угодил главе ассасинов. Не раз пытались властители разгромить ужасную силу, гнездившуюся в Аламуте; горному старцу, дожившему до 100 лет, удавалось всегда каким-то чудом отвести грозящую гибель, и основанный им союз своей разрушительной деятельностью продолжал поддерживать беспорядок в областях Передней Азии.

Вто время как мусульманский мир переживал эпоху распада и разорения, европейский запад стал быстро подниматься и расцветать. После прекращения набегов норманских, сарацинских и венгерских с конца X века в странах средней Европы развилась спокойная жизнь, возросло благосостояние. Население стало умножаться уже по одному тому, что Европа не отдавала больше пленников и рабов на восточные рынки. Увеличившемуся населению скоро стало тесно на местах, занятых со времени Великого переселения народов. Для того чтобы накормить вновь народившиеся поколения, пришлось врубаться в нетронутые до тех пор обширные леса, выжигать их под пашни. В малолюдные славянские страны за Эльбой двинулись германские колонисты из плотно населенных рейнских и предальпийских областей. Движением переселенцев руководили епископы и монастыри, составлявшие главную опору управления германских Оттонов.

Получая от королей право на пользование обширными землями, они приглашали из разных концов государства земледельцев и ремесленников, заселяли ими деревни и слободы. Бедный люд, теснившийся под покровительство церкви, духовенство устраивало в своих имениях в качестве крепостных, подчиняя их мейерам, управляющим из тех же крестьян, которые следили за правильным выполнением барщины и повинностей. О том, как управлял хозяйством и рабочими заботливый и по тогдашним понятиям добрый епископ, дает понятие жизнеописание св. Мейнверка саксонского. Однажды святой, приехав в одно из отдаленных имений церковных и желая испытать литов (крепостных), поручил своих лошадей отвести на гумно, где как раз в это время происходила молотьба. Литы, из почтения к епископу, позволили лошадям пожрать и потоптать хлеб; тогда епископ приказал их высечь розгами, чтобы впредь они вернее служили; однако после наказания он, по своей благости, велел их хорошенько напоить и накормить.

Очень трудно было устроить многочисленных рыцарей. Часто у воителя была большая семья; с участка, который он получил от сеньора или короля, хватало дохода на снаряжение и прокормление лишь одного сына; поэтому других, в качестве безземельных, приходилось отпускать на все четыре стороны. Младшие дети рыцарей поднимали усобицы со своими оседлыми братьями, разбойничали на большой дороге, грабили купцов. Жадно устремлялись они во всякий поход или далекое странствование с целью войны и добычи.

У германских королей отличным способом отвлечения избытка военных людей были римские походы: каждый из них отправлялся за Альпы венчаться императорской короной, а потом часто шел еще во второй и третий раз подавлять мятежи своих итальянских подданных; Италия должна была отвечать за прихоть северных варваров. Для южнофранцузских рыцарей притяжением служила Испания: здесь с ослаблением воинственности мусульман их начали теснить христиане, удержавшие независимость в северных горах полуострова. Главным полем этой ожесточенной непрерывной войны было плоскогорие в средней части Испании; каждую пядь завоеванной земли закрепляли городком или сторожевой башней, и поэтому область получила название Кастилии (страны замков).

Множество воителей, искавших новых приключений, высылала Нормандия. Офранцузившись, но сохранив страсть к дальним странствованиям, нормандцы целыми отрядами отправлялись на поклонение Гробу Господню. В 1015 г. сорок норманских рыцарей, возвращавшихся из Палестины, спасли Салерно, приморский город южной Италии, от нападения сарацин. Вернувшись домой с продуктами благословенной страны: лимонами, миндалем, ценными тканями и позолоченной посудой, они увлекли туда множество своих единоплеменников. В южной Италии норманны извлекли себе выгоду из взаимных споров мелких лангобардских князей и ненависти туземного населения к господству византийцев; помогая то местным жителям, то грекам, то лангобардам, они укрепились в замках, которые выстроили близ торговых путей и приморских портов, и скоро стали господами края. Более всего отличались сыновья небогатого нормандского рыцаря Танкреда Отвиля и между ними особенно младший, Роберт, прозванный Гискаром (лукавым). На родине Роберт занимался мелким разбоем, в Италии (с 1046 г.) открылся широкий простор его изворотливости. Про его хитрости существовало много рассказов: однажды, чтобы проникнуть в укрепленный город, он прикинулся умершим; товарищи просили граждан впустить их с телом в церковь; но едва внесли гроб, как из него выскочил Гискар, роздал мечи, спрятанные под покровом, и принудил жителей к сдаче.

После геройской борьбы Альфреда с датчанами, англосаксы должны были все более уступать этим заморским завоевателям; некоторое время Англия была соединена с Данией в одно королевство. Но датчан в свою очередь грозили вытеснить офранцуженные норманны, отделенные от Англии лишь проливом. В 1066 г. Вильгельм, получив от папы в виде благословения священное знамя, высадился на юге Англии у Гастингса. Главную силу его войска, набранного со всех концов Франции, составляла конница; рыцари были в шлемах и кольчугах с длинными копьями. Его противник, английский король Гарольд, выставил одних пеших воинов; между ними только датская гвардия была в бронях, англосаксы в шерстяных кафтанах с секирами в руке. Гарольд держался несколько времени за окопами, но в открытом поле тяжело вооруженная конница раздавила его войско и он сам был убит. Королем Англии стал Вильгельм, принявший гордое прозвание завоевателя. Те английские тены (воины-землевладельцы), которые выразили ему покорность, были оставлены в своих владениях. У остальных земли были отобраны и розданы сеньорам и простым воинам, пришедшим с Вильгельмом. Вся страна разделилась на маноры, т. е. господские округа с усадьбой и домом военного владетеля посредине, к которым были приписаны деревни.

Новый правитель Англии (1066–1088) держал в страхе не только туземное покоренное население, но и сбродную пришлую дружину, которая была рассажена по захваченным имениям и землям. Все воители, командиры и простые воины считались вассалами короля и приносили ему присягу верности. Три раза в году, на Рождество, Пасху и Троицу, король созывал к себе в курию, т. е. ко двору, крупных и мелких вассалов. Они должны были приезжать в полном вооружении, со свитами и слугами, а он являлся перед ними во всем блеске власти, надевая корону.

Король строго и беспощадно взыскивал военную службу и другие повинности. В случае смерти вассала король распоряжался его землей, взимал плату с наследника, или, если такового не было, передавал землю другому лицу за плату, иногда в течение некоторого времени не замещал манора вовсе и удерживал с него доход, за неисправность в службе брал тяжелые штрафы. Для того, чтобы при взыскании повинностей ничего не ускользало, Вильгельм произвел обстоятельную перепись населения Англии и его имущества, которую народ прозвал книгой Страшного суда. Перепись вели королевские посланцы, отправленные в разные концы Англии; они призывали к себе для допроса землевладельцев и их управляющих, и от каждого села священника, старосту и нескольких крестьян. Призванные показывали под присягой число людей в округе и их звание, кто чем владеет и сколько платит взносов, сколько земель под плугом, сколько в имении штук скота и т. д.

Суровому военному духу времени отвечал новый монашеский устав, распространившийся в XI веке из монастыря Клюни во Франции. Основатель этого монастыря Одон, бывший оруженосец южнофранцузского рыцаря, требовал от братии непрерывной работы, смирения, ухода за больными, молчания; монахи в такой мере должны были воздерживаться от лишних слов, что научились объясняться знаками. Все монастыри, принявшие новый устав, повиновались власти архиаббата, т. е. настоятеля Клюни, который назначал игумнов в остальные общины. Все они считали себя подчиненными только папе, минуя епископов и светскую власть.

Вильгельм Завоеватель

Клюнийцы старались очистить нравы окружающего их грубого общества, в особенности остановить кровопролитные войны и усобицы. Перед 1033 г., когда в обществе опять, как в 1000 году, распространилось ожидание конца мира (имеющего наступить через тысячу лет после воскресения Спасителя) клюнийцы стали склонять епископов, сеньоров и рыцарей к принятию торжественных обещаний о соблюдении Божьего мира. Воители и клирики собирались на съезды и давали клятву: «Отныне никто не должен врываться в церковь, оскорблять монахов, хватать крестьян, грабить купцов, забирать скот; мы будем сами воздерживаться от войны и вооруженной силой останавливать тех, кто станет поднимать войну; отлучение церкви пусть падет на тех, кто нарушит принятые условия».

Так как о полном истреблении усобиц и набегов нельзя было и думать, сторонники мира решили ограничиться более умеренным требованием Божьего перемирия, убеждая сеньоров и вассалов давать присягу воздержания от убийства во время поста и больших церковных праздников, а также еженедельно от четверга до понедельника, чтобы проводить благочестиво субботу и воскресенье. Рыцари, как люди сильных страстей, испытывали в то же время потребность жестокой сдержки и поэтому увлекались суровой дисциплиной монахов. Иной воитель, направлявшийся с товарищами в веселой шумной поездке к своей невесте, внезапно поворачивал с дороги и уходил в монастырь. Приняв схиму, рыцарь налагал на себя трудные обеты, вел жизнь тяжких лишений, бичевал себя, носил на теле тяжелые вериги; величайшим подвигом считалось полное опасностей богомолье в страну неверных ко Гробу Господню.

Клюнийцы требовали полной перемены в быту духовенства. По их мнению, епископы и аббаты вместо того, чтобы служить мирским интересам, командовать войсками и жить в роскоши, должны были бы отличаться монашеской чистотой нравов, отречением от земных благ. Ревнители возмущались более всего покупкой духовного сана, которую они называли симонией (от имени Симона волхва, который, по словам книги Деяний апостольских, хотел купить у апостолов дар творить чудеса). Мыслями клюнийцев об очищении церкви увлекся германский король и римский император Генрих III (1039–1056).

Считая себя призванным установить порядок в церкви, он сместил папу, купившего себе сан у предшественника, заставил его принести покаяние в своем великом грехе и затем возвел одного за другим трех германских епископов на папский престол; последний из них был близкий родственник Генриха, Лев IX, тот самый папа, который попался в плен норманнам.

После неожиданной смерти Генриха III, умершего еще в молодых годах, положение папы и императора резко изменилось. Во время малолетства его сына Генриха IV (1056–1106) при папском престоле выдвинулись клюнийцы более крайнего направления, считавшие главной причиной порчи церкви ее зависимость от императора. Клюниец Гумберт в своем сочинении о симонии уверял, что Генрих III – великий грешник, осужденный на мучения в аду за свои расправы над папами и епископами; недопустимо, чтобы светский правитель давал епископу посох и кольцо, символы духовного сана; инвеститура, совершенная светским лицом, все равно что симония; незаконны и недостойны посвященные таким способом епископы. Эти мысли стал проводить в жизнь Гильдебранд, сын тосканского крестьянина, взятый в Рим папой Львом IX по рекомендации аббата Клюни. После смерти Генриха III и Льва IX Гильдебранд выдвинулся на главное место в папском управлении (1058). Его первым делом было заключение союза с южноитальянскими норманнами. По взгляду Гильдебранда, справедливость в мире может быть установлена только при безграничном господстве Рима и папы; смиренными поездками к престолу св. Петра должны они выказывать полную преданность свою. Папа – верховный правитель в свете, короли обязаны безусловно слушаться его, германский император должен стать вассалом папы. Отлученный папою король – не государь более; как пепел и солому, развеет папа его силу по ветру.

Папа Лев IX

Для того чтобы поставить папу в положение, независимое от посторонних сил – императора, римского народа и ближних к Риму сеньоров, – Гильдебранд на соборе в Риме 1059 г. провел порядок избрания пап в конклаве, закрытом совете кардиналов, т. е. ближних епископов римской области и священников главнейших римских церквей. Далее Гильдебранд объявил обязательность для всех священников безбрачия и бедности: отрешенные от материальных забот, умершие для мира, клирики должны знать лишь одну волю своего государя – папы.

Когда он стал требовать смещения женатых священников, во всех странах – в Германии, Франции, Италии – поднялось сильное сопротивление со стороны духовенства, его родства и высших классов, к которым оно принадлежало. Местами папских легатов (послов) оскорбляли и прогоняли; местами, напротив, простой народ, раздраженный поборами духовенства, становился на сторону папы и монахов.

Всего резче разгорелась борьба в северной Италии, особенно в Милане, городе св. Амвросия, который соперничал с Римом, городом св. Петра. Архиепископ миланский, получавший огромные доходы от продажи должностей, враждовал с горожанами, которые возмущались поборами священников, в свою очередь старавшихся нажиться за счет населения. Против него выступил Ансельм Баджо, родом из богатой миланской семьи, увлекшийся строгой монашеской жизнью: по его учению «церковь обязана служить бедным и сама быть бедной; священники должны отличаться ангельской чистотой и не брать денег за требы; дома, где совершают обряды купившие сан женатые священники, – не церкви, а конюшни; имущества семейных клириков пусть будут розданы народу». Эти речи жадно слушали подавленные работой ткачи, мелкие лавочники и беднота миланского предместья Патария. Начались жестокие схватки на улицах, возбужденная толпа врывалась в жилища священников, выгоняла их, отнимала имущество. Гильдебранд стал на сторону восставших; в Милан приехал папский легат для суда над архиепископом, заставил его торжественно отказаться от симонии и брака священников, смириться перед папой и принести присягу св. Петру.

В 1061 г. Гильдебранд предложил кардиналам избрать на римский престол главного вождя мятежной Патарии, Ансельма, под именем папы Александра II. Ввиду отказа многих итальянских и германских епископов признать его, Гильдебранд вызвал силу норманнов, и папу стали повсеместно слушаться. Когда Гильдебранд сделался сам папою, под именем Григория VII (1073–1085), реформа церкви стала еще решительнее. Папа выразил требование, чтобы никто из духовенства не смел принимать инвеституру от светских властей. Все предшествующие перемены были проведены в малолетство Генриха IV, когда королевская власть не могла помешать папе. Но теперь король вырос и хотел властвовать; епископы в его глазах были чиновники, которых он назначал по обычаю, утвердившемуся со времени Отгона. Генрих нашел постановление папы об инвеституре неслыханным нарушением королевских прав. В Вормсе-на-Рейне он созвал собор, который низложил «лжемонаха Гильдебранда». В ответ на это Григорий VII собрал в Риме французских и итальянских прелатов (церковных сановников), объявил Генриха IV лишенным власти короля и разрешил его подданных от присяги верности.

В Германии было много недовольных королем. Генрих IV, по наследству владевший герцогством франконским, более всего теснил саксов; в их стране были построены крепости, будто бы для защиты от славян и датчан, а в сущности для господства над местными жителями; король со своим двором поселился в Саксонии и кормился здесь, как в покоренной стране. Вспыхнуло восстание, но король одолел саксов: он набрал на юге Германии безземельных рыцарей и роздал им так же, как многочисленным своим министериалам (слугам) лены, отобранные у саксонских владетелей. Вследствие этого сеньоры, опасавшиеся усиления королевской власти, воспользовались папским решением и, собравшись на съезд, низложили короля. Генриху осталось только искать примирения с папой. Спешно, зимой, без спутников, только с женой своей, поехал он через занесенные снегом Альпы просить прощения у папы. Григорий находился в крепком замке Какоеса (в Тоскане); он не хотел сначала принимать короля и заставил его прождать несколько дней перед запертыми воротами. Наконец, он смягчился; в одежде кающегося Генрих простерся перед папой и получил прощение.

Между тем в Германии уже успели выбрать другого короля в присутствии папских легатов. Тогда Генрих выставил со своей стороны антипапу; разгромив своих врагов и короля, ими избранного, он двинулся с войском за Альпы. В Риме среди шума оружия он короновался императором; город разделился на два укрепленные лагеря: в замке св. Ангела держался Григорий VII, а папский дворец Латеран и собор св. Петра были в руках императора; на извилистых узких улицах происходили жестокие побоища. На выручку папы явился, наконец, давно ожидаемый Гискар; норманны, вместе с наемными сарацинами, разорили и сожгли Рим; среди проклятий римского народа Григорий VII должен был бежать во владения своего вассала и здесь скончался (1085).

Григорий VII был настоящим сыном своего века, соединявшим ревность к вере и воинственность. Возвещая христианские начала смирения, примыкая к монашеской общине, целью которой было установление мира Божия на земле, он всюду сеял мятежи и смуты, возбуждая борьбу между богатыми и бедными, между государем и его вассалами. По своей боевой натуре он ни на чем не мог успокоиться; у него явилась мысль соединить европейских рыцарей под знаменем красного креста для борьбы против неверных.

Генрих IV пережил Григория VII на 20 лет. Но преемники властного папы не сняли с императора отлучения, и руководительство христианским миром Запада осталось за римским престолом. Папа Урбан II, француз по происхождению, особенно усердно занялся планом Григория возбудить крестовый поход, отложенный вследствие борьбы с императором. В 1095 г. он созвал в Клермоне (в Оверни, горной области середины Франции) собор, на котором выступил с проповедью священной войны перед духовенством и громадной толпой народа, собравшейся в поле. С восторженными криками: «Так хочет Бог!» – приняли крест массы людей, духовных и светских, священников и монахов, сеньоров и рыцарей, горожан и крестьян. Папа обещал всем записавшимся в крестоносцы освобождение от мук чистилища, должникам прощение долгов, а крепостным избавление от повинностей. В разные концы Франции, Италии, Англии и Германии папа разослал проповедников вербовать крестоносцев. Изображая яркими чертами святость религиозного подвига, ораторы не забывали описать плодородие восточных стран, обильную добычу, богатства и удобства тамошней жизни.

Побуждения, направлявшие участников великого похода на восток, были весьма различны. Папа говорил особенно красноречиво об отвоевании Гроба Господня и других святынь Палестины, но его настоящей целью было подчинение своей власти восточного христианства, и притом не только церквей иерусалимской и египетской, находившихся в мусульманских странах, но также церкви византийской. Малоземельных и вовсе неимущих рыцарей увлекала мысль о новых цветущих наделах, о богатой обстановке восточных городов: они также смешивали в своих представлениях разные страны востока: Сирию, Малую Азию, Грецию. Для норманнов, утвердившихся в южной Италии, Византия была главным предметом вожделений. Гискар, вслед за покорением византийских владений в Италии, переправился на Балканский полуостров; только смерть остановила его движение на Салоники и Константинополь. В крестовых походах на восток приняли живое участие приморские города Италии: Пиза, Генуя, Венеция. Смелые их моряки в долгой упорной борьбе оттеснили сарацин из северной части Средиземного моря; в расчете на ослабление мусульманского мира они в свою очередь готовы были напасть на богатые побережья Африки и Леванта. Наконец, крестоносная проповедь увлекла простой народ, крепостных крестьян, городскую бедноту, у которых были самые неясные мечты о земном рае на востоке, где они надеялись найти избавление от всех угнетавших их зол.

Крестовые походы. Успешная борьба с исламом возможна была для западных воителей лишь в союзе с Византией, которая занимала давно передовой пост против мусульманства. Но в то же время Византия представляла для западных крестоносцев наиболее увлекательную приманку на востоке, и крестовый поход легко мог обратиться в завоевание ими самой христианской империи.

С 1081 г. императором византийским был даровитый полководец и искусный дипломат, Алексей, основатель династии Комненов (1081–1189). Он сумел вывести государство из тяжелого положения, в котором Византия находилась после завоевания турками Малой Азии, отбить на западе норманнов Гискара, на севере кочевых печенегов и половцев. Он был вынужден делать уступки напирающим силам западноевропейцев; так, он предоставил Венеции, помогшей ему против Гискара, монополию торговли в византийских портах, беспошлинный ввоз и вывоз товаров. Но Алексей Комнен вовсе не желал оказаться добычей в руках западного рыцарства; напротив, когда крестоносцы стали сходиться в Константинополе, он решил использовать их в качестве наемников для нападения на турок.

Сначала появились под начальством монаха Петра Пустынника и рыцаря Вальтера Голяка толпы простого народа, плохо вооруженного, не имевшего понятия ни о дороге, ни о врагах. Разрозненными отрядами, занимаясь по дороге грабежом и избиением евреев, эти крестоносцы шли из Франции и Германии сухим путем к Византии; большая часть была истреблена венграми и болгарами, по владениям которых они проходили; греки спешно переправили через пролив остатки, добравшиеся до столицы, и они были добиты турками.

Другая группа, правильные рыцарские ополчения, под начальством нескольких крупных сеньоров, направлялись частью также через Венгрию, частью Ломбардией и берегом Далмации (Иллирии), наконец, морским переездом через Адриатическое море и опять сухим путем по Балканскому полуострову.

Главную массу рыцарей выставила Франция, почему крестоносцев на востоке звали франками. Участвовали: герцог Нормандии Роберт, старший сын Вильгельма Завоевателя, заложивший свое герцогство брату, королю Англии, за 10 000 фунтов серебра, на которые он и снарядился в поход; герцог нижней Лотарингии (французской по языку и народности, но принадлежавшей к Германии) Готфрид Бульонский; граф Тулузский Раймунд, владения которого прилегали к Средиземному морю. Из Италии отправилось много норманнов под начальством сына Гискарова Боэмунда. Воители отправлялись большею частью с женами и слугами, везли с собой имущество и утварь, кто был побогаче – также принадлежности охоты и рыбной ловли. За войсками тянулся большой обоз, всякого рода мелкие торговцы и забавники, шуты, музыканты. В ополчении не было общего предводителя, каждый сеньор готов был действовать на свой страх; рыцари плохо слушались главных вождей, не раз отказывались помогать им в решительную минуту или, напротив, увлекали их вперед против их воли.

…Крестоносцы очутились в тяжелом положении, будучи отрезаны от Европы. Им подали помощь итальянские города: Пиза, Генуя, Венеция, приславшие на другой год после взятия Иерусалима большие флоты с продовольствием. Лишь благодаря поддержке тех же моряков были взяты укрепленные города Палестины: Цезарея и Аккон, лежавшие на морском берегу. За эту услугу пизанцы, генуэзцы и венецианцы были освобождены от пошлин в торговле, получили во всех городах Сирии целые кварталы с базарами и церквами. В 1100 г. Боэмунд попал в плен к туркам. В Германии и Франции составилось новое большое крестоносное ополчение, чтобы освободить пленника и затем, направившись к Багдаду, ударить в самое сердце ислама. Однако на этот раз крестоносцы потерпели решительное поражение от турок в Малой Азии.

После того, как прошла первая большая волна воинственного движения европейцев на восток, в Сирию стали переселяться лишь отдельные рыцари, купцы, ремесленники, земледельцы, монахи. Будучи латинами по вероисповеданию, западноевропейцы резко отделялись от православных и еретических сирийцев, арабов и евреев. Туземцы не получили прав, одинаковых с пришлыми поселенцами; к еретикам и православным франки относились менее терпимо, чем в свое время иноверные арабы и турки. В положении крестьян, обрабатывавших господские земли, не произошло никакой перемены от прихода христианских завоевателей.

Порядки, установившиеся в Сирии, были мало пригодны для крепкой обороны вновь приобретенных областей. Как в походе крестоносцев не было общего предводителя, так потом не установилось власти одного верховного государя. Область, покоренная франками, распадалась на Антиохийскую, Эдесскую, Триполийскую и Иерусалимскую, причем владелец последней, хотя носил королевский титул, но не имел власти над остальными сеньорами; в свою очередь, сеньории были разделены на рыцарские лены, с которых требовалась конная служба. Король здесь не имел силы, чтобы, подобно Вильгельму Завоевателю, взыскивать с рыцарей повинности; напротив, владельцы ленов предъявляли ему свои притязания: в случае, если выданная рыцарю земля не давала полного дохода, обещанного при выдаче лена, король должен был добавлять недостачу из собственных средств; а если он не выполнял этого условия, вассалы прибегали к стачке, т. е. приостановке своей службы.

Пятьдесят лет спустя после первого большого предприятия европейцев месопотамские турки взяли обратно Эдессу, передовой пост христиан на востоке за Евфратом; отсюда они придвинулись к морю, угрожая разрезать посредине христианские владения. Папа поручил знаменитому подвижнику французского монастыря Клерво, Бернарду, привлечь двух королей, Людовика VII французского и Конрада III германского. Первого, на душе которого был тяжкий грех сожжения церкви со множеством спасавшихся в ней людей, проповедник убедил очиститься путем религиозного подвига; второго Бернард смутил всенародно грозным вопросом, как он оправдает на Страшном суде перед Христом свой отказ идти на помощь Гробу Господню. Оба короля направились сухим путем через Венгрию и Дунай в Византию (1147).

В Малой Азии тяжелую кавалерию европейских рыцарей замучила своими нападениями подвижная турецкая конница. Расстроенные отряды большой армии добрались кое-как до моря и на кораблях пристали к берегам Сирии. При осаде Дамаска туземное христианское войско, подошедшее из Иерусалима, изменило, и остатки европейского ополчения вынуждены были вернуться домой. Византийцам новый поход принес только одни бедствия: пока войска Людовика VII и Конрада III грабили Константинополь, на Коринф и Фивы в Греции напал преемник Гискара, Рожер, носивший теперь титул короля обеих Сицилий (т. е. острова и материковых владений); предприимчивый норманн, хотя и был вытеснен с Балканского полуострова, но успел увести в Сицилию греческих мастеров шелковой мануфактуры.

Рыцарство и коммуны. Крестовые походы повели к подъему рыцарского дела и звания. Рыцари-крестоносцы вступали в монашеские ордена (союзы), отрекались от семьи и собственности, подчинялись великому магистру (выборному настоятелю). Главной целью ордена была борьба с неверными; рыцари обязывались также помогать бедным и больным богомольцам, охранять безоружных на пути к святыням.

Первым образовался в Иерусалиме орден французских тамплиеров, т. е. рыцарей храма, так как первоначально они помещались в углу королевского двора, где, по преданию, было место Соломонова храма. По их примеру сложились итальянские госпиталиты, или иоанниты, присоединившиеся к госпиталю св. Иоанна, основанному итальянскими купцами. Во имя взгляда, что «господа рыцарей – бедные», они провожали неимущих паломников, снабжая их лошадьми и припасами; когда братья возвращались со сбора пожертвований, они клали полученное в больничной зале перед призреваемыми. Но эти обычаи потом остались лишь в виде обряда: рыцари вскоре стали чуждаться черной работы, и ордена воспроизвели в своей среде то самое деление на три класса, какое было в тогдашнем обществе.

Получая утверждение от папы, помимо государей, рыцарские ордена были совершенно независимы от государств, среди которых находились их замки и владения. Папа видел в них свою армию, осыпал рыцарей, особенно тамплиеров, льготами и милостями: они получили право давать отпущение грехов, какое имел только папа, совершать богослужение на земле, на которую был положен интердикт (отлучение) и даже прощать и хоронить у себя отлученных. Возвеличение «христовых борцов» привлекло к ним огромные благочестивые дарения: дарители думали, что приобщаются той святой силы, которую проявляют рыцари в крестоносной борьбе.

Рыцари разных стран и наций образовали как бы великое идеальное братство всей христианской земли. Их соединяли особые учреждения и обряды. В рыцари можно было поступить лишь через посвящение: оно давалось или за особые заслуги на поле битвы – так король посвящал своих министериалов – или его получали сыновья аристократических семей после военного воспитания, пробывши с 15 до 21 года в качестве оруженосца у какого-либо известного рыцаря. Главным развлечением рыцарей были турниры, военные состязания перед большой публикой. Рыцари выезжали на игры в шлемах, закрывавших лицо; их называли по гербам, т. е. изображениям льва, дракона, павлина и т. п. рисункам на щите или на знамени. В виде приза победитель брал вооружение противника или ценой победы становилась потеря свободы, которую побежденный выкупал денежной суммой. Нередко бедные рыцари добывали себе таким способом достояние, странствуя из одного замка в другой.

Крестовые походы создали также великий успех торговцам итальянских и французских городов Генуи, Пизы, Венеции, Марселя. Большую прибыль стал им приносить перевоз многочисленных богомольцев и воителей, направлявшихся в Святую землю; еще важнее был прямой доступ к берегам Сирии, куда с востока караванными путями подвозились индийские материи, пряности, ценное дерево, слоновая кость, красильные вещества, шелк и жемчуг. Несказанный восторг охватил генуэзцев, когда при взятии Цезареи в 1100 году они нашли там большой груз индийского перца: его разделили между 8000 участников экспедиции по 2 фунта на человека. Теперь южноевропейские торговцы могли обойтись без посредничества византийцев и сарацин. Торговля Европы с Азией сразу расширилась: восточные товары потянулись по путям средней Европы, от берегов Средиземного моря через альпийские проходы по французским и германским рекам к морю Северному и дальше, в Англию и скандинавские страны.

Торговый класс христианской Европы всюду возвысился и возгордился. Воспользовавшись большими еврейскими погромами начала крестовых походов, христианские купцы оттеснили вообще евреев, раньше державших в своих руках европейскую торговлю: у них отняли большую часть ремесел и их заперли в гетто, особые тесно скученные городские кварталы. В Генуе судовладельцы и купцы образовали союз под именем компании, стали выбирать для управления городом и его заморскими предприятиями ежегодно сменяемых консулов. В Венеции граждане стали избирать пожизненного дожа, который правил вместе с советом немногих зажиточных граждан. В обоих торговых городах дела обсуждались тесным советом (синьорией); в важных случаях, когда требовалось одобрение всего гражданства, созывался парламент (то же, что русское вече).

Так же, как в Италии, почувствовали свою силу горожане и в других странах Европы, особенно в северной Франции и северозападной Германии, близ устьев рек Сены, Шельды, Мааса, Рейна, где кончались материковые пути, соединявшие Средиземное море с Северным; в городах Фландрии (фламандских) купечество стало во главе ремесленников, выделывавших шерстяные материи и оружие. Но в то время как в Италии города получали грамоты вольности мирным путем то от папы, то от императора, пользуясь их соперничеством, во Франции и Германии почти ни одно освобождение не обходилось без кровавой борьбы с сеньорами, светскими или духовными.

Мечта Григория VII о подчинении всех западных народов власти римского престола при его преемниках подвигалась все ближе к осуществлению. Папы распоряжались крестоносными ополчениями, через подчиненных им епископов и бессемейных священников, возвещая свою волю государям. Во второй половине XII века сила папы обнаружилась в столкновениях с двумя могущественными государями, Генрихом II английским и Фридрихом Барбароссой германским.

Генрих II (1154–1189), по матери правнук Вильгельма Завоевателя, был из рода западно-французских графов Плантагенетов (династия Плантагенетов в Англии 1154–1485). Он присоединил к английской короне свои обширные наследственные и приобретенные браком владения по Луаре и Гаронне; вместе с Нормандией французские земли английского короля составляли больше половины французского королевства, Генрих II приходился вассалом французского короля, но превосходил своего сюзерена (верховного сеньора) владениями по крайней мере раз в шесть. Он был также богатейшим государем своего времени, особенно благодаря родству с иерусалимским королем и связям с далеким крестоносным государством: по его южно-французским владениям проходила торговая дорога, соединявшая кратчайшей линией Средиземное море с Атлантическим океаном; сама Англия служила посредницей к дальнейшим морским переездам в северные страны: Скандинавию и Русь.

Похожий на своего прадеда, Завоевателя, Генрих II правил неограниченно, часто сменяя в графствах (уездах) шерифов (главных чиновников управления), беспощадно взыскивая повинности и штрафы с вассалов. Когда, однако, король вздумал подчинить своему надзору суды епископов и обложить податью церковные земли, он встретил неожиданно сопротивление со стороны Фомы Бекета, своего бывшего любимца, которого он сам возвел в сан примаса (первого архиепископа) Англии. Несмотря на запрещение короля приносить жалобы римскому престолу, Бекет уехал на материк, где имел свидание с папою Александром III (1159–1181). По возвращении в Англию Бекет отлучил от церкви всех, кто держал сторону короля. Генрих в раздражении сказал при рыцарях своей свиты: «Неужели из всех живущих моей милостью не найдется никто, чтобы защитить меня от таких оскорблений?» Тотчас же несколько придворных отправились в архиепископский город Кентербери, разыскали Бекета в соборной церкви и убили его (1170). В народе поднялось сильное возмущение: Бекета все считали мучеником, пострадавшим за свободу. По требованию папы, угрожавшего положить интердикт на всю Англию, король должен был принести на могиле Бекета покаяние, отменить свои постановления относительно церкви и признать за себя и своих преемников, что английские правители получают королевство из рук папы.

Фридрих Барбаросса

Одновременно происходило еще более резкое столкновение самого папы с германским императором Фридрихом I (1152–1190), из фамилии Штауфенов, прозванным Барбароссой (рыжебородым). Обладатель земель, городов и замков в Швабии (юго-зап. Германии) высокомерный и честолюбивый, Фридрих понимал свою императорскую власть как господство над всем светом; все другие государи – вассалы императора. Он взял под особое свое покровительство университет в Болонье (на северо-востоке Италии), самый ранний в Западной Европе, основанный в 1087 году, где изучалось римское право по кодексу Юстиниана, заимствованному у византийцев; из ученых юристов болонских он составил свой совет и канцелярию, чтобы проводить абсолютную (неограниченную) власть согласно правилу римских императоров: «что угодно государю, то имеет силу закона».

В Германии император был связан могуществом князей, чуждых королевскому дому; в Италии, где не было крупных сеньоров, где города соперничали между собою, казалось, легче установить самодержавие. Несколько раз вступал Барбаросса с войском в Ломбардию и в Рим, назначал по городам подест (чиновников), налагал повинности и оброки. Главное сопротивление встретил он со стороны многолюдного Милана, крупнейшего из городов Ломбардии, стоявшего на большой торговой дороге близ выходов из горной альпийской страны. Когда Милан изгнал назначенных Фридрихом чиновников, император осадил город. После двух лет обороны истощенные голодом жители сдались и, с архиепископом во главе, явились в лагерь босые, посыпав пеплом головы, с веревками на шее. Император велел им всем выселиться; город подожгли с 4 концов; все его стены, башни и даже церкви были разрушены до основания; по земле провели плугом борозду. Бывшие граждане Милана были обращены в крестьян, разделены по 4 деревням, посажены на тяжелую крепостную работу.

Торжество Барбароссы грозило привести к разрушению папской власти. Папу Александра III он изгнал из Рима, подверг отлучению, заменил вполне послушным своей воле антипапою. Тогда Александр соединил всех врагов императора для защиты «чести Италии»: короля сицилийского, Венецию и ломбардские города, в союзе которых заняли место миланцы, жаждавшие восстановить свой разрушенный город. Фридрих должен был предпринять новый поход из Германии; но его покинул на альпийском перевале главный из его вассалов, баварский герцог. Он потерпел поражение.

Скоро, однако, счастье обернулось опять в сторону Барбароссы. Цепкий и неутомимый политик, он с избытком вознаградил свои неудачи приобретением сицилийского королевства, женивши своего сына на единственной наследнице умершего норманского короля: таким образом он отнял у пап их главную опору и забрал в свои руки богатое владение на южной окраине Европы, у моря, служившего в это время самым оживленным сношениям с Востоком. Между тем в Палестине разыгрались тяжелые для христиан события, которые требовали нового вмешательства европейцев.

Взятие Иерусалима

Сирия и Египет, до тех пор раздельные, одна под властью суннитских турок, другой – шиитских Фатимидов, были соединены энергичным Саладдином (1174–1193), курдом по происхождению; благочестивый, исполненный рыцарских понятий, он возбудил против христиан священную войну с тем, чтобы их вовсе изгнать из Азии. В сражении при Тивериадском озере он разбил и взял в плен иерусалимского короля, Гюи де Лузиньяна, и подступил к Иерусалиму. Христиане просили пощады, и Саладдин позволил выйти всем с уплатой 10 червонцев за каждого мужчину, 5 за женщину, 30 000 за всю массу бедных; он велел снять с церквей кресты, разбить колокола, очистить ладаном мечети (1187).

Папа объявил 3-й крестовый поход, в котором приняли участие: Барбаросса, как наследник норманнов на востоке, французский король Филипп II Август и английский Ричард Львиное Сердце, сын Генриха II. Фридрих, почти 70-летний старик, утонул при переправе в северной Сирии, после чего германское воинство вернулось домой. Французский и английский короли прибыли морем и занялись осадой порта Аккона, взятого Саладдином. Они скоро рассорились, и Филипп, политик холодный и расчетливый, не видя выгоды в крестовом походе, уехал обратно. Ричард, идеальный рыцарь по храбрости, любитель турниров и единоборств, но недальновидный политик, ограничился взятием Аккона и заключил мир с Саладдином.

В Европе наступило явное охлаждение к походам в далекую Святую землю. Соответственно изменилось настроение духовных руководителей европейского общества, пап, отдавшихся теперь целиком заботам светской политики. Особенно резко эта перемена выразилась в управлении папы Иннокентия III (1198–1216), современника Всеволода Большого Гнезда. По взгляду Иннокентия, «как луна заимствует свой свет от солнца, так светская власть получает блеск от папства». «Империя, – говорил он, – принадлежит папе по началу, потому что папа перенес империю из Византии, и по концу, потому что император возвышен лишь в силу возложения рук первосвященника». Свой собственный сан он определял как «наместничество не апостола, а самого Христа».

Обстоятельства сложились чрезвычайно выгодно для удовлетворения папского властолюбия. Следом за Барбароссой скоро умер его сын, император Генрих VI, в одном из крестоносных предприятий; внук Барбароссы, малолетний Фридрих, вместе со своим наследственным владением, сицилийским королевством, перешел под опеку Иннокентия III, и папа опять стал распоряжаться своим прежним леном. Поддерживая в Италии Штауфенов, папа в виде противовеса в Германии дал предпочтение враждебной им династии Вельфов, утвердивши корону за сыном Генриха Льва Оттоном. Особенно блестящий успех одержал Иннокентий III на востоке, благодаря неожиданному обороту провозглашенного им крестового похода.

Саладдин. Реконструкция

В 4-й поход (1204 г.) собралась во Франции и в Италии большая по тому времени армия из 4500 рыцарей, 9000 оруженосцев и 20 000 сержантов (пехотинцев). Решено было двинуться на венецианских кораблях в Египет, чтобы оттуда напасть на Палестину. Венецианцы запросили за перевоз большую сумму денег вперед, а кроме того выговорили себе половину добычи. В счет этой уплаты дож Дандоло предложил им завоевать для Венеции город Зару на берегу Далмации, который сильно мешал венецианской торговле. Папа под страхом отлучения воспретил крестоносцам нападать на христианский город; но, когда они взяли Зару, Иннокентий отлучил только Венецию и простил крестоносцев. Между тем перед рыцарями открылось новое заманчивое предложение: сын изгнанного византийского императора Исаака из династии Ангелов, Алексей, уговорил их помочь ему вновь овладеть Константинополем, обещая признать верховную власть папы. Венецианцы тотчас же примкнули к предприятию, которое сулило громадные выгоды. Иннокентий III не дал своего одобрения, но уже не высказывался так сурово, как раньше. Он сказал, что хотя греки совершили много преступлений против Бога и церкви, но не дело богомольцев их наказывать.

Константинополь защищали варяжские наемники и корабли города Пизы, враждебной Венеции. Столица скоро сдалась, и крестоносцы расположились в ее предместьях. Их буйства вызвали восстание византийцев; крестоносцы вторично взяли город и подвергли разграблению. На месте Византии они основали латинскую (католическую) империю.

Вождь ополчения Балдуин, граф Фландрский, стал императором, а венецианец Морозини патриархом. Страну разделили так же, как раньше иерусалимское королевство, на сеньории и баронии, которые достались пришлым французским и итальянским рыцарям; венецианцы получили берега Адриатики, порты в проливах, ведущих к Черному морю и острова моря Эгейского. Иннокентий III, все время осуждавший предприятие, помирился с его окончанием, потому что оно дало римскому престолу господство над греками.

Одновременно открылось новое поле для завоеваний римской церкви на далеком северо-востоке у берегов Балтийского моря. Папа благословил северонемецких воителей и монахов на крестовый поход против языческих ливов, живших близ устья Западной Двины, назначил бременского монаха Альберта епископом этого края, а в помощь ему учредил орден рыцарей-меченосцев (имя их от изображения красного меча под красным крестом на белом плаще). С особенным вниманием следил Иннокентий III за успехами прибалтийских крестоносцев: завоеванную ими страну он назвал землей св. Девы, подобно тому, как Палестина считалась Христовой землей.

Занятый только укреплением своего владычества, вмешиваясь в дела всех европейских государств, забывши идеальную цель церкви – установление мира, папа становится возбудителем войн среди христианских народов.

Когда Оттон Вельфский обманул надежды, возложенные на него папою, стал нарушать самостоятельность итальянских городов, заявил притязание на обладание Римом, Иннокентий перенес свою милость на молодого Фридриха II Штауфена, передал ему корону Германии и благословил на поход против Оттона. Вельфский император соединился для отпора со своим дядей по матери, английским королем Иоанном Безземельным (так назвал его отец, Генрих II, при одном из дележей своего наследства). Но папа нашел молодому Штауфену, в свою очередь, союзника в лице французского короля Филиппа II Августа.

До тех пор Капетинги в течение двух веков (987–1180) были самой незаметной династией в Европе. Между тем с конца XI века происходит сильный подъем французской народности. Далеко на восток до Евфрата протянулись благодаря крестовым походам французские колонии и распространилась французская речь; в самой Франции возвысились города с богатым купечеством и искусным ремеслом. В Париже возник университет, который выдвинул скоро самых замечательных ученых Европы. Южная Франция прославилась своими трубадурами, сочинителями рыцарских песен. На севере в Реймсе, месте коронования королей, и Сен-Дени, их усыпальнице, были впервые выстроены готические соборы с высокими, стремящимися к небу, остроконечными башнями, украшенные сложными каменными узорами и скульптурой, с цветными разрисованными стеклами в окнах – чудо нового искусства, незнакомого средиземноморским народам. Филипп II впервые сумел искусно воспользоваться различными деятельными силами народа: нашел применение массе воителей, которые остались без дела с приостановкой крестоносного движения, поддержал коммуны там, где горожане восставали против сеньоров, независимых от короля. Благодаря этому Филипп II, обладавший лишь областями Ильдефранс и Орлеанс, с городами Парижем и Орлеаном, сразу достиг больших военных успехов против Англии. В 1204 г. он отнял у Иоанна Нормандию, самое ценное из владений английского короля на материке, затем Анжу, родину дома Плантагенетов.

Его противники, Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный, напротив, были людьми неспособными. Ричард на возврате из крестового похода попал в плен в Германии, и за его выкуп бароны (владетели замков) и рыцари английского королевства должны были выплатить очень большую сумму. Иоанн, не имея ни авторитета, ни удачи Вильгельма Завоевателя, старался применить учрежденные им строгие порядки службы для вымогательства денег: держал сыновей рыцарских в качестве заложников и заставлял их выкупать, отдавал с торгов руку вдов и девиц, наследниц ленов. Общее неудовольствие вызвал он своими военными неудачами; наконец, он вооружил против себя папу, отказавшись признать первым архиепископом Англии Лангтона, бывшего университетского товарища Иннокентия, который был избран духовенством по указанию папы. Мало того: король изгнал соборный капитул, выбравший Лангтона, и захватил церковные имущества, чтобы вынудить духовенство к повиновению. Иннокентий ответил наложением на Англию интердикта: богослужение и церковные требы прекратились, мертвых не хоронили, колокола замолкли. Так как король все еще не сдавался, папа отлучил его самого и отрешил его подданных от присяги верности; злейшему противнику Плантагенетов, Филиппу Августу, он поручил идти крестовым походом на Англию.

Тогда Иоанн перешел к полному унижению: он согласился на все требования папы, принес вассальную присягу папскому легату Пандульфу, приехавшему из Рима, и обязался платить ежегодную дань курии. Вслед за этим Пандульф именем папы приказал английским графам и баронам идти за королем для отвоевания Нормандии, а Филиппу Августу велел прекратить военные действия против Англии. Но здесь влияние папы нашло себе предел. Французский король не послушался приказа и собрал в северной Франции большие силы, между прочим, ополчения городских коммун. При Бувине он одержал блестящую победу над Иоанном и его союзником, императором Оттоном.

Бароны северной Англии, наиболее независимые, отказались участвовать в походе Иоанна на материк; теперь, по возвращении домой, король решил их наказать за ослушание и вместе с тем вообще взять взнос с не ходивших на войну. Большинство баронов, ввиду такого нарушения их прав, схватились за оружие, несмотря на угрозы папы, который со времени подчинения короля Риму стал на его сторону. Напротив, Лангтон и большая часть английского духовенства заявили себя патриотами и вступили в союз с мятежниками, назвавшимися «войском Бога и святой церкви». Когда и Лондон открыл им свои ворота, король, всеми покинутый, пришел в полное отчаяние: на съезде в Реннимедской равнине он согласился подписать предъявленную баронами Великую хартию вольностей (1215 г.).

Хартия составлена очень искусно, в смелых и возвышенных выражениях. Военные ленники требовали, чтобы король отказался от всяких произвольных и несправедливых взысканий, от торговли ленами. Они оговаривают те случаи, когда король вправе собирать налог с них: при выкупе из плена самого короля, при возведении в рыцари старшего сына королевского и при выдаче замуж первым браком старшей дочери королевской. Иначе, если король желает получить субсидии (чрезвычайную денежную подмогу) или щитовые деньги (взамен военной службы), он должен опросить на общем съезде всех своих вассалов, крупных и мелких. Перечислив все свои права, закрепленные обычаем и обещаниями прежних королей, бароны не забывают выдвинуть законные притязания других классов общества, духовенства, горожан и крестьян; они требуют свободного избрания епископов, неприкосновенности собственности: у купца нельзя отнимать его товар, у виллана (крестьянина) его плуг и телегу.

Очень важно общее право, объявленное в хартии: «никто не будет схвачен, посажен в тюрьму, лишен имущества, объявлен вне закона, изгнан или введен в убытки, ни на кого не падет королевская опала иначе, как в силу законного приговора людей, равных обвиненному по званию или в силу закона страны». В этих гордых словах выражено нежелание баронов и рыцарей подчиняться судебному разбирательству и решениям слуг или министериалов короля, которых они считали ниже себя по званию; «соблюдение закона страны» означает, что они не хотят допускать римское право, объявляющее волю государя законом.

Хартия заканчивается угрозой, посредством которой восставшие старались обеспечить соблюдение договора со стороны короля: все бароны избирают из своей среды совет двадцати пяти, которые в случае нарушения хартии королем должны призвать на защиту общих прав «коммуну всей земли». Они вправе принудить короля к исполнению условий всеми возможными средствами, захватывая его замки, земли, владения. Этот способ сопротивления королю напоминает стачку вассалов, которую допускало устройство иерусалимского королевства.

Монгольское нашествие. Через двести лет после наплыва турок в Переднюю Азию сложилась в степях середины материка новая завоевательная сила под главенством кочевого племени монголов.

По размерам, которое охватило это нашествие, по беспощадности разрушения выступление монголов далеко превосходит прежние опустошительные движения степняков – сарматов, гуннов, турок. Еще в двух отношениях монголы отличаются от своих предшественников. Во-первых, нашествие их зараз направилось и на запад, на Переднюю Азию с восточной Европой, и на Дальний Восток. Во-вторых, в противоположность сарматам, гуннам, аварам, половцам, туркам и др., уходившим в область европейской и переднеазиатской культуры, связавшим свою участь с судьбой западной расы, монголы, в качестве желтолицых, поддались влиянию китайцев; они основали свое господство на изобретениях и старинной культуре Небесной империи.

Сила монголов, в Европе обыкновенно называемых татарами, начинается с объединения их разрозненных племен Темучином. Предание рассказывает, что великий завоеватель родился с куском запекшейся крови в руке. Оставшись по смерти отца, начальника орды, кочевавшей к югу от озера Байкальского, 13 лет, Темучин справился со всеми своими противниками, а затем, проявляя необычайную жестокость, одолел других монгольских вождей: в 70 котлах велел он однажды сварить живыми семьдесят враждебных ему бегов. В 1206 году он собрал военные силы всех монголов на большой смотр у р. Онона, истока Амура, и, по желанию восторженно приветствовавших его воинов, принял имя Чингис-хана («непобедимого героя»). Киргизы нынешней южной Сибири, турецкие племена восточного Туркестана подчинились ему добровольно. С объединенной громадой среднеазиатских кочевников Чингис-хан обрушился на китайскую империю, ослабленную распадением на северную и южную половины: в то время как на юге удержалась национальная династия Сунов, на севере вплоть до Хоан-го водворились тунгузы (предки нынешних манчжуров). Чингис-хан перетянул на свою сторону монгольские племена северной части империи, разгромил тунгузскую династию Кинов и вступил в их столицу Енкин (нынешний Пекин). От захваченных в плен китайских мастеров завоеватели узнали важные для них изобретения, между прочим состав пороха, взрывчатую силу которого они впервые стали применять для метания каменных ядер; отсюда ужас, который всюду на западе внушала монгольская артиллерия.

Один персидский историк так определяет характер монголов: «Они имели мужество львиное, терпение собачье, предусмотрительность журавля, хитрость лисицы, дальнозоркость ворона, хищность волка, боевой жар петуха, заботливость о близких курицы, чуткость кошки и буйность при нападении вепря».

После покорения северного Китая Чингис-хан обратился на запад (1217 г.). Своему непосредственному соседу, шаху хорезмийскому (хивинскому) Мохаммеду, обладателю нынешнего русского Туркестана, Персии и Афганистана, он прислал богатые подарки и грамоту, где называл его своим любимым сыном: на языке среднеазиатских кочевников это, однако, значило, что хан требует подчинения. Мохаммед, не подозревавший силы своего противника, ответил отказом. Монгольская гроза застала мир ислама в полном разладе: багдадский халиф, смертельный враг хорезмийского шаха, сам предложил Чингис-хану свой союз, нарушая этим главный завет пророка, внушавшего тесное единение мусульман против неверных.

Чингис-хан основательно готовился к борьбе, более полугода стоял лагерем у Иртыша, упражняя свою конницу и стягивая войска. О последующей затем войне арабский историк Ибн-эль-Атир, современник событий, говорит, что «не было от сотворения мира катастрофы более ужасной для человечества и не будет ничего подобного до скончания веков и страшного суда». Начиная от штурма города Отрара на Сыр-Дарье, когда схваченному там командиру, по приказу Чингис-хана, влито было расплавленное серебро в глаза и в уши, монголы последовательно разрушали один город за другим – Бухару, Самарканд, Мерв, Балх, Газну, Нишапур, Герат – все цветущие, богатые и населенные центры торговли и ремесла. Везде приемы были одни и те же: воинов, даже если они сдавались на капитуляцию, истребляли всех до единого, мирных жителей иногда щадили, но лишь для того, чтобы в качестве каторжников заставлять их копать рвы при осаде крепостей под ударами стрел со стороны своих же единоплеменников. Затаптывали поля, вырезывали сельское рабочее население, оставляя простор только для своих пастбищ. Сады и нивы Ховарезма и Хорассана, пощаженные в свое время турками, после монголов никогда более не поправились; сейчас лишь следы обширной сети каналов, засыпанных песком, напоминают, что тут была когда-то богатая жизнь.

Шах Мохаммед, которого льстецы прославили «тенью Аллаха на земле» и «вторым Александром», совершенно растерялся перед неистовым натиском монголов; в безумном ужасе бежал он на запад, все дальше и дальше, пока не погиб жалкой смертью на островке Каспийского моря. Удаляясь в Монголию, Чингис-хан предоставил своим полководцам покорение мусульманских земель Сирии, Ирака, Малой Азии. Двое из них, Джебе и Субудай, двинулись на север вдоль Каспийского моря по старой торговой дороге хазар. Перейдя Кавказский хребет, они проникли в степи нижней Волги и Дона и напали здесь на половцев.

В начале XIII в. отношения между половцами и русскими значительно улучшились против прежнего. Кочевники стали переходить к оседлому быту, среди них распространилось христианство. Хан половецкий Котян, тесть Мстислава Удалого, княжившего в Галиче, обратился к русским князьям с мольбой о помощи, не жалея даров, роздал много коней, верблюдов, буйволов, рабынь. В Киеве съехались на совет южные князья, киевский, черниговский, волынский, галицкий; северная Русь, Суздаль, Смоленск, Рязань, Новгород не приняли никакого участия. Князья решили помочь половцам и, не дожидаясь нападения татар, принять врага на чужой земле.

Татарские вожди не имели полномочий от Чингис-хана нападать на русских; они послали сказать князьям: «Мы вашей земли не занимали, ни городов, ни сел ваших; пришли мы на холопей своих и конюхов, половцев, а с вами нет войны». Князья тем не менее перешли Днепр и, разбивши небольшой отряд татар, погнались за отступающей к Дону армией. Тогда татары обернулись своим фронтом назад и встретили русских на р. Калке (нын. Калмиус, впадающий в Азовское море). У русских не было никакого плана битвы; рознь князей, их зависть друг к другу повели к их гибели. Мстислав Удалой бросился в бой, не известив других, но скоро был обращен в бегство. Мстислава киевского, окопавшегося на холме, татары заставили сдаться, а затем, нарушая данное слово, умертвили варварским способом: его и других пленников они задавили досками, на которые сели обедать. Победители остались верны своей цели: после недолгого преследования они повернули назад и исчезли в восточном направлении (1224 г.).

Вскоре после того (1229) умер Чингис-хан, 66 лет от роду, успевши покорить большую часть Азии. Держава его простиралась в виде широкой полосы от Средиземного моря до Великого океана, заходя на юге в Индостан, на севере захватывая верховья больших сибирских рек. Назначенный им самим в качестве преемника третий сын Октай, или Угедей (1229–1241), руководя большой ханской семьей из Каракорума в Монголии, продолжал завоевания. Монгольская монархия все более поддавалась китайскому влиянию: в ней было установлено местничество (счет местами по степени почета) для членов правящего дома и для начальствующих лиц всех разрядов; китайские советники убедили хана обращаться более бережно с покоренными, завести почту, правильное взимание пошлин в таможнях. Монголам стали внушать китайское почитание предков, их посадили за изучение сочинений Конфуция; вместе с восстановлением в Китае разрушенных при завоевании школ опять появились экзамены на чины.

Разрушение Багдада было видимым знаком конца мусульманской культуры, просуществовавшей 6 веков (632–1258). Правда, монгольские ханы со своим зорким глазом на образованных людей, пригодных для управления, счетоводства, инженерного, врачебного дела, старались привлечь к своему дворцу арабских и персидских ученых; но тем не менее школы, в которых изучались науки и искусства, благодаря общему разорению, принесенному монголами, пришли в полный упадок. Сколько ни пытается арабский биограф Чингис-хана прославить монгольского властителя, а все же ему приходится признать, что наступила пора темного варварства. «Нет больше литературно образованных людей. Все должности вплоть до высших заняты ничтожествами, жалкие проходимцы стали визирями и эмирами, всякий раб изображает из себя господина, всякий, кто надел тюрбан (признак ученого и духовного лица, тогда как светские носят остроконечные бараньи шапки), считается ученым. Наступил голодный век для знания и добродетели, а для невежества и порока базарный праздник, когда все благородное втаптывается в грязь, все низменное получает преимущество».

Монголы, сами язычники и частью буддисты, проявляли всюду веротерпимость, происходившую частью от их равнодушия к религии, частью из политического расчета: им выгодно было ослабление покоренных братоубийственной борьбой, которая поднялась, с провозглашением свободы, между суннитами, шиитами и сектантами. Казалось бы, для европейских крестоносцев это разложение мусульманского мира открывает новую возможность завоевания Востока тем более, что монголы из-за Евфрата предлагали сирийским христианам свой союз против турок. Но в это время сами европейцы, столь обогатившиеся от крестовых походов XII века, переживали глубокий разлад в собственной среде. Духовные руководители Европы, папы, на высоте своего могущества стали злоупотреблять идеальной целью крестовых походов, обратив оружие крестоносцев на своих врагов в Европе.

В XII веке в промышленных городах южной Франции и северной Италии появились странствующие учителя, которых народ звал «добрыми людьми», или вальденцами: босые, в грубой черной или серой одежде, бродили они по двое, ничего не имея при себе, делясь всем друг с другом, «следуя нагими за нагим Христом». Проповедуя евангельскую жизнь, подражание Христу, они учили, что нет другой истины, кроме Писания. Книгоноши тайно распространяли народную Библию в переводах на итальянский, немецкий и французский языки, запрещенную духовенством; помимо того народ учился со слов проповедников, которые отлично знали тексты и притчи, искусно внушали запоминание отрывков и молитв. Церковь скоро стала подозревать в них еретиков, а они в свою очередь объявили церковь испорченной и полной греха. Еретики отвергали чистилище, утверждая, что души идут прямо в ад или в рай и что духовенство не может давать облегчения за гробом; поэтому церковные жертвы и поминания – только обман народа и выдумки, внушенные жадностью священников.

Часть еретиков усвоила проникшее из Болгарии учение богомилов; в противоположность католической церкви, которую они считали «домом лжи и синагогой злодеев», себя они звали катарами, т. е. чистыми. В южной Франции катары были известны под именем альбигойцев от города Альби, где они составляли почти все население. Отвергая христианское крещение водой, катары допускали лишь обряд утешения посредством возлагания рук. Утешение могли давать очень немногие люди, считавшиеся совершенными, которые воздерживались от семейной жизни, не принимали мясной пищи, умели узнавать друг друга по особым таинственным знакам.

В Италии с проповедью подражания Христу выступил Франциск из Ассизи в Умбрии (род. 1180), сын богатого купца, бросивший родной дом, обилие и довольство, объявивший бедность царицей всех добродетелей, желанной невестой, с которой он обручен. Примкнувшие к нему последователи назвались миноритами, т. е. нижайшими во Христе; подобно вальденцам, они ходили по двое, в темных рясах, подпоясанные веревкой, босые и с непокрытой головой.

Обеспокоенный успехом евангельской проповеди, Иннокентий III принял самые решительные меры. Против южнофранцузских альбигойцев он поднял крестовый поход северофранцузских рыцарей под начальством Симона де Монфора, обладателя обширных ленов во Франции и в Англии (1209). Папский легат сопровождал ополчение, которое избивало еретиков и жестоко грабило занятые ими города и замки. Для истребления совершенных, т. е. руководителей и проповедников, папа учредил церковный суд инквизиции. Инквизиция была непохожа на обычный суд, собиравшийся открыто, по желанию двух споривших сторон; в духовном суде, напротив, инквизитор, т. е. следователь и судья в одном лице, сам начинал дело. Приехав на место, он объявлял, чтобы все знающие за собой или за другими грех в деле веры, принесли признание; затем он допрашивал признавшихся и указанных тайным доносом. Суд собирался в закрытое заседание и не давал обвиняемому защиты; судьи старались уловить подсудимого искусно поставленными вопросами, часто прибегая к пытке, чтобы вынудить признание. Кто раз попадал на допрос, обыкновенно и осуждался; а обычным наказанием было сожжение на костре. Вина осужденного переносилась на его наследников, у них отнимали имущество; так были отобраны владения альбигойцев и розданы пришедшим с севера Франции крестоносцам.

Папа искусно использовал в своих целях проповедь самих странствующих апостолов. Вызвав к себе в Рим мечтательного Франциска, папа не захотел допускать свободное евангельское общество и потребовал, чтобы минориты стали настоящими монахами, вполне послушными церкви. Утвержденный его преемником орден нищенствующей братии получил все великие преимущества рыцарских орденов; но францисканцы зато должны были исполнять беспрекословно поручения папы, возвещать его грозную волю. По образцу францисканского сложился другой орден нищенствующих монахов, доминиканский. Его основатель, испанец Доминик, встречаясь с еретиками в южной Франции, убедился, что они превосходят католических священников и монахов своей начитанностью и уменьем спорить; поэтому он решил готовить образованных проповедников, которые бы оберегали чистоту церковного учения и обличали еретиков. Между тем как францисканцы жили в тесных и бедных городских кварталах, обращались с образной и понятной речью к ремесленникам, рабочим и крестьянам, доминиканцы становились профессорами богословия и особенно судьями инквизиции.

Опираясь на ордена преданных Риму монахов, наблюдая за епископами через посылаемых из Италии ревизоров, соединяя в своих руках огромные суммы крестоносного сбора со всех стран Европы, папы обратились в могущественных светских государей. Все свои средства преемники Иннокентия III применили на уничтожение главного противника папства, династии Штауфенов.

Фридрих II Штауфен (1216–1250) получил от своего опекуна, Иннокентия III, корону Германии под условием совершить крестовый поход. Вполне равнодушный к вере, близкий по вкусам к арабской культуре, император вовсе не был расположен исполнить обещание. Лишь двенадцать лет спустя после своего воцарения, по настояниям папы Григория IX, родственника и сподвижника Иннокентия III, он снарядился в поход. В начале пути он заболел, вернулся и опять отложил предприятие. Разгневанный папа, не поверивши болезни императора, отлучил его, и когда Фридрих все же отправился в Святую землю, запретил патриарху иерусалимскому, тамплиерам, иоаннитам помогать ему. Пользуясь своими связами с мусульманским миром, Фридрих достиг главной цели походов без войны, путем переговоров. Преемник Саладдина, султан Алъкамиль, уступил ему Иерусалим, Вифлеем и Назарет; в свою очередь мусульманам был предоставлен свободный пропуск к Омаровой мечети в Иерусалиме. Но патриарх не хотел венчать Фридриха иерусалимской короной; в Палестине появились два монаха вновь основанного францисканского ордена и повторили приказ папы.

Император, однако, везде имел успех. Пользуясь неограниченной властью в сицилийском королевстве, он задумал подчинить себе и север Италии с его независимыми городскими республиками. Опираясь на своих сарацинских наемников, он победил ломбардские ополчения, разбил миланскую святыню, кароччо св. Амвросия. Весь север он разделил на две области, во главе которых поставил императорских наместников; всякие союзы в среде горожан, гильдии купцов, цехи и братства ремесленников были воспрещены; старшины, консулы и другие городские должностные лица должны были назначаться епископами. Император не скрывал, что считает вольные города «ядовитым растением, которое надо вырвать с корнем». Положение папы, стиснутого в Италии с двух сторон, стало крайне затруднительно. Он объявил крестовый поход против императора и созвал собор, чтобы произнести торжественное осуждение Фридриха. Однако всех прелатов английских, испанских и французских, севших на корабли в Генуе для поездки в Рим, перехватили на море верные императору пизанцы, и собор не мог состояться.

Господство императора окончилось с избранием папою генуэзца Синибальдо Фиески, под именем Иннокентия IV (1245–1254). Опасаясь также попасть в плен, новый папа уехал из Италии и созвал собор в Лионе. Здесь он повторил отлучение над императором, предложил германским князьям выбрать другого государя и объявил, что сам распорядится сицилийской короной. Фридрих обратился с воззванием к правителям Европы, указывая на то, что церковь разбогатела и забыла духовные цели, что ее служители опьянены земными наслаждениями и не думают о Господе. Иннокентий IV оказался более искусным политиком, чем Фридрих II. Он в свою очередь обратился к третейскому суду короля французского Людовика IX (1226–1270), который пользовался большим влиянием в христианском мире как человек высокой справедливости. Когда посредничество Людовика не удалось, Иннокентий стал возбуждать в Германии соперников Фридриху II, давая корону то одному, то другому сеньору. В Италии папа сплотил ломбардцев в новый союз, к их ополчению присоединил своих солдат, так называемых ключеносцев (на их одежде были изображены ключи св. Петра). Неисчерпаемой казной для найма войск против императора служила Англия, «рай сокровищ», как он выразился однажды. В ожесточенной борьбе, когда папе удалось посеять измену среди лучших советников императора, Фридрих II внезапно умер (1250). Преемники Иннокентия успокоились, лишь когда истребили ненавистную династию и передали сицилийское королевство в руки верного римскому престолу французского принца Карла Анжуйского, брата Людовика IX.

Возвращенный Фридрихом II Иерусалим всего 15 лет оставался в руках христиан (1229–1244). Его забрали опять турки, владевшие Египтом, и с этой поры святой город остался навсегда в руках мусульман. На призыв папы Иннокентия IV к новому походу откликнулся только король Людовик IX, своей ревностью к вере выделявшийся между современниками.

Людовик, прозванный потом Святым, слушал две обедни каждый день, носил чашу Причастия в процессиях, омывал ноги бедным и смиренно выслушивал от духовенства внушения за грехи свои. В «Наставлении сыну» он изложил взгляд на обязанности короля. Главное, что королю подобает, это быть справедливым.

«Если придется тебе идти войной на вассала, который оскорбил церковь или обидел бедного, или отказал кому-либо в правосудии и не подчинился совету твоему, смотри, чтобы война не принесла разорения бедному народу». Есть жестокие правила, внушенные религиозной ревностью: «смотри больше всего, чтобы не было греха на земле твоей и особенно соблюдай ненависть к иудеям и ко всем людям, кто против веры, так, чтобы страна твоя была от них очищена».

Людовик Святой

С крестоносцами король отправился из Марселя на о. Кипр, чтобы напасть сначала на египетского султана, которому принадлежал Иерусалим. Христианам удалось взять Дамиетту на берегу Египта; но затем мусульмане заперли войско среди рукавов Нила, король попал в плен и экспедиция кончилась (1250). Выкупившись из плена, Людовик провел еще 3 года в Палестине в напрасном ожидании подкреплений из Европы. За это время он и приобрел славу святого короля. Он прошел богомольцем в Назарет босой, во власянице, работал простым каменщиком и хоронил трупы убитых христиан, брошенные без погребения на берегу.

Двадцать лет спустя после первой экспедиции Людовик снова стал готовиться к походу на Египет. Но большая часть французских рыцарей отказалась следовать за королем; Венеция не хотела перевозить крестоносцев, чтобы не ссориться с египетским султаном. Брат Людовика, Карл Анжуйский, король сицилийский, убедил воителей, взявших крест, напасть сначала на мусульман Туниса, угрожавших его владениям в Сицилии. Высадившись у развалин Карфагена, Людовик скоро сделался жертвой чумы (1270). Это была последняя попытка крестового похода на восток. Двадцать лет спустя христиане потеряли свой единственный оплот в Сирии, укрепленный порт Аккон (1291). Рыцарские ордена покинули Святую землю. Иоанниты перешли на о. Родос, тамплиеры отказались вообще от духовной цели и обратились к привольной жизни в своих богатых, пожертвованных дарителями имениях.

Мысль о возвращении Иерусалима и Сирии долго еще занимала умы западноевропейцев, но собрать силы для военного предприятия на восток стало невозможно. Монахи и светские люди выставляли разные проекты мирного завоевания Святой земли: одни предлагали торговую блокаду Египта (т. е. закрытие подвоза товаров с моря), чтобы принудить египетских султанов к отдаче Палестины, другие находили наилучшее средство в устройстве на востоке латинских школ и монастырей, которые сделаются рассадниками европейской культуры.