«В нынешнем веке пишут всё тяжелое, ничего отрадного. Я хочу отрадного и буду писать только отрадное», – говорил В.А. Серов, великий русский художник. Помимо живописных работ, он оставил большое эпистолярное наследие, представленное в данной книге: в своих письмах он рассказывал о России, её жизни, о знаменитых деятелях русской культуры, о представителях царской семьи.
Однако его стремление «писать только отрадное» оказалось неосуществимым в российской действительности. Серов был свидетелем «невероятных по тупости и грубости» действий власти, преследования тех, кто не соответствовал официозной идеологии, и даже кровавого подавления народных выступлений. «Опять весь российский кошмар втиснут в грудь. Тяжело, и впереди висит тупая мгла», – с горечью признавался он.
Что касается искусства, тут его вывод был категоричен: «Жизненно только свободное искусство, и если наша богатая дарованиями родина еще не успела проявить скрытые в ней великие художественные силы, то главной причиной тому является гнёт над творчеством, который убивает не только искусство, но и другие творческие начинания русского общества».
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Version 1.0 – Создание документа – Padma
© ООО «Издательство Родина», 2023
В конце шестидесятых годов композитор Александр Николаевич Серов был в полном расцвете своей славы. «Юдифь», «Рогнеда» гремели в Петербурге. Все знали, что Серов пишет «Вражью силу». И я, случайно встречаясь за общими обедами со студентом Петербургского университета Н. Ф. Жоховым, знал, что он пишет для Серова либретто, переделывая Островского «Не так живи, как хочется» по указаниям композитора.
Однажды зимою я встретил А. Н. Серова на Среднем проспекте. Он был в шубе и меховой шапке, из-под которой живописно развевались артистические локоны с сильной проседью. Нельзя было не узнать в этой маленькой, но в высшей степени характерной фигурке часто вызываемого на сцену автора повсюду распевавшихся тогда излюбленных мотивов «Рогнеды» и «Юдифи».
Серов остановился, заинтересованный ребенком на углу, и так нежно склонился и участливо старался быть ему полезным. Во всем – как распахнулась меховая шуба, в повороте шеи, в руке, положенной мягко на плечико ребенка, – был виден артист высшего порядка, с внешностью гения вроде Листа, Гёте, Вагнера или Бетховена.
Я не мог оторваться и, по простоте любознательного провинциала, разглядывал великого музыканта. Он заметил. Глаза его подернулись неземной думой: он прищурил их слегка и взглянул вверх… Он был прекрасен, но мне совестно стало созерцать так близко гения, и я зашагал своей дорогой, думая о нем.
Портрет Александра Николаевича Серова, выполненный Валентином Серовым
Спустя немного времени мне посчастливилось быть представленным Серову на его ассамблее, в его квартире в Семнадцатой линии Васильевского острова. Это счастье доставил мне М. Антокольский, который бывал на вечерах у Серова и много рассказывал об этих высокомузыкальных собраниях, где сам композитор исполнял перед избранными друзьями отдельные места из своей новой оперы «Вражья сила» – но мере их окончания.
Было уже много гостей, когда мы вошли в просторную анфиладу комнат, меблированных только венскими стульями. Антокольский подвел меня к маститому артисту, вставшему нам навстречу.
– А если он ваш друг, то и наш друг, – сказал приветливо Серов, обращаясь ко мне.
Он был окружен большою свитою по виду весьма значительных лиц. Вот какой-то генерал, вот певец Васильев второй, вот Кондратьев, это тоже певец (хотя и бездарный, по-моему). Все артисты, – тут и Островский бывал; а это – молодой красавец с густой черной копной волос – Корсов, певец.
Артисты и все гости столпились у рояля, а в повороте стоял другой рояль.
Стали подходить и дамы. Чтобы не потеряться в незнакомом обществе, я держался Антокольского и обращался к нему с расспросами о гостях.
– Кто это?.. Какая страшная! точно католический священник; глазищи-то!.. А брови черные, широкие; и усики… Кто это? – спрашиваю я Антокольского.
– Это Ирэн Виардо, дочь Виардо, знаменитой певицы из Парижа. – Черное короткое платье и сапоги с голенищами, которые тогда носили нигилисты.
– А это кто? Ну, эта уж не нигилистка. Какая красивая блондинка с остреньким носиком!.. Какой прекрасный рост и какие пропорции всей фигуры!
– Княжна Друцкая – тоже нигилистка; но на вечера одевается с шиком… богатая особа и все жертвует «на дело».
Показалась еще маленькая фигурка восточного типа.
– Это – хозяйка дома, – сказал Антокольский. – Валентина Семеновна Серова. Пойдем, я тебя представлю.
Маленькая ростом хозяйка имела много дерзости и насмешки во взгляде и манерах, но к Антокольскому она обратилась приветливой родственницей; в мою сторону едва кивнула.
Публика все прибывала. Много было лохматого студенчества, не носившего тогда формы. Большею частью серые пиджаки, расстегнутые на красном косом вороте рубахи, сапоги в голенищах (ведь пускают же и таких, а я-то как старался!). Манеры были у всех необыкновенно развязны, и студенческая речь бойко взрывалась в разных местах у стен, особенно в следующей комнате; там уже было накурено.
Антокольский куда-то исчез. Я понемногу стал на свободе разглядывать квартиру и публику и думать… Здесь бывали Ге и Тургенев; вот бы встретить… Вернулся в залу; там моего старого льва-композитора уже не было. Я прошел в его кабинет, устланный коврами. И тут он, окруженный, с жаром увлекся в музыкальный разговор, – вероятно, все с первостепенными знатоками и артистами, думал я. Какая ученость!
Серов мне казался самым интересным, самым умным и самым живым. Он говорил выразительно и с большим восхищением. Как жаль, что я ничего не понимаю из их разговора! Но Серов с таким огнем блестящих серых глаз, так энергично и поворачивался, и бегал, и жестикулировал, что я залюбовался.
Изредка он, в виде отдыха, поднимал в сторону взор глубокой мысли и напоминал мне первую встречу на улице… Ах, он упомянул знакомое имя Гретри. «Гретри музыкант, это прелесть! – восхищался Серов. – Особенно – знаете это? (он упомянул какое-то произведение Гретри; я не мог этого знать)… Это такой восторг!» – говорил он. Я стал внимательно слушать. Биографию Гретри я читал еще в детстве, в Чугуеве, и она мне очень памятна. Вспоминаю: Гретри верил, что если в день причастия молиться горячо, то бог непременно исполнит просьбу. Гретри молился, чтобы ему быть великим музыкантом, и, говорилось в повести, бог его молитву услышал.
Вот приехал и последний гость – директор оперы, которого Серов поджидал.
Скоро зала превратилась в концертную. Александр Николаевич за роялем как-то вдруг вырос, похорошел; серые космы на голове, как лучи от высокого, откатистого лба, засветились над лысоватой головой. Он ударил по клавишам.
Проиграв интродукцию, он энергично и очень выразительно стал выкрикивать, на короткий распев, речитативы действующих лиц.
В первый раз я слышал старика композитора, исполняющего свою оперу перед публикой, и мне нисколько не казалось это смешным. Вот и хор девиц с Васей – Груша. Все было выразительно, увлекательно, понятно от слова до слова. А когда Еремка-кузнец опутывал Петра, так просто мороз по коже пробирал. И старик, отец Петра, и пьяненькие мужички, и Груша с матерью у печи за блинами – все воображалось живо и необыкновенно сильно.
Неприятно только было, что в соседней комнате, густо набитой студентами и нигилистками, и особенно табачным дымом, сначала топотом, а потом все громче не прекращались страстные споры; боже, эти люди увлеклись до того, что почти кричали.
Наконец Серов остановился. Он откинул гордо голову и крикнул властно и прозаически, повернувшись к галдящим:
– Если вы будете так разговаривать, я перестану играть!
Его стали успокаивать. Молодежь замолчала. Ей стало стыдно.
Оглянувшись через некоторое время, я увидел, что недалеко от меня стояла хозяйка. Я встал со стула, чтобы уступить ей место.
Она посмотрела на меня с презрительной строгостью и, едва сдерживая ироническую улыбку, ушла в область кошмарного табачного дыма и принудительного молчания…
На другой день я спросил Антокольского:
– Отчего это хозяйка с насмешкой и презрением отошла от меня, когда я хотел уступить ей свой стул?
– А это, видишь, новая молодежь считает эти светские манеры пошлостью. Девицы и мужчины равны; а это ухаживание их оскорбляет… У студентов брошена давно вся эта средневековая китайщина.
– Вот как! Будем знать… А я думал, не выпачкана ли у меня физиономия в красках; но я уж так старался, собираясь на вечер, – не могло быть… Скажи, пожалуйста, она не любит музыку? – продолжал я расспросы о Серовой. – Что? ведь это ее гости так шумели?
– О, она музыкантша сама, и еще неизвестно, кто выше. У нее особая «мастерская», как она называет. Просто комната, и стоит рояль, – вот и вся мастерская.
– Да ведь в их квартире так много комнат.
– Ну, это ему мешает. Музыкантам невозможно вместе работать: друг друга сбивать будут. Притом он старик раздражительный…
– А она и волосы стрижет; форменная нигилистка!
– О, какой она правдивый и хороший человек!.. В то время я и в мыслях ничего не мог держать о живописце Валентине Серове и не знал, есть ли он на свете.
Впоследствии, глядя иногда на Валентина, видя его серые глаза, я находил огромное сходство с глазами отца.
Но какая разница, какая противоположность характеров! Отец любит внешний эффект; он романтик, его восхищает даже его собственная внешняя талантливость, живость, блестящее образование, красивая, культурная речь, как блестками трогавшаяся фразами других языков: он много знал, любил свои занятия и красовался ими.
А сын его Валентин всю жизнь держал себя в шорах и на мундштуке, не дозволяя себе никаких романтических выходок. Все это казалось ему пошлостью; он не терпел в себе и других ни малейшего избитого места: ни в движениях, ни в разговоре, ни в живописи, ни в сочинении, ни в позах своих портретов.
Я забыл сказать: на вечере тогда, окруженный своими поклонниками, Серов главным образом рассказывал свои впечатления о венском съезде музыкального мира по случаю столетия со дня рождения Бетховена. Он был командирован туда Русским музыкальным обществом. Был принят там с большим почетом, так как, кроме личных знакомств с разными величинами музыкального мира, он имел еще очень солидные рекомендации от великой княгини Елены Павловны, своей большой покровительницы и поклонницы, к общей зависти всей администрации подведомственных ей учреждений.
Сколько было по его адресу сплетен и оскорбительных пасквилей! Но он очень дорожил своими визитами ко двору ее высочества. Любил и умел быть представительным и по чину своему действительного статского советника, и по образованию, манерам, и, наконец, по внешности – придворного артиста николаевских времен.
Фестивали и торжества, которые так умеют использовать немцы, произвели на Серова огромное впечатление. Он показывал всем прекрасную бронзовую медаль с профилем головы Бетховена (впоследствии эта медаль с особым уважением хранилась у Валентина Александровича).
Однако эти великие празднества повлияли на горячую, увлекающуюся натуру Александра Николаевича и тяжело отозвались на его здоровье. Кроме того, будучи издателем и редактором журнала «Музыка и театр», при своей горячности и живом кипении, он реагировал на все нападки и лично на него и на его высокоэстетическое направление. Александр Николаевич выходил из себя и в свои пятьдесят лет горел, как самый задорный юноша.
Я встретил потом Валентину Семеновну, кажется, в мастерской Антокольского. Она уже не казалась столь резко выраженным типом нигилистки сугубого закала и с большим чувством преклонения перед Серовым горевала, что с самого приезда из Вены здоровье его пошатнулось.
Там, при своей непоседливой взвинченности, он совершенно забывал о себе. И иногда весь день питался только кофе и мороженым. И всем этим он расстроил там свои нервы до того, что теперь решительно не знали, как к нему подойти…
Так тяжела, так невозможна становилась жизнь!..
Ее спасала только своя мастерская, куда она уходила всякую свободную минуту и где отдавалась музыке. Она изучала классиков и сама пробовала сочинять, что и сказалось впоследствии в ее музыкальных произведениях («Уриэль Акоста» и другие).
Кроме того, по кодексу круга нигилисток, к которому она серьезно относилась и строго принадлежала, она изучала с особым усердием запрещенную тогда литературу и нашу могучую публицистику того времени (Чернышевский, Писарев, Добролюбов, Шелгунов, Антонович и другие). Молодежью шестидесятых годов все это схватывалось на лету. Авторитеты свергались, и все веровали тогда только в авторитеты Бюхнера, Молешота, Фейербаха, Милля, Лассаля, Смайльса и других.
Ах, сколько было насмешек со стороны ретроградов, эстетов! Сколько рассказов, анекдотов о коммунах!..
Особенно забавен был рассказ об обряде посвящения молодой провинциальной поповны или светской барышни в орден нигилисток.
Молодая, здоровая, с пышными волосами, большею частью провинциалка, большею частью дочь священника, робко, с благоговением переступала порог заседания организационного Комитета. И там новопоступающей предлагались три вопроса, в торжественной обстановке, с мрачными, таинственными свидетелями.
Исполнитель обряда обрезания косы с острыми ножницами был близко.
Обряд был очень краток, надо было ответить на три вопроса:
Первый вопрос: Отрекаешься ли от старого строя?
Ответ: Отрекаюсь.
Второй вопрос: Проклинаешь ли Каткова?
Ответ: Проклинаю.
Третий вопрос: Веришь ли в третий сон Веры Павловны? (Из романа «Что делать?» Чернышевского – фантастическое видение будущих форм жизни.)
Ответ: Верю.
Острые ножницы производили резкий, энергичный звук: «чик», и пышная коса падала на пол.
В своих материалах к биографии Валентина Александровича Серова я буду описывать просто и правдиво только те факты, которые врезались в моей памяти. Даты совсем опускаю, так как их у меня нет. Искать и устанавливать время происшествий – дело нелегкое, я за него не берусь, времени не имею. Продолжаю.
Однажды Аполлон Николаевич Майков, через братьев Праховых подружившийся тогда с художниками, обещал прочитать у Антокольского свое новое произведение «Бальдур». Ему хотелось знать впечатление от его труда в тесном кружке, – большей частью художников, которым он интересовался. В восьмом часу вечера собрались: Мстислав Викторович Прахов, Павел Александрович Висковатов и я, – с хозяином пять человек; ждали еще Серову с Друцкой, но их не было, и решили чтение начать, так как были слухи, что Серов не совсем здоров.
Началось превосходное, артистическое чтение пьесы – как умел читать только Майков.
В самом подъеме скандинавской поэмы – сильный звонок… Прервали… Антокольский побежал и быстро вернулся, совершенно убитый и задыхающийся, страшно побледневший.
– Какое несчастье, – лепетал он, – Александр Николаевич Серов умер, сейчас… Вдова просит прийти… Пойдемте…
Мы быстро собрались… летели и скоро уже переступали порог кабинета маститого композитора… Вечная страшная тайна!
Казалось, он спит, разбросавшийся, успокоившись наконец от сновидений. Да, вот здесь, опираясь на этот самый диван коленом, Серов восхищался в тот вечер Гретри, и тот же ковер на полу… Комната была хорошо освещена. Страшно, жутко. А отчего? Эго – он. И ничего страшного. Ну, точно спит… даже неловко стоять и глядеть на него… Живописно, картинно освещены белье, одеяло, подушки. И все в красивом беспорядке, будто кто заботился об общей картине… И как жаль: все мы были так поражены, убиты, и мне не пришло в голову зарисовать эту красивую смерть. А стоило. Это лежал герой классических картин. Да, это не кто другой, как великий музыкант-композитор.
Голова освещалась великолепно, с тенями. Как рассыпались волосы по белой большой подушке! Ворот рубашки расстегнут, видна грудь. Он обладал еще хорошим телом; и рука так пластично легла. Какая маленькая ручка! И как он играл так бойко такими коротенькими пальчиками?
Мы поздно разошлись и долго провожали друг друга, чтобы сколько-нибудь рассеять удручающее настроение…
Были мы и на похоронах, несли на руках гроб до самой Александро-Невской лавры.
Вскоре Антокольский сообщил мне, что Валентина Семеновна Серова желает заказать мне портрет ее мужа.
В назначенный час я явился в знакомую квартиру Серова, и меня с самого порога охватила тоска вымороченности. Кажется, все кончено в этом доме, как в «Аду» Данте.
В небольшой столовой сидела хозяйка-вдова, постаревшая за это короткое время до неузнаваемости, около нее княжна Друцкая, одетая черной нигилисткой, еще какая-то скромная особа и мальчик лет четырех. Пили чай, и меня пригласили сесть к столу. Атмосфера горя и скуки была до того убийственна, что хотелось вырваться и выбежать поскорее на улицу, но я сел.
Валентина Семеновна Серова. Рисунок Валентина Серова
Валентина Семеновна стала извиняться, что напрасно меня обеспокоила: портрет уже взялся писать Николай Николаевич Ге. Ге был другом покойного и хорошо его помнит.
Да, да! Я был рад, что скоро могу уйти из этой юдоли печали.
Но мальчик, освоившись после нескольких минут с присутствием незнакомого, стал продолжать свои шалости. Он бойко прыгал по диванам, стульям и всем весело заглядывал в глаза, дергая за полы или рукава, – словом, всеми силами хотел произвести бурю в этой застоявшейся тишине.
В другое время я подумал бы: «Какой невоспитанный ребенок! Ну, что из него будет?! Какой дерзкий, избалованный. Уж он теперь мнит, что все мы тут сидим только для его шалостей. Чувствует себя самым старшим и даже презирает всех!»
А как умно и интересно глядит иногда, остановившись на чем-нибудь своими серо-голубыми глазами.
– Тоня, Тоня![1] Ну, что подумает о тебе господин Репин?! Как ты шалишь! Видали вы когда-нибудь такого шалуна? – сказала, обращаясь ко мне, Валентина Семеновна.
Но я был счастлив, что этот шалун хоть малость разбил густую атмосферу тоски, и мне все больше нравился этот свежий, розовый, с очень белокурыми локончиками милый мальчик. Он и не думал стесняться моим присутствием. После предисловия матери он быстро подскочил ко мне и очень дерзко, весело и ясно взглянул мне в самую душу своими серыми блеснувшими глазами.
«Ого! Что за чудо, – подумал я, – какой знакомый взгляд! А, это взгляд отца! Как он похож глазами! Как он тогда взглядывал вверх. Верно, и характером будет такой же подвижной!» – мелькнуло у меня.
Но я ошибался; В. А. Серов был в жизни полная противоположность своему отцу.
Впоследствии, наблюдая его близко, я много удивлялся сосредоточенности и молчаливости Валентина Серова.
Его молчаливость и особенно своеобразно красноречивое определение достоинств в искусстве часто одним только каким-нибудь кивком, поворотом, наклоном головы, коротким жестом (по-отцовски короткой руки) и особенно взглядом своих выразительных веселых глаз – так много говорили, разрешали такие крупные споры! Иногда даже писавшие об искусстве ждали этих бессловесных решений, как манны небесной, и только им и верили, теряясь в определении своих личных новых впечатлений.
Исключительной огромной просвещенностью в деле искусства обладал весь тот круг, где Серову посчастливилось с детства вращаться. И то значение, какое имел для искусства его отец, и та среда, где жила его мать, – все способствовало выработке в нем безупречного вкуса.
Серов-отец дружил с Рихардом Вагнером и еще с правоведской скамьи, вместе с тогдашним закадычным своим другом Владимиром Стасовым, знал весь наш музыкальный мир – Глинку и других. Словом, не бестактность сказать хоть вкратце, какая традиция высот искусства окружала В. А. Серова уже с колыбели; и все это бессознательно и глубоко сидело в его мозгу и светилось оттуда вещею мыслью. И свет этот не могла победить никакая поверхностная пыль ходячих эффектов «последних слов»: она смирялась, пораженная глубиной этих немых определений, подхватывала, прятала в свой портфель присяжного критика и долго утилизировала этот вклад в своих разглагольствованиях о художестве.
Да, пребывание с самого детства в просвещенной среде – незаменимый ресурс для дальнейшей деятельности юноши (например, разве можно в зрелых годах изучить языки до свободы говорить на них?!).
На мою долю выпала большая практика – наблюдать наших молодых художников, не получивших в детстве ни образования, ни идеалов, ни веры в жизнь и дело искусства. Несмотря на их внешние способности, здоровье, свежесть, в их случайных, более чем никчемных трудах не было света, не было жизни, не было глубины, если они не учились, усиленно развивая себя. Если они посягали на создание чего-нибудь нового, выходил один конфуз.
Когда В. С. Серова приехала к нам в Париж с сыном Тоней, ему было лет девять, но он уже занимался в Мюнхене у некоего немецкого художника, так как с раннего детства выражал страстное влечение к искусству, постоянно и настойчиво просился учиться живописи.
Они поселились недалеко от нас (на бульваре Клиши), и Валентин не пропускал ни одного дня занятия в моей мастерской.
Он с таким самозабвением впивался в свою работу, что я заставлял его иногда оставить ее и освежиться на балконе перед моим большим окном.
Были две совершенно разные фигуры того же мальчика. Когда он выскакивал на воздух и начинал прыгать на ветерке, – там был ребенок; в мастерской он казался старше лет на десять, глядел серьезно и взмахивал карандашом решительно и смело.
Особенно не по-детски он взялся за схватывание характера энергическими чертами, когда я указал ему их на гипсовой маске. Его беспощадность в ломке не совсем верных, законченных уже им деталей приводила меня в восхищение: я любовался зарождающимся Геркулесом в искусстве. Да, это была натура!
В Париже, в восьмидесятых годах прошлого столетия, на высотах Монмартра, в одном «сите» художники свили себе гнездо. Там жили Клерен (друг Реньо), Бастьен-Лепаж, Карьер, наш Похитонов и другие. Собирались, рассуждали. Главным и несомненным признаком таланта они считали в художнике его настойчивость. При повышенном вкусе он так впивается в свой труд, что его невозможно оторвать, пока он не добьется своего. Иногда это продолжается очень долго: форма не дается; но истинный талант не отступит, пока не достигнет желаемого.
Более всех мне известных живописцев В. А. Серов подходил под эту примету серьезных художников.
На учеников своих он имел огромное влияние. Небольшого роста, с виду простоватый и скромный, он внушал ученикам особое благоговение, до страха перед ним. Самые выдающиеся из окончивших курс в Московском училище живописи, ваяния и зодчества приезжали, как и теперь, в Академию художеств на состязание с нашими учениками, кончающими здесь. Серовские почти все поступали ко мне, и они с гордостью группировались особо. «Валентин Александрович, Валентин Александрович», – не сходило у них с языка. И в работах их сейчас же можно было узнать благородство серовского тона, любовь к форме и живую, изящную простоту его техники и общих настроений картины, хотя бы и в классных этюдах.
Все произведения В. А. Серова, даже самые неудачные, не доведенные автором до желанных результатов, суть большие драгоценности, уники, которых нельзя ни объяснить, ни оценить достаточно.
Вот, для примера, его «Ида Рубинштейн». В цикле его работ это вещь неудачная, об этом я уже заявлял и устно и даже печатно. Но как она выделялась, когда судьба забросила ее на базар декадентщины!..
Валентин Серов был одной из самых цельных особей художника-живописца. В этой редкой личности гармонически, в одинаковой степени сосредоточились все разнообразные способности живописца. Серов был еще учеником, когда этой гармонии не раз удивлялся велемудрый жрец живописи П. П. Чистяков. Награжденный от природы большим черепом истинного мудреца, Чистяков до того перегрузился теориями искусства, что совсем перестал быть практиком-живописцем и только вещал своим самым тверским, простонародным жаргоном все тончайшие определения художественной жизни искусства.
Чистяков повторял часто, что он еще не встречал в другом человеке такой меры всестороннего художественного постижения в искусстве, какая отпущена была природой Серову. И рисунок, и колорит, и светотень, и характерность, и чувство цельности своей задачи, и композиция – все было у Серова, и было в превосходной степени.
Разумеется, во всех искусствах вся суть во врожденности, Родятся люди с дивным голосом, – разве возможно произвести его искусственно? Некоторые имеют красивый почерк, обворожительные глаза, чарующий тембр голоса; все сие суть дары природы, и никаким школам нельзя сравниться с истинным талантом, и никакими доктринами невозможно сделать господствующей школу искусства, если она не будет состоять из собрания истинных талантов.
Искусство Серова подобно редкому драгоценному камню: чем больше вглядываешься в него, тем глубже он затягивает вас в глубину своего очарования.
Вот настоящий бриллиант. Сначала, может быть, вы не обратите внимания: предмет скромный, особенно по размерам; но стоит вам однажды испытать наслаждение от его чар – вы уже не забудете их. А эти подделки колоссальных размеров, в великолепных оправах, после истинных драгоценностей вам покажутся грубыми и жалкими.
Многие критики наши, любители и меценаты, художники и дилетанты повторяют, как установившуюся аксиому, что Серов не был способен написать картину, не дал ни одного законченного произведения в этом самом важном роде.
Лишь малая их осведомленность о трудах Серова может оправдать такое заключение… Только близкие, только товарищи-художники знают хорошо, что еще мог сделать Серов! Ах, какое глубокое горе! Какая невознаградимая потеря для искусства! В таком расцвете силы! Молодой, здоровый, увлекающийся труженик!
Картины? Да стоит взглянуть на его композиции грандиозной картины к коронации Николая II, чтобы удивиться особой художественности, какую он так величественно развил: и в движении отдельных, в высшей степени пластических фигур, и в ситуации масс и пятен целой картины, и в блеске красок, ослепительно играющих в солнечных лучах сквозь узкие окна старинного Успенского собора на действующих персонах торжества в великолепных мундирах, расшитых тяжелым золотом, расцвеченных, как цветами, яркими лентами разных красок. А самое главное торжество картины – это типичность, живая портретность не только отдельных лиц, но и целых фигур с их своеобразием живых манер.
Какая жалость: этой великой картины почти никто не видел, ибо есть очень мало счастливцев, кому доступен тот футляр в светлейших чертогах царя, где эта акварель-темпера тщательно сохраняется.
Не знаю, был ли этот альбом выставлен. Черновой первый эскиз этой картины составляет собственность И. С. Остроухова и хранится в его небольшой, но отборной на редкость по красоте и значению коллекции рисунков и галерее картин в его доме.
Мне пришлось быть близким свидетелем появления на свет этого дивного создания Серова. Эта акварель-темпера писалась в моей академической мастерской, и я видел всю тихую, упорную работу молодого гения над своим чудесным созданием. Вот еще особенность Серова: я только что сказал: тихую, упорную работу. Да, Серов с самого малого возраста (с восьми лет) уже работал в моей мастерской (Rue Veron, 31, в Париже). Потом в Абрамцеве – уже лет шестнадцати, и теперь – все тот же упорный до самозабвения, долгий до потери сознания времени, но всегда художественно свежий, живой труд. А зрителю кажется, что все это сделано с маху, в один присест.
Вспоминаю: Поленов много раз удивлялся, как это Серов не засушивает своих вещей, работая над ними так долго. Например, голова Зины Якунчиковой писалась им более месяца, а имела вид, будто написана в два-три дня…
Но я отвлекся от грандиозной картины. Она светится, шевелится, живет и сейчас передо мною, стоит только мне закрыть глаза. Она так универсальна по своему художественному интересу, что о ней много можно писать, и, конечно, это писание пером – архивная пыль перед жизнью картины.
Лица полны психологии и той тонкой характеристики фигур, на какую был способен только Серов. Был свой ритм, была своя манера у каждой личности, несмотря на общий ураган движения, когда группами, в порядке, установленном церемониалом, высочайшие особы двинулись к царским вратам, где государь должен был принять обряд миропомазания. Тяжело облаченное духовенство в новых тяжелых, широких, кованого золота ризах торжественно застыло и ждало его, – все совершалось по-московски, по старине.
И, как всегда у Серова, особую прелесть картины составляет отсутствие пошлости. Наши заурядные художники, а в унисон с ними все любители, – о, как это знакомо! – при одном только слове о такой официальной теме, как коронация, бегут от нее сейчас же, громко вопят и отпевают художника, уверяя, что эта казенная и совершенно нехудожественная тема никогда не даст картины, выйдет нечто шаблонное, избитое до скуки.
Бедный художник… продался!.. Между тем именно здесь, на этой теме, и обнаружился во всей красе истинный художник громадного таланта. Ко всему этому официальному великолепию Серов подошел живым, любящим человека человеком, потому и все лица вышли у него полны жизни, настроения и красоты пластической.
Начиная с бледного лица государя, его удрученности посреди всего пышного торжества, государыни, великого князя Владимира Александровича и других персонажей, – все так типичны в движениях своих, все, как живые портреты.
Мне особенно нравится фигура П. В. Жуковского, сына поэта: так она цельна с присущими ему манерами, поворотом и складом фигуры. Сколько совсем жанровых фигур. И все это множество, в художественно угаданной величине отношения фигур к фону величавой старины Успенского собора с расписными колоннами, составляет особую прелесть пластики и богатого господства в картине. Ни малейшего шаржа, ни намека на карикатурность нигде не вкралось в картину.
Особо требовательный зритель при взгляде на эту картину, я уверен, сейчас же выпалит: «Да ведь это не окончено!»
Да, милостивый государь, и какое счастье, что это не окончено; по-вашему, «не окончено», господин зритель, а по мнению автора – окончено; и за это его надо особо благодарить. Сколько надо иметь мужества художнику, чтобы настоять на своем вкусе и не испортить картины по указкам досужих критиков-знатоков, повелителей, покупателей и заказчиков! А иногда и самих авторов.
В начале XX столетия подошло такое время, что картины вообще и особенно «со смыслом», как бы они ни были живы, не требовались более, их обходили чуть не презрением… Чуткие художники перестали вдруг интересоваться картинами, композициями и скоро перешли к художественным «кускам» картин или этюдам. Это было и легче и продуктивнее, а главное, и тут – мода: отрицать картину до глумления над нею было явным признаком нового направления и правом нового поколения – начинать новую школу…
Серов был сам по себе и по своему художественному складу ближе всех подходил к Рембрандту.
Серов с самого малого возраста носил «картины» в своей душе и при первой же оказии принимался за них, всасываясь надолго в свою художественную идею по макушку.
Валентин Серов в детстве
Первую свою картину он начал в Москве, живя у меня в 1878–1879 году. На уроки по наукам (за что надо принести благодарность его заботливой матери В. С. Серовой) ему надо было ходить от Девичьего поля (Зубово) к Каменному мосту на Замоскворечье. Спустившись к Москве-реке, он пленился одним пролетом моста, заваленным, по-зимнему, всяким хламом вроде старых лодок, бревен от шлюзов и пр.; сани и лошади ледоколов подальше дали ему прекрасную композицию, и он долго-долго засиживался над лоскутом бумаги, перетирая его до дыр, переходя на свежие листки, но неуклонно преследуя композицию своей картины, которая делалась довольно художественной.
Днем, в часы досуга, он переписал все виды из окон моей квартиры; садики с березками и фруктовыми деревьями, построечки к домикам, сарайчики и весь прочий хлам, до церквушек вдали: всё с величайшей любовью и невероятной усидчивостью писал и переписывал мальчик Серов, доводя до полной прелести свои маленькие холсты масляными красками.
Кроме этих свободных работ, я ставил ему обязательные этюды: неодушевленные предметы (эти этюды хранятся у меня). Первый: поливаный кувшин, калач и кусок черного хлеба на тарелке. Главным образом строго штудировался тон каждого предмета; калач так калач, чтобы и в тени, и в свету, и во всех плоскостях, принимавших рефлексы соседних предметов, сохранял ясно свою материю калача; поливаный кувшин коричневого тона имел бы свой гладкий блеск и ничем не сбивался на коричневый кусок хлеба пористой поверхности и мягкого материала.
Второй этюд изображает несколько предметов почти одного тона – крем: череп человека с разными оттенками кости в разных частях и на зубах; ятаган, рукоять которого оранжевой кости, несмотря на все отличие от человеческой, все же твердая блестящая кость; она хорошо гармонирует с темной сталью лезвия ятагана и красными камнями. И все эти предметы лежат на бурнусе из шерстяной материи с кистями, который весь близко подходит к цвету кости и отличается от нее только совершенно другой тканью, плотностью и цветом теней. Эти этюды исполнены очень строго и возбуждают удивление всех заезжающих ко мне художников.
Третий этюд (один из последних) я порекомендовал ему исполнить более широкими кистями – машистее (он висит в моей гостиной). Изображает он медный таз, чисто вычищенный, обращенный дном к свету. На дне, в его блестящем палевом кругу, лежит большая сочная ветка винограда «Изабелла» и делает смелое темно-лиловое пятно на лучистом дне таза с рукоятью (для варки варенья).
У меня хранится еще этюд Серова с головы артиста Васильева второго (когда В. А. писал портрет своего отца в моей мастерской, он, чтобы поддержать себя реальной формой, написал этот этюд с Васильева в повороте и освещении фигуры своего отца). В это время он уже был под влиянием Чистякова, так как в Академии художеств главным образом слушался его.
Эта живопись резко отличается от той, которая следовала моим приемам.
Мой главный принцип в живописи: материя как таковая. Мне нет дела до красок, мазков и виртуозности кисти, я всегда преследовал суть: тело так тело. В голове Васильева главным предметом бросаются в глаза ловкие мазки и разные, не смешанные краски, долженствующие представлять «колорит»… Есть разные любители живописи, и многие в этих артистических до манерности мазках души не чают… Каюсь, я их никогда не любил: они мне мешали видеть суть предмета и наслаждаться гармонией общего. Они, по-моему, пестрят и рекомендуют себя как трескучие фразы второстепенных лекторов. Какое сравнение с головой, которую он написал с меня (теперь это – собственность музея И. Е. Цветкова). Там высокий тон, там скрипка Сарасате.
Главное сходство Серова с Рембрандтом было во вкусе и взгляде художника на все живое: пластично, просто и широко в главных массах; главное же, родственны они в характерности форм.
У Серова лица, фигуры всегда типичны и выразительны до красивости. Разница же с Рембрандтом была во многом: Рембрандт более всего любил «гармонию общего», и до сих пор ни один художник в мире не сравнялся с ним в этой музыке тональностей, в этом изяществе и законченности целого.
Серов же не вынашивал до конца подчинения общему в картине и часто капризно, как неукротимый конь, дерзко до грубости выбивался к свободе личного вкуса и из страха перед банальностью делал нарочито неуклюжие, аляповатые мазки – широко и неожиданно резко, без всякой логики. Он даже боялся быть виртуозом кисти, как несравненный Рембрандт, при всей своей простоте; Серов возлюбил почему-то мужиковатость мазков, местами до прозаичности.
Еще различие: Рембрандт обожал свет. С особым счастьем купался он в прозрачных тенях своего воздуха, который неразлучен с ним всегда, как дивная музыка оркестра, его дрожащих и двигающихся во всех глубинах согласованных звуков.
Серов никогда не задавался световыми эффектами как таковыми: и в «Коронации» и в дивном портрете великого князя Павла Александровича он разрешал только подвернувшуюся задачу солнца, не придавая ей особого значения, и при своем могучем таланте живописца справлялся с нею легко и просто.
Продолжаю еще немного о неусыпном – с самой юности – влечении серовского таланта к картине.
Закончив свою композицию под Каменным мостом в рисунке, довольно тонком и строгом, он перешел к жанровому сюжетцу – к уличной сценке наших хамовнических закоулков. Мальчик из мастерской, налегке, перебежав через дорогу по уже затоптанному снегу, ломится в дверь маленького кабачка с характерной вывеской на обеих половинах обшарпанной двери на блоке.
Извозчик, съежившись и поджав руки, топчется на месте от морозца; его белая лошадка – чудо колорита по пятнам, которыми она не уступает затоптанному и заезженному снежку, а в общем тоне прекрасно выделяется своей навозной теплотой. Несмотря на первопланность своего положения в картине, извозчик скромно уступает мальчишке первенство, и героем маленькой картинки поставлен замарашка; повыше двери уже зажжен фонарь – дело к вечеру.
Еще мальчиком Серов не пропускал ни одного мотива живой действительности, чтобы не схватиться за него оружием художника… Гораздо позже, путешествуя по Днепру, по местам бывших Запорожских сечей, указанных мне Костомаровым, мы вместе переправлялись на остров Хортицу на пароме. Пристань Хортицы оказалась прекрасной ровной площадью палевого песку, жарко нагретого солнцем. Кругом невысокие гранитные темно-серые скалы, дальше – кустарник и голубое-голубое небо.
Мы долго бродили по Хортице, казавшейся нам выкованной из чистого палевого золота с лиловыми тенями, слепившего нам глаза на раскаленном солнце, – это впечатление создавали густо покрывавшие большие пространства палевые иммортели. Осматривали мы старые, уже местами запаханные колонистами запорожские укрепления; пили у колонистов пиво; устали изрядно.
Но на другой день, как только мы оправились, я увидел, что Валентин уже компонует характерную сцену из жизни запорожцев. Со мною были две прекрасные излюбленные нами книжки Антоновича и Драгоманова – «История казачества в южнорусских песнях и былинах». Мы зачитывались эпосом Украины, и Серов, пробыв в киевской гимназии около двух-трех лет, уже прекрасно смаковал суть украинского языка. Но не думайте, что он взял какую-нибудь казенную сцену из прочитанного; его тема была из живой жизни «лыцарей», как будто он был у них в сараях-лагерях и видел их жизнь во всех мелочах обихода.
Действие происходит на песчаной пристани парома – Кичкас, так слепившей нас вчера. Запорожцы привели сюда купать своих коней.
И вот на блестящем стальном Днепре, при тихой и теплой погоде, многие кони, подальше от берега, уже взбивают густую белую пену до небес; голые хлопцы барахтаются, шалят в теплой воде до упоения, балуясь с лошадьми; вдали паром движется на пышущем теплом воздухе – таков фон картины; самую середину занимает до чрезвычайности пластическая сцена: голый запорожец старается увлечь в воду своего «черта», а этот взвился на дыбы с твердым намерением вырваться и унестись в степь.
Конь делает самые дикие прыжки, чтобы сбить казака или оборвать повод, а казак въехал по щиколотку в песок цепкими пальцами ног и крепко держит веревку, обмотав ее у дюжих кулаков мускулистых рук: видно, что не уступит своему черному скакуну. Солнечные блики на черной потной шерсти лошади, по напряженным мускулам и по загорелому телу парубка создавали восхитительную картину, которой позавидовал бы всякий баталист.
Серов очень любил этот сюжет, и после, в Москве, у меня, он не раз возвращался к нему, то акварелью, то маслом, то в большем, то в меньшем виде разрабатывая эту лихую картину (кажется, у И. С. Остроухова есть один вариант этой темы).
Без достаточного основания как-то установилось мнение, что Серов не владел картиной и не любил ее. И мне хочется поведать еще об одной картине Серова, которой не суждено было явиться на свет. Ее видели только заказчики – ученая комиссия от Московского исторического музея. На одной из стен музея администрацией решено было изобразить «Куликово поле» – победу Дмитрия Донского.
С этим заказом обратились к Серову. Серов принялся за фреску с большим подъемом. Был сделан эскиз, и картина была уже начата. Комиссия заказчиков пожелала видеть, что изображал художник. Тут и обрывается все разом… Я слыхал только, что после посещения комиссии Серов явился на другой день к председателю музея и объявил, что он от заказа картины сей отказывается.
Я очень боюсь, что комиссия не поняла оригинальной композиции художника, и дело расстроилось к большому убытку для искусства.
Серов всегда так нов, правдив и художествен, что его надо знать, любить, и только тогда зритель поймет, оценит его и будет в больших барышах. Но для такого отношения надо быть исключительным любителем.
Наши заказчики и особенно ученые, книжные люди полны столь излюбленными банальностями «исторического» искусства; требования их – установленные традиции отживших уже вкусов, а главное – с прозаическою обстоятельностью они требуют выполнения таких невозможных мелочей, такой подчеркнутости содержания картины, что истинному художнику угодить им трудно. А Серов, как характер цельного художника, к этому не был способен, и он отказался.
Серов, как Толстой, как Чехов, более всего ненавидел общие места в искусстве – банальность, шаблонность. Тут уж он делался неподступен.
А сколько нашей даже образованной публики воспитано на обожании банальности, общих мест и избитой ординарности. Например, Виктору Васнецову едва удалось быть определенным к работам во Владимирском соборе. И в период самого большого подъема его художественного творчества в религиозной живописи к нему и комиссия и духовенство относились очень скептически, а в душе, наверно, отворачивались от его глубоких созданий, не понимали их: эта живость была не ихнего прихода.
А когда появились П. Сведомский и Котарбинский с самой избитой ординарностью заезженной итальянщины и когда они, не задаваясь особо, ординарно писали евангельские сюжеты со своих фотографических этюдов, с вялым до слепоты, избитым рисунком, с пошлой раскраской кое-как от себя всей картины, – духовенство хором запело им аллилуйю и комиссия почувствовала себя спокойно, с полным доверием к художникам, которые так прекрасно потрафили сразу на их вкус.
Вот и с самим Виктором Васнецовым: когда он устал от своего религиозного подъема, что требовало больших сил художника, и под обаянием византийцев, изучая их, незаметно переходил почти к механическому копированию их образов и стал повторять уже мертвую византийщину целиком, его особенно стали прославлять за эти холодные работы, и заказы к нему повалили, и его только с этих пор стали считать авторитетом церковного искусства.
Замечательно, что теперь даже молодые архитекторы наши настолько увлечены рабским подражанием старым новгородским ремесленникам, что мирятся только с припорохой, которая практикуется иконописцами уже более пятисот лет без изменений.
А между тем в тех же новгородских образах можно найти очень ценные уники: талантливые мастера и тогда выбирались из рутины упадка уже заскорузлой византийской манеры, оживляли свои образа живыми типами воображения. Трогательно было видеть на последней выставке при съезде художников в Академии художеств, как новгородцы-живописцы искали типов князей Бориса и Глеба, как угадывали характеры и вносили жизнь в религиозную живопись. Это самое живой струёй било и освежало всю первоначальную религиозную живопись Виктора Васнецова. И эти образа составляют истинный ренессанс нашего церковного рода живописи.
Валентин Александрович с особенною страстью любил животных. Живо, до нераздельной близости с самим собою он чувствовал всю их органическую суть. И это выражалось невольно в самом даже малейшем жесте, когда он намеревался представить кого-нибудь из существ животного мира.
Свинью ли, коня, медведя или обезьяну хотел он изобразить, он одним намеком заставлял до упаду хохотать от восторга моих детей, для которых «Антон» был всегда самым желанным гостем и самым авторитетным старшиной для решения всяких недоразумений, неведений и премудростей.
Был небольшой заказец от А. И. Мамонтова: к басням Крылова сделать несколько иллюстраций из животного царства. Валентин Александрович задумал сделать серию одних контуров. Их, вероятно, можно достать и видеть, и стоит: они доставляют громадное наслаждение характерностью и важностью своей «самости». Прелестные рисунки, я их очень люблю.
Также есть детская книжка издания А. Мамонтова в Москве; рисунки-акварели Серова – дивные вещицы.
Но более всего вкладывал он душу в форму и очертания лошади. Тут уж можно забыть все прочее при взгляде на его энергичный карандаш или перо, когда смелый и уверенный штрих его обрисовывает страстную морду на основе красивого черепа лошади или бойко хватает трепещущую ноздрю, глубоко органически посаженный глаз… да всё, всё: и передние мыщелки коленок, и постановку груди под шейными мускулами, и ребра, и круп, и хвост, и уши, уши… Ах, как он все это горячо чувствовал! Ибо горячо любил и жил всем сердцем при мысли и чувстве об этих наших меньших братьях.
Еще с юности Серов был хороший наездник. В Абрамцеве у Мамонтовых было много верховых лошадей; часто Савва Иванович устраивал кавалькады с гостями. Насчет лошадей было «просто», и Серов (пятнадцати-шестнадцати лет) не боялся ездить на почти полудиких лошадях. Особенно отличался полусумасшедший, молодой конь Копка. Русское «авось» часто бывает причиною больших несчастий с лошадьми; у нас не в ходу мундштуки, а на одном трензеле некоторых лошадей решительно невозможно удержать и остановить. Всем известно, что наши русские лошади уносят. После какого-нибудь шума, свиста они вдруг входят в раж и несут куда попало без памяти.
Валентин Серов в молодости
Я сам поплатился за неведение характера Копки. Наша кавалькада подъезжала к Хотькову монастырю; из остановившегося поезда богомольцы вышли поклониться гробам родителей преподобного Сергия Радонежского. Узкая улица от полотна до монастыря на протяжении четверти версты была полна идущими прямо среди дороги, заполняя все пространство. Я ехал на Копке, не зная ничего о его нраве; видел раньше не раз, что Серов на нем ездил совсем благополучно и просто.
Раздался оглушительный свист локомотива; мой Копка вдруг осатанел, взвился и пустился прямо в толпу по узкой уличке; все мои усилия удержать Копку не подействовали: он уже свалил одного богомольца… вот и другого; я едва могу кричать… все оглядываются, взмахивают руками, кричат что-то сумасшедшему седоку, то есть мне, с разными нелестными прилагательными… Я свалил с ног уже человек десяток и старался за один повод направить его на забор дома против улицы. Ничто не брало одурелого скакуна, пока он не ударился грудью об забор…
А после, под мундштуком, этот же Копка ходил прекрасно, и Серов считал его «своим Копкой» и особенно любил и часто ездил на нем даже на одном трензеле.
Он, Тоня, еще донашивал тогда свою серую гимназическую шинель из Киева. Мы только что сделали большое путешествие по Днепру, по керченским солончакам; были в Одессе, Севастополе, Бахчисарае, где также ездили верхами в Чуфут-Кале. Как отставной гимназист, Тоня отпорол от своего серого форменного пальто ясные пуговицы и пришил какие-то штатские.
Вспоминается черта его характера: он был весьма серьезен и органически целомудрен, никогда никакого цинизма, никакой лжи не было в нем с самого детства. В Киеве мы остановились у Н. И. Мурашко, учредителя киевских рисовальных классов (моего академического товарища еще по головному классу). Вечером пришел один профессор, охотник до фривольных анекдотцев.
– Господа, – заметил я разболтавшимся друзьям, – вы разве не видите сего юного свидетеля! Ведь вы его развращаете!
– Я неразвратим, – угрюмо и громко сказал мальчик Серов.
Он был вообще молчалив, серьезен и многозначителен. Это осталось в нем на всю жизнь. И впоследствии, уже взрослым молодым человеком, Серов, кажется, никогда не увлекался ухаживанием за барышнями. О нем недопустима мысль – заподозрить его в разврате.
В Абрамцеве у С. И. Мамонтова жилось интересно: жизненно-весело. Сколько было племянниц и других подростков всех возрастов во цвете красоты. Никогда «Антон», как его прозвал Сережа Мамонтов, не подвергался со стороны зрелых завсегдатаев подтруниванию насчет флирта, – его не было. И, несмотря на неумолкаемо произносимое имя «Антон» милыми юными голосами, все знали, что Антон не был влюблен. Исполняя всевозможные просьбы очаровательных сверстниц, он оставался строго корректным и шутливо суровым.
Ничто его не брало. И как-то неожиданно он женился и стал вдруг серьезным хозяином своей семьи. И женился он совсем в другом кругу, неизвестном мамонтовскому обществу. И принят был опять без смешков и упреков, по-прежнему.
Человек без убеждений – пустельга, без принципов – он ничтожная никчемность. Даже и при большом таланте беспринципность понижает личность художника: в нем чувствуется раб или потерянный человек.
Серов был человек глубоко убежденный; никогда почти не высказываясь и не заявляя с пеной у рта своего возмущения чужими грехами, он давал чувствовать всем соприкасавшимся с ним, что ему незнакома сделка с совестью.
Несмотря на все выраженные неоднократно пожелания Академии художеств иметь его профессором-руководителем в высшем художественном училище, он ставил ей невыполнимые условия – словом, всячески отказывался.
А впоследствии он подал даже заявление в общее собрание Академии художеств об исключении его из числа действительных членов Академии, когда обнаружилось ее безразличное отношение к своей автономной традиции. Выход этот он совершил нелегко. Он даже обратился ко мне с письмом, убеждая разделить его решение. Из других источников я знал, что он был не совсем прав; мне особенно жаль было терять его из круга академиков. Я спорил с ним и советовал не выходить.
После этого случая и нескольких настойчивых защит своего выхода он почти прервал со мною всякие отношения – и вышел.
Три крупных имени вышли из состава академиков – действительных членов Академии художеств. Первый – В. Д. Поленов – еще при самом начале действий графа И. И. Толстого по новому уставу. Впрочем, В. Д. Поленов формально не заявлял о своем выходе, но отказался поступить в профессора-руководители и никогда не посещал общих собраний Академии.
Второй – В. М. Васнецов – решительно и бесповоротно заявил о своем выходе потому, что администрация Академии художеств не сумела предупредить митинга учеников, которые ворвались в академические залы, когда их разогнали и вытеснили отовсюду. В залах Академии художеств в это время были выставлены картины Васнецова – его полная выставка… Васнецов не мог перенести неуважения политически возбужденной толпы к искусству, поставив это упреком Академии, и вышел из ее состава.
Серов также упрекал Академию, но совсем в другом: в недостатке уважения к политическим интересам пробудившейся жизни русского общества.
Из окон Академии художеств он был случайным зрителем страшной стрельбы в толпу на Пятой линии Васильевского острова 9 января 1905 года. Атака казаков на безоружный народ произошла перед его глазами; он слышал выстрелы, видел убитых…
С тех пор даже его милый характер круто изменился: он стал угрюм, резок, вспыльчив и нетерпим; особенно удивили всех его крайние политические убеждения, появившиеся у него как-то вдруг; с ним потом этого вопроса избегали касаться…
Нередко приходилось слышать со стороны:
– Скажите, что такое произошло с Серовым? Его узнать нельзя: желчный, раздражительный, угрюмый стал…
– Ах, да! Разве вам неизвестно! Как же! Он даже эскиз этой сцены написал, ему довелось видеть это из окон Академии 9 января.
Из Училища живописи, ваяния и зодчества Серов вышел также по причинам «независящим». Губернатором или градоначальником, не помню, не была допущена к занятиям в училище талантливая ученица по скульптуре Голубкина, о которой, как о даровитой художнице, хлопотал в училищном совете Серов.
Получив этот отказ губернатора, училищный совет был смущен, но в конце концов подчинился. И когда решено было подчиниться велению начальства, Серов сказал, что он не может оставаться в училище, где по своему усмотрению градоначальник (или губернатор) может исключать лучших учеников, и вышел…
Дописывая эти строки, сознаю, как они неинтересны, но что делать? – не выдумывать же мне романа, да еще о таком памятном всем, замечательном художнике!
Льюис в своей биографии Гёте говорит: «Если Гёте интересно писал, это не удивительно: он гораздо интереснее жил. Жизнь его была как-то универсально фантастична».
В душе русского человека есть черта особого, скрытого героизма. Это – внутрилежащая, глубокая страсть души, съедающая человека, его житейскую личность до самозабвения. Такого подвига никто не оценит: он лежит под спудом личности, он невидим. Но это – величайшая сила жизни, она двигает горами; она делает великие завоевания; это она в Мессине удивила итальянцев; она руководила Бородинским сражением; она пошла за Мининым; она сожгла Смоленск и Москву. И она же наполняла сердце престарелого Кутузова.
Везде она: скромная, неказистая, до конфуза пред собою извне, потому что она внутри полна величайшего героизма, непреклонной воли и решимости. Она сливается всецело со своей идеей, «не страшится умереть». Вот где ее величайшая сила: она не боится смерти.
Валентин Александрович Серов был этой глубокой русской натурой. Живопись так живопись! – он возлюбил ее всецело и был верен ей и жил ею до последнего вздоха.
Восторгов, которые переживались его душою от своей возлюбленной, нам никогда не узнать. Они так дороги были художнику: то огорчениями от неудач, то ярким счастьем от исполненных желаний; откровение нового в своей возлюбленной озаряло его таким светом радости, блаженства!
К жизни он относился уже прозаично: так ли, этак ли – не все ли равно? Все проза и все это не важно и не интересно… И вот это – неинтересное – только и доступно нам сейчас; что же можно писать об этом, да еще печатать?
Русскому подвижнику несродно самодовольство: оно его конфузит. Царь Петр Великий не мог перенести даже роли русского царя – передал ее Ромодановскому, чтобы свободно подтрунивать над нею, и увлекался делом до самозабвения.
Роли самодовольных героев умеют использовать немцы: Лемм (в «Дворянском гнезде»), когда ему удалось наконец произвести, как ему показалось, нечто, сейчас же стал в позу и сказал патетически: «Да, это я сделал, потому что я великий музыкант»…
Чувствовалась в В. А. Серове некоторая таинственность сильной личности. Это осталось в нем на всю жизнь.
Я в Крыму. Не знаю, с чего начать, напишу по порядку. Встретились с Репиным на Лозовой (стан‹ции›) в условный день и час, чему мы оба были очень рады. Он приехал из Славянска, был в Святых Горах (Харьковс‹кой› губ‹ернии›), от которых в восторге; он то и дело, напр‹имер›, говорит, что подобного еще не видал, даже и Крым не так нравится (твердит мне это чуть ли не каждый час).
На Лозовой взяли билет прямо на Севастополь. В вагоне в окнах видны одни бесконечные хохлацкие степи. У города Александровска показались затопленные Днепром места – не то озера, не то болота. Нельзя назвать их очень красивыми, но они были веселы и как-то мило красивы. Вода имела какой-то легкий, синеватый тон; по ней плавали со своими семействами довольные гуси. Ближе к берегам тянулся высокий, густой камыш, из которого иногда подымались утки, пролетали над головами рыболовов и долго еще кружились, не зная, куда сесть. Чайки неслись, легко и быстро двигая крыльями; рыболовы в своих душегубках шныряли между затопленными вербами. На берегу стадо волов, тысячи мошек кружились над ними и у наших окон.
На другое утро, как проснулся, заглянул в окно – степи, стада; все те же станции со своими начальниками станций в красных фуражках, с звонками, свистками; потом опять степи, сторожевые будки, наконец селения, но совсем уже не хохлацкие: белые, чистенькие, каменные домики с черепичной красной крышей. По дороге едут татары в телегах, запряженных парою волов или лошадей. Везде как-то пустынно, только там, далеко виднеются синие горы, то – Крымские горы. Долго уж мы едем, а до гор еще далеко.
Вот и Симферополь, расположенный в котловине между холмами; сквозь зелень выглядывают домики, над ними торчат тополя – ничего особенного в нем нет. Дорогой тянулись однообразные, невысокие, неживописные холмы; мы уж было стали разочаровываться в Крыме. На станции Бахчисарай мы вышли из вагона: на платформе сидели татары, некоторые из них были очень похожи на запорожцев. Для этюдов Репин решил приехать сюда из Севастополя.
С этой станции местность начала оживляться, попадались овраги, сады фруктовые, быстрые горные речки. В этот день было очень жарко, ни облачка на небе. Мы проезжали между скалами, ярко белевшими на голубом небе. На горизонте показалась темно-синяя полоса Черного моря, она все больше, больше стала открываться, но тут поезд круто повернул к скале, свистнул, и мы скрылись в темном туннеле: темно, душно, хочется опять на божий мир, опять смотреть. Выехали – белая стена в скале ослепительно блестела, так что глазам больно. Вот долина: сады, вдали между белыми песчаными скалами играла ярко-синяя, бирюзовая лента залива. Дорога наша вилась у подножья скал; они, точно огромные головы чудовищ, изрытые пещерами древних обитателей Крыма, глядели и лезли на нас.
На берегу моря показался Севастополь, но тут опять туннель. После ехали по берегу: вода тут имела разные зеленые и лиловатые отливы. Подъезжаем к городу, видны стены разрушенных казарм, на холме город; вот и синяя вода бухты, мачты кораблей, пароходы, лодки, чайки, люди в красных фесках – все ярко, все блестит…
Дорогая Лёличка![2]
Я уже здесь, в Абрамцеве около 2-х недель. Не знаю, что тебе написать о лицах, меня окружающих. Ты ведь все-таки мало от меня слышала о Мамонтовых. Буду говорить лучше о лице, более или менее тебе известном, – об Антокольском. Сегодня он только уехал, а то все время был тут. Виделся, конечно, каждый день. Часто беседовали об искусстве. Часто просто слушал, как он спорил об искусстве же с Васнецовым (он здесь живет, ты не знаешь его?) и другими.
Умный он и начитанный (Аарон), но нетерпимый и в споре почти невозможен. Знаменитые люди часто, если не всегда, такие. Он прекрасно, серьезно относится к искусству, так же, как я хочу относиться, и работает, ты сама знаешь, видела его работы. Нравится мне тоже, что он не стоит за западное пошлое, бессодержательное направление искусства и бранит его.
Странно, хотя мне и нравится это, он по приезде моем запретил мне работать и сказал, я понимаю его, что до тех пор, пока мне нестерпимо не захочется работать – не работать, т. е. морить себя голодом, чтобы потом с удвоенным или утроенным аппетитом приняться за пищу, а здесь за работу.
Я послушался и недели полторы ничего не делал, т. е. не писал, а принялся по его же совету за чтение (советовал тоже не стеснять себя выбором, читать все: научное, беллетристику, путешествия и т. д.). Я откопал «Фрегат „Паллада“» и, несмотря на скуку, которой там все-таки порядком, хотя она и прекрасная вещь и много в ней красивого, я все же с удовольствием кончил это длинное путешествие.
Читал еще Шевченко и еще что-то. (Видишь, я тоже перечитываю те книги, которые читал или читаю, как и ты.) Работать начал только теперь. Начал этюд, пейзаж (не веселенький). Ах! Нарисовал портрет Антокольского.
Сейчас буду хвастать: рисовали мы, Васнецов и я, с Антокольского, и, представь, у меня лучше. Строже, манера хорошая и похож или, если и не совсем, то во всяком случае похожее васнецовского.
Портрет М. М. Антокольского работы В. М. Васнецова
Антокольский хвалил, особенно за прием – это последнее меня очень радует, что прав Чистяков и его манера. Тем не менее все-таки портрет особенного ничего из себя не представляет – увидите сами.
Да, между прочим, ты меня, говоришь, любишь, но, конечно, «за будущее не можешь поручиться» – какая предупредительность, право, мне очень нравится…
Дорогая, тысячу раз дорогая Елизавета Григорьевна![3]
Простите, что Вас так называю, но Вы слишком для меня дороги, и иначе назвать Вас не могу. Спасибо за письмо Ваше, я так живо опять увидел вас всех.
Я очень, очень рад и благодарен, что не забыт Вами. С своей же стороны Вас и Ваше ласковое чувство ко мне я не забуду никогда. Да я Вас никогда и не забывал, Ваш образ я всегда хорошо помнил, он всегда был дорог мне, а теперь стал еще дороже. За это лето я так привязался к вам всем, как никогда, почему Ваше письмо так обрадовало меня. Лето помню хорошо, оно, действительно, было хорошее, бодрое и веселое.
Меня радует еще, что мама моя бывает у Вас. Она играла свою оперу. Мне говорил Антокольский, вчерашний вечер провел у него. Видел я у него карточки поленовские – это восторг. Чудесно, особенно та, где все сидят рядком на лавочке, другая тоже хороша, в ней моя собственная мина порядком рассмешила.
Вы спрашиваете, как я устроился. Что же, могу сказать, что хорошо. Правильные занятия в Академии пошли своим чередом. Те же натурщики, пишу и рисую их довольно бодро. Как всегда – недовольство и довольство своей работой.
У себя же устроился отлично. Комнатка у меня совсем, как у немецкого композитора. Небольшая, но в три окна, светлая, чистенькая. Одно окно меня приводит всегда в восторг, оно все почти сплошь заполнено готической киркой очень милой архитектуры, стрельчатые окна, контрфорсы, флораны, шпиль, одним словом, готика, и я чувствую себя в Германии. Хозяйка у меня вдобавок чистая немка. Часто с ней говорю по-немецки.
К тому же Бетховен правильно каждое утро проигрывается у меня в мозгу – что тоже очень приятно.
Ну, до свиданья. Вы даете мне на прощанье руку, я целую ее. Савве Ивановичу ‹Мамонтову›, мальчикам, Сергею ‹Мамонтову› поклон. Виктору Мих‹йловичу Васнецову› тоже поклон. Илье Семенов‹ичу Остроухову› тоже.
…Откуда ты взяла, что я в Москве должен непременно веселиться до самозабвенья, я здесь скучаю, как и везде. Во мне точно червяк какой-то, который постоянно сосет мне душу, а что за червяк – трудно определить. Постоянное недовольство собой, что ли: кажется, что так. Избавиться от него нельзя, да и, может быть, и не нужно, но все же тяжело…
Здесь, у Мамонтовых много молятся и постятся, т. е. Елизавета Григорьевна и дети с нею. Не понимаю я этого, я не осуждаю, не имею права осуждать религиозность и Елизавету Гр‹игорьевну› потому, что слишком уважаю ее – я только не понимаю всех этих обрядов. Я таким всегда дураком стою в церкви (в русской в особенности, не переношу дьячков и т. д.), совестно становится.
Я не умею молиться, да и невозможно, когда о боге нет абсолютно никакого представления. Я так ленив мыслить и в то же время страшусь думать о том, что будет за смертью, что эти вопросы так и остаются вопросами – да и у кого они ясны? Ну, будет или, вернее, что будет, то будет, не правда ли?..
Дорогая моя Леля, я долго тебе не писал, прости меня, единственное оправдание и то не совсем извинительное, – это то, что я теперь путешествую. В данную минуту я нахожусь в Голландии в городе Гааге (Haag). Вы, кажется, основательно проходили географию в гимназии и, вероятно, помните это имя. Да, теперь я имею, если не полное, то все же весьма достаточное понятие о Голландии. Совершенно оригинальная и милая страна.
Целую неделю прожил в Амстердаме. Вчера был в Haarlem’e; сегодня в Haag’e, завтра увижу еще один голландский городок, а затем в Бельгию в Антверпен, Брюссель и, если хватит денег, так еще в Гент и Брюгге и тогда уже домой, т. е. в Мюнхен. Пока путешествие шло как нельзя удачнее, не знаю, что будет дальше. Многое удалось повидать и такого, чего в другом месте не увидишь, я говорю про самую обстановку голландскую и голландскую живопись.
Чего здесь в галереях много, впрочем, и в других тоже, это маленьких голландских картин, между которыми попадаются действительно замечательные. Да, но что всего занимательнее, так это то, что ты видишь на картине, ты видишь на улице или за городом. Те же города, те же каналы, те же деревья по бокам, те же маленькие уютные, выложенные темно-красным кирпичом невероятно чистенькие домики, с большими окнами, с черепичной красной крышей, вообще тот же самый пейзаж: с облачным небом, гладкими полями, опять-таки изрезанными каналами, с насаженными деревьями, с церковью и ветреною мельницею вдали и пасущимися коровами по лугу. Просто удивляешься, как умели тогда голландцы передавать все, что видели.
А знаешь, в голландском городе я нахожу очень много сходного с Петербургом, с Васильевским островом, в особенности в Амстердаме, например, я был на берегу моря, ну, представь – совершенная Нева да и только. Затем наши три канала, да этой миловидности, этой чистоты в Питере ты не найдешь.
Насчет чистоты: представь, два раза в неделю голландки вымывают, так сказать, дом с ног до головы; т. е. они обливают особыми шприцами стены снаружи; про внутренность и не говорю; проходя по улице, ты всегда встретишь голландку в белом чистом платье, скребущую мокрой щеткой каменный пол или чистящую оконные стекла, и, действительно, подобно чистых и блестящих окон я нигде не видывал; и так везде: и в самом большом городе, так и в самом последнем местечке. Все домики до того милы внутри и снаружи, в каждом домике готов поселиться, завидуешь голландцам.
Был в одном достопримечательном месте: недалеко от Амстердама находится местечко Саардам, здесь жил Петр Великий и изучил кораблестроение, его хижина цела и показывается как редкость. Он много привез с собой голландского. Петербург он всецело хотел построить по голландскому образцу.
Тогдашние постройки, как, например, университет совершенно в голландском духе. Дворец Петра в Петергофе и павильон в Летнем саду опять-таки чисто голландские здания. Затем за городом, туда, к морю, за больницей Николая Чудотворца, есть местечко, где живут рыболовы немцы, тоже много сходства с Голландией, суда рыболовные те же, что и здесь.
Милая моя Лёля, прости, я пишу в несколько опьяненном состоянии. Видишь ли, вчера мы поели устриц, сегодня наш хозяин гостиницы докладывает, что у него был один несчастный случай, один немец съел пять дюжин этих устриц и умер в холере (здесь, ведь была холера – ты это знаешь). И во избежание холеры мы достали бутылку коньяку (говорят, хорошее средство), по всем признакам холера нас миновала. Лёля милая, дорогая девочка, я люблю, очень люблю тебя.
Мы в Венеции, представь. В Венеции, в которой я никогда не бывал.
Хорошо здесь, ох, как хорошо. Если путешествие будет идти таким же порядком, как до сих пор – то ничего лучшего не знаю. У меня совершенный дурман в голове, но я уверен, что все, что делалось воображением и рукой художника – все, все делалось почти в пьяном настроении, оттого они и хороши эти мастера XVI века Ренессанса. Легко им жилось, беззаботно.
Я хочу таким быть – беззаботным; в нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное.
Жаль, сегодня погода дрянь, приятно здесь развалиться в гондоле и ездить по каналам и созерцать дворцы дожей.
Дорогая Елизавета Григорьевна!
Пишу Вам, как видите, из города, Вами особенно любимого!
Ох! Сколько богатств в этих строгих, часто, пожалуй, скучных стенах.
Мы приехали сюда из Венеции и привыкли к более пышной и вольготной наружной красоте. Неделю провели мы в ней как нельзя лучше, меньше было бы невозможно, больше – нужды не было или надо было остаться с тем, чтобы работать. Чудесное воспоминание. Счастливцы мы, счастливец я, написавший какой-то вздорный плафон, за который могу наслаждаться, и я наслаждаюсь самым бессовестным образом.
Хорошая Италия, спокойствие во всем какое-то, здесь в особенности. Музеи, в них живопись, за городом листва, кипарисы качаются, кругом мягкие горы, усыпанные светлыми домиками, компаниллами, пахнет цветами – хорошо.
Какая здесь живопись!
Да, есть что посмотреть, – нет, вернее, изучать; посмотреть этого мало. Я ждал многого от Флоренции, но такого богатства не думал найти. Действительно, Флоренция – склад произведений живописи и скульптуры. Архитектура непривлекательная. Компанилла Джотто – хороша, но не пленительно хороша, какой она представлялась. Собор – это такая нелепая глыба снаружи и внутри – удивительно, купол, правда, чудесен. Да, хороши еще Орканьевская ложа, Piazzo de la Signoria; дворцы: Strozzi и т. д. и т. д., не хочу пересчитывать, что нравится, что не нравится: это довольно скучно. Одно могу сказать, что хорошо, а на сколько хорошо Вам, пожалуй, лучше знать, чем мне.
Благодарю, дорогая Елизавета Григорьевна, за Ваше письмо, очень, очень приятно было получить его. Очень рад, что портрет[4] повешен (в рамке, конечно, а столяр, между прочим, все-таки негодяй); очень рад, что Вы изволите выезжать в свет.
Сегодня что-то грустно и зуб ноет. Решено, положительно: в пятницу еду в Абрамцево.
Хотя мне здесь хорошо и даже весьма полезно побыть немножко самим с собой, не таскаться от одних к другим, на что у меня в Москве выходят все вечера, но признаюсь, грустно, когда не видишь Вас долго (привычка, должно быть).
Право, нынче что-то очень грустно, дорогая Елизавета Григорьевна – одно утешение, что нынче – вот, среда, завтра – четверг, а там и пятница.
Что девочки? – Верушка ‹Мамонтова› что? (ох, она все еще, должно быть, с удовольствием обо мне вспоминает). Да, ведь у вас еще толстое Шурье ‹А. С. Мамонтова› есть – поклон ей хороший. Как Василий Дмитриевич ‹Поленов› поживает?
Впрочем, обо всем этом расспрошу Вас самолично, когда буду иметь счастье Вас видеть.
До свидания, до субботы, Ваш, если берете меня.
Дорогой Илья Семёнович! Сегодня утром только вернулся из Абрамцева, где был с утра субботы. Опять принялся за старое житье, т. е. даю урок, пишу портрет все avec madame [с мадам (франц.)] (она, между прочим, смутилась, когда я ей передал поклон от тебя).
С завтрашнего вечера примусь опять за Библию. Признаться, относительно сего издания и его смысла – до сих пор не могу хорошенько разобраться. Чего собственно хочет Анатолий Ив‹анович Мамонтов›, что-нибудь новое, художественное? Или для детей специальное? – тогда уже не новое, а рутинное – иначе невозможно.
Ну, что я буду делать со змеем-искусителем, скажи, пожалуйста? Будь другом, спроси Анат‹олия› Ив‹ановича›, пусть мне он напишет или скажет тебе: что он, змей, из себя должен изображать, чтобы, так сказать, и волки были сыты и овцы целы, т. е. чтобы для детей было удобопонятно – и художественно чтобы тоже было (вот тут и того, уж не изобразить ли его этак?!!).
Да, пусть Анат‹олий› Ив‹анович› объявит свое мнение относительно двух эскизов, кальки с кот‹орых› принесет мама (она была в Абрамцеве). Один из них оказывается теперь лишним – «Трудящийся Адам» (он немного напоминает Васнецовский «Каменный век»; мальчишки, маленький Каин, что ли, (кот‹орого› можно, между прочим, убрать), кормящая Ева и т. д. и т. д.
Знаешь, какая мне пришла в голову мысль. Отчего бы в сем деле, в смысле иллюстрирования Библии, не пригласить (если дело идет всерьез) в сотрудники Врубеля? Насколько я его знаю и знаю его способности, больше чем кого другого, – мне кажется, он мог бы сделать прекраснейшие рисунки, и, думаю, участвовать в этом не отказался бы (вперед, конечно, ничего сказать не могу, но мне так кажется). Как ты об этом полагаешь? Напиши мне.
Любезный друг Илья Семенович,
что твои пейзажи? и сам ты каково поживаешь в своей мастерской, на этот раз неприкосновенно твоей?
Всякий в этот сезон обзавелся своей собственной, это очень мило. А у меня, знаешь, очень недурная комната, работать в ней свободно можно, просторная и свет хороший, – северный, да тьма теперь такая висит над Петербургом, каких-нибудь 3 часа светло.
Пишу портрет, как будто идет на лад пока, что дальше не знаю, пока все еще без натуры, на натуральный лад фантазирую.
Был у Репина – видел его «Николая Мирликийского» – не особенно нравится – «Запорожцев» – тоже не особенно – да вообще все не особенно (я почему-то много ожидал от его «Жуана и Донны Анны») – но сам он мне очень понравился.
Да, вообрази: Репин говорит не мне, конечно, что в данное время в России или в целом свете, уж не знаю, имеются только два таланта – я (конечно) и Маня Шпак. Как же может Репин мне не понравиться после этого?
С Маней Шпак еще не познакомился, но это необходимо – как же, всего два таланта!
Любезнейший Валентин Александрович!
Пишу тебе спешно. Только что видел конкурсные работы. Сейчас вместе с Третьекашей устроили выставку их для завтра. Твои вещи поставили, разумеется, самым любовным образом.
Теперь откровенно скажу тебе мое впечатление от твоих и других вещей, но говорю это по-приятельски, по секрету, так как сообщать его собственно и не следовало бы. Ну, куда ни шло!
По моему мнению (пока все сообщаю лишь свое мнение, ибо никто, кроме меня и Третьекаши конкурса не видел), по моему мнению, у тебя есть серьезный конкурент на портрет.[5]
«Девочка с персиками»
Кто – не знаю, прислан из Питера портрет женщины, писанный под большим впечатлением Крамского, так что я подозреваю не Софья ли Ивановна, дочь покойного, его автор. В портрете очень любовно искано и найдено интересное выражение, написан он и, в особенности, нарисован в высшей степени тщательно, хотя не свежо и не интересно, ведь интерес сосредоточен на лице, фон – Крамского, вообще вся манера и задача – его!
Твой портрет интереснее и свежее, талантливее в сто раз, одним словом, я бы после большого колебания отдал бы все же, в конце концов, преимущество тебе, но, сделавши это, непременно болел бы, что не поступил иначе, хотя, повторяю, силою свыше мой голос принадлежал бы тебе. Премия портрета одна.
В пейзаже у тебя тоже есть один конкурент (Левитан, по секрету), и я не знаю, кто из Вас получит первую премию, но вы оба, по-моему, должны получить первую и вторую. Интересно знать, как вас разделят. Мое откровенное мнение, и здесь я бы не колебался и не раскаивался бы потом, что 1-ая премия должна быть отдана Левитану; вторая – тебе.
Остальные пейзажи слабы. Васнецовский (по манере и подписи «Киев») дуб на фоне облаков мне не нравится: интересная затея, но в каких-то уж слишком аллегорических формах. Коровинская осень – одни пятна сомнительной правды. Больше нет интересных пейзажей.
Почему я отдаю предпочтение, не колеблясь, Левитану, скажу прямо: его вещь – картина с исключительной почти задачей передачи впечатления, мотив очень несложный, но глубоко правдивый и с сильным настроением. Глубокие сумерки, пустынная холмистая местность, кое-где кустарники, леса тянутся полосами, из-за горизонта выплыла огромная луна и стала неподвижно и холодно на небе.
У тебя задача этюда. Этюд прекрасный. Технически ты выше Левитана, но настроение подчинено другим интересам, потому не выпукло и не говорит, как у того. В конце концов, ведь это лишь мое личное мнение. Я убежден все же, что, если не первую, так вторую премию ты получишь. Готов идти с тобой на пари даже. Разумеется, на этюд!
Жанр представлен слабо. Лучшая вещь Коровина «Чаепитие», но, думаю, первой премии никто не получит и в этом году. Коровин, вероятно, возьмет вторую. Это опять не картина, а этюд, даже больше, этюд с интересом. Вот пока все, что спешно могу сообщить тебе.
За услугу – услугу. Без этого у меня ни шагу. На этот раз прошу немного. Набросай мне для моей картины акварелью лошадь, везущую телегу с горки вниз, в телеге мужика, ее погоняющего, сделай этот набросок, если можно сегодня же, и немедля сунь в конверт и пришли мне сюда. Поездку в Питер отложил до конца будущей недели или дальше – еще не решил.
В воскресенье будет у меня Павел Михайлович Третьяков, и я беру (по его просьбе) твой портрет твоей кузины, чтобы ему показать. Ты ведь дал мне carte blanche на это.
Нет больше места и времени писать тебе. Кланяйся всем друзьям и будь в надежде по конкурсным делам. До завтра, надеюсь: мнение публики!
Твой И. Остроухов.
Благодарю, тысячу раз благодарю тебя, Илья Семенович, Мишеля ‹Мамонтова›, Николая С‹ергеевича Третьякова› (передай ему это, пожалуйста) за ваши хлопоты с моими вещами. Тебе же за письма особая благодарность – ты требуешь лошадью – изволь. Не знаю только, подойдет ли. Ты мне не пишешь: в каком месте сие происходит, в каком повороте, при каком освещении и какие, приблизительно, цвета, т. е. какой масти лошадь, например. Надеюсь, не белая – таковую, спускающуюся с горы, ты знаешь. Нарисовал тебе в профиль, как показано у тебя на схематическом чертеже.
Не могу никак сообразить, в какой пейзаж, мне известный, понадобилась тебе лошадка. Я говорю о тех пейзажах, кот‹орые› видел у тебя начатыми. В одном, впрочем, но гор там все же не помню, а именно серенький пейзаж, на горизонте виднеются верхушки церкви. Если туда (а может быть, и вовсе не туда), то, по-моему, следует взять лошадь темную, не то гнедую, не то караковую. В случае, если сия не понравится – напиши поточнее – я с удовольствием сделаю еще раз.
Да, и так ты пишешь, что у меня есть соперница и нешуточная… что же… что б ей пусто было, одно могу сказать. Но меня удивляет, что по пейзажу – один Левитан. Странно. Еще удивляет меня Коровинский жанр. Неврев не выставил, значит? Вещица Коровина недурная, но жанром назвать немножко трудно.
Впрочем, Верушку мою тоже портретом как-то не назовешь. Думаю даже, что ценители мои это и поставят в упрек в придачу ко всему остальному: недоведенности, претенциозности и т. д. и т. д. Всего забавнее выйдет, если вдруг меня наградят за пейзаж.
Да, письмо это получишь ты, когда моя судьба, так сказать, будет решена.
У меня теперь явилось несколько забытое ощущение, схожее с предэкзаменным волнением в Академии, когда ждешь медали (чувство довольно гнусное). Что это вздумалось Павлу М‹ихайловичу Третьякову› смотреть мою кузину? – Что ж, показывай, рад, что меня при этом не будет. Мне всегда как-то болезненно неловко показывать свои произведения П‹авлу› М‹ихайловичу›.
Ну, до свиданья. Ты мне напишешь, надеюсь, о дальнейшем ходе конкурса.
В. Серов.
Сейчас послал тебе телеграмму, Валентин Александрович, которую ты, надеюсь, своевременно получил. Доволен ли ты результатом?[6] Я доволен, кроме одной закавыки: коровинская «Осень», по мне, вещь слабая и совсем премии не стоила. Все были уверены и я, что за Левитаном возьмешь пейзаж‹ную› премию ты. Еще удивляет меня, почему поскупились отдать первую премию Левитану, а дали вторую, не признавши ни одного пейзажа, как и жанра, достойными первой премии.
Куда и как выслать тебе деньги 200 р., которые на днях выдадут?
Портрет Верушки должен быть по правилам конкурса, раз он премирован, на выставке. Чтобы помирить это обстоятельство с нежеланием Елиз‹аветы› Григорьевны ‹Мамонтовой› видеть портрет на публичных выставках, рекомендую не писать полностью имя, а ограничиться буквами В. М.
Затем черкни, как окрестить твои вещи, выставленные на периодическую? 15-го я их доставляю туда и, если до 16-го от тебя не дождусь ответа, то вношу их в каталог под такими прозваниями:
Серов В. А. Сумерки.
«Этюд»[7] (назвать портретом не имеет смысла, раз ты объявляешь его к продаже).
Сегодня был у меня Павел Михайлович ‹Третьяков› и видел твой портрет. В раме он очень выиграл и ему серьезно, кажется, понравился. На днях он хотел побывать у меня еще раз, чтобы посмотреть его. На всякий случай сообщи цену и цену для выставки (я полагал бы для выставки 500, П‹авлу› М‹ихайловичу› – 400). Мне ужасно хочется, чтобы он был в галерее!
Твой
О благодарю, благодарю тебя, Илья Семенович, за телеграмму, за приятное известие, конечно, вдвое. Я доволен, т. е. если бы было иначе, я бы был недоволен и очень. Всякие, разные мысли вроде того, например, что я художник только для известного кружка московского и т. д., одним словом, – умерщвлены.
Итак, мое вступление благополучно – и то хорошо! С другой стороны, 200 р. все-таки деньги небольшие (мне на пеленки, как дразнил Савва Ив‹анович Мамонтов›), но и они мне нужны, как всегда.
Не знаю, как мне быть дальше, как ты посоветуешь: выставляться мне дальше, т. е. портрет кузины ‹М. Я. Симонович›, например? Напиши.
Насчет Верушки, конечно, В. М. (только). Относительно названий с тобой согласен: пусть пруд называется «Сумерки», а портрет сестры «Этюдом».
Да, ты пишешь, что портрет сестры в раме очень выиграл – следовательно готова – кто же заплатил? Напиши мне – я вышлю, она, кажется, стоит 22 рубля.
Еще раз спасибо за хлопоты твои. Поклон всем.
Очень рад был получить твое письмо, дорогой Илья Семеныч. Ты оказываешься единственным порядочным человеком из моих московских друзей-приятелей. Твоя заботливость в отношении меня, аккуратность – меня положительно трогают (нет – не шутя).
Спрашиваешь – что в художественных кружках здесь делается. Был я раза два у Репина – интересного мало, я говорю о тех, кто собирается к нему по средам. Первый раз был там Шишкин, хохотал порядком, болтал всякую чушь, а главное сам хохотал. Да ты ведь все это знаешь.
У Чистякова был сегодня, наконец (о позор). Славный и милый он человек, но опять-таки все, как и раньше было: та же зала с образом Христа, благослов‹ляющего› детей…
Кто это додумался назвать Верушку жанром? Недурно… А меня все-таки поругивают газеты. В «Новом времени» был отзыв в «Московском фельетоне» ругают за кокетливую небрежность.
Ну, вот и поздравляю тебя, наконец, милый Валентин Александрович, с, получением, так сказать, патента: твое имя в Третьяковской галерее. Я этому так рад, что страсть!
Откладываю до личного свидания кое-что, чтобы объяснить тебе многие мотивы этой радости, доверять которые письму не хочу. Оказывается, Павел Михайлович прислал мне в письме на Волхонку свое желанье приобрести твою вещь на известных тебе условиях на следующее же утро после нашего свидания в концерте, но этот и следующий день я в мастерскую не заглядывал, потому что оба дня, не покладая рук, работал над устройством выставки; приезжаю туда на третье утро и нахожу на столе письмо П‹авла› М‹ихайловича›. Сейчас же поехал к нему, объяснил, почему до сих пор не давал ответа и послал тебе телеграмму.
Теперь дело кончено, твое согласие Третьякову сообщил и остается только получить от него деньги. Напиши мне, нужны ли они тебе как можно скорее или нет. В первом случае я прямо скажу П‹авлу› М‹ихайловичу›, что в виду разных обстоятельств ты в этих деньгах очень нуждаешься, в противном рад буду ждать, когда сам П‹авел› М‹ихайлович› привезет их. Можешь этим совсем не стесняться.
Деньги премии получу завтра и сейчас же вышлю тебе. За «Пруд» твой решили требовать 300. Думаю, что авось кто-либо и купит. Да, он очень пожух, так что я решаюсь кое-где слегка потереть его ретуше, а то есть совсем тусклые места.
Стоишь ты весь на выставке превосходно, в первой и второй комнатах. Рядом справа Маковский Вл. Это, по-моему, лучшее место на выставке.
«Верушка» на старом месте.
Этюд сестры с огромной надписью «собственность П. М. Третьякова».
Рядом Левитановская «Ночь» – премия. Вообще – лучше желать нельзя.
Ты мне не пишешь, когда будешь здесь. Выставка, наверное, закроется 25-го. Прошу тебя обязательно следить в петерб‹ургских› газетах корреспонденции об этой выставке, скупать их и вырезки пересылать мне; в обмен я обещаю тебе тоже из московских газет.
Пожалуйста, напиши поподробнее о питерцах. То, что ты сообщаешь, что Шишкин хохочет, – согласись, не особенно интересные новости.
Да, вот что: в одном из писем Елизавете Григорьевне я обещал за тебя, если ты Верушкин‹ым› портретом возьмешь премию, то вышлешь в Рим Вере 100 фунтов яблочной пастилы.[8] Пошли, пожалуйста, хоть 2 фунта, не больше (чтобы не затруднять полученье) сейчас же.
Твой
…Опять я совершенно растроган – опять-таки твоей заботливостью обо мне и моих произведениях. Могу сказать только: спасибо и спасибо.
Относительно денег можешь передать Павлу Михайловичу ‹Третьякову› следующее: если он рассчитывает быть здесь, в Питере, на этих днях (от кого-то я слышал, что он собирается сюда) – я, конечно, буду очень рад видеть его у себя. Если же сие, т. е. приезд его, окажется в слишком далеком будущем, то пусть перешлет их как-нибудь теперь.
Деньги-то вообще мне нужны сейчас и даже очень (квартира, дворник, швейцар и т. д.), но не в слишком больших (сравнительно) размерах. Жду денег с премии, думая, если ты послал их, как пишешь в письме, то завтра они должны быть здесь.
Не совсем понимаю, каким образом мог пожухнуть «Пруд» – я его покрывал лаком. Одно объяснение: не слишком ли много взяли скипидару для сей лаковой смеси. Не дошел по этой части, т. е. как покрываются картины лаком.
Ты пишешь, что картины мои размещены превосходно, охотно верю, – но почему-то я все представлял их себе всех вместе как-то. Впрочем, об этом и толковать-то особенно не стоит…
Что же мне тебе сообщить о здешних художественных кружках? У Репина последние раза была довольно-таки разнокалиберная публика, даже слишком, больше литераторы, непременный Фофанов, м-ль Капустина, Первухин, литератор Введенский, Леман, правовед Величко, актер Ге (племянник живописца). Мы с мамой, вот тебе все наперечет, кроме хозяина Ильи Ефимовича, разливающего чай, девочки, кот‹орые›, собственно, как взрослые, могли бы этим заняться, но они пренебрегают решительно всем, что исходит от отца, чем огорчают его несказанно. Ему очень грустно и тяжело. Сомневаюсь, чтоб ему доставляли удовольствие эти сборища по средам, на которых порядком скучновато.
Жалко его, одинокий он – девочки его мне все больше и больше не нравятся…
Очень рад был получить твое письмо из Рима. Никак не ожидал от тебя такого сюрприза. Совершенно не понимаю, как до сих пор мне в голову не приходило написать тебе. Итак, будем переписываться.
Повидали вы ваших. Судя по письмам от Елизаветы Григорьевны ‹Мамонтовой›, живется им недурно. Верушка ‹Мамонтова›, кажется, здорова совершенно.
Да, позавидовал я тебе. Воображаю, как приятно было пошляться по галереям, храмам, античным и ренессансовым, упиваться скульптурой, остатками римской архитектуры, фресками и т. д. и т. д., а затем вернуться домой, сесть рядком подле Елизаветы Григорьевны, сестер, попить чайку, поболтать, а потом, с приятной истомой усталости за дневное хождение завалиться спать, чувствуя дорогую близость своих.
«Девушка, освещенная солнцем»
Рад за тебя, что ты повидал античные оригиналы твоих школьных гипсов. Это даром не должно пройти; невольно будешь их вспоминать, все их благородство, когда будешь рисовать в фигурном классе.
Ты совершенно прав относительно Рафаэля и Микель Анджело, они часто врали, т. е. не так часто врали, как утрировали, но перед их истинной мощью это все безделицы. Сам же ты говоришь, что тебя еще никогда пластика ‹так› не захватывала, как глядя на этих самых Рафаэлей и Микель Анджелов.
Про себя могу сказать то же самое. В первый раз в жизни я был совершенно растроган, представь, плакал, со мной это бывает нечасто, еще в театрах бывало, но перед живописью или перед скульптурою – никогда. Но тут перед Мадонной Микель Анджело во Флоренции я совершенно расстроился. Да, с этими господами не шути, хотя порой они бывают манерными.
Многоуважаемый Виктор Михайлович,
не можете ли Вы сообщить мне относительно Прахова – будет ли он здесь в Питере и когда? Дело в том, что в Киеве, кроме Вас и Врубеля, никого не знаю, адрес последнего мне неизвестен; позвольте обратиться к Вам с этой просьбой.
Интересно бы узнать еще, как обстоит моя кандидатура на ту 8-аршинную стену, на которой долженствует быть изображено «Рождество». Невольно явилась, может быть, и неосновательная мысль – не отдан ли сей простенок кому-нибудь другому за это время?
Совершенно не мог разобрать, какого мнения был Прахов относительно тогдашнего моего эскиза (собственно – эскиз эскиза). Остановились, впрочем, на том, что буду порисовывать настоящий эскиз для подачи на утверждение.
Адриан Викторович прибавил еще, что в декабре или январе сам будет в Москве, а затем и в Питере и повидается со мной. Должен сознаться и повторить – за сие время эскиз я еще не работал и думаю начать его на днях.
Моя юбилейная затея – написать портрет отца. Необходимо кончить его по всей форме, для чего я и остаюсь здесь до его окончания. Горе мое, работаю я не так плохо, как медленно. С этой стороны я Киева немножко побаиваюсь, тем более, что совершенно не знаю, какую предложить цену. С Праховым об этом щекотливом вопросе ни полслова не было говорено. Вопрос же этот для меня весьма важен по многим причинам. Как я уже говорил – работать и сработать что-нибудь порядочное на тему «Рождество» для меня весьма интересно и привлекательно. Но деньги остаются деньгами, ничего не поделаешь…
Пока для меня Москва была до сих пор моей плательщицей и весьма щедрой плательщицей. Она, между прочим, весьма благосклонно приняла меня, дебютанта, на конкурсе и выставке.
О премировке портрета «Верушки» слышали, вероятно. Не могу не похвастать еще одной победой – Третьяков изволил приобресть этюд-портрет или портрет-этюд с моей кузины, кот‹орый› я писал этим летом. Так что, вообще, могу сказать все-таки, что мне везет пока.
Возвращаюсь опять на прежнюю тему, к прежней просьбе – напишите мне, пожалуйста, что знаете относительно тех пунктов, т. е. приедет ли Прахов сюда и когда, а затем, как считается та работа – предназначается мне или передана кому другому…
От Елизаветы Гр‹игорьевны Мамонтовой› получаю изредка письма. Верушка ‹Мамонтова› здорова совершенно и выросла. Все у них обстоит благополучно.
Любезный друг, Илья Семенович, спрашиваешь относительно денег. Высылай, пожалуйста, сколько мне следует. Неделю тому назад я послал Мишелю ‹Мамонтову› 50 р‹ублей› на расплату с рамами и кое-какими долгами. Просил о получении таковых меня известить, но Мишель верен себе, и даже в денежных делах молчит – безобразие. Сколько мне приходится получить с 300 – не знаю.
Одним словом, что следует – вышли; скоро и даже весьма скоро, они уже будут нужны.
Беда с этими деньгами, право…
Наконец собрался-таки Вам написать, дорогая Елизавета Григорьевна.
Виноват перед Вами. До сих пор не отвечать, да еще на такое хорошее письмо, каково было Ваше последнее (я его хорошо помню, хотя сие и происходило почти полгода назад) – бессовестно. Но все-таки она, совесть, во мне есть, по крайней мере ее угрызения были часты и чувствительны. Сколько раз я все собирался писать Вам, начинал и бросал, а написать хотелось.
Сколько событий всевозможных сортов попроисходило за это время, начиная с моей женитьбы… Как-то Вы поживаете? Хотелось бы и очень посмотреть на вас всех, уж немножко давно не видел я Вас и Ваших.
Сижу я здесь в Питере один – жена моя уехала в деревню, сестра, мама, знакомые все разъехались. Один Илья Ефимович ‹Репин›, да и тот скоро уезжает в Париж. А я все сижу над портретом отца, это, наконец, действительно, переходит в какой-то анекдот. Положим, за зиму мне пришлось работать и другое, но все-таки Василий Дмитриевич ‹Поленов›, пожалуй, прав. Он уверяет, что кого ни спросишь – ну, а что поделывает Антон? – «Да все пишет портрет отца». Через несколько месяцев тот же вопрос – тот же ответ. Антон уже давно женился, у него уже мальчик родился – хорошо, ну, а что он делает? – «Да все кончает портрет отца» и т. д. и т. д. Положим, никаких мальчиков у меня нет, а все-таки так возиться, как я – возмутительно.
Целую Вашу руку. Если вдруг напишете, буду очень, очень рад. Еще неделю думаю пробыть здесь. Простите, что такое грязное письмо написал – руки оказались в красках, это все-таки не совсем откровенная грязь.
Любезный Илья Семенович!
Очень обидно, что не придется нам с тобой повидаться здесь в Париже. Уезжаем мы в среду или в четверг (ближайший). Хотелось бы свидеться по многим причинам, даже нужно. При свидании я думал попросить у тебя денег ‹со› сроком ‹возврата› зимой 200–150 рублей.
Собственно ехать нам сюда в Париж было с моей стороны безрассудством, не имея за душою ни гроша, поехали на авось и приехали. Мне казалось, упустить эту выставку[9] грехом, да и, действительно, приехать все-таки очень следовало.
Вместе с Лувром, кот‹орого› я не знал, здесь в Париже оказалась такая тьма по художеству, что еле разберешься. На выставке рад был всей душой видеть Bastien Ie Page’a – хороший художник, пожалуй, единственный, оставшийся хорошо и с приятностью в памяти. Может потому, что на нем удвоил свое внимание. Но какая масса хламу – удивительно; и насколько этот хлам иллюстрированный благообразнее, чем здесь на выставке. С удовольствием рассматривал пейзажистов – Руссо, Добиньи, и иногда Коро (очень уж он однообразен).
Выставка, надо отдать справедливость, грандиозна, но не скажу привлекательна. Что приятно, это азиатские народцы со своими деревушками, музыкой, капищами и т. д. Для меня это первое удовольствие. Устроились мы здесь превосходно: не далеко от выставки в опрятных милых комнатках у одной русской дамы ‹совершенно случайно› платим 4 f в день.
Вот тебе новость, если хочешь. Мы с Лелей зимовать будем в Москве. Жаль, очень жаль, если ты сюда не приедешь. Неужели не скучно в Биаррице? Все купаешься? Когда думаете в Россию?..
Ну, до свиданья. Так вот, видишь ли: ты мне телеграфируй сейчас же по получении этого письма о том, можешь ли ты меня ссудить этими деньгами. Если сможешь выслать, то имей в виду срок нашего отъезда. Иначе мне придется выписывать из России. Поклон Надежде Петровне ‹Остроуховой›. Тебе кланяется Леля.
Прости, дорогой Илья Семенович. Твои деньги давным-давно получены в Париже. Я виноват, что до сих пор тебя об этом не уведомлял. На первых порах, было время нашего отъезда из Парижа, я просто позабыл, затем все не удавалось с телеграммой, пока вот, наконец, не пишу тебе уже письмом, не знаю, получишь ли его. За деньги спасибо. Как видишь, мы благополучно находимся в России, мы с Лёлей даже в деревне. Я, собственно, нахожусь на пути в Питер, где думаю пробыть очень недолго, а затем в Москву, где надо будет мне приискивать работу и квартиру.
Ну, а как ты с купаньем? Очень оно подкрепительно, или не очень? Мы решили, что ты совсем закупался, нам писал трогательные письма, а сам не приезжал. Видел в Москве Елизавету Гр‹игорьевну Мамонтову›, куда пришли с женой с визитом. Наконец жена моя увидела Елизавету Гр‹игорьевну›, и Елизавета Гр‹игорьевна› увидела мою жену. Супруга моя совершенно подкуплена радушием Елизаветы Гр‹игорьевны›.
Ты, вероятно, теперь в Париже. Да, а хорошо мы в конце концов прокатились. Рад я, что жена повидала Париж, за себя тоже в смысле выставки. Впрочем, я и парижскими драгоценностями успел полюбоваться: Лувр, Клюни, Люксембург, Notre Dame, St. Chapelle – осмотрены, хотя и поверхностно.
Был я с сестрой Машей ‹Симонович› (она остается на зиму в Париже) у Антокольского в мастерской. Странно – не понравились мне его вещи (несоразмерные какие-то), а чей-то портрет сидящего господина и «Нестор» совершенно плохи. «Спиноза» неважен право. По художеству я остаюсь верен Бастиену, его «Жанне д’Арк». Обидно, что решительно всем она нравится, и все в одно слово утверждают, что она лучшая вещь на выставке. Поленыч ‹В. Д. Поленов› заявил Мише ‹Мамонтову›, что это «Кульминационный пункт женской мысли-с».
В Париже теперь решительно все, кажется. Поленовы, Третьяковы, Мария Ф‹едоровна Якунчикова›, Тучков, Кривошеин, Морозов С. Т., Гвозданович, Абрикосовы, Шейманы. Поленову, если увидишь его, объясни следующее: когда он встретил Мишу, то сейчас же сказал свой адрес и спросил наш. Миша его адрес не записал и забыл, почему мы или я и не явились к нему.
Правда, что Вас‹илий› Димитр‹иевич› и Н‹аталья› В‹асильевна Поленовы› обедают в 1 ф‹ранк› 25 сант‹имов›? Говорят, они экономят напропалую (может быть, это сплетня). Ну-с, до свиданья, в Москве увидимся.
Антон, Антон!
Наконец-то. Портрет твой – отца пошлю на «Передвижную». Ни за что ручаться не могу. Сам там участвовать не буду ни в каком виде, разве зрителем выставки.
Ты бы присылал из Москвы «Верушку» Мамонтову, да «Машу» ‹Якунчикову›, да еще кого ты писал на солнце. Попроси – Третьяков даст. А портрет – все-таки с фотографии, не особенно счастливо закончен – пожалуй, и не примут. Теперь они выставляют в Академии наук – зала маленькая, а вещь большая – все это такие резоны для отказа, что и обижаться нельзя.
С. М. Драгомирова[10] уже с неделю как уехала. Сеансы прекратились. Твой этюд я подарил им, т. к. мне показалось, что ты этого желал в глубине души. Только ты извини, Антон, я немножко рукав на локте, грудь и правый рукав и руку правую (левая прекрасно была) потрогал, в том же роде как было – не испортил. Они очень довольны. Повезли уже, вероятно, в Киев со всем скарбом.
Тебя мы тут сначала вспоминали на сеансах часто, а потом все реже и реже. С Любовицкой я как-то примирился, особенно с тех пор, как не вижу ее уже недели две. Они очень шикарно живут. Мать ее заядлая полька, безобразная рожа, кривлячка, но талантливая музыкантша. А Муся довольно интеллигентна, при своей природной ограниченности. Они мне преподнесли княжну Имеретинскую, красавицу – будем после писать – теперь некогда. Теперь всех тут занимает академический скандал. Исеев оказывается таким мошенником и вором – уши вянут?!
А Совет такая поголовная сволочь, что и говорить неприлично. Но сияет солнце, и, кажется, на академической улице будет праздник – новый конференц-секретарь гр. Толстой прекрасный человек. И если его не слопают мерзавцы, то он может принести много пользы русскому искусству. Трудно вывести из Академии этих крепко вцепившихся клопов старого закала!
Ну прощай. Видишь, сколько я тебе всякой всячины написал не так как ты – телеграмму написал мне. А я бы еще больше написал, да знаю ты и этого не дочитаешь, заснешь, бросишь…
Это просто возмутительно, Антон! Сам ты сказал, что оставляешь этюд свой в полное мое распоряжение. И когда я спросил, что же с ним делать – ты ответил: «пожалуй, отдайте его хоть Драгомировым». Еще я же тут пожалел, что он не кончен, и в таком виде его даже нельзя повесить на стену. А теперь жалеешь своего этюда и упрекаешь, что сам я, небось, свой изготовил если не Третьякову, то для Терещенко.
Стыдись, Антон! Это слишком грубый упрек. Я его не заслужил… Я никогда не позволяю себе эксплуатировать кого бы то ни было. Если ты не шутишь – отвечай скорей, – то я сейчас же напишу Драгомировым – они из Киева пришлют тебе твой этюд. Я пошлю им свой, хотя они не выражали ни малейшего намека иметь что-нибудь за сеансы. Но раз дан этюд, то, конечно, неловко так их с носом оставить. Да, уж мы лучше однажды навсегда прекратим всякие отношения во избежание недоразумений…
Портрет твой послан. Я не писал тебе, что он плоховат. Я только старался взглянуть на него беспристрастным, даже придирчивым взглядом судей и публики вообще, чтобы тебе быть готовым ко всему. Может быть, я и ошибся, может быть портрет сразу будет принят на щит и ты будешь принят членом, могу ли я вперед знать. А писал тебе, что думал в ту минуту, когда вообразил себе передвижников перед твоим портретом.
И все-таки очень жаль, что ничего другого ты не посылаешь. А это пустяки, что было выставлено в Москве – это ничего, – только бы в Питере не было выставлено. Отвечай поскорей. Ты меня ужасно разозлил!!!!!!
В последние годы на передвижных выставках Товарищества число картин экспонентов все более и более возрастало. Качественная сторона всего вносимого экспонентами наиболее резко определялась тем, что само Товарищество, принимая их произведения на свои выставки, признает их способными возвысить художественный интерес последних.
Таким образом, в основе огромного интереса и несомненной заслуги, которые Товарищество имеет в глазах общества за двадцать лет своего существования, лежит некоторая и притом все возрастающая доля участия и экспонентов. Отсюда естественное желание экспонентов стать более, чем пассивными наблюдателями судьбы своих картин, представленных на суд Товарищества.
Выражая это желание, мы, нижеподписавшиеся экспоненты, обращаемся в общее собрание Товарищества с следующим предложением: не найдет ли Товарищество своевременным допустить к баллотировке экспонентских картин членами и тех экспонентов, художественное направление которых, через их неоднократное участие на выставках, успело достаточно определиться.
Подписи: Серов, Коровин, Иванов, Л. Пастернак, Ярцев, Архипов, Левитан, Виноградов, Е. Поленова, Касаткин, Степанов, Головин, Н. Третьяков.
Портрет И. Е. Репина, выполненный Валентином Серовым
Глубокоуважаемый Павел Михайлович!
Переживая событие перехода в собственность города Москвы пожертвованной Вами картинной галереи Вашей, Московское общество любителей художеств, давно уже с гордостью именующее Вас своим почетным членом, с особенным уважением останавливается на значении этого события.
Руководимый горячей любовью к родному художеству, Вы большую часть жизни Вашей посвятили собиранию произведений русской живописи, вложили в это дело неутомимую энергию, чуткое художественное понимание, беспристрастную объективную оценку и, наконец, достойно увенчали этот многолетний свой труд беспримерным даром собранной Вами галереи городу Москве.
Неоценимо это благое дело Ваше как для родной Вам Москвы и для России, так и для всего образованного мира, перед которым, таким образом, впервые предстанет наше искусство в составе целой русской самостоятельной школы живописи. Эта заслуга Ваша не забудется ни в истории национального самосознания, ни во всемирной истории искусства.
Не можем здесь не вспомнить с глубокой признательностью и заслугу Вашего покойного брата Сергея Михайловича, благодаря пожертвованию которого наряду с бесценным Вашим собранием Москва обладает ныне одной из лучших коллекций новейшей иностранной живописи.
Да процветает же эта городская Третьяковская галерея на благо современникам и потомству и да продлится Ваша плодотворная деятельность на славу родного искусства на многие многие годы.
Председатель Общества К. Быковский.
Член комитета И. Цветков.
Подписи: В. А. Серов, В. Д. Поленов, А. М. Васнецов, С. И. Мамонтов, А. А. Бахрушин и другие.
Валентин Александрович, я всегда считал себя счастливым тем, что мне выпало на долю (кажется, первому) обратить общее внимание на Ваш талант. Портрет Вашего покойного отца был написан, в отношении колорита, неважно, но свидетельствовал о каком-то совершенно особенном портретном даровании.
С тех пор Вы только все шли вперед да вперед, и вперед, и я был глубоко обрадован, увидев на нынешней выставке передвижников портрет графини С. А. Толстой, который есть сущий chef d’oeuvre, хотя он все еще не без недостатков, но обещает еще и много развития впереди, и, мне кажется, если Вы только не убавите пара, Вы скоро станете совершенно наравне с самыми первыми нашими портретистами, а кто знает – может и перегоните их даже!
Честь Вам и слава, и дай Вам бог еще более сил и развития.
Но все это я пишу и говорю Вам случайно – подвернулась оказия. Писать про передвижников я нынче не хочу, не могу и не стану; значит, вероятно, так бы и не узнали моего нынешнего мнения о Вас, да вот – случай вышел. А случай такой: 29-го марта мы празднуем 25 лет со дня кончины нашего крупного художника, Вячеслава Шварца.[11] Я особенно хлопочу об этом, потому что считаю его крупною величиною Русского искусства. Его брат – помогает мне.
Но, кроме публичной панихиды и пр‹очего›, я уговорил начальство лицея Александровского, где Шварц воспитывался, чтоб повесить портрет Шварца в большой Пушкинской зале Лицея (знаете, где помещены портреты, гипсовые статуи и бюсты Пушкина и целое собрание его автографов). Теперь мы ждем высочайшего разрешения и на Шварца (которого я, конечно, и не думаю сравнивать с Пушкиным).
Но, покуда что дело идет, я обращаюсь к Вам с просьбой: дать Ваше согласие написать этот портрет (есть отличный фотографический портрет!) – конечно, не к 29 марту, но после: теперь же мне желательно было бы только получить, если можно, Ваше согласие, чтобы объявить его во время чествования этого дня.
Вот я и обращаюсь к Вам с просьбой поскорее написать мне, в императ‹орскую› библиотеку:
1) Согласитесь ли Вы написать этот портрет, грудной, вершков в 12 или 14 вышиной;
2) Если согласитесь, то во сколько времени Вы бы его выполнили?
3) Сколько Вы за него назначили бы (гонорар для Вас берет на себя брат Шварца, человек достаточный, кажется)?
Сверх того, у меня есть к Вам еще другой вопрос: не согласились ли бы Вы написать, для Публичной библиотеки, портрет нынешнего ее директора, А. Ф. Бычкова, который положено повесить в одной из зал? Этот портрет должен быть поколенный, как все предыдущие портреты наших директоров.
Но только я опасаюсь, что это дело у нас не выгорит: может быть Ваш гонорар будет значителен, а в библиотечной складчине сбора, покуда, не очень много. Прощайте, покуда. Жду во всяком случае ответов.
Ваш
Многоуважаемый Валентин Александрович!
Мне хотелось написать Вам сегодня потому, что Вы опять привели меня в великое восхищение. На днях я был у Н. С. Лескова, и он мне показал фотографию с его портрета, написанного Вами. Я был поражен – до того тут натуры и правды много – глаза просто смотрят, как живые. И я еще новый раз подумал, что Вам предстоит быть крупным русским портретистом, кто знает – может быть даже, однажды, первым из всех их. Поэтому-то я и выпросил тотчас же такую фотографию у Лескова, и она стоит у меня на письменном столе.
Но мне все ужасно и до сих пор хочется добыть как-нибудь портрет Вашего отца, во весь рост, первую Вашу работу, кажется (разумеется, в виде фотографии желал бы я ее). Такой tour de force [подвиг (франц.)] – написать портрет человека, которого Вы видели только будучи 7-и лет, и написать до того верно и похоже (хотя еще плохими красками!), кто так начинал?
Нельзя ли мне добыть фотографию с него? Как я был бы рад.
Но кроме всего этого, меня бог знает как порадовал рассказ Лескова о том, что Вы отказались идти в преподаватели новой Академии. Тут я был и поражен, и удивлен, и восхищен. Значит, еще не совсем пропала порода настоящих художников у нас, еще не совсем перепорчены все наши художники «подкупом» со стороны «новой Академии», обещаниями квартир, мест, чинов, орденов, пенсий, заказов и проч.
Остались еще такие, которые понимают, что такое свобода для художника, независимость от начальников, канцелярий, поощрений и наград, потребность не заниматься ни приказаниями, ни распеканиями, ни взысканиями, ни всем тем, чем будет заниматься «новый совет», и притом с прибавкой интриг, ссор, кумовства и проч‹его›. Все это уже, кажется, там и началось уже!
Хвала же Вам великая, честь и слава, Вам и всем юным товарищам Вашим, если таковые есть!!!
Ваш всегда
Дорогой Павел Петрович,
только вчера получил письмо Ваше. Жалею очень, что, будучи на днях в Петербурге, не зашел к Вам, хотя я был там очень короткое время, торопился домой в Москву, возвращался из далекого путешествия на Север.[12]
Спрашиваете Вы меня, правда ли, что я Питера и Академии знать не желаю и даже знаться. Выражения немножко слишком резки. Правда, Петербург вообще мне чужд и не люблю его. Жить в нем опасаюсь из-за семьи, петербургская зима опасна жене моей. Академия по старой памяти навевает какой-то холод, быть может, все это пустые предрассудки. Разумеется, теперь все там иначе. Непонятно и обидно, что Вас минули – не пойму никак. Да, единственно Ваше мнение в Академии было для меня высоко и дорого.
Да, я Вам должен до конца ответить на Ваш вопрос. Дело в том, что преподавание вообще я не люблю – учеников и бездарных и талантливых всех не люблю – серьезно. Предлагали мне поступить сюда (в Москве) в школу живописи преподавателем – я отказался.
Из Питера слышал, что меня будто бы баллотировали в Академию, да не выбаллотировали.
Будьте здоровы, Павел Петрович, спасибо, что помните меня. Надеюсь. скоро быть опять в Петербурге зимой.
Жму Вашу руку. Кланяюсь семье Вашей.
Владимир Васильевич,
рад я очень, что работы мои Вам нравятся, посылаю, как Вы просили, фотографию с портрета отца. К сожалению, она довольно плоха, черна и пятниста, но она единственная, у меня другой нет, может быть, у гравера Матэ есть другая – года три назад он гравировал его и не дурно для издания критик отца, где он и помещен в первом томе.
Относительно этого портрета моего я желал бы переговорить с Вами, а именно: куда бы его водворить? Мне кажется, что быть ему у меня не место, так сказать, не у дел, в частной квартире. Как на самое подходящее, на мой взгляд, место могу указать на Мариинский театр, как центр деятельности отца. Проезжая теперь мимо театра, где шли перестройки, я опять вспомнил об этом.
Собственно, следовало бы, может быть, его туда пожертвовать, – но жертвовать я, право, не могу, зарабатываю я немного. Если у Вас есть связи с этим миром (театральным), то я просил бы Вас при случае предложить эту идею; со своей стороны тысячи за полторы, даже за тысячу я с удовольствием отдал бы его театру.
Не пойму я, почему Вы так клеймите новую Академию. Как-никак, все же она будет лучше, чем была за последнее время, это несомненно, а ‹не› итти туда тем, которые ратовали за ее изменения – более чем неловко.
Если Вы сожалеете о Репине, то я уверен, что все, что он сможет сделать на ее улучшение, он сделает, а когда придет охота работать, он просто уйдет.
В сущности, все были в Академии, были в ней и светлые времена (Ге, Репин, Антокольский), может быть, будут и теперь, хотя, разумеется, сделать Репиным и Антокольским Академия никак не может, дело и не в том, а просто дать возможность учиться и мастерскую, где была бы возможность написать свободную программу, вернее, картину, это уже имеется, и если держаться мнения, что всякий крупный талант должен пробиться, то тут, пожалуй, будет ему легче.
Я же не шел в Академию, да меня и не приглашали, т. е. выражал нежелание, потому что Петербурга не люблю и самое дело преподавания, на основании чего отказался учить и в московской школе.
Многоуважаемый Валентин Александрович, премного благодарен Вам за фотографию с портрета Александра Николаевича, Вами написанного. Я новый раз на него полюбовался, подивился и повешу его у себя на стене, где собрано нечто вроде маленького русского музейчика, – все те вещи тут, которые я особенно люблю у новых русских художников.
Мне очень понравилось Ваше предложение о водворении Вашего оригинала этого портрета – в фойе Мариинского театра, и рад похлопотать об исполнении этого предложения. Даже начал уже. Удастся или нет – того покуда не знаю, но, как только узнаю что-нибудь повернее, сообщу Вам. Затруднения же, покуда, следующие:
1. фойе Мариинского театра нынче громадно увеличили, в ширину и вышину, и так несообразительно, что ставить там художественные вещи – совсем не рука. Мне рассказывают, что, например, мраморный бюст Глинки (работы Чижова), в натуральную величину, теперь кажется там крошечным!! Можно ли похвалить такие несообразные условия?
2. Мне говорят, что Валентина Семеновна ‹Серова› уже обращалась, несколько времени тому назад, в Дирекцию с предложением об этом же самом портрете, но не имела почему-то успеха, а так как (меня уверяют) ее многие там недолюбливают, то и образовался нежелательный прецедент, с которым бороться будет, пожалуй, несколько затруднительно.
Впрочем – посмотрим, попытаемся. Если же, паче чаяния, нам удастся сладить с этим делом, то это было бы тем более хорошо, что, наверное, в фойе не остановятся на одном композиторском портрете, а пожелают поставить портреты и других музыкантов (Глинки, Даргом‹ыжского› и т. д.), и, кто знает, – может быть, и они придутся на Вашу долю. Вы же, при Вашей способности отгадывать физиономии и позы не виденных Вами личностей – очень вероятно, сделали бы портреты превосходные!
Что касается передвижников, то Вы меня, кажется, вовсе не поняли и забыли несколько то, что я Вам лично сообщал из своих соображений. Я никогда ничего не имел, не имею и не буду иметь против улучшения у нас художественного образования, и если хорошие художники будут хорошо воспитывать меньшую братию, начинающую братию, это будет всегда чудесно, превосходно, и я буду всегда этому только радоваться.
Но я вовсе не о воспитании и не о педагогике говорил, а о чем-то совсем другом. Я говорил о том, что у нас 20 лет существовало Сообщество художников свободных, равных, ни от кого не зависимых, запятых только своим собственным и своим общим делом, и что это чудесное сообщество теперь разбито, сломлено, растоптано и брошено по клочкам в грязь; что прежние свободные художники пошли теперь в служебные, подневольные, чиновные и канцелярские художники, что вместо занятия своим делом они будут заниматься приказами, орденами, требованиями и взысканиями по всей России! И все это под предлогом – воспитания!! Какое уж тут «воспитание»? Для воспитания нужно было бы всего 5–6 преподавателей, и вот и все, но переманили в Академию штук 40 передвижников! Какое же это все притворство и фальшь!
Нет, все дело состояло только в том, чтоб уничтожить Общество «независимых» художников, и переделать их в «зависимых». Вот о чем я только и говорил и на что горько жаловался.
Ваш
Многоуважаемый Павел Михайлович,
считаю долгом известить Вас о получении мною 150 ‹руб.› в счет уплаты за портрет. Затем, Павел Михайлович, прошу извинения в причиненных мною Вам хлопот и беспокойств. В свое оправдание могу сказать только одно: мне было слишком трудно притти к Вам и просить эти 150 ‹руб.› (другого исхода я не видел).
Эскиз Валентина Серова к неосуществленному портрету П. М. Третьякова
В таком тяжелом положении замечания Ваши: «Что так скоро?» и «Скорее бы кончили и все получите» – показались мне настолько обидными (ведь, если бы при принятии заказа я оговорился насчет уплаты по срокам, – я был бы прав). Слова эти меня так огорчили, что я, ни о чем хорошенько не рассуждая, просто ушел, никак не думая, чтоб уходом своим мог причинить Вам столько беспокойств.
Еще раз, Павел Михайлович, прошу извинения за это беспокойство.
Любезный друг Илья Семенович!
Твоего поручения я не забыл и не забывал. Я только теперь не совсем тебя понимаю: хочешь ты масляный эскиз Репина или рисунки, или то и другое?
Дело в том, что смотрели мы эскизы маслом, есть один, который мне очень нравится[13] – в таком роде – везут арестанта два жандарма по грязному тракту; с большим настроением, вещь небольшая – ¾ арш‹ина› в длину. Только вот беда, эскизик-то дороговат для тебя, пожалуй, – 500 руб., меньше не хочет. Эскиз к «Не ждали», кот‹орый› и тебе, и мне так нравится, он и говорить и слышать об нем не хочет, будет его еще подканчивать, и цена ему будет уж далеко другая… Вот как тут быть и не знаю.
Решил тебе отписать и прошу ответить поскорее. Между прочим, тройка – арестант, эскиз этот будет выставлен на выставке эскизов, проектируемой здесь, в Академии, вместе с ученическими – ну это-то, пожалуй, еще не выгорит, во всяком случае сейчас он его тебе не отдаст. Рисунки, дело проще – всегда можно выбрать.
Лёлюшка,
ты уж начинаешь что-то сердиться – нехорошо, не сердись, прошу тебя, и жди меня не с нетерпением, а с терпением, я скоро буду, серьезно. Надо же мне кончить в соборе и как-нибудь выяснить с Юсуповым – теперь ли окончить портрет или же потом. 1-го июня я отправился к нему в Архангельское, старое екатерининское поместье, холодно-роскошное, охал долго и под солнцем и под дождем, но ничего не повредил в портрете. Да, за эти дни я сшил себе костюмчик серенький, вот он после дождя стал несколько жёванный, да.
Ну-с, приехал, князя нет, скоро будет, раскупорили портрет, поставили в комнате, где ему висеть с другими императорами.
Потом приехал князь, я погулял по парку. Говорю, сколько успел сделать – сделал. Портрет понравился. Княгиня пришла, славная княгиня, ее все хвалят очень, да и правда, в ней есть что-то тонкое, хорошее. Она заявила, что мой портрет покойного царя вообще лучший из всех его портретов, я говорю, ну это потому, что остальные уж очень плохи – смеется, кажется, она вообще понимающая.
Просила как-нибудь зимой (приятное поручение) с фотографии написать ее папашу. Я попросту заявил, что это очень тяжелая и неприятная работа. Она соглашается и с этим.
Встретил там художника Крачковского. Он состоит при Юсуповых в некотором роде, живет там рядом на даче. Тот самый, кот‹орый› заявил, что я своими произведениями и в особенности твоим портретом доставляю им, художникам, большие радости.
На следующий день должен был приехать туда государь на спектакль, там особый театр и бал во дворце. Когда я подправлял портрет, князь предложил отобедать с ними, накормив меня завтраком и чаем. Я отказался и сказал, что к вечеру хочу попасть к Мамонтовым в Подушкино, в 12 верстах оттуда… «А вот как, передайте ей вот эту карточку». Карточка – приглашение на спектакль – ложа на 7–8 персон. С этой карточкой, пообедав у Крачковского, я отправился в Подушкино, где и пробыл до сегодня, утра.
Да, но что я, на следующий день после всяких разговоров и волнений решили все-таки поехать на спектакль и поехали. М‹ария› Ал‹ександровна Мамонтова›, Таничка ‹Рачинская›, Параша ‹Мамонтова›, Григорий Ал‹ексеевич Рачинский›, Барсков и я – на четверке в ландо в белых платьях и во фраках.
Но спектакль, правда, вещь любопытная. Сам театр старомодный, как на гравюрах, все по-домашнему, но очень чинно – ложа у нас была великолепная, вроде окна со стульями. Из нее (рядом со сценой боковая) сидящая царская фамилия была лучше, пожалуй, видна, чем сцена.
На сцене пели со старанием оперу «Лалла Рук» – Мазини и Арнольдсон – и хорошо. Было очень красиво и стильно. Публика – ближайшие придворные, сравнительно немного. После театра фейерверк, должно быть, великолепный, но мы его из-за деревьев не видали, а подходить собственно поближе к самому дому не годилось, так как приглашение было посетить театр, затем уехали.
Эти два дня я отдохнул. Ездил верхом, гулял. Сегодня работал в соборе, скоро кончу и, написав несколько маленьких этюдов с верблюда, поеду к тебе, супруга моя.
Товарищество передвижных выставок достигает двадцатипятилетия своего существования.
Многие из его членов находят весьма желательным и даже необходимым ознаменовать это событие каким-либо празднеством. По мнению, высказанному инициатором этой мысли (Г. Г. Мясоедовым), следовало бы устроить публичный вечер, спектакль, на котором была бы изложена сжатая история Товарищества за этот период, иллюстрированная снимками картин передвижных выставок, отброшенными на экран с помощью электрического волшебного фонаря.
Эта история должна быть прочитана перед публикой как лекция, излагающая все выдающиеся моменты в развитии жизни Товарищества с краткой характеристикой его участников, причем параллельно с чтением на экране выступали бы наиболее интересные и характеризующие авторов произведения. При картинах умерших членов Товарищества желательно было бы представить их портреты. Чтение это следовало бы разделить на две половины и в антракте для отдыха публики дать какое-нибудь оркестровое музыкальное произведение.
В заключение желательно было бы представить в качестве комического дивертисмента в виде подвижной живой картины легкие эскизы отношений публики и журнальной критики к выставкам Товарищества, причем отношения эти могут быть выражены в мелодраматической форме.
Подписи: Мясоедов, Серов, Ярошенко, Нестеров, Касаткин и другие.
Приписка Серова: «Не верю в юмор второй части, первая – весьма поучительна».
Милостивый государь!
Русское искусство находится в настоящий момент в том переходном положении, в которое история ставит всякое зарождающееся направление, когда принципы старого поколения сталкиваются и борются с вновь развивающимися молодыми требованиями. Явление это, так часто повторяющееся в истории искусства, вынуждает каждый раз прибегать к сплоченному и дружному протесту молодых сил против рутинных требований и взглядов старых отживающих авторитетов.
Явление это наблюдается повсюду и выражается в таких блестящих и сильных протестах, каковы Мюнхенский Secession, Парижский Champ de Mars, Лондонский New Galery и прочее. Везде талантливая молодежь сплотилась вместе и основала новое дело на новых основаниях с новыми программами и целями.
У нас 25 лет тому назад группа художников выделялась в новое общество «передвижников», и 17 лет тому назад образовалось особое акварельное общество. И то и другое не могли бодро выдержать столько лет на своих плечах. Они состарились и если бы не небольшая кучка молодых передвижников – и эта лучшая из наших выставок также обезличилась бы и пала, как выставки акварельные, академическая и все другие.
А между тем искусство наше не только не пало, но, может быть, наоборот, есть группа рассыпанных по разным городам и выставкам молодых художников, которые, собранные вместе, могли бы доказать, что русское искусство существует, что оно свежо, оригинально и может внести много нового в историю искусств.
Отчего наши дебюты на западе так были неудачны, и мы как школа представляемся Европе чем-то устаревшим и заснувшим на давно отживших традициях? Именно оттого, что наше молодое течение, единственно интересное для Европы, не было с достаточной яркостью выделено и объединено.
Мне кажется, что теперь настал наилучший момент для того, чтобы объединиться и как сплоченное целое занять место в жизни европейского искусства. В начале этого месяца я созвал у себя несколько молодых петербургских и московских художников и изложил им мой план основания нового общества для достижения намеченной цели. У меня было предложение остаться первый год в рамках акварели и пастели и затем уже перейти на масло, так чтобы переход не был сразу слишком резок. Тут же я представил предполагаемый список членов – учредителей общества.
Собрание, отнесясь крайне сочувственно к моей идее, просило меня лишь о том, чтобы начало этому делу было положено не непосредственным образованием общества и его уставами, выборами членов и прочее, а устройством первый год выставки по моей частной инициативе, мотивируя это тем, что одному лицу легче путем личного выбора и наблюдения дать новому делу известную окраску и общий тон. Выставка эта должна служить объединением разрозненных сил и основанием для создания нового общества.
Как помещение выбрано было зало музея барона Штиглица, как время с 15 января по 15 февраля 1898 года. Затем предположено выставку перевести в Москву, а оттуда целиком отправить на Мюнхенскую выставку Secession, так как с устроителем ее Адольфом Паулюсом в данное время мною ведутся переговоры о русском отделе.
Итак, изложив все вышесказанное, обращаюсь к Вам, милостивый государь, с искреннею просьбою не отказать помочь мне в моих начинаниях и отозваться на наше новое дело. От результатов этой выставки много зависит судьба проектируемого общества, которое может только тогда образоваться и расцвести, когда будет ярко выражен дух единения и когда будет ясна сила общения единомыслящих. Желательно было бы оставаться в пределах живописи акварельной и пастельной, но в случае, если в мастерских найдутся масляные полотна, которые художники пожелали бы поместить на выставку, то и они могут быть приняты с благодарностью.
В случае Вашего согласия на участие в выставке, позвольте мне осенью этого года посетить Ваше ателье и взять то, что нам обоим покажется подходящим к целям устраиваемой выставки.
Все предварительные расходы по выставке будут произведены мною, а чистый доход будет распределен в виде дивиденда между всеми выставляющими художниками. Не откажите, мил‹остивый› гос‹ударь›, дать мне в наиболее возможном скором времени ответ на высказанные предложения.
Примите уверения в моем искреннем почтении
…Был у гр. ‹И. И.› Толстого и он решительно ничего не имеет против, чтобы некоторые картины, назначенные в Париж, были бы выставлены на Дягилевской выставке. Сергей Пав‹лович› берется отправить их сейчас же с выставки на свой счет большой скоростью.
Считаю, что эти вещи: 1) Левитан, 2) Панно Васнецова и 3) пор‹трет› Боткиной – необходимы на этой выставке. Необходимо, чтоб сия выставка от журнала была бы и на этот раз на уровне прежних выставок Дягилева и необходимо ее поддержать.
Прошу тебя об этом очень. Опоздания не произойдет. Для каталога самих картин не нужно. Надеюсь, что Боткины ничего не будут иметь против выставления у Дягилева моего портрета.
Говоришь, что Петр Дмитриевич ‹Боткин› сердится на Дягилева (как и ты) на задержание его картины Моро, но ведь для большей безопасности он решил привезти ее лично, что и было им исполнено. Совершенные пустяки по-моему.
Итак, дорогой Илья Семенович, будь добр и сделай это для меня и для Дягилева, еще раз убедительно тебя прошу…
Твой
Многоуважаемая Александра Павловна,
простите, что пишу Вам на таком обрывке. Вчера получил уведомление о заседании Совета галереи 3 февраля, вечером у кн. Голицына. Собираюсь сегодня в Москву. У Вас имеется каталог с Вашими и моими отметками (окончательными), таким образом моего присутствия, пожалуй, и не нужно, а мне положительно становится неловко перед московским Училищем.
Относительно Малявина Вы передадите Остроухову о нашем совместном настоятельном решении приобрести его ‹Малявина› «Девушку», основываясь на словах И. С. Остроухова, что если Вы и я решили что-либо окончательно, то он присоединится. Не так ли?
Вчера был с А. Н. Бенуа у г-жи Семевской и осмотрели Боровиковского – ни ему, ни мне он не понравился, утверждать, что это несомненный Боровиковский – трудно, кроме того, в галерее есть Боровиковский, да еще какой!.. А того считаю лишним.
Многоуважаемый Константин Андреевич,
спешу ответить на письмо Ваше и вместе с тем и на вопросы: родился я в ‹18›65 году в С.-Петербурге. Пройдя в классической гимназии лишь первые 3 класса, я вышел с намереньем всецело отдаться искусству и, проработав у И. Е. Репина, у кот‹орого› еще мальчиком 8–9 лет прорисовал в мастерской зиму в Париже, два года, поступил в Академию художеств 15–16 лет.
Пробыв в натурном классе 2 года и получив мал‹ую› сер‹ебряную› медаль за этюд и окончив курсы науки в 84 году, ее покидаю. В Академии ценил лишь мнение одного П. П. Чистякова, учеником кот‹орого› и был за все время моего пребывания в ней.
С тех пор ни в каких школах и мастерских более не занимался, решил работать на свой собственный риск и страх.
Вот и весь мой формулярный список или биография. Насчет же последнего вопроса: какие произведения считаю главнейшими – не могу знать и сказать – ей-богу.
Ваш
Эскиз Валентина Серова к портрету П. П. Чистякова
Все мы, твои друзья, помня светлые прошлые времена, когда нам жилось так дружно, сплоченно и радостно в художественной атмосфере приветливого родного кружка твоей семьи близ тебя, – все мы в эти тяжелые дни твоей невзгоды[14] хотим хоть чем-нибудь выразить тебе наше участие.
Твоя чуткая художественная душа отзывалась на наши творческие порывы, мы понимали друг друга без слов и работали дружно, каждый по-своему. Ты был нам другом и товарищем. Семья твоя была нам теплым пристанищем на нашем пути: там мы отдыхали и укреплялись силами. Эти художественные отдыхи около тебя были нашим праздником.
Сколько намечено и выполнено в нашем кружке художественных задач и какое разнообразие: поэзия, музыка, живопись, скульптура, архитектура и сценическое искусство чередовались.
Прежде всего вспоминаются нам те чудные вечера в твоем доме, проводимые за чтением великих созданий поэзии: эти вечера были началом нашего художественного единения. Мы шли в твой дом, как к родному очагу, и он всегда был открытым для нас. Исполнение наших работ для многих из нас было значительно облегчено тем, что мастерские твои давали нам гостеприимный приют. В них работалось легко рядом с тобой, исполнявшим свои скульптуры. С тобой же вместе, с таким общим энтузиазмом и порывом, создавалась церковь в Абрамцеве.
Дальше мы перешли к сценическим постановкам, а ты – к первым опытам сценического творчества. Чудным воспоминанием остались для нас постановки в твоем доме сначала живых картин, потом твоих мистерий «Иосиф» и «Саул» и, наконец, «Двух миров» и «Снегурочки», твоих сказок и комических пьес. То было уже началом твоей главной последующей художественной деятельности.
С домашней сцены художественная жизнь перешла на общественное поприще и ты, как прирожденный артист сцены, начал на ней создавать новый мир истинно прекрасного. Все интересующиеся и живущие действительно искусством приветствовали твой чудный почин. После «Снегурочки», «Садко», «Царя Грозного», «Орфея» и других всем эстетически чутким людям уже трудно стало переносить шаблонные чудеса бутафорского искусства.
Мир Художественного театра и есть лицо твоего действительного творчества. В этой сфере искусства у нас твоими усилиями сделано то, что делают призванные реформаторы в других сферах, и роль твоя для нашей русской сцены является неоспоримо общественной и должна быть закреплена за тобой Исторически.
Мы, художники, для которых без великого искусства нет жизни, провозглашаем тебе честь и славу за все хорошее, внесенное тобой в родное искусство, и крепко жмем тебе руку. Шлем тебе две книги: одна – всемирная, из нее ты не раз черпал вдохновение для своих работ, другая – сборник драгоценнейших самоцветных камней, извлеченных из глубин народного русского творчества.
Прими их и цени не как дар, а как знак нашей искренней к тебе дружбы и сердечной привязанности. Молим бога, чтобы он помог тебе перенести дни скорби и испытаний и возвратиться скорей к новой жизни, к новой деятельности добра и блага.
Обнимаем тебя крепко.
Твои друзья: Виктор Васнецов, Василий Поленов, И. Репин, М. Антокольский, Н. Неврев, В. Суриков, Ап. Васнецов, Илья Остроухов, Валентин Серов, Н. Кузнецов, М. Врубель, Ал. Киселев, К. Коровин.
Вышел вчера номер ‹апрель, № 7› Собкинского журнала, в котором во весь лист помещен (твой) Русский кустарный отдел на Всемирной выставке в Париже 1900 г., проект арх‹итектора›И. Е. Бондаренко (с ориг‹инального› рисунка автора). Что подчеркнуто, напечатано возле рисунка. Что сие значит?
Это уже не Шехтель, а да я просто не знаю, как это назвать? Очевидно, Собко делает это нарочно, но как Бондаренко может давать за своею подписью твой рисунок – не знаю. Надо выяснить: где этот Бондаренко? Надо написать в газеты письма.
Жаль, что всякий шум на руку Собке, его журналу (невозможно плохому). Ну, ну, хороши господа. Не знаю, кто лучше, Собко или Бондаренко. Оба лучше.
Твой
Дорогой мой Валентин!
Сейчас д‹октор› Трояновский сказал мне о твоем желании слышать меня в «Демоне». Дорогой друг мой, если бы ты знал, как я счастлив, как я счастлив! Слава богам, ты здоров.
Иди, пожалуйста, в ложу бельэтажа с левой стороны, № 5. Там будут сидеть: Немирович-Данченко с женой, Максим Горький с женой и некий Пятницкий! Они все будут предупреждены об этом и будут крайне счастливы тебя видеть в своей компании – иди же, дорогой мой, иди.
Целую тебя крепко, как крепко люблю.
Твой
Дорогой Антось,
Костя ‹Коровин› у меня, я сегодня утром приехал с Питера. Может, ты свободен? Сделай нерукотворное счастье – прибудь ко мне. Очень я соскучился по тебе.
Целую.
Милый Антониус,
если ты жив, и здоров, и дома, и без особого дела, – прошу тебя, милый друже, забеги ко мне хоть сейчас, хоть потом, – очень я соскучился по тебе и ужасно рад был бы тебя повидать.
Хотел было сам прийти сейчас к тебе, да что-то неможется – должно быть, устал в дороге.
Жму тебя всего, всего и семье кланяюсь.
Твой
Дорогой Антоша,
уже давно я собираюсь Тебе сообщить мой восторг от тех хороших вестей, которые мы имеем о Твоем выздоровлении. Желаю Тебе от всей души как можно скорее совершенно и безусловно поправиться. Того же желаю Ольге Федоровне. Жена просит передать свои искренние пожелания Вам обоим.
Ничего больше не пишу, ибо ничего более и не хотел сказать. Да и нечего. Здесь все в кошмаре японской войны. Впрочем, одна капитальная новость: Архип ‹Куинджи› пожертвовал 100 000 руб. в Академию. Экая честолюбивая скотина!
Нашей выставки нынче не будет. Будто из-за помещения, а скорее из-за какой-то тоски. Выставлять, устраивать выставку с Рерихом – бррр… «Союз ‹русских художников›» оправдывает свое название. Московски‹е› порядк‹и› (а из-за упорядочения только и стоило превращаться в большую выставку с уставом) – мне не нравятся. Дягилевское разгильдяйство заменено уже окончательной распущенностью и бестолочью. Поживем – увидим.
А Ты, главное, поезжай dahin, dahin [туда (нем.)] поправься и освежись. Я бы сам не отказался поболеть (слегка! разумеется) только б для того, чтобы меня туда послали. Ты куда думаешь ехать? – В Италию? Во Францию?
Целую Тебя, мой милый друг, и еще раз посылаю Тебе мои сердечные пожелания всего лучшего.
Твой Тебя любящий
Дорогой Сергей Сергеевич!
Давно все собирался дать Вам собственноручный отчет по моему выздоровлению. Недели две как покинул лечебницу и живу дома. Чувствую себя хорошо, временами забываю, что был болен (и, как оказывается, настолько, что многие теперь при встрече смотрят на меня как на выходца с того света).
Но все же я еще довольно быстро устаю. Сердце слабовато (мышца), пульс довольно скор. Это, кажется, единственный изъян (о других мне не говорено) и то поправимый, так как замечаю, что пульс постепенно стихает понемногу. Аппетит и сон у нас превосходны. Желудок исправился совсем, кишки тоже; имеется некоторое неудобство от сращений, но помаленьку и они меня отпускают. Рана заросла наглухо.
По совету Шервинского еду пока не на Ривьеру, а в русскую деревню недалеко от Москвы недели на две – на три, а затем уж решится, нужно ли мне будет ехать за границу. Быть может, и не поеду – не очень что-то хочется, тут война еще эта…
Итак, пока живем в свое удовольствие, т. е. ем, пью, сплю, ничего не делаю, а удовольствия, так называемой жизнерадостности, нет…
Курить запрещено. Ну вот, отчет и готов. Как Вы изволите поживать, так бы на минутку хотелось бы съездить в Питер – повидать всех. Передайте Александре Павловне ‹Боткиной›, что был я в галерее (уже во многих местах я побывал, даже в Школе на экзамене) и хочу подавать заявление опять.
Ив. Е. Цветков, изволите ль видеть, как-то на одном Совете заявил, что, мол, хорошо было бы снабдить каждую картину надлежащей надписью на дощечке, кот‹орая› будет прикреплена к раме. Сколько помню, ему было выражено некоторое сомнение в том смысле, что надписи могут мешать картинам, но для пробы решено было предоставить ему, Цветкову, сделать надписи эти в одной из зал. Теперь же, оказывается, все залы почти снабжены этими досками и на очень многих выглядят невозможно. Ведь Совету не было предложено осмотреть сии надписи и решения на этот счет сделано не было Советом.
Это раз, а во-вторых, мне кажется, что если вообще постановлено ничего не изменять в галерее, собранной Павлом Михайловичем ‹Третьяковым›, то и тут будет нарушение сего постановления. Не знаю, видела ли Александра Павловна эти надписи и как они ей нравятся?
Ну, будьте здоровы, обнимаю Вас крепко. Кланяюсь Александре Павловне. Быть может, она мне что-нибудь напишет.
Ваш
Из лекарств ем стрихнин, пью «виши». Жена Вам очень кланяется и крепко жмет руку.
В заседании Совета по управлению городской художественной галереей, происходившем 26-го июня 1903 года, членом Совета И. Е. Цветковым было высказано мнение, что следовало бы к рамам картин прикрепить пояснительные билетики, на которых было бы обозначено как имя художника, год его рождения и смерти, так и краткое название картины; название особенно важно при произведениях исторических, религиозных, бытовых или жанровых и при портретах известных общественных деятелей. Советом в том же заседании постановлено: приступить к исполнению в виде опыта. В настоящее время этими надписями снабжены уже почти все рамы собрания, без постановления на то Совета.
Мы находим, во-первых, что надписи эти существенно мешают художественному впечатлению картин. Рама должна иметь гармоническую связь с картиной. Поэтому художники столь тщательно избирают рамы для своих произведений. Формы и тон рам всегда стоят в зависимости от форм и тональности картин. Все, нарушающее гармонию рамы, обязательно нарушает и гармонию картины, всякая, тем более крупная надпись, сделанная в несоответствующих тонах, резким пятном своим отвлекает внимание зрителя и мешает правильному созерцанию картины.
Мы находим, во-вторых, что введение надписей этих является нарушением § 4 действующего Положения об управлении галереей, гласящего: «Собрание, составленное П. и С. М. Третьяковыми, не подлежит никаким изменениям, увеличениям, сокращениям или заменам и составляет самостоятельный отдел галереи, размещенный в особых залах, в том виде и порядке, как было устроено П. М. Третьяковым».
Затем, я, А. П. Боткина, свидетельствую, что мой покойный отец П. М. Третьяков не вводил этих надписей, находя их мешающими художественному впечатлению картин, а я, В. А. Серов, заявляю, что мои собственные произведения, имеющиеся в галерее, очень страдают от этого нововведения.
Члены Совета: А. П. Боткина, В. Серов.
Дорогой Валентин Александрович, вчера я хотел поговорить с тобой о премии имени Елены Дмитриевны ‹Поленовой›, но как-то не пришлось. Она хотя и не велика, но все-таки может дать лишнюю минуту спокойствия, которая иногда бывает и не лишней, особенно, когда дело идет о выздоровлении. При этом эта премия ни к чему и ни к кому не обязывает, так как она именно и учреждена с такой целью. Во всяком случае, имей ее в виду.
По поводу разговора о греках я справлялся, и оказалось, что ты совершенно прав: статую Апоксиомена сделал Лисипп, и он же изменил канон Поликлета, сделав фигуру более легкой и стройной.
Вот несколько биографических подробностей о Лисиппе. Он был простым литейщиком и в искусстве самоучка; своим учителем он называл «Дорифора» (копьеносца) Поликлета, статую, признававшуюся каноном.
Он как-то спросил одного художника: к кому идти учиться? Тот, показав на толпу, сказал: учись у натуры, а не у художника.
Лисипп был необыкновенно производителен. Есть сказание, что он откладывал от каждой проданной вещи монетку и в конце оказалось 1500 штук. Сравнивая свои статуи с поликлетовскими, он говорил: «Пол‹иклет› делает человека, какой он в натуре, а я – каким он кажется».
Если бы ты взялся исполнить Лисиппа, пейзаж Ниобид (гора Киферон в Беотии) и еще что-нибудь, напр‹имер› Эгину; Косте Коровину мы поручили бы развалины Олимпии, Аттики, Аркадии и т. д.; Головину – Акрополь, Парфенон, Панафиней и Праксителя; Грабарю – Архипелаг; Мусатову – Пергамы и т. д., то, пожалуй, дело вышло бы неплохое[15].
«Одиссей и Навзикая»
Ну, пока до свидания, поезжай на море и солнце и поправляйся, а мы постараемся как-нибудь уладить дело. Мой глубокий поклон Валентине Семеновне и Ольге Федоровне.
Душевно твой
Если что понадобится – сообщи, и мы исполним.
Глубокоуважаемый Василий Дмитриевич!
Спасибо еще раз за Ваше доброе предложение. Повторяю, если бы я очутился в трудном положении – я охотно взял бы премию имени Елены Дмитриевны ‹Поленовой›, но я сделал заем на очень выгодных условиях, ни к чему меня не обязывающих, и деньги у меня есть на все лето, включая сюда и поездку за границу. Еще, быть может, представится случай помочь этой премией, если не мне, то кому-нибудь другому.
По поводу музея желаю лишь, чтобы Вас как-нибудь не отстранили. А скажите, что Суриков, не смог ли бы он дать что-либо? ведь он чувствует себя хорошо и еще свеж…
Дело это вообще очень интересное, и если бы я смог выразить на стене то ощущение, какое я всегда испытываю, глядя на то, что выходило из-под рук греков, т. е. то живое, трепетное, что почему-то называется классическим и как бы холодным – да… Ну, это невозможно, пожалуй, а попробовать – попробуем, и от Аполлона и Лисиппа не отказываюсь.
Итак, до свидания, Василий Дмитриевич, буду очень опечален, если почему-либо эта затея Ваша не удастся.
Ваш
Дорогой друг!
Выставка[16] поживает великолепно, она то, что называется «превзошла все ожидания». Закрываем ее 26 марта, после чего я тотчас же еду за границу – сначала на Олимпийские игры в Афины через Константинополь, а затем через Италию в Париж. Вернусь к июню и тогда серьезно займусь изданием моего «Словаря портретов».
На выставке настроение оживленное, а на душе – кислое.
Летом, надеюсь, будем видеться. Ты как будто в этот раз остался недоволен выставкой, но ты не прав. Нельзя засиживаться, необходимо хоть ощупью да подвигаться, это трудно и много ошибаешься, но что же из этого?..
До свиданья, дорогой.
Твой
Дорогой друг,
перед тем, чтобы что-нибудь просить из твоих вещей, зная твой невыносимый характер, я тебе показывал их список. Ты обсуждал лишь, взять ли акварель или масло Александра III. Относительно всего прочего и вопроса не было. Мне, ей-богу, все равно, кто изображен на портретах, лишь бы хороши были портреты. Цорн этой весной не постеснялся выставить в Париже всю царствующую шведскую семью. Я – вне политики.
Теперь же я положительно не знаю, что делать. Портреты испрошены официальным путем. Относительно датского – получен ответ, что наследник датского престола, командующий полком, где находится портрет, согласился отослать портрет на выставку. Из Лондона еще ответа нет, но он, очевидно, будет положительным. В. кн. Георгий Михайлович прислал свое согласие выдать портрет своего отца в тужурке.
Все это не княгиня Тенишева, с которой я мог ссориться насмерть из-за твоего запрещения выставить ее портрет в Парижском дворце.
Вообще с этой выставкой скандалов не оберешься. Все злы, как собаки, и напуганы, как воробьи… Работать при таких условиях немыслимо.
Твой
Совет ‹преподавателей› не сделал ошибки, постановив не закрывать училища, решив разобраться в этом все же из ряду вон выходящем случае. Раз не было со стороны совета единодушной поддержки данным трем преподавателям – значит в этом кроются какие-либо причины – и не преподавателям, причастным конфликту, указывать совету на эту якобы ошибку, как было заявлено И. П. Машков‹ым›, кот‹орый› говор‹ил›, что надо ставить вопрос ребром – хотят ученики работать – пусть работают, не хотят – закрыть училище.
Смотреть на этот бойкот[17] как лишь на модную по современному духу выходку не могу, недовольство учеников имеет право быть выраженным. Насколько оно справедливо – дело совета это решить.
Затем как на одну из существенных причин недовольства со стороны учеников (а может, и сопреподавателей?) – это перемещение преподавателей, избранных советом на определенные места. Разумеется, как оно состоялось в архитектурном отделе – следовательно, оно было им одобрено, но тут имеет большое значение, насколько это одобрение было единодушно (кажется, прошло с трудом).
Теперь суждения относительно трех данных преподавателей со стороны преподавателей архит‹ектурного› отдела. Мы имеем лишь два – Попова и Померанцева, – оба они дают самые положительные аттестации. Остальные от суждения уклоняются – «не желая (как они мотивируют) судить своих же товарищей».
Далее здесь было заявлено, что дело это – прежде чем идти в дальнейшую инстанцию, должно решить здесь. В этом деле, как и во всех делах преподавания училища, никаких (по существу – не по уставу) инстанций признать не могу. Только совет и есть тот авторитет, компетенции которого мы все здесь присутствующие обязаны (нравственно) подчиняться.
Полагаю в силу этого, что совет вправе (по существу, опять-таки не по уставу) как выбирать в свою среду преподавателей, так и устранять. И в настоящее время он должен высказать свое окончательное суждение, т. е. считает ли совет каждого из трех бойкотируемых учениками преподавателей необходимыми училищу, – либо нет – путем баллотировки всем советом – другого выхода я не вижу.
Могу прибавить лишь, что ввиду нашей несменяемости по уставу (по времени, и уставы меняются, так профессора Академии моего времени, избранные или утвержденные пожизненно, все же должны были уступить душу времени и уйти еще при жизни своей), таковая проверка будет небесполезна для училища.
Могу сказать это по праву, т. к. мне было здесь на совете заявлено о предстоящем мне бойкоте и скажу, если он осуществится, то при желании оставаться в училище почту себя нравственно обязанным подвергнуться суду советному, т. е. баллотировке. Тогда только совет сможет потребовать от учеников беспрекословного подчинения.
Я кончил.
Дорогой Антон,
будь другом, похлопочи о том, чтобы мне заплатила галерея за мою «Купальщицу», теперь же. До зарезу нужны деньги, а тут предстоят колоссальные расходы по возвращению нашему в Россию.
Я об этом писал два раза Александре Павловне ‹Боткиной›, но на первое письмо она ответила, не упомянув ни слова о деньгах, а на второе – вовсе не ответила.
Если это Тебя затрудняет, то прости и пойми положение. К А‹лександре› П‹авловне› не хочу больше приставать, да и стыдно – сумма 1.500 франков.
Здесь, в Париже начинает собираться штаб генералиссимуса Дягилева. Самого его я застаю вчера в донельзя Потемкинском виде (и вот как ты должен его написать) – шелковом золотистом халате нараспашку и в кальсонах с горизонтальными полосками. Было уже около часу дня, но его светлость лишь изволила вылезать из кровати. Тут же черненький и немножко желтенький Валичка Нувель, с потрясающим мастерством завязывавший галстук.
Поджидаем Вас. Приехал бы: тряхнули бы стариной: полно киснуть. Слышал, что собираешься с Бактэсом ‹Бакстом› в Элладу. Что ж, это дело, но не застревай там долго, высмотри свою «Навзикаю» и приезжай.
Я только что из Испании. Ты, кажется, был там? Веласкес меня раздавил. Дорогой мой, да ведь это бог живописи. Многие мне и теперь дороже и милее его, но поистине – он в смысле кисти и краски самый совершенный, и все, чем нас кормят здесь (кроме Вены и Иннокентия X в Риме) за Веласкеса, – труха.
Еще потрясен Эскуриалом. Даже изменил Версалю. И что же благородный пейзаж!
Где вы будете жить летом? Уже не собираться ли и нам в Финляндию? Мой первоначальный проект был поселиться в Петергофе или в Ораниенбауме, но страшат хулиганы и полицейские шпионы. Напиши мне в ответ два слова и, правда же, приезжай сюда. Я по тебе соскучился и хотя знаю, что тебе это все равно (вижу кислую физиономию и жест), все же считаю долгом сказать. Ольге Федоровне целую ручку и остаюсь
Твой Тебя крепко любящий
Дорогой Антон, приближается весна и вместе с ней сбор за границу странствующей труппы Дягилева. Что касается материала и исполнителей, то все обстоит великолепно, но, увы, того же нельзя сказать про финансы. Строго между нами: последние плохи, и даже цель моего письма находится в зависимости от этого обстоятельства. Думаем снова обратиться к щедрому Нобелю и на сей раз, ввиду Твоего отсутствия, хотим подать челобитню от имени художников, участвующих в деле или питающих к нему расположение.
Разумеется, без Тебя это нельзя сделать и, наоборот, в Твоем участии вся соль. Не позволишь ли Ты поставить Твое имя рядом с нашими? Приходится весьма торопиться, и потому я самый текст Тебе не препровождаю, но Ты можешь быть уверенным, что составлен он в достойном и хорошем тоне.
Если бы Ты согласился на это участие, то будь мил и пришли мне ответ телеграммой, составя ее в таких выражениях, чтобы можно было ее присоединить к письму Нобелю; ну, что ли в таком роде: «Присоединяюсь к Вашей просьбе, обращенной к Нобелю» или как хочешь.
Прости, милый, что в эти дни скуки и уныния тревожу Тебя тоже скучной историей. Но так приходится.
Твой
‹2 апреля 1910 г. Петербург›
Вчера умер Врубель от воспаления легких. Перенесли его в Академию в церковь. Отпевают сегодня, и завтра похороны. Его лицо в гробу теперь очень напоминает прежнего молодого Врубеля – нет одутловатостей и пятен. Не знаю, жалеть ли или радоваться его смерти.
Был на могиле С. С. ‹Боткина›. Нравится мне это кладбище – не озаботиться ли заблаговременно, так сказать. Но места дороговаты – 700–800 руб. для одного.
…Схоронили Врубеля – похороны были хорошие, не пышные, но с хорошим теплым чувством. Народу было довольно много, и кто был – был искренне. Ученики Академии и других школ на руках пронесли гроб на кладбище (очень далекое, через весь город).
В течение зимы 1910–1911 года предположено устроить посмертную выставку покойного М. А. Врубеля с целью: 1) возможно полнее представить все им сделанное и 2) этим путем собрать деньги для могилы и надгробного ему памятника.
Всего желательнее было бы устройство таковой выставки в стенах Академии художеств, ибо М. А. Врубель был ее питомцем. Как будущие устроители этой выставки имеем честь просить совет и собрание Академии рассмотреть сию просьбу.
Дорогой Илья Семенович!
Что ты так сюда и не приехал? Жаль.
Скажи, пожалуйста, кто этот сукин сын Протопопов?[18] Этакий болван и нахал прислал мне еще телеграмму – чертова даль, а Кипренские его не Кипренские – просто… собачье – хоть бы спросил раньше кого-нибудь – мерзавец.
Твой
…Остроухов мне, между прочим, говорил о Вашем намерении приютить у себя бедную «Иду мою Рубинштейн», если ее, бедную, голую, выгонят из музея Александра III на улицу. Ну что же, я, конечно, ничего не имел бы против, – не знаю, как рассудят сами Рубинштейны, – если бы сей случай случился.
Впрочем, надо полагать, ее под ручку сведет сам директор музея граф Д. И. Толстой, который решил на случай сего скандала уйти.
Вот какие бывают скандалы, т. е. могут быть. Я рад, ибо в душе – скандалист, да и на деле, впрочем…
Дорогой Василий Васильевич. Спасибо за письмо. Неужели я тебе не дал адреса в Париж? Странно. Впрочем, возможно. За последнее время я стал забывчив и растерял разные вещи, чего раньше не было.
Вышла у нас тут с Репиным размолвка насчет покупок в галерею. По его мнению, – он это напечатал – мы «наследники» П. М. Третьякова, заполняем галерею мусором художественного разложения – недурно. А тут еще нападки невежд гласных Думы, утверждающих, что в галерее моют картины мочалами и смывают до холста. Преглупо все это.
В этом году дослуживаю третье трехлетие, но несмотря на все нападки, своей кандидатуры не сниму. Выберут другого – отлично. Свою миссию исполняю по совести, и напрасно Илья Ефимович упрекает меня в недобросовестности – будто я ему втираю очки (указав на одно произведение на «Союзе» молодого настоящего художника, которое мне понравилось). Репин заподозрил, что я издеваюсь над ним, над Репиным – потом эту картину купили в галерею.
Портрет Иды Рубинштейн
Теперь Репин хвалит Врубеля, а я хорошо помню, как он его ругательски ругал раньше. Да, Репин художник громадный, единственный у нас, – а мнение его ничего, по-моему, не стоит, да и меняет он его легко.
Твой
Дорогой Илья Ефимович,
как быть с тем, что Вы напечатали в газетах (вырезки коих Вам пересылаю)? В одном месте Вы пишите: «Знаю г. Остроухова как коллекционера, большого знатока искусства и как самого художника, горячо любящего искусство». В другой газете Вами сказано: «Галерея живет. И теперь ее наполняют наследники мусором художественных разложений…»
Времена «конституционалистов» прошли в нашем искусстве – пошло другое, и это другое галерея обязана закреплять. Вопрос же о мусорности всего нового – вечен, и часто то, что считалось мусором вначале, потом оценивается.
Разумеется, даже наверно, мы делаем ошибки, но можете ли Вы назвать, просмотрев пересылаемый каталог, приобретения за 10 лет – мусором? А ведь в настоящую минуту любой ретивый гласный с № «Голоса Москвы» в руке с горячностью невежды будет кричать в Думе: «Да ведь сам Репин пишет, что вы наполняете галерею мусором».
Вам ведь, ведома та, скажу, недостойная травля на совет галереи, поднятая «от полноты души и ревностного служения родному городу и родному искусству» гласными Васильевыми в здешней Думе. Обидно.
Ваш
На основании постановления Московской городской думы от 17 ноября 1909 г., сообщенного совету отношением управы от 27 ноября 1909 г., за № 48530, совет имеет честь представить Думе нижеследующие объяснения по содержанию заявлений гг. гласных Ф. М. Васильева и И. С. Кузнецова.
Гласный Ф. М. Васильев свидетельствует городской Думе: «Будучи постоянным посетителем художественной галереи П. и С. М. Третьяковых в течение около 25 лет, до текущего года я не замечал никогда никаких перемен в состоянии находящихся там картин; в прошедшем году я был в галерее Третьяковых весною; в течение осени и зимы прошедшего года мне неоднократно приходилось слышать от знакомых посетителей Третьяковской галереи, что многие картины из коллекции покойного П. М. Третьякова изменились, потускнев в красках, потрескались, на некоторых краски облупились и подправлены, что картины моются и после мытья многие из них покрыты стеклами; не верилось – пока в прошедшем марте месяце не довелось убедиться воочию, что все слышанное мною ранее справедливо».
Совет Третьяковской галереи утверждает, что не только в течение указанного Ф. М. Васильевым последнего 1908–1909 года, но и в течение всех 10 лет со смерти П. М. Третьякова ни одна картина не пострадала от промывки и не видоизменилась от каких-либо внешних механических причин.
Это положение, ввиду его важности, совет считает не лишним подтвердить свидетельствами таких авторитетных лиц, как профессор В. М. Васнецов, профессор В. Д. Поленов, академик А. Е. Архипов, А. В. Иванов, Н. А. Касаткин, художник Н. А. Андреев, В. В. Переплетчиков, известный коллекционер С. И Щукин и директор императорского Эрмитажа в С.-Петербурге граф Д. И. Толстой. Все означенные лица, по приглашению попечителя галереи, тщательно осмотрели художественные коллекции галереи и дали нижеследующие отзывы:
«1909 г. апреля 20 дня, мы, нижеподписавшиеся, прибыв в Московскую городскую художественную галерею братьев П. и С. М. Третьяковых, по приглашению попечителя оной И. С. Остроухова, производили подробный осмотр всех находящихся а оной картин в отношении их хранения и настоящим протоколом удостоверяем:
1. Все без исключения картины находятся в превосходном состоянии и хранятся наилучшим образом. Относительно тех из них, которые поступили в галерею с некоторыми трещинами или на которых таковые образовались в первое же время по их поступлении в галерею от различных причин, не зависящих от хранения, что многим из нас достоверно известно, приняты все меры, какие известны, к предотвращению их дальнейшего изменения: застекление и проч‹ее›.
2. Промывка картин, безусловно, необходимая в галереях, производилась, как видно, самым тщательным и совершенным образом, так, что ни одна из промытых картин ни в каком случае не может считаться от этого пострадавшей. Указания одного из служителей, делавшиеся нам по этому поводу, следует признать, по их нелепости, продуктом болезненной фантазии.
3. Картины, имеющие трещины, промывке не подвергались, и в таковой не предстояло надобности, ибо большая часть таковых картин для их сохранения от пыли и испарений защищена стеклами.
В. М. Васнецов, А. Архипов, А. В. Иванов, Ар. Геннерт, Н. Касаткин, С. Щукин, В. Переплетчиков, Н. Андреев, В. Поленов».
«Осмотрев Московскую художественную галерею П. и С. М. Третьяковых, по приглашению попечителя оной И. С. Остроухова, считаю долгом засвидетельствовать, что все картины, указанные в предъявленном мне заявлении г. гласного Московской городской думы Ф. М. Васильева от 20 апреля 1909 года, я нашел в том же виде и состоянии, в каком видел и знал их в продолжении десяти последних или более лет; могу по совести заявить также, что состояние всех картин галереи вообще свидетельствует о большой тщательности и примерном их хранении.
Директор императорского Эрмитажа и исправляющий должность товарища управляющего Русским музеем императора Александра III, в С.-Петербурге, граф Дмитрий Иванович Толстой.
12 декабря 1909 г. Москва, Третьяковская галерея».
Что касается до указания гласного Васильева на порчу отдельных картин, отмеченных в его заявлении, то совет галереи счел необходимым привлечь к выяснению этого вопроса или самих, ныне здравствующих авторов означенных картин, если это было возможно, или таких авторитетных лиц, которые, будучи вообще близко знакомы с коллекциями галереи, давно знают упоминаемые в заявлении будто бы испорченные вещи художников умерших.
Так, о картине Малявина «Вихрь» гласный Васильев говорит: «Картина новая – в нижней части картины местами краска отпала и грубо подправлена».
Это неверно. Сам автор, специально по приглашению попечителя приезжавший в Москву для осмотра своей вещи, дает следующее заключение:
«Ознакомившись с заявлением г. гласного Московской думы Ф. М. Васильева от 20 апреля 1909 г. и осмотрев в галерее картину мою „Вихрь“, сим свидетельствую, что нигде на ней красок не отпадало и картина моя ни в одном месте не была никем подправлена.
Академик Ф. Малявин
5 декабря 1909 г.»
О портретах Репина гласный Васильев заявляет: «Портрет Мусоргского заметно смыт весь (особенно красный отворот халата), и его же портрет Пирогова заметно смыт».
Вот свидетельство профессора Репина:
«Заявление гласного Московской городской думы Ф. М. Васильева о непорядках и порче картин в Московской художественной галерее бр‹атьев› Третьяковых проникло в печать. Прочитав о порче своих работ, портретов Мусоргского и Пирогова, я очень обеспокоился… Утром 10 декабря приехав в Москву, я прежде всего захотел увидеть испорченные картины, но, к великому удовольствию, нашел их в полной сохранности. Сначала я был страшно возмущен клеветою на консерваторов этого музея, но, прочитав заявление г. Васильева в оригинале, я пришел к убеждению, что оно есть плод человека ‹…› мало сведущего в этом деле. Илья Репин».
Об этюде Сурикова гласный Васильев говорит: «Очень сильно потрескался, и краска отстала».
Академик Суриков по осмотре своего этюда свидетельствует:
«Удостоверяю, что мой академический этюд (пишущий мальчик) был попорчен еще до поступления его в Третьяковскую галерею, и таким он был получен П. М. Третьяковым от меня и в таком виде находится и в настоящее время.
Этот этюд был у меня свернут очень долгое время в трубку живописью внутрь и, когда он был развернут, то дал трещины, которые не исчезли и после моего реставрирования, произведенного мною по желанию П. М. Третьякова.
Помещение его за стеклом, по моему мнению, будет способствовать его сохранению на будущее время. 23 апреля 1909 г. – В. Суриков» ‹…›
Обращаясь затем к заявлению гласного И. С. Кузнецова, Совет имеет представить городской Думе следующие разъяснения.
Гласный И. С. Кузнецов пишет: «Этюд с лошадками Никифорова, Бялыницкий-Бируля, Виноградов, эти картины не могут быть никоим образом сочтены отражающими поступательное движение русского искусства. Указанные художники давали произведения более яркие, но совет, к сожалению, своевременно не приобретал их».
Совет, однако, с этим мнением согласиться не может и считает, что именно приобретенные им произведения указанных художников являются характерными для развития художественного творчества помянутых авторов.
«Советом приобретена картина Малявина „Вихрь“ за 15.000 руб., между тем другая его картина „Смех“, более художественная, более характерная и более ярко выражающая характер дарования художника и ранее появившаяся в свет, упущена советом».
Не входя в сравнительный разбор достоинств «Смеха» и «Вихря», совет считает нужным указать, что совет был организован в июне 1899 года, и действия его прежде всего были направлены на выяснение и оплату «долгов» по покупкам, сделанным Павлом Михайловичем и им еще не оплаченным; ‹…› вследствие чего совет не мог располагать свободно всей суммой, ассигнованной на 1899 г. Картина Малявина «Смех», стоившая очень больших денег, была отправлена в Париж на Всемирную выставку в июне 1899 г. и была приобретена итальянским правительством. В Москве же это произведение Малявина никогда не выставлялось, и утверждение гласного Кузнецова не верно ‹…›
«Художника К. Коровина – лучшие его произведения – картины Севера – опять-таки отсутствуют, в галерее есть его картины – картины „Зимка“ и „Парижский бульвар“, но по этим картинам едва ли можно судить о яркости таланта художника».
И с этим мнением г. Кузнецова совет также не может согласиться. Совет полагает, что приобретенные им «Зимка» и «Парижский бульвар» одни из талантливейших и ярких произведений даровитого художника. Что же касается упрека о неприобретении советом картин Севера, то и в этом случае г. гласный Кузнецов осведомлен недостаточно. Картины Севера были заказаны г. Коровину министерством финансов и правлением Ярославско-Архангельской железной дороги, где и находятся в настоящее время. Помимо заказчиков, эти вещи, разумеется, не могли быть приобретены никем.
Вот свидетельство самого художника «В совет Третьяковской галереи. Сим свидетельствую, что мои картины Севера написаны мною: первая серия по заказу правления Московско-Ярославско-Архангельской ж‹елезной› д‹ороги›, а вторая – по заказу министерства финансов, и ни одна из этих картин никоим образом не могла быть приобретена советом галереи. Академик Константин Коровин. Москва, 1909, 20 ноября».
Далее гласный И. С. Кузнецов делает совету упрек в том, что «совет заведомо не покупает картины на выставке Московского товарищества художников, а после выставки картины художников Московского товарищества приобретает из вторых рук, и совет за эти произведения переплачивает десятки тысяч рублей. Например, картина Врубеля „Пан“ с выставки была приобретена Жуковским за 250 р., совет купил эту картину для галереи за 5 000 р.; другая же картина „Демон“ с выставки приобретена г. фон Мекк за 3 000 р., совет приобрел ее для галереи за 8 000 р.».
Оставляя на совести г. гласного Кузнецова употребленное им в приведенной цитате слово «заведомо» и выражение «переплачивает десятки тысяч» (чего, в действительности, никогда не было), по существу совет имеет честь представить городской Думе следующие объяснения.
Прежде всего, совет ставит себе в заслугу, что Врубель представлен в галерее и представлен превосходно.
«Пан» Врубеля появился на выставке опять-таки, когда совет был только что сформирован и находился в условиях, объясненных выше (по поводу неприобретения малявинского «Смеха»), и был приобретен г. Жуковским, как то известно совету, за цену, в несколько раз превышающую указанную г. Кузнецовым. Совет, получивши всю возможность действовать, в течение ряда лет обращался к собственнику картины с просьбой переуступить это произведение галерее, в чем, наконец, к счастью, и успел.
Пришлось приобрести эту картину не признанного раньше художника уже в то время, когда он, сломленный тяжелым недугом, прекратил окончательно свою художественную деятельность. Это и повело, вместе с наступившим, увы, поздним признанием выдающегося таланта художника, к повышению цены на его произведение, и побудило совет не останавливаться перед ценою, все возраставшею, лишь бы иметь это создание Врубеля в галерее.
Что касается покупки (картины) «Демона», то вот при каких обстоятельствах она была совершена. Прежде всего, следует заметить, что г. фон Мекк уступил эту картину галерее за цену, в какую она обошлась ему самому. Но совет, действительно, в свое время мог приобрести «Демона» и за 3 000 р.
Не приобрел же он картины тогда только потому, что невозможно было подозревать, что это будет последняя работа художника. Врубель был молод, в расцвете сил и таланта, и от него ждали в будущем произведений еще более замечательных. А главное, как ни интересен «Демон», но в нем был один недостаток: почти вся картина была написана художником «бронзовыми красками», легко и быстро меняющими свой цвет.
Исключительно это обстоятельство и явилось главным препятствием для своевременной покупки картины советом. Совет уже входил в переговоры с художником о написании «Демона» нормальными красками на новом холсте для галереи, как случилась катастрофа. Художник прекратил навсегда свою деятельность. Пришлось приобрести драгоценные остатки, невзирая на то что изменение красок уже совершилось.
«Картины Борисова-Мусатова приобретены советом на посмертной выставке и по цене значительно высшей, чем они продавались на выставке Московского товарищества художников, лучшие же его произведения, выставлявшиеся на выставке Товарищества, были упущены советом и в галерею не попали».
Совет категорически утверждает, что Борисов-Мусатов представлен в галерее очень полно и своими лучшими произведениями. Можно пожалеть, что в нашем собрании нет лишь одной вещи Борисова-Мусатова «Водоем», приобретенной одним частным коллекционером, который имел исключительный случай видеть эту вещь в мастерской до выставки первым.
Группа художников из Товарищества передвижных художественных выставок
Произведения Борисова-Мусатова, действительно, были куплены для галереи по цене несколько высшей, чем они продавались на выставке Товарищества московских художников. «Призраки» и «Изумрудное ожерелье» появились на выставках Товарищества московских художников за время с половины 1903 по апрель 1905 г. Если винить совет Третьяковской галереи за несвоевременную и более дорогую покупку этих картин, то совет нынешнего состава не может принять на себя этот упрек потому, что в вышеуказанные годы в совете Третьяковской галереи большинство составляли другие лица, этих картин своевременно не оценившие и не приобретшие.
Смерть художника, неожиданная и ранняя (летом 1905 года), заставила совет настоящего состава купить указанные вещи, чтобы хоть поздно, хотя по высшей цене, но представить в галерее такого выдающегося мастера, каким был безвременно умерший В. Э. Борисов-Мусатов.
«Вещи Поленовой и Якунчиковой тоже приобретены с посмертной выставки, а не с выставки Московского товарищества художников».
Совершенно естественно в первом случае, потому что Е. Д. Поленова скончалась в 1898 году при жизни П. М. Третьякова, т. е. до образования совета. Картина же М. В. Якунчиковой приобретена при ее жизни в 1901 году от нее лично, а не с посмертной выставки (см. протокол заседаний совета от 11 ноября 1901 года).
«Совет настойчиво проводит картины художников, помещающих свои произведения на выставках „Союза русских художников“». Можно сказать, протежирует «Союзу», а именно: стоит поставить художнику с выставки Товарищества на выставку «Союза» – и Третьяковская галерея сплошь и рядом отмечает такое событие, покупая у художника Товарищества его произведения, например, Голубкиной «Мрамор».
П. М. Третьякова и в печати, и в обращенных к нему словесных и письменных заявлениях слишком часто обвиняли в его «пристрастии» к «передвижникам» в свое время. Что же было делать? В 70–80 годах передвижники объединили в своем Товариществе едва ли не все выдающиеся таланты России. Теперь роль передвижников почетно и славно сыграна, почти все молодые и лучшие художественные силы русские объединились в «Союзе русских художников». И совету приходится слышать тот же упрек. Но чтобы видеть, насколько он справедлив, совет позволяет себе привести следующие цифровые данные.
За 10 истекших лет советом приобретено: вещей
От частных лиц приобретено и принесено в дар – 76
С выставки «Мира искусства» – 24
с передвижной выставки – 21
от авторов – 15
с выставки «Союза» – 12
с посмертных выставок – 11
с выставки «Тридцати шести» – 5
от Нового Общества художников – 5
С парижских выставок – 3
С весенней выставки – 3
«Салона» – 2
С выставки акварелей и пастелей – 2
С.-П. Акварелистов – 1
С периодической выставки – 1
Современного искусства – 1
Пример же, приведенный г. Кузнецовым в подтверждение его положения о «Мраморе» Голубкиной, совершенно не соответствует истине: «Мрамор» Голубкиной приобретен не на выставке «Союза», а вне всяких выставок, непосредственно у нее самой.
Заканчивая настоящее объяснение, совет считает нужным исправить фактическую неточность в заявлении гласного Кузнецова относительно цифры, которой располагает галерея для приобретения новых художественных произведений. «На покупку произведений художников, – пишет г. Кузнецов, – город отпускает ежегодно 27 500 р., из которых 5 000 р. П. М. Третьякова, а остальные 22 500 руб. выбираются обложением из средств жителей г. Москвы». В действительности совет может тратить на указанную цель не 27 500 руб., а около 21 300 р., из коих 6 300 р. получается процентов на оставленный Сергеем Михайловичем Третьяковым капитал, 5 000 руб. ассигнованы Думой в память Сергея Михайловича и 10 000 р. ассигнованы в память Павла Михайловича Третьякова.
Таким образом, из городских средств тратится всего 15 000 р., а не 22 500 р. Но братья Третьяковы оставили городу, кроме того, большие капиталы на ремонт галереи, так что город избавлен ими от необходимости тратить значительные средства на поддержание зданий галереи, и вследствие этого ассигнование на приобретение художественных произведений является по существу возмещением неизбежного расхода на ремонт, так что говорить о расходовании народных денег, получаемых путем обложения жителей г. Москвы, не приходится.
Попечитель галереи и председатель совета И. Остроухов.
Члены совета: А. Боткина, В. Серов,
А. Карзинкин, С. Третьяков.
Москва, 27 января 1910 г.
Кончилась, наконец, эта история с Борками[19]. Были цари, освятили церковь, были в павильоне, видели мою картину, пили чай, все как следует.
Так как в павильоне встречало государя именитое дворянство и т. к. вся затея эта их, то я не решился, хотя меня звали быть в то время, когда цари взойдут в павильон, а посему не видел первого их впечатления, что особенно и было интересно. Потом я был позван туда, первое, что мне государь заявил – было: «Но, кажется, она еще не совсем кончена», на что я ответил – да, еще не совсем. Затем я не помню, что еще спросил государь – помню свой ответ, – что я взял раньше. Тут подошел граф представить меня – государь говорит, что уже давно меня знает и больше ничего. Государыня сидит за столом и пьет чай.
Государыня меня так и не видела, потому что началось представление местных дворян и дворянок.
Ну-с, так вот в сущности ничего любезного от государя я сам не слышал. Граф рассказывал, что когда государь вошел, сказал: «Михаил как живой», затем: «А против перчатки протестую». Наследник и Георгий не понравились. С чем я совершенно согласен.
Да, так повторяю, с мнениями их я совершенно согласен, но я ждал, что мне скажут что-нибудь этакое любезное, что мол хорошо, но жаль, что не кончено, а не просто не кончено…
Военные чины и полиция – этого народу там перебывало тьма во время установки картины чрезвычайно довольно. Духовенство – ох, с духовенством вышло довольно занятно. За день до приезда в этот Спасов скит приехал из Харькова архиерей Амвросий – я в фуражке и с папироской во рту пребываю в павильоне, стучатся, монах спрашивает, нельзя посмотреть картину преосвященному – я открываю, говорю, что можно. Входит славный старик, худой, смотрит картину, затем оборачивается и говорит мне – это вы написали?
Я в шапке и с папироской говорю – да – он мне делает ручкой нечто вроде воздушного поцелуя и объявляет, что прелесть, а потом спрашивает, вы русский – я говорю – да. Все улыбаются и уходят, я раскланиваюсь. Оказывается, что я был крайне невежлив – не только что не подошел к руке архиерея, но курил и на голове фуражка.
Да, познакомился с Победоносцевым, оказывается, он был с отцом в правоведеньи, картина ему нравится. Министру Дурново тоже нравится. После отъезда в павильон пускали решительно всех. В одной стороне дворяне допивали чай и доедали клубнику, а с другой ломился простой народ и, подходя к картине, крестился…
Одним словом, целый день было такое неприятное ощущение – беда…
…То, что пришлось видеть мне из окон Академии художеств 9 января[20], не забуду никогда – сдержанная, величественная, безоружная толпа, идущая навстречу кавалерийским атакам и ружейному прицелу – зрелище ужасное. То, что пришлось услышать после, было еще невероятнее по своему ужасу.
Ужели же, если государь не пожелал выйти к рабочим и принять от них просьбу – то это означало их избиение? Кем же предрешено это избиение? Никому и ничем не стереть этого пятна. Как главнокомандующий петербургскими войсками в этой безвинной крови повинен и президент Академии художеств[21] – одного из высших институтов России. Не знаю, в этом сопоставлении есть что-то поистине чудовищное – не знаешь, куда деваться. Невольное чувство просто уйти – выйти из членов Академии, но выходить одному не имеет значения.
Что означает закрытие занятий в Академии с 17 января, быть может, что-либо уже предпринято в этом смысле или это забастовка учащихся? Мне кажется, что если бы такое имя, как Ваше, его не заменишь другим, подкрепленное другими какими-либо заявлениями или выходом из членов Академии, могло бы сделать многое. Ответьте мне, прошу Вас, Илья Ефимович, на мое глупое письмо.
С своей стороны готов выходить хоть отовсюду (кажется, это единственное право российского обывателя).
Мрачно отразились в сердцах наших страшные события 9 января. Некоторые из нас были свидетелями, как на улицах Петербурга войска убивали беззащитных людей, и в памяти нашей запечатлена картина этого кровавого ужаса.
Мы, художники, глубоко скорбим, что лицо, имеющее высшее руководительство над этими войсками, пролившими братскую кровь, в то же время стоит во главе Академии художеств, назначение которой – вносить в жизнь идеи гуманности и высших идеалов.
Шура милый!
Ты едешь? Надолго? Это пренеприятно… – Ах ты, эмигрант… Не хочешь с нами кашу есть. Пожалуй, не без удовольствия будешь за утренним кофеем пробегать известия из России… да… Издали оно совсем великолепно.
Ну, а пока ты еще несколько часов побудешь в Питере и успеешь прочитать сие воззвание, которое со временем будет препровождено в Питер для подписи господ художников, ты же, прочтя его теперь (в случае согласия, разумеется), распорядись относительно своей подписи – либо пришли ее письмом или телеграфом или поручи кому-либо подписать потом на самом листе, кот‹орый› будет послан, повторяю, потом. Вот текст:
«Мы, нижеподписавшиеся художники, выражаем Думе московской свое пожелание иметь попечителем галереи Павла и Сергея Мих‹айловичей› Третьяковых – Илью Семеновича Остроухова – как человека истинно преданного интересам галереи и по пониманию искусства, как прошлого, так и настоящего, способного вести дело приобретения галереей по надлежащему пути истории русской живописи».
Бумага эта подастся на совещание Думы – перед окончательными выборами в попечители. Ну, будь здоров, Шура. Кланяемся с женой тебе и Анне Карловне и деткам вашим и желаем всего хорошего, что в изобилии и за недорого имеется в заграницах.
А что же с моим «Набором»[22] на открытке – не готов или как цензура!?!?!?
Обнимаю тебя твой
Дорогой Василий Васильевич!
Обращаюсь к тебе с важным нужным делом. Чтобы прекратить наконец разные издевательства с И. С. Остроуховым в Думе – а именно, наметить его единственным кандидатом, они, гласные, все же недовыбрали его попечителем Третьяковской галереи – мы, художники, решили вступиться за него, и вот подается в частное совещание, в печать он не пойдет, подписной лист.
Будь добр, подписав его сам (если согласен, разумеется), – передай И. Е. Репину для подписи, В. А. Беклемишеву и П. П. Чистякову, пожалуйста. Если в это время будет у тебя Щербов, ему дай на подпись.
Кроме того, еще попрошу тебя дать этот лист подписать Врубелю (Театральная площадь, позади консерватории, дом гр. Рибопьера) и Сомову – живет при отце на Екатерингофском канале, недалеко от Аларчина моста соб‹ственный› дом. Будь добр, сделай это. Думаю, время, пожалуй, найдется – теперь общая забастовка. Да, вообще ход событий чрезвычайный.
Да, итак, собравши подписи, сейчас же отправляй в Москву.
Кланяюсь тебе и семейству твоему. Жена шлет поклон. Будь здоров.
Твой
Николай Андреевич!
Свершилось нечто невероятное по своей бессмысленности, тупости и грубости.
Из состава профессоров Петербургской консерватории противозаконно уволены Вы, Николай Андреевич Римский-Корсаков, слава родного искусства, лучшее украшение консерватории, которой вы отдали 34 года своей жизни, беззаветную любовь к делу, талант, прямую отзывчивую душу.
Нет слов выразить негодование, охватившее всех нас при этой вести; еще сильнее возросло оно, когда выяснилось, что причиной, вызвавшей этот возмутительный акт произвола, было ваше открытое письмо, где вы сказали свое веское слово по поводу ненормального положения дел в Русском музыкальном обществе и консерватории.
Но чем бы ни пытались оправдаться лица, осмелившиеся вас «уволить», весь несмываемый позор этого поступка падет на них же. Ваше дорогое всей России имя стоит выше бессильных уколов со стороны смешных и жалких людей, не ведающих, что творят.
Музыка не там, где заседают они, способные уволить Римского-Корсакова, а там, где Вы, наш общепризнанный глава, старый учитель и славный знаменосец. И мы верим, что недалек тот день, когда волна общественного самосознания вырвет судьбы родного искусства из рук непризнанных вершителей и вручит их Вам и подобным Вам: истинным художникам и истинным гражданам.
Подписи: Вл. Держановский, Д. Шор, А. Симон, Семен Кругликов, И. Остроухов, В. Качалов, В. Серов, Николай Вильде, Николай Кочетов, М. Ипполитов-Иванов, Е. Богословский, Л. Николаев, В. Гольцев, К. С. Станиславский, Е. Кругликова, Е. Катуар, Н. Музиль, А. Дживелегов, Вл. Немирович-Данченко, Ник. Эфрос, Н. Тимковский, Вл. Каллаш, М. Мандельштам.
«Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава?»
…Все же ход событий чрезвычайный. Готовим бумажку в Академию художеств о несовместимости, так сказать, 2-х постов в одном лице: командующий войсками 9 января и президент Академии художеств.
Дорогой друг Валентин,
что касается твоей бумаги[23], то призадумался я. Не проверив, насколько правда, как тут судить – страшно. Он ‹вел. кн. Владимир Александрович› болен. Лежит, будто бы рак. Значит, крышка…
А, может, ты и В‹асилий› Д‹митриевич Поленов› правы? Быть может, только так и надо. Ясно и определенно высказаться.
Сейчас из министерства от верховного совета (высочайше утвержденное совещание министров и председателей департ‹аментов› Государст‹венного› совета) получили бумагу по поводу скорейшего урегулирования и начала занятий в Академии.
Как легко приказать, но как трудно – осуществить дело!
Думаю, что и ты уже получил эту бумагу, – не стану обсуждать этот вопрос. Трудное наше положение. Что из всего выйдет? На днях бумага будет, у нас созван совет. Как бы еще не ухудшили все ‹…› В Училище Штиглица разосланы опросительные листки.
Начало занятий назначено советом на первой неделе Вел‹икого› поста.
Жизнь у нас какая-то ненормальная, мертвенно, точно что-то таится…
…Как и можно было ожидать, бумага наша без всяких разговоров положена гр. Ив‹аном› Ив‹ановичем› Толстым под сукно.
Теперь я, в свою очередь, буду Вас спрашивать – что делать? Полагаю – нужно выходить из членов Академии на том основании, что заявление наше в заседании Академии прочитано не было, – вот и все. Буду ждать извещения Вашего в ближайшем будущем.
Дорогой Валентин Александрович, посылая наше заявление в Академию художеств, мы почти наверняка знали, что Толстой его не сообщит собранию, потому я и послал копию Репину с просьбой познакомить товарищей, что он, вероятно, и сделал. Ведь наше заявление не было тайным; я думаю, большинство из членов Академии о нем знают.
Я бы с большим удовольствием вышел из теперешней Академии – так мне противны все эти учреждения Петербурга, набитые прислужливыми молчалиными, под верховенством неограниченных держиморд. Но мне кажется, что наш гражданский долг теперь не позволяет нам уходить; надо стоять твердо, а если придется, так и нести последствия.
Я нашу Академию от всей души люблю, все лучшее я получил от нее и поэтому искренно желал бы ей послужить; я все надеялся, что придет возможность это исполнить, да и теперь не теряю этой надежды: мы, наверное, дождемся лучших дней!
Придет время и осуществятся, может быть, слова поэта: «Поверь, мой друг, взойдет она, заря пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна».
А уйти теперь – выйдет, мне кажется, что-то вроде бегства, – показали, мол, кулак, да и наутек. А что Толстой спрятал наше заявление, нарушил тем наше право – не новость, он этим с успехом занимается вот уже двенадцать лет. Нашей отставкой мы его не образумим, а нанесем как бы обиду некоторым из товарищей, которые, наверное, и подписали бы наше заявление, если бы были в нашем положении.
До свидания. Твой
Ваше сиятельство граф Иван Иванович!
Вследствие того, что заявление, поданное в Собрание Академии за подписью В. Д. Поленова и моей не было, или не могло быть, оглашено в Собрании Академии – считаю себя обязанным выйти из состава членов Академии, о чем я довожу до сведения Вашего сиятельства, как вице-президента.
Милостивый государь Валентин Александрович!
В ответ на письмо от 10 марта с. г. имею честь уведомить Вас, что заявление Ваше о выходе из состава действительных членов Академии доложено академическому собранию 21 марта с. г. и что о заявлении этом вместе с сим представлено г. министру императорского двора для исходатайствования всемилостивейшего государя императора соизволения на увольнение Вас из состава действительных членов Академии.
Валентин Александрович,
я с глубоким восторгом слушал рукопись Ильи Гинцбурга о Вашем пребывании с ним вместе, в окнах и на кровле Академии 9-го января и с еще большим восхищением читал в газетах о Вашем выходе из нашего Василеостровского Синедриона.
Великая Вам честь и слава за Ваше гордое смелое, глубокое и непобедимое чувство правды и за Ваше омерзение к преступному и отвратительному.
Честь и слава Вам. Ваше отечество должно гордиться Вами и, конечно, с удивлением и несравненным почитанием передаст Ваше имя потомству.
Дай Бог, письмо поступило, навеки, в нашу библиотеку, как в несокрушимую гавань. Такие великие документы не должны никогда погибать. Их надо хранить в золоте и бриллиантах!
Но, кроме того, желаю нашему дорогому отечеству, чтоб то, что в тоске ужасе и несравненном отчаянии было набросано тогда в Вашу записную книжку, могло появиться в Ваших талантливых красках и линиях, на холсте. Кто знает? Может быть, то, что было рисовано с кровавым чувством горечи, негодования и ужаса, предстанет однажды в форме, родственной и могучей чудным картинам Льва Великого из Севастопольской трагической истории.
Ваш искренний поклонник
В области искусств изобразительных мы находим нежелательной цензурную опеку, ее «педагогический гнет». Цензура несомненно стесняет свободу художественного творчества: имея впереди возможный запрет, художник наш часто отказывается от трактовки сюжетов, свойственных данному настроению его художественной мысли, или трактует их не со всею искренностью. Для характеристики цензурной опеки последних 25 лет приводим несколько фактов. Среди ряда картин, снятых цензурой с публичных выставок, напоминаем следующие:
Ярошенко. «У острога». Большое полотно, изображающее молодую девушку, стоящую у стен тюрьмы и с грустью смотрящую на высокие решетчатые окна. Прянишников. «У тихой пристани». Жанровая картина: пожилой чиновник, после трудового дня, улегся на ночь в постель и перед сном читает ведомости; рядом его жена приготовляется ложиться спать. Заметим, что ничего сколько-нибудь нарушающего чувства приличия в этой картине нет.
Ге. «Что есть истина?» – Пилат вопрошает Христа.
Ге. «Синедрион», – осудивший Христа, в торжественной процессии покидает судилище.
Ге. «Распятие».
Репин. «Иоанн Грозный и сын его Иван». Лучшая картина художника, бывшая на петербургской выставке Т-ва передвижников. В Москве, спустя месяц, эта же картина была запрещена цензурой и снята с выставки; равно была воспрещена и продажа фотографических снимков с нее.
Верещагину не было разрешено выставить цикл его картин из евангельской истории.
Поленову, долго изучавшему по источникам и на месте быт и условия жизни Палестины, цензура предложила снять с главы Христа шапочку (в большой картине его «Христос и грешница»), и только по исполнении этого условия разрешила публичную выставку картины. Между тем в Румянцевском музее выставлена совершенно беспрепятственно отдельная фигура Христа из этой картины в шапочке.
В Румянцевском же музее, получившем в дар все собрание К. Т. Солдатенкова, воспрещена была долгое время (до начала этого года) публичная выставка следующих картин собрания:
Перов. «Проповедь в сельской церкви» (1861 года, удостоенная 2-й золотой медали Академии художеств).
Перов. «Чаепитие в Мытищах».
Маковский. Превосходный портрет, писанный с натуры, императора Александра II в гробу.
Цензурные условия в особенности тяжелы для воспроизводительного искусства, призванного обслуживать широкие задачи в обществе. Мы не приводим здесь подтверждающих это положение фактов только потому, что их слишком много. Достаточно указать на один: репинский «Св. Николай Чудотворец, останавливающий казнь» запрещен к воспроизведению, тогда как оригинальная картина доступна всеобщему обозрению в петербургском музее Александра III.
В заключение не можем не обратить внимания на суровый запрет художественно-юмористическим журналам касаться сюжетов, чуть выходящих за пределы дозволенного цензурой круга наблюдений жизни. Таковой запрет свел содержание наших художественно-юмористических журналов исключительно на пошлые и гривуазные темы.
Комиссия имеет честь передать в Дирекцию Литературно-художественного кружка протоколы своих собраний и представленные в нее записки.
Комиссия единогласно признала необходимость устранения предварительно и карательной цензуры и административно-полицейского вмешательства в область искусства.
За проступки и преступления писателей, художников, издателей, устроителей и предпринимателей должна быть установлена исключительно судебная ответственность по закону.
Подписи: В. Гольцев, И. Остроухов, К. С. Алексеев (Станиславский), В. Каллаш, В. Серов, Сем. Кругликов, Влад. Ив. Немирович-Дaнченко, К. Тимирязев, Ю. Энгель, А. Дживелегов, Н. Тимковский.
…Жизненно только свободное искусство, радостно только свободное творчество, и если наша богатая дарованиями родина еще не успела сказать своего решительного слова в области искусства и проявить скрытые в ней великие художественные силы, если наше искусство лишено живой связи с русским народом, то главной причиной тому, по-нашему глубокому убеждению, является тот гнет над творчеством, который убивает не только искусство, но и другие творческие начинания русского общества.
После усмирения, 1905 год. Карикатура Валентина Серова
Господину директору Училища живописи, ваяния и зодчества.
Мы, нижеподписавшиеся преподаватели Училища живописи, покорнейше просим Ваше сиятельство созвать в возможно непродолжительном времени совет преподавателей по вопросу о начале учебных занятий в училище.
Подписи: С. Ионов, А. Васнецов, А. Архипов С. Малютин, К. Горский, С. Иванов, А. Власов, А. Корин, Н. Касаткин, В. Серов, В. Чаплин, М. Иванцов, С. Волнухин, Л. Браиловский, П. Залит.
Вследствие закрытия училища не найдет ли Московское художественное общество возможность отдать мастерские и классы для работы в них ученикам училища под руководством желающих взять на себя это руководство гг. преподавателей.
Подписи: В. Серов, Ап. Васнецов, Н. Касаткин, А. Архипов, С. Иванов, С. Волнухин, Н. Клодт, К. Горский, А. Корин, В. Бакшеев, С. Малютин.
Дорогой Валентин Александрович!
Удалившись неожиданно в «пределы недосягаемости», ни о чем я так не жалею – из всего российского, – как о том, что не придется мне быть написанным Вами. Теперь, когда, с одной стороны, это было возможно, а с другой – стало невозможно, скажу Вам искренне, уже давно и чрезвычайно хотелось мне видеть свою рожу в Вашей работе. Не суждено!
И ответ радостный, я уже начал Вам писать – как вдруг Свеаборг[24] и тра-ла-ла! И так как советовали торопиться, то уехал я один, две недели шатался по Норвегии, а потом уже в Стокгольме встретился с семьей.
Сейчас в Берлине – и устроился хорошо: в Грюнвальде, среди зелени и относительного безлюдья. Прямо-таки на даче. Но – две недели хвораю; жестокая невралгия, такие боли в костях лица, что можно на стену полезть. Сегодня первый день, когда мне несколько легче, чем и пользуюсь для письма, пока коротенького. Длинное же – впереди.
Черкните мне парочку строк и сообщите адрес. Пока же крепко жму руку и жалею, что не скоро придется нам увидеться и по-настоящему поговорить.
…Распущена Дума, разумеется, не из-за социалистической фракции (якобы преступной – все 55 депутатов этой фракции?), а из-за возможного осуществления закона отчуждения помещичьей земли – вот что страшней всего, – впрочем, думаю, Государственный совет отклонил бы это постановление Думы. На этом вопросе разобьется не одна еще Дума, а тем временем постараются водворять спокойствие и урезать, где что можно, – но борьба, с другой стороны, не утихает.
Итак, еще несколько сотен, если не тысяч захвачено и засажено, плюс прежде сидящие – невероятное количество. Посредством Думы правительство намерено очистить Россию от крамолы – отличный способ.
Со следующей Думой начнут, пожалуй, казнить – это еще более упростит работу. А тут ждали закона об амнистии. Опять весь российский кошмар втиснут в грудь. Тяжело. Руки опускаются как-то, и впереди висит тупая мгла…
Господину директору Училища живописи ваяния и зодчества князю А. Е. Львову
Ваше сиятельство князь Алексей Евгеньевич!
Ответ попечителя Училища живописи, ваяния и зодчества на постановление совета преподавателей, решившего почти единогласно (исключая одного голоса) подать от лица совета на высочайшее имя прошение о разрешении Анне Голубкиной посещать классы училища, – ответ, гласящий: «Ходатайство бывшей вольной посетительницы названного училища Анны Голубкиной попечителем училища признано не заслуживающим уважения» – вынуждает меня как ходатая А. Голубкиной, так как без моего заявления просьба ее не обсуждалась бы в совете, сложить с себя обязанности преподавателя Училища живописи, ваяния и зодчества, о чем Вас, как директора, и уведомляю.
Многоуважаемый Владимир Егорович!
Уговорить меня переменить или отменить мое решение князь ‹А. Е. Львов› не может. Во-первых, с князем разговор по этому поводу уже был. Князь находит, что ответ попечителя даже деликатен, т. к. он не касается совета, а прямо отклоняет просьбу Голубкиной – «не заслуживает уважения». Оказывается, что это означает ее неблагонадежность.
После суда над ней за хранение или распространение нелегальной литературы, по которому ее признали ненормальной (т. к. когда-то была психически больна), ее отпустили на все четыре стороны, и проживать в Москве она может. Спрашивается, каких человеческих прав она теперь лишена? В настоящем случае налицо усмотрение генерал-губернатора – попечителя школы, в кот‹орой› обучают только искусству.
А между тем Голубкина не есть первопопавшийся прохожий с улицы, имеющий право по уставу подать прошение на высочайшее имя с просьбой разрешить ему посещение классов – просьба, которая потом уже рассматривается советом художников (?!) Анна С‹еменовна› Голубкина одна из настоящих скульпторов в России – их немного у нас, и просьба ее уважения заслуживает.
Многоуважаемый Валентин Александрович!
Мы вчера только узнали от князя (А. Е. Львова) о Вашем уходе из училища, и на частном совещании художников было написано Вам письмо, под которым есть и наши подписи; но полагая, что наша совместная деятельность стольких лет дает нам право сказать Вам более, мы еще раз обращаемся к Вам в надежде, что дело поправится и что Вы, как человек с характером, обдумавши и взвесив все, не будете из-за упрямства губить дело, которому отдали столько лет труда.
Говорить о том, какую пользу Вы приносили все это время делу, мы не будем, Вы сами прекрасно сознаете, что Ваше пребывание в училище необходимо, но наша обязанность и право сказать Вам, что кидать дело теперь, а тем более по такому поводу, Вы не имеете нравственного основания, а кроме того. Вы совершенно упустили из виду и не подумали о том, что нельзя и никто не может (нравственно, конечно) не считаться с известной корпоративностью.
Подумайте, Валентин Александрович, право, дело не так уж обидно, в чем вчера убедились даже сочувствующие Вашим мотивам, когда на нашем частном совещании из официальных документов убедились, что с Вашей стороны ложно понят весь инцидент.
Многоуважаемые господа коллеги!
Спасибо за выраженное Вами желание видеть меня в Вашей среде. Но менять своего решения я не могу. Мотивы моего выхода ясны как в заявлении на имя князя ‹А. Е. Львова›, так и в письме к Владимиру Егоровичу ‹Гиацинтову›. Добавить ничего не могу.
Меня несколько смущает то обстоятельство, что, оказывается, постановление совета относительно Голубкиной было сделано только для моего удовольствия!? Очень благодарен – но ведь Голубкина мне не сват, не брат, а художник, обратившийся через меня с просьбой к художникам же.
Обижаться совету на мой выход не следует, т. е. не из-за него я выхожу. Затем, никаких обязательств по отношению к школе у меня нет, я не обещал служить ей до конца дней моих.
Итак, я остаюсь или расстаюсь с хорошим воспоминанием о совместном 12-летнем (не шутка) служении.
Глубокоуважаемый Валентин Александрович!
До нас дошли слухи о возможности Вашего ухода из школы. Боимся допустить мысль об этом, так как в лице Вас мы теряем незаменимого руководителя. Обращаемся к Вам, дорогой профессор, с просьбой не оставлять нашей школы и рассеять наши сомнения по поводу этих слухов. (Далее идет список фамилий).
Господа ученики, из училища я действительно вышел. В утешение могу сказать одно: ни в каких казенных училищах и академиях учить больше не стану.
Дорогой учитель, Валентин Александрович, скорбя о потере нашего незаменимого учителя, с которым связаны наши лучшие порывы и надежды, мы в лице Вашем горячо приветствуем художника, который выше всего ставит свободное искусство.
Глубоко благодарим за то, что Вы дали нам за все Ваше пребывание в школе, и твердо надеемся вновь увидеть Вас как учителя не в этой казенной, а в другой свободной школе.
Хочу спросить учеников так называемой «портретной мастерской», коей преподавателем состоял сам не так давно, – на каком основании решили они оскорбить Л. О. Пастернака и действительно его оскорбили, не допустив его в мастерскую. Надо думать, в равной степени этим будет оскорблен и преподаватель мастерской К. А. Коровин, сейчас больной, просивший Л. О. Пастернака (официальным письмом на имя директора училища) навещать мастерскую до своего выздоровления.
Мастерская эта среди других старших классов училища исключения не составляет – это тот же натурный класс; но почему-то ученики, переходя в нее из натурного класса, почитают себя уже независимыми живописцами, для которых авторитеты (в России) не существуют, для лиц же, выступающих на выставках новейшего французского письма, в особенности. Спрашивается, что же им нужно здесь в школе – по большей части, нужны права, льготы, отсрочки по воинской повинности и т. д., и т. д.
И данном случае, когда совет должен был исключить весь состав мастерской, они поспешили воспользоваться правом подачи прошений о поступлении обратно в училище и легко подписали обязательство подчиняться впредь всем распорядкам школы.
Итак, что же достигнуто учениками их жестокой и некультурной выходкой по отношению к Л. О. Пастернаку, что они все исключены и вновь приняты – только и всего. Но не все и не ко всему относятся столь легко. Не вынесши положения, в которое поставлен был учениками мастерской, Л. О. Пастернак предпочел покинуть училище.
Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками.
Постыдился бы![25]
Виновным себя не признаю[26], ибо оскорблять пристава у меня намерения не было. Ни от чего, мною написанного в письме, отказаться я не могу, т. к. не понимаю надобности вызова меня в участок. Ни желания, ни времени у меня на это нет – вот смысл моего письма.
Считаю нелишним добавить еще следующее. Посылая дворника в участок за свидетельством на выезд за границу, я давал ему записку г-ну приставу, в которой просил выдать мне таковое свидетельство – писалось это ради того только, чтобы дворник чего-либо не напутал. Быть может, и тут г-н пристав находил что-либо оскорбительное, т. к. записка эта возвращалась дворником обратно, причем говорилось, что пристав требует меня в участок.
Затем, как на небольшую иллюстрацию, скажу, пренебрежительного ко мне отношения со стороны участка, могу указать на один мелкий факт: г-н околоточный, являвшийся ко мне за подписью судебной повестки, дважды не застает меня дома не по моей вине. На третий раз он уже назначает мне быть дома в 2 часа.
В назначенный день я, бросив свое дело, ждал г-на околоточного от 2-х до 3½, но г-н околоточный не пришел. Уже после он мне объяснил, что был занят. Но почему полагают в 1-м участке Тверской части, что я не занятой человек, – не знаю.
Дорогой Илья Семенович, не знаю, колеблюсь, нужно ли мне быть в суде – как бы хуже не было, а кроме того, ведь, в сущности, я и знать ничего не знаю – написал, что считал нужным написать, а там как угодно…
По порнографии меня оправдали – везет…[27]
По совету некоторых друзей и опытных людей, я, быть может, на суд не поеду – говорят, может быть только хуже, а лучше – никогда…
Считаю нелишним еще раз изложить Вам исторический ход событий. Вызвав меня в участок, г-н пристав заявил, что ему нужно было выяснить, где я был последнее время. Я ответил, что был за границей и потом в Финляндии, о чем свидетельствует штемпель в моей паспортной книжке, которая в руках г-на пристава.
«А Вы знаете, – продолжает пристав, – что есть правило, за которым весьма строго следит градоначальник, по которому свидетельство на выезд за границу выдается лицам, проживавшим в данном участке не менее 3-х месяцев».
Отвечаю, что этого не знал, «но думаю, если я хотя бы и вчера вернулся из Парижа, а сегодня получаю тревожную телеграмму о болезни сына, кот‹орый› находится во Франции на излечении, то полагаю, свидетельство мне, вероятно, было бы выдано».
Подумав некоторое время, г-н пристав заявил: «Свидетельство мы Вам можем выдать». И действительно, оно было мне выдано. Размышляя о том, для чего собственно был я вызван г-ном приставом в участок, я на другой день решил г-на пристава повидать, дабы выяснить этот вопрос, но не застал его в участке.
Г-н околоточный, встретивши меня там, дал мне весьма сбивчивые на этот счет объяснения, причем присовокупил: «Кому нужно помолиться, тот идет в храм божий, а кому нужно свидетельство, тот идет в участок». Не удовольствовавшись подобными разъяснениями, я решил написать свое письмо г-ну приставу, не надеясь повидать его лично.
Ну, вот и все-с.
Желаю Вам всего хорошего.
Если меня не оправдают, то буду просить Вас направить дело в дальнейшую инстанцию.
Готовый к услугам
Маша![29]
Ты, я думаю, совсем нас позабыла, но об этом довольно; напиши мне, пожалуйста, как живешь ты и все вы, теперь же начну писать о себе.
Когда ты была в Москве, не правда ли, ты нашла во мне перемену, перемена эта та, что прежде я недолюбливал девочек, да и теперь их не особенно люблю, исключая вас.
Это потому, что мало видел их и с давних пор не умел играть и ладить с ними; но, поверь, сколько их не видел, положим, что мало, они мне все не нравились. Ты первая простая девочка, которую я встретил (а то все были порядком жеманны), девочка, с которой можно говорить по душе, хотя я видел вас мало и не говорил с вами ни разу так, но я уверен, что это можно бы было.
Портрет Марии Львовой (урожденная Маша Симонович), 1895 год
Мне бы очень хотелось быть часто у вас – мы бы много прочитали хороших вещей и подружились уж как следует.
Живу я, как и прежде, занятия идут обычным порядком, рисую довольно много и с охотой, и если теперь поеду с художником Репиным в деревню, то за лето сделаю огромные успехи.
Видел портреты ваши. Довольно худы. У тебя рот немножко крив. Только ты не обижайся этому.
Лёлька, дорогая моя!
Прости меня, что так долго не писал. Ох, я сам знаю, что я негодяй. Приехать к вам в Ясски теперь уже не придется. Осталось каких-нибудь пять-шесть дней до вашего отъезда из деревни.
Я решил вот так: ведь ты, кажется, собираешься сюда, в Москву погостить к своим. Я тебя здесь повидаю, а потом мы вместе отправимся в Питер – не правда ли это будет чудесно? Право, устрой так и напиши мне, когда и где тебя можно увидеть – ты не знаешь, до чего хочу я видеть тебя. Скоро и вас всех повидаю, ведь уж времени осталось не бог весть сколько.
Мне все же очень жалко, что я не попал к вам в деревню. Вчера здесь один господин играл симфонию Бетховена. Боже мой, до чего она меня перенесла к вам, я почти чувствовал вас около себя – и как мне хотелось обнять вас всех…
Да, Маша ‹Симонович› пишет, что вы сдружились как-то особенно – понимаю. Скажи ей, что о причине дружбы могу догадаться и что, конечно, Надю ‹Симонович›, как девочку в таких делах ничего не понимающую, можно по боку, и это понимаю.
Она пишет тоже, что ты очень любишь Дервиза. Смотри, не разлюби меня.
Твой
Дорогая моя!
Благодарю тебя за твое письмо. Только что его читал. Сегодня возвращаясь от Корсовых (наконец-то я был у них), я чувствовал, вернее, знал, что найду у себя твое письмо – и не ошибся. Ты просишь меня торопиться писать тебе. Я недавно написал тебе и отправил по адресу, такому же, какой стоит у тебя в письме. Ах, Лёлька, я тоскую так без тебя, тяжело мне не иметь твоей ласки, некого и мне приласкать!
Я слегка теперь оправился, покончил с работами и как-то легче стало. А покончил я так: проработал я почти целый месяц, рисовал и писал, но не шло и то и другое, т. е. не так как бы я хотел, охота пропала, ну и все пропало, но я тянул почти до конца месяца, рисунок бросил за неделю, а этюд за день до экзамена, одним словом, не подал ни рисунка, ни этюда, и экзамен прошел помимо меня. Теперь, я знаю это, примусь снова с новой энергией.
Счастлив я, что могу пренебрегать медалями (а ты не знаешь, до чего пагубны эти ухищрения, эти погони за медалями). Могу работать, как сам хочу, вверяя себя только Репину и Чистякову. Но что за пытка работать, когда то, что делаешь, не нравится и то, с чего делаешь, надоело – все тогда становится несносным, противным, сам себе противен, товарищи противны, разговоры их пошлы, стены, Академия – все, решительно все противно.
Единственное спасение – хоть на время для меня: это твоя ласка или книга, которая бы сразу завладела мной и перенесла к другим совсем людям, в другую обстановку. Но на этот раз мне пришлось плохо: тебя нет у меня, в «Чайльд-Гарольде» Байрона отрадного тоже немного. Тяжело мне было; теперь отлегло немного, но часто тоскую я, что уехала ты…
Дорогая моя Лёлька!
Мы понапрасну, как оказывается, ругаем друг друга за то, что редко пишем. На самом деле каждый из нас написал уже другому как раз по три письма. Это четвертое с моей стороны.
Судя по письмам, ты и Маша ‹Симонович› чувствуете себя хорошо – я рад этому очень. Впрочем, я говорю по последним письмам, в первых вы больше тосковали и вам почти хотелось уехать. А то, после одного из ваших писем, где особенное внимание обращается на обстановку, нас сильно покоробило, и мы стали совещаться, что делать с вами, увозить вас и куда. Но на другой или третий день получаем письмо, где говорится про солнце, хорошую погоду, о прогулках – это успокоило малость, к тому же и, правда, везти вас теперь куда бы то ни было, хотя бы хоть в Крым, не имеет смысла, погода теперь везде нехороша, приходится ждать, а ждать все-таки, я думаю, лучше в Одессе, чем в Питере, например.
Да, а в Питер ты не хочешь, жестокая? И меня видеть не хочешь? Впрочем, виноват, ты пишешь, что ты бы хотела в Петербург разве только для того, чтобы со мной повидаться, да я думаю, это ты написала для того, чтобы не обидеть меня, а?
Милая моя голубка! Эх, не могу я тебя ни обнять, ни целовать, все на словах приходится, как это скучно! Ну, все равно, хоть на словах тебе скажу, что крепко люблю тебя, что ты всех для меня дороже, что часто, очень часто тебя вспоминаю. Ну, а мне пора, иду в Академию, без 10 пять. Прощай пока, дорогая, окончу после.
Про себя могу сказать, что работаю охотно и энергично. Ах, сегодня забавно, право: ты ведь знаешь, что я еще за полтора месяца до Рождества принялся хлопотать о дозволении копировать Мурильо и вот сегодня наконец, получаю разрешение, отправляюсь радостный к смотрителю музея с письмом от Исеева, чтоб мог мне дозволить копировать.
Вхожу в залу, где теперь развешена галерея и – о ужас, о горе мне, она, эта самая картина, висит у самого потолка, а снимать ее нельзя ни под каким видом, разве по особому разрешению Совета (Академии) или самого великого князя – вот тебе и раз – опять хлопоты. Впрочем, я не унываю, обратился сейчас же к ректору, тот обещал помочь[30] ‹…›
Вижу, вижу, дорогая моя, что любишь и помнишь меня. Спасибо, что пишешь мне часто. И на этот счет больше упреков не услышишь от меня. Впрочем, упрекнул я тебя уж давно и совсем напрасно, потому что ты еще не успела получить этого упрека (о том, что редко пишешь), как на меня посыпались одно за другим твои письма. Еще раз спасибо за них. Я очень люблю, придя домой, находить на столе или на отцовской конторке твои письма – это очень приятно.
Однако это нехорошо, что у вас в Одессе погода дурная, но, я думаю, к этому времени она уж изменилась. У нас здесь стоит отличная, солнечная, каждый день солнце, хотя иногда и морозная. А знаешь, я как подумаю, что свидеться нам только осенью, – тоскливо станет. Теперь вот, сколько прошло с тех пор, как вы уехали, месяц, не больше, а уж как долог он, этот месяц, не правда ли? А впереди ведь не месяц и не два. Этак не на шутку затоскуешь. Если б вы еще возвратились в мае или к концу мая, тогда еще есть надежда повидаться, а то ведь вы хотите чуть ли не все лето погостить на юге.
Да о чем я хлопочу? И полтора месяца не прошло с вашего отъезда, а я уж напоминаю вам о возвратном пути, и смешно, и грустно, право.
Я до некоторой степени, так сказать, сделался учителем рисования. Учу у Корсовой, учу одного мальчика, за что я получаю каждую субботу один рубль, этот рубль очень смешит Аделаиду Семеновну ‹Симонович›, и наконец взамен Влад‹имира› Дмитр‹иевича Дервиза› учу у вас в школе, где и ушастого, несносного Оскара также приходится учить.
До чего они, эти школьники, несносны, удивительно, впрочем я теперь немного уж свыкся, и они уж не так меня злят. А то, я помню, в первый день, я просто готов был некоторым надрать уши и пребольно, Оскару в особенности – так они мне досадили. Эта еще, Соня, говорю ей, чтоб она вот это рисовала – «Нет, Тоша миленький, голубчик, хороший, я это не хочу рисовать, что-нибудь другое, Тоша миленький, голубчик» и т. д. – извольте радоваться! И притом еще лезет чуть не на шею – тоже раздосадовала порядком…
Открылась Передвижная выставка. Репин первенствует, имеет огромный успех Как публика полюбила эти ежегодные выставки, она валит туда тысячами!
Вот тебе пока все новости.
Прощай, моя дорогая.
Дорогая моя девочка!
Как бы мне хотелось быть теперь в Крыму подле тебя, и это случилось бы если б я не сам променял Крым на заграницу. Что скажешь об этом? Не думаю я, чтоб ты заподозрила меня в нежелании тебя видеть. Нет, я более чем хочу тебя видеть, я тоскую по тебе, никто об этом не знает, – но это так. И не видеться с тобою еще столько, сколько мы уже не видимся – очень, слишком горько.
Не говорю, что ехать мне за границу теперь необходимо, но есть возможность попасть туда, а этого упускать не нужно, потому что такие случаи представляются не часто. Едем с мамой в Мюнхен. Она будет заниматься своим – музыкой, я – своим. Но летом надеюсь переправиться через Альпы в Италию. (Ах, я вспомнил «Эх, Саша, Саша» или «Эх, Ваня, Ваня, – в Грецию б нам, в древнюю Грецию» и т. д.) Впрочем, там Греция, а не Италия.
Иные говорят мне, что рано ехать туда, что надо выждать и т. д., а я выжидать не хочу, можно ехать, так и с богом, не правда ли? А когда будет не рано, так можно опять отправиться и второй раз (тогда, надеюсь, на казенные деньги). Ты ведь согласна со мной? А все-таки грустно подумать – четыре месяца, нет, немножко меньше, 3½, мне не видеть тебя, и мне не хочется ехать тогда. Эту неделю проживем еще здесь, а потом отправляемся. Но, представь, радости я еще не ощущаю.
Аделаида Семеновна ‹Симонович› еще пугает меня, что ты и зиму останешься в Одессе, и тогда мы увидим тебя года через полтора. Нет, послушай, это уж чересчур, это выходит бог знает что! Ровно ни на что не похоже. А я все-таки буду крепко надеяться на осень. Уж как-нибудь, а нужно будет свидеться и свидимся, а иначе, повторяю, выйдет черт знает что! В Одессе, думаю так, тебе одной довольно тяжело будет среди этих Смирновых и т. д. (а уж он, поверь, не скоро отстанет от тебя, и каша у вас всерьез заварится).
Мне очень без тебя опять нехорошо, право нехорошо. Раскидало нас, как осенние листья ветром…
Ну, будет, грустное, хотя его много – в сторону, ведь все равно ничего не поделаешь. Рад за вас, что вам кажется хорошо там, в Крыму. Маша ‹Симонович› все еще продолжает писать акварелью при заходе солнца? Пусть она лучше рисует кого-нибудь, хоть тебя – будь ей натурщицей.
Целую тебя очень крепко. Ох, не скоро еще я на самом деле поцелую тебя.
Милая моя Лёличка, спасибо тебе, что написала мне, сегодня был на почте, где и нашел твое письмо – еще раз спасибо. Я рад был ему, мне стало как-то уютнее на душе, когда читал его. Ты мне отсюда кажешься еще дальше, конечно, чем из Питера, а образ твой стал мне еще дороже, и еще жгучей стало желанье видеть тебя.
Вот я и в Мюнхене и уж вторую неделю проживаю здесь. Ты, верно, думаешь, что я просто захлебываюсь заграничной жизнью – нет, ты знаешь, какой я старик и как я скуп на восторги. Впрочем, еще в Питере, я, кажется, писал тебе, да оно так и было, что меня не особенно тянет в Мюнхен. Конечно, приятно проходить по знакомым улицам, разыскивать дома, в которых 10 лет тому назад жили, видеть знакомые здания, извозчиков, говор баварский, баварское пиво, виртшафты [Wirtschaft – хозяйство (нем.] и т. д., но ведь привыкнешь ко всему этому, и если бы не работа в музее (впрочем, это главное), я бы здесь тосковал порядком.
Пишу я копию с Веласкеса, чудный портрет, пока идет, как будет дальше – не знаю, но работаю с энергией. Эту галерею, хотя я и был в ней когда-то, я совершенно забыл, так что она была новостью для меня – есть много, очень много интересного, хотя уступает нашему Эрмитажу. Рембрандт здесь особенно плох. Зато здесь много Рубенсовских вещей и хороших.
В эту галерею хожу почти каждый день (наз‹ывается› Пинакотека) и пишу приблизительно так от 10 до 3. Что значит все-таки Европа; мне, например, ровно никаких хлопот не нужно было, чтоб мне позволили копировать, а у нас там, в распрекрасном Петербурге, я полгода шлялся, просил, умолял просто, чтоб дали копировать этого злосчастного Мурильо – и ведь все-таки не дали.
Никаких трудов не стоило изъясниться с ними, дать сторожу несколько монет, и все готово – и разрешение, и мольберт, и скамейка – бери холст и краски и пиши, как я сейчас же и сделал.
С немецким языком освоился и для общежития достаточно, разговор могу понять и ответить на вопрос, но, вообще, поддерживать беседу пока еще не могу. На днях хочу пойти к своим давнишним знакомым, хорошее немецкое семейство, куда я мальчиком отправлялся на целый день, правильно, на каждое воскресенье. Интересно, какова будет встре‹ча›?
Несколько раз были за городом – тут очень милые окрестности. Были с Koepping’ом и на том самом месте, где 10 лет тому назад жили подряд два лета, где и познакомились с ним, были на Штарнбергском озере – это недалеко оттуда, куда я тогда еще отправлялся брать уроки плавания. Славно мы там жили, сколько помнится. Там же я и принялся немножко серьезнее порисовывать. Собирал тоже под руководством того же Koepping’a коллекцию бабочек.
Через три недели буду опять здесь, опять буду копировать и буду с мамой ходить в театр – к тому времени начнутся Вагнеровские оперы – это интересно, тем более, что здесь даются те из них, кот‹орых› у нас в России никогда не видали да и не увидят. Они даются только здесь и в Байрейте.
Прощай, моя девочка, не сердись на меня за короткое письмо, целую твое личико – прощай.
Машу ‹Симонович› поцелуй. Мама вас тоже целует. Еще и еще раз прощай, я всегда целую тебя, когда ложусь спать – вот и теперь также, сейчас тушу лампу – прощай.
Твой как всегда
Леля, милая, дорогая моя, пишу тебе, знаешь откуда – из деревни. Я тоже в деревне, тоже послан лечиться, у меня уже более месяца тянется катар в легких, бронхит; то легче, то хуже, какое-то скучное положение – не то здоров, не то болен, и лечиться как-то странно, когда аппетит как следует, цвет лица и все вообще преблагополучно, и вдруг надо остерегаться того-другого. Надоело, а иногда грудь не на шутку побаливает – ну будет, а то становится похоже на ваши первые письма, хотя спору нет, они нужны были.
А в самом деле, не шутя, как ваше здоровье? Кашля твоего нет, вовсе? Маша ‹Симонович› тоже совсем поправилась? Изволь мне об этом написать. Хотелось бы мне на вас хоть одним глазком поглядеть, какие такие вы стали теперь, ведь я, ей-богу, давно не видал вас, позволь, теперь уж сколько: февраль, март, апрель, май, да-с, пятый месяц идет-с, недурно. Разлука, глупое слово, кажется, более трех, четырех месяцев никогда не тянулась у нас, а тут вдруг восемь и то еще, если осенью свидимся – свинство, невольно приходится почесать в затылке. Да, а тут нет таких людей, которые чешут у себя за ухом – здесь все чистейшие немцы, баварцы и ходят вот в этаких костюмах.
Возле окна. Портрет Ольги Трубниковой, 1886 год
Местечко здесь удивительно миловидное, чисто немецкое. Тут и полосатые холмики, все аккуратно обработанные, и фруктовые небольшие садики, сквозь которые выглядывают чистенькие, беленькие, аккуратные домики с зелеными ставнями; тут река, быстрая, с холодной горной водой, отсюда видны горы, хотя далеко, есть и леса, и монастырь с тополями, огородами, в котором мелькают бритые, лысые (монахи) в коричневых с капюшоном назади, халатах, есть, конечно, и Wirtschaft и не одно, а несколько.
Может быть, ты не знаешь, что такое виртшафт: это что-то вроде наших постоялых дворов или, вернее, трактиров, но они гораздо приятнее наших российских провинциальных, грязных до невозможности трактиров; во-первых, это чистый большой дом с большим двором, с погребом, перед домом несколько больших тенистых деревьев, обыкновенно каштанов (здесь они прекрасно растут), под ними устроены столики деревянные с скамьями по бокам, – вот здесь-то в жаркий день удивительно приятно сидеть и пить пиво, хотя я и небольшой охотник до пива.
Да, уж пиво здесь – ну, ну, ты об этом не имеешь, да и не можешь иметь понятия, постоянно, то и дело привозятся огромные фуры с колоссальными лошадьми, (таких лошадей у нас нет, это что-то поражающее), все увешено бочонками пива.
Здесь придется пробыть недели две, и потом в Амстердам. Там буду тоже копировать и учиться у Кёппинга делать офорты (нечто схожее с гравюрой, но в тысячу раз живописней, художественней). В Мюнхене копию не окончил. После на возвратном пути постараюсь еще поработать. Здесь пока ничего не делаю, нет, впрочем, сижу за немецким учебником, делаю переводы. Глупо, что я, кроме учебника, ничего не взял из Мюнхена, а здесь так можно читать, комнатка у меня премилая. Жду сюда маму, обещалась приехать. Прощай, целую тебя и Машу.
Твой
Милая, дорогая моя Лёличка, очень был я рад, прочитав, что вы двое поправляетесь – да и пора: уж порядком гостите на юге, ведь недаром же вас туда отправили. Если б я мог взглянуть на тебя раз, я бы, наверное, нашел, что и на вид ты поздоровела – или все такая же худышка?
Ну-с, а я все еще, как видишь, нахожусь в Мюнхене, хотя теперь уж недолго мне осталось здесь быть – в среду еду в Амстердам (решено и подписано). Наш «взаимный» друг Koepping здесь, гостит у нас 4-й день. Завтра едет он с курьерским, я же – послезавтра. Мой учитель все такой же, т. е. немец художник, с теплой хорошей душой. Удивительно, какую он сохранил к нам привязанность. Жалко, он теперь ходит озабоченный, у него там с работой возня, не дают, не позволяют ему почему-то работать в амстердамском музее (делать офорт с одной картины Рембрандта). Но все-таки он милый. Странно, дико было ему вдруг увидеть меня не тем прежним мальчуганом Valentin’ом, а другим, взрослым с бородой (она ему очень мешает) и, если не совсем высоким, то широким «молодым человеком».
Итак, на днях отправляюсь в Голландию, мне здесь малость-таки приелось, я рад, что уезжаю, тем более в Голландию, которую путешественники посещают редко. Koepping хочет, если ему только позволят дела, объездить ее со мной. Говорят, что это маленькая страна, как и я себе представлял, очень интересна по части художества. Вся она не велика и просмотреть ее нетрудно и недорого.
Очень интересно, Голландия, а потом, бог даст, и в Испанию как-нибудь попаду – это две мои заветные страны. В Амстердаме мне готовится еще одно (и весьма для меня большое) удовольствие – там прекраснейший (второй после лондонского) зоологический сад – это меня, представь, почти столь же радует, как и чудные картины в галереях, о которых я слыхал от Koepping’a.
Мне хочется расцеловать тебя, Лёлька, – можно? Ты, кажется, не скучаешь, – это хорошо. Пожалуйста, меня только не забывай – слышишь? Мне иногда кажется, знаешь, что ты меня не любишь и письма пишешь только так – впрочем, виноват – это глупо писать – больше не буду.
Познакомился здесь с одним русским, он академист здешней Академии, родом из Одессы, молодой, очень милый и очень талантливый господин, вернее юноша. Ему страшно хочется провести каникулы дома, в семье в Одессе – но мать не может выслать ему денег, он, несчастный, горюет.
Познакомился здесь еще с одним немцем умным чудаком, но об нем расскажу как-нибудь в другой раз – слишком долго. Мама все хочет, чтоб я свою Академию питерскую бросил и остался бы на зиму или здесь, в Мюнхене, или в Париже. Я еще не знаю, на что решиться. Собственно, Академии почти везде одинаковы, т. е. везде есть свои недостатки, и если я вздумаю бросить питерскую, то только потому, что надоела обстановка, одни и те же натурщики, стены, лица и т. д.
Ну, об этом еще подумаю, когда буду в Амстердаме, а отправляемся так, через неделю, кажется, мама тоже едет: она хочет повидать Виардо (она живет на полдороге в Амстерд‹ам› во Франкфурте на Майне) и Кеппинга, моего учителя, к которому я еду…
Почему вы переезжаете из Саяни, а? Управляющий надоел, что ли? Ты не пишешь. Вообще-то вы живете благополучно? Ты много читаешь? Да, это очень похвально, что ты меня слушаешься и позволяешь Маше ‹Симонович› с себя рисовать (может быть, лепить, не знаю), я б тоже с удовольствием тебя порисовал, нет, я б писал тебя, я так об этом давно думал.
Ну, прощай, моя голубка, как я рад, что ты меня не забываешь – об тебе я всегда помню. Целую тебя крепко. Машу тоже, она очень мила, что написала мне что-то. Спешу в галерею, еще раз целую тебя, моя дорогая.
Твой
Милая моя, дорогая девочка, не думал я, что ты меня так помнишь, как я это увидел в твоем письме. Странно, я прошу тебя любить, не забывать меня, сам же себя почти всегда не люблю.
Ну, не буду писать о себе, и эти нескончаемые думы о себе весьма надоели, лучше буду писать о тебе или нас с тобой вместе. Во-первых, то, что ты хочешь «непременно», как ты пишешь, на зиму ехать в Одессу – меня сильно смущает. Не понимаю, что тебя тянет туда – те же занятия ты можешь найти и в другом месте, а по-моему, жить там без дорогих тебе людей, да и какие там вообще люди в Одессе! Более чем тоскливо. А насчет здоровья, если ты теперь и поправилась, так поправилась не от Одессы, а от Крыма.
А главное, с чего бы мне, пожалуй, и начать бы следовало: послушай, нам опять не видать друг друга бог или черт знает до каких пор, нет, кроме шуток, этак ведь и терпенье лопнет. Седьмой месяц мы не видимся, т. е. больше полугода, нет, такого скандала еще не бывало между нами.
Впрочем, я ничего не знаю. Кто, где, как, вообще что за зима будет? Что будет со школой, т. е. будет ли она существовать – не знаю. Где будет Маша ‹Симонович›, в Париже или в другом месте – не знаю; и где, наконец, будешь ты – тоже неизвестно. Одно я могу сказать про себя определенно, что я опять буду находиться при императорской Академии художеств в С. Петербурге.
Сегодня утром получил твое письмо. Я порадовался – такая ты веселая. Оно, положим, есть чему порадоваться – ведь Аделаида Семеновна ‹Симонович› у вас (когда получишь это письмо, она уже будет гостить вторую неделю). Да, да, непременно напиши и поскорее, что доктор и как он насчет того, чтоб тебе зиму прожить в Питере. Судя по твоим письмам, за последнее время болезни у вас не имеется, может быть, ты об этом не хотела писать, но все же мне кажется, что вы обе здоровы. Напиши-ка мне о здоровье своем и Машином ‹Симонович› – слышишь! – пожалуйста.
Право, если ты опять не будешь в Питере – нет, я и думать не хочу. Не хочу там без тебя быть, слышишь?..
В Россию мы едем через неделю, но не через Вену, а через Дрезден и Берлин. Заехать в Крым очень и очень дорого, все равно из Берлина ли или из Вены ехать. Так что, если тебя не будет потом в Питере, то, повторяю, не видать нам друг друга.
Как видишь, я пишу тебе опять из Мюнхена. Уж неделя, как я здесь, возвратился со своей двухсполовиннонедельной поездки. Я тебе написал уже, кажется, в последний день, кот‹орый› я проводил в Голландии. Оттуда отправился в Антверпен, в Бельгию, значит. В Антверпене, может быть, ты слыхала, теперь Всемирная выставка. Виноват, не могу теперь писать, идем в театр слушать «Дон Жуана» Моцарта; пока бросаю. Целую тебя, голубка.
Видишь ли: эту зиму, мы, т. е. я и мама, будем жить вместе в Питере у моей прежней хозяйки-немки. Летом, верней, на лето, она, мама, уезжает опять в Мюнхен и хочет тебя взять с собой – это тебе нравится или нет? Может быть, и я поеду тогда, чтоб поступить на время сюда в Академию, но, повторяю, может быть, не наверно.
Да, да, нужно же мне написать хоть немножко о моей поездке; в Антверпене всемирная выставка, ну, туда я забрался на целый день, порядочная тоска – все машины, впрочем не так машины, как разные колониальные товары, трудно представить себе, сколько всяких этих изделий: там все шкафы от разных фабрик: то с сахаром, то шерсть, то мыло, то свечи, то куклы, ликеры, водки, материи, мебель, музыкальные инструменты, органы, рояли, белье, литейные заводы выставили массами – всего не перечтешь, под конец дня я ног под собой не чувствовал и я рад был наконец уйти.
Впрочем, несколько машин мне очень понравились, так, например, я увидел, как делается бумага, – все это тут же, на глазах, как разрезывается, как особыми машинками делается конверт, как линуется бумага и т. д. – это было действительно очень мило.
Художественный отдел был богат, но богат произведениями национальными, т. е. бельгийскими. Французский отдел был тоже не мал, но хороших вещей было немного и все те, кот‹орые› я знал по фотографиям и, скажу, на фотографиях они мне больше нравились. Две-три были очень для меня интересны, и я рад, что повидал их. Еще рад, что удалось увидеть шведских и норвежских живописцев – работают очень своеобразно. Ах, курьез – русский отдел там тоже есть, и что же я там увидел, или, вернее, кого? Нашего питерского академического сторожа, злосчастного чухонца. Он мне жаловался, что ему плохо тут и кормят плохо – одна картошка, «нет, у нас уж на что лучше». Представь, там красуется «Боярский пир» Маковского, вообще вещи присланы неважные.
В Антверпене приходилось иногда изъясняться по-французски, что ж, ничего, помаленьку изъяснялся. Остальные три дня употребил на осмотр музеев и вообще древностей. Тебе нужно знать, что Антверпен был почти постоянным местом жительства Рубенса, Ван Дейка и Теньерса – представителей фламандской живописи. Дом Рубенса, конечно, переделанный, еще и теперь красуется на одной из главных улиц. Опять не могу не удивляться. В таком городе, как Антверпен, где на площадях красуются статуи этим Рубенсам, Ван Дейкам и т. д., самих произведений этих господ, в особенности последнего – ты почти не найдешь в музее, тогда как у нас или здесь в Пинакотеке везде музеи переполнены портретами Ван Дейка.
В Антверп‹ене› есть главный кафедральный собор, в нем находится несколько больших знаменитых картин Рубенса. Но что до крайности неприятно – представь: эти картины во время богослужения завешены, когда же богослужение кончается, сторож звенит ключами и, так сказать, приглашает публику выйти; тут же вертятся какие-то два нахала, которые заявляют, что вы должны заплатить 1 франк, чтобы иметь право увидеть эти картины, – безобразие просто.
Ну, на этом я прекращаю, больше писать нельзя, а то письмо не дойдет. Поцелуй Аделаиду Семеновну, если она еще у вас. Тебя целую без конца, моя дорогая.
Твой
Лёля милая моя, прости меня, я виноват перед тобой, очень и очень виноват: ведь я тебе месяц не писал – это ни на что не похоже, и я сам знал, что это ни на что не похоже, и все-таки не писал.
Дорогая моя, прости меня, твоего лентяя. Когда увижу тебя, я встану на колени и буду целовать твои ножки, твое платье – и ты простишь меня.
А что если я тебя увижу гораздо скорей, чем ты думаешь, а? Я с ума сойду от радости. Но, голубка моя, это секрет, т. е. пока секрет, так что ты и не спрашивай. Нет, а вдруг через месяц какой-нибудь я буду целовать тебя, что ты на это скажешь? Как это будет, повторяю, секрет.
Чтобы не проговориться, начну о другом. Сюда, в Питер, я, представь, приехал только вчера утром. Это время, т. е. эти три недели пробыл в Москве и Абрамцеве. Заграница, так сказать, отошла уж не знаю на какой план, одним словом, далеко, как будто и не выезжал из России. Хотя все впечатления заграничные совершенно отчетливо сохранились, но я их как будто куда-то спрятал.
Как я тебе писал перед отъездом из Мюнхена, так и вышло. В Дрездене пробыли около трех дней и отлично провели время. Какая там галерея прелесть – когда-нибудь попадем туда вместе.
В Берлине опять-таки нашли такую галерею и такую греческую скульптуру, что мое почтенье – это мы тоже когда-нибудь увидим. Вообще, время провел чудесно, и поездку заграничную можно считать очень удачной, тем более, что все устроилось сравнительно на гроши. Видел я, действительно, по своей части, т. е. картин, массу, и я знаю, чувствую, что через это работать буду смелей и, пожалуй, лучше. Насчет художества я, правда, стал смелей.
Пропустил, напр‹имер›, целую неделю в Академии, писал в Москве портрет с одного испанца – певца, чудесная физиономия. А теперь думаю уже опять, хотя вчера только начал в Академии, ехать отсюда, и знаешь куда – нет, это секрет, а все-таки ты можешь меня ждать в Одессу.
Слышал вчера про ваше житье, про Смирнова[31] также – он меня порядком раздосадовал. Ужели он опять пристает к тебе?
Голубка моя, прощай, целую тебя тысячу раз, если я так долго не писал тебе, то это вовсе не значит, что я забыл тебя. Милая, дорогая девочка, до свидания. Слышишь, до свидания.
Твой
Пишу тебе мало, скоро опять напишу, еще раз целую тебя, Машу ‹Симонович› тоже.
Девочка моя милая!
Знаешь, мне немного странно, что ты так охотно остаешься в Одессе. В твоих письмах постоянно встречаются выражения: устраиваюсь на зиму, посмотрю, как зимой и т. д. и т. д. – нигде не вижу и не слышу, чтоб ты хотела сюда, наоборот, ты, как видно, с удовольствием втягиваешься в школьные занятия, покончить с которыми ты как будто и не думаешь. Одессу и школу ты любишь больше меня – ну, что ж мне с тобой делать, по письмам с тобой не столкуешься.
Я надумал приехать к тебе в Одессу самолично. Поеду в Киев, а там и Одесса недалеко (конечно, если достану билет). Есть шансы, что в Киеве выпадет мне кое-что. Оказывается, меня ждут туда, до некоторой степени. Увижу. Еду я дня через 3–4. Так что недели через 2, может быть, и увидимся. Мне почему-то сдается, что это тебя не радует.
Портрет Ольги Серовой (Трубниковой), 1890 год
Вот что, ты мне напишешь в Киев до востребования – хорошо? Ты ответишь мне?
Неужели так-таки нет никакой возможности покончить со школой раньше января? Не верю, ты не хочешь этого, это дело другое, – ну, обо всем этом мы перетолкуем, когда свидимся. Одно мне больно, повторяю, что ты все больше и больше втягиваешься в эту школу или вернее, тебя втягивают, потому что такого человека, как ты, не везде сыщешь, вот тебе и обещают на будущее всевозможных благ, а пока заваливают тебя работой, так что тебе и передохнуть нельзя. Может быть, они все там и очень милые люди, но уж это всегда так: кто от работы не бегает, тому и взваливают побольше, тем более, что ты с такой охотой принимаешь новые заботы и хлопоты, на кот‹орые›, впрочем, мне все же жалуешься. Огорчаешь ты меня.
Здорова ли ты, девочка моя милая? Изведут тебя там, растаскают на части (ты ведь всем хочешь быть нужна, всем решительно – кроме меня) ‹…›
Да, Лёля, ты любишь меня, слышу я это.
Откуда взяла ты, что я забыл тебя? Недавно еще я видел тебя во сне. Снилось мне: сидишь ты грустная, я подошел к тебе, но ты отвернулась. От твоего письма, не этого – предпоследнего, веяло чем-то холодным и сжимало мне душу (как раз, когда глухота и боль мучили меня).
Успокойся, теперь прошло, т. е. боль, и слышу я как будто лучше; может быть, и не придется быть глухим, каким я себя всегда представлял, когда у меня разыгрывается что-нибудь с ушами. Хотя ведь ты знаешь мое неверье, почему-то мне не кажется, чтоб можно было от чего-нибудь хронического излечиться (разве хроническим лечением – чем я и думаю заняться или вернее уже занялся). Впрочем, Адел‹аида› С‹еменовна Симонович› в преклонных, сравнительно, летах, однако зрение улучшилось, она читает и пишет.
Об Риме я уже давно забыл думать – это был давнишний мамин проект, сейчас совершенно заглохший. Во всяком случае, до весны я здесь, в Москве.
Да, ты все просишь, чтоб тебе написать, что я работаю? А ты мне писала, как ты живешь и чем занята? А ведь я просил тоже. Пишу я лица – портреты – и по заказу, и по собственному желанию. Из серьезных Савву Ивановича ‹Мамонтова› по его заказу; писал женские лица в мастерской и женское тело (спину с рыжими прекрасными волосами), сейчас пишу одну девочку, славное личико. До праздников рисовал по-академически в школе. Скоро опять начну.
В общем, все-таки оказывается, что пишу не особенно мало, но и не много. Картины, да картин – не пишу, хотя какие-то образы и мелькают иногда в душе и в глазах, если можно так сказать. Но когда-то появится форма для них, т. е. они в форме.
В последнюю поездку мою в Питер я был в Эрмитаже, но не в верхнем, живописном, а внизу – в античном. Прежде я был в нем только мимоходом, теперь же любовно их обглядел и давно не получал такого красивого, живого настроения, какое дали мне маленькие греческие фигурки, почти игрушки, но за эти игрушки, пожалуй, можно отдать добрую половину римской холодной скульптуры. (Отдел этих фигурок сравнительно недавно прибавлен к Эрмитажу – Сабурова).
Что Машина ‹Симонович› скульптура (не напишет ли она мне сама?), а? Напиши мне, как ты живешь? Если спросишь, как живу – отвечу: живу я у Мамонтовых, положение мое, если хочешь, если сразу посмотреть – некрасивое. Почему? На каком основании я живу у них? Нахлебничаю? Но это не совсем так – я пишу Савву Ив‹ановича›, оканчиваю, и сей портрет будет, т‹ак› сказать, отплатой за мое житье, денег с него я не возьму. Второе, я их так люблю, да и они меня, это я знаю, что живется мне у них легко сравнительно, ‹не› исключая Саввы Ив‹ановича› и т. д., что я прямо почувствовал, что я и принадлежу к их семье.
Ты ведь знаешь как люблю я Елиз‹авету› Гр‹игорьевну›, т. е. я влюблен в нее, ну, как можно быть влюбленным в мать. Право, у меня две матери.
Маме, которой временами казалось неприятным и даже унизительным мое житье здесь, по моей вине, приехавшей сюда, когда я уже был на ногах (раньше я не давал ей знать о том, что я заболел – она бы сильно напугалась, приехала бы сюда и была бы лишняя, потому что ухаживать за мной ей было бы нельзя), стало легко на сердце при виде ухода и всеобщего внимания ко мне больному. Она здесь в Москве почти неделю, навещает меня каждый день.
Как только оправлюсь окончательно, примусь за работу. У меня есть заказная и довольно для меня интересная работа. Буду писать плафон – потолок. На четырехаршинном холсте буду изображать бога солнца Гелиоса, взлетающего на золотой колеснице с четырьмя белыми конями, сдерживаемыми прислужницами бога. Эскиз уже написан, я и кто видел, тому нравится, я сам, повторяю, доволен. Эскиз этот утвержден заказчиком – на днях получаю задаток. За работу получу тысячу рублей.
К маю должна быть готова картина. Силы для ее выполнения я чувствую достаточно. Буду работать ее в нашей мастерской. Про нее ты, вероятно, слыхала. Там мы пишем с натуры, там завтракаем, там же с учителем фехтования гимнастируем – одним словом, почти целый день проводим там. В темные несолнечные дни буду кончать портрет Якунчиковой. Меня очень подбодрили видевшие его.
Скажи Маше, что очень рад был получить от нее весточку. Работает, кажется, энергично, а это главное. Здесь был недавно Антокольский, расспрашивал про нее. Он звал меня к себе в Париж, говорит, что мне необходимо так одну или две зимы пожить там. Об этом еще подумаю. За границу хочется очень. Может быть, за это время заработаю и отправлюсь. Это еще проект только. Если поеду, так можешь быть спокойна, поеду через Одессу…
Леля, милая, ну, а ты как себя чувствуешь, каково твое самочувствие – бодрое, хорошее? Будь бодра и весела. Скучны ноющие люди. Ну, а чирии твои – неужели все повторяются и повторяются?
У вас с Машей (как я рад, что она теперь совершенно здорова), кажется, бывают художественные вечера. Что Видгопф – он все еще в Одессе? Напиши мне, пожалуйста. Это очень и очень даровитый господин. Бываете у Спиро? Я к нему немножко охладел и терпеть не могу видеть его в обществе девиц, где он размякает, прямо возбуждает гадливое чувство. Я наблюдал это здесь с мамонтовскими девицами… Бываешь ты у Мечникова – нет? Бактерии и всякая всячина…
Знаешь ты, мне часто в голову приходит, а что если Чацкин сделает тебе предложение быть ему женой; так ты прекрасно ведешь его детей, и он успел полюбить тебя? Да, и если ты сама успела влюбиться в него? А? По крайней мере, эта постоянная терка возле него, и потом еще целое летнее, дачное пребывание может весьма расположить друг ‹к› другу. Серьезно, эта мысль меня часто беспокоит…
Прощай, целую тебя в твой лобик, губки, твой острый носик, я отлично знаю твое личико. Машу поцелуй.
‹…› 3а границу тянет, нестерпимо.
Где буду лето, еще хорошенько не знаю.
Месяц с кончиком за границей, немножко в Абрамцеве, немножко еще где-нибудь, а, может быть, и в Крыму, я бы с удовольствием прожил бы там осенью, если деньги останутся.
В Крым мне очень хочется, тем более, что я смогу с тобой повидаться, расцеловать тебя, мою дорогую, милую, которую я вовсе не забываю, а даже часто и очень вспоминаю и мысленно, если так можно выразиться, обнимаю и ласкаю; а ты все какую-то ерунду мне пишешь насчет развода и т. д., право, это скучно.
Ну, как ты, хорошая моя, поживаешь, о себе ты мне мало пишешь, все больше про развод (брось ты эту тему). Забыть тебя я не могу, понимаешь?
Ну, чего же тебе?
А что я ленив – из этого еще ничего не следует – любить я тебя всегда буду – вот тебе раз навсегда. Когда ты начинаешь ныть и ругаться, ты мне не нравишься, вот тебе еще раз навсегда; моя хорошая, милая и дорогая Леля – да-с.
Скоро опять напишу, прощай, целуй Машу ‹Симонович› крепко.
Твой, твой, твой
Лёля, милая, успокойся.
Мое тупое, глупое молчание измучило тебя. Нет, Лёля, я тебя не забыл и не забывал. Каждый день о тебе думал, я знал, что поступаю жестоко, не отвечая тебе, и все-таки молчал. Полюбить – я никого не полюбил (ты ведь мне веришь, ты должна мне верить). Есть здесь девушки и женщины, к которым я привязан, ты их знаешь, но той любви, о которой ты говоришь или думаешь, здесь нет.
Дорогая моя, прости меня, я чувствую себя очень виноватым перед тобой за свое молчание. Оно возмутительно. Я тебе всегда говорил, что я жестокий, негодяй, который кроме своей живописи ничего знать не желает, которого любить так, как ты любишь, не следует и тревожиться о нем так, право, не стоит. Но, Леля, милая, откуда ты взяла, что я над тобой насмехаюсь, я просто глупый мальчишка, который по своей распущенности откладывал писание письма на следующий раз. Когда ты меня возьмешь в руки и сделаешь порядочным человеком? Я рад – вижу, что ты меня любишь. Крепко, крепко целую тебя за это.
Я спешу с этим письмом, чтобы успокоить поскорей тебя. Ты мне ответь поскорей на эту записочку (ну, хоть то, что получила ее), и тогда я в свою очередь постараюсь дать тебе полный ответ моей жизни за эти два месяца. Целую тебя.
Дорогая моя, милая девочка, целую тебя, во-первых, а во-вторых, – это хорошо, что ты теперь скоро отвечаешь, или мы друг другу отвечаем, как порядочные люди, неправда ли? Радуюсь, что слышите много музыки, – дело хорошее, и чтения твои одобряю, хотя, знаешь, для горла твоего это как будто и не совсем хорошо, а? (долгое чтение вслух я разумею).
Хм, ты говоришь Смирнов опять всплыл. Так…
Маша ‹Симонович› писала, что были у нее какие-то недоразумения в школе, но что теперь все хорошо. Она, вероятно, тебе писала.
Я, что же я? Я пишу свой портрет, вечерами занят иллюстрированием Библии, заказ.
Верушкин ‹Мамонтовой› портрет, помнишь, я показывал фотографию, в славной дубовой раме и висит в Абрамцеве на почетном месте, вообще, я нахожу всюду теперь себе почет и уважение, черт возьми, вот теперешний портрет, что-то того, боюсь, ну, да ведь без этого нельзя, как ни легко, а все трудно. Кушаю сладко, а пишу – довольно гадко. Впрочем, ты, кажется, знаешь, каждый портрет для меня целая болезнь.
Ну, я здоров совсем и уши мои что-то тоже ничего как будто. Прощай, мой девочка, маленькая с маленьким, совершенно маленьким носиком.
Твой
Лёля, милая, я думал скоро тебя увидеть. Поехать в Крым и заехать в Одессу. Это оказалось невозможно, причина, конечно, деньги, их нет у меня теперь, а должать боюсь.
Итак, и в этом году не приходится попасть в Крым – ну, бог с ним. Но когда же мы свидимся? или, может быть, ты этого вовсе не хочешь?
Лёля, дорогая, прошу тебя, приезжай сюда. Прошу тебя не один, тебя все хотят видеть. Отчего тебе не рискнуть прозимовать в Москве? Здоровье твое, мне кажется, позволит тебе жить и вне Одессы, которая тебе все-таки надоела до некоторой степени.
В сущности, ты совершенно здорова, т. е., как все люди, как я, Маша ‹Симонович›, Надя ‹Дервиз› и т. д. У всякого есть свое больное место.
Отчего ты хочешь порвать со всеми нами? Почему тебе не приехать сюда? Надя, Владим‹ир› Дмитр‹иевич Дервиз› хотят тебя, чтобы ты пожила у них зиму. Они думали, что, может быть, согласилась попробовать учить в их земской школе крестьянских ребят. Хотя это, мне кажется, трудно: иметь дело с 50–60 мальчуганами каждый день от 9–10 и до 2-х – это работа утомительная. Жалование 20 руб‹лей› в месяц, остальное хозяйское.
Еще другой план. Ты уже, верно, получила письмо от мамы, где она спрашивает, желаешь ли ты жить у нее и учить Надюшу ‹Немчинову›. Советовать тебе что-либо не могу, то и другое ты должна сама решить. Одно могу тебе посоветовать, если это совет, – приезжай. Хочется тебя видеть. Я точно в таком же положении относительно себя и окружающих, как и ты, и решил действовать так, как подсказывает чувство. Все-таки нужно быть проще, хотя я знаю по себе, что это очень трудно.
Ты, верно, поверишь, что тебя любят, когда тебя просят приехать, Дервизы, например. Представь, они это чувствуют. Недоверие, в нем есть что-то губящее. И мы с тобой (может быть, тебе неприятно, что я приравниваю тебя к себе, но это так) подвержены ему сильнее других.
А впрочем, опять-таки ничего не знаю, знаю одно, что если бы ты сейчас пришла ко мне, я стал бы тебя крепко обнимать и плакать. Приезжай, дорогая.
Я опять прочел твое письмо, ты говоришь о счастье: поди разбери, где счастье, где несчастье. Все мне говорят, что я счастливец, очень может быть, охотно верю, но сам себя счастливцем не называю и никогда не назову, точно так же как и несчастным, хотя и об одном ухе и с вечной тяжестью на сердце. Не знаю, бываешь ли ты счастлива, т. е. чувствуешь ли ты себя легкой в душе постоянно, нет, наверно, хотя собственно это и есть счастье, как я его понимаю. И такие минуты все-таки бывают у тебя…
Лёля, милая девочка моя, ты говоришь – я виноват перед тобой – это неправда. Я тебе писал и предлинные письма писал, но ты их, оказывается, не получила и в этом, пожалуй, я виноват: поскупился, вернее, не догадался прилепить вторую марку, хотя я потом утешал себя, что, может быть, с тебя потребуют доплатить за них, теперь же узнал, что это делалось раньше, а теперь не всегда. Очень жаль, если ты их не получила, еще обидней, что я тебя так перетревожил, дорогая моя.
Сюда в Москву я приехал позавчера только, получив от мамы телеграмму, что она ждет меня немедленно в Москву. Здесь я нашел еще от тебя письмо, тоже ругательное, но более великодушное, чем от 6 сент‹ября›.
Леля милая, я помню тебя и думаю о тебе более чем часто. Леля, мне хочется, чтобы ты была скорее моей. Мама, конечно, все знает и, конечно, довольна очень, она говорила, что, если бы я полюбил и женился на другой, ей было бы это совершенно непонятно.
Все вообще очень мило относятся к нашей затее. Даже девицы Мамонтовские и Маша ‹Якунчикова› в особенности, встретили меня так радушно и ласково, давным-давно зная все; вначале они, оказывается, были огорчены – кричали и вопили, но потом решили, что это собственно эгоизм с их стороны и что, пожалуй, будет для меня лучше.
Теперь, Лёля, скажи, пожалуйста, как нам устроиться? Мне все трудней и трудней быть без тебя – слышишь?
В том письме, на которое ответ ты не получила – ты спрашивала, какое мое желание – желание мое – чтобы ты скорее приехала.
Ольга и Антон Серовы, старшая дочь и сын. Рисунок Валентина Серова, 1906 год
Теперь скажи, что удерживает тебя в Одессе? Деньги? Долги? Если так, то ведь это устранимо все-таки. Сейчас здесь мама, она обещает добыть денег столько, чтоб тебе расквитаться с Одессой. Сколько нужно тебе? По моему расчету рублей 100–150 – тебе довольно.
Отчего тебе не побыть со мной в Домотканове первое время? Неужели ты боишься стеснить Дервизов – он мой друг и разве не был бы я рад на его месте. Я помню, как-то раньше ты мечтала отдохнуть немножко, побыть самой с собой, пожить в русской деревне, читать. К сожалению, в этот приезд твой я заметил, что это тебе не улыбается. А затем ты меня еще огорчила желанием твоим отложить свадьбу нашу на январь и чуть ли не на июнь и т. д.
Неужели ты этого хочешь? Ты говорила, чтоб нам потом лучше было – когда потом? Никогда у нас с тобой не будет времени, чтобы вот как раз жениться. По-моему, чем скорее, тем лучше, а чем дольше ты будешь в Одессе, тем труднее будет расстаться с ней. Уезжая, наконец, ведь ты твердо решила оставить Одессу. Чтобы я туда к тебе приехал, ты тоже не хочешь.
Мы остановились на Киеве. Я поеду туда дней через 10. Но признаюсь, особой надежды не питаю, одно могу сказать – посмотрю. Дело в том, что здесь я все-таки как-никак пробился, меня здесь знают, и здесь же я решил в этом году выставиться – пора; хотя это и обоюдоострое оружие – ничего не поделаешь, но повторяю опять, если случится действительно найти что-нибудь в храме определенное, в смысле заработка, то я не прочь все-таки пожить там.
Ах, Лёля, боюсь я одного – будешь ты скучать у меня? Нет? Меня это ужасно смущает и мне кажется, это тебя заставляет отдалять наше будущее сожительство. Если все дело только в деньгах – я спокоен, и тогда, право, ты бы могла приехать, пока еще тепло, сюда и первое время побыть в Домотканове.
Напиши мне, Лёля, поскорее – повторяю, деньги можно будет достать. Напиши, сколько тебе нужно. В Киев я поеду через 10 дней, я должен получить от тебя ответ на это письмо. В Киеве я бы пробыл дня 2–3 и тогда, смотря по результату, т. е. в случае неудачи ты бы поехала сюда, а если выгорит, я бы тебя выписал. Дело в том, чтобы ты устроилась так со школой, чтобы всегда ее можно было бы оставить, если не хочешь, чтоб я был в Одессе, да нет, лучше и для тебя лучше оставить ее.
Целую тебя всю, всю, всю, моя дорогая – ты мучишь меня – прощай.
Твой
Лёля, дорогая моя,
я все еще в Москве, как видишь. Сегодня узнается насчет билета от Киева до Одессы. От Москвы до Киева уже есть. Ты, вероятно, уже получила мое прошлое письмо, т. е. ответила на него мне в Киев.
Мама и я получили от тебя письма, из которых я опять вижу, что до января ты не намерена уезжать из Одессы. Хорошо – сам к тебе приеду. Ты, пожалуй, удивишься – я хлопочу здесь о выдаче мне документов, нужных для нашего бракосочетания.
Я думаю прогостить у тебя в Одессе недели 2, но видишь, именно у тебя или с тобой, как хочешь понимай. Я, право, больше не могу без тебя – слышишь, Лёля? Ты не можешь приехать сюда ко мне раньше, верю, но отчего же мне не приехать к тебе и нам не повенчаться в Одессе? Скажи, как ты об этом думаешь. Мне кажется, что это возможно. Пожили бы вместе недели две, а потом в декабре ты бы приехала в Москву, и Рождество прогостили бы в Домотканове (где, надеюсь, тебе уже не будет стыдно, девочка моя дорогая), а после будет видно: в Киев, так в Киев – узнается.
Ну, что ты мне скажешь? Кажется мне почему-то, что ты этому не будешь рада, скорее испугаешься. Ведь так? Я угадал? Знаю я тебя немножко. Резонов на это за исключением разве одного (что тебе будет стыдно) пока не вижу. Стыдно – знаешь, Лёля, всюду первое время будет стыдно. Но скажи, пожалуйста, как вообще у людей хватает духу венчаться и жить вместе всем напоказ – невероятно, но так, ничего не поделаешь, приходится примириться. Вот мы и примиримся – нет?
Все, однако, сводится к одному: мне необходимо или нам необходимо свидеться поскорее. С документами разными приходится повозиться. Если возня эта будет слишком продолжительна и потребует моего здесь присутствия – я брошу и поеду на авось. У меня всего из бумаг только имеется: метрика и паспорт от полиции. Говорят, что этого недостаточно. Нужно еще иметь настоящий паспорт от дворянства петербургского, так как я потомственный дворянин.
Ты ведь тоже дворянка, Лёля? Ну, а у тебя этих бумаг достаточно? Приготовь их все-таки. Может быть, ты мне в Одессе не откажешь в своей руке…
‹Телеграмма› 29 января 1889 г. Москва
Желаем новобрачным всевозможного счастья.[32]
‹Телеграмма› 29 января 1889 г. Москва
Поздравляем и желаем счастья.
‹Телеграмма› 29 января 1889 г. Москва
Желаем счастья, поздравляем.
Любезный друг, Илья Семенович, деньги твои (200 р.) получить изволил – пришлись, конечно, как всегда, весьма кстати, некстати, по личному опыту знаешь, они не бывают.
Итак я женат, человек теперь степенный, со мной не шути. Чего ты, скажи, мешкаешь, отчего бы тебе не жениться? Право.
Свадьба моя была торжественна невероятно. Сергей ‹Мамонтов›, конечно, шаферствовал. Илья Ефим‹ович Репин› был одним из свидетелей, был между прочим весьма мил.
Ну, я тебе скажу, имел я удовольствие поближе познакомиться с российским священством, т. е. попами, ох, натерпелся я от них, горемычный. Чуть ли не с десятью отцами перезнакомился в один прием. Они-таки порядочные нахалы, немножко я от них этого и ждал, но не в такой степени.
Слава создателю, больше с ними дела иметь не предстоит.
Так сказать, образ жизни моей с женитьбой мало изменился. Пишу портрет. Когда-то его кончу?..
До свиданья, надеюсь довольно скорого, твой приятель
Нет, в самом деле, Илья Семенович, ты ведь заедешь ко мне? Сделай одолжение, не стесняйся, так сказать, в том смысле, что, мол, я женат. Заезжай, когда вздумаешь. Всегда буду рад тебя видеть.
…Я теперь человек солидный, женатый, да-с. Вот уже неделю, как обженился. Сергей ‹Мамонтов›, конечно, шаферствовал. Он, вероятно, сам отписал как сие произошло, для него весьма, впрочем, неожиданно, накануне узнал он, что на завтра предстоит ему быть у меня шафером. А, может быть, он вам и ничего не писал.
Проклятые попы, вот народец – признаюсь, не ожидал, т. е. такие грубияны, нахалы и корыстные, продажные души – одно безобразие – и это пастыри духовные, перед которыми, так сказать, нужно исповедывать свои грехи, одним словом, выкладывать свою душу – покорно благодарю. Намыкался я с ними, за последнее время штук восемь перевидал и за исключеньем двух-трех, что помоложе – остальные пренепривлекательные туши.
Ну, да черт с ними, с ними больше дел пока иметь не придется.
Девочка моя,
Получила ли ты мое письмо последнее, я и адресовал весьма рискованным манером, хотя, отчего бы ему не дойти до тебя. Жаль, если оно пропало. Адресовал я на имя, т. е. не на имя, а прямо г. начальнику полустанции Чуприяновка, для передачи тебе, когда ты приедешь с 4-х часовым поездом.
Ох, Лёлюшка, тяжело мне с моими работами, вот что я тебе доложу. Ей-богу, не могу сказать, что они у меня выходят или не выходят. А когда подумаешь, что всю зиму провозился, так и совсем скверно становится. Вообще, должен заметить, что искусства – вещи весьма трудные-с. Сколько себе крови поиспортишь. Да, а хорошо теперь в деревне. Хотя, если начнешь работать – опять каторга и опять-таки, – не работать еще того хуже – вот тут и того…
Как-то ты поживаешь? Хорошо ли доехала в Домотканово? Напиши-ка мне скорее…
Здесь все одно и то же, до отвратительности. Нескончаемые конки, прелестный звук. Варшавская кофейня с проклятым тихоходом, я его-таки встречаю частенько – экая мерзость, видеть не могу. На сон грядущий почитываю «Пошехонскую старину» и прочел – очень хорошо.
Репин уже изволил уехать. Из Москвы ни от кого известий не имею, хотя писал туда. Семеныч ‹Остроухов› молчит – завертелся со своей свадьбой. Сергей говорит (сам он на свадьбе не был) что народу было за 100 человек – каково, нас только еще не хватало.
Прощай, моя дорогая, целую тебя крепко. Пожалей меня Антона-горемыку, одинокого. Чем черт не шутит, может быть, скоро и приеду. Целую тебя еще и еще раз бедная, покинутая моя супруга.
Твой на веки вечные –
Милая Лёлюшка, как ты, голубчик мой, поживаешь? Хочется мне к тебе очень…
Мы с Врубелем в данное время находимся всецело у Саввы Ивановича, т. е. днюем и ночуем из-за декораций к его постановке[33]. Сав‹ва› Ив‹анович› и Ел‹изавета› Гр‹игорьевна› чрезвычайно милы с нами, и я рад, что они так ласковы с Врубелем.
Вчера открылась выставка. В газетах пока еще ничего нет. Скоро должен быть уже отзыв. Я убежден, что меня проберут и довольно сильно. Вообще, думается мне, портрет этот не понравится. Сегодня зашел на выставку. Зрителей он не привлекает, мнений подслушать никаких не удалось, да под конец немножко совестно стало таковое мое поведение, и я уехал. В гостях я бываю мало, если, Конечно, не считать того, что я здесь у Мамонтовых. Везде порядочная скука. С Врубелем мне интереснее.
Видишь, какой я умник: сегодня в Леонтьевском бал, Парашино ‹Мамонтовой› рожденье, я приглашен, и мне хотелось поехать, хотя мысль, что, приехав, я все-таки заскучаю, меня останавливала, и потом я решил, что буду писать тебе письмо. Все-таки как-никак, а я становлюсь солиднее, хотя и немного, но все-таки. Поцелуй меня, моя девочка.
Что у Вас в Домотканове творится, весело или нет? Как проводите праздники или не проводите их никак?
Редко вижусь с Семенычем ‹Остроуховым›, какая-то неловкость установилась между нами, хотя и принимаем друг перед другом тон непринужденности. Нет-с, обстановка и все такое много значат. Прежде я искал его сообщества, теперь нет. Не знаю, что будет потом. Притом его теперешняя, всегдашняя забота об устройстве дома как можно комфортабельнее и роскошнее положительно наводит на меня тоску. А дом, действительно, комфортабелен до неприятности.
Я по-прежнему абсолютно здоров и чувствую себя хорошо, но почему-то не нахожу, не чувствую себя способным сделать что-нибудь художественно хорошее. Положим, самоощущение – вещь преходящая, день так, другой иначе, и теперь еще некоторая опасливость насчет моих произведений, что они вообще мало кому нравятся.
Что ты поделываешь Лёлюшка? Как ты проводишь и заполняешь время? Читаете? или, быть может, шьете?
Прощай, мой дорогая, целую тебя очень, очень много раз.
Твой
Лёлюшка дорогая, как я тебя хочу видеть. Еще предстоит два сеанса: во вторник, и, должно быть, в среду окончательный. Уезжать, не кончив, было бы не совсем хорошо, да и денег не было бы. Портрет идет, если не вышел, недурен, т. е. похож и так вообще, немного сама живопись мне не особенно что-то, цвета не свободные. Всем нравится, начиная с самого Мазини[34], весьма милого в общежитии кавалера.
Предупредителен и любезен на удивление, подымает упавшие кисти (вроде Карла V и Тициана). Но что приятнее всего – это то, что он сидит аккуратно часа самым старательным образом и когда его спрашивают, откуда у него терпение, он заявляет: отчего же бы не посидеть, если портрет хорош, если б ничего не выходило, он прогнал бы меня уже давно (мило, мне нравится).
Оказывается, обо мне все-таки есть что-то за последнее время в «Русских в‹едомостях›» и «Новом времени» – значит, знает.
Как-то ты, Лёлюшка? Хочу обнять тебя, девочка моя. Подождать необходимо денька 2–3. Купил тебе башмаки, не знаю, понравятся ли.
Прощай, до свиданья, голубчик мой. Целую тебя и девочку[35].
Всем поклон. Твой
Дорогой Илья Семенович.
Иван Иванович ‹Трояновский› посоветовал обратиться к тебе – что ты будто бы знаешь, как найти сиделку для Ольги Федоровны ‹Серовой› на сегодняшнюю же ночь.
Положение больной, кажется, получше. Известная припадочность у нее всегда была. На этот раз в силу истощения – очень острая.
Твой
Дорогой Илья Семенович!
Благодарю тебя за участие к нам. Ольге Федоровне ‹Серовой› намного лучше. Припадков нет, болей головы (отчаянных) теперь нет совсем. Настроение и самочувствие и сознание совсем хорошее. Можно надеяться, что так пойдет и дальше.
Александра Васильевна[36] действительно отлично влияет на Ольгу Федоровну успокаивающим образом. Иван Иванович ‹Трояновский› – доволен.
Еще раз спасибо за нее. Температура нормальная.
Твой
Лёлюшка милая, спасибо за письмо и за 22-хлетнее доброе сожительство.
Олюшку поздравляю[37].
Ты посылаешь меня по хозяйству в Финляндию, а знаешь ли, каковы здесь, между прочим, морозы? Каждый день по 20 градусов (а у вас как?) – ведь я сморожусь – и ты сама будешь жалеть…
Выставка, кажется, состоится в Москве. Мне говорят – Бенуа и гр‹аф› Толстой, что я сделал Орлову шедевром, так называемым – серьезно. Пора кончать портрет, хотя Орлова теперь сидит даже охотно. Толстого мнение, что это лучшая моя работа и, шутя, просил в Музей; хочет он Рубинштейн, между прочим.
От Цетлин получил письмо, она собирается в Москву и просит меня ехать с ней в Рим вместе, ибо она одна ехать боится – ей-богу…
Твой
В детстве Серова называли «Валентошей», «Тошей» или «Тоней». Впоследствии друзья называли его «Антоном». –
Письмо адресовано Ольге Фёдоровне Трубниковой, будущей жене В. А. Серова.
Елизавета Григорьевна Мамонтова, жена С. И. Мамонтова, занимала большое место в жизни Серова.
Речь идет о портрете «Девочка с персиками», на который Серов изобразил Веру Мамонтову – дочь С. И. и Е. Г. Мамонтовых.
В. А. Серов выставил на конкурс «Девочку с персиком».
Результаты конкурса: премией за портретную живопись награжден В. А. Серов («Девочка с персиками»). Второстепенная премия по пейзажу присуждена И. И. Левитану («Вечереет») и третья – К. А. Коровину («Осень»).
Портрет М. Я. Симонович.
Такое обещание Остроухов дал в письме Е. Г. Мамонтовой.
Всемирная выставка 1889 г.
Софья Михайловна Драгомирова, дочь генерала М. И. Драгомирова. Серов исполнил ее акварельный портрет.
Вячеслав Григорьевич Шварц (1838–1869) – исторический живописец.
Двухмесячную поездку по Северу, маршрут которой пролегал через Вологду, по рекам Сухоне и Северной Двине, в Архангельск, Мурманск, Норд-Кап, Тронхейм, Стокгольм, Серов совершил совместно с К. Коровиным по инициативе С. И. Мамонтова.
Эскиз Репина «Под конвоем. По грязной дороге».
С. И. Мамонтов был обвинен в злоупотреблениях при строительстве железной дороги Вологда – Архангельск; удовлетворения требовали и его кредиторы. В результате, Мамонтов был арестован и полгода провел в Таганской тюрьме. В 1900 году Московский окружной суд признал Мамонтова несостоятельным должником, что привело к распродаже его имущества с молотка.
В то время Поленов мечтал расписать стены Музея изящных искусств в Москве. Поленов исполнил восемь картин на греческие темы, а Головин – панно с изображением древнеэллинского кладбища на Аппиевой дороге.
Речь идет о выставке членов бывшего «Мира искусства», состоявшейся в Петербурге с 24 февраля по 26 марта 1906 г. – последней, устроенной Дягилевым в России.
В конце января 1907 г. общее собрание учащихся архитектурного отделения потребовало, чтобы совет Училища уволил трех преподавателей – 3. И. Иванова, И. П. Машкова и А. Ф. Мейснера.
Серову как члену совета Третьяковской галереи было поручено осмотреть предложенный неким Протопоповым портрет, приписывавшийся кисти О. А. Кипренского.
14 июня 1894 г. в Борках Харьковской губернии происходило освящение церкви и часовни, построенных в связи со спасением царской семьи во время происшедшей там железнодорожной катастрофы в 1888 г. Именно по этому случаю Серову был заказан групповой портрет «Александр III с семьей», о котором идет речь в письме.
Расстрел мирной демонстрации в Петербурге 9 января 1905 года.
Главнокомандующим Петербургским военным округом и войсками гвардии был великий князь Владимир Александрович, являвшийся также и президентом Академии художеств.
Серов пишет о своем рисунке «Набор» («Новобранец»). Это был отклик художника на непопулярную русско-японскую войну.
Письмо В. А. Серова и В. Д. Поленова в Академию художеств.
В крепости Свеаборг в июле 1906 г. произошло восстание матросов Балтийского флота. Андреев выступил в его поддержку; после подавления Свеаборгского восстания Андреев, опасаясь возможных репрессий, выехал за границу.
6 января 1911 г. во время спектакля «Борис Годунов» в присутствии Николая II и членов царской семьи Шаляпин вместе с хором Мариинского театра исполнил гимн «Боже, царя храни», стоя на коленях. Это была инициатива хористов, которые желали получить повышение жалования. Шаляпин не был в курсе дела и, растерявшись, невольно поступил, как певцы хора. Тем не менее, этот инцидент послужил толчком к прекращению пятнадцатилетней дружбы с Серовым.
Серов привлекался к ответственности за «оскорбление должностного лица в бумаге, поданной в присутственное место».
Имеется ввиду портрет Иды Рубинштейн в обнаженном виде. В адрес Серова было высказано немало несправедливых обвинений.
Суд признал Серова виновным по 1 части 286 статьи Уложения о наказаниях, т. е. за оскорбление чиновника на словах, и приговорил его к штрафу в пять рублей.
Четырнадцатилетний Серов адресовал это письмо двоюродной сестре Марии Симонович. С детских лет и до конца жизни Серова связывали с нею дружеские отношения. В разные годы Серов исполнил несколько ее портретов, наиболее известный из них «Девушка, освещенная солнцем».
В просьбе снять картину Мурильо со стены Серову было отказано.
Андрей Антонович Смирнов – одесский знакомый О. Ф. Трубниковой.
29 января 1889 г. Серов женился на Ольге Федоровне Трубниковой.
В рождественские каникулы 1890 г. в Москве в доме Мамонтовых ставилась библейская драма С. И. и С. С. Мамонтовых «Царь Саул». К ней готовили декорации Врубель и Серов.
Анжело Мазини, итальянский тенор, выступавший тогда в Частной опере.
Дочь О. Ф. и В. А. Серовых – Ольга, родившаяся в 1890 году. Всего у них родилось шестеро детей.
Сиделка, рекомендованная Остроуховым.
Серов поздравлял дочь с днем ее рождения 3 февраля.