Эту книгу написали журналисты Первого канала, почти ежедневно выходящие в эфир в программе «Время». Их сокровенное увлечение – открытие городов России. От самых древних – таких, как Новгород Великий и Псков – до тех, с которыми связана имперская история нашей страны – как Санкт-Петербург и Севастополь. С каждым городом связаны истории. Каждый город сыграл важную роль в истории страны. Книга проиллюстрирована фотографиями авторов. Она предназначена для всех, кто увлекается туризмом, историей или – и это самое важное – хочет постичь суть своей страны.
© Емельянова Н., Емельнов Г., 2024
© Алдонин С., сост., 2024
© ООО «Издательство Родина», 2024
Может, и существуют где-то страны, способные в долгосрочной перспективе жить вне исторического контекста, без оглядки на пройденный предками путь. Не исключаем также, что есть страны, способные спокойно жить в контексте выдуманной истории – и не испытывать при этом ни малейших затруднений.
Но Россия искони была жива исторической традицией и преемственностью поколений. Десятки и сотни лет национальный код – как на державном, так и в первую очередь на бытовом уровне – формировался «по обычаю дедову». Кто-то может счесть это признаком ретроградства, косности – но это, кажется, слишком примитивный подход. Странно ведь было бы упрекать британцев в том, что они блюдут файв-о’клок и славят королеву. Странно и близоруко было бы посмеиваться над США, где со сменой президента не изменяется национальная стратегия. Ведь традиция – это тоже признак того, что долгосрочная стратегия существует. И как же она сильна, русская стратегия, если вот уже столько лет вызывает параноидальное озлобление Запада и западников: мол, «лапотные», «сермяга». Нет, никоим образом русская традиция не призывает никого вновь обуваться в лапти, коль скоро прогресс подарил нам более удобную и соответствующую времени обувь! Традиция вообще не опровергает прогресса, как одна сторона медали не может опровергать вторую, иначе и самой медали-то не получится.
Так уж сложилось, что попытки перекроить национальный код по принципу «до основанья, а затем» в России рано или поздно порождали мощный откат той или иной степени драматизма. Реформа церковных обрядов вызвала многовековой раскол. Преобразования Петра I, сколь великие, столь и неоднозначные, сделали Россию империей мировой величины, но посеяли зерна далеко идущих противоречий – а когда век спустя кризис отношений с Европой стал очевиден, Петру заочно ответило эхо славянофильства и русско-византийской эклектики. Попытка большевиков построить государство без исторического фундамента едва не привела к потере не только государственности, но и национальной идентичности, и настоящую Державу пришлось создавать не вопреки, а на основе опыта прошлого. Не обошлось без идеологических казусов – так персонажами со знаком плюс оказались и повстанец Пугачев, и его прославленный конвоир полководец Суворов. Но в том и смысл истории, что она не переваривает однозначных оценок.
Нашему поколению довелось обрести бесценный, хотя и печальный, опыт. Мы видели, как историю ставят на службу идеологии. Видели, как с помощью истории нас пытались принудить каяться и посыпать голову пеплом. Видели, как за разные трактовки истории спорили до хрипоты и взаимных оскорблений. Хватит ползать на брюхе, как писал один наш современник – пора учиться свою историю просто уважать.
Отправной точкой этого уважения может стать любовь к собственной исторической среде. Помните – с чего начинается Родина? Наша история – это не только сухие архивы (хотя куда же без них!), это наши города и села, где архитектурным, монументальным, планировочным языком зашифрованы наши трагедия и слава, позор и доблесть. Наша память, не поддающаяся реставрации с заменой конструкций и не оживающая с возведением «новоделов». Это – история страны, написанная ее городами. Конечно, в одной книге никогда не рассказать обо всем. Но можно начать. И коли так – начать с понимания того, что наша история – здесь, с нами, в этих улочках и домиках. И осознать глубинный – а не показательно-пафосный – смысл слов «не нужен мне берег турецкий». И полюбить эти такие разные, иногда забытые, иногда изменившиеся до неузнаваемости старинные русские города.
Потому что они – наши.
Если этой книге суждено начаться с вопроса, лучше задать его там, где можно максимально отрешиться от проблем и суеты современности. И пусть это будет бывший город, а ныне село Старая Ладога на берегу Волхова, в паре десятков верст от его устья – места, где былинная река впадает в легендарное озеро. Голубое небо, белые облака, пронзительно-синяя вода, зелень травы и деревьев – и вот, как чудесный орнамент, раскрывается невероятная, дух захватывающая панорама. Посредине – крепость, настолько осязаемо старинная, что даже не верится в то, что из руин ее подняли в 60-е – 70-е годы ХХ века (советские реставраторы знали свое дело). По левую руку – Никольский монастырь, хоть и подпорченный «псевдорусскими» башенками, но сохранивший собор XVII века. По правую руку – другой монастырь, Успенский, тут храм аж XII столетия; еще правее – Предтеченская церковь бывшей Ивановской обители. Дивное сочетание крепостной мощи и пасторали! Здесь, как со времен Нашего Всего принято говорить, русский дух.
В древней истории города-крепости викинги играли роль, наверное, не меньшую, чем славяне. Ладога, тогда еще совсем не старая, заложенная не позже 753 года (данные археологии) – была первым опорным пунктом русской земли на знаменитом торговом пути «из варяг в греки». Для славян – «окно в Европу»; для «наших западных партнеров» – ворота в сказочную восточную Гардарику. Для тех и других – место торговых и дипломатических встреч, купеческий перевалочный узел, точка культурного обмена, наконец. Ну просто не могла не родиться на свет теория о том, что основатель первой «всероссийской» правящей династии Рюрик изначально пришел «володеть и княжить» не в Новгород, а в Ладогу!
О призвании варягов – речь особая. Уж сколько лет твердят миру, что в 862 году навести порядок в «великой и обильной» земле славян были призваны три брата – Рюрик, Синеус и Трувор. Этот магический, в силу сакральности числа, триумвират прочно угнездился в русских умах из-за ошибки летописцев и пристрастий норманистов. Многие историки признают только Рюрика, а остальные двое – это всего лишь искаженные старошведские sine hus (свой род) и thru varing (верная дружина). То ли кто-то что-то недотолмачил, то ли переписчик вспомнил русские сказки с тремя братьями… ну а норманистам, наверное, было просто приятно, что новгородцы призвали «володеть и княжить» не одного варяга, а сразу трех.
Оставим в стороне измышления на тему, что вообще произошло в 862 году: фактическое рождение русской государственности или же рядовое для того времени событие внешней политики – найм стороннего князя, приглашение «независимого арбитра» на уже существующее к тому времени «игровое поле»? Конец этим спорам, пожалуй, может положить только Страшный Суд. Тем более что старые споры породили новые – а куда «сел» приглашенный Рюрик? Традиционно пунктом прибытия варягов, согласно «Повести временных лет», считался Новгород; да только по Ипатьевскому списку той же летописи (а он считается одним из важнейших документальных источников древнерусской истории) выходит, что до 864 года Рюрик сидел в Ладоге. Теория о «Старой Ладоге – первой столице Древней Руси» оказалась привлекательной для романтиков, дотошных скептиков и вообще искренних любителей маленького древнего села, давно утратившего городской статус. Настолько привлекательной, что в ревнивом Питере 15 августа на общегородском уровне празднуется «День Ладоги, первой столицы Руси, предшественницы Санкт-Петербурга». Новгородские и московские смотрят искоса, о стены Старой Ладоги до сих пор ломаются копья – так столица или нет?
Что уж говорить о такой – на этом фоне – «мелочи», как споры о том, где похоронен легендарный Вещий Олег? Поставленный Рюриком при малолетнем сыне регент, о котором знают даже те, кто не знает о Рюрике – а все, опять-таки, благодаря Пушкину. Из уроков литературы – еще не истории – мы вынесли: «кудесник, любимец богов» предсказал ему «смерть от коня своего» вскоре после того, как Олег прибил свой щит на врата Цареграда… А дальше начинаются разногласия. Часть летописей «хоронит» князя на Днепре, в Киеве, на горе Щековице, другие – в Ладоге.
Тут вот в чем дело. В окрестностях Старой Ладоги сохранилось несколько курганов – стоят цепочкой к северу от города. Эти древние насыпи не первое столетие будоражат воображение и простых людей, и ученых. Особенно один из них. Одни говорят, будто тайные ходы соединяют этот курган с пещерами, монастырями и крепостью, другие наделяют холм эзотерической силой, а третьи спорят о том, не является ли он могилой Вещего Олега.
Собственно, никаких княжеских захоронений ни в одном из этих мест не обнаружено. Да и змей, смертельно опасных для мужчины в расцвете сил, ни на Днепре, ни на Волхове не водилось. Разве что летописцы использовали образ змеи-убийцы как иносказание? Неоспоримый факт: незадолго до смерти Вещий князь отправился в Ладогу. И конечно, не для того, чтобы взглянуть на кости своего почившего верного коня, который действительно дожил свой век в Ладоге – после печально известного предсказания волхвов Олег и правда отправил его подальше от себя. Есть резонные предположения, что княживший в то время в городке Игорь (тот самый сын Рюрика) затеял бунт. Олег поехал усмирять, да не усмирил, бунтовщики расправились и с князем, и с дружиной. В таком случае змеей, образно говоря, оказывается воспитанный самим Олегом Игорь.
Как вариант исторического ребуса: Вещий Олег отправился в Ладогу после очередного похода, уже будучи смертельно больным, чтобы закончить свои дни там, где был похоронен и сам Рюрик. Слабое звено: никто так и не доказал, что Рюрика похоронили в Ладоге.
Мало версий? Есть еще вот какая – чтобы и Киеву «не обидно». Возможно, Олег таки умер в Киеве, а в Ладогу могли доставить частицу пепла, оставшегося после сожжения тела в соответствии с варяжской погребальной традицией. Это вполне было в духе древних обычаев викингов.
И еще одна забавная деталь. В 1783 году Екатерина II задумала масштабный проект – своего рода историю государства Российского, отчеканенную в памятных медалях. Одна из них была посвящена Вещему Олегу, с надписью: «Олег скончался в 912 году, погребен на горе Щековице». Вот только на уже готовой медали красовались четыре кургана, очень напоминающие староладожские…
ЗАБЫТАЯ МАТЬ
Когда смотришь на могучую твердыню новгородского кремля-детинца, на мощные краснокирпичные стены, увенчанные «ласточкиными хвостами», на громоздящиеся над кромкой Волхова суровые башни – как-то даже огорошивает мысль, что эта красота и мощь ни разу не оказала сопротивления иноземным захватчикам.
Впрочем, вплоть до Смутного времени, когда город без боя сдался шведам и был «просвещенной Европой» вчистую разорен, иноземцы сюда просто не доходили. И до тех пор Новгороду (до 1478-го – Господину Великому Новгороду, с 1999-го – просто Великому, уже без «Господина») удавалось благополучно разминуться с войной.
Главным образом причиной тому – успешная стратегия, избранная новгородцами еще в незапамятные времена (а Великий Новгород – из древнейших русских городов, из тех, чья дата основания теряется в пыли веков; известно, что в XI веке город уже вовсю был, остальное – домыслы и гипотезы). В основе стратегии лежало максимальное территориальное расширение – желательно, до естественных границ. Огромные и малозаселенные просторы Русского Севера тому всемерно способствовали. На осваиваемых пространствах возникали новгородские аванпосты, становившиеся административными центрами. На западе (рубежи рек Шелонь, Ловать, Великая) – Порхов, Луки, Псков; на северо-западе – Корела (Приозерск), Орешек (Шлиссельбург), Копорье под Ломоносовым. На юге владения Новгорода распространялись до Торжка и Волоколамска. А вот на востоке и на севере, где не было столь жесткой территориальной конкуренции со стороны других русских княжеств или «наших западных партнеров», границы раздвинулись до Уральского хребта и Северного Ледовитого океана.
Так и получилось, что все войны и неурядицы, которые сотрясали Новгородскую землю, случались где-то на периферии, вдали от сердца огромного государства. Север сражается со шведами, запад – с Ливонским орденом, восток усмиряет непокорных черемис и зырян, монголы разоряют Торжок, прокатываются по Валдаю, но дальше не идут – разворачиваются по непонятной причине у Игнач-креста… А сердце, Новгород, живет и развивается – грозные для Руси XII–XIV века стали периодом его расцвета. Взгромоздившись на «путь из варяг в греки», город успешно торговал и с Западом (Ганза держала здесь свою контору), и с Востоком, и со своими братьями-славянами из соседних княжеств. Собственно Великий Новгород – не столько воин, сколько купец. А кремль – символ экономического могущества.
Еще Новгород называют родиной русской демократии. Это, в общем-то, действительно так, если вам по душе такие формы «демократического волеизъявления», как кулачный бой на мосту через Волхов со сбрасыванием проигравшей стороны в реку… Но это, кроме шуток, не правило, а скорее исключение из него, хотя и нередко имевшее место: когда часть горожан, недовольных решением основного веча на Софийской стороне, собирало свое альтернативное вече на Торговой, а дальше следовало вышеупомянутое выяснение отношений. Вообще же, общегородской совет сходился в детинце, у Софийского собора. Вече решало важнейшие вопросы Новгородской республики – занималось внешней политикой и торговлей, судопроизводством, вече же объявляло войну и приглашало или «отправляло в отставку» князя – наемного менеджера, да, все верно. Историки до сих пор не могут определиться в однозначной оценке этого института самоуправления – народная демократия или умело маскирующаяся под нее боярская олигархия? Но что сомнений не вызывает – то, что вече серьезно ограничивало власть князя. Что испытал на себе, например, Александр Невский: в 1240 году он выгнал шведов за пределы Новгородской земли (Невская битва), в том же 1240-м «благодарные горожане» вышвырнули князя, но только затем, чтобы через год призвать вновь – немцы заняли Псков и Копорье, хозяйничали уже в тридцати вестах от Новгорода… В общем, услуги «кризисного менеджера» вновь пришлись ко двору, но об этом позже.
Новгородское вече просуществовало до 1478 года, когда феодальная республика была присоединена к Великому княжеству Московскому.
Тогда крепости пришлось помериться силами не с иноземцами, а со своими же, русскими Иванами. Иваном Васильевичем Третьим «Великим» и Иваном Васильевичем Четвертым «Грозным». Оба Васильича сыграли в жизни Новгорода роль роковую, а в существовании независимой Новгородской республики – катастрофическую.
В 1470 году новгородцы достаточно грубо нарушили условия Яжелбицкого мира с Москвой. Этот договор они вообще не особо жаловали – он сильно подрывал их самостоятельность, в частности, не давал возможности вести независимую внешнюю политику. Итак, в 1470-м, после смерти архиепископа Ионы, новгородцы приняли посланников от Великого княжества Литовского, более того – нового кандидата в архиепископы отправили на утверждение не к московскому митрополиту, а к киевскому, ходившему тогда «под Литвой». Одновременно наметился союз с дряхлеющей, но все еще опасной Ордой. В Москве подобный маневр расценили как «предательство православия», и в 1471 году новгородское войско было разбито на Шелони.
Генеральное сражение решило исход кампании, новгородский посадник Дмитрий Борецкий и многие бояре были казнены, и на семь лет воцарился Коростынский мир, закреплявший положение Новгорода как неотъемлемой части Русской земли, подчиненной Великому князю, но… формально независимой. Дьявол, как говорится, в деталях, и эта «незавершенность», половинчатость договора оставляла пространство для политических интриг. К 1477-му они вылились в раскол – часть бояр, пользуясь поддержкой посадских (то есть налогоплательщиков), требовала безоговорочного присоединения к Москве; другая, большая часть, контролировавшая вече, требовала сохранения статус-кво и отказывалась признавать Ивана III государем. В ходе демократической вечевой дискуссии над сторонниками «промосковской партии» учинили физическую расправу, но те успели отправить Ивану III послов с описанием сложившейся политической ситуации. Иван Васильевич немедленно отправился на усмирение мятежа. Памятуя крах на Шелони, новгородцы выходить из города в чисто поле не стали, а подготовились к осаде и, вдохновляемые небезызвестной Марфой Посадницей (матерью Дмитрия Борецкого), попытались вступить в переговоры. Но Иван III понимал, что время полумер прошло – он и слышать не хотел о сохранении в строптивом городе какого-либо посадника или веча. В осажденном Новгороде начался голод, уцелевшие «промосковские» подняли головы – и в 1478-м горожане сочли за меньшее зло полностью подчиниться Москве.
Иван III не стал учинять массовых казней. Марфу Посадницу постригли в монахини. «Неблагонадежных» бояр расселили из Новгорода по другим русским землям. Вечевой колокол увезли в столицу.
Сто лет спустя четвертый Иван был не столь благодушен. Историки убеждены, что карательный поход на Новгород Грозный устроил, что называется, «на ровном месте», не имея реального повода. Донос некого бродяги Петра о новгородской «измене» был безоснователен и противоречив, и по здравому разумению следовало, конечно, казнить за поклеп самого бродягу, а не тысячи невинных людей. Но… то было время опричнины, было не до здравых разумений. Показательно разорив по пути Клин, Тверь и Торжок (в Твери Малюта Скуратов собственноручно удушил опального митрополита Московского Филиппа II, отказавшегося благословить карательную экспедицию), царское войско подошло к Новгороду. 2 января 1570-го город блокировали стрельцы, 6 января явился сам царь, 8 января, после неудачных попыток местного духовенства решить вопрос дипломатией, начались казни.
До сих пор неизвестно, сколько народу погубили опричники в Новгороде. Цифры из синодиков Грозного – две с лишним тысячи человек – откровенно неполны и занижены, по поздним оценкам, погибли от пяти до пятнадцати тысяч. Массовые казни, совершаемые с чудовищной изобретательностью, разбой и грабежи, а потом еще голод и эпидемия чумы выкосили город – Волхов был буквально запружен телами, говорили современники. Место массовых захоронений поныне носит название Красное Поле – и в данном случае «красное» значит отнюдь не «красивое». По самым смелым оценкам, террор выкосил до половины городского населения…
Неудивительно, что Ивана Грозного очень не любят в Новгороде. То есть большими буквами – ОЧЕНЬ. На памятнике «Тысячелетие России», установленном в 1862 году в кремле, Грозного нет, хотя есть его первая жена Анастасия Захарьина-Юрьева и целых четыре ныне малоизвестных литовских князя – Гедимин, Ольгерд, Витовт и Довмонт.
Коль скоро речь зашла о памятниках… Великий Новгород – это поистине уникальный заповедник средневековой русской архитектуры, недаром его наследие включено в золотой фонд ЮНЕСКО, что называется, в списочном порядке – так и числится: «Исторические памятники Новгорода и окрестностей». Разумеется, с первого взгляда влюбляет в себя кремль – сердце города, а «сердце сердца» – Софийский собор. Преемник Софии Константинопольской, время постройки – 1045–1050 годы, древнейший славянский православный храм на территории нашей страны, с тех пор, как после 1991-го София Киевская осталась на Украине, а София Полоцкая – в Белоруссии. С былинных времен сохранились величественный, массивный объем храма, фрагменты фресок XII века, уникальный памятник художественного литья – парадный вход в собор, Магдебургские врата, очевидно, привезенные новгородцами из Европы в качестве трофея. А еще собор – усыпальница новгородских епископов и архиепископов, многие из которых причислены к лику святых.
На правом берегу Волхова, напротив кремля – Ярославово дворище и Торг. В прошлом – княжеская резиденция, гостиный двор и место собрания «альтернативного веча». Ныне – хорошо сохранившийся уголок старины: семь средневековых храмов на одном пятачке, визуально объединенных построенной у береговой линии аркадой. Она появилась лишь в конце XVIII века, но удачно «вписалась», подчеркнула общность древних церквей. Из приходских храмов Новгорода обязательно нужно увидеть Спаса на Ильине улице (а внутри – уникальные росписи Феофана Грека), древнейшую, XII века храм Петра и Павла на Синичьей горе, его «тезку» – Петра и Павла в Кожевниках, храмы Спаса на Ковалеве и Спаса на Нередице. И это только самое-самое! А новгородские монастыри? В прежние времена город буквально обрастал ими; они, как и в Москве, играли роль сторожей, взявших Новгород в защитное кольцо. Древний Антониев, основанный в самом начале XII века Антонием Римлянином – трехглавый собор этой обители числится среди жемчужин новгородской архитектурной школы; видный Хутынский, где нашел упокоение великий русский поэт Г.Р. Державин; яркий и расписной Вяжищский, что в окрестностях Новгорода… А как не упомянуть еще одно архитектурное сокровище – Юрьев монастырь, на южной окраине города? Георгиевский собор XII века, тоже трехглавый – одна из вершин архитектуры не только местной, но и общерусской. Без упоминания этого грандиозного сооружения не обходится ни один обзор древнего нашего зодчества! А раз уж прибыли в Юрьев – грех не заехать и в соседние Витославицы, посетить один из лучших в России музеев деревянного зодчества, увидеть непарадную, сельскую сторону жизни Новгородской земли… Нет, решительно, Новгород – не из тех городов, в которые можно «заглянуть ненадолго». Столицу Русского Севера нужно постигать неспешно, в ритме жизни средневекового города, и вдумчиво, как опытный исследователь.
И оторопь берет, когда понимаешь, что этого – если не всего, то очень, очень многого могло не быть! Что Великая Отечественная война, гитлеровская оккупация и хищническое разграбление города захватчиками едва не лишило Россию и мир бесценной сокровищницы средневекового искусства. Расхищены были коллекции городского музея; вражеские артиллеристы прицельно обстреливали кремль, «спортивно» целясь в золотой купол Софийского собора. В кошмарных руинах лежали Спас на Нередице, Спас на Ковалеве, Никола на Липне и Хутынский монастырь. В разбитых снарядами храмах гибло мировое достояние – бесценные фрески… Отступая из Новгорода в январе 1944-го, фашисты вывозили все, что могли и сжигали то, что не вывозилось. Освободители пришли на дымящиеся развалины…
…Не все военные раны удалось залечить Новгороду. Что-то погибло безвозвратно, что-то можно было восстановить, да не дошли руки, не хватило денег (или желания, если говорить о новейшем времени, когда деньги есть, да всё как-то не на то). Но главное восстановлено, и это – результат титанического подвига советских реставраторов, архитекторов, искусствоведов. Старинные постройки собирали буквально по камешкам, росписи, какие могли – по лоскуткам краски. Отдадим дань уважения этим великим труженикам, сделавшим немыслимо великое дело – возродившим к жизни историю так, что нам, потомкам, кажется, будто никогда ее и не разрушали…
Не родился еще, наверное, такой человек, который, приехав в Псков и решив поближе познакомиться с историей этого города, избежал бы неизбежной «псковской инициации»: ему обязательно или расскажут, или дадут прочитать известное стихотворение уроженца города А.Н. Яхонтова. И вновь начнутся:
Мало кто честно упоминает, что стихотворение вообще-то сатирическое, есть там и такие строки: «Клуб – должник неисправимый, члены – клубу должники, мир и сон неодолимый, немцы всюду, кабаки»…
Отметим все же, что Яхонтов, иронизируя над современными ему (XIX в.) городскими реалиями, все же отдавал должное великому прошлому.
Псков – город с неповторимым и легко узнаваемым лицом. Суровая крепость, отражающиеся в неторопливых водах реки Великой башни, маковки одноглавых церквей с их характерными звонницами-«стеночками» – побывавший в Пскове однажды запомнит его на всю жизнь. Сами жители к этому суровому величию привычны: магические для уха приезжих слова «Кром», «Окольный город», «Завеличье», «Запсковье» – всего лишь названия главных исторически сложившихся районов. В новое время к ним прибавилось еще и оригинальное «Завокзалье»: чисто псковская изюминка, странно-звучная смесь нового и былинного.
Впервые город упоминается в летописях в 903 году, когда, согласно «Повести временных лет», первому князю из династии Рюриковичей Игорю «привели жену из Пскова именем Ольгу». То есть город уже был, но почему-то псковичи почитают Ольгу как основательницу. Наверное, потому, что она заложила главный храм Пскова – Троицкий. По легенде, как-то княгиня увидела знамение – три луча света ударили в землю на берегу Великой. На том месте и поставили собор…
Существует еще одна легенда – о том, что Игорь встретил будущую жену во время охоты, на переправе под Псковом – а именно в селе Выбуты, считающемся родиной Ольги. Там до сих пор есть большой валун, «Ольгин камень», для сомневающихся отмеченный соответствующей мемориальной табличкой. Так вот, по легенде, князь Игорь влюбился, но Ольга «дала ему от ворот поворот», что Игоря, впрочем, только раззадорило. В итоге Ольга стала его женой. А когда в 945 году князя убили древляне, править пришлось княгине, ведь их сыну Святославу было всего три года. Широко известен летописный рассказ о том, как княгиня жестоко отомстила древлянам: первое их посольство сбросила в яму и приказала закопать живьем, второе – сожгла в бане, потом устроила бойню в древлянской столице…
Несмотря на нелицеприятные летописные подробности, в глазах Церкви Ольга стала святой, поскольку еще до Крещения Руси князем Владимиром приняла православие. Для этого она специально ездила в Константинополь. В середине XVI века Церковь причислила Ольгу к лику святых равноапостольных – такой чести за всю историю удостоились еще только пять женщин.
В 2003 году, к 1100-летию Пскова, в городе появилось сразу два памятника Ольге. Первый – скульптора Вячеслава Клыкова – изображает княгиню мудрой правительницей и бабушкой крестителя Руси, Владимира Святого. Второй подарил городу Зураб Церетели: горожане шутят, что строгая молодая женщина в шлеме, со щитом и мечом – это кто угодно, царица Тамара, Родина-мать, но только не Ольга. Злые языки говорили даже, что Церетели сначала и ваял именно Тамару, намереваясь подарить ее родному Тбилиси, но что-то не сложилось, и пришлось «переделывать»…
Издревле псковичи были гордыми, вольнолюбивыми людьми. Как и в Новгороде, здесь существовала вечевая республика – на общем собрании решали насущные проблемы вплоть до избрания князей. В Древнерусском государстве Псковская земля стояла особняком, признавая верховенство Киева лишь формально; в XII веке Псков попал под власть Новгорода, однако продолжил настойчиво проводить самостоятельную политику.
В сложной игре на противоречиях между Новгородом и западными соседями имелись свои выгоды, однако не меньшими были и риски. В Прибалтике утвердились рыцари Ливонского Ордена, грезившие о крестовом походе на восток. Беда пришла в 1240 году; немцы взяли псковский форпост – Изборск и осадили сам город. Крепость какое-то время держалась, пока боярин Твердила не отворил врагу городские ворота… Впрочем, долго хозяйничать в русской крепости ливонцам не дали. В 1242 году дружины Александра Невского освободили город. К немцам подошли резервы, к русским – подкрепления из Владимира и Суздаля, и 5 апреля 1242 года армии сошлись на Чудском озере у мыса Сиговец. Началась битва, вошедшая в историю как Ледовое Побоище.
Об этом сражении мы знаем больше легенд, чем фактов. Похоже, что даже знаменитая сцена с проваливанием псов-рыцарей в воду – художественный вымысел. Невский не мог использовать «преимущество тонкого льда» хотя бы потому, что вес русского конного дружинника в полном облачении не сильно уступал весу закованного в латы «риттера». Точно не известно и соотношение сторон; указывают примерно 15 тысяч русских против 10 тысяч немцев и их союзников. Миф о «чудовищных потерях русских при двадцати убитых немецких рыцарях» не более чем профанация: ливонцы действительно признали потерю двадцати братьев Ордена, но надо понимать, что брат Ордена – это штучный товар на вес золота, на каждого приходятся десятки «расходных бойцов» – кнехтов, наемников и союзников из числа «чуди»; и вот их потерь никто никогда не считал. Так или иначе, ливонцы безоговорочно признали поражение и отказались (хоть и ненадолго) от претензий на русские земли.
Победа укрепила Псков. В середине XIII века новгородцы признали независимость псковитян – пример «национального самоопределения», свершившегося бескровно! Псковским правителем тогда был Довмонт; его княжением начался «золотой век» города. Литовец по происхождению, покинул дом из-за междоусобных войн. Решил поселиться в Пскове, чтобы набраться сил для дальнейшей борьбы на родине, но в итоге обрусел, принял православную веру, и местные жители избрали его своим князем.
Довмонт правил с 1266 года по 1299-й. В летописях о нем писали как о доблестном и честном воине. Он несколько раз успешно отражал нападения противника, для укрепления обороноспособности повелел пристроить к Крому с юга дополнительную каменную стену, которая с тех пор носит имя Довмонтова города.
В 1510 году Псков «в добровольно-принудительном порядке», но все же бескровно присоединился к Московскому государству.
Свою самую знаменитую осаду крепости пришлось держать в Ливонскую войну. Это была славная страница той в целом неудачной для русских кампании. В 1581 году к городу подошли войска польского короля Стефана Батория, того самого Батура из стихов Яхонтова. Осада продолжалась полгода; за это время польско-литовские силы предприняли несколько штурмов. В ходе первого (8 сентября) атакующим удалось ворваться в Покровскую башню; но в тот же день защитники города отбили ее рукопашной контратакой. Спустя полтора месяца, 24 октября, неприятель атаковал все ту же Покровскую башню, разрушив прясло стены (знаменитый Баториев пролом). Однако ворваться в город нападающие не смогли – оказалось, что за крепостной стеной псковичи успели воздвигнуть деревянный частокол, преодолеть который полякам уже не удалось. Последний штурм, 2 ноября, русские отбили артиллерийским огнем…
Героическая оборона Пскова заставила польского короля пойти на мировую. И хотя условия Ям-Запольского договора 1582 года трудно было назвать благоприятными для России (наша страна отказывалась от своих владений в Прибалтике и Белоруссии), захваченные псковские земли – Опочку, Великие Луки, Порхов, Себеж – поляки возвращали Москве. И в этом велика заслуга псковичей, грудью вставших на защиту родной земли.
Мирная жизнь пришла не скоро. Псков достойно выдерживал вражеские осады и в Смуту, и в Северную войну 1700–1721 годов. Зато потом мир установился на целых два столетия: и Отечественная война 1812-го, и «Вторая Отечественная», как современники называли Первую Мировую войну, обошли Псков стороной. А 2 марта 1917 года в императорском поезде, остановленном на станции Псков (вовсе не на станции Дно – это тоже миф), подписал отречение последний русский самодержец – Николай II.
В ХХ веке Псков дважды был под немцами. В первый раз его заняли войска кайзеровской Германии. Вторая оккупация была куда страшней – фашисты удерживали Псков три года, с 9 июля 1941-го по 23 июля 1944-го. Эвакуировать всех жителей не успели: когда в город вошли враги, там оставалось 12 тысяч гражданских. Около трети из них погибло. К моменту освобождения город лежал в руинах. Залечивать раны Пскову пришлось не один год.
Именно в советское время была частично восстановлена Псковская крепость. В древние времена она считалась одной из лучших на Руси. Четыре пояса каменных стен общей длиной девять километров, сорок башен. Соразмерна только смоленская крепость, также защищавшая опасное западное направление… Сердцем крепости был кремль – Кром. И немногие из гостей города догадываются, что это величественное сооружение – скорее живой монумент советским реставраторам, нежели памятник средневекового зодчества. Разбирать аутентичную крепость начали еще в XVIII столетии, к началу ХХ века руинированные стены Крома стояли максимум на треть от своей прежней высоты…
Сейчас «Псковским кремлем» называют как собственно Кром, так и прилегающий к нему Довмонтов город – вторую линию обороны. Третья – «Средний город» – не сохранилась. Четвертая – Окольный город, охватывающая целиком нынешний исторический центр и продолжающаяся в Запсковье, районе города за рекой Псковой.
В центре Крома возвышается огромный красавец храм – Троицкий собор. Стоит на том самом месте, где, по преданию, построила свой деревянный храм Ольга; там, где ударили в землю три луча света. Нынешний собор был возведен в 1682–1699 годах. Даже сейчас его примечаешь издалека. А еще лет сто назад золотой верх собора был виден из любой точки малоэтажного города! Издревле Троица была небесным покровителем и духовным символом Пскова. Благодарный город, в свою очередь, называл себя Домом Святой Троицы.
В иконостасе собора семь ярусов. Подобных в России немного (традиционно устанавливали в пять ярусов). Семиярусные есть еще в Большом соборе Донского монастыря в Москве, Успенском соборе Рязани и Введенском храме Сольвычегодска.
За пределами кремля тоже много интересного. К сожалению, война сильно порушила Псков, поэтому рядов старой застройки здесь не увидишь – к жизни его возрождали советские градостроители. С другой стороны, согласно их концепции, историческую часть застраивали малоэтажными домами, что позволило максимально сохранить среду, акцентировать внимание на уникальных храмах. А церквей в Пскове до наших дней дошло около пятидесяти! Особенно интересны церковь Николы со Усохи, Василия на Горке, Успения от Пролома (все три – XVI в.), и еще более древние Архангельская с Городца и Георгия со Взвоза.
Отдельно остановимся у «Баториева пролома» – в юго-западном углу крепости. Святое место, покрывшее себя славой в Ливонскую войну, отмечено самой мощной в городе (и одной из мощнейших во всей Европе) башней – Покровской; диаметр ее шатра у основания – 25 метров. Из-за могучей стены выглядывают маленькие главки близняшек-церквей Покрова и Рождества от Пролома. Отсюда открывается прекрасный вид через реку Великую, на Завеличье и Мирожский монастырь, основанный в XII столетии. Его главная достопримечательность – обязательно нужно видеть! – фрески XII века. Росписи удивительно хорошо сохранились – аналога им нигде в России больше нет. Правда, в XVII веке фрески забелили, но парадоксальным образом именно это и спасло их от превратностей северной погоды. А чуть не погубила их как раз попытка восстановления в конце XIX века. Росписи очистили, увидели, что краска местами потерлась, а некоторые фрагменты сбиты – ну и прислали по указу Синода неких владимирских «мастеров» из доморощенных грамотеев. Те сначала промыли фрески, что, конечно, не пошло им на пользу, а в довершение еще и «домазали лишнее» масляной краской. Реально восстанавливать уникальную стенопись начали только в 1930-е годы.
Живописнейшим уголком Запсковья по праву считается Гремячая гора. На крутом берегу Псковы возвышается стройный цилиндр Гремячей башни, серый известняк которой оттеняет и оживляет белоснежная церковка Козьмы и Дамиана.
А еще – немного в России найдется городов, в которых сохранилось бы столько палат XVII века! Ценителям архитектуры широко известны солодежня и дом Печенко, палаты Меншиковых и двор Подзноевых… Знаменитые Поганкины палаты – один из символов города и центров его культурной жизни. Псковский историко-художественный и архитектурный музей собрал здесь бесценные коллекции икон XIV–XVII веков – самобытная псковская иконопись не имеет аналогов в древнерусском искусстве. Отдельные экспозиции посвящены художественному серебру и декоративно-прикладному искусству. А изначально палаты принадлежали купцу Сергею Поганкину. Был он крайне состоятелен, торговал льном, салом, пенькой и кожей не только с русскими городами, но и с зарубежными. О происхождении неблагозвучной фамилии купца ходят две легенды. Согласно первой, когда Иван Грозный решил обложить псковичей очередными поборами, предок купца якобы осведомился у царя, сколько же именно он хочет, на что Грозный воскликнул что-то вроде: «Ах, ты поганый, да разве ты можешь дать столько, сколько я захочу?». Остроумно, но едва ли исторически верно; спроси купец такое у Ивана Васильевича, он, скорее всего, обрек бы свой род на немедленное вымирание. По более правдоподобной версии, Поганкиных прозвали так за то, что они вели не совсем честную торговлю.
Прогулка по Пскову будет неполной, если не отъехать от города немного на север. На горе Соколиха в 1993 году был открыт огромный монумент в память Ледового побоища (скульптор И. Козловский, архитектор П. Бутенко). Центральная фигура – Александр Невский – изображен вполоборота, конь его как бы направляется к месту грядущей битвы, а сам князь при этом оглядывается на Псков, на русскую землю. Невского окружают фигуры воинов, горожан, крестьян – это памятник не только князю, но и всему народу.
Изборск… Ныне село, а давным-давно – пригород Пскова. Удивительно русский и по-русски многослойный городок. Взобравшиеся на вершину холма белые грибы древних башен спокойно взирают на творящуюся под ногами суету: здесь всегда много туристов, тесновато всем желающим, особенно в «высокий сезон». Невелик Изборск! А когда-то ведь был одним из самых важных пограничных аванпостов. Правда, на нынешнем месте располагался не искони: первоначально крепость стояла на городище, что по несправедливому историческому недоразумению называется Труворовым.
Вот где «отметился» второй варяг, мифический, в отличие от исторического Рюрика! Народной молве факты не указ – и стал Трувор одной из местных достопримечательностей. Стоит ли удивляться, что самый большой каменный крест на городище тоже назвали Труворовым? Нелепица, конечно, невероятная – трудно представить, что задолго до Крещения Руси варяжский язычник (даже существуй он на самом деле) возжелал бы быть погребенным по христианскому обычаю. Да и крест сильно помоложе будет, век пятнадцатый. Но что поделаешь – традиция! Трувор так Трувор, тем более что сама Матушка Екатерина на памятной в честь городка медали высочайше повелела отчеканить – «Трувор скончался в Изборске в 864 году». Жаль только, к юбилею Изборска с крестом перехимичили – отполировали так, что он выглядит не тысячелетним и даже не пятисотлетним, а каким-то модерновым, из евроматериалов. Остается надеяться, что время и погода возьмут свое обратно.
На деле же крепость на Труворовом городище, о которой упоминается с IX века, основал князь Словен, в нарекли ее логично Словенском (существующее название город обрел позже в честь правнука Словена – Избора). Кстати, именно эта крепость, а вовсе не нынешняя, была взята немецкими «псами-рыцарями» во время их похода на Псков.
Шло время, городок разрастался и вскоре уже не мог поместиться на небольшом всхолмье. В 1303 году Изборск перенесли на нынешнее место – на Жеравью, то есть Журавлиную гору. А противников у Руси меньше не делалось! Опасность исходила от немцев, литовцев, поляков, шведов… И на их пути неизменно вставал Изборск. Предусмотрительные горожане собрали внушительные запасы оружия и продовольствия. Вот только вопрос с питьевой водой стоял остро: крепость-то на горе, а источники – под ней. Поэтому жители прокопали секретный подземный ход, ведущий к колодцу. Много раз он выручал изборян, но в 1341-м, когда город в очередной раз осаждали враги, по чьему-то предательскому наущению они перекрыли подходы к водному тайнику. И «стояша под Изборском десять дней и воду отъяша от изборян… И мало не взяша его». Но даром, что ли, Изборск нарекли Железным городом? Причем сами же неприятели нарекли, пораженные стойкостью твердыни. Выстоял форпост, не пал. И «отъидоша прочь» враг. Изборяне сочли это заступничеством Николая Чудотворца – покровителя города, в честь этого святого в крепости стоит древний храм. Сколько легенд сохранилось о «местных» чудесах Николы! Одна из самых любимых здесь – о том, как во время очередной осады горожане хотели у Пскова попросить подмогу. И для этого отправили туда… целую башню вместе со звонарем. Причем по воздуху – город-то окружен был. Башня летела, а звонарь в сполошный колокол бил. Псковичи прислали войска, сняли осаду, а башню себе оставили, Гремячьей с тех пор называют. Мы ее в Пскове уже видели, правда, легенды там о ней рассказывают другие.
Брали Изборскую крепость лишь дважды – первый раз «случайно», в результате «изборской измены»: двое предателей, ряженые в опричников Ивана Грозного, именем царя приказали открыть ворота и впустили в город «литву». Потом Иван Васильевич жестоко расправился с виновными. Чуть позже в крепостных стенах успел «отметиться» Стефан Баторий. Впрочем, не долго «гостил» – обломал зубы о Псков…
…Обойдём изборскую твердыню кругом. Она невелика; башни коренастые, не то чтобы очень высокие, но за счет положения на горе крепость кажется выше и мощнее. Если смотреть снизу, из долины, и вовсе кажется: плывет град Изборск где-то между небом и землей – не крепость, а какой-то воздушный Китеж. Путь наш начинается от Никольского захаба, названного по главному крепостному храму. Это не оговорка, не «городскому», а именно «крепостному» – вплотную приставленный к захабу крепкий собор был очень даже боевым: мог при необходимости выполнять роль дополнительной дозорной вышки, а его древняя звонница (не сохранилась) была взгромождена прямо на соседнюю Колокольную башню. Могла и на молитву позвать, и, если надо, в набат ударить. Мощный колокол слышали в самом Пскове. Не на пустом месте возникают легенды о летающих звонарях!
А какие имена у изборских башенок! Такой древностью веет, интуитивно родной и в то же время уже глубоко экзотичной. Вышка, Рябиновка, Темнушка… Три башни-сестры защищают самое опасное направление – западную, «приступную» стену, опечатанную каменными крестами. Поодаль, у обрыва, – четырехгранная Талавская, единственная из изборских башен, которая не круглая. Трогательная Луковка, ещё одна башня-оригиналка, расположена внутри городской стены, запахнулась в нее, как в полукружие каменной шали. Отчего? Ведь древние зодчие обычно старались выносить башни подальше за линию стен, чтобы кинжалить огнем противника, не дать ему подобраться вплотную, подкопаться, заложить подрывной заряд… Необычному решению Луковки есть объяснение: прежде всего это самая древняя башня Изборска, строили ее каменной уже тогда, когда все остальное было еще из дерева. А при перестройке крепости Луковку «обтекли» стенами из местного камня – известняка. Во-вторых (и в главных), в нижних этажах этой башни располагалось такое специфическое заведение, как пороховой склад. Изборяне прекрасно понимали: ухни в «погреба зелейные» какой-нибудь особо точно выпущенный вражий боезаряд – и крепость, и ее обитателей мигом разберет на составные части и раскидает по округе аж до Мальской долины. Так что дополнительное укрепление в виде опоясывающей башню стены, безусловно, имело смысл.
Сейчас на Луковке смотровая площадка. Как хорош вид с нее на крепость и окрестности! Твердыня вся как на ладони; прямо у ног – Никольский собор, слева раскинулось селение Старый Изборск, над деревьями и домиками возвышаются маячками маковки церквей. Дальше – чуть всхолмленная долина, траченная болотами и подшитая по краям перелесками. Справа расстилается гладь Городищенского озера. Что это за цепочка людей тянется к нему вниз по склону от подножия Талавской башни? Пойдем и мы вслед за ними. И у подошвы холма попадем в удивительное место, где прямо из крутого скального обрыва, из расселин известняка, бьют струи воды. Знаменитые Словенские ключи.
Издавна они считаются одним из символов Изборска. 12 источников бьют здесь более тысячи лет, хотя впервые упомянули о них лишь в XVII веке. Каждую секунду они выбрасывают на поверхность по три с половиной литра чистейшей воды: она очищается естественным образом, проходя через слои известняка. Благодаря постоянной температуре около восьми градусов, ключи не замерзают даже в лютые морозы, бьют из-под земли круглый год и сливаются в «Реку Жизни». А там, где эта «река» впадает в Городищенское озеро, зимой образуется полынья, в которой греются утки и лебеди.
Люди издавна наделяют Словенские ключи особой силой – даровать любовь, удачу, богатство… Надо лишь выпить воды из соответствующего источника. Жаль, никто теперь достоверно не знает, какой из родников за что «отвечает» – нужный теоретически должен подсказать «внутренний голос». Беря у ключей святую воду, лучше внимательно слушать интуицию: точно известно, что один из них называется в народе «Девичьи слезы»…
Коль скоро речь заходит об Александре Невском, несправедливо было бы обойти вниманием его родной город – Переславль-Залесский. Он, может, и не вписал яркой страницы в боевую летопись, и выглядит ныне сугубо мирным городком… Однако же тут и тысячелетняя история, и Золотое кольцо, и красоты на любой вкус – от белокаменного зодчества до Плещеева озера с его рыбаками и кайтерами. И вообще, место удивительное, с дивной энергетикой.
Не так давно люди без тени улыбки говорили: «Переславль-городок – Москвы уголок». А еще раньше – больше того: «Переславль – Москве старший брат». Полно! Не ирония ли? А вот и нет. Дело было так.
Переславль на его нынешнем месте основал Юрий Долгорукий в 1152 году – то есть вроде как позже Москвы, однако город на берегу Плещеева озера был и раньше. Доказательством тому – валы древнего Клещина, ныне утратившего и статус, и имя – теперь это село Городище к северу от Переславля. Не до конца ясно, что подвигло Долгорукого перенести город на пять километров южнее. Возможно, непокладистость клещинского населения – этнических меря, идолопоклонников, пляшущих на «Ярилиной плеши» и поклоняющихся Синему камню. И то, и другое сохранилось, только на «плеши» – лысой Александровой горе – вбили крест, запечатали языческое капище православной святыней. А Синему камню по сию пору символические подношения приносят. Надо полагать, те же люди, что полчаса назад свечку в ближайшем храме ставили.
Юрию Долгорукому язычество было не по душе, и в новом городе он первым делом стал строить Спасо-Преображенский собор. Не успел – строительство заканчивал его сын, Андрей Боголюбский в 1157 году. Практически первозданная сохранность этого красавца, оспаривающего у знаменитой церкви в Кидекше право считаться самым ранним владимиро-суздальским белокаменным храмом – настоящее чудо. Ну нету другого такого во всей Ярославской области, на всей Верхней Волге! Да, Переславль – город волжский, хотя это и не очевидно – Плещеево озеро соединяется речушкой Вёксой через Сомино озеро с Нерлью, той, что впадает в Волгу у бывшего древнего города Скнятина, под Калязином. Но ни к Волге, ни к Ярославлю город никогда исторически не тяготел. К Владимиру – да, к Москве… а в Ярославскую область его только в ХХ веке включили. Просто так.
В древние времена вплотную к Преображенскому собору примыкали княжеские хоромы, в которых то ли в 1220, то ли в 1221 году родился Александр Невский. Не совсем там, где сейчас стоит памятник полководцу – бюст поставили по центру Красной площади, так лучше смотрелось. Автор памятника – советский скульптор Сергей Орлов, изваявший к тому времени Юрия Долгорукого у Моссовета.
Еще одна архитектурная жемчужина – стоящая чуть в стороне церковь Петра Митрополита. Шатровый храм XVI века, не имеющий аналогов в русском зодчестве. Строителям его удалось создать нечто совершенно особенное по пропорциям и форме. И очень «камерное», душевное по размеру. Советские реставраторы вернули церкви облик, близкий к первоначальному, убрав в первую очередь вызывающе-лиловую окраску стен – «художество» конца XIX века. Деликатную колокольню 1820-х годов, впрочем, оставили.
Валы, закольцевавшие сердце древнего Переславля – отдельная поэма инженерного искусства. Оплывшие со временем, они и сейчас поражают высотой – а в средние века они, с установленной сверху деревянной крепостью, полностью закрывали Преображенский собор! Двухкилометровый вал со всех сторон окружала вода – река Трубеж с засыпанными позже речонкой Мурмаж и рвом с пугающим названием Гробля. Мощной крепостью был Переславль, хотя изощренные в осадном искусстве монголо-татары разоряли его целых шесть раз.
С 1175 по 1302 год город был центром княжества, до монгольского нашествия включавшего, кстати, и Тверь. Москве оно перешло, что называется, «без единого выстрела» – умерший в 1302 году переславский князь Иван Дмитриевич был бездетен и, по указанию летописца, завещал выморочное княжество своему дяде – Даниилу Московскому. В тех реалиях это был щедрый подарок «захолустному» правителю, вдруг получившему во владение крупный и знатный город, мощный в военном, торговом и культурном плане. На некоторое время Переславль даже оказался в эпицентре вооруженного соперничества Москвы и Твери, де-факто считался «второй столицей» московского княжества. Вот и получается, действительно – Москве старший брат.
Особый статус города подкреплялся… гастрономически. Кулинарная звезда Переславля – копченая ряпушка, реликтовая пресноводная сельдь, те самые рыбки, удостоенные чести красоваться на городском гербе. «Царская селедка» была не простой рыбой, а ритуальной – ее подавали под занавес пира в честь коронации нового московского правителя. Ряпушка, сделавшая переславцев «государевыми рыбаками», теоретически водится в Плещеевом озере и сейчас, но практически стала сугубой редкостью. Еще в XIX веке знаменитый писатель-славянофил Иван Аксаков сетовал: «В Переславле нет ни одной переславской селедки». Что уж говорить про наш экологически безрассудный XXI век?
Зато Переславль покоряет богатством архитектуры. Шесть монастырских комплексов – что называется, на любой вкус. Восстановленный из руин Никитский монастырь, где подвизался раскаявшийся мздоимец, столпник Никита – настоящая крепость, надежный северный страж города. Скромный, самодостаточный Троице-Данилов, подкупающий аскетичностью средневековых форм при легком изяществе декора. Яркий Горицкий, с его сочной пластикой барокко и выразительной игрой форм, царящих над безбрежной гладью Плещеева озера. Монументальный Федоровский, некогда – богатейший в городе (это его собор был заложен по приказу Ивана Грозного в честь рождения сына Федора – последнего царствовавшего Рюриковича; место, где царица разрешилась родами, отмечено знаменитой часовней «Крест»). «Веселенький» Сретенский монастырь, недействующий, в кольце валов – эмоциональным всплеском оттеняет строгость Преображенского собора. Вот только Никольскому монастырю очень не повезло – в ХХ веке он лишился главного храма и колокольни. Уже в наши дни их, не спросив мнения специалистов, заменили на нечто, по замыслу призванное намекать на древнерусское зодчество – но не намекающее, увы, ни разу. Новодел фонит, как восьмая нота в гамме, вываливается из архитектурного контекста города. Может быть, потомки, не видевшие, «как было», будут относиться к этому алярюсу спокойней.
Трудно рассказывать о Переславле вкратце, как невозможно окинуть этот город «беглым взглядом» – по-хорошему, внимательно осмотреть его за день не получится, или это должен быть очень уж длинный световой день. Тут ведь не только архитектура. В новейшее время город охватил настоящий бум маленьких частных музейчиков разной степени исторической ценности: от довольно познавательных собраний до, честно говоря, бессистемных коллекций рухляди – обеспечивающих, однако же, веселое времяпрепровождение. Недавно открылся музей Александра Невского… Можно заехать в дом к сказочным берендеям, узнать, насколько они сказочные: это ведь только в Костроме бают, что берендеи – лесные колдуны и медвежьи дети, в Переславле же убеждены, что настоящих берендеев – древних кочевников юга – поселил на этих землях все тот же Юрий Долгорукий, союзничавший с южным племенем… Обязательно стоит заглянуть в приветливый и ухоженный дендрологический сад, созданный в 1952 году заслуженным лесоводом Сергеем Харитоновым. А в окрестностях города, в селе Брынчаги – родина конструктора Михаила Кошкина, давшего «путевку в жизнь» знаменитому Т-34. Поворот с М-8 не пропустите – трудно не заметить танк на высоченном постаменте. Ну и места вокруг – сказочные, какие не враз найдешь даже в нашей щедрой на спокойную красоту средней полосе: леса на юге – поля на севере, да Берендеево болото на востоке, загадочная Александрова гора и устье Трубежа, отмеченное маяком Сорокосвятской церкви у самой кромки воды – словно храм вырастает из озера… Ну и само озеро, конечно. Вдохновлявшее и писателей, и государственных деятелей – от Пришвина до Петра Великого. Летом над ним кружат воздушные шары – в Переславле проводятся фестивали воздухоплавания. Зимой – заледенелая белая гладь. И во все времена года – жизнь и душа Переславля. И где-то там, под водой, прячется ставшая почти мифической ряпушка…
Из трех легендарно-мифических варягов нам осталось отследить путь того, чье имя звучит наиболее забавно для русского уха. По Нестору, Синеус сел на Белоозере; а коль скоро и Новгород, и Изборск – безусловно города, то традиция отождествляет летописное Белоозеро с безусловным городом Белозерском.
Так-то оно так, да не совсем. И для того, чтобы отыскать «Синеусов след», придется изрядно попетлять вокруг озера Белого. Старый Белозерск, в который теоретически могли бы призвать варяга, оказался непростым городом – переезжим, «место дислокации» менял несколько раз. Вот задачка археологам! Долгое время бытовала кажущаяся убедительной версия, что летописное Белоозеро – это Киснема, нынешнее село Троицкое на северном берегу. «Тепло», но явно не «горячо» – раскопки в Киснеме так и не нащупали ничего ниже Х века, соответственно, Белозерском образца 862 года она быть не может… Свою версию выдвигал историк русской архитектуры и градостроительства Михаил Кудрявцев, обнаруживший древнее городище в районе села Зубово (это уже западный берег). Большое городище, длина укреплений – целых восемь километров, и по времени вроде подходит. Вот только на «практически официальном» уровне утвердилась другая версия, белозерам не очень приятная, зато подтвержденная археологом Сергеем Захаровым: старый город – это нынешнее село Крохино на южном берегу озера, близ того места, где из него вытекает река Шексна. Археологические исследования вроде подвели научный базис под теоретический спор, но у горожан переполох: ведь крохинское городище датируется никак не 862 годом, оно объективно младше на столетие! А дальше со всеми вытекающими: значит, городу не 1150 лет, а «только» 1050, значит, не было никогда никакого Синеуса в Белозерске, значит, написанному в летописи доверяй, но проверяй, и еще сколько таких «значит»… Ну и по-человечески обидно, конечно. До того, что добрая половина белозеров упорно празднует день рождения города «по старому стилю», как если бы он был основан в 862-м. Другая половина нашла компромисс: городу Белозерску – 1050 лет, а области Белоозеро – 1150! С одной стороны, вызывает улыбку, с другой… а что, если в поисках истины и впрямь придется отказаться от общепринятых аксиом, перевести их в разряд теорем или даже заблуждений? Что, если летописное Белоозеро и нынешний Белозерск – это, мягко говоря, не одно и то же?
Ладно, домыслы домыслами, а в середине XIV века Белозерск совершенно точно в очередной раз переехал. «Моровая язва» опустошила городок у истока Шексны (который теперь Крохино), и его перенесли на нынешнее место. Так что если совсем уж строго говорить, не 862-й и не 962-й, а 1364-й – год основания того города, что дошел до наших дней.
Именно этот город на несколько столетий стал торговой и культурной столицей края. Именно отсюда в 1380-м вышла на Куликово поле белозерская дружина во главе с великим князем Федором Романовичем. И сам правитель Белозерья, и сын его, и брат пали, защищая русскую землю. Но княжество, вопреки устоявшейся легенде, не осталось выморочным – его возглавил племянник погибшего Федора. Москве Великое княжество Белозерское отошло чуть позже – в 1389-м. Чтобы в 1432–1485 годах вновь почувствовать вкус «Величия», то есть самостоятельности. Правда, в несколько необычном виде – как Великое княжество… Верейско-Белозерское. Для внука Дмитрия Донского Михаила Андреевича, правившего этим странным образованием, семьсот верст, видать, не крюк были. А после его смерти и Белозерск, и Верея снова стали «московскими». Теперь уже навсегда.
Но вот что интересно: и московские князья, и затем цари по какой-то причине уделяли очень пристальное внимание укреплению затерянного в северных лесах и болотах города! Нынешние валы (точнее, Валы – местное имя собственное белозерского детинца, столичное слово «кремль» здесь не особо жалуют) – это плод фортификационных работ, развернувшихся при Иване III. Крепость расширили, вал подняли, ров углубили. И больше века поддерживали в боевой готовности – а от кого, спрашивается, было белозерам обороняться? Вражьим войскам в такую глушь заходить было не с руки… ну, или не с ноги. Известно же – даже в страшную Смуту иные города горели по многу раз, а в Белозерск лишь раз заглянули интервенты. Поляки заняли крепость «за здорово живешь» – но только потому, что в ней практически не оставалось боеспособных мужчин. А когда вспыхнуло народное восстание – захватчики сочли за лучшее быстренько ретироваться.
Так от кого же планировали русские правители оборонять белозерскую глухомань? На этот счет есть несколько точек зрения. Во-первых, Белозерск мог рассматриваться как «резервная ставка» – ну или просто место, где можно в случае чего тихо отсидеться. Известно ведь, прятал здесь тот же Иван III свою супругу Софью Палеолог, когда сам отправлялся на Угру, меряться силами с ханом Ахматом. Идея «царского бункера» до того льстит белозерам, что приходилось слышать даже такое: мол, библиотеку-то Ивана Грозного спрятали не в Москве, и не в Александровской слободе, и даже не в Старице, а… где б вы думали? Неужели догадались? Ну, положим, про библиотеку – байки, но был и еще один резон возводить в Белозерске мощную крепость. Глушь-то она глушью, но ведь Белозерье – это северо-западная граница Волжского бассейна, водораздел, перевалочный пункт в Северодвинскую систему, в систему Ледовитого океана… Это в XVI веке Вологда и Устюг перехватили роль опорных пунктов торговли; до того главными «воротами севера» было Белозерье. Физическое укрепление города способствовало и укреплению экономическому…
Валы – все, что дошло до нас от средневекового Белозерска. Наследие XVI–XVII столетий – дивные и самобытные церкви, такие истинно северные: Успенский собор 1552 года, Преображенский – 1668-го, да более поздний (1723), но попадающий «в тему» храм Спаса Всемилостивого, у местных получивший фривольное прозвище «Спас-на-Канале». Сам Канал – памятник подвигам не души, но разума, инженерный шедевр XIX века: Мариинская водная система. Именно открытие в 1846 году Белозерского обводного канала завершило формирование речной магистрали, ныне известной как Волго-Балт… Мариинская система вдохнула новую жизнь в экономику захиревшего было Белозерска, но не смогла изменить его сложившийся за сотни лет уклад – неторопливый, патриархальный, более сельский, нежели городской, удивительно сочетающий некоторую неряшливость по отношению к себе со спокойной, уверенной в собственных силах степенностью. Он такой и сейчас – чтобы понять это, нужно пройтись по этим улицам, посмотреть на эти старые домики и убеленные сединами храмы, вдохнуть этот воздух, вглядеться в безбрежную озерную гладь, синюю-синюю под искрящимся солнцем.
А в светлые летние ночи – действительно Белую.
Муром – город, если вдуматься, парадоксальный.
Прочно «прописался» на Золотом кольце – при этом находится на совершеннейшем отшибе, отгородившись, для полноты картины, от остальных городов знаменитыми муромскими лесами, которые и по сей день заповедны и дремучи. Город головокружительно древний – упоминается среди первых русских поселений, – при этом памятников совсем уж седой старины в нем нет ни одного, и даже собор Спасского монастыря XVI века печати старости не несет: советское время обитель пережила в небрежении, а после реставраторы перестарались и заштукатурили даже те морщины, которые хороший вкус рекомендовал бы оставить… Город кажется воплощением христианской святости, когда видишь все эти маковки сбегающих к Оке церквей. Ажурные, как взбитые сливки, Благовещенский и Троицкий монастыри, кажущиеся близнецами, пока не начнешь рассматривать их детально; еще одна «вариация на тему» – задумчивый Воскресенский монастырь, отодвинувшийся от остального города за глубокий овраг; позитивно-рыжий Никола Набережный… А меж тем христианство приживалось тут долго и с трудом: языческие мурома противились этнической и религиозной ассимиляции до XII века, да и в конце XIII-го было дело – изгнали горожане по чьему-то наущению епископа Василия, будущего святителя Рязанского… Ну и еще парадокс: Муром – важнейший юго-восточный форпост Древней Руси, «град сторожевой» – а поди найди в нем сейчас приметы боевого прошлого! В какой-то момент крепостная суровость уступила место дородной купеческой ухоженности, и ее историческая часть Мурома воплощает и поныне. О том, что город, вообще-то, родина богатырей – напоминает возвышающийся вместо утраченного городского собора с поднятым мечом скульптурный Илья Муромец (работа В. Клыкова), да паровоз одноименного бронепоезда, поставленный на вечную стоянку у вокзала. Земляки богатыря подарили состав фронту в 1942 году, «Илья Муромец» дошел почти до Берлина (закончил боевой путь в 50 километрах от него) и, между прочим, уничтожил немецкий бронепоезд «Адольф Гитлер». Очень символично.
Былинный богатырь Илья известен каждому ребенку с детства. Это – воин и надежный защитник земли русской от всякой вражьей нечисти. Герой киевских былин потом перекочевал в русские народные сказки, а также в сказания некоторых неславянских народов, например, норвежских, германских и финских племен. Наверняка многие помнят, как Илья служил князю Владимиру, сражался с Идолищем и Соловьем-Разбойником. Но прежде, чем взяться за подвиги, он сидел сиднем 33 года, пока его не исцелили странствующие калики перехожие. Между прочим, это были не обычные старцы – в дореволюционных изданиях былин пишут, что Илье явился сам Христос с двумя апостолами. Для советских ребят такие подробности опустили.
У былинного персонажа был вполне реальный исторический прототип. «Настоящий» Илья жил в XI–XII веках. Родился в крестьянской семье в селе Карачарово под Муромом. Правда, кое-кто стремится «поселить» богатыря в черниговском селе Моровск (ну да, звучит прямо как «Муром», как не спутать), но это вряд ли – в Карачарове ведь даже колодец есть, якобы образовавшийся от удара копыта богатырского коня Бурушки. Еще об Илье Муромце известно, что незадолго до смерти он принял монашество в Киево-Печерской Лавре, где и был похоронен. Чтобы поклониться мощам, ехать в Киев не обязательно: часть их находится в Муроме. В 1643 году преподобный Илия Муромский был причислен к лику святых.
Для сомневающихся в историчности Ильи добавим: уже в наше время, в конце 80-х годов прошлого века, его останки были тщательно изучены с использованием новейших технологий. Исследования показали, что монах действительно был весьма внушительного по тем временам роста – 177 сантиметров – и богатырского телосложения. Ученые нашли подтверждения и тому, что Илья Муромец действительно одно время страдал болезнью, не позволявшей ему двигаться. Кроме того, возраст мощей вполне совпадает с тем, что указывают былины и сказания. Вот только в монахах он проходил недолго и не успел совершить подвигов во имя веры. Поэтому и жития Илии Муромского в Киево-Печерском патерике нет. Но былины и истинная народность героя – чем не памятник?
Другие известнейшие муромские святые – Петр и Феврония – почитаются сейчас как хранители семьи и брака. Между тем, об их земной жизни почти ничего не известно. Вернее – все, что мы о них знаем, почерпнуто из «Повести о Петре и Февронии», написанной в XVI веке неким священником Ермолаем по заказу митрополита московского Макария. Ермолай же создавал свою «Повесть» на основе устных преданий, коих в Муроме было предостаточно. Так что это произведение, в первую очередь, все же литературное и поэтичное – рассказывающее об истинной любви, способной преодолеть болезнь, социальные различия и вообще любые невзгоды. Так, мы узнаем, что Петр, брат муромского князя, сразился со змеем, убил его – но от крови чудища покрылся страшными язвами. Все лекари княжества оказались бессильны, но однажды Петру приснилось, что спасти его может только дочь бортника-пчеловода Феврония. Петр разыскал девушку, но та согласилась вылечить княжеского брата лишь при условии, что тот женится на ней. Петр пообещал, но едва исцелившись, нарушил свое слово (сыграл классический предрассудок – разница в происхождении). Болезнь вернулась и Петр, поняв намек, все-таки сыграл свадьбу.
Но благоденствие было недолгим. Как только Петр унаследовал муромский престол, местная знать выставила ему условие – избавиться от «недостойной князя» жены. Супруги предпочли вообще уйти из города и терпеть лишения, лишь бы не расставаться. Правда, со временем княжество погрязло в междоусобицах, и Петра призвали назад, на сей раз вместе с Февронией…
Под старость князь с княгиней вместе приняли монашество, взяли имена Давид и Евфросинья и поселились в соседних монастырях. Мужской – Благовещенский, женский – Троицкий… это они украшают сейчас центр города. А похоронить себя супруги завещали в одной могиле. Петр-Давид даже сам смастерил «двойной» гроб. Умерли они в один день на пасхальной неделе, но люди не решились выполнить их просьбу – слишком уж необычная она была, по христианским меркам. Супругов положили в разные гробы, но наутро они оказались лежащими вместе. В итоге, так вместе и похоронили.
Конечно, в «Повести о Петре и Февронии» немало вымысла, но исследователи не сомневаются в том, что у героев этого произведения были реальные прототипы. Скорее всего, это муромский князь Давид (вспомним монашеское имя Петра) и его жена.
Как бы то ни было, такие истории необходимы, их надо знать и помнить – особенно сегодня, когда после духовного и этического безвременья люди заново открывают для себя такие вечные понятия, как честь, любовь и верность. Ведь семья – это та самая животворящая клеточка, первооснова, заложенная в фундамент общества, без которой оно, общество, обречено на гибель.
Большой памятник Петру и Февронии стоит на площади перед Троицким и Благовещенским монастырями. В ногах у князя и княгини припрятан заяц – считается, что если потереть ему нос, счастье в браке обеспечено, отчего мордашка животного сильно выделяется блеском на фоне остального памятника. Те, кто полагает подобный ритуал дремучим язычеством, поклоняются мощам святых в соборе Троицкого монастыря.
Интересная коллекция Муромского историко-художественного музея располагается в доме Зворыкиных – местного купеческого рода, подарившего миру немало талантливых ученых, в частности – одного из «отцов телевидения» В.К. Зворыкина. Правда, свое знаменитое изобретение он сделал уже в эмиграции, в США.
Для начала, как пишут в научных трудах, определимся с понятиями. Тот город, который мы сейчас привычно называем Рязанью, до 1778 года звался Переяславль-Рязанский. А исконная Рязань – это напротив городка Спасск: древние, сливающиеся с обрывистым окским берегом валы над селом Старая Рязань, самое большое городище России. Археологический заповедник. 60 гектаров мертвого города, разрушенного в 1237 году Батыем.
Вот об этом городе сначала и речь.
Рязань, как дальняя периферия Черниговского княжества, к середине XII века обособилась от «старшего брата» и зажила самостоятельной жизнью. Благодатные угодья окской поймы выгодно выделяли эти земли из плеяды других княжеств Северо-восточной Руси. Жить бы себе «русской житнице» да радоваться жизни… но была и обратная сторона. Рязанское княжество, «оседлавшее» Оку по обоим берегам, оказалось на юго-восточной границе Руси. Окно в степь… Привратник, пограничник земли Русской. А первый удар врага чаще всего оказывается особо жестоким и разрушительным.
И вот в 1237 году к границам Рязанского княжества вышли монгольские орды. Батый был человеком практичным и потребовал от княжества десятину, то есть десятую часть имущества. Рязанцы были людьми гордыми и ответили в духе – мол, отцы и деды наши данниками не были, и мы не хотим, «когда нас всех не будет, то всё потом ваше будет». Согласно «Повести о разорении Рязани Батыем», провалу переговоров способствовало наглое предложение «нечестивого царя», адресованное руководителю рязанского посольства княжичу Федору Юрьевичу: отдать в наложницы ему, Батыю, жену Федора красавицу Евпраксию. Разгневанный посол, естественно, отказался и был изрублен; Евпраксия с младенцем на руках бросилась со стены крепостцы Городок-на-Осетре и убилась насмерть – по-древнерусски «заразилась», – положив таким образом начало одной из легенд о происхождении нынешнего названия Городка: Зарайск. А дипломатические возможности для разрешения конфликта монголов и рязанцев были исчерпаны.
В первый раз войска сошлись на берегах реки Воронеж, где русские хоть и показали боевую удаль, но все же потерпели поражение. В декабре 1237-го Батый осадил собственно Рязань. Горожане держались шесть дней, но их силы таяли, а монголы подтягивали все новые. Решающую точку поставили стенобитные орудия – когда лавины штурмующих устремились внутрь городских укреплений, остановить резню было уже невозможно. Рязань была выжжена дотла.
Дымящиеся руины застал вернувшийся из Чернигова «некий от велмож резанских» Евпатий Коловрат. По крайней мере, об этом рассказывает «Повесть о разорении Рязани Батыем» – проблема в том, что больше ни в одном источнике этот богатырь не упоминается. Но, поскольку Евпатий прочно занял место в рядах рязанских «региональных» героев и удостоился в 2007 году отличного памятника, ставшего одним из символов города – приходится признать, что легенда стала действительностью, и рассказывать о ней как об историческом факте. Ну, или квазиисторическом.
Итак, застав город в развалинах, потрясенный боярин решил отомстить захватчикам, насколько хватит сил. Сумел собрать небольшое по сравнению с монгольской ордой, но все же порядочное войско – 1700 бойцов из уцелевших после разорения. Врага Евпатий догнал уже во владимиро-суздальской земле. Последовала короткая, но впечатляющая схватка с одним из батыевых отрядов, который рязанцы наголову разгромили. Далее был хорошо известный (лучше, чем иные исторические факты!) эпизод с отправкой Батыем своего «шурича» Хостоврула на истребление коловратовой «летучей дружины». Этот персонаж, Хостоврул, тоже нигде, кроме «Повести…», не означен – ни в русских источниках, ни в монгольских, – что не помешало народному сознанию как факт затвердить, что Евпатий в поединке рассек ханского свойственника от шеи до седла. Далее Батый якобы подтянул камнеметы, и только с их помощью удалось одолеть богатыря. После чего хан горько сожалел, что такой славный воин не служил ему – «держал бы его против сердца своего».
На этом легенда заканчивается, начинается суровая правда. Рязань была стерта с карты и никогда более не восстанавливалась. Столица княжества переехала выше по Оке – в Переяславль-Рязанский, который позже стали именовать «Рязанью» – по праву преемственности; еще позже указ Матушки Екатерины закрепил традицию официально. Именно в этом городе в ХХ веке стали славны потомки легендарного чудо-богатыря Евпатия – бойцы Воздушно-десантных войск. Рязанское высшее училище ВДВ имени генерала В.Ф. Маргелова – не просто «кузница кадров», но святая святых советской, а теперь и российской «крылатой пехоты».
А в XIV веке Рязанским княжеством управлял еще один весьма уважаемый местными деятель, уже стопроцентно исторический – Олег Иванович. Личность невероятно противоречивая – московиты традиционно считают князя изменником, но рязанскому монастырю московский устав не указ. С «федеральной» точки зрения послужной список Олега Рязанского и правда выглядит сомнительным: он активно отстаивал независимость княжества, вступая в переговоры то с московским князем Дмитрием Ивановичем (будущим Донским), то с огузом Мамаем и литовцем Ягайло; то признавал Дмитрия «старшим братом», то указывал Тохтамышу броды на Москву… Долгое время в Куликовской битве Олег Рязанский считался однозначным союзником Мамая, пока не появилась «примирительная» версия о том, что князь был вынужден «дипломатически маневрировать», принимая во внимание географическое положение своей вотчины между молотом Орды и наковальней Москвы. То есть, шатания и «двуличность» Олега были обусловлены попытками спасти княжество и его население от губительных татарских «акций возмездия». Сторонники этой версии кивают на знаменитую «Задонщину», которая упоминает в числе погибших на Куликовом поле 70 рязанских бояр. Кстати, памятник рязанцам на Куликовом теперь тоже есть. «Примирительная» позиция восторжествовала. А Олег удостоился памятника в самой Рязани, доказав таким образом, что «региональные» герои не обязательно должны быть общепризнанными национальными.
И почему-то «дворцом Олега» традиционно и совершенно безосновательно называют архиерейские палаты рязанского кремля, построенные через 250 лет после смерти князя.
Итак, Рязанский кремль. Сухими официальными словами – один из лучших архитектурных ансамблей России, заповедник федерального значения, музеефицированный еще в 1918 году. А для человека, впервые попавшего в Рязань – невероятное, фантастическое зрелище. Остров чистой красоты и гармонии среди суеты большого города. Сказочно хорош вид кремля с крутого склона в Соборном парке, от церкви Спаса на Яру и памятника Сергею Есенину – уроженцу рязанской земли. Пронзает небо грандиозным шпилем могучая колокольня: со своими 83 метрами она входит в двадцатку самых высоких колоколен России, на целую сажень превзойдя московского Ивана Великого. Красавицу возводили полвека (1789–1840) усилиями целых четырех архитекторов последовательно. Так «само получилось», что каждый из зодчих возвел по ярусу, снизу вверх: Воротилов – Руска – Тон – Воронихин. Целая история в одном архитектурном памятнике.
А у огненно-красного, с пучиной искусной белокаменной резьбы Успенского собора автор один – талантливейший наш зодчий из крепостных, Яков Бухвостов. И возвел он свой шедевр всего за семь лет – в 1693–1699 годах, сроки для такого грандиозного сооружения поистине рекордные! Теоретически храм – «вариация на тему» Успенского собора Московского Кремля, практически же автор обогатил традиционные формы приметами новой волны – набирающего обороты «нарышкинского стиля» (собственно, Бухвостов считается одним из его основоположников). Развитость в высоту, искусный и обильный резной декор, яркие краски – все то, что делает постройки рубежа XVII–XVIII веков такими яркими и запоминающимися, сполна играет во внешнем облике Успенского собора. А внутри – самый большой в России иконостас. Достаточный повод, чтобы заглянуть, тем более что храм снова действующий.
Гуляя по Рязанскому кремлю, можно обнаружить еще много интересного – например, Архангельский собор, заложенный в XV веке, или миниатюрную двухшатровую церковь Святого Духа (каменные шатровые храмы в России вообще наперечет, двухшатровки – тем более). А как разбегаются глаза от красоты памятников гражданской архитектуры XVII века! Те же архиерейские палаты, Консисторский корпус, Певческий корпус… В них сейчас располагаются богатые экспозиции музея-заповедника. Он как раз из тех, про которые можно сказать: если вы были в Рязани и не зашли в этот музей – вы не были в Рязани. Так что приходите обязательно!
Старик Владимир требователен к своим гостям. Историческая часть – холмы и овраги. Путь к сердцу города осилит идущий. Особенно если он приехал по железной дороге. Вокзал, вроде бы – в самом центре, но чтобы добраться до древних соборов, надо пройти ногами, вверх до самой кручи широкоплечего холма. Туда, где поднимается резное белокаменное чудо, откуда есть пошла Северо-Восточная Русь и современная Россия.
Эти соборы – не просто памятники архитектуры, они – символ русской государственности. Ныне вновь обретающий исконное значение – с тех пор, как Киевская Русь приватизирована украинской историографией (кстати, сам термин «Киевская» применительно к Руси придумали историки XIX века и ничего общего с названием Древнерусского государства он не имеет). Конечно, владимирские князья, ставившие белокаменные храмы, на века вперед не заглядывали; но цель перещеголять дряхлеющую «мать городов русских» они безусловно преследовали.
Когда Юрий Долгорукий осуществил наконец свою мечту и утвердился в Киеве, сыну его Андрею, казалось, обеспечены были и карьера, и наследство. Но под сенью Софии тому не сиделось, и в 1155 году уехал Андрей из пафосного Вышгорода в провинциальную глушь, в дальнее суздальское Ополье. И не просто уехал, а увез с собой чудотворную икону Богородицы – выражаясь неполиткорректным языком, икону князь из Вышгорода украл. По легенде, Заступница явилась Андрею во сне и велела оставить образ во Владимире-на-Клязьме. Так на Руси появилась знаменитая икона Божией Матери Владимирская, а заодно и новая столица. Чтобы «закрепить успех», в 1158 году был заложен Успенский собор «о пяти верхах». Храм, законченный в два года, превзошел высотой Софию Киевскую, а на его содержание князь Андрей выделил десятую часть своего дохода, как в киевской же Десятинной церкви.
История жизни и гибели Андрея Боголюбского хорошо известны; собор пережил создателя на одиннадцать лет и рухнул, не выдержав пожара 1185 года. Новый храм строил младший брат Андрея – Всеволод Большое Гнездо. Обновленный собор в общих чертах повторял прежний, но стал еще больше. Таким он перенес новый страшный пожар – во времена Батыева нашествия…
…В самом конце 1237-го владимирцы пытались оказать помощь гибнущей Рязани – но безуспешно, монголы перемололи посланное войско в бою у Коломны. А там и разорение Владимира не заставило себя долго ждать. В самом начале февраля 1238-го захватчики вышли к стенам города. На виду у жителей убили захваченного в плен младшего сына Великого князя Юрия Всеволодовича – Владимира (сам князь в тот момент отсутствовал – собирал войска для новой схватки, вошедшей после в историю как битва на реке Сить). Послали рейд на соседний Суздаль, демонстративно привели большой полон – скорее всего, пленников использовали в качестве «живого щита» при осаде и штурме, монголы так делали. Несмотря на яростное сопротивление владимирцев, продержаться они смогли всего лишь около недели. Совершив несколько пробных «тычков», монголы нащупали слабое место, нажали и продавили. Уже через несколько часов бой кипел на улицах. Уцелевшие дружинники, вместе с великокняжеской семьей, укрылись в Успенском соборе, устроив в нем последний рубеж обороны. Настолько безнадежной, что прямо там, в стенах храма, принимали схиму, готовясь к смерти. Монголы пошли на штурм и подожгли здание, из находившихся внутри не уцелел никто.
А могучий собор в огне устоял и позже был отремонтирован. Сейчас, когда реставраторы удалили с него наслоения XVIII–XIX веков, храм выглядит практически так же, как в трагические дни 1238-го. Единственно – колокольню 1810 года, как сооружение само по себе выдающееся, оставили.
Одноглавый Дмитриевский собор смотрится «младшим братом» Успенского. Возводился в самом конце XII столетия тем же Всеволодом Большое Гнездо как дворцовый храм; соответственно, меньше «старшего», но украшен богаче. Удивительна резьба Дмитриевского: в кружеве из белокаменных зверей и трав древние мастера вытесали государей бывших и современных – для них, разумеется: самого Всеволода, библейского Давида (это еще и политический символ: Большое Гнездо ненавязчиво поставил себя «на одну доску» с мудрым ветхозаветным царем, из рода которого происходит Христос), и… Александра Македонского. Видеть изображение царя-язычника на христианском храме неискушенному зрителю непривычно, но в Средние века, благодаря греческому сочинению «Александрия», Македонский был в чести и в Европе, и на Руси; истории о нем были не менее популярны, чем каноническая агиография, и более интересны, чем сказки о песиголовцах Гипербореи. Конечно, изображение вершителя судеб древнего мира на стене Дмитриевского собора – это тоже политика. Хотя зоркий глаз любителя античности может разглядеть в хитросплетениях резьбы еще и… Геракла, да-да, самого натурального Геракла, побивающего непохожую на себя лернейскую гидру и стреляющего из лука в стимфалийских птиц.
Со смотровой площадки над Клязьминской поймой хорошо виден третий из владимирских соборов. Точнее, реплика древнего храма. Еще точнее – реплика реплики. Старый собор Рождественского монастыря был ровесником Успенскому и Дмитровскому. Здесь находилась резиденция русских митрополитов – до переноса в Москву. Здесь же почивали мощи Александра Невского – до переноса в Санкт-Петербург. А потом Владимир лишился и самого собора: ОГПУ, обосновавшееся в монастырских стенах, расчистило площадку «под себя». Отметим, что чекисты взорвали не древний храм, а по тогдашним меркам новодел: в XIX веке Рождественский собор пережил странную «реставрацию», в ходе которой его… разобрали до фундамента и отстроили заново «почти как было». Так что нынешний собор монастыря, фактически – новодел на месте новодела. И изначальное здание напоминает ну очень отдаленно.
…Возвышение соседней Москвы нанесло Владимиру роковой удар. Уехала светская власть, уехала духовная (митрополичьей резиденцией город пробыл всего четверть века – с 1299 по 1325 год). За властью потянулись и знать, и деловой люд. Новая столица оказалась дочерью неблагодарной, Владимир потерялся в московской тени, превратился в сугубо провинциальный город – это в самом сердце страны! А с переездом двора в Петербург и вовсе захирел – в 1880 году губернский статкомитет писал в своем ежегоднике: «Город Владимир, когда-то игравший немаловажную роль в русской истории, в настоящий момент, несмотря на некоторые следы своего величия в виде монументальных старинных построек, низошел на степень заурядных городов русских и представляет собой скромный административный центр»…
Зеркало этой жизни Владимира – главная улица, Большая Московская, о которой Добролюбову когда-то говорили, что это «только одна улица порядочная» во всем городе. Здесь и строгий классицизм Дворянского собрания, и краснокирпичная Гордума, и гостиный двор, и опустевшие святые места на месте уничтоженных в эпоху атеизма храмов. И венчающие улицу Золотые ворота – как напоминание, что находимся мы все-таки не в провинции, а в гостях у Отца городов русских.
Именно Золотым воротам суждено было стать символом Владимира. Широко известно, что построены они при Андрее Боголюбском в 1164 году. Менее широко известно, что от тех времен сохранились только собственно проездная арка с перемычкой и коренастыми боковыми пилонами. Впрочем, даже перестроенное, сооружение выглядит выигрышно по сравнению с не самой удачной реконструкцией оригинала – Золотых ворот Киева. Замысел князя Андрея во всем превзойти киевлян срабатывает сквозь столетия…
То, что памятник дошел до наших дней, можно считать чудом. Судите сами: в 1238 году их штурмовал Батый, но пробить не смог – захватчики ворвались в город южнее, у Спасо-Никольской церкви; в XVI–XVII веках стояли в предаварийном состоянии – выстояли и дождались ремонта; в 1767 году в воротах позорно застряла карета самой Матушки Екатерины – они пережили и монарший гнев, пришлось лишь пожертвовать несколькими метрами вала, устроить вокруг архитектурного памятника объезд… И в советское время, когда каждый храм, чуть-чуть выступавший за красную линию улицы, мог считаться обреченным, увенчанные церковным куполом Золотые ворота, дерзко стоящие прямо посреди главной улицы, никто не тронул.
Сохранился и участок вала, спускающийся от площади к Клязьме. На нем, как и сто лет назад, любят прогуливаться горожане и гости. На картах и в текстах его именуют «Козлов вал», это стало уже официальным названием. Что представляет собой редчайший парадокс: сооружение, названное не в честь строителя, а в честь… разрушителя. В XVIII веке некто «посадский человек Алексей Козлов» имел на валах… сад. Самое обычное приусадебное хозяйство. И, ковыряясь в земле, вольно или невольно подрывал исторический памятник. Садовода-любителя, конечно, привлекли куда в те времена следовало, вот только поделать ничего не смогли – Козлов доказал, что приобрел земельный участок с уже существующим садом, заплатил за него деньги и ликвидировать потому не обязан. Неприкосновенность частной собственности победила, а к валу прикрепилось прозвище, надолго пережившее скандального посадского человека… А еще на Козловом валу стоит этакая прянично-сказочная башенка-теремок с вполне утилитарным предназначением – водонапорка. Сейчас здесь интересный и нестандартный музей – «Старый Владимир». А наверху, под козырьком – смотровая площадка.
Отсюда город виден целиком. И даже больше, чем хотелось бы – с высоты слишком очевидны утраты и такие с точки зрения эстетики сомнительные приобретения, как заслоняющие горизонт промышленные громады ХХ века вперемежку с безвкусными «творениями» нынешних бизнес-архитекторов. Приходится мысленно отшелушивать лишнее, проводить черту в том месте, где за древностью встает современность, словно не к месту поставленная театральная декорация. Старое с новым всегда трудно гармонизировать, но у Владимира вообще вышел глубокий рассинхрон – словно перед нами три разных города. Снаружи – образцовый облцентр «советского» типа, красивый современный город с широкими проспектами и большим количеством зелени. Внутри, в ядре – маленький, со сложным рельефом и запутанной системой улочек губернский городок. Но и у ядра есть свое ядрышко – XIX век безо всякого предупреждения вдруг переходит в XII-тый… Диффузии эпох во Владимире каким-то образом не произошло, и географически слитные, внутри они существуют раздельно, каждая как вещь в себе.
Может, поэтому и веришь каждой.
ПОКРОВ НА НЕРЛИ
…Сорок километров от Московской кольцевой по федеральной трассе «Холмогоры». Москвичи привычно зовут ее Ярославкой. А для паломников это была и есть дорога к Троице. Закончились урбанистические заросли городов-спутников Москвы. Мытищи, Пушкино, да у каждого спутника – свои спутники… и вот начинается Россия: леса, поля. Маяки храмов. Сорок километров от Кольцевой. Храм справа – храм слева. Справа – Воздвиженское, слева – Радонеж.
Седые валы осунулись и кажутся складками холмов, но это именно валы; мелководная ныне речка Пажа охватывает их с трех сторон замысловатой петлей – идеальное место для древнего города. Что люди здесь жили очень давно, видно уже из имени: Радонеж – притяжательное от былинного языческого имени Радонег, а археологические находки показали следы дьяковской культуры – значит, поселению не меньше тысячи лет. В XIII веке местность облюбовали баскаки, ушедшие глубоко в местный фольклор и топонимику; тридцатью верстами западнее (у нынешнего села Деденево) закончил свой исторический путь ордынский царевич Дюдень, организатор небезызвестной «Дюденевой рати»; а сам Радонеж впервые упоминается в духовной грамоте Ивана Калиты, оставленной в 1328 году перед очередной поездкой князя в Орду. Суровые реалии той эпохи требовали всякий раз составлять завещание, отправляясь в дипломатическое турне на восток.
Примерно в это время в Радонеж переселился некогда богатый, но разорившийся боярин Кирилл с женой и тремя сыновьями. Одному из них – Варфоломею – на роду было написано стать духовником земли Русской, известным всем православным под именем преподобного Сергия Радонежского.
Точной даты рождения Варфоломея-Сергия не сохранилось – условно пишут между 1313 и 1322 годами. В современных житиях принято указывать, что это произошло в 1314 году в окрестностях Ростова Великого, где ныне Варницкий монастырь. Когда Варфоломею было семь лет, его начали обучать грамоте, но учеба не давалась мальчику. И вот однажды он встретил в поле молящегося старца. Варфоломей рассказал монаху о своих неудачах, и тот, дав отроку просфору, благословил его. А Кириллу и Марии сказал, что сын их станет «обителью Святой Троицы и многих приведет вслед за собой».
Вопреки устоявшемуся мнению, эта встреча произошла вовсе не в Радонеже, а, согласно житию, еще под Ростовом. Но народная молва – сильная штука, ее не переспоришь… Специально в окрестностях Радонежа поселился, чтобы живописать легендарную встречу на холсте, художник Михаил Нестеров. В валах древнего города поставлен и памятник работы Вячеслава Клыкова: мальчик и инок, точнее – мальчик в иноке; словно в далеком тысяча-триста-непамятном году в загадочном молящемся старце встретил отрок Варфоломей самого себя.
Слова старика оказались пророческими. Мальчик стал усердно и успешно учиться, церковные книги предпочел играм и детским забавам и в итоге избрал путь монашества. Когда родители умерли, Варфоломей вместе с одним из своих братьев (Стефаном) отправился искать место для пустынножительства. Вскоре, правда, Стефан переселился в московский Богоявленский монастырь – «не выдержал пустынной жизни», говорят жития. А Варфоломей принял постриг под именем Сергия.
Известный духовный писатель XIX века Михаил Толстой в своих «Рассказах из истории русской церкви» отмечает, что молодой человек (а Сергию тогда было 24 года) долго был обуреваем всеми мыслимыми страхами: жил в келье один, его мучили жара и холод, голод и жажда, неведомые голоса гнали прочь. Но в молитве и посте он находил утешение, и даже дикие звери не трогали отшельника. Однажды к келье Сергия пришел голодный медведь, и монах разделил с ним свой единственный кусочек хлеба…
Постепенно потянулись и люди – за советом и спасением, кто-то селился рядом с пустынником, и через некоторое время на холме появилось уже более десятка келий, которые обнесли оградой. Возникла обитель Святой Троицы – будущая Троице-Сергиева лавра. Вопреки своему желанию, Сергию пришлось стать ее игуменом – так просила братия, так решил митрополит…
Шло время, Сергий приобретал все больше уважения и влияния. К нему обращались за советом князья из разных земель. В результате – благодаря, как теперь бы сказали, миротворческим и дипломатическим способностям настоятеля – многие из них примкнули к войску московского князя Дмитрия Ивановича, когда пришло время противостоять Орде. Приехал к Троице и сам Дмитрий, чтобы просить благословения. Сергий не только благословил, но и дал князю двух иноков-воинов – Пересвета и Ослябю. Оба геройски погибли – один в знаменитом поединке с богатырем Челубеем перед началом мамаева побоища, а второй уже в ходе сражения, защищая знамя своего полка.
…Куликовская битва, о которой мы в деталях поговорим чуть позже, не избавила русских от ига Орды; более того, вскоре последовало демонстративное наказание – тохтамышево разорение. Но значение судьбоносного для русского духа сражения трудно переоценить. Впервые наши войска смогли не просто достойно противостоять, но одолеть ордынцев. Но главное – аморфная масса удельных княжеств спрессовалась в кристалл, Улус Джучи дрогнул и дал трещину, через которую, как цветок сквозь асфальт, вновь проросла Русь. Победа на Куликовом принесла Сергию истинно всенародное почитание, канонизация стала лишь официальным подтверждением свершившегося факта. По сей день, когда говорят – Преподобный, просто Преподобный, без имени – каждому православному человеку понятно, о ком идет речь…
После смерти основателя в 1392 году обитель продолжала расти, постепенно становясь главным монастырем России и – куда без этого – одним из эпицентров политической жизни. У гроба Сергия примирились до поры Василий II (тогда еще не Темный) и Дмитрий Шемяка – последний клятвы не сдержал, в результате чего Великий князь Московский как раз и «потемнел», то есть был ослеплен. А Василий III крестил у Троицы долгожданного наследника – Ивана, будущего Грозного. Именно при Иване IV в монастыре развернулось особо активное каменное строительство. Причем возводили как храмы, так и мощные оборонительные стены. Обитель Сергия стала крепостью.
Как пригодилось эта мощь уже через полвека, в Смутное время! Шестнадцать месяцев, с октября 1608 по январь 1610 монастырь держал осаду, сопротивляясь превосходящим силам Сапеги и Лисовского – полководцев Лжедмитрия II. «Тушинский вор» фактически правил Россией, пользуясь тем, что ему присягнули и Псков, и Ярославль, и Ростов, и Владимир, и многие другие города… а какой-никакой, но все же царь – Василий Шуйский – фактически был заперт в Москве, утратив связь с внешним миром. Чтобы добить Шуйского, оставалось замкнуть кольцо блокады. И тут на пути захватчиков стал Троице-Сергиев монастырь.
10 тысяч человек польского, литовского и казачьего войска взяли крепость в кольцо. В стенах, под началом воеводы Григория Долгорукова-Рощи, укрылись две с половиной тысячи «ратных мужей» и еще около тысячи монахов, крестьян, паломников. Там же прятались женщины, дети и старики. Неравенство сил вселяло в «тушинцев» надежду, на их стороне был и психологический фактор – парализованная московская власть, казалось, вот-вот рухнет… Но захватчики просчитались. В ответ на предложение капитуляции архимандрит Иоасаф ответил, что защищает никакого не Шуйского, а православие и вообще «государя, который на Москве будет». Так борьба перешла из плоскости политической в плоскость национально-освободительную, а отрезанная от мира Москва превратилась из просто досадной помехи Лжедмитрию – в символ сопротивления.
Первые месяцы осады Троицкого монастыря прошли в локальных стычках – пробные приступы и ответные вылазки, в ноябре сапегинцы провели первый штурм, захлебнувшийся на линии передовых укреплений. В январе 1609-го осаждающим удалось подловить русских на контратаке – опрокинув посланный на вылазку отряд, конница «тушинцев» ворвалась в крепость… Положение спасли пушки, рассеявшие пехоту, и оставшиеся без поддержки конники стали в тесноте монастырских построек добычей крестьян и монахов, забросавших супостатов камнями и забивших бревнами.
Новой бедой той зимы стал голод. К февралю в монастырских стенах случалось по пятнадцать отпеваний в сутки. Целая драма разыгралась вокруг обоза с порохом, посланного с «большой земли» в помощь осажденным. «Тушинцы» узнали о нем, перехватив гонцов, и устроили ночную засаду – однако бой засекли из крепости, предприняли вылазку и обоз отбили. Утром разъяренный Лисовский велел казнить на виду у защитников монастыря нескольких русских пленников. Эта жестокость сослужила ему дурную службу. Уж неизвестно, что сказали по этому поводу монахи, но Долгоруков-Роща на правах светского руководителя поступил симметрично – в ответ на зверство Лисовского приказал вывести на стены и зарубить всех пленных «тушинцев» (ни много ни мало, шесть десятков). Среди убитых было много наемников – а эти люди, может быть, и военные профессионалы, да только работают по принципу «мертвый гонорара не получит» – и в случае смертельной угрозы предпочитают дальше не воевать. Ровно так порешили между собой однополчане казненных, в итоге Лисовский получил наемничий бунт, подрыв авторитета и в целом – раскол в лагере осаждавших.
Следующие два штурма прошли летом, практически один за другим. Июльская попытка использовать «засланного казачка» провалилась: поляк, отправленный втереться в доверие Долгорукову, был раскрыт и как на духу выложил заплечных дел мастеру подробный план атаки. Это позволило ослабевшим защитникам правильно организовать оборону и выстоять. Зная, что силы осажденных иссякают (в крепости осталось до 200 ратников), Сапега с ходу начал готовить третий штурм. В августе полки пошли на приступ с четырех сторон – этот тактический ход должен был распылить и так ничтожные силы русских и не оставить шанса на спасение. Но Сапега перехитрил сам себя. Вот попробуйте разобраться в таком сигнале к атаке: «пушечный выстрел, от которого начнется пожар в крепости, а если не начнется, то второй выстрел, а если не загорится и тогда – то третий выстрел». Каково? А теперь представьте, что атака должна начаться одновременно с четырех сторон. Да еще и в темноте… И вот итог – атакующие перепутали выстрелы, начали штурм не синхронно и большую часть времени воевали не с противником, а друг с другом, когда случайно наталкивались на соседей в ночном тумане. Заговорившая русская артиллерия довершила картину бойни.
Осада длилась еще полгода, но августовский провал ознаменовал близость конца. Войска не простили польскому полководцу ошибки, началось повальное дезертирство. Осенью нависла еще и фланговая угроза – материализовавшийся в районе Калязина монастыря Скопин-Шуйский (о нем предстоит отдельный разговор). Маневрируя и отрезая противника, русский военачальник добился того, что поляки начали откатываться, чему настигающие их русские отряды всемерно способствовали. В лагерь Лжедмитрия вернулась всего тысяча захватчиков. Троицу отстояли.
Победа еще более укрепила авторитет монастыря. Благодаря щедрым пожертвованиям (а жертвовали все – от царей до бедных паломников) разрушенное удалось быстро восстановить и улучшить. К 1650-м годам возведены существующие стены и башни. Укреплялось монастырское хозяйство. В конце XVII века, в эпоху передела власти, в жизнь обители снова ворвалась политика. В разгар Хованщины (1682 год) здесь укрывалась от взбунтовавшихся стрельцов царевна Софья с царевичами Иваном и Петром. Через семь лет Петр спасался в Троице от другого стрелецкого бунта, ведомого уже Софьей… Первому российскому императору быть бы дважды благодарным, но в делах религиозных он руководствовался чистым прагматизмом. И если чем-то и отметил Троице-Сергиев монастырь – так это конфискацией казны на военные нужды.
Зато дочь его к святыням ездила часто. Разумеется, в перерывах между придворными увеселениями, но все же… Именно при Елизавете Петровне в Троице-Сергиевой обители открылась духовная семинария, а сам монастырь получил статус лавры (1744 год). В XVIII столетии начался поистине «золотой век» главного монастыря России: сто пятьдесят лет непрерывного процветания. Тогда же окончательно оформился уникальный облик одного из лучших архитектурных ансамблей нашей страны – ведь кроме духовного содержания и исторической памяти, важна еще и эстетическая составляющая! Постройки лавры – словно линейка, размечающая трехсотлетие русского зодчества в его единстве и ярком многообразии. От средневековья – Троицкий собор и Духовская церковь XV века. Монументальный «московский стиль», горизонтальный центр композиции – Успенский собор. Игривое русское барокко – надвратная церковь и трапезная; изысканное, академичное барокко с европейским акцентом – вертикальная доминанта, восхитительная колокольня архитектора Дмитрия Ухтомского, по сей день считающаяся одной из вершин отечественной архитектуры XVIII века.
В 1919 году монастырь закрыли, монахов перевели в Черниговский и Гефсиманский скиты (первый, пещерный, сохранился, второй практически полностью уничтожен с постройкой на его месте физико-технического института Минобороны). Но вот что удивительно: в стране, терзаемой гражданской войной, социальной свистопляской и воинствующим безбожием, на главную святыню рука не поднялась. Сумели осознать ценность – по крайней мере художественную и историческую – этого сокровища, Троице-Сергиевой лавры, и сохранить его. Архитектурные памятники не разобрали на кирпич, не распродали за рубеж святыни (колокола, правда, в абсолютном большинстве ушли в переплавку). Постановление о музеефикации лавры вышло в 1920 году. В конце 1930-х началась реставрация. А с 1946-го музей-заповедник мирно сосуществовал с иноками – после Войны здесь возобновилась монашеская жизнь. В 1990-е музей переехал в город – на территории лавры под экспозиции оставлена только ризница.
Есть такая поговорка, в нескольких словах описывающая географические особенности среднего Поочья. Где Ока лугом – там Калуга. Где Ока шире – там Кашира. Где Ока ломана – там Коломна. Лингвистически забавно, да и против истины не грешит. Такие петли пишет-ломает река ниже того места, где в нее впадает Москва-река! И если Оку называют поясом Пресвятой Богородицы, то Коломна – пряжка на нем. Богато украшенная, но за драгоценностью камней не утратившая прочности и надежности. И находится как раз в середине окского течения – где самое место быть пряжке, запечатавшей от недругов дорогу на Москву с юго-востока двадцатиметровыми стенами красного кирпича.
Самая мощная крепость на Оке, один из самых больших кремлей древнерусских – только московский больше; до двадцати четырех гектаров Коломны не дотягивают ни детинец Господина Великого Новгорода, ни даже обширная крепость Новгорода другого – того, что в Низовской земле. Но шли годы, граница России двигалась все дальше на юго-восток, и цитадель на Оке утратила свое былое значение, став из города-воина городом-торговцем… От прежней мощи осталось лишь семь башен да клок стены вдоль московской дороги. Не вините в этом ни степные орды, ни революционный фанатизм «разрушим до основанья»: крепость разбирали в XIX веке сами же благодарные потомки тех коломенцев, что стояли здесь насмерть в древние времена. Что для воина твердыня, для обывателя – дармовой кирпич… Лишь специальный указ Николая I остановил стихийное разрушение.
Подмосковная Коломна изначально подмосковной не была – но это предания таких минувших дней, что и верится уже с трудом. Впервые город упоминается в 1177 году как пограничная рязанская крепостца. Уже в 1238 году она прочно вошла в историю – здесь, как мы упоминали, произошла битва объединенных владимиро-рязанских сил с монгольскими ордами.
А в 1300 году Коломну захватил Даниил Московский. Это было первое территориальное приобретение захолустного княжества, первый шаг на долгом пути превращения никому не известной крепости Москов в столицу огромной державы. С точки зрения рязанцев то, что мы знаем из истории как «собирательство русских земель», было банальным рейдерским захватом. Но Даниил Александрович знал, что выбирал: Коломна в то время имела для него первостепеннейшее значение. Город, стоящий при стрелке Оки и Москвы-реки, как бы запечатывал последнюю, отдавая все ее течение от истока до устья в распоряжение Московского княжества. Вот и держались москвичи за Коломну мертвой хваткой, пресекая попытки рязанских вернуть себе собственность.
Справедливости ради надо отметить, что и коломенцы служили Москве верой и правдой. Самыми надежными воинами были на Куликовом поле. С той битвой Коломну вообще очень многое связывает. Здесь перед походом на Дон собирал войска Дмитрий Иванович. 15 августа в город тремя колоннами пришли московские силы с подчиненными им ростовской, ярославской и белозерской дружинами, пришла серпуховская рать двоюродного брата московского князя – Владимира Андреевича, подтянулись союзники из Смоленска и Суздаля, Брянска и Костромы… Здесь же, в Коломне, определились с боевыми порядками, обрисовали план сражения. Отборному, как бы сейчас сказали – элитному коломенскому войску досталась почетная и страшная задача – стоять передовым полком, принять на себя первый, самый мощный удар Мамая, сбить наступательный порыв, измотать, заставить неприятеля буквально завязнуть в себе… Под сокрушительным ударом вражеских сил, в первую очередь – наемной генуэзской тяжелой пехоты, составлявшей центр боевого порядка Мамая, передовой полк испарился. Погибли 20 коломенских бояр, потери простых воинов не поддаются учету, но очевидно, что уцелели в лучшем случае единицы. Бойцы погибли, но с честью выполнили свою миссию.
В Коломне осталось зримое напоминание о Куликовской битве. Его можно разглядеть из кремля, если посмотреть на восток, за Москву-реку. За разводным мостом убегает в поля дорога, а вдали, ближе к горизонту, виднеется белое и голубое: Богородице-Рождественский Бобренев монастырь.
Легенды приписывают его основание князю Дмитрию Боброку-Волынскому, советнику Дмитрия Донского «по стратегии» и командиру Засадного полка в Куликовской битве. Вроде бы Боброк обещал в случае победы над Мамаем возвести на этом месте монастырь, обещание сдержал и был увековечен в необычном названии обители… Скептики, правда, считают, что «Бобренев» едва ли может быть притяжательным от «Боброк», и записывают в основатели некоего боярина то ли Бобрыню, то ли Бобруху, а то и раскаявшегося разбойника Бобреня (ох уж эти кающиеся разбойники! Послушать легенды – так они чуть ли не каждый второй русский монастырь основали). Вот только следует помнить, что в те времена строительство белокаменного храма вряд ли могло обойтись без княжеского участия, а таковой храм, по данным археологии, в монастыре в указанную пору был… Значит, все же Боброк? Тем более, что монастырь действительно был основан через год после Куликовской битвы – в 1381-м, и в нем действительно с тех самых времен и до наших дней молятся за упокой воинов, павших на берегах Дона и Непрядвы.
В давние времена Бобренев выполнял роль стража Коломны. Находясь чуть в стороне от города, он должен был предупреждать жителей о приближении неприятеля, чтобы те успевали разобрать наплавной мост через Москву-реку. Оставшемуся на том берегу монастырю после этого следовало обороняться в одиночку и сковывать неприятеля, а такое под силу только очень серьезной крепости. И пусть не вводит в заблуждение чисто декоративная псевдоготическая ограда – ее построили в самом конце XVIII века, архитектором называют чуть ли не самого Матвея Казакова. А почему нет? Строил же он похожие готические башенки для здешнего Старо-Голутвина монастыря, что у слияния Оки и Москвы.
Бобренев всяко пережил. Богатство и славу в средние века, секуляризацию и вывод за штат при Матушке Екатерине, потом передачу под начало все того же Голутвина, новое возрождение при митрополите Платоне Левшине и новый крах в ХХ веке. С 1930 года в его стенах последовательно размещались общежитие, склад, гараж, свалка и даже… могильник для палого скота. В 1991 году в обители возобновилась монашеская жизнь.
…И после Куликовской битвы Коломна продолжала страдать от вражеских набегов – ее разоряли Тохтамыш, Едигей, Улу-Мухаммед… Ничего не поделать – путь на Москву для кочевников лежал через Коломну, игнорировать главный форпост русской столицы для вражеских полководцев было верхом беспечности. Да и соблазн пограбить богатый город был велик. Наконец, в XVI веке деревянные укрепления заменили на каменные – те самые, которые надежно защитили Коломну от посягательств внешнего врага, но пали жертвой деловитых горожан, когда военная угроза миновала…
Но и те семь башен кремля, что остались – впечатляют. Настоящие суровые воительницы, нетронутые декоративно-пряничным макияжем. Особенно выделяется та, что выходит на речку Коломенку и зовется посему Коломенской, а в народе – фривольно Маринкиной. Бают, что в эту башню якобы была заточена самозваная «русская царица» Марина Мнишек. В ней то ли закончила свои дни, то ли, обернувшись сорокой, вылетела из бойницы в неизвестном направлении. Так вам, скорее всего, расскажут в Коломне, хотя документальные источники беспардонно обманывают, что авантюристку-полячку уморили в Москве. А с Коломной ее связывает лишь совместное пребывание в городе с ее последним мужем – атаманом Заруцким – в 1612 году.
Настойчивая Маринка пытается влезть яркой сказкой в историю города, но, надеемся, ей не затмить другие – куда более интересные, значимые, достойные, а главное – реальные, а не мифические события в его жизни. Коломна широка, как русская душа, и многогранна, как бриллиант в ожерелье русских городов: то ли золото на красном, то ли красное на золотом. Все зависит от того, как вы на нее смотрите – как на неприступную старинную крепость или на как на уездный город, живущий днем суетной, вечером размеренной купеческой жизнью. На самом деле это один и тот же город. Кардиограмма Коломны соединила два биоритма в одно. Тут есть место и суровому витязю, и ухарю-купцу. И канатной фабрике Алексея Михайловича «Тишайшего» (канаты пригодились при строительстве знаменитого парусника «Орел» тут, неподалеку – в селе Дединове), и пастиле Екатерины Алексеевны «Великой». Паровоз конструктора Льва Лебедянского органично соседствует с конным дилижансом, на котором каждый, кто не поскупится, может совершить прогулку по кремлю. Он, в отличие от многих других старинных кремлей (в первую очередь московского) – живой. То есть, простите, жилой. Тут не только башни, церкви и музеи – тут живут люди.
Душевно.
Путь на поле русской ратной славы, не побоимся сказать – на поле, где родился русский национальный дух, – лежит через маленький городок Епифань. Не городок даже – поселок городского типа. Но маршрут паломников на Куликово традиционно мимо не проходит. И дело не только в «полюбоваться красивым видом города из-за Дона», хотя этот вид, формируемый широкой поймой, крутыми склонами холмов и двумя храмами-антитезами – грандиозным ампирным Никольским собором и маленькой изящной Успенской церковью «что на Федосеевом городище» – категорически красив. На самом деле епифанский историко-этнографический музей является филиалом музея-заповедника «Куликово поле».
Что же объединяет с той битвой небольшой поселок, возникший на целых двести лет позже?
В основном, легенды.
Все они так или иначе связаны с Федосеевым городищем. Начало общее: в 1380 году здесь жил игумен Епифаний, настоятель Успенского Феодосьева монастыря, что на Дону. Этот самый Епифаний будто бы единолично задержал спешащие на помощь Мамаю войска литовского князя Ягайла. А вот как он это сделал – версии расходятся. Согласно первой, накануне Куликовской битвы игумен отправил братию сражаться, а сам поджидал литовцев; когда же те подошли, хитростью удерживал их «и три дня угощал» – споил, проще говоря. Якобы, когда Ягайло таки понял, что на самом деле происходит, в ярости приказал Епифания казнить, да только поздно было – мамаевцы уже бежали… По другой версии, для игумена все кончилось хорошо, да и братия на Куликово не ходила, а литовцы просто остановились в здешних краях на постой. Воспользовавшись этим, старец подложил им в обоз икону Николая Чудотворца, которая не давала лошадям трогаться с места. А когда образ обнаружили, все, кто стал над ним глумиться, ослепли… Согласно этому варианту легенды, Ягайло в ярость не приходил, а наоборот, убоялся, икону оставил, монастырскую братию не тронул и поспешно удалился обратно в Литву. И, якобы, на том месте, где стояла «заклинившая» телега, построили в честь Николая Чудотворца собор, а возникший вокруг него город назвали по имени игумена – Епифанью.
Увы, обе эти легенды не соответствуют действительности… Войска Ягайла до места, где стоит нынешняя Епифань, возможно, и дошли – насколько известно, в момент битвы они были в одном переходе от Куликова поля, это около 30 километров – тут вроде всё сходится; однако никто их там явно не задерживал. Напротив, они так спешили, что московский князь Дмитрий Иванович вынужден был совершить перед сражением дополнительный тактический рывок – перейти Дон и сжечь за собой мосты. С одной стороны, это не давало «литве» возможности на следующий же день с ходу вступить в битву; с другой стороны, русское войско вынуждено было сражаться с плацдарма, а не из-за естественной преграды, что было бы, разумеется, проще и потребовало бы меньших жертв. Так или иначе, литовцев «вынесли» из боя без единого удара секиры, а мериться силами с победившим, пусть и сильно потрепанным, русским войском Ягайло не рискнул, ограничившись жуликоватым разорением отставших обозов.
Третья легенда гласит, что холм, на котором стоит Успенская церковь – на самом деле не холм вовсе, а огромный курган, кладбище воинов, умерших от ран при возвращении с Куликова. Так или не так – не будем выяснять, не станем портить легенды, придающей Епифани былинный, героический ореол. Просто поклонимся памятному кресту. Ощутимая святость места не всегда зависит от того, насколько исторически точны древние предания.
…Армии прошлого проходили тридцать верст за суточный переход, нам же переезд от Епифани до Куликова поля стал в полчаса. По мере приближения к месту ждешь чего-то сакрального, даже навесы автобусных остановок, все как один принявшие вид древнерусских шеломов, настраивают на определенный лад. Словно Куликово поле становится тождественным России. Словно Россия – это тысячи Куликовых полей, а поле вобрало в себя всю Русь. Как первичная маленькая клетка, из которой, делясь и набираясь сил, вырос большой организм.
Конечно, летописи сильно преувеличили размах того сражения и численность противоборствующих войск – очевидно, таким образом стремились подчеркнуть значимость происходящего. Разумеется, ни о каких сотнях тысяч бойцов с каждой стороны речи не шло, тем более что археологические изыскания сильно ужали территорию, на которой разворачивался бой; такое количество людей на ней просто бы не поместилось, не говоря уже о необходимости сколько-нибудь эффективно воевать. Вернее всего, Москва и союзники выставили сорок – шестьдесят тысяч человек против имевшего полуторное превосходство Мамая, на чьей стороне сражалась также элитная генуэзская пехота. Так что маневр Дмитрия с выходом не только за Оку, но и за Дон темнику должен был казаться чем-то между самодурством и самоубийством.
В полдень 8 сентября 1380 года, после стычек застрельщиков, после легендарного поединка инока Пересвета с Челубеем (он вошел в каноническую агиографию и историю, хотя ничем, кроме художественного «Сказания о мамаевом побоище» не подтвержден) – два войска схлестнулись. Сковав русские силы жестокой сечей по центру, Мамай перенес острие атаки на полк левой руки и в какой-то момент тот, не выдержав напора, стал откатываться к Непрядве. Преследование вот-вот грозило перерасти в истребление. За происходящим с тоской наблюдали в русском засадном полку, не вступавшем в бой вот уже несколько часов. Полком командовал двоюродный брат Дмитрия Ивановича – Владимир Храбрый (Серпуховской) при содействии воеводы Дмитрия Боброк-Волынского. Это Боброк вместе с Великим князем Московским планировал стратегию битвы, это он накануне боя «слушал землю», предсказав русским победу с тяжелыми потерями… Видя, что «тяжелые» вот-вот станут «критическими», Владимир Храбрый порывался броситься на помощь, но Боброк удерживал его до тех пор, пока татарская конница не подставила засадному полку тыл.
Удар засадного полка был ошеломляющим. Татары, вот-вот намеревавшиеся вогнать в Непрядву русский фланг, сами внезапно оказались вбиты в реку, дезорганизованы, смяты. В этот критический момент у Мамая сдали нервы: у него резервов уже не было, и он не знал, что у московского князя их тоже больше нет. Можно было попытаться исправить положение, перегруппировать оставшиеся силы – благо основное войско русских тоже было основательно истрепано; но запаниковавший темник предпочел бежать с поля боя. Увидев бегство предводителя, побежала вся армия. Гнать и добивать их для свежего засадного полка было делом техники. Русские потеряли на Куликовом поле примерно половину своих бойцов; со стороны татар спасся лишь каждый девятый. Князь Дмитрий не просто возвращался в Москву победителем: он входил в историю Дмитрием Донским…
…Создать на Куликовом поле мемориал решили еще до появления самого понятия «мемориал», несколько столетий назад. Когда в XVI–XVII веках эти места вновь стали обживать русские люди – стоило им только начать пахать, земля тут же возвращала обломки стел и мечей, фрагменты доспехов, нательные крестики… И к концу XVII века в ближайшем селе Монастырщине возвели первый деревянный храм в честь Рождества Пресвятой Богородицы (именно в этот день состоялась битва). Говорят, о сохранности Куликова поля и его окрестностей заботился Петр I. Царь, контролируя строительство знаменитых Епифанских шлюзов, заодно распорядился поставить клейма на деревья заповедной Зеленой Дубравы, когда-то укрывавший засадный полк – дабы никто не посмел их вырубать.
В XIX столетии деревянную церковь заменили каменной. Сначала это был обычный деревенский «долгострой», за четверть века осилили только колокольню и придел. Но тут по счастливому случаю подошла круглая дата – 500-летие Куликовской битвы, и на строительство стали скидываться всем миром – от местных помещиков до Александра II. Правда, к сроку все равно не успели, зато в итоге далеко видный красный кирпич и весьма уместные тяжелые главы-шлемы вписались в пейзаж на редкость удачно.
У стен церкви – простой и трогательный мемориал павшим русичам. Аллея Памяти и Единства, она же «аллея городов»: мемориальные камни землякам поставили благодарные потомки из Москвы, Коломны, Серпухова, Галича, Костромы, Белозерска, Пскова, Полоцка, Ярославля, Ростова, Владимира, Брянска, Курска, Калуги, Орла, Лопасни-Чехова, Липецка и Рязани. Связующее звено Аллеи – статуя Дмитрия Донского работы скульптора О. Комова.
Вторая часть мемориального комплекса находится на другой стороне поля, на Красном холме, где располагалась ставка Мамая. Идея поставить памятник здесь родилась в начале XIX века и принадлежала историку и археологу Степану Нечаеву. Начинание одобрил Александр I, правда, император вскоре скончался. А наследнику престола – Николаю I – после восстания декабристов долго было не до Куликова поля. Лишь в 1834 царь «вспомнил» о монументе и утвердил эскиз. Автором проекта был знаменитый архитектор Александр Павлович Брюллов (брат не менее знаменитого живописца). Правда, приняли проект к исполнению только в 1847-м. Еще два года потребовалось на то, чтобы изготовить 200 чугунных элементов колонны. И вот наконец в 1850 году, 8 сентября, в день Куликовской битвы состоялось торжественное открытие. Брюллову удалось создать из чугуна невероятно изящное и в то же время монументальное сооружение – таким и подобает быть памятнику воинской славы.
В те годы уже витала в воздухе идея увековечить на Красном холме память еще и Сергия Радонежского. Но опять же – на реализацию потребовались десятилетия. Закладку церкви по проекту А.В. Щусева (маститый академик известен Мавзолеем В.И.Ленина и Казанским вокзалом Москвы, но строил и храмы) осуществили только в 1913 году, а достроили – аккурат в 1917-м. Освящали церковь уже после Октябрьской революции. Это сооружение, как впрочем, и большинство проектов Щусева, весьма необычно. В концепции храма Сергия Радонежского он соединил две боковые башенки (напоминающие двух витязей в шлемах) с традиционным «московским» основным объемом пятиглавой церкви, добавил новгородско-псковскую звонницу, интерпретированную наподобие боевого хода крепости…
И наконец, уже в наше время два исторических мемориала объединил большой современный музей-заповедник. На крыше музейного здания – смотровая площадка. Взгляните на Куликово поле глазами древнего полководца!
ВРАГ НА ТОМ БЕРЕГУ
Старая поговорка в полной мере описывает облик Ростова Великого. Многочисленные кресты на главах Архиерейского дома, городских и пригородных монастырей, приходских церквей способны поразить воображение любого. Если смотреть на город с озера Неро, он вытягивается вдоль берега целой цепочкой чудесных архитектурных ансамблей. Белые всплески храмов и башен отзеркаливаются в водной глади. Не случайно Ростов часто сравнивают с легендарным Китежем, хотя и знают прекрасно, что тот находился не здесь, а в Нижегородском Заволжье, на озере Светлояр.
А у Ростова – Неро. Благодарное к труженику, изобильное рыбой, дающее плодородный ил, помогающий огородничать (до сих пор ростовский лук среди лучших в России почитается). Люди жили тут с древних времен. «А в Ростове меря», – говорит «Повесть временных лет», упоминающая город в числе первых на Руси, за 862 годом. Кто-то утверждает, что позднейшая приписка; да хоть бы и так, только люди на берегах Неро жили задолго до 862-го. Найденное археологами Сарское городище недалеко от современного города датируется VII веком. Некоторые исследователи полагают, что некоторое время сосуществовали оба вместе: Сарское как мерянский племенной центр, Ростов – как оплот княжеской власти.
Город, быстро принявший христианство (991 год), стал важнейшим миссионерским центром Северо-восточной Руси. Ростовская и Суздальская епархия (с центром в Ростове) была в числе первых шести кафедр, образованных еще в составе Киевской митрополии Константинопольской православной церкви! В ХI веке Ростову подчинялись церковники Владимира, Ярославля, Мурома, Низовской земли, Верхневолжья, Белозерья и Сухоны вплоть до самой Перми Великой! Со временем, конечно, епархию постепенно «разукрупняли», но и статус повышался: в 1390-м – до архиепископии, в 1589-м – до митрополии, пока наконец в 1786 году кафедру не утянул себе разросшийся Ярославль.
Ростовская земля дала Руси немало святых и известных церковных деятелей. Подвижник Авраамий и юродивый Исидор, епископы Димитрий и Леонтий носят прозвания Ростовских. Особняком в этой плеяде стоит митрополит Иона III Сысоевич, который, хоть и не удостоился канонизации, оставил по себе вполне осязаемую память на Земле – тот самый Архиерейский дом, в кавычках именуемый «ростовским кремлем».
Иона был человеком кипучей энергии и страстным любителем построить. Толгский монастырь в Ярославле, Воскресенский в Угличе и Архангельский в далеком Устюге – все это результаты «строительного бума», всколыхнувшего при нем всю митрополию, но главные жемчужины – конечно, у себя, в Ростове. Близ уже существующего главного храма города – Успенского собора (1512) в 1670–1683 годах развернулось строительство грандиозного комплекса с церквями, палатами и башнями – правда, скорее стилизованно-декоративными, нежели действительно боевыми. Единый заказчик, единое время постройки, единый композиционный и идейный замысел вкупе с высококлассным исполнением поставили «ростовский кремль» в число редких стилистически монолитных ансамблей, наряду с Новым Иерусалимом, Спасо-Евфимьевым монастырем Суздаля и Кирилло-Белозерским монастырем.
Музей-«древлехранилище» в Архиерейском доме открылся еще в XIX веке. В 1918 году на его основе организовали Государственный музей древностей, с 1958-го это – музей-заповедник, объединивший массу бесценных произведений искусства – от грандиозных архитектурных сооружений до крошечных финифтяных брошек.
«Настоящая» же крепость Ростова гораздо больше «кремля». Только из укреплений сохранила лишь валы да частично ров, так что человек неподготовленный может и мимо пройти, мельком бросив взгляд – что, мол, за куча земли? Ну и детям зимой на ледянках покататься – раздолье. Меж тем крепость – довольно продвинутое для первой половины XVII века сооружение бастионного типа, хоть и построили ее уже после разорения города в Смуту и участия в боях она не принимала.
Замечательны ростовские монастыри. Древний Авраамиев-Богоявленский основан в XI веке – один из первых на Руси! Живописный Спасо-Яковлевский – удивительно гармоничный синтез барокко, классицизма и псевдоготики, архитектурная сказка, встречающая гостей на подъездах к Ростову от Москвы. Троице-Сергиев Варницкий – на родине преподобного Сергия Радонежского, стертый с лица земли в ХХ веке и восстановленный уже в наше время. Ждут своего часа Рождественский и Петровский монастыри, дошедшие до наших дней в запустении и с многочисленными утратами, но теперь возрождаемые к жизни.
РОСТОВСКАЯ ФИНИФТЬ
БОРИСОГЛЕБ
На въезде в историческую часть Звенигорода стоит «двойной» памятник. Сидит почтенный старец в монашеском одеянии, рядом стоит воин со шлемом в руке. Из подписи следует, что это преподобный Савва Сторожевский и князь Юрий Звенигородский. Пытливый гость города, обойдя памятник кругом, вычитает на табличке (она почему-то сзади постамента), что благодарные потомки поставили памятник святому и его духовному сыну, «прославившим Звенигород в веках». Что верно, то верно – без Саввы и Юрия старинный город-крепость так и остался бы малым пригородом Москвы, а может и канул бы, как канули Борисов-Городок, Хатунь, Перемышль-Московский и Брашева.
О преподобном Савве чуть позже, сначала о Юрии – не по старшинству, но по хронологии, ибо он появился в Звенигороде первым.
Нет, не основатель – первые годы существования Звенигорода теряются в глубине веков, хотя молва по традиции приписывает строительство города вездесущему Юрию Долгорукому. Его звенигородский тезка, живший полтора века спустя, сын Дмитрия Донского и крестник Сергия Радонежского, получил по отцову завещанию порядочный удел – собственно Звенигород, Рузу, а «в довесок» к ним – удаленные Галич и Вятку. Столицу Юрий, по здравому размышлению, оставил в «ближнем Подмосковье» и начал свой городок активно укреплять и благоукрашать. Так, в 1396 году он – сам человек очень набожный – обнаружил в своем уделе богатые залежи белого камня, который тут же пустил на богоугодное дело: начал строить соборы.
Успенский храм на Городке считается древнейшим из дошедших до нас храмов Московской земли. Расписывать его князь пригласил артель опытных иконописцев, в числе которых был молодой монах Андрей Рублев. Он же, кстати, написал потом и удивительный «Звенигородский чин», фрагмент которого нашли случайно уже в ХХ веке. Дело, рассказывают, было так: в 1918 году на Городок снарядили искусствоведческую экспедицию. Один из ее участников, разбирая хлам и доски в старом каком-то сарае, случайно наткнулся на почерневшую от грязи и копоти икону Спасителя. И слава Богу, что образ сразу оказался в руках знатока, сумевшего понять, какое сокровище обрел!
Городок – сердце Звенигорода, его старая крепость, строго говоря, кремль. Сами горожане, впрочем, свой Городок кремлем не воспринимают, говорят: «Кремль – в Москве». Хотя справочная табличка русским по желтому пишет – «кремль». Высоченные валы, куда, как по серпантину, можно заехать на машине, да старый собор. У подножия холма – источник, воду набирают пятилитровыми пластмассовыми бадейками, в общем – все, как положено в святых местах.
Юрий Дмитриевич Звенигородский прославился не только возведением соборов, но и очень успешными походами против татар – за 150 лет до Грозного взял Казань (правда, цели присоединить ханство к русским землям тогда не ставилось). С побежденными бывал милосерден, за что особо отмечен в летописях. А в конце своей «княжьей карьеры» таки ославился. В 1425-м, после смерти Василия I, пятидесятилетний Юрий стал оспаривать стольный город у совсем юного, но уже амбициозного Василия Васильевича, будущего Темного. То демонстративно не подчинялся московскому лидеру, то примирялся с ним и признавал его верховенство (надо думать, тяжко давалось это заслуженному князю – подчиняться малолетке) … А в 1430-м, купно со своими сыновьями, небезызвестными Василием Косым и Дмитрием Шемякой, вступил в вооруженное противостояние с Великим князем. Пару раз, хоть и недолго, сидел в Москве. Конечно, очередь престолонаследия – штука тонкая, и сын Дмитрия Донского, возможно, и правда имел прав на столицу побольше, чем внук, но… чем закончилось противостояние – всем известно. Юрий почил в Бозе на великокняжеском престоле, полностью удовлетворив свои амбиции, а его потомки неистово грызлись с жаждущим реванша Василием, самозабвенно ослепляя друг друга и изнуряя народ распрями.
Духовник звенигородского князя, верно, эту усобицу не оценил бы. Но он ее уже, к счастью для себя, не видел…
Савва Сторожевский – пожалуй, один из самых необыкновенных святых Русской православной церкви, если к святым вообще применимы критерии «обыкновенности». Но кто еще из канонизированных может похвастаться тем, что их житие перекладывал на современный русский язык сам А.С. Пушкин?
Происходил Савва, судя по всему, из очень богатой семьи; как с большой долей вероятности предполагают, его родители были смоленскими боярами. Неслучайно о нем говорили, что он оставил «мягкие одежды» и много имущества, придя 18-летним юношей в обитель преподобного Сергия Радонежского. Иноческие подвиги молодого человека были столь ревностными, что со временем он стал священником и духовником всей обители. Более того, после смерти Сергия и ухода в затвор его преемника Никона именно Савву попросили занять место настоятеля Троице-Сергиева монастыря…
Прошло еще какое-то время, и Юрий Звенигородский позвал преподобного в Звенигород, устроить монастырь там. Савва не стал отказывать. И вот в 1398 году он впервые оказался в неведомом ему доселе городе-форпосте Москвы, защищавшем столичные земли от шедших с запада недругов. Первый монастырский храм Савва возвел прямо посреди леса. Его освятили в честь Рождества Богородицы. Очень быстро обитель стала прирастать насельниками, славой и богатством – Юрий Дмитриевич монастырю благоволил. Игумен не оставался в долгу – он, как известно, благословил Юрия на тот самый поход против Казани (так когда-то наставник Саввы – Сергий – благословил на битву отца Юрия – Дмитрия Донского). Князь вернулся домой быстро и со славой, покорив 14 городов.
Но более Савву интересовало устройство духовное. Он хотел превратить Звенигород земной в «Звенигород Небесный», оплот «благочестивого княжения» – просвещенной, нравственной власти. Как двойная звезда, вращались друг вокруг друга центр светский и центр духовный – высоко стоящие на соседних холмах Городок и Саввино-Сторожевский монастырь.
Преподобному Савве недолго было суждено провести в городе – чуть менее десяти лет. В декабре 1407 года он скончался. Но и после смерти святой продолжил творить чудеса. Например, спас во время охоты царя Алексея Михайловича – отвел медведя. Вообще Тишайший Сторожевскую обитель очень жаловал, устроил в ней загородную резиденцию, и надо полагать, небесный покровитель платил государю взаимностью.
А еще – в 1812 году преподобный Савва являлся приемному сыну Наполеона. Дело было так. В Сторожевском монастыре тогда разместился штаб Четвертого корпуса «Великой армии», которым командовал Эжен Богарне – пасынок императора и вице-король Италии. Сам он потом вспоминал: прилег отдохнуть, как вдруг явился ему старец в длинных одеждах. Попросил не грабить обитель, и тогда, мол, Эжен будет выходить целым и невредимым из всех сражений. А потомки его вернутся в Россию… Утром Богарне зашел в храм, где увидел образ Саввы и понял, с кем разговаривал ночью. Он постарался в точности выполнить просьбу хранителя монастыря. И действительно, Богарне стал единственным из сподвижников Наполеона, кто остался в живых и не пострадал даже после падения французского императора. А его сын Максимилиан Лейхтенбергский в 1839 году приехал в Россию, чтобы поклониться мощам святого Саввы Сторожевского. Здесь герцог принял православие и женился на дочери Николая I.
Пророчество Саввы продолжало сбываться: род Богарне отныне был тесно связан с Россией. Уже в новейшее время, в 1995 году в Звенигороде побывала монахиня одного из французских православных монастырей – 70-летняя Елизавета Богарне. А под Парижем есть часовня во имя православного русского святого – разумеется, Саввы Сторожевского. Редкий и необыкновенный случай.
Обитель преподобного Саввы – из тех мест, которое воспринимается не соматическими органами чувств, а более на ощущениях. Еще на подходе монастырь производит впечатление некой загадки. Может, оттого, что его не так-то просто охватить взглядом: обязательно что-то важное «спрячется». Взобравшись на вершину холма, следуя его рельефу, святая крепость утопает в зелени деревьев, а ревнивые стены не дают праздному путнику потешить любопытство, мельком заглянуть – что там внутри? Нет, ты будь любезен, зайди, да как положено, да поклонись – Сторожевский монастырь не терпит суеты. И не от мира сего смотрятся до блеска натертая околоправославными суеверами ступня на памятнике Савве, набившиеся на парковку у подножия холма дорогие автомобили, сувенирные ларьки и прочая атрибутика современной «Царской дороги». Так назывался тракт в обласканный монархами монастырь в прошлом. Ныне «Царская дорога» именуется Рублевкой. По ней тоже рассекают сильные мира сего, только в обитель преподобного Саввы она больше не ведет. Заканчивается на другой стороне Москвы-реки, упираясь в село Дунино.
Самое древнее сооружение Сторожевского монастыря – собор Рождества Богородицы. Традиционно считается, что заложил его сам преподобный, а строили – с финансовой поддержкой князя Юрия, закончив к 1405 году. Современные исследователи, правда, склонны оспаривать общепринятую датировку. Собор, так или иначе, – классика русской архитектуры XV–XVI веков, а вот звонница XVII столетия – это уже нечто совершенно оригинальное. Вряд ли где-то еще доведется увидать что-то подобное: дерзкое нагромождение островерхих шатров, кажущееся на первый взгляд хаотичным, и только приглядываясь, начинаешь понимать архитектурную логику. Симметрии не ищите – не найдете, с ней вообще зодчие эпохи узорочья не церемонились, такая была особая стилистика, «антиклассицизм» чистой воды. На подобную смелость архитекторы русских храмов более не решались – даже тогда, когда отрицать классицизм сделалось модно, то есть в эпоху «псевдорусских» ретроспектив. А в XVII веке все было просто и получалось как-то гармонично. Чутье, что ли. Не замыленное теоретическими выкладками.
Ну а о том, что монастырь был все-таки могучей крепостью, напоминают башни. Их сохранилось шесть из семи. Четыре удостоены имени собственного: Красная, Водовозная, Усовая, Житная. Две называются по сторонам света: Северо-Западная и Северо-Восточная. Все они внушительные и даже суровые, кроме Красной, – так ведь это же парадный вход в монастырь. Башню украсили высоким шатром с «чердачком» и главкой и двумя большими киотами – с изображениями Богородицы и святых Саввы и Сергия.
Правда, именно как крепости обители послужить не довелось. Каменную твердыню возводили уже после Смуты, в которую Звенигород жестоко разорили оба Лжедмитрия. Петровская Северная война гремела много западнее, а уж дальше осады крепостей были скорее исключением, нонсенсом военного искусства.
С тех пор лишь дважды на этой земле хозяйничали захватчики: упомянутые уже французы в 1812-м и немцы в 1941-м. Но если наполеоновцы все же дошли до Москвы, гитлеровцам Звенигород стал костью в горле. Захватив в конце ноября Истру, враг вплотную подошёл к звенигородским предместьям. Началась эвакуация. В попытке вывезти и спасти случайно разбили главный монастырский колокол – 35-тонный Большой Благовестный. Это он украшает герб города, а звон его, говорят, доносился до самой Первопрестольной… Уже в наши дни на звонницу водрузили ему достойную замену. А тогда, в 41-м, немцам недолго дали любоваться в бинокли звенигородскими окрестностями: уже к 5 декабря советские войска перешли в контрнаступление и отбросили врагов.
Друзья же могут любоваться здешней красотой сколько душе угодно. Звенигородский край еще в позапрошлом веке приобрел славу «подмосковной Швейцарии». Очень уж воздух здесь был замечательный. Тогда же среди состоятельных горожан возникла мода на дачи. Их было выгоднее содержать, чем дорогие огромные патриархальные имения. Дворянские гнезда приходили в упадок, на смену им приходили дачные поселки…
И так уж сложилось (верно, и впрямь что-то в воздухе?), что звенигородские края всегда привлекали людей, так или иначе связанных с литературой и искусством. На бабушкиной даче в Захарове прошли детские годы Пушкина, в Саввинской слободе начинал писать картины Левитан, в звенигородской больнице работал врачом Чехов. Здешние пейзажи вдохновляли композитора Танеева и писателя Горького… А уже после Великой Отечественной в селе Дунине приобрел дачу Пришвин. Сейчас эта усадебка превратилась в музей, где по сей день очень трепетно относятся к памяти Михаила Михайловича, бережно охраняя все – от обстановки до аутентичного цвета стен и потолков в комнатах. Да и на приусадебном участке все, как было при знаменитом владельце – те же пчелиные ульи, деревья, та же сосна из «Корабельной чащи».
Места на земле древнего Волока благодатные. Это даже не пейзаж, а мелодия: мягкие, размеренные волны поросших травой холмов, перерезанные синкопированными завихрениями перелесков и речушек, стаккато маленьких озер, а за ними, фоном – мрачные, как соло контрафагота, нисходящие глиссандо болот. Дорога не режет, а ведет эту мелодию; едешь и любуешься.
Волоколамск впервые упоминается в 1135 году – старожил подмосковного края. Впрочем, тогда Москвы еще не было, а Волок-на-Ламе был новгородским городком, контролировавшим, собственно, волок – сухопутную переправу кораблей из Ламы в Волошню, перевалочный пункт на пути «из варяг в греки». Интересную модель этого волока (и множество сопутствующих археологических находок) можно увидеть в городском музее. Он располагается в кремле, и ныне доминирующем над городом; пусть стен не сохранилось, зато холм – огромный, собор – древний (XV век), а колокольня – высоченная. Летом на нее пускают – полюбоваться окрестностями.
В общем, Волок Ламский был пунктом значительным. Немудрено, что за него с новгородскими сражались и владимиро-суздальские, и московские, и смоленские, и даже литовские князья; в XVI веке – уже прочно за Москвой.
В драматичный момент, когда город искал свой «исторический путь», в этих краях явился подвижник Иосиф, получивший впоследствии прозвание Волоцкий.
Иван Санин родился неподалеку от Волоколамска – в селе Язвище в 1439 году (дата условная). В двадцать лет постригся с именем Иосиф и вскоре обосновался в обители Пафнутия Боровского. То был уже достаточно богатый монастырь, а сам его основатель и первый настоятель отличался особенным трудолюбием. Иосиф снискал особую симпатию игумена, в частности потому, что «в потребах служения монастырского искусен бе паче всех сущих тамо». Пафнутий видел своим приемником именно Иосифа. Однако став настоятелем, тот попытался ввести строгий общежительный устав, вызвав возмущение братии. В итоге он покинул стены обители, некоторое время поскитался по другим монастырям и в 1479-м вернулся на малую родину, под Волоколамск.
И вот в здешних лесах увидел он: внезапно налетевшая июньская буря стала валить лес, словно расчищая место для будущей обители. Иосиф понял, что это знак… Сначала на том месте воздвигли крест и заложили деревянную церковь. Позже обитель назовется по имени основателя – Иосифо-Волоцким монастырем.
Иосиф был не только игуменом, но и видным мыслителем своего времени. Часто обращался с духовными посланиями к другим церковным деятелям, князьям и мирянам, стал главным борцом с «ересью жидовствующих». Подробностей относительно сущности этого учения почти не сохранилось (Иосиф Волоцкий хорошо знал свое дело); известно, что еретики убеждали людей, будто никакой Святой Троицы не существует, отрицали божественную сущность Христа. Каким-то образом ересь захватила умы буквально всех слоев общества – от простолюдинов до состоятельных граждан, добралась и до Москвы, до семьи Великого князя. Обличая еретиков, Иосиф написал целый трактат, позже получивший название «Просветитель». По сути, это был первый богословский труд по православию. Он написан «высоким штилем», но в других своих посланиях автор искусно выбирал наиболее подходящий язык, сообразно тому, к кому обращался. Многие называют Иосифа Волоцкого первым русским публицистом.
В последние годы своей жизни Иосиф Волоцкий тяжело болел. Согласно современным медицинским исследованиям его мощей (покоятся в Успенском соборе монастыря), у него был рак, он потерял зрение. Умер настоятель монастыря в 1515 году, через 64 года был канонизирован как преподобный. А обитель процветала. Состоятельные люди жертвовали ей земельные угодья и деньги. Ведь сам Иосиф Волоцкий считал, что безусловное нестяжание должно касаться только личной жизни монахов, а вот монастырям в целом деньги нужны – необходимо приобретать иконы, книги, заниматься благотворительностью. Так, в неурожайные годы при Волоцкой обители действовала своего рода столовая, которая могла накормить до семисот человек в день! Монастырь старался приобретать для бедных крестьян семена и скот.
Ныне это один из самых красивых архитектурных ансамблей Подмосковья. Уникален тем, что сохранил практически нетронутым цельный облик монастыря-крепости второй половины XVII столетия, когда было построено или приняло современный вид большинство его памятников. Четырехсотлетняя красота не потревожена ни вычурным барокко, ни сухим тяжеловесным классицизмом, ни беспардонным псевдорусским стилем с его вездесущим красным кирпичом. От времен Иосифа дошел только нижний ярус Богоявленской церкви с обширной трапезной палатой (1505 год). Собственно церковь получила нынешнее изящное и нарядное пятиглавие в 1682-м. Тремя годами ранее была построена узорочная надвратная Петропавловская церковь (зодчий Трофим Игнатьев), и оба храма, выполненные в одной стилистике, замечательно перекликаются друг с другом, создавая утонченный, уважительный аккомпанемент композиционному центру монастыря – Успенскому собору (1692).
Огромный, но не громадный, высокий, но не подавляющий, он охвачен галереями, подчеркивающими фактуру стен и оттачивающими пропорции храма до почти безупречных. Несколько поясов изразцового декора работы мастера Степана с «нецерковной» фамилией Полубес – изысканный художественный штрих на лаконичных стенах собора и дань уважения старинному русскому промыслу.
До 1941 года монастырский ансамбль украшала высоченная, в полтора раза выше собора колокольня. Она пала жертвой Великой Отечественной войны – взорвали ее отступающие советские войска, опасаясь, что фашисты будут использовать ее как наблюдательный пункт для наводки артиллерии. Тогда это решение сохранило не один десяток жизней. Но как жаль, что колокольни не стало! Это был не просто старинный памятник – исчезла связующая вертикаль, вокруг которой, как вокруг оси, обращалась не только сама обитель, но и ее окрестности…
ПАНФИЛОВЦЫ: ИСТОРИЧЕСКИЙ ДЕТЕКТИВ
Бывают места, где пространство и время ощущаются как-то по-иному, не так, как во всем остальном мире.
На самом деле таких мест даже больше, чем мы думаем. Просто в какой-то момент наш взгляд перестал их различать, замыленный то ли ненаучной фантастикой, то ли, не приведи Господь, эзотерикой – а может, просто разум перестроился на считывание информационного кода масс-медиа и покетбуков, которые потребил да выбросил. Иная ритмика, иные сенсоры – так настроившийся на ультразвук не различит инфразвука. Меж тем он остается тут, гудит себе на неподвластных нашим органам чувств частотах. Наверное, это его эхо и поныне зовет людей в глухой, сказочный край к северу от Вологды, в страну полумифической веси.
И всегда звало. Призывало, очаровывало – и творило подвижников.
«Не хитр грамоте, но душевную доброту и ум здрав стяжа»… Будущий преподобный Ферапонт, а в миру боярин Федор Поскочин, родился в 1335 году (дата спорная) в Волоколамске. С детства вел благочестивую жизнь, и в возрасте лет тридцати пяти – сорока втайне ото всех отправился в Москву, в Симонов монастырь. Каким-то чудом Федору удалось уговорить архимандрита позволить ему сразу принять иночество. Ведь по существовавшим тогда правилам нужно было не менее шести лет ходить в послушниках! Но Ферапонт доверие оправдал: сразу же стал вести строгий образ жизни, снискал всеобщее уважение. Там, в монастыре, он познакомился с двумя людьми, определившими всю его дальнейшую жизнь. Его учителем стал Сергий Радонежский, заглядывавший в Симонов для бесед с монахами. А другом и единомышленником – Кирилл, будущий Белозерский. Собственно, Белозерским его сделал как раз Ферапонт. И вот как это произошло.
Ферапонт часто бывал с поручениями далеко за пределами города, и вот однажды – уже шестидесяти лет отроду – он отправился за шестьсот верст от Москвы, в Белозерье. И проникся заповедной красотой этих мест, словно созданных для тихой уединенной жизни. Рассказывают – в то же самое время, что Ферапонт был на севере, оставшемуся в Москве Кириллу явилась Богородица: «Кирилле, изыди отсюду и гряди на Белое езеро, и добр покой обрящеши: тамо бо уготовах тебе место, на нем же спасешися». Так что когда Ферапонт вернулся, его друг стал подробно расспрашивать о местах, где тот только что побывал. Через некоторое время монахи, испросив благословения, отправились в путь, оставив обитель, в которой провели почти четверть века.
…Оказав посильную помощь другу в строительстве Кирилло-Белозерского монастыря, Ферапонт в поисках отшельнической жизни ушел еще дальше на северо-восток, на выбранное им место между Бородавским и Пасским озерами. Там он планировал провести остаток жизни в уединенной молитве. Но со временем уединение подвижника стали нарушать желающие разделить с ним его труды. И Ферапонт основал второй монастырь – уже самостоятельно. Категорически отказался принимать сан игумена: считал себя «самым черным и самым грешным» и продолжал выполнять тяжелую работу – носить воду и колоть дрова. Но одновременно оставался духовным отцом для братии и всех, кто приходил к нему. Сам же за советом предпочитал обращаться к Кириллу Белозерскому.
В Ферапонтовом монастыре действовал строгий устав: в кельях не разрешалось держать ничего, кроме икон и священных книг. В трапезной всегда было тихо. Сейчас в обители музей, а экскурсионные группы, известно, не всегда отличаются тишиной… но размеренная строгость каким-то непостижимым образом передалась от обители светскому заведению. Здесь, как и много столетий назад – свой ритм. Льнут друг к другу небольшие храмы. Элегантные шатры (неистовый патриарх Никон еще не начал «чистить» русское зодчество) словно сшивают землю и небо – такое близкое, что, когда стоишь над высоким берегом озера, кажется – это не ветер теребит прическу, а облака, пробегающие над тобой, запутываются в волосах. Хорошо известны строки певца «старинной русской самобытности» – вологодского поэта Николая Рубцова:
А в диве, как в шкатулке с секретом, заключено еще одно диво – фрески Дионисия, сделавшие Ферапонтов монастырь объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО. Знаменитый древнерусский живописец родился ориентировочно в 1440 году и прожил чуть более шестидесяти лет. Происходил из знатной семьи: в документе, который называется «Род иконника Дионисия» в числе предков изографа значатся ростовский святой Петр и несколько князей. Артель, которую возглавлял иконник, трудилась и в Московском Кремле, и в Иосифо-Волоцком монастыре. Приписываемые мастеру росписи есть в Смоленске, Троице-Сергиевой Лавре, Дмитрове, Вологде… А самая ранняя из его известных работ – фрески в Пафнутьевом Боровском монастыре.
В конце XV века Дионисий вместе со своими сыновьями отправился в белозерский край – в тех местах открывалось много новых храмов и монашеских обителей, работы у изографов было предостаточно. И фрески Ферапонтова оказались единственными росписями Дионисия, которые сохранились до наших дней полностью. Шестьсот квадратных метров, не испорченных позднейшими «украшательствами» или малограмотными «реставрациями». Это рука художника – видны даже нахлесты швов наложенного на стены грунта-левкаса. А как удивительно легки и ярки краски – кажется, над их чистотой и глубиной не властно время, или, словами местной поэтессы Елены Смирновой: «Как будто пять лет – не столетий! – с писания фресок прошли».
Секрет этих красок, возможно, разгадать не удастся уже никогда. А ведь шанс был – судя по истории, рассказанной в книге Е.Стрельниковой «Ферапонтовские посиделки». Это история некого местного деда Кирсана. Много трудностей выпало на его долю за долгую жизнь. Но выручали гармошки – он прекрасно умел их делать. И вот однажды обнаружил Кирсан в соборе тайник. Думал, там деньги – а оказались горшочки с краской. Времена были непростые, все заботились о хлебе насущном… и дед извел находку на свои гармошки. Говорят, самые яркие и красивые они у него были. Когда специалисты подметили да спохватились – остались лишь крупицы, по которым и вычислили – краски-то были, видать, те самые, дионисиевские. Не исключено, что сам художник и спрятал их в соборе – на случай, если придется со временем его потомкам поновлять росписи… Чудны тайны и дивны сказы невероятного Белозерья.
…А Ферапонту не суждено было провести остаток дней в этом дивном краю. Слава о нем распространилась далеко по Русской земле, и вот однажды приехали посланники от можайского князя Андрея, сына Дмитрия Донского. Он хотел построить близ своего города обитель, давно искал старца, которому можно было это доверить. Выбор князя пал на опытного в устроении монастыней Ферапонта. Семидесятилетний подвижник не очень-то стремился покидать насиженное место и идти «в мир, на смех людям», но князь умел просить, просьбу подкрепил богатыми пожертвованиями обители… И вот Ферапонт возвращается почти что в родные края (от Можайска до Волоколамска ста верст нет) и в очередной раз в своей жизни начинает все с нуля.
«Нуль», конечно, был условный – Андрей Можайский помогал в устроении обители и на средства не скупился. Первый храм Рождества Богородицы был заложен в 1408 году на берегу Москвы-реки, «на лужке» (отсюда и название монастыря – Лужецкий). Большинство построек в то время были деревянными, но собор Ферапонт ставил сразу каменным. Век спустя его решили расширить – тот храм, что стоит сейчас, построен в 1524–1547 годах. Он стал одним из первых пятиглавых монастырских соборов в нашей стране (если не самым первым). Сейчас главы блестят золотом, но это современный «тренд»: изначально они были «крыты чешуею деревянною», то есть лемехом – исконная русская традиция, о которой в наше время почему-то забывают; и даже на деревянные храмы стремятся поставить типовую «золоченую луковицу», создавая лютый архитектурный нонсенс.
Глядя на Рождественский храм, вспоминаешь то ли соборы московского Кремля, то ли древности Новгорода Великого. Точеные формы, тщательно выверенные пропорции, лаконичный орнамент – старинные традиции национальной архитектуры до пришествия «узорочья». Древние мастера были убеждены, что гармония сооружения достигается не пестротой внешней отделки, а совершенством геометрии. Умели создать этот удивительный эффект – слияние монументальности и легкости, когда сооружение, казавшееся издали вроде бы массивным и коренастым, по мере приближения к нему словно взмывает вверх, быстро – до стремительности. Наверное, подобное удивление гость из древности испытал бы при виде авиалайнера – как эта махина летит? А мы удивляемся древним соборам.
Этой красоты могло не быть. В 1812 году в стенах обители квартировали бойцы французского генерала Жюно. Сей исторический персонаж известен в основном тем, что не смог выполнить приказ Наполеона и отрезать отходящую русскую армию у Смоленска («Из-за него я теряю кампанию!» – воскликнул в сердцах о своем военачальнике император, и как в воду глядел), а потом положил добрую часть своего Вестфальского корпуса в безуспешной попытке взять Багратионовы флеши при Бородине. После этого сомнительного подвига обессиленные остатки корпуса на Москву не пошли и остались в Можайске. Когда «Великая армия» отступала, Жюно решил, видимо, напоследок отличиться, раз уж на поле боя это у него не вышло. «Просвещенные» французы свалили в соборе мешки с порохом, подвели фитили и подожгли иконостас. Взрыва хватило бы, чтобы разнести все вокруг. Страшную трагедию предотвратил героический поступок простого монастырского служителя Ивана Матвеева: вбежав в полыхающий храм, он погасил фитили и вынес порох. Сгорел только иконостас. Уже через пару недель в обитель вернулась братия…
А в ХХ веке монастырь чуть было не лишился главной святыни – мощей преподобного Ферапонта. Он прожил в обители под Можайском почти двадцать лет и умер в 1426 году глубоким старцем – ему было за девяносто. Мощи покоились под спудом в церкви Иоанна Лествичника (позже переосвященной во имя Ферапонта). До них даже французы не добрались, хотя и разграбили раку над усыпальницей. Храм сломали в 1930-е. Мощи удалось сохранить – их перенесли в надвратную Преображенскую церковь. А на месте Ферапонтовской – крест над фундаментом. Вроде бы храм хотят восстановить, да все никак не определятся, в каких формах.
Что там про свято место?
КИРИЛЛО-БЕЛОЗЕРСКИЙ МОНАСТЫРЬ
МОЖАЙСКИЙ КРЕМЛЬ
Бывают такие города, а скорей, городки: скромные, неприметные, провинциальные. Тихо дрейфуют себе на задворках своей губернии/области, на задворках истории. И как-то так получается – вроде бы и знают все, да нечасто вспоминается, что давным-давно был городок Александров – ни больше, не меньше, как «альтернативной столицей» государства Российского.
А почему нет? Ведь в опричнину Ивана Грозного выделялись земли исключительно для нужд государева двора. В Александровской слободе находился нервный центр управления страной, здесь была и царская резиденция, и приемные залы, и политические тюрьмы, и даже первую русскую типографию перевезли сюда ученики Ивана Федорова. Именно здесь, на берегах речки Серой, выкристаллизовались в родовых муках, в бедовом опричном угаре основы русского самодержавия. Этот аспект события подзабылся, похороненный под пылью истории, заслоненный в памяти куда более яркими картинами – страшные, кричащие «Гойда!» всадники с притороченными к седлу песьими головами, массовые казни и расправы, кровь, текущая между пальцев Грозного на известном полотне Репина. О таком хочется вспоминать полуотстраненно, как об экзотике, мол, «тяжелое наследие темных веков». Тауэр, Бастилия и Александровская слобода. Было, мол, было, но… давно.
Александровская слобода стала фактической столицей России за 214 лет до того, как стала городом.
Без этой мрачной страницы, конечно, не обойтись. Шестнадцать лет из этих краев гремело, леденя сердца, страшное государево «слово и дело». Выбор Ивана Васильевича, в декабре 1564 со всей семьей оставившего Москву и удалившегося от мнимых ли, истинных ли боярских заговоров, был не случаен: Александровская слобода была «опричной» еще до того, как в ней обосновался Грозный с Малютой Скуратовым и иже с ними. Опричным (то есть доставшимся после смерти мужа) владением Елены Глинской, матери царя, была та слобода. До суровой зимы 1564–1565 годов Иван приезжал сюда одиннадцать раз. Вот и теперь – знал, куда удалялся.
Той зимой Грозный сообщил в Москву, что уехал, «чтобы его, государя, Бог наставил», и демонстративно отрекся от престола. Мол, бояре не признают его авторитета – так вот же вам, получите. Конечно, после неудач Ливонской войны, после измены князя Курбского царь имел некоторые основания так думать. Однако то ли искренне, то ли из каких-то политических соображений, бояре «отставку» Грозного принимать отказались, ударили челом… за что впоследствии поплатились многие и многие из них. И не только из них.
Именно с опричниной ассоциируются все кровавые деяния второго периода царствования Ивана Васильевича – реальные, мифические, преувеличенные, преуменьшенные. Нет смысла пытаться перечислять всех убитых и казненных, выясняя, за что да как (минимум пять тысяч по поминальным синодикам самого Грозного, но историки считают, что все же гораздо больше). Очевидно одно – задуманная как охранительная сила государственности, как царев кулак, опричнина от захлестнувшего чувства вседозволенности уже скоро выродилась настолько, что не хранителем стала, а червем, подтачивающим государев оплот. Разложение уродливого образования достигло апогея к 1571-му, когда во время нашествия Девлет-Гирея опричники не смогли выставить ни одного полноценного полка. Москву крымчаки сожгли. Царь начал в своих «верных псах» разочаровываться, и вскоре полынная звезда опричнины закатилась.
Уже потом историки, проанализировав события, придут к выводу, что своей цели – укрепить центральную власть, подчинить боярскую «олигархию», стереть саму память об удельной раздробленности России – Грозный с помощью опричнины, безусловно, достиг. Однако сопутствовавшие тому разорения своей же земли, террор, тотальная деморализация русских людей сделали черное дело – уже виднелись отблески грядущих бед: конца династии, эпохи самозванцев, Смуты. Едва ли Грозный думал об этом на своих «карнавальных» службах – царь устроил в Александровской слободе диковатую пародию на монастырь с собой в роли игумена, князем Вяземским в роли келаря и Малютой в роли пономаря. В живописаниях Карамзина «монастырская» жизнь представляется вакханалией безумств: царь с царевичами лазает звонить на колокольню, поет на клиросе, в кровь разбивает лоб в земных поклонах, а потом в кровь же пытает пленников, только что не ест их внутренности, и все это – на фоне непрекращающихся пиршеств и попоек «братии». Возможно, Карамзин и приукрасил – он пользовал много европейских источников, а «западные партнеры» уже тогда из кожи вон лезли, чтобы выставить «этих русских» форменными варварами. Вот только за 16 лет в Александровской слободе «игумен» Грозный действительно женился шесть (!) раз, и четырех жен потерял при, скажем мягко, подозрительных обстоятельствах. Короче, все это было бы полным раблезианством, если бы не было так мрачно.
И совершенно логичным кажется финал этой всей вакханалии – удар посоха, в 1581 году оборвавший жизнь наиболее вероятного (и, очевидно, для страны наилучшего) наследника престола – царевича Ивана. Настолько логичным, что если бы его не было, его следовало бы выдумать. Вопреки безапелляционной картине И.Е. Репина, современники – и русские, и иностранные – при описании сцены сыноубийства вместо указания источника отделываются уклончивым «говорят…» или даже «ходят слухи». Эксгумация останков царевича черепно-мозговую травму подтвердить не смогла, зато вроде бы обнаружила в том, что осталось от его организма, мышьяк и ртуть, которые вряд ли вливал в наследника грозный папа.
Что бы ни случилось поздней осенью 1581 года, но Иван Васильевич тут же переезжает из своей резиденции в Москву, где хоронит сына и никогда уже более не возвращается в «кровопийственный град». После отъезда царя Александровская слобода вновь сделалась «глухой провинцией» и довольно быстро начала приходить в упадок. Довершило дело Смутное время, когда хозяйничавшие в этих местах польские отряды грабили и разоряли все, что еще не было разграблено и разорено. После изгнания иноземцев первый Романов, по традиции, стал возрождать в слободе царскую резиденцию. А в 1642 году уже к Алексею Михайловичу явился старец Лукиан, построивший недалеко от этих мест свой монастырь – существующую и поныне Лукианову пустынь. Преподобный испросил разрешения основать на месте бывшего Опричного двора женскую обитель. Разрешение было получено, основатель сам постриг первых насельниц, и некоторое время монастырь, государев двор и слобода сосуществовали «три в одном». Сюда по прежнему наезжали высочайшие особы, бывал на богомолье царь, рядом жили сестры-монахини, а будущий главный монастырский собор – Троицкий – до 1670-х был вполне себе слободским храмом.
Городской статус и нынешнее имя – Александров – слобода получила в 1778 году в ходе административной реформы Екатерины Великой.
В лучшие годы в Успенском монастыре бывало до двухсот и даже до четырехсот насельниц. Монашеская жизнь прервалась вскоре после революции – сестер выселили, но самой обители повезло – в стенах упраздненного монастыря практически сразу же создали музей. Туда свозили церковную утварь и экспонаты из многих окрестных храмов, которым не посчастливилось попасть под снос.
Смотришь на монастырь – и понимаешь, как неправы те, кто просторечно именует его «Александровским кремлем». Ничего «кремлевского» здесь нет, здесь пастораль, тишина и умиротворение. Сердце обители – Троицкий собор, начало XVI века, зримое воплощение преемственности с белокаменными храмами Владимиро-Суздальского ополья. Настолько зримое, что некоторые исследователи накидывают собору еще добрую сотню лет – мол, строился в начале XIV века, а в 1513-м (это официальная дата его «рождения») только перестраивался.
В свое время храм сослужил Ивану Грозному «политическую службу». После показательной порки Новгорода царь велел снять врата с одного из приделов Софии Новгородской и поставить их в южном входе в собор Александровской слободы. Дубовые створки, старше храма лет на двести, обитые медью и расписанные золотом, оказались велики; но вместо растесывания проема «ужали» сами врата, при этом некоторое количество пластин с росписями было изъято и затем, надо думать, утеряно. То есть, первоначальный вид врат мы можем только приблизительно представить; с другой стороны, то, что осталось – ценнейший памятник с точки зрения как художественной техники, так и технологии золочения, которой давно интересуются специалисты-реставраторы.
Уникальна и шатровая Покровская церковь. Долгое время исследователи относили ее к 1550-м годам и причисляли к «одним из первых шатровых памятников русского зодчества». Пальму абсолютного первенства отдавали церкви Вознесения в Коломенском (1528–1532), которая, как мы знаем, не то чтобы совсем русская, ибо строил ее заезжий архитектон Пьетро Франческо Анибале, обрусевшим именем Петр «Фрязин», то бишь «итальянец». Выходило, что все вплоть до патриарха Никона наши каменные шатровые шедевры – лишь перепевы итальянских песен на русский лад. Но так ли это? Позднейшие исследования показали, что Покровская церковь Александровской слободы постарше коломенского чуда. Называют годы 1525–1529. А что, если не русские зодчие играли по фряжским нотам, а архитектор-иностранец спел русскую каменную песнь с итальянским акцентом?
Отдельного рассказа заслуживает Распятская «иже под колоколы» церковь, игравшая в прошлом роль и звонницы, и сторожевой вышки. Существовала она, судя по всему, еще до Ивана Грозного, но именно при нем была перестроена и стала такой, какая есть – пятидесятиметровый столп, величественный монумент царю. Даже не храм-звонница – скорее храм-башня, где, говорят, и висел когда-то высланный из Новгорода вечевой колокол, звоном в который особо увлекался последний царственный Рюрикович Федор; да делал это столь искусно, что заслужил от отца шпильку: «Сын не царский, а пономарский». Пятисотпудовый новгородский гигант пережил и Ивана Васильевича, и Федора Ивановича, и Смутное время, и дни свои закончил при Петре I весьма буднично и для исторической реликвии несолидно – перелит был на пушки согласно знаменитому указу 1701 года.
В 1991 году, когда возродили Успенский монастырь, музей из стен обители выселять не стали. Сейчас монахини и музейные сотрудники даже как-то дополняют друг друга. А «тематические комнаты» и вовсе переносят в прошлое: воссозданные интерьеры царской трапезной и опочивальни, шахматы и кресло Ивана Грозного (пусть даже не оригиналы, а точные копии)… Ну и пыточные подвалы никого не оставляют равнодушными. В мрачном подземелье можно воочию увидеть, как развлекалась отечественная фемида в годы опричнины. Правда, наших современников эта леденящая душу сцена скорее забавляет – так и норовят они сфотографироваться на фоне закованного в кандалы несчастного узника.
В России больше тысячи городов, многие имеют статус исторических, многие, официально такого статуса не имея, в плане насыщенности историей дадут кому хочешь внушительную фору. И есть относительно немного городов, сыгравших в судьбе нашей страны переломную, знаковую роль. Обычно великие вехи связаны со столицами и местами крупнейших сражений; не будучи ни тем, ни другим, небольшой провинциальный Углич вписал в историю России страницу настолько значимую, что впору сказать – роковую. Что вспоминается, когда слышишь – Углич? Ссыльный набатный колокол с отсеченным ухом и вырванным языком. Храм Дмитрия на крови. Заколотый царевич, мальчики кровавые в глазах.
До драматичных событий 1591 года ничем особенным, кроме выдающейся древности (годом основания считается 937-й) город не отличался. Жил Углич шестьсот лет вдали от больших дел и громких свершений – не зря, видать, отправили сюда младшего сына Ивана Грозного, от греха подальше. Дело в том, что царевич Дмитрий от самого рождения был обречен напороться на что-нибудь нехорошее. Брак с его матерью Марией Нагой был у Ивана Васильевича как минимум шестым, и с церковной точки зрения законной силы не имел – соответственно, по всей юридической логике того времени царевича следовало записать в бастарды и лишить прав на престол. Тем не менее царь Федор Иванович (именно он, а не Годунов!) видел, надо полагать, в Дмитрии потенциального соперника, коль скоро удалил того в Углич сразу же после смерти Грозного, еще даже до собственного венчания на царство. Федор не мог знать, что умрет бездетным (его единственная дочь Феодосия не прожила и двух лет), и что Дмитрий Иванович остался бы единственным Рюриковичем, переживи он тот самый 1591 год.
Строго говоря, шансов жить долго и счастливо у страдающего эпилепсией Дмитрия и без того было мало, род Рюриковичей клонился к естественному закату. Впрочем, помимо эпилепсии, в которой парень был не виноват, у царевича было немало, мягко говоря, странных наклонностей. Так, британский путешественник и дипломат Джильс Флетчер сообщал (с чужих, правда, слов), что Дмитрий-де «находит удовольствие в том, чтобы смотреть, как убивают овец и вообще домашний скот, видеть перерезанное горло, когда течет из него кровь… и бить палкой гусей и кур до тех пор, пока они не издохнут». Британские путешественники, конечно, сильны завирать, когда речь идет об описаниях России XVI века – только что песиголовцев не встречали они в стране непуганых балалаек! – но, очевидно, какая-то доля истины в этом описании позже канонизированного царевича имелась. По крайней мере, в момент, когда его настигла смерть, ребенок занимался не вполне царским и отнюдь не миролюбивым делом – играл в тычку, то есть в «ножички».
Дальше показания расходятся. По версии большинства свидетелей, Бориса Годунова и историка Погодина, царевич забился в приступе и упал на собственное холодное оружие. Это подтвердил посланный Годуновым на расследование в Углич Василий Шуйский – будущий царь. Он же, когда политический ветер дунул в другую сторону, ничтоже сумняшеся выдал новую версию, поддержанную потом Романовыми, официальной церковью и историком Карамзиным: Дмитрия-де убили по приказу Годунова. Показательно, что вопросами обретения мощей и канонизации царевича занимался по приказу Шуйского давний недруг и соперник Годунова – митрополит Филарет, будущий патриарх, отец первого царственного Романова. Политическая заинтересованность обоих участников мероприятия налицо; так что несмотря на твердую уверенность Пушкина, которую Наше Всё передал читателям, виновность Годунова в смерти отрока Дмитрия отнюдь не очевидна. Очевидно другое – эту смерть всячески использовали в своих целях противники царя Бориса, от официальных претендентов на престол до самозванцев-лжедмитриев, коих история задокументировала аж троих – Гришку Отрепьева, безымянного «Тушинского вора» и псковича Сидорку.
Темные дела творились в Угличе. Темные и запутанные – впрочем, ясное и понятное как дважды два событие не вызовет многолетнюю Смуту, поставившую под угрозу и русскую государственность, и русскую национальную идентичность. Призрак царевича еще долго бередил умы авантюристов и доверчивого люда, верящего в чудеса. Чтобы пресечь череду самозванчеств, и понадобилась вся эпопея с переносом останков в Москву и последующей канонизацией. При жизни, как известно, к лику святых не причисляют – таким образом, Дмитрия официально объявляли мертвым… От этой истории, конечно, политикой несет за версту – но так или иначе, цели своей Романовы достигли, а то, что на тот момент она совпала с целью русского народа и способствовала прекращению Смуты – так не все ж русскому народу страдать, должно было и ему повезти.
А Углич получил и своего «персонального» святого, и местную достопримечательность. Палаты удельных князей, историческое сердце современного угличского кремля, древнейшая гражданская постройка, датируемая 1480 (!) годом – по сей день носит «туристически-обиходное» название «палат царевича Дмитрия». Храм Дмитрия на крови – место, где ребенок погиб; в церкви можно увидеть и тот самый ссыльный набатный колокол, в который горожане ударили в 1591 году. Бунт стоил жизни «служилым людям» Битяговскому, Качалову и Волохову, приставленным надзирать за семьей царевича и управлять городом: над ними, заподозренными в убийстве, свершили скорый самосуд. Шуйский в ходе своего расследования с линчевателями обошелся сурово: двести человек были казнены, более полусотни семей сосланы в Сибирь. В Сибирь же (в Тобольск) отправился и колокол, возвестивший о начале бунта. Но прежде его сбросили с колокольни, как человеку, вырвали язык, отсекли ухо, дали двенадцать плетей… Это была, возможно, одна из самых долгих ссылок в истории: в Углич «амнистированный» колокол вернулся только в конце XIX века, то есть через триста лет.
В городе, кстати, есть еще одна церковь во имя царевича Дмитрия: она называется «на поле». И если храм «на крови» – первое, что видят гости Углича, прибывающие по воде, тот, что «на поле» – встречает приезжающих посуху.
Из угличских церквей нужно выделить знаменитую трехшатровку – Успенскую «Дивную» в Алексеевском монастыре, и узорочное чудо на Волжском берегу – храм Иоанна Предтечи. Царевич царевичем, но быть в Угличе и не увидеть этих церквей – как-то даже неприлично.
Советская эпоха дала городу гидроэнергетику (Угличская ГЭС), НИИ масло- и сыроделия (угличский сыр) и завод «Чайка» (угличские часы).
Подъезжая к Боровску со стороны Москвы, от знаменитого Пафнутьева монастыря, видим, как раскрывается перед нами город. Это такое чудо в наши дни – град, который можно, как в старину, окинуть взглядом весь, стоя на поклонном холме. Проследить всю сложную пунктуацию улиц – от запятой до запятой, от доминанты до доминанты: от одной церковки до другой, и где-то у правого крыла – могучий акцент огромного старообрядческого Покровского собора. Все как на ладони! Заблудиться невозможно, а если кто и заплутает, можно свериться по «глобусу Боровска». Это одна из так называемых «фресок», которыми украшает городские фасады местный художник-энтузиаст. По стенописи можно сориентироваться и в географии, и в истории. Отношение к «фрескам» неоднозначное, но как-никак оригинальная достопримечательность.
В древние времена Боровск был городом не то чтобы заурядным, но – обычным, не хуже и не лучше других, упомянутых в духовной грамоте Ивана II Красного от 1358 года. Лет сто был вторым центром Серпуховско-Боровского княжества, им владел князь Владимир Храбрый, за подвиги на Куликовом поле получивший, вместе с Дмитрием, славное прозвание Донского. А потом Боровск прочно «прирос» к Москве, став на страже ее юго-западных рубежей. И в середине XV века здесь основал монастырь учитель и наставник Иосифа Волоцкого – Пафнутий. Соответственно, Боровский.
Пафнутий, в миру Парфений, прожил больше 80 лет. Он был внуком татарского баскака, решившего принять православие и перейти на сторону московского князя. Не исключено, что бывший баскак даже участвовал в Куликовской битве в рядах засадного полка. Внука тоже ждала карьера военного, но в свои двадцать лет тот решил иначе – подался в монахи.
Прошло 13 лет, и Пафнутия постигла тяжелая болезнь. Он истолковал это как знак свыше и удалился от людей: поселился вместе с одним-единственным послушником лесу, в нескольких верстах от Боровска. Но люди не желали оставить отшельника, потянулись к нему за советом и научением. Кто-то так и оседал неподалеку, в итоге возник монастырь – обычная для Руси история.
Про Пафнутия говорили, что он всю жизнь проводил в трудах – работал в лесу, возделывал землю, зимой мастерил рыболовные снасти. Провидел мысли своих учеников, в том числе и не самые благовидные. Так, однажды пришел в обитель странствующий монах. Лишь взглянув на него, Пафнутий сказал, что на визитере – кровь князя Дмитрия, имея в виду Дмитрия Шемяку… В вопросе о московском престолонаследии игумен был, что называется, «непримиримым оппозиционером»: еще в 40-х годах XV века, когда Василий Темный и Дмитрий Шемяка боролись за трон, Пафнутий решительно занял сторону последнего, не поступившись своими принципами даже после шемякиной гибели. Столь же непреклонен он был и в конфликте с тогдашним митрополитом Ионой. В своей обители Пафнутий запретил именовать Иону митрополитом, а личное общение у них было столь «негладостно и неподобательно», что, как повествуют «Очерки по истории Русской Церкви», «Иона бил Пафнутия своим жезлом и посадил в оковах в темницу для покаяния». Которого, впрочем, так и не дождался, и был вынужден вскоре отпустить своего оппонента.
Так что ой как непрост уже тогда был «провинциальный», «периферийный» Боровск! Зерна непокорности, посеянные при Пафнутии, еще дадут обильный урожай в эпоху церковного раскола. Но прежде была Смута, и сначала боровчане поддержали бунтаря Ивана Болотникова, за что были сурово наказаны войсками князя Мстиславского. При взятии города тот сильно повредил деревянные укрепления – устоять перед новым нашествием Боровск был не в состоянии. Однако оставалась мощная твердыня Пафнутьева монастыря; и когда к Боровску подошли войска Яна Сапеги, именно монастырь стал главным опорным пунктом царского стольника Михаила Волконского-Хромого.
Михаилу Константиновичу катастрофически не повезло. Армия Дмитрия Шуйского, поддержанная шведскими наемниками Делагарди, отразив натиск «тушинцев» от Москвы, двигалась на помощь осажденному Смоленску, но была позорно разбита меньшими силами гетмана Жолкевского при Клушине (ныне в Гагаринском районе Смоленской области, село более известно как родина первопроходца космоса Юрия Алексеевича Гагарина). Русские проиграли с треском. И хотелось бы посетовать на предательство союзников, на кошмарную силу «крылатых гусар» Жоклевского, но… Нельзя погрешить против исторической справедливости: командование проявило полную безалаберность, наемники побросали оружие и перешли на сторону противника из-за банальной неуплаты жалования, а русские войска, увидев такое, дрогнули сами… Дмитрий Шуйский бежал первым, утопив боевого коня в болоте и добираясь до Можайска на крестьянской лошадке. Крах был полный. Организованное русское сопротивление на можайском направлении перестало существовать. Неприятель стремительно развивал успех, но над правым флангом навис монастырь-крепость. Пафнутьев Боровский.
Войска Волконского стояли насмерть. Осадив обитель, враг десять дней не мог добиться ничего. Победу сапегинцам принесли изменники. Приближенные Волконского Яков Змеев и Афанасий Челищев под покровом темноты открыли ворота Тайницкой башни… Невелик Пафнутьев монастырь, но, как сообщают источники, жестокий бой в его стенах длился всю ночь и еще последующий день. Воевода Волконский с немногими оставшимися в живых русскими воинами сдерживал натиск у южных ворот Рождественского собора, там же был изрублен (на известной картине В. Демидова стольник гибнет в самом соборе, защищая раку с мощами, но это уже не принципиально).
Катастрофа, предопределенная беспомощностью Дмитрия Шуйского, стоила его царящему в Москве родственнику Василию трона. Пафнутьев монастырь был разграблен захватчиками. Тайницкая башня получила в народе прозвище «башня измены». Город Боровск, в память о подвиге своих защитников, получил позже герб: сердце с крестом – знак беспримерной доблести.
А в середине XVII века Боровск стал одним из центров старообрядчества. Сюда ссылали самых ярых противников никониан – в том числе знаменитого протопопа Аввакума, не менее знаменитую боярыню Морозову (в девичестве Соковнину) и ее сестру – Евдокию Урусову…
Феодосия Соковнина происходила из очень знатного рода, еще до замужества была приближена к царскому двору. В 17 лет она вышла замуж за боярина Морозова, дальнего родственника династии Романовых и «дядьку» царя Алексея Михайловича. Боярин был сказочно богат, владел несколькими имениями, в том числе и подмосковным Зюзиным, одним из первых отделанным по-европейски… Но через 12 лет после свадьбы Морозов скончался. 30-летняя вдова много занималась благотворительностью, пускала в свой дом странников и юродивых.
Когда Никон затеял свои реформы, Морозова, что называется, ушла в оппозицию, вела активную переписку с протопопом Аввакумом. Правда, в тех письмах о вере она рассуждает мало: по словам исследователей, боярыня выступала в них как хозяйка и мать, более всего занимающаяся делами своего имения. За это, кстати, Аввакум ее сильно осуждал. Предлагал больше жертвовать на нужды церковные (разумеется, старообрядческие), не появляться при царском дворе и даже… выколоть себе глаза, дабы избежать соблазнов мирской жизни. Последнее требование Феодосия оставила без внимания, но в целом «огнепальный протопоп» сыграл в ее судьбе роковую роль. Так, на свадьбу Алексея Михайловича с Натальей Нарышкиной (где Морозовой была отведена важная роль «в первых стояти и титлу царскую говорити») она под влиянием Аввакума не явилась, сославшись на мнимую болезнь. Вот тут терпение Тишайшего лопнуло. К Морозовой и Урусовой пришли с допросом. Допрашиваемые в знак протеста отвечали лежа в постелях.
За допросом последовал арест. Морозову доставили в Чудов монастырь. Именно этот момент запечатлен на знаменитом полотне В.И. Сурикова: гордая и бледная боярыня-«расколоучительница» осеняет толпу зевак двуперстным крестом.
После Чудова монастыря было заключение в Псково-Печерском, отчуждение в пользу казны всего имущества, многочисленные допросы и пытки на дыбе. Ни Морозова, ни Урусова от своей веры не отреклись, и обеих сослали в Боровск. Содержали в жутких условиях, в земляной яме, морили голодом, и в итоге сестры умерли. Впрочем, расправа не стала уроком для строптивых боровчан. Не напугала их и показательная казнь сочувствующих – когда на торговой площади сожгли четырнадцать человек во главе со священником Полиектом и инокиней Иустиной. Горожане стояли на своем – и переломили. На месте ямы, где уморили сестер, ныне старообрядческая часовня. И вообще, старообрядческих и единоверческих церквей в Боровске едва ли не больше, чем принадлежащих РПЦ. Грандиозный Покровский собор словно ставит точку в дискуссии: все-таки Боровск вошел в историю городом староверов.
ЦИОЛКОВСКИЙ В БОРОВСКЕ
Верхняя Волга от Дубны до Углича в давние времена была – что полоса ничейной земли на границе. В этих лесных-болотистых краях медянкой вилась не нанесенная на карты, зыбкая, во многом условная разделительная черта между Тверью и ее восточными соседями – Ростовом, Суздалем, Ярославлем, потом и Москвой. Граница двигалась туда-сюда, ее укрепляли со всех сторон, города появлялись и исчезали… Где-то тут была древняя крепость Святославле Поле, но где – кто теперь знает? Был, южнее, в устье Нерли, старый Скнятин, да вышел весь: не смог восстановиться после разорения Смуты, а останки потонули при разливе водохранилища.
А там, где сейчас город Калязин, в болотистом устье Жабни, – там не было ничего. Топь и лес. Зверь да птица, да в Волге рыба. И кто знает, может быть, и оставалось бы так поныне, если бы в XV веке не забрел бы в эти края подвижник – монах Клобукова монастыря, что в соседнем городе Кашин.
Будущий калязинский святой Макарий родился в 1400 году в селе Кожино, в набожной боярской семье. В середине 1430-х он ушел искать свою «пустыню» и обрел ее в паре десятков верст от Кашина. К нему присоединились еще несколько клобуковских старцев. Да вот беда, «пустыня», как оказалось, имела хозяина. Боярин Иван Коляга был очень недоволен тем, что на его земле поселились монахи. И задумал убить Макария. Но от помышления к делу перейти не успел – тяжело заболел. Коляге хватило совести лично попросить прощения у преподобного старца, а у того ответ один: «Бог простит!» От недуга боярин избавился, и, говорят, сам поселился потом в Макарьевом монастыре, и земли свои за так отдал. Вроде бы в честь Коляги обитель и стала Калязинской (никакого города Калязина, мы помним, еще нет). «Калязинским мужиком» злые языки называли отца Макария – уж очень бедную тот носил одежду. Зато исцелял немощных и бесноватых, наставлял грешников на путь истинный. Рассказывают, что однажды разбойники украли монастырских волов. Но далеко уйти со скотиной не смогли – внезапно ослепли, плутали-плутали, да и вышли обратно к воротам монастыря, где их встретил сам настоятель. Вернул ворам зрение в обмен на обещание не зариться на чужое.
…А в 1609 году на этом месте решалась судьба Отечества. Вокруг Москвы хозяйничали банды «Тушинского вора» и его польских спонсоров. Пан Сапега осаждал Троице-Сергиев монастырь. А из Новгорода с боями шло войско освободителей во главе с Михаилом Скопиным-Шуйским. 33-летний князь стал лагерем у Макарьева монастыря. Сюда к нему несколько недель стекалось ополчение из Тверских, Ярославских, Костромских, Заволжских земель. Когда собралось 15 тысяч, Сапега уже не мог дольше игнорировать фланговую угрозу. Польский военачальник решил нанести превентивный удар, чего, надо полагать, Скопин-Шуйский только и ждал. По крайней мере блестящий маневр мнимого бегства явно был домашней заготовкой. Встретив неприятеля на топком берегу Жабни, русские сделали вид, что запаниковали и бросились в сторону болот. Увлекшиеся преследованием сапегинцы зевнули момент, когда бегущие расступились в стороны – и преследователи на полном ходу влетели в трясину. Нашим осталось только вновь сомкнуть строй, вгвоздить врагов в топи и добить.
То был лишь передовой отряд: вскоре подошло основное войско – литовцы и казаки. Скопин-Шуйский велел своим отсиживаться в остроге, на провокации не поддаваться и вылазок не проводить. Несколько часов конники Сапеги скакали вокруг калязинских укреплений, прощупывая оборону и тщетно пытаясь отыскать уязвимые точки. Ближе к вечеру измотанный неприятель собрался было на ночлег; вот тут-то Скопин-Шуйский и ударил, причем сразу всеми силами. Не ожидавшего подвоха врага теснили до самых обозов, после чего «тушинцы» не выдержали и побежали. Русский полководец, впрочем, хорошо знал, чем может обернуться неосторожное преследование – гнал противника до темноты, к ночи же приказал возвращаться.
Победа у Калязина позволила, как мы помним, Скопину-Шуйскому развить наступление на Троице-Сергиев монастырь и снять угрозу тушинского лагеря Москве. Увы, победителя в столице встретили черной неблагодарностью. В 1610 году Михаил Васильевич умер столь внезапно и при столь неприглядных обстоятельствах – выпив чарку вина на пиру – что в народе тут же заговорили: спасителя Отечества отравил его царственный родственник, седьмая вода на киселе – четвероюродный дядя Василий Шуйский.
Калязин же до поры как был слободой, так ею и оставался. Точнее, были сразу три слободы: Никольская, Троицкая и Рождественская, разбросанные по разные стороны перекрестка рек. Росли, богатели, два раза в год проводили ярмарки, и в конце концов в 1775-м объединились в уездный город Калязин. Ну а где уездный центр – там, само собой, и начальство какое-никакое, и местечки теплые, и деньжонки… Здешние места полюбились купцам. У этих за ценой дело не стояло – один за другим возводились в Калязине добротные каменные дома, коих в городе к началу ХХ века насчитывалось более двухсот! Здешние предприниматели были оборотистее и удачливее в торговле, чем их коллеги-конкуренты из Кимры, Кашина и даже самого Углича!
В общем, Калязин процветал. Обзавелся ремеслами – старинным аналогом промышленности: кузнецами, корабелами, кружевницами. Рукоделие последних очень ценилось у тех, кому вологодская роскошь была не по карману. С местными традициями коклюшечного кружева можно познакомиться в районном Доме ремесел. А вот с улочками города, с его старинными памятниками, с древним Макарьевым монастырем познакомиться можно, увы, только на старинных фотографиях…
В 1939 году в город пришла беда, и имя ей было – Угличское водохранилище. При сооружении гидроузла вода взяла чуть ли не полгорода. Более пятисот домов из 1300 попали в зону затопления! Причем если деревянные еще можно было раскатать на бревна и перенести выше по склону берега, то с каменными что было делать? Разбирали до фундамента, кирпичный бой, какой можно, шел на бут, а остальное грудами строительного мусора уходило в разлившуюся Волгу.
Снесли и Макарьев монастырь, но река не забрала руины, обтекла, словно высмеивая попытки жалких людей силой вырвать милости у природы: так появился на карте города новый топоним – Монастырские острова. А самой обители уже нет. Снесли и соборный комплекс на центральной площади… да не весь. То ли динамита не хватило, то ли времени, то ли нашелся человек, вставший на защиту памятника, да только получилось так, как получилось. А вышло настоящее калязинское чудо. Неожиданное, полное печальной и светлой красоты.
Улица спускается к Волге и… без всякого предупреждения ныряет в нее. Вот тут еще булыжная мостовая, а вот здесь уже волна. Улица, ведущая под воду. Это могло бы выглядеть очень мрачно, случись оно где-нибудь еще: в Пучеже, в Весьегонске, на останках исчезнувшей Корчевы… Но Калязин не мрачен. Там, в волжских водах, в каких-то двух сотнях метров от берега, дерзко блестит в солнечных лучах неутонувший символ города. Знаменитая Калязинская колокольня – она ведь такая русская: ее вроде топят, а она не тонет.
…Совсем рядом с моторкой проходят большие туристические суда и баржи, бесцеремонно толкают легкую лодку кильватерной струей – глубина солидная, и не покидает мысль: ведь плывешь над центром города, над фундаментами больших каменных домов! Оглядываешься на берег: нет, уже не то, что на старых снимках. Хоть некоторые здания у самой воды сохранили свой исторический вид, не дают забыть, что город-таки старинный.
Между тем лодка причаливает к островку с Калязинской колокольней. Воспользоваться случаем, обойти ее в задумчивой тишине, заглянуть внутрь: кто-то отогнул нижний угол железной двери, закрывающей вход… Внутри не мусорно, в маленьких нишах стоят несколько икон. Невольно прислушиваешься – не нарушит ли тишину, кроме птичьих голосов, колокольный звон: в этих местах верят, что, когда снимали колокола, один, самый большой, упал, проломив перекрытия, в затопленный подвал, да так в нем и остался, заваленный насыпным полом. И до сих пор накануне великих бед звонит утонувший колокол со дна реки. Перед Великой Отечественной, говорят, до самого утра звонил… С того берега настороженно выглядывает «Калязинское ухо» – так прозвали большую тарелку радиоастрономической обсерватории. Словно не только в космос устремлено, а еще и украдкой за колоколом подслушивает – что, как ударит?
Но пока вроде тихо…
Уникальный уголок земли – это Волжско-Окское междуречье. Низовская земля… «Низом» этот край давным-давно придумали называть новгородцы. На самом деле, ничего унизительного – просто на картах Новгород Великий действительно, не поспоришь, выше. А еще «Низ» – потому что нижнее течение Оки. Краешек Руси, восточный угол. Дальше – другая земля. Другие ландшафты, другие люди – суровые эрзя, шумные булгары. А на острие волжско-окского клина в 1221 году стал русский город. Построенный с нуля, новый – значит, опять же, Новгород. В Низовской земле – значит, опять же, Нижний.
Его основатель – Великий князь Владимирский Юрий, сын Всеволода Большое Гнездо – конфликтовал то с Рязанью, то с булгарами, то с мордвой. Город-крепость использовался как форпост во внешних и междоусобных распрях. Удивительно, но о судьбе Новгорода Низовской земли в ходе Батыева нашествия доподлинно не известно ничего, хотя упоминается о нападении монголо-татар на Городец и его окрестности… В XIII–XIV веках политическая карта Древней Руси перекраивалась направо и налево самими же русскими князьями при активном участии Сарая; так Нижний успел побывать и в подчинении у Городца, и во главе Суздальско-Нижегородского княжества (1350–1392). Не абы какого княжества, а Великого! Оно с самой Москвой соперничало – что, впрочем, помешало местной власти отправить свои дружины на Куликово поле. Нижегородцы полегли практически все, включая сотню бояр. Однако уже через два года князь Василий Кирдяпа «сменил политический окрас» – вместе с Тохтамышем двинул на Москву. Причем не просто двинул – активно поучаствовал во взятии города, выманил обороняющихся на переговоры под личные гарантии безопасности… Татары убили парламентеров, ворвались за стены, и что потом учинил Тохтамыш с Москвой – хорошо известно.
Василия Кирдяпу, правда, «отблагодарили» вполне в духе того времени, когда предателей вовсю использовали, но чести за предательство не оказывали: хан забрал его в Орду в качестве заложника. Отпустил только через пять лет. Князь еще некоторое время посклочничал с родственниками, также претендовавшими на княжение в Нижнем, но в 1392-м пришел сын Дмитрия Донского, Василий I – и напомнил своему вероломному тезке Москву. Город покорился собирателям земель русских. Насколько известно, «Кирдяпичи» до середины XV века пытались вернуть себе княжение, но всякий раз ненадолго. Нижний прочно закрепился за Москвой.
Полтора века крепость была важным сторожевым постом на неспокойной восточной границе, имела постоянный гарнизон и к 1515 году обзавелась мощными каменными стенами вместо деревянных. Нижегородский кремль – один из самых «фактурных» среди русских кремлей. Дерзко взгромоздившийся на строптивые прибрежные холмы, он сливается с рельефом, становится его продолжением: стены то сбегают «лесенкой» поближе к воде, то возносятся вверх, на неодолимую высоту, и глядят из-под облаков бойницами грозные кирпичные башни, как не знающие сна дозорные… В долгой игре мускулами с Казанским ханством, в бесконечных походах туда-сюда крепость служила то базой для сбора русских войск, то главным опорным пунктом обороны против войск татарских. А когда Иван Грозный наконец превозмог казанцев, Нижегородский кремль утратил военное значение, оставшись просто памятником русскому героизму.
Вспомнить боевое прошлое пришлось в начале XVII века. Смута! Страну охватило безвластие; никто не знал, кому присягать, а присягнувший сегодня мог на другой день переприсягнуть вчерашнему противнику… В какой-то момент остались лишь две твердыни, безусловно готовые встать на защиту Москвы. Троице-Сергиев монастырь и Нижний Новгород.
Народное ополчение, собранное нижегородцами под предводительством «идейного вдохновителя» земского староста Кузьмы Минина и полководца князя Дмитрия Пожарского (сентябрь 1611-го), в исторической хронологии числится вторым. Первое было собрано в Рязани воеводой П. Ляпуновым при поддержке казаков атамана И. Заруцкого – и скоро развалилось, в первую очередь из-за внутренних разногласий самих лидеров. Минин, как человек «из народа», был далек от политических дрязг. Он просто кинул клич среди горожан – встать на защиту Руси от иноземцев. Старосту поддержали воеводы и духовенство, на одном из сходов выбрали военачальника – Пожарского, уроженца нижегородской земли; в тот момент он лечился неподалеку, в своем родовом имении, от ран, полученных в битве с поляками под Москвой. В конце октября начались работы по непосредственному сбору войск. Удалось быстро привлечь людей и средства (нижегородцы, не скупясь, уговорились в полном составе сдать на военные нужды часть своего имущества). Пожарский проявил себя талантливым организатором, установил связи с другими городами и их жителями, недовольными польским владычеством. Попутно наводил порядок в окрестных волостях и обходил препятствия, чинимые поляками и «Семибоярщиной» – те стремились не допустить усиления опасного противника. В марте 1612 года ополчение выдвинулось из города и пошло на Москву «в обход» – вверх по Волге, попутно освобождая города – Юрьевец, Кинешму, Кострому, Ярославль – и обрастая все новыми силами. Ярославль некоторое время был базой и «столицей» народного войска; там Минин и Пожарский заручились поддержкой подмосковных городов, Поморья и Сибири. Взятие Москвы оставалось делом времени. Ополченцам удалось не допустить прорыва в Кремль сил гетмана Ходкевича – он вез засевшим в сердце Москвы полякам снабжение, но в кровопролитной битве у Новодевичьего монастыря был разбит. В начале осени Пожарский предложил врагам капитуляцию в обмен на жизнь, но те отказали, несмотря на то, что испытывали жесточайший, до людоедства, голод. Собрав силы, русские пошли на штурм. 1 ноября от интервентов очистили Китай-город, 5–6 поляки капитулировали и оставили кремль.
Тут может возникнуть вопрос: 1-е, 5-е, 6-е… почему же тогда День народного единства празднуют четвертого ноября? Да из-за разницы в календарях. 1-е ноября 1612 года по новому стилю – это 22 октября по старому. То есть, в «аутентичном» летоисчислении Пожарский брал Москву 22 октября. Но юлианский («старый») и григорианский («новый») календари не идентичны: в них разное количество високосных годов, и разрыв все больше увеличивается. К ХXI веку старостильное 22 октября «подвинулось» с первого на четвертое ноября по новому стилю. Кстати, пройдет еще сто лет – и подвинется уже на пятое! В любом случае, отмечаем мы не «выдуманную дату», как кое-кто пытается убедить, а освобождение русским ополчением Китай-города (не Кремля – там, как уже было сказано, поляки сдались сами чуть позже).
Но вернемся в Нижний. Город этот никогда не был маленьким и захолустным, но настоящий расцвет пришелся на XIX век: в начале столетия сюда перенесли крупнейшую в России ярмарку, со второй половины – начался индустриальный бум. Широко известны промышленные центры Сормово и Канавино; а в советское время, с открытием автогиганта ГАЗ в 1932 году, Нижний и вовсе называли «русским Детройтом».
ЭКОНОМИКА ПЛЮС ПОЛИТИКА
Сейчас об этом почему-то мало вспоминают, а ведь Ярославль четыре месяца фактически был столицей Русского государства.
О городе написано столько, что не прочитать. Громкий он, Ярославль. Известный. Кому же, например, не знакома легенда о его основании? О том, как пришел в поволжскую глухомань – Медвежий угол! – с военной экспедицией Ярослав Мудрый. Очень уж опостылели ему жившие тут лихие люди, грабившие суда и совершавшие прочие непотребства. Князь решил навести порядок, а местные, разумеется, этому воспротивились. Да и выпустили на князя медведя. Или медведицу, но это не суть. Суть в том, что человек зверя поборол – зарубил секирой. После чего распорядился запечатать стрелку Волги и Которосли своей печатью, самой надежной, какая только может быть: городом, названным в свою честь.
Медведи с тех пор стали уважаемым городским символом. Куда ни посмотри: и на гербе медведь, с той самой секирой. И на улице – рычащая скульптура косолапого может не на шутку испугать неподготовленного прохожего, не осведомленного, что статуя строго по часам начинает издавать рев. И, конечно, живой талисман – медведица Маша, живущая на территории музея-заповедника в клетке с игрушками и берлогой. Но ведь не медведями же едиными!
Русской столицей Ярославль побывал в грозном и славном 1612 году. Именно сюда, как уже говорилось, пришло по Волге из Нижнего ополчение Минина и Пожарского. Здесь, в Ярославле, сформировался «Совет всея земли» – новое национальное правительство, здесь работали приказы, сюда стекались подкрепления и отсюда выходили на задание отряды, очищавшие Россию от захватнических банд. Из Ярославля, в итоге, силы ополчения двинулись на Москву. Вернули ей столичный статус.
А вообще-то, Ярославль и сейчас столица – Золотого кольца России. Вполне заслуженно: мало какой город, даже на колечке, может похвастаться таким количеством достопримечательностей на квадратную версту. Это, так сказать, количественное исчисление, а уж какое качественное… Один Спасо-Преображенский монастырь чего стоит. И обитель, и крепость, и оплот культуры. Собор – старейшее из дошедших до наших дней городских сооружений, самое начало XVI века. Мощные башни – свидетели первых Романовых. А какая музейная коллекция! Тончайшие, высокохудожественные древности… Их большой ценитель – небезызвестный граф А.И. Мусин-Пушкин – рассказывал, что именно в Спасо-Преображенском монастыре ему удалось раздобыть рукопись «Слова о полку Игореве». Правда, в 1990-х появилась другая аргументированная версия – с большой долей вероятности, граф добыл «Слово» все же в библиотеке Кирилло-Белозерского монастыря. Что, конечно, если и так, нисколько не умаляет достоинств ярославского древлехранилища.
И да, не забудем подняться на звонницу – полюбоваться на город глазами птиц. Увидеть одним махом всю архитектурную сокровищницу с ее главными драгоценностями – старинными ярославскими церквями. Вообще-то к ним потом обязательно нужно поближе подойти, познакомиться. Практически с каждой. Белоснежный, с муравленой зеленью куполов и стройными шатрами Илья Пророк на центральной площади – а внутри красочная феерия фресок, созданных знаменитыми соседями-костромичами Силой Савиным и Гурием Никитиным (при участии местных, ярославских мастеров). Собранный, монументальный, как огромный пасхальный кулич, с тяжелыми главами Никола Мокрый. Каменная поэзия на волжском берегу – элегантный ансамбль в бывшей пригородной слободе с неподходящим для такой архитектурной симфонии названием «Коровники». Ну и признанная вершина ярославского стиля – пятнадцатиглавая красавица с дивной своей колокольней – церковь Иоанна Предтечи в Толчкове. Даже факт ее попадания на тысячерублевую купюру испортить красоту не в состоянии. Словно ярославские каменщики стремились перещеголять друг друга – кто поставит храм ярче и необычней.
По сути, так оно и было. Только соревновались – руками зодчих – ярославские купцы. Это сословие издавна было одним из столпов городской жизни; в бойком ритме предпринимательства билось сердце Ярославля. Недаром город уже к XVII веку вышел на третье в России место по товарообороту – после столичной Москвы и ухватистой Казани. В последующие годы на ярославской земле расцвели купеческие династии первогильдейцев Вахрамеевых, Огняновых, Сорокиных… Торговая элита, частники-экспортеры: Первой гильдии разрешалось продавать свои товары не только в России, но и за рубежом… В ходе суровой конкуренции (куда без нее) представителей старинных фамилий подпирали «выскочки» – оборотистые, разбогатевшие крестьяне, основатели новых торговых династий: Оловянишниковы, Дунаевы… те же Понизовкины, одного из которых – Никиту – ославил Некрасов в «Горе старого Наума». И знаменитые Елисеевы, законодатели торговых трендов начала ХХ века – тоже выходцы из Ярославского уезда.
Жили купцы демонстративно роскошно, на что, впрочем, были весомые основания. Чем больше состояние – тем больше привилегий. Соответственно, скрывать достаток было недопустимым безрассудством, и такая простая человеческая добродетель, как скромность, того и гляди, могла обернуться затруднениями для бизнеса… Но и о душе надо было думать. Вот и повелось у ярославских купцов соревноваться не только домами, но и церквями. Храм Ильи Пророка, например, построен Скрипиными, Христорождественская церковь на Волжском берегу – Гурьевыми, Никола Надеин – Светешниковыми… Со временем на этой почве выросли традиции меценатства и благотворительности. Многие ярославские купцы становились градоначальниками – и искренне работали на благо города, обустраивали его, делая «образцово-показательным». Например, пять раз избиравшийся городским головой Иван Вахрамеев подарил землякам такие блага цивилизации, как водопровод, электрическое освещение и трамвай.
Тем же, кому важно благополучие духовное, обязательно нужно побывать в Толгском Введенском монастыре. Это за пределами старинного города, на другом берегу Волги. Монастырю более семисот лет, по крайней мере, в «Сказании о явлении и чудесах иконы Богоматери Толгской» отправной точкой его истории называется 1314 год. Проезжал тогда в этих краях Ростовский епископ Прохор, остановился на ночлег. Как гласит «Сказание», глубокой ночью владыка вдруг проснулся и увидел столп света за рекой. А вместе с ним – чудесным образом появившийся мост на противоположный берег. Взяв посох, Прохор отправился смотреть, что за свет. И на том берегу увидел висящую в воздухе икону Богородицы… Помолившись перед ней, епископ вернулся к спутникам, но будить никого не стал, полагая, что виденное им – великое таинство и таковым должно оставаться. Вот только наутро слуги обнаружили пропажу архиерейского посоха. Оказалось, святитель оставил его за рекой – его нашли в роще, куда Прохор ходил ночью. Рядом же на земле стояла икона – та самая.
Толгский образ Богородицы считается особо чудотворным. Икона непостижимым образом не горела в пожарах, по меньшей мере дважды спасала ярославцев от моровой язвы и один раз – от засухи. Помолившись у нее, избавился от болезни ног Иван Грозный. Поклониться иконе приезжали Екатерина II и Николай II. А в ХХ веке Толскую забрали в музей, монастырскую территорию передали Волгострою. Это было, пожалуй, самый оригинальный вариант нецелевого использования культовых сооружений: прямо в стенах обители построили действующий макет волжской электростанции, «смоделировав» для этого русло Волги и ее течение. Насосы закачивали воду в резервуар на колокольне, откуда она самотеком шла через собор на модель ГЭС и собиралась в забетонированном храмовом подвале. С гидроэлектростанцией в Ярославле, кстати, так ничего и не вышло, ее построили в Рыбинске – со всеми хорошо известными последствиями для соседнего города Мологи и четырех с половиной тысяч квадратных километров земли, в том числе лучших заливных лугов Поволжья.
А Толгская обитель возродилась в 1987 году. Это был первый открытый в РСФСР женский монастырь. Перед возвращенной иконой вновь зажглись свечи.
ХХ век, советская индустриализация явила новое лицо Ярославля: провинциально-купеческий город стал могучим центром тяжелой промышленности. В 1932 году в городе открылся СК-1 – первый в мире завод по производству синтетического каучука. С тех пор ярославские предприятия известны всей стране: шинный и нефтеперерабатывающий заводы, моторный и лакокрасочный. Для железных дорог трудятся Ярославский электровозоремонтный ЯЭРЗ и вагоноремонтный «Ремпутьмаш». Менялся и облик города. Не всегда, увы, в лучшую сторону. Огненным смерчем прошлись по Ярославлю страшные события 1818 года – антибольшевистский мятеж и его подавление. Артиллерия выносила целые кварталы, погибли более тысячи человек, исторический центр лежал в руинах. Знаменитый Демидовский юридический лицей сгорел безвозвратно вместе с уникальной библиотекой. Многие храмы, заботливо восстановленные великим реставратором П. Барановским после той бойни, попали под паровой каток антирелигиозной кампании тридцатых… После, в 1940–1960-х годах, с городом обращались куда бережней, тогда Ярославль украсился отличными образцами «сталинского ампира» – зданием вокзала, «генеральским домом» с аркой на Красной площади, эффектной башней на углу Вознесенских казарм, ставшей визитной карточкой площади Труда вместе со зданием цирка и стадионом «Шинник». Прибывающие в город по воде могут оценить, как деликатно вписали в панораму прекрасной Волжской набережной речной вокзал.
А о соборе на Стрелке, восстановленном в XXI веке взамен снесенного в 1930-е – спорят до сих пор. Мало того, что не похож, так еще и в полтора раза больше предшественника, выпадает и из масштаба окружающей застройки, и из архитектурного контекста. Облик исторического центра города (включенного в полном составе в перечень всемирного наследия ЮНЕСКО!) в очередной раз перекроили по живому…
НЕКРАСОВСКАЯ КАРАБИХА
Кострома лежит в самом сердце мерянской земли, там, где великая река делит ее надвое – на Заволжье и, выразимся так, «Предволжье». В самом названии слышится что-то мерянское, благо других «-ма» в округе в достатке – Кохма, Кинешма, Чухлома… Вот только корень «костр-» нетипичен для финно-угорского языка, и исследователи полагают, что барышня все-таки русская. Известно ведь, что исконная Кострома – это соломенная куколка, ровесница славянских языческих богов, близкая родственница широко известной Масленицы. Только Масленицу сжигали, а Кострому спускали по воде. Владимир Даль, отметивший это слово как характерное для Владимирской земли, уточнял: «При встрече страдных работ, прощаясь с хороводами (на Всесвятской, в воскресенье пред Петровым постом, в русальное заговенье), хоронят Кострому, топят в Оке, а где ее нет, в речке или озере. Часть провожан плачут и причитают, жалея Кострому и не давая ее в обиду, прочие, с грубыми остротами, продолжают свое; спровадив Кострому, пьют и веселятся в последний раз до осенян, до уборки хлеба». А вот у него же, вообще экзот: «Игра: баба, среди ребятишек, названная Костромой, сказывается мертвою, а потом вдруг вскакивает и распугивает ребят». В общем, персонаж из восточнославянской мифологии, хтонический и сугубо карнавальный, как и положено в народных низовых культах.
На заре своей истории Кострома (город, а не кукла) была еще более медвежьим углом, чем медвежий Ярославль. Крепостца, основанная в 1152 году на полпути в глухие севера, попадала преимущественно в локальные сводки, то есть, простите, летописи. В XIV веке город быстро и бескровно вошел в состав Московского княжества, отправил свою дружину на Куликово поле, а два года спустя именно в Костроме Дмитрий Донской отсиживался, пока Тохтамыш в отместку сжигал Москву.
Своей небесной заступницей костромичи считают саму Богородицу, зримым воплощением этого заступничества – чудотворную икону Федоровскую. С историей ее обретения много неясностей, нашел ли ее то ли брат Невского Василий Ярославович, то ли его полумифический тезка князь Василий Квашня, и то ли в 1262 году, то ли в 1239-м. В остальном две истории повторяют друг друга практически слово в слово: икона висела на дереве у реки Запрудня (близ Костромы) и была перенесена в городской Успенский собор (за сносом оного при большевиках ныне пребывает в Богоявленском монастыре). С иконой народное предание связывает победу костромской рати в битве при Святом озере – это у западной границы города. Где-то в 1262 году сюда подошли татарские орды с вполне очевидной исторической миссией. Храбрая Кострома решила встречать врага в поле, Василий Ярославович собрал дружину, впрочем, силы были заведомо неравны. И вот для поднятия боевого духа князь взял с собой на битву Федоровскую икону, от которой, по легенде, пошел такой яркий свет, что ослепил все вражеское войско. Что не доделала охватившая татар паника, успешно довершила костромская рать.
Прошло без малого 350 лет, и на том же Святом озере произошла новая битва – уже с польскими захватчиками. 1609 год, в Костроме кипит бунт против обосновавшихся в городе ставленников второго Лжедмитрия: те оказались под стать тушинскому боссу – тоже были, по сути, банальным ворьем. Разгромленные тушинцы бегут в Ипатьевский монастырь, начинается осада… Шляхтич Лисовский идет на выручку своим, но во второй битве у Святого озера костромичи его отбрасывают. Через некоторое время освобожден от врага и Ипатьевский монастырь…
Эта древняя обитель – сейчас, наверное, самая известная костромская достопримечательность. Условно считается, что основал ее примерно в 1330 году крещеный татарский мурза Чет, основатель рода Годуновых – этим объясняется покровительственное отношение к монастырю царя Бориса. В смуту, после освобождения от поляков, в монастыре укрывался подросток Михаил Романов – этим, соответственно, объясняется покровительство со стороны их династии. 13 марта 1613 года в Ипатьевский явилась большая делегация – посольство Земского собора. Бояре и Духовенство били челом 16-летнему Михаилу, звали на царство в Москву… Стеснительный юноша некоторое время колебался, хотя все понимали, что скорее для виду; ибо все было решено, прямо скажем, за него. Так Ипатьевский монастырь стал «колыбелью дома Романовых»… А дальше произошло то, что известно без преувеличения всем.
…О подвиге костромского крестьянина Ивана Сусанина сложено столько легенд, что трудно определить, где правда, а где вымысел. С детства, кажется, мы знаем, что этот человек завел отряд польских интервентов в непроходимые болота. Однако, почему именно к Сусанину обратились поляки?
Дело в том, что шляхта рыскала по всей округе не абы как, а в поисках Михаила Федоровича, только-только призванного на царство и переезжающего из одной вотчины в другую в попытке уйти как раз от таких «летучих отрядов»: отправиться в Москву он еще не мог.
Сусанин же был, судя по всему, приказчиком в имении Романовых в селе Домнино. Юный царь, по одной из версий, в тот момент укрывался именно там. Врагов надо было увести подальше и, желательно, насовсем. Вряд ли имело смысл просто кружить по лесу – Сусанин не мог не понимать, что отряд в несколько десятков человек легко нашел бы обратный путь по своим же следам (что совершенно упускают из виду апологеты «лесной» теории). Так что альтернативы болоту не было. Именно большое болото в окрестностях Домнина – его именуют Чистым – считается местом знаменитого подвига и гибели героя.
Со временем Михаил Романов наградил семью Сусанина – сохранилась жалованная грамота, согласно которой его ближайшие родственники были пожалованы землей и освобождены от уплаты любых налогов и податей. Подвиг воспел М.И. Глинка в знаменитой опере «Жизнь за царя», Сусанину поставили памятник и даже назвали в честь него центральную площадь Костромы – уникальная для дореволюционной России честь, оказанная выходцу из крестьянской семьи.
Были, конечно, попытки в той или иной мере оспорить сусанинский подвиг. Кто-то просто доказывал, что Сусанин никого никуда вообще не заводил, а просто не выдал полякам местонахождение царя и умер под пытками. Кто-то шел дальше: например, Н.И. Костомаров утверждал, что Сусанина убили обычные «воришки» (не редкость в то смутное время), а его родственники подсуетились и выпросили у царя привилегии… Что тут правда – наверное, мы уже никогда не узнаем, а вот народная молва, сделавшая Сусанина именем нарицательным, неоспорима.
…Гуляя по Ипатьевской слободе, нельзя не зайти в музей деревянного зодчества. На берегах тихой речушки Игуменки – настоящая деревенская улица с избами, каждая из которых сама – как произведение искусства, с мосточками, церковью… Все эти постройки перевезли из костромских деревень – многих уж нет на карте, утопли в водах Горьковского водохранилища. Здесь и ветряные мельницы – шатровка и столбовка (на сваях), и церковь – Илии Пророка с расписными тяблами, холщовым «небом» и резной с позолотой сенью над плащаницей. Или вот еще древняя – середины XVI века – церковь Пресвятой Богородицы. В своем «родном» селе Холм она стояла на возвышении, а здесь, правда, зажата между жилыми домами Ипатьевской слободы.
Жемчужиной коллекции в прошлом считалась уникальная церковь «на курьих ножках», Преображенский храм из села села Спас-Вёжи. В этом месте память услужливо выдает: «В августе, около Малых Вежей»… Да, все так, аккурат в тех болотистых низменных краях Некрасов и старый Мазай наводили шороху на дупелиный выводок. Поэт называл деревню Малыми Вежами, потом закрепилось «Спас-Вёжи», хотя, строго говоря, и то, и другое неверно, Спас – это село, а Вёжи – прилегающая к нему деревня, именно так, через «ё», и никаких ни Малых, ни Больших.
Бесполезно искать Вёжи на карте. Всю эту местность вода понимала-понимала – да и поняла совсем. Ныне историческая деревня покоится на дне Горьковского водохранилища. Одиноко на берегу затона стоит пустое, вымершее село-сосед Вёжей – Спас, скорее по традиции, нежели по факту наносимое на географические карты…
Нет и церкви. Советские реставраторы, от греха подальше, поставили ее в самом Ипатьевском монастыре – под защиту стен. Храм любили показывать экскурсантам, считали одним из символов Костромы, без него не обходился ни один путеводитель… Но спасенная от воды, погибла Спасская на Сваях церковь от огня. Сгорела на заре нового тысячелетия, в 2002 году, когда монастырь уже снова был монастырем; сгорела при невыясненных и нехороших обстоятельствах. Музейщики винили монахов – мол, их трудники курили на деревянном крылечке. Насельники валили на музейщиков – якобы закурил их экскурсант… Но, справедливости ради, церковь стояла в «Новом городе» монастыря, целиком отданном обители. Посторонние туда не допускались, и этот пункт монахи исполняли столь ревностно, что даже пожарным ворота отворили не сразу. Когда все-таки открыли – огонь полыхал вполнеба, спасать приходилось уже не храм, а все окружающее. Расследование культурной трагедии, как водится, тихонько свернули, так что винить оказалось вроде как и некого… Конечно, Спаса-на-Сваях планируют восстановить, но известно же: реплика – не подлинник.
Так и осталось от Вёжей только упоминание в стихах Некрасова. Поэт, кстати, ошибся не только в названии, но и в географии: «за сорок верст в Кострому прямиком» ну никак не мог бегать старина Мазай из деревни, от которой до города даже по петляющей дороге двадцати верст не будет. Этак «прямиком» можно в Кострому и через Ярославль бегать. К ярославским костромские своего Мазая ревнуют. Точнее – к открытому в Карабихе детскому музею знаменитого деда. На каком основании, – негодуют, и, надо признать, справедливо – костромича Мазайхина под Красными Ткачами прописали?
Кострома много потеряла в советское время. От многочисленных приходских храмов, формировавших облик города, остались считанные единицы. Грандиозный соборный комплекс снесли до основания, на недостроенную часовню в честь дома Романовых водрузили статую Ленина. Немного некультурно получилось – деревья окружающего парка подросли, достигли самых пят вождя, оттого с реки кажется, что Владимир Ильич стоит прямо на кронах. Утратив архитектурные акценты – частокол колоколен, Кострома стала «плоской», как Сковородка (здесь это слово с большой буквы: так горожане называют центральную площадь за специфическую планировку). Архитекторы-градостроители отметили этот неприглядный факт еще в советское время – и восстановили колокольню церкви Спаса в Рядах, чтобы у города был хоть какой-то силуэт. Сейчас восстанавливают соборы.
И все-таки дня не хватит, чтобы обойти в Костроме даже не все – только самое интересное. Милая Дебря с ее Воскресенской церковью, потрясающей снаружи и внутри. Та же «Сковородка» с уникальной пожарной каланчой – еще один символ города, слава Богу, сохранившийся. А рядом – столь же уникальные торговые ряды (те самые, где Спас-в-Рядах): огромный комплекс, просто-таки ГУМ начала XIX века. А истории о знаменитом костромском купечестве! А музеи, переносящие нас в дворянскую эпоху! А сочные фрески Силы Савина и Гурия Никитина! А Снегурочка, которая с легкой руки драматурга Островского теперь поселилась в Костроме (аж в двух местах – есть терем с интерактивными представлениями и ледяной комнатой, а есть музей «Сказочный край Снегурочки», это разные заведения).
А еще Кострома слывет льняной и сырной столицей России. Лен выращивали здесь, когда еще и города в помине не было. Ведь это растение – едва ли не единственное доступное в нашей полосе сырье, не считая шерсти животных, из которого можно получить нить для изготовления ткани.
Культивировать лен – дело трудоемкое. Про него говорили, что он вымотает, но и озолотит. Путь от полутораметрового стебля с голубыми цветочками до рубахи или сарафана долог. Ведь лен убирали вручную – «теребили». Его вырывали с корнем, часть стеблей оставляли в поле (с голого поля – голье уродится). Потом выбирали волокна. Это долгий процесс, поскольку они как бы приклеены к стеблю, и чтобы отделить их, растение приходится долго мять. А потом трепать и несколько раз чесать. Получались кудели, из которых пряли нить.
В конце XVIII века в Костроме было 22 полотняные фабрики. Позже их стали оснащать механическими станками, которых через полтора столетия насчитывалось уже несколько тысяч. А что касается веретен прядильного производства, то здесь их было больше, чем в Швеции, Дании и Голландии вместе взятых! Условия труда на фабриках были тяжелыми – они не закрывались даже ночью, а смена длилась порой по 18 часов. Естественно, стачечное движение революционных лет не могло пройти мимо Костромы.
В советское время льняная промышленность переживала расцвет. Костромичи перевыполняли план, сеяли все больше льна, фабрики обрастали жилыми кварталами и инфраструктурой. Появлялись новые микрорайоны, изменилась сама архитектура города. Сейчас, по статистике, треть всего российского льна производится именно в Костроме. И, к слову, шестая часть европейского.
Что же до сыра, то с ним сложнее: отечественное сыроварение – дело молодое, ему и двух веков еще не исполнилось. Изначально сыр в нашей стране делали исключительно иностранцы, продавали за баснословные деньги и делиться рецептами с русскими не желали. Но нашелся один не самый богатый человек, который не стал терпеть подобную дискриминацию. Николай Васильевич Верещагин, брат знаменитого художника-баталиста, сумел «заразить» друзей идеей развить отечественную сыроваренную промышленность. Товарищи «поделили» Европу, поехав постигать премудрости ремесла за границей.
Вернувшись, полученные знания стали применять на практике. Верещагин создал экспериментальную артель в Тверской губернии, открыл школу сыроварения недалеко от Конакова… Производил отличные сыры, сгущенное молоко (неведомое доселе лакомство) и сливочное масло. Даже знаменитое вологодское масло начали изготавливать как раз на мощностях верещагинских предприятий! Но это потом. А пока, в конце 70-х годов XIX века один из товарищей Верещагина – Владимир Бландов – осел в Костроме, где и запустил собственную сыроварню. Всего четыре работника уже за первый год существования предприятия произвели почти 13 тонн сыра!.. Если есть желание узнать побольше о традициях этого интересного и вкусного производства – пожалуйста, в городе открыт специальный «сырный» музей.
Добрые традиции хранят и сегодня, выпуская сыр разных сортов, регулярно берущий медали на разных выставках. Вполне заслуженно, в чем может убедиться каждый – достаточно прийти в Мучные ряды, где расположилась Сырная биржа. Приятного аппетита!
Трудно, наверное, найти в России город, который сравнился бы со Смоленском по части невзгод, выпадавших на его долю на протяжении многих столетий.
Основанный задолго до 862 года, один из первых русских городов сначала был племенным центром кривичей, а в XII–XIV веках – центром княжества. Смоляне противостояли натиску немцев и литовцев с запада, участвовали в сражениях на Калке и Куликовом поле. А также вели успешную торговлю, контролируя верхнеднепровский участок «пути из варяг в греки». С этой точки зрения у Смоленска все было хорошо, с других – не очень. Зажатое между двумя растущими и непрерывно враждующими центрами силы – Москвой и Литвой – княжество просто обречено было играть роль буфера, о который постоянно бьются с двух сторон. Предел прочности иссяк к концу XIV столетия. Вильна оказалась проворней, и в 1404 году Смоленщина вошла в состав Великого княжества Литовского.
«Под Литвой» смоляне вели себя по-всякому: могли честно и доблестно сражаться в Грюнвальдской битве (1410), а могли и бунт поднять (1440, так называемая «великая замятня»). С другой стороны, Москва не могла долго мириться с тем, что столь важным городом (исконно русским к тому же) владеет сосед, да еще окатоличенный. Дело было за малым – накопить силы. И вот в 1514 году Василий III лично повел войска на Смоленск. Через две недели осады горожане вынудили литовский гарнизон сложить оружие. Смоляне присягнули на верность Москве, Вильна признала Смоленск за русскими лишь через восемь лет.
До конца XVI века городские укрепления были деревянными, что, конечно, не соответствовало ни велениям времени, ни стратегическому положению города. И вот при Борисе Годунове была построена знаменитая каменная крепость (называть ее кремлем и неправильно, и язык не поворачивается – она охватывала не один детинец, но весь город целиком!) Шесть с половиной километров стен, девять ворот, 38 башен (сохранились 18) – выдающийся памятник фортификации! Произведение искусства, не иначе – настолько эстетически красива могучая твердыня, взметнувшаяся над изрезанным оврагами днепровским берегом, над зеленью деревьев, над домами, до сих пор не смеющими оспорить высоту кирпичных башен. Автор этого великолепия – выдающийся зодчий Федор Конь.
Крепость строилась «ударными темпами», в дождь и снег, невзирая на время года и даже на поразивший Россию в 1600 году голод. В 1602 году ее закончили. И очень вовремя. Уже через несколько лет вспыхнуло вооруженное противостояние с Речью Посполитой, пытавшейся отхватить от России то, что плохо лежало. Плохо на тот момент лежало почти все, но в первую очередь ключ-город – Смоленск. С 1608 года поляки и литовцы начали «прощупывать» порубежную оборону восточного соседа. Не встретив достойного сопротивления, в 1609 году король Сигизмунд III двинул армию на Смоленщину, имея в качестве программы-максимум взять не только сам Смоленск, но и Москву, чтобы посадить русским царем своего сына Владислава.
Смоленской обороной руководил воевода Михаил Шеин. Ему удалось в максимально сжатые сроки перевести город на осадное положение – усилить крепость, распределить обязанности защитников, установить строгую военную дисциплину. Осенью поляки осадили Смоленск. Вероятно, Сигизмунд полагал, что горожане сдадутся без боя – среди них до сих пор было сильно «пролитовское лобби». По крайней мере, под Смоленск польский король пришел вообще без артиллерии – ее подогнали позже, когда выяснилось, что русские намерены обороняться. Первая попытка взять город с помощью подрыва ворот успехом не увенчалась: Копытинские ворота вообще не удалось взорвать, а атаку на Авраамиевы защитники города успешно отбили. Сигизмунд переключился на тактику «инженерной войны» – началось долгое противоборство польских и русских минеров, одни пытались подрыть под стены подземные ходы и заложить взрывчатку, другие весьма успешно эти подкопы разведывали и обрушивали. Артиллерийская дуэль не приносила решающего успеха ни той, ни другой стороне. К зиме 1609–1610 осаждавшие отказались от активных действий.
Но осажденным зима не принесла передышки. В то время как поляки могли свободно пополнять людские резервы, провиант и боезапас, запертые в городе смоляне были обречены на голод и упадок сил. Но и потом – и весной, и летом – новости с «большой земли» приходили хуже некуда. Сначала – безвременная смерть Скопина-Шуйского; потом – поражение под Клушиным русских войск, посланных на деблокаду Смоленска; ну и под конец – низвержение Василия Шуйского. Пропольски настроенная «Семибоярщина» послала Шеину приказ сдать город, но он гордо отказался. В это время у поляков уже была тяжелая артиллерия, и пушкари принялись методично разрушать крепостные стены. Тем не менее, силы смолян хватило еще на год осады. Еще на одну кошмарную голодную зиму, на оборону города на руинах его укреплений под систематическими бомбардировками. Поляки вошли в Смоленск лишь 3 июня 1611-го. Жители заперлись в соборе и, когда захватчики ворвались внутрь, подорвали порох, взлетев на воздух вместе с храмом и вражескими солдатами. Шеин до последнего отбивался врукопашную, но был схвачен и пленен; освободить воеводу смогли лишь через 8 лет, после многих перенесенных им пыток и унижений, которые он выдержал с честью.
Смоленск перешел Речи Посполитой, но какой ценой! Сколько интервентов сложили свои головы под его стенами! Как пошатнулся престиж короля Сигизмунда! Однако потеря Смоленска была серьезным престижным уроном и для России. Неудивительно, что вернуть город попытались уже в 1613 году. После освобождения Москвы Минином и Пожарским наши войска «на кураже» отбили Вязьму, Дорогобуж и Белый, но с ходу взять Смоленск не смогли. Русские повторили ошибку Сигизмунда – рассчитывали на сдачу города без боя и не готовили решительного штурма. Этот просчет повлек за собой длительную осаду, при этом силы приходилось постоянно распылять, чтобы бороться с польскими отрядами, посылаемыми на помощь осажденным и срыв наших коммуникаций. Один из таких отрядов под командованием Гонсевского сумел-таки перерезать пути снабжения, что вкупе с общим усилением польской группировки привело к тому, что в 1617 году осаду решено было снять. Деулинский мир 1618-го оставил Смоленск за Речью Посполитой.
Второй раз отбить город русские попытались в 1632 году, и тут неудача была еще более болезненной. Хотя поначалу ничто не предвещало беды: войска под командованием воеводы Шеина, стремившегося взять реванш за свое «смоленское сидение», действовали довольно успешно… Правда, для того, чтобы собрать значительную армию (24 тысячи человек), пришлось воспользоваться услугами наемников и ослабить гарнизоны южных крепостей. Этим воспользовались союзники поляков: летом 1633-го по русскому Черноземью пронеслись отряды запорожцев, а за ними раскаленным утюгом пошла орда крымчаков. Дворяне, мобилизованные в войско Шеина из южных земель, в массовом порядке бросали армию и возвращались на защиту своих домов – счет дезертиров шел на тысячи. В итоге поляки подтянули силы, блокировали лагерь русских, и осаждающие превратились в осажденных. Шеин держался полгода, но в феврале 1634-го капитулировал – у него осталось не больше трети армии. И хотя воеводе удалось договориться о беспрепятственном проходе всех уцелевших в Россию, даже при оружии и знаменах (неприятелю оставили только осадную артиллерию), в Москву возвращалось разбитое, униженное, опозоренное войско. Шеин, герой Смоленской осады 1609–1611 годов был обвинен в предательстве и казнен.
Отбить Смоленск удалось только при Алексее Михайловиче, в 1654 году. После месяца осады польский гарнизон сдал крепость в обмен на свободный проход в Речь Посполитую. Андрусовский мир навечно закрепил Смоленск за Россией. Если учесть, что в том же 1654-м произошло воссоединение Украины с Россией и возвращение Киева – границы нашей страны значительно отодвинулись на запад.
Полтора века мирной жизни превратили Смоленск в крупный, процветающий город. После польского владычества его фактически отстроили заново, в особенности это касалось православных храмов – поляки не очень-то жаловали иноверцев. Были восстановлены главные архитектурно-исторические сокровища Смоленска – три древние, XII века, церкви: Иоанно-Богословская, Архангельская-Свирская и Петропавловская на Городнянке. На Соборном холме вознесся новый Успенский собор (старый, тоже XII века, как мы помним, был взорван в осаду; так вот захватчики даже не утрудились разобрать руины). Новый грандиозный храм возвели в 1677–1740 годах, был он о семи главах, но в 1761-м случилось несчастье – они обрушились. Нынешний облик собор получил в 1772 году. Он словно парит над городом, помножив свою высоту на высоту холма – феерический бело-голубой, с золотыми маковками и круглыми окнами-иллюминаторами небесный корабль. Собор настолько красив, что его в свое время пощадили и Наполеон, и Гудериан…
…16 августа 1812 года у Смоленска появились французские войска. Им противостояли силы Барклая-де-Толли. Наполеон активно маневрировал, стремясь навязать русским генеральное сражение, в котором имел все шансы одержать победу; якобы «нерешительный» Барклай, храня армию от бессмысленной бойни, уворачивался от столкновений и отходил к Смоленску, туда же на соединение с ним вел своих людей Багратион. Когда началось сражение, оба полководца были еще в одном переходе от города; оборону Смоленска взял на себя корпус Н.Н. Раевского. Он продержался критические первые сутки, изрядно потрепав французов, и 17 августа был сменен корпусом Д.С. Дохтурова. Наполеона, все еще ожидавшего решительной схватки, удалось перехитрить, сковать локальными стычками, а после императору французов оставалось лишь наблюдать с другого берега Днепра, как отходят основные русские силы: ожидаемое генеральное сражение вылилось в арьергардный бой в городских предместьях. Стороны понесли потери до десяти тысяч человек каждая. Город горел целиком, и 18 августа русское командование приняло решение более не удерживать пылающие руины. Как писал русский офицер и поэт, уроженец Смоленщины Ф.Н. Глинка: «Город весь сквозной… ветер свищет среди обгорелых стен; по ночам кажется, что развалины воют». Лишь уцелевшая в огне крепость и возвышающийся над ней собор напоминали о том, что это пепелище было Смоленском…
В память о том сражении в 1841 году в Лопатинском саду был открыт монумент защитникам города – строгий чугунный столп с луковичной главой стал первым в России «гражданским» памятником событиям Отечественной войны. А в честь столетней годовщины битвы, на «бульваре в память 1812 года» (ныне это Сквер Памяти Героев) поставили, пожалуй, самый знаменитый памятник Смоленска – «Благодарная Россия – Героям 1812 года». Автором проекта был военный инженер Николай Шуцман. Нынешние смоляне, с целью экономии речевых ресурсов, сокращают длинное название до простого «памятник с орлами». Орлы, защищающие гнездо – это, разумеется, русская армия, а ползущий по скале дерзкий галл – сами понимаете кто.
После Отечественной войны город медленно, но восстанавливался. Стал важным культурным центром России: здесь жили и творили композитор М.И. Глинка и прозаик В.А. Вонлярлярский, много дала городу общественно-просветительская деятельность М.К. Тенишевой. В бывших пригородных имениях Талашкино и Фленово, где Мария Клавдиевна устроила центр развития народной художественной культуры и сельского хозяйства, в советское время был организован музей-заповедник – ныне одна из известных достопримечательностей Смоленска.
Интересно, что после революции на Смоленскую область претендовала БССР (республику сформировали на основе земель Западной области, центром которой как раз был Смоленск), но перепись населения показала преобладание этнических русских.
Самой страшной страницей в истории города стала Великая Отечественная. Смоленск снова грудью стал на защиту Отечества. Два месяца, с 10 июля до 10 сентября, гремело грандиозное Смоленское сражение – семь армий с советской стороны, три армии и две танковые группы с немецкой. Германское командование стремилось прорвать оборону, рассечь советские войска на три части, окружить и уничтожить. Москва не могла планировать активных действий – истрепанные силы Первого Стратегического эшелона отводились на доукомплектование, Второй Стратегический только развертывался. Оставалось только реагировать на действия немцев. Враг полностью владел инициативой.
Гитлеровское наступление началось по нескольким направлениям, удалось быстро захватить Невель, Велиж, Демидов, Полоцк, Оршу… 16 июля передовые части Гудериана вошли в Смоленск. 21 июля Ставка попробовала нанести контрудар, чтобы пробить коридор к блокированным под городом нашим силам. Однако суета в принятии решений и их исполнении не позволила добиться успеха, более того, в окружение попали новые части, сгорели в боях последние боеспособные мехкорпуса… Положение складывалось критическое. К августу Смоленск был оставлен, советские войска с большой кровью ушли за Днепр. Немцы развивали успех, как от большого пирога отрезая все новые и новые куски от утрачивающей монолитность советской обороны. В котлы попадали дивизии, истаивали под неприятельскими ударами корпуса. Положение было столь жутким, что 21 августа Гитлер, чувствуя, что его войска полностью контролируют ситуацию, отозвал 2-ю танковую группу Гудериана вместе с 2-й полевой армией и развернул их на юг – на окружение советского Юго-Западного фронта… В момент, когда немецкие клинья сошлись под Лохвицей, разразилась грандиозная киевская катастрофа. Однако выход из боя столь крупных сил на смоленском участке фронта позволил Ставке продолжить попытки контрударов. Один из них, возглавленный Г.К. Жуковым, вошел в историю как Ельнинская операция. Жуков провел успешное наступление против захватившего Ельню 20-го немецкого корпуса, вклинившегося в советскую оборону и создававшего фланговую угрозу Западному и Резервному фронтам. Разгромить корпус не получилось – он отошел, оставив город, но оперативное положение наших войск в целом улучшилось. Успех был локальный, и одно время было «модно» пенять на «советскую пропаганду» – мол, раздула событие… но если подумать – как нужна была уставшим и подавленным от череды поражений войскам хотя бы локальная победа! И не вина тех, кто срезал Ельнинский выступ, в том, что советское контрнаступление на других участках фронта оказалось безуспешным – будь иначе, кто знает, как бы повернулись события?
Ельнинскую операцию иногда называют первым удачным контрнаступлением советских войск в 1941 году. Это не совсем так: одним из первых – да, но не первым: незадолго до этого наши солдаты пусть временно, но отбили у врага Великие Луки. Но Ельню заметили. В боях на выступе родилась Советская Гвардия. Отличившиеся в сражениях 100-я стрелковая дивизия И.Н. Руссиянова и 127-я стрелковая дивизия А.З. Акименко были удостоены звания соответственно 1-й и 2-й гвардейских.
…После Смоленского сражения фронт стабилизировался на 20 дней. Советские потери были огромны – убиты и ранены были три четверти миллиона человек. Немцы потеряли около ста тысяч. Безусловно, сражение было нашими войсками проиграно. Но парадоксальным образом (война вообще полна парадоксов) в масштабах стратегии это поражение обернулось в плюс. Немцы не ожидали ни столь яростного сопротивления, ни того, что бои затянутся на два месяца. Они тратили силы, у них уходило время. Его еще хватит им для рывка на Москву – но не для захвата нашей столицы.
В напряженнейшей Смоленской битве немецкий блицкриг был сорван. Война переходила в затяжную фазу. Выиграть такую войну Германия не могла.
25 сентября 1943 года Смоленск был освобожден. В 1985 году – стал Городом-Героем.
В послевоенные годы разрушенный войной город отстроился и преобразился. В очередной раз были отремонтированные старинные памятники архитектуры, на месте уничтоженных кварталов появилась новая застройка в монументальном стиле «сталинского ампира». Величественные сооружения с широкими фасадами и характерными башнями очень украсили Смоленск. Несмотря на то, что не так давно советскую архитектуру в частности и градостроительство в целом было принято ругать на чем свет стоит, это не вполне справедливо. В случае Смоленска – совершенно несправедливо. Тем более, что и уцелевшим старинным кварталам нашлось место. И прекрасным паркам, и седой крепости.
Официально Тула на год старше Москвы, хотя многие историки и ставят под сомнение эти данные Никоновской летописи, считая документ XVI века слишком ненадежным источником для реконструкции событий века двенадцатого. Достоверно известно, что, по грамотам 1382 года, город уже был, хотя в те времена ничем особым не выделялся.
До середины XV века Тула успела побыть и под Рязанью, и под Литвой, окончательно став «московской» при Василии Темном. А при его внуке – Василии III – о захолустном некогда городке (по Далю: Тула – «скрытое, недоступное место») заговорили как о стратегической точке России. Да как заговорили! До сих пор говорят. Бывают у городов периоды взлета и падения, но Тула как подняла гордо голову, так ее и ни разу не склоняла. Сокрушить стены этой крепости не удалось ни одному из захватчиков.
В XV–XVI веках направление к югу от Москвы было не менее горячим, чем западное. Нам, привыкшим, что Украина – это название соседнего государства, может показаться необычным, что в старину «украин» у нашей Родины было много. И одна из них находилась как раз в современной Тульской области. Это сейчас Чернский, Кимовский, Богородицкий районы – сердце России, а пятьсот лет назад Русская земля от этих краев была ощутимо «за шеломянем»… За украйной никто не мог чувствовать себя в безопасности – беспокойное и жестокое Крымское ханство считало просторы Черноземья своими кочевыми угодьями. Русские города, возникавшие здесь, назывались «польскими» – опять же, имея отношение отнюдь не к Польше, но к Полю; и Поле это, столько кровушки попившее у русского люда, совсем не за красивые кыпчацкие глаза прозвано было Диким…
Но время шло, и Русь крепла. Считать дни от набега до набега крымчаков, отсиживаться за Окой, с тоской взирая на давно не ведавшие сохи плодородные просторы юга, было уже невыносимо. И вот в самом начале XVI века Василий III решил наконец запечатать надежной твердыней печально известный Муравский шлях – тогда самое угрожаемое направление крымской украйны, – а заодно и создать крепость для обеспечения дальнейшего наступления в степь.
Да, это так: тульская крепость, сооружение, казалось бы, сугубо оборонительное, во времена своего создания была вполне «наступательной». Ее поставили не просто вдали от главной линии обороны – окского «Берега» – а сильно вдали. Спустя несколько десятилетий на Тулу ориентировали новый пояс укреплений – Большую засечную черту, «отхватившую» для Руси у Поля еще порядочный кусок земли. Бросается также в глаза, что стоит Тула, казалось бы, вопреки всем законам фортификационной логики: не за естественной границей – рекой Упой, а перед ней, если смотреть со стороны степи. Город вынесли вперед, как плацдарм; аванпостом русского государства стал этот смелый эксперимент, большая крепость (в 1509 г. – деревянная, в 1520 г. – уже каменная) в предполье. Город, который не просто тормозил орды кочевников, но и сам посылал вперед свои сторожи, полки, армии.
Каменную крепость строили быстро и, кажется, из чего под рукой было. Стены напоминают слоеный пирог: начало им было положено из белого камня, который добывали в венёвских каменоломнях. Потом освоили обжиг кирпича на месте, и верх достраивали уже красный, с характерным московским «ласточкиным хвостом». Впрочем, местами можно увидеть и такую чересполосицу: белый камень – кирпич – снова белый камень – и снова кирпич! Все говорит о том, что крепость действительно возводили в жестком цейтноте и в связи с этим, вероятно, привлекали не одну артель мастеров.
Тульский кремль стал предтечей укреплений Коломны, во многом по его образцу строился самый маленький кремль Подмосковья – Зарайский, а до появления в 1550-е белокаменной крепости Серпухова Тула была, по сути, единственной по-настоящему мощной преградой на пути кочевников. Добрых полтора десятка раз она встречала незваных гостей с юга. 1552 год – год взятия Казани – едва не обернулся для туляков кошмаром, когда из Крымской орды нагрянул Девлет-Гирей. В городе в тот момент… не было гарнизона – полки присоединились к Казанскому походу. На стенах билось фактически народное ополчение – мастеровые мужики, женщины и даже дети. Когда к ночи осаждающие сумели проломить ворота, горожане быстро сделали завал и выиграли время до рассвета. Этого хватило: к восходу солнца от Коломны подошли войска Грозного, прогнавшие крымчаков «с великим срамом». Спустя три года Девлет-Гирей опять попробовал взять Тулу, и опять потерпел поражение.
К XVIII веку российские границы отодвинулись далеко на юг, и старинная крепость утратила свое значение; но не утратили значения отточенные за много лет навыки туляков, ставших главными царскими оружейниками. Последний раз Тула держала оборону спустя четыреста с лишним лет после постройки городских укреплений. Панцирным клещам Гудериана чуть-чуть не хватило инерции сомкнуться на городе. А дальше… опять же – «остервенение народа, Барклай, зима иль русский Бог?» Гордая Тула так и осталась непокоренной.
И нет ничего удивительного в том, что именно в Туле, городе – храбром воине и умелом труженике – появился старейший в нашей стране музей оружия.
Оружейников в России всегда было много, но мировую славу снискали именно тульские. Традиции их ремесла уходят в глубину веков. А подлинный расцвет производства начался с Петра I: царь, готовясь к Азовским походам, разместил у тульских мастеров заказ на две тысячи единиц огнестрельного оружия в год. А еще – по легенде – попросил оружейника Никиту Демидова починить ему сломавшийся иностранный пистолет. Сделать это было уже невозможно, но в назначенный срок мастер вручил царю точную копию испорченного оружия. Петр, убежденный, что это тот самый пистолет, будто бы стал нахваливать надежную заморскую конструкцию; а Демидов обиделся, сказал, мол, и туляки «супротив немца постоят». Тут славившийся своей горячностью царь ударил оружейника со словами: «Сперва сделай, потом хвались». «Сперва узнай, потом дерись», – парировал оружейник, указывая на собственное клеймо.
Легенда, может, и приукрашивает, да только результат от того не меняется: талантливому мастеру достались Верхотурские заводы и невьянская железная руда в Уральских горах. Именно на Урале развернется в полную силу династия Демидовых. А в Туле царь распорядился создать оружейный двор, на котором производилось до полутора десятков тысяч ружей и пушек в год…
После того как тульские стволы подтвердили свою надежность и качество в сражении под Полтавой, Петр I снова решил отметить туляков. В 1712-м своим указом он повелел возвести Тульский оружейный завод, а чуть позже – распорядился «старинные пушки и фузеи не переливать и не портить, а сдавать как курьезы в цейхгаузы на сохранение… для памяти на вечную славу». В результате всего за полвека коллекция стала столь богатой, что Матушка Екатерина отдала специальное распоряжение о создании Палаты редкого и образцового оружия. Просуществовала, правда, она чуть более десяти лет – потом все экспонаты попросту перевезли в московскую Оружейную палату.
В ХХ веке музей оружия осел на территории Тульского кремля – в бывшем Богоявленском соборе. Недавно получил и новое здание – шлемообразную новостройку близ Демидовского некрополя на правом берегу Упы. Сейчас в собрании музея – более восьми тысяч единиц хранения: на их примере можно проследить не только историю производства оружия, но и историю нашей страны от Петра до наших дней.
В советские годы Тульский завод выпускал легендарные винтовки СВТ, авиационные пушки ШВАК, револьверы «Наган» и, конечно же, фирменные пистолеты ТТ – «тульские, Токарева». Ныне он производит, в частности, модификации знаменитого автомата Калашникова и грозную противотанковую ракету «Конкурс».
Другой не менее известный тульский «бренд» – сугубо мирный, вторая сторона здешнего дуализма. Пряники выпекают в городе как минимум с 1658 года. По крайней мере, именно тогда они впервые упоминаются в писцовых книгах. Сейчас это популярный сувенир и просто лакомство, их выпускают в промышленных масштабах с начинками главным образом двух видов – повидло и сгущенное молоко. А вот в старину…
…В старину они назывались медовым хлебом – их завезли на Русь варяги в IX веке. Потом в медовый хлеб придумали добавлять травы и коренья, а уж когда из экзотических стран к нам пришли «сухие духи» – специи, пряники приобрели более привычный современному человеку вкус. В тесто начали добавлять перец, тмин, имбирь, апельсиновые корки и другие приправы. В качестве начинки использовали джемы и повидла обязательно из местных ягод. Рецепты пряников держали в строжайшей тайне, а все ингредиенты взвешивали не гирями, а разновесами, роль которых играли камни и куски железа. Эталона не было – зато какое разнообразие пропорций и вкусов! В каждой семье пряничников эти «фирменные» разновесы тщательно охранялись – не дай бог попадут к конкурентам!
Прежде пряники пекли в специальных пряничных досках, сделанных не просто из абы какого дерева, а непременно из нижней части ствола тридцатилетней груши или березы. Толщина форм была всего пять сантиметров, а сушили их двадцать лет! Столь трепетное отношение к пряникам неудивительно, ведь в Туле они сопровождали человека с рождения до самой смерти. Именинные пряники прятали за икону ангела-хранителя, чтобы он первым отведал лакомство и был добр к своему «подопечному». Дети по ним учили азбуку. Пряник дарили на свадьбу. Когда гостей начинали угощать им, это служило сигналом: пора расходиться. А на следующий день молодожены выменивали пряник (уже другой, разумеется) у родственников на деньги и подарки. Да и на поминках неизменно подавали пряники – дабы пришедшие усерднее молились о душе усопшего.
Позднее тульские пряники стали делать в виде поздравительных открыток, а также выпускать их в честь тех или иных событий – юбилея Куликовской битвы, Бородинского сражения, подвига Ивана Сусанина, коронации нового царя… А где пряники – там и чаепитие. Самовар тоже родом из Тулы, и, как известно, со своим в город лучше не соваться. Считается, что первый самовар изготовили на досуге в 1778 году в мастерской оружейных дел мастера Федора Лисицына его сыновья Иван и Назар. А прообразом этого приспособления, скорее всего, можно считать металлический агрегат для варки популярного на Руси напитка – сбитня.
Новинка пришлась по вкусу. Через 20 лет у Лисицыных уже была своя фабрика, а веком позже таких фабрик в Туле было уже тридцать, и выпускали они по 120 тысяч самоваров в год… Да каких самоваров! Всех размеров и форм, вплоть до самых причудливых – с кранами в виде дельфинов, например. Любопытно, что раньше самовары продавались на вес: латунные стоили по 64 рубля за пуд, красномедные – по 90…
К ХХ веку крупнейшим в городе предприятием была фабрика И.Ф. Капрызина. Во время Первой Мировой войны она временно перешла на выпуск военного оборудования, а после революции предприятие национализировали, но исторический профиль сохранили. Фабрике было дано имя Ленина, однажды там даже выпустили полутораведерный самовар с портретом вождя.
В 1960-е годы спрос на самовары пошел на спад – повсеместно в квартирах появился газ. И лишь в середине 2000-х в Туле снова стали выпускать жаровые самовары – только теперь это уже дорогие штучные экземпляры.
ЗАРАЙСКИЙ КРЕМЛЬ
Форпосты России – это не только отмеченные подвигами крепостные башни и города воинской славы. Все же война – это разрушение, а большинство людей хотят жить, растить детей и кормиться солоно. Воинскую силу России всегда равновесила сила мирная – созидательная, трудовая, без этого канули бы мы, как канули грубые гунны и недальновидные вандалы. А где труд – там и торговля, обмен продуктами производства. Не было у Руси естественных границ на западе, юге и востоке – защищаясь от беспокойных соседей, прирастали те окраины крепостями. А Русский Север, простирающийся до Ледовитого океана – лучшего пограничника – и жил спокойней (хоть климатические условия и жестче), и был для России морским окном в Европу задолго до Санкт-Петербурга. Через Сухону и Северную Двину выходили в море корабли. Северные форпосты России – деловые, торговые.
Великий Двинский речной путь отмечен славными городами: Тотьмой, родиной «русских колумбов» – исследователей Северной Америки (один из них, Иван Кусков, основал знаменитый Форт-Росс в Калифорнии); богатым и роскошным Великим Устюгом, который облюбовал в качестве своей резиденции Дед Мороз; Холмогорами, откуда в 1730 году отправился в Москву 19-летний Миша Ломоносов, будущий ученый-энциклопедист и основатель Московского Университета; наконец, Архангельском, бывшим долгие годы единственным крупным морским портом России.
Вологде, расположенной у самых истоков этого пути, сам Бог велел стать «воротами Севера». С одной стороны, меньше двухсот верст от Ярославля – одного из важнейших купеческих центров. С другой стороны – вот струг, вот река: из Вологды – в Сухону, из Сухоны – в Двину, а там и Белое море, экспорт и импорт… Немудрено, что основавшие город новгородцы упорно и последовательно пресекали всяческие поползновения в сторону Вологды ростово-суздальских, тверских и московских.
Кстати, об основании: официально Вологда – ровесница Москвы, и эту дату застолбили только в ХХ веке памятником 800-летию города на так называемой Ленивой площадке: просто считается, что Вологда началась на этом месте с неподходящим для какого бы то ни было начала названием. Но поскольку версия о 1147 годе базируется не на древних летописях, а на «Повести о чудесах Герасима Вологодского» аж XVII века, разумеется, возникают сомнения. Не верящие в чудеса считают, что реально город возник не раньше середины XIII столетия, когда и упоминается в письменных источниках.
Соперничество за Вологду длилось долго. Ее брал Василий I, в ней отбывал ссылку Василий II Темный, а конец территориальным спорам положил младший сын последнего – Андрей Меньшой, после смерти отца получивший в удел Вологду и Кубену. В 1481 году Андрей умер бездетным, завещав свои земли старшему брату – московскому великому князю Ивану III. На том и спорам конец.
В Московском княжестве Вологда быстро стала центром внешней торговли (с Англией и Голландией)… и – местом политической ссылки. Почин Василия Темного сработал, что ли? В древние времена сюда были отправлены казанский хан Ильхам и литовский гетман Острожский, опальные племянники Ивана III – Иван и Дмитрий Углицкие. В новое время список знаменитых ссыльных пополнили Бердяев и Луначарский, Мария Ульянова и Молотов… И, разумеется, Сталин. Дом, где он жил в Вологде – ныне музей вологодской ссылки.
А при Иване Грозном Вологда чуть не стала Москвой-2. Самодержец не только определил город в опричные земли, но и планировал устроить здесь свою резиденцию. В 1566 году начал строить огромный каменно-деревянный кремль: 46 гектаров – вдвое больше Московского! Его грандиозный главный храм, заложенный при Грозном, должен был как минимум не уступать Успенскому собору кремля московского. Городу светило большое будущее, «стройка века» близилась к концу, но… В 1570 году все изменилось одномоментно и бесповоротно. В разгар одного из визитов царь внезапно уехал из Вологды, охладев к ней раз и навсегда. Версия о нападении на Москву крымчаков, сдернувшем Грозного с северов, не объясняет этого внезапного охлаждения; логичней выглядит предположение о моровой язве, из-за которой Иван Васильевич был вынужден покинуть город. Самая поэтичная версия – легенда о плинфе, выпавшей откуда-то с верхотуры строящегося собора и тюкнувшая монарха в маковку. Якобы Грозный так осерчал, что и город оставил, и собор не достроил. Как ни странно, сугубая легенда, в отличие от «научных» версий, как раз-таки объясняет глубокую обиду царя на Вологду. Тем более что собор он действительно не достроил. Освящали его уже при Федоре Иоанновиче, причем не как Успенский (так задумывал Грозный), а как Софийский. Обида первого русского царя и вологжан, видать, оказалось взаимной – жители города предпочли не копировать Москву, а вспомнить свои новгородские корни.
Софийский собор и поныне – красивейший храм Вологды. Величественный, уверенный в себе XVI век. А вот колокольня – вторая половина века девятнадцатого! По виду, честно говоря, не скажешь – настолько удачно вписана. И только приглядываясь повнимательней, замечаешь характерную эклектичную псевдоготику. Но нижние 17 метров новой колокольни все-таки остались от старой. Если кому захочется узнать, как та выглядела – нужно выйти за рамки «парадной части» Вологды и на задворках гаражей отыскать комплекс бывших церквей Владимирского прихода. Вот их колокольня – как раз копия старой соборной.
А громадный вологодский кремль так и не достроили. То, что ныне просторечно называется «кремлем» – на самом деле архиерейский двор, одна двадцатая часть от запланированной твердыни Ивана Грозного.
Настоящей крепостью (архиерейский двор чисто декоративен) можно считать Спасо-Прилуцкий монастырь. Обитель, основанная в 1371 году учеником Сергия Радонежского – Дмитрием Прилуцким – к середине XVII века оделась в каменные стены толщиной в два и высотой до семи метров. Пусть не вводит в заблуждение «веселенькая» бело-желто-оранжевая раскрасочка башен – они вполне боевые. Впрочем, испробовать их мощь в реальном деле не довелось. Монастырь ныне известен тем, что на его территории находится могила поэта Константина Николаевича Батюшкова. Знаменитый вологжанин, по выражению Белинского, «много и много способствовал тому, что Пушкин явился таким, каким явился действительно». Именно с Пушкиным почему-то путают порой туристы бронзового Батюшкова работы скульптора Клыкова. Памятник «с конем», установленный в самом сердце Вологды, на высоком берегу у архиерейского двора, уже стал неотъемлемой частью города. Хотя многие жители и считают – мол, лучше бы было поменьше коня, побольше Батюшкова.
С основанием Санкт-Петербурга Вологда навсегда утратила значение торговых «ворот севера». Но по сей день сохранила очарование бело-румяного северного города, милого и слегка провинциального губернского центра.
МАСЛО, КРУЖЕВО И СЕРЕБРО
В тот драматичный момент истории, когда Петр I начал рывок на Северо-запад, геополитическое положение России было далеко от идеального.
С одной стороны – безусловно: вторая половина XVII века принесла России значительные территориальные приобретения. Возвращены Киев и Смоленск, получен выход к Азовскому и Черному морям. С другой стороны, изоляцию от Западного мира преодолеть не удавалось. Османов и поляков потеснили – но они по-прежнему оставались «буфером», весьма недружелюбным, отделявшим Россию от Европы. Действительно «окном», лучше не скажешь, мог бы стать выход на Балтику. До этого морское сообщение с западными странами поддерживалось «через голову» – огромным крюком через Ледовитый океан, где и в наши дни навигация – серьезное испытание. Петр стремился сделать Россию державой амбивалентной, сильной и на суше, и на море; при этом – ориентированной на западные достижения. Балтика нужна была как воздух.
Но мощнейшей силой, контролировавшей акваторию, была в тот момент Шведская империя. В ходе Смуты шведы «оттяпали» у России Ингерманландию и Карелию; памятны были и более древние времена, когда русские владели городами в Прибалтике. Просто так отдавать захваченное Стокгольм не собирался. Отметим, что Петр схитрил – и, объявляя Карлу XII войну, в официальной ноте не упомянул территориальные претензии, а сослался на неучтивый прием, оказанный шведскими дипломатами русскому царю в Риге в ходе «Великого посольства». Тот факт, что Петр находился в составе делегации инкогнито, не упоминался.
Потерпев болезненную неудачу под Нарвой, русский царь сумел реорганизовать войска, значительно увеличить количество артиллерии (в том числе за счет переплавленных церковных колоколов), перегруппироваться и достичь успеха на берегах Невы. В 1702 году яростным и героическим штурмом был взят Нотебург – удерживаемая шведами старая новгородская крепость Орешек. Брать остров-крепость было невероятно сложно, на приступ пошли добровольцы, большей частью из Семеновского полка. Успеха удалось достичь далеко не сразу, в какой-то момент Петр даже думал об отступлении и пытался послать сражающимся на острове гонца; есть легенда, что возглавлявший штурм князь М.М. Голицын велел передать царю: «Теперь я принадлежу не Петру, а Богу». Штурм продолжался 13 часов и завершился нашим успехом.
В 1703 году была взята шведская крепость Ниеншанц на стрелке Невы и Охты; таким образом, все течение Невы от Ладоги до дельты перешло под российский контроль. Чтобы закрепить успех, 27 мая 1703 года на Заячьем острове, близ устья Невы, была заложена Петропавловская крепость – первое сооружение нового города Санкт-Петербурга.
Питер ведь не сразу стал Северной столицей, до этого он побывал северным форпостом. В 1704-м на левобережной стороне невского устья заложили вторую крепость Петербурга – Главное Адмиралтейство (да, нынешнее здание Андреяна Захарова стоит на месте вполне себе настоящей фортеции). Но все это была пассивная оборона; недостаточно было запечатать Невское устье – в идеале нужно было удерживать корабли противника подальше от него. Заложенный в том же 1704-м Кронштадт блестяще сыграл отведенную ему роль «идеальной морской крепости». Ни разу не подпустил вражеский флот к Северной столице. «Окно в Европу» было надежно забрано в ставни.
Днем основания Кронштадта (18 мая) считается закладка крепости Кроншлот по проекту знаменитого Д. Трезини. Собственно крепость Кронштадт возникла чуть позже, в 1723 году, тогда же произошло переименование города. От большой цитадели на острове Котлин протянулись к северному и южному берегам Финского залива цепочки островов с укреплениями поменьше – фортами. Сейчас их состояние далеко от идеального (это мягко сказано), а в прошлом вся система – настоящий шедевр морской фортификации. Далеко видно золото на могучей главе величественного Никольского собора (закончен в 1913 году) на Якорной площади – это самый большой в России «морской» храм и лучшая работа выдающегося мастера эклектики архитектора В.А. Косякова. Другие интересные достопримечательности старого Кронштадта – один из старейших в России маяк Толбухин (1719), первый в нашей стране сухой док Петровский (1752), Петровский же парк с памятником первому российскому императору, музеи – «Кронштадтская крепость» и квартира святого Иоанна Кронштадтского.
В 1720-е город-остров становится колыбелью и главной базой Балтийского флота, к этому времени уже одержавшего победы над шведами в битве при Гангуте (1714) и Гренгаме (1720), что поставило финальную точку в Северной войне и доказало право России называться Империей. После окончания войны флот имел более 140 военных кораблей. Воспитанниками Морского кадетского корпуса – кузницы кадров для «балтийцев» – были адмиралы П.С. Нахимов, Ф.Ф. Ушаков, Ф.Ф. Беллинсгаузен, М.П. Лазарев, Ф.П. Врангель, И.Ф. Крузенштерн, предводитель «белого движения» А.В. Колчак, создатель первого русского самолета А.Ф. Можайский, живописец В.В. Верещагин, композитор Н.А. Римский-Корсаков…
В Первую Мировую моряки-балтийцы гарантировали России стратегическое преимущество над Германией на море; они же стали «локомотивом революции», во многом обеспечив успех восстания октября 1917-го. А после победы большевиков – Кронштадт не подпускал к Петрограду эскадры интервентов.
Самым тяжелым испытанием стали годы Великой Отечественной войны. К этому времени Краснознаменный Балтфлот имел два линкора (знаменитые «Марат» и «Октябрьская революция», более двух десятков других надводных кораблей, 65 подлодок, сотни самолетов. Балтийцы, сражаясь на море, на суше и в воздухе, ценой тяжелых потерь отстояли рубежи Города Непокоренных.
…Сложно писать об одной из самых черных страниц нашей истории – блокаде Ленинграда. Сложно потому, что физически невозможно поставить себя на место тех людей, проникнуться всем ужасом и отчаянием их положения. За 872 дня около 650 тысяч горожан погибли от голода, холода и обстрелов; с боевыми потерями РККА эта цифра зашкаливает за миллион – более тысячи смертей в день! Да, бывало, что беспросветный кошмар заставлял людей терять человеческий облик. Но других адская мука бесконечно возвеличивала – это им стоят монументы в городе и его окрестностях, это им воздвигнут мемориал на Пискаревском кладбище… Блокада – это боль и мужество. Это хлебные карточки и люди, умиравшие на ходу. Это Синявинские высоты и страшный «Невский пятачок». Это выщербины на колоннах Исаакиевского собора и сохранившиеся надписи на стенах домов: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Это дневник Тани Савичевой и Героическая симфония Шостаковича. Это узенькая лента «Дороги жизни», протянувшаяся по Ладожскому озеру, дарившая осажденным надежду на выживание. Уже 1 мая 1945 года Ленинград был назван Городом-Героем – это как раз тот случай, когда героической становится не точка на карте, связанная с тем или иным событием, а именно город, как общность пространства и населяющих его людей. И как же невыносимо слышать звучавшие на голубом глазу рассуждения «общечеловеческих» «мыслителей» – мол, надо было оставить Ленинград, избежали бы такого количества смертей… Только что не добавляли – сдаться и пить баварское. Это ведь даже не пораженчество, это гнусная ложь: не спасла бы жителей города капитуляция. Гитлер не собирался захватывать Ленинград, он хотел уничтожить его – и никакая это не «советская пропаганда», существует же, наконец, директива № 1601 начштаба ВМС Рейха: «Фюрер принял решение стереть город Ленинград с лица земли… мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения». Неужели еще нужны комментарии?
Память о подвиге блокадного Ленинграда воплотилась в мемориальном комплексе «Зеленый пояс Славы». 26 монументов, охвативших город неровным кольцом как раз по бывшей линии фронта. Общая протяженность – 200 километров, но все эти памятники – единый мемориал блокаде. «Безымянная высота» – могучий пирамидальный холм при устье Тосны; «Кировский вал» в том месте, где была остановлена вражеская атака на Ленинград; «Лемболовская твердыня», где остановили подходивших к городу с севера финнов; «Невский пятачок» на том самом плацдарме на левом берегу Невы, за удержание которого заплатили жизнями 50 тысяч советских воинов; знаменитое «Разорванное кольцо» – там, где начиналась «Дорога жизни»; «Атака» на Ораниенбаумском плацдарме… И, наверное, самый пронзительный памятник – «Цветок жизни», в память о погибших детях Ленинграда… «Пусть всегда будет солнце», – надпись на лепестках цветка. И вторят ей слова на мемориальной плите: «Во имя жизни и против войны».
Крым – благодатная и мученическая земля. Полуостров преткновения! Кто только за него не боролся. От древних греков остался Херсонес Таврический, а православный храм посреди античных руин напоминает о тех временах, когда Херсонес стал Корсунью. Когда преемники древних греков – византийцы – заронили здесь семена христианства в душу диковатого, в общем-то, северного князя, он вернулся в Киев и свалил в Днепр им же самим не так давно поставленного Перуна. Колыбель русского православия – это тоже нынешний Севастополь. Потом были локальные, но ожесточенные стычки между «местными» феодоритами и «понаехавшими» генуэзцами. Первые оставили крепость Каламиту в Инкермане, вторые – крепость Чембало в Балаклаве. О Крымском ханстве напоминают Бахчисарай, культура крымских татар и несколько используемых в политической конъюнктуре легенд, вроде той, где татары именуются коренным населением полуострова. Хотя правильно – не «коренное», а «исторически сформировавшееся в Крыму». Как народность они возникли после XIII столетия в результате многовекового этноплавильного эксперимента по ассимиляции вновь прибывших народов с прибывшими чуть ранее, плюс щедрая инъекция кыпчаков, плюс монгольская оккупация Бату-хана, добавившая и генофонд, и имя. Как раз монголы нынешних татар татарами и назвали.
А потом, когда обитавшие в Крыму народы основательно передрались между собой, пришли турки. Почти триста лет, с 1478 по 1774 год, якобы «самостоятельное» Крымское ханство было вассалом Османской империи. А самостоятельным без кавычек стало по итогам Кючук-Кайнарджийского мира 1774 года. Того самого, между Россией и Турцией, который дал нашей стране свободу плавания по Черному морю, а Крыму положил быть независимым от всякой сторонней власти. Независимостью ханство распорядилось плохо, вильнуло обратно в сторону Турции, поднялись бунты… Короче, в условиях вопиющего несоблюдения двумя сторонами условий договора третья сторона – Россия – резонно сочла себя никому ничем не обязанной и в 1783-м забрала Крым себе.
Современный город-порт Севастополь обязан своим если не фактическим основанием, то появлением на карте – полководцу сухопутному, А.В. Суворову. В 1778 году Россия искала удобное место для базирования Черноморского флота. Нынешнюю Севастопольскую бухту тогда называли на турецкий манер Ахтиярской. И тогда, и сейчас лучшего места, чтобы держать флот, на Черном море не было. Единственным неудобством была расположившаяся в бухте турецкая эскадра, но Александр Васильевич, как он сам выражался, «вытеснил» турок, просто поставив у выхода в открытое море береговые укрепления с солидными гарнизонами.
А в 1783-м, после того как Крым стал частью России, Екатерина II повелела основать на этом месте город. Греческое название подошло как нельзя лучше. Во-первых, соблюдалась историческая преемственность Византия – Россия, во-вторых, «Севастополь» переводится как «священный, славный город». Воистину, легендарный Севастополь… Матушка Екатерина как в воду глядела.
Город исторически посвятил себя работе на Черноморский флот. Потому и развивался быстрее, чем другие поселения Таврии, – особенно при военном губернаторе М.П. Лазареве. Знаменитый адмирал, исследователь Антарктики, много сделал для Севастополя. Город обязан ему планировкой и благоустройством, моряки – отменной выучкой. В свое время Михаил Петрович был наставником будущих адмиралов Корнилова и Нахимова – защитников Севастополя в годы Крымской войны. Она прервала развитие города. Она же золотом вписала его имя в историю…
Можно долго спорить на тему, что стало причиной войны. Коварство англичан, строивших политику на принципе «разделяй и властвуй» и препятствовавших возникновению мощных «центров силы» в контитентальной Европе? Задиристость французов, реваншизм Наполеона III, мечтавшего отомстить «этим русским» за разгромленного дядюшку? Самоуверенность Николая I, стремившегося активно участвовать в европейских делах и распространить российское влияние на Балканы? Ясно одно: англо-французская коалиция умело сыграла на внешнеполитических просчетах российского императора, слегка оторвавшегося от реальности, убежденного в непобедимости своей страны и «союзнических чувствах» пруссаков и австро-венгров, которые якобы окажут содействие при худшем раскладе. А агонизирующую к тому времени Османскую империю «западные партнеры» просто использовали.
Война началась в 1853 году как очередная Русско-турецкая с наступления российских войск. Сухопутные силы, впрочем, особых успехов не достигли, зато во всем великолепии проявил себя флот. П.С. Нахимов блестяще провел Синопское сражение, наголову разгромив турецкую эскадру. От поражения османов спасли Англия и Франция, потребовавшие вывода русских войск из Дунайских княжеств и начала переговоров с Турцией, а в ответ на отказ объявившие войну. «Союзнички» в Берлине и Вене императора Николая I попросту обманули. И вот в 1854 году Англия и Франция вторглись в Крым. Силы коалиции превосходили русских более чем вдвое. Командование не ожидало начала кампании «за поздним временем года» – и прошляпило высадку. Выстраивать оборону пришлось уже в виду неприятеля – с этим блестяще справился гениальный военный инженер генерал Э.И. Тотлебен. Сердцем обороны стал Севастополь. Цитаделью Севастополя – легендарный Малахов курган.
…Величественный зеленый холм на Корабельной стороне и в наши дни господствует над городом. Сейчас это огромный мемориал под открытым небом. Летом 1854-го на здесь возвели первый оборонительный бастион – Корниловский. Уже через несколько месяцев он отражал атаки англичан, французов и турок. Постепенно высота обросла укреплениями; ее защитники держали оборону, даже когда город был окружен и по нему вела огонь без малого тысяча вражеских орудий. Много героических историй сохранилось о тех днях. Здесь геройски погибли адмиралы В.И. Истомин и В.А. Корнилов, здесь вражеская пуля настигла П.С. Нахимова. Перед тем роковым ранением знаменитый флотоводец, которого называли не иначе как душой обороны Севастополя, успел произнести: «Они сегодня довольно метко стреляют».
На Малаховом кургане история буквально «в каждом клочке земли». Памятник Корнилову с выложенным из вражеских ядер крестом. Небольшой обелиск в память русских и… французских воинов, погибших «при обороне и нападении» в последний день осады Севастополя. Обе стороны тогда понесли огромные потери, и всех погибших похоронили в одной братской могиле. «Их воодушевляла победа и объединила смерть. Таков удел солдата» – написано на монументе.
С Малахова кургана, по другую сторону Корабельной бухты, видна монументальная ротонда Панорамы – живописного свидетельства мужества русских воинов, лучше всего рассказывающая о тех героических и трагических днях. Удивительно органично переходят друг в друга «предметный» и «художественный» планы, и ошеломленный зритель уже и не понимает, где заканчивается «натура» и начинается холст, где заканчивается холст и начинается… реальность? Словно сам становишься очевидцем событий полуторавековой давности, проживаешь их вместе с безвестными и знаменитыми героями. Здесь и легендарные адмиралы, и прославившийся своими дерзкими вылазками матрос Петр Кошка, и почти круглые сутки оперировавший раненых хирург Николай Пирогов, и медсестра Даша Севастопольская…
Символом города стал памятник затопленным кораблям Черноморского флота. Пятнадцать их (плюс одно торговое судно) легло на дно, запечатав фарватер у входа в Севастопольскую бухту, заступив дорогу в сердце города превосходящим англо-французским военно-морским силам.
Еще один памятник мужеству – Братское кладбище на Северной стороне, куда по понтонным мостам через километровой ширины бухту ушли русские войска после падения Малахова кургана. Ушли, но не сложили оружие. За их спинами пылал превращенный в руины город…
Де-юре война была Россией проиграна. Но героическая 11-месячная оборона Севастополя и успехи нашей армии на Кавказе (взятие турецкой крепости Карс) позволили де-факто окончить военные действия там же, где они начались. Карс остался за Турцией, Севастополь – за Россией. Правда, по мирному договору наша страна лишалась Черноморского флота. Но в 1871-м договор был пересмотрен, и русские моряки вернулись в Севастополь.
Крымская война обошлась более чем в триста тысяч жизней с обеих сторон. А в ХХ веке Севастополю пришлось еще большей кровью подтверждать статус города воинской славы.
Великая Отечественная началась для города в первые часы 22 июня 1941 года. Только что уснувшие после гуляний по случаю окончания очередных морских учений севастопольцы поднялись по тревоге в начале второго ночи. А через два часа на бухту посыпались с вражеских самолетов морские мины, сбрасываемые на парашютах. Гитлеровцы рассчитывали за счет внезапности нападения блокировать флот и уничтожить его. Но зенитчики нарушили планы немцев. Удержать «воздух» было на тот момент первоочередной задачей: советскому флоту в Черном море достойных соперников не было, а о сухопутном вторжении на полуостров речи не шло…
…До осени 1941 года. Тогда стал ясен масштаб катастрофы, постигшей Юго-Западный фронт РККА под Киевом, тогда была потеряна Украина. Крым, советский «непотопляемый авианосец», угрожал флангу гитлеровских войск, а заодно мог отправлять самолеты на бомбардировки румынских нефтепромыслов и вообще тылов. Немцы вторглись в Крым по единственно возможному сухопутному пути – через Перекоп. В два месяца Манштейн преодолел оборону советских сил и вышел к южному берегу. Эвакуационные суда спешно увозили наши войска на Тамань. Севастополь оказался в кольце.
Попытки врага взять город с ходу провалились – он держал оборону 250 дней. Вместе с переброшенной из Одессы по воде Приморской армией сражались севастопольские морпехи, зенитчики, береговая артиллерия. Цементом (в прямом и переносном смысле) стали мощные артиллерийские форты. Для борьбы с ними немцам пришлось привлекать свои знаменитые сверхтяжелые орудия. В то же время Большая земля не могла оказать Севастополю реальной помощи. Евпаторийский (тактический) и Керченский (стратегический) десанты завершились неудачно, если не сказать – катастрофически. Немцы теряли время и людей, но давили… Последние дни осажденных стали трагической страницей истории, повестью о героизме и предательстве. Теряя пядь за пядью землю, советские войска отступали на мыс Херсонес. Прижатые к морю, они вдруг узнали, что эвакуации для них не будет – из города вывезли только начальственный состав…
Кто-то принял решение сражаться до конца. Кто-то попал в плен. Кто-то бросался в море, пытаясь уйти на подручных плавсредствах под огнем противника. Удалось немногим. Песня «Заветный камень», «последний матрос Севастополь покинул» – про это.
3 июля 1942 года Совинформбюро констатировало потерю Севастополя.
Немцы удерживали город почти два года. К концу 1943-го ситуация осени 1941-го повторилась с точностью до наоборот: советское наступление на Украине отрезало части вермахта в Крыму. Немецкие генералы советовали начать эвакуацию, но Гитлер, понимая стратегическую (и психологическую) важность Крыма, велел держаться. Однако то, на что немцы потратили почти год, советские войска сделали всего за месяц. В апреле 1944-го началась операция по освобождению Крыма. Кульминацией стали ожесточенные бои в районе Сапун-горы. Там находились десятки дотов, блокировавших путь на Севастополь. Вражеская оборона была крепка – но кровь наших солдат была пролита не даром: лишившись Сапун-горы, враг не мог уже удерживать позиции в Севастополе…
12 мая 1944 года Крымская операция советских войск была успешно завершена. На Сапун-горе сейчас – мемориальный комплекс и музей с главным экспонатом – диорамой штурма.
После войны Севастополь – город первостепенной важности – отстраивался достаточно быстро. Были восстановлены военно-морские объекты, застроен заново почти полностью уничтоженный центр, выросли новые жилые кварталы… А в 1954 году (в столетний юбилей начала первой героической обороны) Севастополь пережил еще один удар, но уже «от своих». В одночасье стал из русского – украинским городом. Волюнтарист во генсеках объяснял свое решение «территориальной близостью», «экономической общностью» и «культурными связями», ну и вообще трехсотлетием Переяславской рады… Впрочем, это все не имеет ровным счетом никакого отношения к Севастополю. Ведь с 1948 года он – «город особого статуса», самостоятельный административно-хозяйственный центр в составе РСФСР. В состав «дареной» Крымской области не входил, особого статуса Москвой не лишался, и в указе 1954 года юридически его передача Украине никак не оформлялась. Более того, до 1968 года «по инерции» Севастополь финансировался из бюджета РСФСР. Спустя десять лет городу подтвердили особый статус, но… уже по Конституции УССР. Есть такое емкое русское слово – самозахват.
Понятно, что до распада Союза это никого особенно не заботило, но в новейшее время стало причиной известных противоречий. Однако Севастополь всегда считал себя русским городом. Русским той самой русскостью, которая не делит народы на кацапов и хохлов, а объединяет их на защиту Отечества. Той самой русскостью, которая сделала русскими и уроженца Смоленской губернии Нахимова, и одессита Кошку, и даже тюрингского немца Тотлебена.
Таким он был, таким и остается.
А.В. СУВОРОВ
П.С. НАХИМОВ
«Недаром помнит вся Россия про день Бородина». Простые, даже бесхитростные строки М.Ю. Лермонтова мы раз и навсегда выучиваем в младших классах школы. Когда нет еще никакого представления о стратегии и тактике, мало кто может уверенно отличить Кутузова от Барклая, а известие о том, что война в Наполеоном закончилась не в 1812-м, а в 1814-м, может повергнуть в ступор.
Но уже с этих пор мы – помним.
Небольшое (вовсе не как у Лермонтова), пересеченное балками, перелесками, всхолмьями поле между селами Бородино и Семеновское стало музеем-заповедником, местом воинской славы предков и паломничества потомков – любителей истории и хранителей памяти.
26 августа (по новому стилю – 7 сентября, «официальная» памятная дата 8 сентября – плод погрешности в пересчете с календаря на календарь) здесь разгорелось генеральное сражение Отечественной войны 1812 года. Самое крупное в истории той кампании. Хоть Бородинский бой длился всего один день, задействовано было более 250 тысяч человек, до 100 тысяч из них были за этот день убиты или ранены.
Прелюдией послужил Шевардинский бой на левом фланге русских сил (24 августа / 5 сентября). Изначально Кутузов выстроил оборону по линии Шевардино – Бородино – Маслово: тактический ход, чтобы определить направление главного удара неприятеля. Атака французов подтвердила – Наполеон нажмет на левый фланг. Русские удерживали Шевардинский редут весь день, а когда бой утих, под покровом темноты отошли. Кутузов выстроил левый фланг по линии Семеновское – Утица, стараясь занять наиболее выгодные позиции. Именно у Семеновского находились знаменитые Багратионовы флеши, которые стали одним из эпицентров кровавой драмы, показавшей отчаянное упорство неприятеля и беспримерную стойкость наших солдат. Правый фланг русских был завернут вдоль реки Колочь, там стоял резерв Барклая-де-Толли, его Кутузов планировал ввести в бой, когда неприятель выдохнется на левом фланге. Но все пошло не совсем так, как задумывалось.
Кутузов верно предугадал атаку главных сил французов на свой левый фланг; поэтому его совершенно не беспокоило шевеление противника на правом фланге – отвлекающий удар собственно на Бородино ранним утром в день сражения. Егерские части час сдерживали вчетверо превосходящие силы врага, после чего организованно отступили за Колочь и не позволили неприятелю форсировать реку. Наполеоновцы взяли Бородино – но и только. Но дальше началось основное сражение.
Кутузов предусмотрел направление атаки, но не ее силу и настойчивость. Багратионовы флеши враг пытался взять целых восемь раз. В кошмарной мясорубке, длившейся с пяти утра до полудня, Наполеон положил до половины задействованной на этом фланге пехоты. Несколько раз французы овладевали флешами, но русские отбивали их контратаками; дважды предпринимали охват, но также безуспешно; и лишь восьмая атака принесла успех. Но и то, что называется, по случайному стечению обстоятельств: видя, что артиллерия уже не справляется с натиском врага, П.И. Багратион организовал штыковую атаку и едва не опрокинул французов в очередной раз, как вдруг получил тяжелое ранение (оказавшееся смертельным)… Весть о том, что любимого военачальника выносят с поля боя, деморализовала солдат, они стали в беспорядке отступать. Принявшему командование П.П. Коновицыну удалось отвести войска за Семеновский овраг, где сплошной стеной стояли лейб-гвардии Семеновский и Измайловский полки с артиллерией. Французы заняли флеши, но очень дорогой ценой, и продвинуться дальше не смогли.
Ныне укрепления частично воссозданы, на них установлены многочисленные памятники русским пехотинцам, кавалеристам, конной артиллерии. На месте гибели генерала А.А. Тучкова 4-го, возглавившего одну из контратак и павшего в ней – Спасо-Бородинский монастырь, основанный его вдовой М.М. Тучковой, ставшей позже известной под именем игуменьи Марии.
Наполеон сумел продавить, но не проломить левый, как он считал – слабый фланг русской армии. После полудня сражение переместилось в центр, к батарее Н.Н. Раевского, поддержанной пехотинцами Паскевича и Васильчикова. И здесь противник предпринял ряд атак, отраженных нашими войсками. Второй волной французам удалось ворваться на батарею, но контрудар А.П. Ермолова и А.И. Кутайсова (погиб в этом бою) отбросил их на прежние позиции. Обеспечить успех смогла лишь одновременная атака огромных масс кавалерии в обход и наступление войск Богарне во фронт. При этом элитные конники, под шквальным огнем прорвавшиеся в тыл и фланг батареи, приняли на себя основную мощь контрудара русских и понесли тяжелейшие потери, погиб командир кирасирского корпуса генерал Коленкур. В четвертом часу дня наши войска отошли с позиций, но опять же – какой ценой досталось врагу это небольшое достижение! Если Багратионовы флеши стали «могилой французской пехоты», то батарея Раевского – «могилой французской кавалерии». Потратив день, Наполеон смог всего лишь оттеснить русскую армию на версту-две. Проинспектировав центр, император пришел к выводу, что русские не утратили боеспособности, и принял решение не вводить в бой Старую гвардию – фактически оказавшись от развития успеха, поскольку и успеха-то, по большому счету, не было. Тем более, что на своем правом фланге Кутузов реализовал-таки контрнаступление, хотя и не такое масштабное, как хотелось: рейд казаков М.И, Платова и Ф.П. Уварова, нанесший неприятелю скорее моральный вред, чем фактический – но все же поколебавший уверенность французского командования. Вечером на Бородинском поле перестреливались уже только одни артиллеристы, а ночью Наполеон отвел войска на исходные, оставив завоеванные такой кровью клочки земли.
На месте батареи Раевского стоит, в числе прочих, главный памятник Бородинского поля – чугунная колонна с церковной главой. Родная сестра памятников, одновременно поставленных еще в пяти городах-героях 1812 года: Малоярославце, Ковно, Полоцке, Красном и, конечно же, в Смоленске – с этим памятником мы уже знакомы.
Музей-заповедник был основан в 1961 году.
Давать оценку Бородинской битве по канонам военной науки достаточно сложно, потому что по ней, «по науке», выходит, что генеральное сражение Отечественной войны закончилось… вничью. Обе стороны де-факто остались на исходных позициях, обе понесли сопоставимые и тяжелые для себя потери (четверть французских сил и 30 % русских). При этом каждый из противников объявил о собственной победе! Конечно, если учесть сохранение существовавшего на момент перед битвой статус-кво (Наполеон наступает, Кутузов отходит), может создаться впечатление, что у французского полководца больше резона говорить об успехе. А если вспомнить еще и сгоревшую Москву… но не все так просто, и словосочетание «моральная победа русских» – отнюдь не пустой штамп и не самоуспокоение. Наполеон хотел генерального сражения – он его получил и был разочарован. Как выяснил император на Бородинском поле, время генеральных сражений, решавших кампанию, прошло. Решительно разбить русскую армию и быстро завершить поход ему не удалось. Ничья – она, скорей, «по очкам», но в итоге Бородинское сражение продемонстрировало намерение русских сопротивляться. Продемонстрировало и врагу, и самой нашей армии. Стало своевременно данным лекарством от горечи грядущей сдачи Первопрестольной – скажи-ка, дядя, ведь недаром?.. И пожар Москвы оказался погребальным костром не городу, но «Великой армии» Наполеона…
ПРЕДЕЛ НАПАДЕНИЯ
С первой половины XIII века Вязьма известна как центр удельного княжества стратегического значения. Местность вокруг буквально испещрена речушками. Это сейчас они мелкие, а раньше были судоходны – водные артерии для наших предков были первостепенными путями сообщения! И получается, что по этим нынешним «речушкам» можно было выбраться и на Волгу, и на Оку, и на Западную Двину, и на Днепр, разумеется (сама река Вязьма – приток Днепра). Ну чем не «порт пяти морей»? Почти что центр мира, а где центр мира – там и центр торговли.
Великое княжество Смоленское за Вязьму держалось как за спасательный круг. Но и недруги не дремали. На западнорусские земли положила глаз Литва. Пока Москва собирала что поближе и решала проблемы с навязчивым статусом «Джучиева улуса», Литва в 1403 году отхватила Вязьму. Не то чтобы под властью Вильны в те времена так уж плохо жилось, только вязьмичей тянуло к православным. Поэтому, когда в 1492 году у городских стен появилось войско Ивана III, крепость открыла ворота без боя. Благодарный князь не стал мести город новой метлой, сохранил местным вотчинникам их владения и оставил горожанам все привилегии, что были «при Литве».
Так Вязьма получила новый статус – одного из важнейших западных опорных пунктов земли Русской. Это понимали и ценили русские государи. Смута внесла свои коррективы – дни благоденствия сменились днями разрухи и запустения, впрочем, тогда полем боя стала вся Россия… но именно в то время Вязьма впервые «взвесила на руке» щит Русской земли. Взвесила и уронила – запутавшись в политических дебрях, горожане присягнули Лжедмитрию, но не все: часть ушла за сотни верст, на Арзамас, впоследствии они влились в ополчение Минина и Пожарского. По Деулинскому миру (1618) Вязьма вновь за Россией. Город стал важнейшей опорной базой русского государства в дальнейшей битве за Смоленск.
При первых Романовых деревянная вяземская крепость была перестроена в камне. Сохранилась одна-единственная башня – Спасская, но при взгляде на нее легко можно представить себе, какой была вся твердыня. Башня – воплощенная мощь. Толщина стен – до 4,6 метра! Эпоху «высоких стен» сменяла эпоха бастионов, и это массивное, приземистое сооружение, словно вросшее в землю, на которой стояло и будет стоять – перекидной мостик от старинных крепостей к цитаделям Нового Времени. Помянем добрым словом императора Николая I, который не дал разобрать башню на кирпич («портила вид» насельницам соседнего Аркадьевского монастыря).
Истинная воинская слава пришла в 1812 году. Именно под Вязьмой, в селе Царево-Займище, встретился с войсками М.И. Кутузов, принявший командование русской армией. Известно, что здесь же полководец хотел дать французам генеральное сражение, но позиция была признана неудачной, и отступление на восток продолжилось – до Бородинского поля… Но когда французов уже гнали от Москвы, под Вязьмой наши войска отыгрались сполна. Наполеон планировал держать город до последнего – нужно было дать нормально отдохнуть армии, дождаться отставших обозов, наконец, здесь был единственный сохранившийся в округе мост для переправы.
Осенним вечером 22 октября авангард М.А. Милорадовича вышел к предместьям Вязьмы. Перед генералом стояла непростая дилемма: по собственной инициативе брать город с ходу, пока противник еще не закрепился, – или ждать приказа сверху, рискуя потом нарваться на хорошо подготовленные оборонительные позиции. Милорадович принял трудное и правильное решение: в лучах заходящего солнца его полки пошли на приступ. Первым в Вязьму ворвались прославленные Перновские гренадеры – под гром барабанов, с развернутыми знаменами полк буквально на своих плечах внес в город основные силы русских. Прямо на центральной Торговой площади разгорелась кровавая рукопашная схватка. Все было кончено всего за два часа. Многие историки считают именно Вяземское сражение первой безусловной победой нашей армии над Наполеоном. Логика такова: Бородино – техническая ничья при преимуществе французов, Малоярославец – техническая ничья при преимуществе русских. После тех битв обе армии сохраняли возможность маневрировать; после Вязьмы французы дрогнули, был уже не маневр – было бегство… Наполеон издал приказ оставлять все «невоенные» обозы. Де-факто это был клич: «Бросай награбленное – спасайся кто может», – ставший интуитивно понятным каждому солдату «Великой армии» и без распоряжения императора. К тому же, именно под Вязьмой партизанил отряд небезызвестного Дениса Давыдова…
…Вязьма была катастрофически разорена французами, но достаточно быстро оправилась. В столетний юбилей великой битвы на Торговой площади появился памятник Перновскому полку, чуть позже – монумент «Доблестным предкам» (ныне оба памятника – советские копии разрушенных советскими же гражданами). Но еще большие испытания ждали впереди.
«Вязьма, Вязьма… Кто ж ее забудет?» – писал в своих воспоминаниях маршал И.С. Конев. В 1940-е годы Вязьма хлебнула горестей войны, что называется, полной ложкой. В первые же недели Великой Отечественной сюда переместился областной центр – в город эвакуировали большую часть госучреждений из захваченного гитлеровцами Смоленска. В Вязьме дислоцировались подразделения Западного и Резервного фронтов, создавались многочисленные партизанские отряды. Но к осени немецкое командование развернуло операцию «Тайфун», стремясь расколоть фронт обороны и окружить наши дивизии в районе Вязьмы и Брянска. В случае удачи, путь на Москву был бы открыт.
Вражеское наступление было стремительным, и вкупе с целым рядом ошибок советского командования оно привело к тому, что получило название «Вяземского котла». В окружение попали десятки дивизий, полков и бригад. Несколько раз кольцо удавалось прорвать и успеть вывести из окружения несколько соединений. Так было, например, под селом Богородицким – там теперь мемориальный комплекс «Богородицкое поле». Но очень многим пробиться не удалось… По немецким данным, в плен попало более полумиллиона человек. Однако «Тайфун», который должен был смести все на своем пути всего за несколько дней, превратился скорее в затянувшийся на две недели циклон – запертые в «котле» части дрались не на жизнь, а на смерть, сковывая врага, не давая развить успех. «Фанатическое», по оценке самих немцев, сопротивление оставшихся без продовольствия людей дало время советскому Верховному командованию организовать оборону на Можайской линии. «Подвиг героически сражавшихся под Вязьмой советских воинов, внесших великий вклад в общее дело защиты Москвы, еще ждет должной оценки», – писал Г.К. Жуков.
Еще одна героическая трагедия разыгралась под Вязьмой в самом начале 1942 года. 33-я армия генерал-лейтенанта М.Г. Ефремова, кавалеристы С.В. Соколова и П.А. Белова, десантники А.Ф. Казанкина были брошены на срез Ржевско-Вяземского выступа, смяли противника и почти дошли до самой Вязьмы, но столкнулись с серьезным сопротивлением и остановились. Остановка оказалась роковой – гитлеровцы сумели отрезать и окружить наступавших. Несколько месяцев советские войска сражались в новом котле – противник был вынужден собирать дополнительные силы, чтобы провести операцию против окруженных. Тяжелораненый Ефремов, не желая ни попадать в плен, ни быть обузой для своих солдат, застрелился. Немцы похоронили генерала с воинскими почестями, ныне в Вязьме ему стоит большой памятник на специально устроенной площади. Более мобильные кавалеристы сумели вырваться из окружения.
12 марта 1943 года советские войска освободили Вязьму от гитлеровцев. 33-я армия взяла реванш… Город представлял собой сплошные руины – отступая, враг взрывал все, что можно взорвать. Гостям Вязьмы обязательно расскажут, что к сорок третьему здесь не осталось и 10 % целой застройки. Помним, у Симонова: «Весь город был виден насквозь потому, что его больше нет»…
Есть! Вязьму не только вновь возродили, но и включили в список городов, имеющих ценное архитектурное наследие (а значит, подлежащих первоочередному восстановлению). Конечно, разрушенного до основания не вернуть – можно лишь скопировать, когда дойдут руки и найдутся деньги. Хорошо бы нашлись! Как начинаешь перебирать дореволюционные фотографии Вязьмы, поневоле удивляешься: полно, то ли это место? Исчезли лучшие городские вертикали – памятники специфического «небостремительного» вяземского барокко: Ильинская и Никитская церкви с характерными главками «а-ля шапка Мономаха», погиб Благовещенский храм – феерическое ярусное пятиглавие, смело взгроможденное на традиционный восьмерик на четверике… Но, как говорится, богата Россия – разворовывают, а все никак не разворуют. Вязьма и ныне может гордиться прекрасными архитектурными памятниками. А кое-что так даже уникально и не имеет аналогов…
Высоко на холм над рекой взобрался белоснежный Троицкий собор второй половины XVII века. До сих пор – композиционный и архитектурный центр города. Когда-то Соборную гору обрамляли каменные стены, от которых и осталась Спасская башня, ее мы уже видели. Упоминали и соседний Аркадьевский монастырь, обращающий на себя внимание своим экзотической архитектуры храмом. А за рекой – настоящее чудо, Предтеченский монастырь. Его дивная трехшатровая Одигитриевская церковь 1650-х годов сделала бы честь любому стольному городу. В России вообще (стараниями патриарха Никона) сохранилось очень мало «трехшатровок», раз-два – и обчелся, каждая хороша по-своему, но вяземская – может быть, лучшая. Геометрически строгий куб тела храма словно вскипает ярусами многочисленных кокошников, и из этого кипения, словно ракеты, выстреливают вверх три ярусных же (!) шатра. Три иглы пронзают небо Вязьмы. Невероятную церковь хорошо видно с многих точек города – с другого берега реки, с Соборного холма, с Торговой площади. Смотришь и удивляешься: воистину великий, сокровенный, непостижимый клад – эти человеческие руки, что умеют так созидать.
СЛАДКОЕ НА ДЕСЕРТ
«Много страданий суждено пережить этому городу, но не даст Господь окончательно погибнуть ему: будут всегда хранимы ростки, из коих новые деревья увидят жизнь».
Если правда, что в Х веке княгиня Ольга сказала такое о Великих Луках, первая русская христианка как в воду глядела.
Великие Луки в теле земли Русской – жизненно важный орган. Спокойный и скромный, не лезущий выпячивать себя напоказ, но и цену себе знающий, этот город западного пограничья кровными узами связан с другими русскими городами. «Оплечье Новгорода», «Предсердие Москвы» – это ведь всё о Великих Луках. А после Великой Отечественной появилось ещё и «Малый Сталинград». В конце концов, не так уж много в нашей стране городов, удостоенных предками высокой чести именоваться Великими.
Луки на Ловати впервые упоминаются в Новгородской летописи в 1166 году. Спустя 240 лет в летописи Псковской – уже Великие.
Три лука на гербе города – отражение воинской славы. На самом деле геральдисты Екатерины II, разумеется, художественно обыгрывали название – это они делали сплошь и рядом: городу Боброву – герб с бобром, городу Козлову – с козлом, а Старице – ну да, со старушкой. В действительности же название Великих Лук никакого отношения к лучникам не имеет. Скорее всего, произошло оно не от слова «лук», а от слова «лука», которое В.И. Даль трактовал так: «Загиб реки, кривизна, дуга; лесистый или травный мыс; поёмный луг, огибаемый рекою». Ведь река Ловать, на которой стоит город, в его окрестностях как раз образует крутые излучины.
Несмотря на почтенный возраст, Великие Луки не сохранили древних памятников. Это нелегкая судьба порубежного города – вставать грудью на защиту срединных земель, жертвовать собой во имя других. За восемь с половиной веков существования Великие Луки разорялись неоднократно. Последний раз огненным колесом прокатилась по ним Великая Отечественная, практически сровняв город с землей. Отстраивали его, что называется, с нуля. Поэтому древность Великих Лук не увидишь глазами – ее нужно прочувствовать…
Город-крепость исстари был важнейшим звеном в цепи твердынь западной границы – от Смоленска до Пскова. Во времена княжеских усобиц Луки полсотни раз выставляли войско на защиту Новгорода. Позже, в Ливонскую войну, здесь была ставка Ивана Грозного. В 1580 году Великие Луки до последнего бойца сдерживали натиск польского короля Стефана Батория; город в итоге был взят, но и неприятельская армия сильно потрепана. Кто знает – может, именно сил, потерянных под Луками, не хватило завоевателю, чтобы взять Псков…
И в Смутное время Великие Луки кто только не разорял. Здесь были Лжедмитрий I и Лжедмитрий II, пан Просовецкий и полковник Лисовский… Недоброй памяти воевода Григорий Валуев, уроженец здешних краев, переметнувшийся под польские знамена, выжег город, оставив по себе «местную» великолукскую пословицу: «Кому от чужих, а нам от своих». Но всякий раз город возрождался.
К XVIII веку старая Великолукская крепость обветшала, и Петр I, занятый укреплением русских границ в связи с Северной войной, повелел построить новую. Закончена она была в 1708 году и по иронии судьбы… уже через год утратила оборонное значение. В 1709-м шведов разгромили под Полтавой, угроза миновала. Остались земляные валы, дошедшие до наших дней, – самое старое сооружение города и важный акцент в его планировке.
Война вновь пришла на эту землю в 1941 году. Тогда Великие Луки стали первым серьезным успехом советских войск в контрнаступлении – пусть и локальном. В середине июля немцы взяли было город, но через несколько дней наши бойцы отбросили их и, сковывая силы противника, удерживали Луки еще целый месяц, – до 25 августа. Лишь пять дней спустя Г.К. Жуков начнет срезать Ельнинский выступ…
Конечно, тот подвиг под Луками не мог изменить ход войны, город в итоге пришлось оставить. Отвоевали его только в январе 1943-го в ходе Великолукской наступательной операции. За месяц до этого вокруг города наглухо замкнули окружение – так немцы получили второй Сталинград одновременно с тем, первым, главным… Потом начался упорный штурм, методичное преодоление яростного сопротивления врага. К новому 1943 году попытки окруженных вырваться из котла выдохлись, и наши войска смогли занять практически весь город – кроме вокзала и крепости. В ночь на 1 января советское командование сделало фрицам своего рода новогодний подарок – предложило сложить оружие, но Гитлер отдал приказ держать город во что бы то ни стало. И вот в Великолукской крепости разгорелся ее последний бой. О валы разбились несколько попыток штурма, но 15 января советские воины сумели ворваться в укрепления. К утру 16 января над цитаделью Великих Лук развевался красный флаг.
А рядом с крепостью – большой мемориал Александру Матросову, одному, наверное, из самых знаменитых героев той войны. И сам мемориал знаменитый. Летом утопает в зелени и цветах, зимой – от подножия статуи Солдата катаются с горки на санках дети освобожденной Псковщины. И пусть Матросов не родился, не жил и никогда не был при жизни в Луках. Он оказался в них после смерти, ведь мемориал – это еще и могила героя.
…Первый и последний для Александра Матросова бой шел 27 февраля 1943 года за деревню Чернушки, что недалеко от Великих Лук. В деревне было несколько немецких дзотов, откуда по нашим солдатам велся огонь. С двумя справиться удалось довольно быстро, а третий оказался упорным. Матросов вместе с товарищем решил подобраться к дзоту. Но второго бойца ранили, и Матросов оказался один на один с вражеским пулеметчиком. Сначала он пытался закидывать дзот гранатами и стрелять в амбразуру. Когда пулемет замолчал, Матросов крикнул своему отряду: «Вперед!», – но в этот момент немецкий стрелок пришел в себя и вновь открыл смертоносный огонь. И тогда Александр Матросов грудью упал на амбразуру и закрыл ее своим телом… Выигранного ценой его жизни времени хватило для молниеносной атаки. Чернушки были отбиты.
После сражения заметка о подвиге рядового Александра Матросова появилась в газете дивизии, а чуть позже – в центральной прессе. Александр Матросов посмертно стал Героем Советского Союза.
Но прошло несколько десятилетий, сменилась эпоха, и начался мерзкий исторический этап – развенчивание прежних героев.
Одни принялись убеждать, что Матросов физически не мог упасть грудью на пулемет, мол, дзоты немцы строили так, что амбразура находилась слишком высоко над землей, до нее было бы не добраться (чушь собачья, кстати). Другие на полном серьезе уверяли, что он именно упал, то есть это была случайная смерть. Третьи доказывали, что на самом деле Александра убили на крыше дзота, мол, через вентиляционное отверстие он пытался закидать немцев гранатами (кто видит разницу между дотом и дзотом, обойдется без комментариев). Четвертые сетовали, что Матросов своей славой незаслуженно затмил тех, кто подавил два других дзота и развернул против немцев их же пулеметы… А пятые вообще пытались умалить поступок юного бойца «убийственной логикой»: мол, он был отнюдь не первым, кто вот так, телом на амбразуру, – до него таких смельчаков были десятки. А после него – сотни! За что, мол, именно ему такие почести? Почему именно его имя стала нарицательным?
Кстати, и правда, а почему именно он? Наверное, вот в чем дело. Свой подвиг Матросов совершил в конце февраля. А через полтора месяца командующим Калининским фронтом назначили А.И. Еременко. Новый командир, узнав о поступке Матросова, а также о том, что солдат еще не удостоен никакой награды, лично ходатайствовал о присвоении ему посмертного звания Героя Советского Союза. В итоге соответствующий указ был принят 19 июня 1943 года.
Тогда же И.В. Сталин, выступая по радио, сказал: «Великий подвиг товарища Матросова должен служить примером воинской доблести и героизма для всех воинов Красной армии. Для увековечения памяти Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова приказываю:
1. 254-му гвардейскому стрелковому полку присвоить наименование 254-й гвардейский стрелковый полк имени Александра Матросова.
2. Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова зачислить навечно в списки 1-й роты 254-го гвардейского полка имени Александра Матросова».
Это был первый случай «зачисления навечно». Наверное, поэтому имя Александра Матросова не сходило с уст солдат.
Молва приписывает эту крылатую фразу то легендарному снайперу Василию Зайцеву, то легендарному генералу Василию Чуйкову. Сам военачальник в своих воспоминаниях утверждал, что «слова народные»: «Там, в Сталинграде, бойцы 62-й армии стоят насмерть. Они сказали: «За Волгой для нас земли нет!» И они все до единого погибнут, но слово свое сдержат. Они не отступят»… Уже не так важно, кто в действительности первым произнес эту фразу. Суть в том, что она оказалась сильней любой стратегии, тверже приказа № 227 и ярче самой пламенной политинформации. Клятва верности, органически воспринятая на уровне интуиции, на уровне «слов народных».
Быть защитником Отечества – это у Царицына-Сталинграда-Волгограда, как говорится, в крови. Город-крепость основали в 1589 году. Царицын «держал» судоходный торговый путь на Астрахань и Каспийское море, одновременно отражая атаки крымчаков, калмыков и «братских» казаков из Запорожских земель. Основным населением были солдаты – неудивительно, что город жил преимущественно на военном положении. В XVII–XVIII веках вставал на пути поволжских бунтарей. Степану Разину (1670) и Кондратию Булавину (1708) удалось взять город, Емельяну Пугачеву (1774) – нет. С продвижением российских границ на юг угроза миновала, город превратился в крупный губернский центр, со второй половины XIX века начался рост промышленности, вылившийся в советское время в настоящий бум. Великая Отечественная война прервала мирное развитие…
…События, предшествовавшие самой масштабной в истории битве армий, поставили СССР на грань военного провала. Срезав Барвенковский выступ, немцы паровым катком прокатились по степям четыреста с лишним километров, взяли Ростов-на-Дону, там разделились – группа «А» повернула на Кавказ, группа «Б» с 6-й армией Ф. Паулюса рванула к Сталинграду. Взятие города отрезало бы юг СССР, дало Германии контроль над Нижней Волгой и стало бы фашистской пощечиной лично Сталину, что немцы, конечно, намеревались пропагандистски использовать.
Изначально Паулюс отправил в бой 270 тысяч человек, 3 тысячи орудий, больше тысячи самолетов и до 700 танков. Сталинградский фронт мог противопоставить полмиллиона человек, но с оснащением было хуже: войска имели 2200 стволов артиллерии, отставание по авиации и танкам было еще более ощутимым, 450 и 400 единиц соответственно.
Первые аккорды баталии загремели в июле 1942-го на рубежах реки Чир. Немцы сумели за 10 дней сбить с позиций советские авангарды, проломить фронт основных сил, выйти к Дону и создать угрозу глубокого прорыва. Но сопротивление советских войск (подогретое в том числе приказом «Ни шагу назад!») сорвало планы противника. Вместо стремительного броска получилось брутальное продавливание; враг дошел до Сталинграда, но не так быстро, как ему хотелось. Тем не менее, 23 августа танки вышли к Волге и тракторному заводу. Варварская бомбардировка фугасными и зажигательными бомбами превратила большую часть города в пылающие развалины – погибли девяносто тысяч человек. Неприятель начал сжимать кольцо, пытаясь взять город штурмом и сбросить обороняющихся в Волгу.
И вот тут все пошло для немцев категорически не так. Безусловно, опыт ведения уличных боев и у солдат, и у вражеского командования был; даже особо сложные бои в условиях сильно разрушенного города не казались непреодолимой трудностью… Волга простреливалась вся, от берега до берега, так что подкрепления осажденным подходили уже сильно потрепанными. Проблем возникнуть не должно было – но они возникли: их создали врагу наши солдаты. Они не желали ни сдаваться, ни отступать. Немцы вынуждены были медленно и тягуче зачищать квартал за кварталом, чтобы, зачистив, на другой день вновь обнаружить там советских бойцов – отбивших позиции контратакой, пробравшихся по развалинам за дымом, пришедшим по подземным коммуникациям. Сражения разыгрывались за каждый дом, многие из них, как дом Павлова, вошли в историю под именами своих защитников. На тракторном заводе, ставшем линией фронта, под обстрелами ремонтировали танки; они уходили в бой прямо из заводских ворот.
Тактика уличных боев вынуждала немцев воевать не так, как они привыкли. Никакого маневра. На разбитых улицах вязли танки. Порой противников разделяли десятки метров (иногда даже метры!), а значит, невозможно было привлечь на поддержку артиллерию и авиацию. Даже стрелковое оружие не всегда можно было использовать в узких коридорах и туннелях канализации – из-за риска рикошета. Зато в массовом порядке в ход шли огнеметы и «допотопное» холодное оружие – штыки, ножи, самодельные дубинки… На улицах Сталинграда «война моторов» уступила место древнему, как мир, рукопашному бою. А на открытых пространствах площадей и пустырей царили снайперы.
Момент истины настал в конце октября – начале ноября. Перед немцами уже замаячил призрак зимней кампании 1941-го, они торопились закончить дело – а советские войска держались буквально на пределе возможностей. 14 октября 6-я армия начала последний рывок. Вряд ли когда-либо на столь крошечном участке фронта наступали столь мощные силы – тракторный завод и завод «Баррикады» атаковали целых 5 дивизий, две из которых – танковые. Столбик термометра опускался ниже –15, обороняющимся катастрофически не хватало боеприпасов, провианта и главное – людей. Но то, что оставалось от 62-й армии генерал-лейтенанта Чуйкова, буквально зубами вгрызалось в три махоньких плацдарма – единственные не занятые врагом клочки земли на правом берегу Волги. На левом – земли для чуйковцев не было.
К середине ноября немецкий натиск выдохся. А уже 19-го числа началось советское контрнаступление. Операция «Уран» стала первая из трех частей финальной схватки на берегах Волги; за «Ураном» последовали «Сатурн» и «Кольцо».
Создав абсолютное превосходство на участках наступления, советские войска ударили с севера (Ватутин) и юга (Еременко), найдя в обороне противника самые слабые места. Основной удар был направлен на подразделения союзников Германии – румынов, уступавших немцам в выучке, моральном духе и техническом оснащении. Попытки Паулюса исправить ситуацию успехом не увенчались, 23 ноября красные клещи сомкнулись в районе Калача. Чувствуя, что дело отчетливо запахло жареным, немецкий генерал убеждал Гитлера дать добро на прорыв из окружения. Теоретически это могло спасти 6-ю армию, пока жгут на горле еще не затянулся накрепко; но это означало оставить Сталинград, а для фюрера город стал вопросом престижа. Паулюсу обещали поддержку извне; но ни Манштейн, тщетно пытавшийся пробить советское кольцо со стороны Котельникова, ни попытки снабжать окруженцев с помощью воздушного моста ситуацию не переломили.
«Уран» был успехом, но все же неполным – не получилось рассечь и изолировать друг от друга немецкие части. Из-за этого не удалось в полной мере развить замысел операции «Сатурн», пришлось ограничиваться так называемым «Малым Сатурном». Вместо грандиозного рывка вплоть до Ростова, решили ограничиться наступлением на 150–200 километров. Советские танкисты смели итальянские части и вышли на оперативный простор, громя неприятельские базы. Так, на католическое Рождество корпус Василия Баданова преподнес немцам «подарок»: буквально раскатал аэродром в Тацинской, уничтожив на земле до трехсот вражеских самолетов! Когда противник подтянул резервы и отрезал Баданова, танкисты заправили машины захваченным на аэродроме топливом и прорвались из окружения. На рубеже 1942–43 годов фронт стабилизировался. «Малый Сатурн» завершился, началась операция «Кольцо» – ликвидация 6-й армии.
Солдаты Паулюса проявили небывалый фанатизм и – нужно отдать врагу должное – стойкость, близкую к нечеловеческой. В лютый мороз, с негодным обмундированием, со снабжением, стремящимся к нулю, с банальной нехваткой продовольствия (доходило до людоедства) немцы держались еще 23 дня. Но к 26-му января стало ясно, что для них все кончено: советские войска наконец смогли рассечь противника, соединившись в районе Мамаева кургана. 30 января Гитлер присвоил Паулюсу фельдмаршальское звание, напомнив в радиограмме, что ни один немецкий фельдмаршал никогда не попадал в плен… Можно понять чувства и так держащегося на пределе военачальника, которому фактически предложили героически сдохнуть (ну или покончить жизнь самоубийством – на выбор). Уже на следующий день он направил в советский штаб просьбу принять сдачу. 2 февраля немецкое сопротивление в Сталинграде прекратилось.
Для Рейха это была катастрофа – военная и моральная. В плен попали более 90 тысяч солдат и офицеров, 24 генерала и, разумеется, впервые в истории – фельдмаршал. Если поражение под Москвой зимой 1941–1942 было болезненным и неприятным, сталинградский удар оказался смертельно унизительным. Геббельсовская пропаганда отрицала сдачу окруженных в плен – 6-ю армию в полном составе объявили погибшей, даже устроили липовый траур. Пощечина, которую Гитлер готовился дать Сталину, обернулась оплеухой ему самому…
…Традиционно Сталинградскую битву считают коренным переломом не только в Великой Отечественной, но и во всей Второй Мировой войне. Это, разумеется, справедливо – сделанное под Сталинградом зимой было закреплено под Курском летом, Германия навсегда утратила стратегическую инициативу. Но достаточно ли этих слов – «коренной перелом» – для того, чтобы описать всю суть произошедшего в июле 1942 – феврале 1943-го? Чтобы понять, что именно родилось в тот момент, когда бойцы Чуйкова из последних сил держали три крошечных плацдарма правобережной земли? Когда Ватутин и Еременко встретились у Калача? Когда над Мамаевым курганом поднялся красный флаг?
Как передать те чувства, которые возникают, когда стоишь у подножия легендарного кургана? Двести гранитных ступеней – как двести дней Сталинградской битвы – ведут к его вершине, где возвышается 87-метровая, считая с мечом, в 8 тысяч тонн весом статуя – Родина-мать. Огромная, как наше Отечество, несгибаемая, как мощь его защитников, и железобетонная, как воля к победе. Эта, пожалуй, лучшая работа скульптора Евгения Вучетича поднялась над Мамаевым курганом в 1967 году. Возводили ее восемь лет! Изваянное олицетворение победы, наша Самофракийская – пусть без крыльев, зато с головой; и дают гудок, замедляя ход, волжские теплоходы, а с палуб традиционно летят цветы. Тут постигаешь истинный масштаб события, не просто переломившего войну – вросшего в душу и самосознание как один из символов национального духа. Недаром само слово «Сталинград» стало и нарицательным, и интернациональным. Понятным на любом языке безо всяких объяснений.
«А мои куряне – опытные воины», – говорил князь буй тур Всеволод своему брату, князю Игорю Святославовичу, накануне знаменитого похода на половцев, описанного в «Слове о полку Игореве».
И пусть не вводит в заблуждение сугубо мирный символ Курска – соловей. Одному из древнейших русских городов (первое упоминание в летописях – 1095 год, по археологии – в VIII веке уже крупный населенный пункт) сама история велела стать городом воинской славы.
Но сначала пришлось пройти через воинскую боль. В XIII веке Курск как минимум дважды под ноль разоряли монгольские орды, в XIV–XV столетиях он был под Литвой, а к XVI веку крымчаки и ногайцы стерли старинный город с лица земли.
Датой второго рождения Курска принято считать 1586 год. Город возобновили на прежнем месте, и уже через 10 лет была готова крепость, охраняемая более чем тысячным гарнизоном. Направление – не позавидуешь, через Курск было удобно ходить набегами и Крыму, и Речи Посполитой, но новая крепость показала себя неприступной твердыней. В Смутное время и последующие годы захватчики с запада и юга несколько раз пытались взять ее, но безуспешно.
Победа над агрессивным Крымским ханством принесла многострадальному Черноземью мир, а Курску – процветание. Мощный торгово-промышленный центр уже в XVIII веке обзавелся школой, типографией, театром и многочисленными каменными сооружениями. От тех времен до нас дошли две прекрасные Троицкие церкви (Верхняя и Нижняя Троица) и Сергиево-Казанский собор, связанный с именем Серафима Саровского. Монументальный ампирный собор Знаменского монастыря построен в начале XIX века как памятник победе над Наполеоном.
А громовая слава пришла в ХХ столетии, после победы на Огненной дуге. Захватить город немцам удалось буквально за пару дней (ноябрь 1941), почти полтора года он пробыл в оккупации, что стоило жизни нескольким тысячам курян. В феврале 1943 года Курск освободила 60-я армия генерала И.Д. Черняховского. Маневренные сражения зимней кампании 1943 года, масштабное советское наступление после Сталинграда и немецкий контрудар под Харьковом изогнули линию фронта – образовался обращенный на запад выступ 150 километров в глубину и 200 в ширину, с Курском в центре. Весенняя распутица и необходимость собраться с силами на несколько месяцев зафиксировали фронт в таком положении; советское командование собирало на Курской дуге войска для дальнейшего наступления, для немцев же заманчиво было двумя ударами с севера и с юга срезать выступ, окружив в котле всю ударную группировку русских. Что враг и попытался сделать в ходе операции «Цитадель».
К 5 июля 1943-го, когда немецкие танки пошли в наступление, Курская дуга представляла собой выстроенную саперами сплошную линию укреплений на тридцать – сорок километров в глубину. Минные поля, паутина траншей, блиндажи, артиллерийские позиции… На защите выступа стояли 1,3 миллиона человек, с резервами это число приближалось к двум миллионам. Пехоту готовились поддержать 19000 орудийных стволов, 3,5 тысячи танков, 2 тысячи самолетов – в резерве также находилось значительное количество техники. Немцы бросили на срез выступа более 750 тысяч солдат, почти 3 тысячи танков, 10000 единиц артиллерии, 2000 самолетов. На нашей стороне было численное превосходство и преимущества глубоко эшелонированной обороны; немцам на руку играли владение инициативой сражения и новая техника, задействованная в операции.
С севера гитлеровские войска развивали наступление на Ольховатку, но, столкнувшись с сопротивлением советских сил, переориентировались на Поныри, где также не достигли успеха. На этом участке фронта за пять дней враг смог продвинуться лишь на десять, максимум двенадцать километров ценой потери более половины танков и всего наступательного порыва. После перехода немцев к обороне на севере стало ясно: упорство советских солдат сорвало планы противника, «клещей» и кошмарного котла, который готовили нам фашисты, не будет.
Это, однако, не отменяло угрожающей ситуации, сложившейся на южном фасе. Здесь события развивались более драматично. Потерпев неудачу в наступлении на Обоянь, немцы перенесли центр тяжести на Прохоровское направление. Продавить советскую оборону удалось на 35 километров в глубину. Всего один удар броневого кулака мог проломить ее окончательно и вывести немецкие войска на оперативный простор. Это понимали и с той, и с другой стороны. 2 танковый корпус СС Пауля Хауссера – более трехсот танков – пытался, захватив Прохоровку, ударить на Курск. Силы генерал-лейтенанта Павла Ротмистрова – 5-я Гвардейская танковая армия и 5-я Гвардейская общевойсковая армия, до 600 машин – стремились этому воспрепятствовать.
Кульминация схватки 12 июля окружена большим количеством загадок и недомолвок. Начать хотя бы с того, что – парадоксально, но факт! – восстановить ход сражения, которое многие считают крупнейшей танковой битвой, до сих пор очень сложно. По всему выходит, что немцы, пять дней воевавшие, маневрировавшие, переносившие направление удара, подготовились к Прохоровскому сражению лучше, чем войска Ротмистрова, имевшего время спланировать контрудар. Есть сведения, что этот выпад советских сил немцы чуть ли не предвидели еще до начала «Цитадели» и «отыгрывали на картах». А наши военачальники все больше импровизировали – как иначе объяснить, что 5-я танковая пошла на изготовившегося к отражению атаки противника с ходу, в лоб, по частям, да еще и в неудобной сильнопересеченной местности? Ротмистров был танководцем нестабильным, но и не бездарным, имел в пассиве неудачи под Лихославлем и Воронежем, зато в активе – успешные действия под Клином и Сталинградом. Тем не менее, под Прохоровкой в оперативно-тактическом плане Хауссер Ротмистрова переиграл.
Масштаб Прохоровского сражения был сильно завышен: никаких «полутора тысяч танков с каждой стороны» на поле не было, не было и тысячи с обеих сторон вместе взятых. И сама битва была не совсем «встречной» – немцы успели перестроиться от наступления к обороне, ощетиниться противотанковой артиллерией, да и танки их к тому времени стали уже вполне «длиннорукими», способными на дальних дистанциях успешно бороться с нашими Т-34 (на эйфории от успешных действий «тридцатьчетверок» в 1941–42 годах наши этот момент «проморгали»). Итог, в общем, был закономерен. К вечеру 12 июля советские танкисты оставили на поле боя более 320 машин, немецкие – 80. Долго муссировавшаяся версия о 700 уничтоженных танках с обеих сторон – не более чем вымысел по системе «350+350», уравниловка потерь, «чтобы было не обидно». На деле Хауссер потерял четверть парка, Ротмистров – более половины, чем навлек на себя гнев Сталина, и спасло его только заступничество маршала А.М. Василевского… Опрокинуть 2 танковый корпус СС не удалось, но и Хауссер, лишившись стольких машин, уже не мог наступать на Курск. А остановка наступления для немцев была равносильна провалу всей операции – как мы помним, к этому времени войска противника на северном фасе уже выдохлись. Так что, невзирая на промахи командования и неприятную для нас статистику, гвардейцы-танкисты ценой нескольких тысяч жизней выполнили поставленную задачу: остановили продвижение врага. И этот факт не подлежит «историческому переосмыслению» – герои остаются героями. А попытка списать крах «Цитадели» на высадку союзников на Сицилии – просто нечестное лукавство. Если бы на Восточном фронте у Гитлера был шанс на успех – было б ему столько дела до Италии, в которой, кстати, союзники завязли аж до 8 мая 1945 года?
Выстояв под немецким ударом и остановив его, советские войска перешли в контрнаступление на всех фронтах, координацию их действий со Ставкой осуществлял маршал Г.К. Жуков. Был осуществлен ряд операций, крупнейшими из которых стали стратегические «Кутузов» (на Орловском направлении) и «Полководец Румянцев» (на Белгородском). 5 августа Орел и Белгород были очищены от фашистов, а в столице в честь этого события прогремел артиллерийский салют. Писал поэт А.Т. Твардовский:
Это был первый салют за время Великой Отечественной войны. С тех пор два города так и делят между собой неофициальное название «города первого салюта». А освобождение Орла и Белгорода начиналось под Курском…
Увековечение памяти героев, поливших своей кровью курскую землю, началось в советское время: воздвиглись памятники танкистам в Прохоровке и Яковлеве, саперам под Понырями, артиллеристам-бронебойщикам на Тепловских высотах… Уже в наше время Прохоровское поле стало большим военно-историческим музеем-заповедником. А сам город Курск украсился мемориалом «Курская дуга», с триумфальной аркой и памятником Г.К. Жукову.
СЕРАФИМ САРОВСКИЙ
«Саратов произвел на меня прекрасное впечатление, – делился своими дореволюционными воспоминаниями о городе Н.И. Собольщиков-Самарин, русский и советский театральный режиссер, удостоенный ордена Ленина. – По своему благоустройству это был лучший город на Волге».
Знаменитая фраза грибоедовского Фамусова: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов» – характеризует кругозор литературного персонажа, но отнюдь не уровень развития города и его место среди других городов России.
Основанный в 1590 году город-крепость на Нижней Волге контролировал большой участок течения от Самары до Царицына. Форпост дважды «перекладывали» – в 1617 и 1674 году, и ныне город стоит там, где повелел Алексей Михайлович: «Саратов на горах делать новый». Глядя на нынешний город, сложно представить, что конец XVII–XVIII век прошли в почти непрерывной череде боев, осад, разорений. Калмыки и кубанцы с одной стороны – и доморощенные «борцы за права крестьянства» с другой. Саратов грабил Степан Разин, брал в осаду Кондратий Булавин, захватывал Емельян Пугачев. Но в XIX веке, вдали от войн, город наконец смог развернуться в полную силу.
Несмотря на две тяжелейшие эпидемии холеры, перенесенные тогда, развитие шло семимильными шагами. Саратов имел промышленность, железную дорогу, училища, театр, водопровод; по производству муки он вышел на первое место в России. В начале ХХ века уже был крупнейшим городом Поволжья и даже именовался в народе столицей этого региона.
Реалии Великой Отечественной сделали Саратов, не побывавший в оккупации, верным тружеником тыла. Военные годы стали очередным витком бурного развития города. Сюда из других областей страны эвакуировали заводы и учебные заведения. Недаром Саратов, когда-то бывший организационно-экономическим центром поволжских немцев, сделали закрытым для иностранцев. Тут работали крупные оборонные предприятия, включая знаменитый Саратовский авиационный завод.
Его история схожа с историей всей нашей страны. В начале 30-х годов ХХ века в Саратове сходят с конвейеров первые комбайны и другая сельскохозяйственная техника. Но уже в 1937 году стала очевидной угроза войны, и завод сменил профиль: начал выпускать самолеты. Продукция саратовского завода была весьма прогрессивна по тем временам: разведчик Р-10 был достаточно скоростным, а истребитель И-28 стал первой машиной с двигателем воздушного охлаждения. В 1940 году в Саратове поставили на поток новейшие истребители молодого конструктора А.С. Яковлева.
Производство не прекратилось даже после того, как вражеская авиация разбомбила предприятие: машины собирали под открытым небом, одновременно отстраивая заново корпуса завода.
После войны Саратовский авиационный завод наряду с военными самолетами (реактивный истребитель С.А.Лавочкина, штурмовики корабельного базирования с вертикальным взлетом) выпускал также учебные. Производил зенитные ракеты, которые наша страна поставляла во Вьетнам о время вооруженного конфликта с США – они стали настоящим бичом для американской авиации. А к началу 70-х годов стали собирать и пассажирские самолеты «Як».
Увы, общий кризис девяностых не обошел стороной Саратовский авиационный. Тогда останавливалось производство по всей стране, новые самолеты и вертолеты вдруг стали не нужны, так что предприятию пришлось заниматься исключительно ремонтом и техобслуживанием ранее выпущенных машин. А потом и они морально устарели. В 2009–2011 годах вся территория завода, вместе с корпусами и станками ушла с молотка, уступив место западному мебельному гипермаркету…
Хочется верить, что умопомрачение не вечно. Тем более, что именно под Саратовом, в его городе-спутнике Энгельсе (бывшем Покровске) базируется 22 гвардейская дивизия дальней авиации. Получившая в годы Великой Отечественной имя Донбасской, эта дивизия имеет на вооружении ядерные стратегические бомбардировщики Ту-95 и Ту-160. Заслуженные турбовинтовые ветераны и элегантные «белые лебеди» воплощают могущество дальней авиации. Традиционно считается, что у России лишь два союзника – армия и флот. Научно-технический прогресс дал еще двух – ВКС и ракетные войска стратегического назначения.
Небо в Саратове – всегда где-то рядом. И не случайно в 1982 году в городе был открыт один из самых проникновенных, сердечных и лиричных памятников горожанам, погибшим в Великую Отечественную. «Журавли». Три мраморные стелы и двенадцать символических птиц. Образ, навеянный берущими за душу строками Расула Гамзатова:
…Саратовские журавли оказались больше даже памяти о той войне (хотя, кажется, едва ли такое возможно). Они – вне времени, но вполне укладываются в пространство. Уносящийся в необъятное небо над великой русской рекой птичий клин – души оинов, отдавших свою жизнь за Отечество. За Россию. За нас. Они – везде. На берегах Волги, Днепра и Невы. На полях Куликова, Бородина и Прохоровки. На башнях Смоленска, Пскова и Тулы. На крестах Троице-Сергиевой лавры и на рейдах Севастополя. На безымянных квадратах, разлиновавших пространство под Тверью, Воронежем, Сталинградом, Ржевом, в каждой клетке военной «двухсотки». В каждой клеточке огромного, живого и парадоксально всемогущего организма, воплотившегося в самое большое на планете историко-культурно-государственное образование: Россия.