У одного сановитого придворного был вечер. Гостей собралось великое множество, в том числе, известный профессор элоквенции (словесности), один из первых русских стихотворцев Василий Кириллович Тредьяковский. В кругу гостей начался разговор о насекомых, и Василий Кириллович утверждал, что насекомых бить позволяется где бы они не были. В эти минуты муха села на лоб Тредьяковского, и знаменитый придворный шут императрицы Анны Иоанновны Тимофей Кульковский не говоря ни слова хватил Василия Кирилловича так полбу ладонью, что тот едва усидел на стуле.

Василий Тредиаковский

Тредьяковский довел этот поступок Кульковского до сведения Императрицы, и просил защиты, но Кульковский оправдался словами Тредьяковского, что насекомых можно бить где б они не были, яко бесполезную тварь.

Однажды Василий Кириллович спросил Кульковского, желая сканфузить его:

– Скажи, Кульковский, какое различие между тобой и дураком?

– Дурак спрашивает, а я отвечаю – был ответ Кульковского.

Василий Кириллович Тредиаковский, известный пиит и профессор элоквенции, споря однажды о каком-то ученом предмете, был недоволен возражениями придворного шута Педрилло и насмешливо спросил его:

– Да знаешь ли, шут, что такое, например, знак вопросительный?

Педрилло, окинув быстрым, выразительным взглядом малорослого и сутуловатого Тредиаковского, отвечал без запинки:

– Знак вопросительный – это маленькая горбатая фигурка, делающая нередко весьма глупые вопросы.

Как-то Тредиаковский долго читал свои стихи Кульковскому, а в финале, как полагается, спросил – какое стихотворение понравилось ему больше?

– То, которое ты еще не читал.

Однажды летним вечером Ломоносов шел по недавно прорубленному Большому проспекту Васильевского острова. Неожиданно из кустов выскочили три матроса и напали на него. Ломоносов легко раскидал своих противников, которые, встретив такой отпор, обратились в бегство, но одного матроса Ломоносову удалось схватить. Прижав побитого противника к земле, Ломоносов стал выпытывать у него их имена и для чего они на него напали. Матрос сказал, что они не собирались убивать прохожего, а хотели только ограбить его и отпустить. Ломоносов взъярился:

«А, каналья, так я же тебя ограблю».

Он заставил матроса раздеться и связать снятую одежду снятым поясом. После чего Ломоносов еще раз двинул матроса по ногам, свалив его на землю, взвалил узел на плечо и с добытым трофеем отправился домой.

Иван Иванович Шувалов (1727–1797) вопреки широко распространенному мнению графом не был, так как отказался от предложенного ему императрицей Елизаветой Петровной титула и обширных поместий.

Михаил Ломоносов

Он часто приглашал в свой дом и Михаила Васильевича Ломоносова, и Александра Петровича Сумарокова, враждовавших между собой.

Однажды Шувалов пригласил к себе на обед многих известных ученых и писателей [он частенько так делал], среди которых были и Ломоносов с Сумароковым.

Уже все собрались и ждали только прихода Ломоносова, который не знал о приглашении Сумарокова. Войдя, Ломоносов прошел уже половину комнаты, когда заметил Сумарокова. Ни слова не сказав, Ломоносов повернулся и пошел к дверям. Шувалов закричал ему вслед:

«Куда, Михаил Васильевич?! Мы сейчас сядем за стол и ждали только тебя».

Придерживая рукой дверь, Ломоносов ответил:

«Домой».

Шувалов возразил:

«Зачем же? Ведь я просил тебя к себе обедать».

Указывая пальцем на Сумарокова, Ломоносов сказал: «Затем, что я не хочу обедать с дураком», – и удалился.

Шувалов часто сводил у себя Сумарокова и Ломоносова, которые спорили при нем о языке и литературе, доказывая в яростных спорах свою правоту. В нетрезвом виде соперники часто переходили на откровенную брань, и тогда Шувалов отсылал одного из них прочь; чаще, говорят, Сумарокова.

Если же заманить обоих одновременно не удавалось, то Шувалов заводил беседу с Ломоносовым и посылал незаметно за Сумароковым. Прибывший Сумароков, услышав у дверей, что в доме Ломоносов, мог незаметно удалиться, а мог остаться и послушать разговор.

Вскоре он с криком врывался в комнату:

«Не верьте ему, Ваше Превосходительство, он все лжет! Удивляюсь, как вы даете место у себя такому пьянице, негодяю».

Ломоносов тоже не лез за словом в карман:

«Сам ты подлец, пьяница, неуч, под школой учился, сцены твои краденые!»

Вот на таком уровне часто и происходили научные диспуты в то время.

Ломоносов осмеивал в Сумарокове незнание им русского языка, а Сумароков в качестве основных доводов безумия Ломоносова называл его «Грамматику российскую» и «Риторику».

Соседом Ломоносова по дому был академический садовник Штурм. Однажды в конце сентября к Штурму пришли гости. Вдруг служанка садовника наткнулась в сенях на Ломоносова, который «незнаемо с какого умысла» стоял там. Тут Ломоносов стал шуметь, ворвался в горницу и закричал, что гости садовника украли у него епанчу. Штурм попросил Ломоносова быть осторожней в своих выражениях, но Ломоносова уже понесло. Он схватил болвана, «на чем парики вешают», и начал всех бить. Разошедшийся Ломоносов и «двери шпагою рубил», так что пришлось Штурму со всей семьей и гостями выскочить из окна.

В последние годы своей жизни Ломоносов стал очень рассеянным.

Он мог во время обеда положить за ухо ложку [вместо пера], которой ел горячее.

Часто разгоряченный Ломоносов снимал с себя парик и утирался им.

Написанную бумагу он нередко засыпал чернилами вместо песку.

При встрече с Ломоносовым, крестьянским сыном, один царский вельможа насмешливо спросил: – Скажи-ка, любезный, как это ты осмелился войти в царский дворец? Может, у тебя знаменитые предки? – Мне не нужны предки, я сам – знаменитый предок для своих потомков! – ответил Ломоносов.

На похороны Ломоносова Сумароков все же пришел, но не примирился. Присев рядом с Якобом Штелином (1712–1785), Сумароков указал на гроб, в котором лежал Ломоносов, и проговорил:

«Угомонился, дурак, и не может более шуметь!»

Барков заспорил однажды с Сумароковым о том, кто из них скорее напишет оду. Сумароков заперся в своем кабинете, оставя Баркова в гостиной. Через четверть часа Сумароков выходит с готовой одою и не застает уже Баркова. Люди докладывают, что он ушел и приказал сказать Александру Петровичу, что-де его дело в шляпе. Сумароков догадывается, что тут какая-нибудь проказа. В самом деле, видит он на полу свою шляпу и…

Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков пришел однажды к Сумарокову.

– Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец! сказал он ему.

Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему:

– Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты только что третий.

Сумароков чуть его не зарезал.

На экземпляре старинной книжки: «Честный человек и плут. Переведено с французского. СПб., 1762» записано покойным А.М. Евреиновым следующее: «Сумароков, сидя в книжной лавке, видит человека, пришедшего покупать эту книгу, и спрашивает: «От кого?» Тот отвечает, что его господин Афанасий Григорьевич Шишкин послал его купить оную. Сумароков говорит слуге: «Разорви эту книгу и отнеси Честного человека к свату твоего брата Якову Матвеевичу Евреинову, а Плута – своему господину вручи».

На другой день после представления какой-то трагедии сочинения Сумарокова к его матери приехала какая-то дама и начала расхваливать вчерашний спектакль. Сумароков, сидевший тут же, с довольным лицом обратился к приезжей даме и спросил:

– Позвольте узнать, сударыня, что же более всего: понравилось публике?

– Ах, батюшка, дивертисмен!

Тогда Сумароков вскочил и громко сказал матери:

– Охота вам, сударыня, пускать к себе таких дур! Подобным дурам только бы горох полоть, а не смотреть высокие произведения искусства! – и тотчас убежал из комнаты.

Однажды, на большом обеде, где находился и отец Сумарокова, Александр Петрович громко спросил присутствующих:

– Что тяжелее, ум или глупость? Ему отвечали:

– Конечно, глупость тяжелее.

– Вот, вероятно, оттого батюшку и возят цугом в шесть лошадей, а меня парой.

Александр Сумароков

Отец Сумарокова был бригадир, чин, дававший право ездить в шесть лошадей; штаб-офицеры ездили четверкой с форейтором, а обер-офицеры парой. Сумароков был еще обер-офицером…

Барков всегда дразнил Сумарокова. Сумароков свои трагедии часто прямо переводил из Расина и других. Например:

у Расина:

у Сумарокова:

Барков однажды выпросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, на полях подписал: «Украдено у Сумарокова» и возвратил книгу по принадлежности.

В какой-то годовой праздник, в пребывание свое в Москве, приехал он с поздравлением к Н.П. Архарову и привез новые стихи свои, напечатанные на особенных листках. Раздав по экземпляру хозяину и гостям знакомым, спросил он о имени одного из посетителей, ему неизвестного. Узнав, что он чиновник полицейский и доверенный человек у хозяина дома, он и его подарил экземпляром. Общий разговор коснулся до драматической литературы; каждый взносил свое мнение. Новый знакомец Сумарокова изложил и свое, которое, по несчастью, не попало на его мнение. С живостью встав с места, подходит он к нему и говорит: «Прошу покорнейше отдать мне мои стихи, этот подарок не по вас».

Под конец своей жизни Сумароков жил в Москве, в Кудрине, на нынешней площади. Дядя (И.И. Дмитриев) мой был 17 лет, когда он умер. Сумароков уже был предан пьянству без всякой осторожности. Нередко видал мой дядя, как он отправлялся пешком в кабак через Кудринскую площадь, в белом шлафроке, а по камзолу, через плечо, анненская лента. Он женат был на какой-то своей кухарке и почти ни с кем не был уже знаком.

Талантливый переводчик Гомеровой «Илиады», поэт, которого высоко ценил Александр Васильевич Суворов, Ермил Иванович Костров был большой чудак и горький пьяница. Все старания многочисленных друзей и покровителей поэта удержать его от этой пагубной страсти постоянно оставались тщетными.

Императрица Екатерина II, прочитав перевод «Илиады», пожелала видеть Кострова и поручила И.И. Шувалову привезти его во дворец. Шувалов, которому хорошо была известна слабость Кострова, позвал его к себе, велел одеть на свой счет и убеждал непременно явиться к нему в трезвом виде, чтобы вместе ехать к государыне. Костров обещал; но когда настал день и час, назначенный для приема, его, несмотря на тщательные поиски, нигде не могли найти. Шувалов отправился во дворец один и объяснил императрице, что стихотворец не мог воспользоваться ее милостивым вниманием по случаю будто бы приключившейся ему внезапной и тяжкой болезни. Екатерина выразила сожаление и поручила Шувалову передать от ее имени Кострову тысячу рублей.

Недели через две Костров явился к Шувалову.

– Не стыдно ли тебе, Ермил Иванович, – сказал ему с укоризною Шувалов, что ты променял дворец на кабак?

– Побывайте-ка, Иван Иванович, в кабаке, – отвечал Костров, – право, не променяете его ни на какой дворец!

Раз, после веселого обеда у какого-то литератора, подвыпивший Костров сел на диван и опрокинул голову на спинку. Один из присутствующих, молодой человек, желая подшутить над ним, спросил:

– Что, Ермил Иванович, у вас, кажется, мальчики в глазах?

– И самые глупые, – отвечал Костров.

Однажды в университете сделался шум. Студенты, недовольные своим столом, разбили несколько тарелок и швырнули в эконома несколькими пирогами. Начальники, разбирая это дело, в числе бунтовщиков нашли бакалавра Ермила Кострова. Все очень изумились. Костров был нраву самого кроткого, да уж и не в таких летах, чтоб бить тарелки и швырять пирогами. Его позвали в конференцию.

– Помилуй, Ермил Иванович, – сказал ему ректор, – ты-то как сюда попался?..

– Из сострадания к человечеству, – отвечал добрый Костров.

Он жил несколько времени у Ивана Ивановича Шувалова. Тут он переводил «Илиаду». Домашние Шувалова обращались с ним, почти не замечая его в доме, как домашнюю кошку, к которой привыкли. Однажды дядя мой пришел к Шувалову и, не застав его дома, спросил: «Дома ли Ермил Иванович?» Лакей отвечал: «Дома; пожалуйте сюда!» – и привел его в задние комнаты, в девичью, где девки занимались работой, а Ермил Иванович сидел в кругу их и сшивал разные лоскутки. На столе, возле лоскутков, лежал греческий Гомер, разогнутый и обороченный вверх переплетом. На вопрос: «Чем он это занимается?» – Костров отвечал очень просто: «Да вот девчата велели что-то сшить!» – и продолжал свою работу.

Костров хаживал к Ивану Петровичу Бекетову, двоюродному брату моего дяди. Тут была для него всегда готова суповая чаша с пуншем. С Бекетовым вместе жил брат его Платон Петрович; у них бывали: мой дядя Иван Иванович Дмитриев, двоюродный их брат Аполлон Николаевич Бекетов и младший брат Н.М. Карамзина Александр Михайлович, бывший тогда кадетом и приходивший к ним по воскресеньям. Подпоивши Кострова, Аполлон Николаевич ссорил его с молодым Карамзиным, которому самому было это забавно; а Костров принимал эту ссору не за шутку. Потом доводили их до дуэли; Карамзину давали в руки обнаженную шпагу, а Кострову ножны. Он не замечал этого и с трепетом сражался, боясь пролить кровь неповинную. Никогда не нападал, а только защищался.

Светлейший князь Григорий Потемкин пожелал видеть Кострова. Бекетовы и мой дядя принуждены были, по этому случаю, держать совет, как его одеть, во что и как предохранить, чтоб не напился. Всякий уделил ему из своего платья кто французский кафтан, кто шелковые чулки, и прочее. Наконец при себе его причесали, напудрили, обули, одели, привесили ему шпагу, дали шляпу и пустили идти по улице. А сами пошли его провожать, боясь, чтоб он, по своей слабости, куда-нибудь не зашел; но шли за ним в некотором расстоянии, поодаль, для того, что идти с ним рядом было несколько совестно: Костров и трезвый был нетверд на ногах и шатался. Он во всем этом процессе одеванья повиновался, как ребенок. Дядя мой рассказывал, что этот переход Кострова был очень смешон. Какая-нибудь старуха, увидев его, скажет с сожалением: «Видно, бедный, больнехонек!» А другой, встретясь с ним, пробормочет: «Эк нахлюстался!» Ни того, ни другого: и здоров и трезв, а такая была походка! Так проводили его до самых палат Потемкина, впустили в двери и оставили, в полной уверенности, что он уже безопасен от искушений!

Костров страдал перемежающейся лихорадкою. «Странное дело, – заметил он (Н.М. Карамзину), – пил я, кажется, все горячее, а умираю от озноба».

Незадолго до постановки на сцене «Недоросля» Д.И. Фонвизин должен был читать его у тогдашнего почт-директора Б.В. Пестеля. Большое общество съехалось к обеду. Любопытство гостей было так велико, что хозяин упросил автора, который сам был прекрасный чтец и актер, прочитать хоть одну сцену, пока подадут суп. Фонвизин исполнил общее желание; но когда остановился, когда нужно было садиться за обед, присутствующие так были заинтересованы, что убедительно просили продолжить чтение. Несколько раз приносили и уносили кушанье, и не прежде сели за обед, когда комедия была прочитана до конца. А после обеда актер Дмитревский, по общему требованию, должен был опять читать ее сначала.

Кроме комедий Денис Иванович Фонвизин писал сатирические стихи и эпиграммы.

По всему Петербургу из уст в уста передавались его крылатые выражения.

Денис Фонвизин

Например, его ответ на вопрос, какая разница между человеком и скотом, стал известен на всю Россию.

– Огромная! – отвечал сатирик. – Ведь скотина никогда человеком быть не может, а человек, особливо богатый и чванливый, весьма часто скотиной становится.

Фонвизин имел дар принимать на себя лицо и дар говорить голосом весьма многих людей. Так он мастерски изображал Сумарокова и говорил не только его голосом, но и умом, так что он бы сам не мог сказать другого, как то, что говорил Фонвизин его голосом.

Тогдашний инспектор университета покровительствовал одному немцу, который был учителем географии. Учеников у него было только трое.

На экзамене один из учеников был спрошен:

– Куда течет Волга?

– В Черное море, –  отвечал он.

Спросили о том же другого.

– В Белое море, –  ответил он.

Наконец, задают этот же вопрос Фонвизину:

– Не знаю, –  сказал он, с таким видом простодушия, что экзаменаторы единогласно присудили ему медаль.

Денис Иванович Фонвизин, в бытность свою учеником, в младшем классе Московского университета, спрашивает накануне экзамена профессора, пришедшего в кафтане, на котором было пять пуговиц, а на камзоле четыре: что это значит?

– Пуговицы мои вам кажутся смешны, –  ответил профессор, –  но они суть стражи вашей и моей чести: ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле – четыре спряжения; итак – извольте слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. Со спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете.

После премьеры «Недоросля» светлейший князь Григорий Потемкин обнял Фонвизина со словами: «Умри, Денис, лучше не напишешь».

Для Державина ирония и юмор были излюбленными инструментами поэзии. Тысячи людей научились иронизировать по его стихам. Случались в его жизни и знаменательные курьезы. Всё началось с юности, со службы в лейб-гвардии Преображенском полку. Гаврила Романович Державин, только что поступивший на службу в Преображенский полк солдатом, явился однажды за приказанием к прапорщику своей роты князю Козловскому, который в это время читал собравшимся у него гостям написанную им трагедию.

Гаврила Державин

Получив приказание, Державин остановился у двери, желая послушать чтение, но Козловский, заметив это, сказал:

– Поди, братец, с Богом! Что тебе попусту зевать, ведь ты все равно ничего тут не смыслишь.

В один из знойных летних дней 1797 года Державин прохаживался в саду с А.В. Храповицким (Храповицкий Александр Васильевич (1749–1801), действительный тайный советник, сенатор, статс-секретарь императрицы Екатерины II, писатель). Сбирались тучи, но два приятеля не замечали их. Разговор коснулся поэзии. Храповицкий распространялся в похвалах великому поэту, и в восторге не щадил никаких сравнений. «Вы не поэт, – сказал он, – вы Зевес-громовержец!» В эту минуту блеснула ослепительная молния, и раздался такой удар грома, что Державин, при всей своей смелости и привычке к военной жизни, бросился под навес беседки. Туда же побежал и Храповицкий. Оба, оглушённые ужасным раскатом грома, несколько времени стояли безмолвно. Наконец, Державин прервал молчание. «Вот видишь ли, какой я громовержец!» – сказал он Храповицкому, и в тот же день записал в своей белой книге следующие шесть стихов:

В 1809 году сестра Державина просила доставить ей портрет его. Поручив изготовить портрет, Державин между тем спешил послать ей полный экземпляр своих стихотворений, со следующею надписью:

Державин заметил, что один из его родственников был неравнодушен к дочери его друга; – дело шло на помолвку. Невеста и жених были оба близоруки, и поэт часто над ними подшучивал, но принимая в них искреннее участие, советовал спешить свадьбою, и однажды сказал им:

Державин любил собачек, особенно из рода болонок, и, сидя в кабинете, часто лелеял собачку на груди, за тулупом. Любимая собачка Екатерины Великой была также из рода болонок, и на посторонних бросалась с лаем, впрочем, никого не кусала. Поэт написал ей двустишие, поучительное для многих.

Державин был правдив и нетерпелив. Императрица Екатерина поручила ему рассмотреть счета одного банкира который имел дело с кабинетом Е.И.В. и был близок к упадку. Прочитывая Государыне его счета, Державин дошел до одного места, где сказано было, что одно важное лицо, не очень любимое Государыней, должно банкиру такую-то сумму.

– Вот как мотает! – заметила Государыня, – и на что ему такая сумма?

Державин возразил, что князь Потемкин занимал ещё больше, и указал в счетах, какие именно суммы.

– Продолжайте! – сказала Государыня.

Дошли до другой статьи: опять заем того же лица.

– Вот, опять! – сказала Императрица с досадой. – Мудрено ли после этого сделаться банкротом?

– Князь Зубов занял больше, – сказал Державин и указал на сумму.

Екатерина вышла из терпения и позвонила. Входит камердинер.

– Нет ли кого там, в секретарской комнате?

– Василий Степанович Попов, Ваше Величество.

– Позови его сюда.

Вошел Попов.

– Сядьте тут, Василий Степанович, да посидите во время доклада: Гавриил Романович, кажется, меня прибить хочет.

Однажды Гавриил Державин отдал на суд поэтам Дмитриеву и Капнисту своё стихотворение. Читая и разбирая его вместе с автором, они начали ему советовать изменить то тот стих, то другой. Державин сперва соглашался, а потом рассердился и сказал:

– Что же вы хотите, чтоб я стал переживать свою жизнь по-вашему?

Когда Карамзин был назначен историографом, он отправился к кому-то с визитом и сказал слуге:

– Если меня не примут, то запиши меня.

Когда слуга возвратился и сказал, что хозяина дома нет, Карамзин спросил его:

– А записал ли ты меня?

– Записал.

– Что же ты записал?

– Карамзин, граф истории.

Успех Карамзина на литературном поприще приобрел ему много завистников и врагов, злоба которых выражалась в довольно-таки тупых эпиграммах. Кто-то, например, сочинил, после появления статьи «Мои безделки», следующую эпиграмму:

Так как эта эпиграмма приписывалась Шатрову, то Дмитриев, друг Карамзина, ответил:

Однажды, сидя в кабинете А.Н. Оленина и говоря с ним об «Илиаде» Гомера, Гнедич сказал, что он затрудняется в уразумении точного смысла одного стиха, развернул поэму и прочел его. Иван Андреевич подошел и сказал: я понимаю этот стих вот так, и перевел его. Гнедич, живший с ним на одной лестнице, вседневно видавшийся с ним, изумился, но почитая это мистификациею проказливого своего соседа, сказал: «Полноте морочить нас, Иван Андреевич, вы случайно затвердили этот стих да и щеголяете им! – И, развернув «Илиаду» наудачу: – Ну вот, извольте-ка перевести». Крылов, прочитавши и эти стихи Гомера, свободно и верно перевел их. Тогда уже изумление Гнедича дошло до высочайшей степени; пылкому его воображению представилось, что Крылов изучил греческий язык для того, чтобы содействовать ему в труде его, он упал пред ним на колени, потом бросился на шею, обнимал, целовал его в исступлении пламенной души своей.

Иван Крылов

Впоследствии он настаивал, чтобы Иван Андреевич, ознакомившись с гекзаметром, этим роскошным и великолепным стихом Гомера, принялся бы за перевод «Одиссеи». Сначала Иван Андреевич сдался на его убеждения и действительно некоторое время занимался этим делом, но впоследствии, видя, что это сопряжено с великим трудом, и, вероятно, не чувствуя особенной охоты к продолжению, он решительно объявил, что не может сладить с гекзаметром. Это огорчило Гнедича, и тем более, что он сомневался в истине этого ответа. Таким образом, прочитавши все, удовлетворивши свое любопытство и наигравшись, так сказать, этою умною игрушкою, Иван Андреевич не думал более о греческих классиках, которых держал на полу под своею кроватью и которыми наконец Феня, бывшая его служанка, растапливала у него печи.

Как-то раз Крылов шел по Невскому, что была редкость, и встречает императора Николая I, который, увидя его издали, ему закричал: «Ба, ба, ба, Иван Андреевич, что за чудеса? – встречаю тебя на Невском. Куда идешь?» Не помню, куда он шел, только помню, что государь ему сказал: «Что же это, Крылов, мы так давно с тобою не видались». – «Я и сам, государь, так же думаю, кажется, живем довольно близко, а не видимся».

И.А. Крылов, как я его помню, был высокого роста, весьма тучный, с седыми, всегда растрепанными волосами; одевался он крайне неряшливо: сюртук носил постоянно запачканный, залитый чем-нибудь, жилет надет был вкривь и вкось. Жил Крылов довольно грязно. Все это крайне не нравилось Олениным, особенно Елисавете Марковне и Варваре Алексеевне. Они делали некоторые попытки улучшить в этом отношении житье-бытье Ивана Андреевича, но такие попытки ни к чему не приводили. Однажды Крылов собирался на придворный маскарад и спрашивал совета у Елисаветы Марковны и ее дочерей; Варвара Алексеевна по этому случаю сказала ему:

– Вы, Иван Андреевич, вымойтесь да причешитесь, и вас никто не узнает.

Иван Андреевич Крылов каждое воскресенье обедал у Олениных. Раз как-то он не явился. Ждали его, посылали в Английский клуб узнать, не там ли он; но когда пришел ответ, что его и там не было несколько дней сряду, послали узнать о его здоровье. Оказалось, что он болен. На другой день я был послан матушкою узнать о его здоровье. Застаю его в халате, кормящего голубей, которые постоянно влетали к нему в окна и причиняли беспорядок и нечистоту в комнатах. Тут он рассказал мне, что был действительно нездоров, но вылечился неожиданно, странным способом. Обедал он накануне дома. Подали ему, больному, щи и пирожки. Съел он первый пирожок и замечает горечь, взял второй – тоже горек. Тогда он, по рассмотрении, заметил на них ярь. «Ну, что же, – говорит, – если умирать, то умру от двух, как и от шести, и съел все шесть. После того желудок поправился, и сегодня думаю ехать в клуб».

У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на котором она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. «Нет, – отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».

В одном из бенефисов знаменитой трагической актрисы Катерины Семеновны Семеновой вздумалось ей сыграть вместе с оперною актрисой Софьей Васильевной Самойловой в известной комедии «Урок дочкам», соч. И.А. Крылова. В ту пору они были уже матери семейства, в почтенных летах и довольно объемистой полноты. Дедушка Крылов не поленился прийти в театр взглянуть на своих раздобревших дочек. По окончании комедии кто-то спросил его мнения.

– Что ж, – отвечал дедушка Крылов, – они обе, как опытные актрисы, сыграли очень хорошо; только название комедии следовало бы переменить: это был урок не «дочкам», а «бочкам».

Однажды Крылов был приглашен на обед к императрице Марии Федоровне в Павловске. Гостей за столом было немного. Жуковский сидел возле него. Крылов не отказывался ни от одного блюда. «Да откажись хоть раз, Иван Андреевич, – шепнул ему Жуковский. – Дай императрице возможность попотчевать тебя». – «Ну а как не попотчует!» – отвечал он и продолжал накладывать себе на тарелку.

Хотя на водах и запрещено заниматься делами, но все не худо иметь всегда при себе в кармане нужные бумаги. Эта глупость напоминает мне анекдот Крылова, им самим мне рассказанный. Он гулял или, вероятнее, сидел на лавочке в Летнем саду. Вдруг… его. Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет, чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: «Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?» – «Есть, вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение», – и дает ему листок. «Не скупитесь, граф, и дайте мне два-три экземпляра». Обрадованный такою неожиданною жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов с своею добычею спешит за своим делом.

Крылов любил быть в обществе людей, им искренне уважаемых. Он там бывал весел и вмешивался в шутки других. За несколько лет перед сим, зимой, раз в неделю, собирались у покойного А.А. Перовского, автора «Монастырки». Гостеприимный хозяин, при конце вечера, предлагал всегда гостям своим ужин. Садились немногие, в числе их всегда был Иван Андреевич. Зашла речь о привычке ужинать. Одни говорили, что никогда не ужинают, другие, что перестали давно, третьи, что думают перестать. Крылов, накладывая на свою тарелку кушанье, промолвил тут: «А я, как мне кажется, ужинать перестану в тот день, с которого не буду обедать».

У него в самый большой располох всегда оставалось довольно присутствия духа, чтобы поправиться. Как-то выпросил он у А.Н. Оленина дорогую и редкую книгу на дом к себе для прочтения. Это было роскошное издание описания Египта, которое составлено во время кампании Наполеона. Поутру, за своим кофе, усевшись на приделанном подле окна возвышении, где стоял маленький столик, Крылов положил на него книгу и, поддерживая ее рукою, любовался прелестными гравюрами, приложенными к тексту. Вдруг стул его покачнулся. Усиливаясь сохранить равновесие, второпях он схватился рукою за блюдечко, чашка опрокинулась на книгу – и разогнутые листы фолианта облиты были кофе. В то же мгновение Крылов бросился в кухню, отделявшуюся узеньким коридорчиком от залы, где случилось несчастье, схватил ушат с оставшеюся в нем водою, втащил его в залу, и, кинув разогнутую книгу на пол, стал ведром поливать ее из ушата. Служанка, видевшая все это из кухни и коридора, опрометью бросилась наверх к Гнедичу, призывая его на помощь и давая намеками чувствовать, что Иван Андреевич не в своем уме. Гнедич, пересказывая об этом, театрально говаривал так: «Вхожу, на полу море, Крылов с поднятым ведром льет на книгу воду. Я в ужасе кричу. Он продолжает». Наконец, опорожнив ушат, Крылов изъяснил Гнедичу, что без воды не было никакого способа вывести пятна кофе из книги, на которой в самом деле, когда она просохла, ничего не осталось заметного, кроме желтой полоски на краях страниц.

Утром Крылов вставал довольно поздно. Часто приятели находили его в постели часу в десятом. Один из них, товарищ его по академии, привез ему с вечера в подарок богато переплетенный экземпляр перевода Фенелонова «Телемака». Это было еще в 1812 году. Едучи поутру к должности, полюбопытствовал он спросить у Крылова, понравился ли ему перевод, которым поэт наш и хотел было, ложась спать, позаняться, но так держал неосторожно перед сном в руках книгу, что она куда-то сползла с кровати под столик. Переводчик, заглянув за перегородку, где Крылов еще спал, и увидев, куда попала золотообрезная книга его, тихонько убрался назад, чтобы Крылов и не узнал о его посещении.

Лет двадцать Крылов ездил на промыслы картежные. «Чей это портрет?» «Крылова». – «Какого Крылова?» – «Да это первый наш литератор, Иван Андреевич». – «Что вы! Он, кажется, пишет только мелом на зеленом столе».

Хозяин дома, в котором Крылов нанимал квартиру, составил контракт и принес ему для подписи. В этом контракте, между прочим, было написано, чтоб он, Крылов, был осторожен с огнем, а буде, чего Боже сохрани, дом сгорит по его неосторожности, то он обязан тотчас заплатить стоимость дома, именно 60 000 руб. ассигнациями.

Иван Крылов

Крылов подписал контракт и к сумме 60 000 прибавил еще два нуля, что составило 6 000 000 руб. ассигнациями.

«Возьмите, – сказал Крылов, отдавая контракт хозяину. – Я на все пункты согласен, но, для того чтобы вы были совершенно обеспечены, я вместо 60 000 руб. поставил 6 000 000. Это для вас будет хорошо, а для меня все равно, ибо я не в состоянии заплатить ни той, ни другой суммы».

Однажды за столом, когда долго говорили о сибирских рудниках и о том, что добываемое золото наших богачей лежит у них, как мертвый капитал, Крылов внезапно спросил: «А знаете ли, граф, какая разница между богачом и рудником?» – «А какая, батюшка?» – возразил граф. «Рудник хорош, когда его разроют, а богач, когда его зароют».

Была у него однажды рожа на ноге, которая долго мешала ему гулять, и с трудом вышел он на Невский. Вот едет мимо приятель, и, не останавливаясь, кричит ему: «А что рожа, прошла?» Крылов же вслед ему: «Проехала!»

За обедом Иван Андреевич не любил говорить, но, покончив с каким-нибудь блюдом, по горячим впечатлениям высказывал свои замечания. Так случилось и на этот раз. «Александр Михайлович, а Александра-то Егоровна какова! Недаром в Москве жила: ведь у нас здесь такого расстегая никто не смастерит – и ни одной косточки! Так на всех парусах через проливы в Средиземное море и проскакивают» (Крылов ударял себя при этом ниже груди)…

Обыкновенно на званом обеде полагалось в то время четыре блюда, но для Крылова прибавлялось еще пятое. Три первых готовила кухарка, а для двух последних Александр Михайлович (Тургенев) призывал всегда повара из Английского собрания. Артист этот известен был под именем Федосеича… Появлялся Федосеич за несколько дней до обеда, причем выбирались два блюда. На этот раз остановились на страсбургском пироге и на сладком – что-то вроде гурьевской каши на каймаке. «Ну и обед, – смеялся Александр Михайлович, – что твоя Китайская стена!» Федосеич глубоко презирал страсбургские пироги, которые приходили к нам из-за границы в консервах. «Это только военным в поход брать, а для барского стола нужно поработать», – негодовал он и появлялся с 6 фунтами свежайшего сливочного масла, трюфелями, громадными гусиными печенками – и начинались протирания и перетирания. К обеду появлялось горою сложенное блюдо, изукрашенное зеленью и чистейшим желе. При появлении этого произведения искусства Крылов сделал изумленное лицо, хотя наверно ждал обычного сюрприза, и, обращаясь к дедушке (А.М. Тургеневу) с пафосом, которому старался придать искренний тон, заявил: «Друг милый и давнишний, Александр Михайлович, зачем предательство это? Ведь узнаю Федосеича руку! Как было по дружбе не предупредить? А теперь что? Все места заняты», – с грустью признавался он.

– Найдется у вас еще местечко, – утешал его дедушка.

– Место-то найдется, – отвечал Крылов, самодовольно посматривая на свои необъятные размеры, – но какое? Первые ряды все заняты, партер весь, бельэтаж и все ярусы тоже. Один раек остался.

Но вот и сладкое… Иван Андреевич опять приободрился.

– Ну что же, найдется еще местечко? – острил дедушка.

– Для Федосеича трудов всегда найдется, а если бы и не нашлось, то и в проходе постоять можно, – отшучивался Крылов.

Царская семья благоволила к Крылову, и одно время он получал приглашения на маленькие обеды к императрице и великим князьям. Прощаясь с Крыловым после одного обеда у себя, дедушка (А.М. Тургенев) пошутил: «Боюсь, Иван Андреевич, что плохо мы вас накормили – избаловали вас царские повара…» Крылов, оглядываясь и убедившись, что никого нет вблизи, ответил: «Что царские повара! С обедов этих никогда сытым не возвращался. А я также прежде так думал – закормят во дворце. Первый раз поехал и соображаю: какой уж тут ужин – и прислугу отпустил. А вышло что? Убранство, сервировка – одна краса. Сели – суп подают: на донышке зелень какая-то, морковки фестонами вырезаны, да все так на мели и стоит, потому что супу-то самого только лужица. Ей-богу, пять ложек всего набрал. Сомнение взяло: быть может, нашего брата писателя лакеи обносят? Смотрю – нет, у всех такое же мелководье. А пирожки? – не больше грецкого ореха. Захватил я два, а камер-лакей уж удирать норовит. Попридержал я его за пуговицу и еще парочку снял. Тут вырвался он и двух рядом со мною обнес. Верно, отставать лакеям возбраняется. Рыба хорошая форели; ведь гатчинские, свои, а такую мелюзгу подают, – куда меньше порционного! Да что тут удивительного, когда все, что покрупней, торговцам спускают. Я сам у Каменного моста покупал. За рыбою пошли французские финтифлюшки. Как бы горшочек опрокинутый, студнем облицованный, а внутри и зелень, и дичи кусочки, и трюфелей обрезочки – всякие остаточки. На вкус недурно. Хочу второй горшочек взять, а блюдо-то уж далеко. Что же это, думаю, такое? Здесь только пробовать дают?!

Добрались до индейки. Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет – только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядушком лежат, а самая-то та птица под ними припрятана, и нерезаная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней. Припомнился Пушкин покойный: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла… А тут вижу – царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает… И что же? Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил – ведь жалованная. Хочу брать, а птица так неразрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь – меня не проведешь: вот так нарежь и сюда принеси, говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и заполучил. А все кругом смотрят – завидуют.

А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели!

А сладкое! Стыдно сказать… Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят, – надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, – смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает.

Вернулся я домой голодный-преголодный… Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено… Пришлось в ресторацию ехать. А теперь, когда там обедать приходится, – ждет меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе и не обедал…»

– Ох, боюсь я, боюсь; – прервал его дедушка, – что и сегодня ждет не дождется вас ужин дома…

Крылов божился? что сыт до отвала, что Александра Егоровна его по горло накормила, а Федосеич совсем в полон взял.

– Ну, по совести, – не отставал дедушка, – неужели вы, Иван Андреевич, так натощак и спать ляжете?

– По совести, натощак не лягу. Ужинать не буду, но тарелочку кислой капусты и квасу кувшинчик на сон грядущий приму, чтобы в горле не пересохло.

Однажды на набережной Фонтанки, по которой он (Крылов) обыкновенно ходил в дом Оленина, его нагнали три студента, из коих один, вероятно не зная Крылова, почти поравнявшись с ним, громко сказал товарищу:

– Смотри, туча идет.

– И лягушки заквакали, – спокойно отвечал баснописец в тот же тон студенту.

Императрица всегда желала познакомиться с Иваном Андреевичем (Крыловым), и Жуковский повел его в полной форме библиотекаря имп(ераторской) библиотеки в белых штанах и шелковых чулках. Они вошли в приемную. Дежурный камердинер уже доложил об них, как вдруг Крылов с ужасом сказал, что он пустил в штаны. Белые шелковые чулки окрасились желтыми ручьями. Жуковский повел его на черный дворик для окончания несвоевременной экспедиции.

Гоголь обедал у меня с Крыловым, Вяземским, Плетневым и Тютчевым. Для Крылова всегда готовились борщ с уткой, салат, подливка с пшенной кашей или щи и кулебяка, жареный поросенок или под хреном. Разговор был оживленный, раз говорили о щедрости к нищим. Крылов утверждал, что подаяние вовсе не есть знак сострадания, а просто дело эгоизма. Жуковский противоречил. «Нет, брат, ты что ни говори, а я остаюсь на своем. Помню, как я раз так из лености не мог ничего есть в Английском клубе, даже поросенка под хреном».

Знакомые Крылова, желая удивить его гастрономический вкус, наказывали своим поварам готовить необычные кушанья, к числу которых в то время относились итальянские макароны.

Как-то отведать их баснописца пригласил граф Пушкин, и Крылов согласился, но перепутав час встречи, опоздал к началу застолья. Явившись к моменту, когда гости за столом угощались уже третьим блюдом, которым, кстати, и были макароны, он был встречен восторженными криками, о том, что ему как опоздавшему, а значит провинившемуся, положена штрафная порция.

Не моргнув глазом запыхавшийся литератор проглотил поданные в глубокой тарелке макароны, а затем начал навёрстывать упущенное в обеде, который по обычаю начинался с супа. Дойдя до третьего, коим оказались опять-таки макароны Крылов снова съел их, приговаривая: «Да что мне сделается! Я хоть теперь же ещё готов провиниться».

Традиционным для Крылова был обед раз в неделю в семье хлебосольного главы медицинского департамента Тургенева, чья повариха исключительно для почётного визитёра готовила всё в четырехкратном размере.

Не любивший разговаривать во время сладостного приёма пищи, писатель с вожделением уплетал жирные и сытные яства, среди которых значились гигантские порции ухи с расстегаями, пироги с разными начинками, наваристая гурьевская каша, огромные телячьи отбивные, сочная жареная индейка и всякая мелочь из солёных огурцов и мочёных фруктов и ягод.

Не любивший менять привычек и вообще что-либо преобразовывать в своей жизни, Иван Андреевич на протяжении 35 лет был завсегдатаем Английского клуба, где за ним числилось постоянное место.

Удобно расположившись, он приступал к грандиозной трапезе, а, закончив, вставал, перекрещивался и с довольным голосом констатировал: «Много ли надо человеку?». Затем, имевший обыкновение вздремнуть после сытного обеда Крылов, прислонял голову к стене и засыпал.

Этот ритуал повторялся изо дня в день, из года в год и за это время на стене Английского клуба появилось потёртое пятно, на фоне которого после смерти писателя планировали установить его бюст, но по каким-то причинам не поставили.

Самое большое разочарование в жизни, по словам самого Крылова, он испытал от празднования своего 70‑летнего юбилея. Из-за того, что ему постоянно приходилось выслушивать поздравления, кланяться и принимать подарки от многочисленных гостей, он так и не смог полноценно поесть и оценить качество гастрономии.

Раздосадованный этим фактом он целых три года не мог забыть горестного события, сетуя на распорядителей торжества, которые, по его мнению, заметив, что он мало поел, должны были догадаться прислать ему не откушенные блюда на дом.

Не удивительно ли, что ходили слухи, что и умер Иван Андреевич от обжорства, от заворота кишок? Но это неправда: скончался великий баснописец от «банального» воспаления легких.

Ежедневно с утра на лестнице, ведущей к квартире В. А. Жуковского, толпились нищие, бедные и просители всякого рода и звания. Он не умел никому отказывать, баловал своих просителей, не раз был обманут, но его щедрость и сердоболие никогда не истощались. Сумма раздаваемых пособий доходила в иной год до 18.000 ассигн. и составляла более половины его доходов. Он говорил:

– Я во дворце всем надоел своими просьбами, –  и это понимаю, потому что и без меня много раздают великие князья, великие княгини и, в особенности, императрица. (Одного князя Александра Николаевича Голицына я не боюсь просить: этот даже радуется, когда придешь его просить; зато я в Царском Селе и таскаюсь к нему каждое утро.

Однажды Александр Сергеевич ушел в гости на целый день. Грибов, по уходе его, запер квартиру на ключ и сам тоже куда-то отправился. Часу во втором ночи Грибоедов воротился домой, звонит, стучит, но ответа нет. Помучившись напрасно с четверть часа, он отправился ночевать своему приятелю, жившему недалеко от него

На другой день Грибоедов приходит домой. Грибов встречает его, как ни в чем не бывало.

– Сашка! Куда ты вчера уходил? –  спрашивает Александр Сергеевич.

– В гости ходил, –  отвечает Сашка.

– Но я во втором часу воротился, и тебя здесь и было.

– А почем же я знал, что вы так рано вернетесь? –  возражает он обидчивым тоном.

– А ты в котором часу пришел домой?

– Ровно в три часа.

– Да, –  сказал Грибоедов, –  ты прав, ты точно, таком случае, не мог мне отворить дверей.

Несколько дней спустя Грибоедов сидел вечером своем кабинете и что-то писал. Александр пришел к нему спрашивает его:

– А что, Александр Сергеевич, вы не уйдете сегодня со двора?

– А тебе зачем?

– Да мне бы нужно сходить часа на два или на три в гости.

– Да ступай, я останусь дома.

Грибов расфрантился, надел новый фрак и отправился. Грибоедов оделся, запер квартиру, взял ключ с собою и опять отправился ночевать. Время было летнее; Грибов воротился часу в первом; звонит, стучит, двери не отворяются. Уйти ночевать куда-нибудь нельзя, неравно барин воротится ночью. Нечего было делать, ложится он на полу около самых дверей и засыпает богатырским сном. Рано поутру Грибоедов воротился домой и видит, что его тезка, как верный пес, растянулся у дверей своего господина. Он разбудил его и, потирая руки, самодовольно говорит ему:

– А? Что?.. франт, собака, каково я тебя прошколил?.. Славно отомстил тебе! Вот, если б у меня не было поблизости знакомого, и мне бы пришлось на прошлой неделе так же ночевать по твоей милости.

– Куда как остроумно придумали!.. Есть чем хвастать, –  сказал, потягиваясь, встрепанный Грибов.

В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с композитором Алябьевым, и оба они очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из всего этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду, а потому полиция сочла их виновниками происшествия.

Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицеймейстер Ровинский в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор:

– Как ваша фамилия? – спросил Ровинский у Грибоедова.

– Я – Грибоедов.

– Кузмин! Запиши, – сказал Ровинский, обращаясь к квартальному.

– Ну а как ваша фамилия? – в свою очередь спросил Грибоедов.

– Что это за вопрос?

– Я хочу знать: кто вы такой?

– Я полицеймейстер Ровинский.

– Алябьев, запиши! – сказал Грибоедов, обращаясь к Алябьеву.

А. С. Грибоедов садится за фортепиано, у которого одна ножка была без колеса, и для поддержки под нее обыкновенно подкладывался какой-то брусок. На этот раз бруска не оказалось, и фортепиано шаталось во все стороны… Грибоедов зовет своего слугу Грибова и говорит ему:

– Ты, верно, опять играл без меня на фортепиано?

– Играл немножко, –  отвечал тот фамильярно.

– Ну, так и есть! А куда девался брусок?

– Не знаю.

– А что ты играл?

– Барыню…

– Ну-ка, сыграй!

Слуга, без церемонии, садится за фортепиано и одним пальцем наигрывает известную песню:

Грибоедов прослушал его с полминуты, покачал головою и сказал ему:

– Ах, ты, дрянь этакая! И понятия не имеешь надо играть, а портишь мне фортепиано! Пош-ш-шел! Играй лучше в свайку или бабки!

Грибоедов был отличный пианист и большой знаток музыки: Моцарт, Бетховен, Гайдн и Вебер были его любимые композиторы.

Однажды Каратыгин сказал ему:

– Ах, Александр Сергеевич, сколько Бог дал вам талантов: вы поэт, музыкант; были лихой кавалерист и, наконец, отличный лингвист!

Он улыбнулся, взглянул на Каратыгина умными своими глазами из-под очков и отвечал ему:

– Поверь мне, Петруша, у кого много талантов, у того нет ни одного настоящего.

Однажды у графа Николая Николаевича Головина спросили, знает ли он князя Петра Андреевича Вяземского.

– Знаю! – ответил Головин. – Он одевается странно.

Когда об этом ответе узнал Вяземский, он искренне негодовал:

– Поди, гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского, пиши стихи! А тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пестрому жилету или широким панталонам!

Воспитанникам Лицея было задано написать в классе сочинение: восход солнца (любимая тема многих учителей словесности, преимущественно прежнего времени). Все ученики уже кончили сочинение и подали учителю; дело стало за одним, который, будучи, вероятно, рассеян и не в расположении в эту минуту писать; о таком возвышенном предмете, только вывел на листе бумаги следующую строчку:

Александр Пушкин

Се от Запада грядет царь природы…

– Что же ты не кончаешь? – сказал автору этих; слов Пушкин, который прочитал написанное.

– Да ничего на ум нейдет, помоги, пожалуйста, – все уже подали, за мной остановка!

– Изволь! – И Пушкин так окончил начатое сочинение:

Тотчас по окончании последней буквы сочинение было отдано учителю, потому что товарищ Пушкина, веря ему, не трудился даже прочитать написанного. Можно себе представить, каков был хохот при чтении сочинения двух лицеистов.

Лицейский анекдот. Однажды император Александр ходя по классам, спросил: «Кто здесь первый?» – «Здесь нет, Ваше императорское Величество, первых, все вторые», – отвечал Пушкин.

Н.И. Тургенев, быв у Н.М. Карамзина и говоря о свободе, сказал: «Мы на первой станции к ней». – «Да, – подхватил молодой Пушкин, – в Черной Грязи».

Однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег его от этой опасной встречи. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: «Нашелся один добрый человек, да и тот медведь».

На одном вечере Пушкин, еще в молодых летах, был пьян и вел разговор с одной дамою. Надобно прибавить, что эта дама была рябая. Чем-то недовольная поэтом, она сказала:

– У вас, Александр Сергеевич, в глазах двоит?

– Нет, сударыня, – отвечал он, – рябит!

За обедом чиновник заглушал своим говором всех, и все его слушали, хотя почти слушать его было нечего, и наконец договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина, как самого лучшего средства от многих болезней.

– Особенно от горячки, – заметил Пушкин.

– Да, таки и от горячки, – возразил чиновник с важностью, – вот-с извольте-ка слушать: у меня был приятель… так вот он просто нашим винцом себя от чумы вылечил, как схватил две осьмухи, так как рукой сняло.

При этом чиновник зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? У Пушкина глаза сверкнули; удерживая смех и краснея, отвечал он:

– Быть может, но только позвольте усомниться.

– Да чего тут позволять? – возразил грубо чиновник, – что я говорю, так-так, а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится.

– Да почему же? – спросил Пушкин с достоинством.

– Да потому же, что между нами есть разница.

– Что же это доказывает?

– Да то, сударь, что вы еще молокосос.

– А, понимаю, – смеясь, заметил Пушкин. – Точно, есть разница: я молокосос, как вы говорите, а вы виносос, как я говорю.

При этом все расхохотались, противник не обиделся, а ошалел.

Князь (хозяин за ужином): А как вам кажется это вино?

Пушкин (запинаясь, но из вежливости): Ничего, кажется, вино порядочное.

Князь: А поверите ли, что, тому шесть месяцев, нельзя было и в рот его брать.

Пушкин: Поверю.

Шевырев как был слаб перед всяким сильным влиянием нравственно, так был физически слаб перед вином, и как немного охмелеет, то сейчас растает и начнет говорить о любви, о согласии, братстве и о всякого рода сладостях; сначала в молодости, и это у него выходило иногда хорошо, так что однажды Пушкин, слушая пьяного оратора, проповедующего довольно складно о любви, закричал: «Ах, Шевырев, зачем ты не всегда пьян!»

Однажды пригласил он (А.С. Пушкин) нескольких человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит:

– Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник!

– Да ведь я богаче вас, – отвечает Пушкин, – вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный – с тридцати шести букв русской азбуки.

Когда хоронили жену Ф.Ф. Кокошкина (рожденную Архарову) и выносили ее гроб мимо его кабинета, куда отнесли лишившегося чувств Федора Федоровича, дверь вдруг отворилась, и на пороге явился он сам, с поднятыми на лоб золотыми очками, с распущенным галстуком и с носовым платком в приподнятой руке.

– Возьми меня с собою, – продекламировал он мрачным голосом вслед за уносимым гробом.

– Из всех сцен, им разыгранных, это была самая удачная, – заключил свой рассказ Сергей Львович Пушкин.

Когда я потом рассказывала это Александру Сергеевичу, он заметил, смеясь: «Соперничество по ремеслу».

В 1827 году, когда мы издавали «Московский Вестник», Пушкин дал мне напечатать эпиграмму «Лук звенит, стрела трепещет».

Встретясь со мной дня через два по выходе книжки, он сказал мне: «А как бы нам не поплатиться за зпиграмму». – «Почему?» – «Я имею предсказание, что должен умереть от белого человека или от белой лошади, (А.Н. Муравьев) (Пушкин назвал тоща по имени лицо, на которое написана эпиграмма) может вызвать меня на дуэль, а он не только белый человек, но и лошадь».

Однажды она (Е.К. Воронцова) прошла мимо Пушкина, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом: «Что нынче дают в театре?» Не успел спрошенный раскрыть рот для ответа, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце (что он делал, особливо когда отпускал свои остроты), с улыбкою сказал: «Верную супругу, графиня».

Сколько известно до сих пор, Пушкин был в Екатеринослеве всего раз, но пробыл в этом городе около. двух недель. Это случилось в мае 1820 года. Пребывание поэта в Екатеринославе продолжалось со дня приезда его в этот город на службу к И.Н. Инзову до дня отъезда его на Кавказ с семейством Раевских; точно определить числа, когда случилось то и другое событие, пока нельзя.

Невольный житель Екатеринослава, Пушкин скучал в этом городе; к скуке присоединилась болезнь, жестокая простуда, происшедшая от раннего купания в Днепре. Жил наш поэт в какой-то избенке, в обстановке самой непривлекательной… Генералу И.Н. Инзову в это время было не до Пушкина: он был занят переводом попечительства о колонистах южного края из Екатеринослава в Кишинев, куда вскоре и сам отправился.

Жизнь в глухом и бедном городе при таких обстоятельствах не могла прельщать поэта, только что покинувшего северную столицу и, по-видимому, всеми покинутого и забытого. Но, оказалось, и в пустынном тогда Екатеринославе уже знали Пушкина, как знаменитого поэта, и пребывание его в городе не только огласилось, но и стало событием для людей, восторженно к нему относившихся. Одним из тех людей был тогдашний профессор Екатеринославской духовной семинарии Андрей Степанович Понятовский, киевский уроженец и воспитанник С.-Петербургской духовной академии, кандидат III выпуска 1819 года. Понятовский был горячий любитель словесности, отличный знаток ее, и из тех преподавателей этого предмета, которые так редко встречались и встречаются. Ему было в это время всего 26 лет. Для пылкого юноши-педагога ничего не значило. отыскать еще юыейшего поэта и представиться ему в качестве горячего поклонника его таланта. И вот Андрей Степанович в сопровождении богатого екатеринославского помещика С.С. Клевцова, надобно думать такого же энтузиаста, отправляется его отыскивать. Находят. Входят в лачужку, занимаемую поэтом, который, как заметно, был тогда в раздраженном состоянии. Пушкин встретил гостей, держа в зубах булку с икрою, а в руках стакан красного вина.

– Что вам угодно? – спросил он вошедших.

И когда последние сказали, что желали иметь честь видеть славного писателя, то славный писатель отчеканил следующую фразу:

– Ну, теперь видели?.. До свиданья!..

Обед прошел очень весело: князь Д.А. Эристов был, как говорится, в ударе и сыпал остротами и анекдотами эротического пошиба. Все хохотали до упаду; один только Пушкин оставался невозмутимо серьезным и не обращал, по-видимому, никакого внимания на рассказы князя. Вдруг, в самом разгаре какого-то развеселого анекдотца, он прервал его вопросом:

– Скажи, пожалуйста, Дмитрий Алексеевич, какой ты советник: коллежский или статский?

– Я статский советник, – отвечал несколько смущенный князь, – но зачем понадобилось тебе это знать?

– Затем, что от души желаю скорее видеть тебя «действительным» статским советником, – проговорил Александр Сергеевич, кусая губы, чтобы не увлечься примером присутствовавших, оглашавших столовую дружным смехом, почин которого был сделан князем Эристовым.

Вскоре после моего выпуска из Царскосельского лицея я встретил Пушкина (…}, который, увидав на мне лицейский мундир, подошел и спросил: «Вы, верно, только что выпущены из Лицея?» – «Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, – ответил я. – А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?» – «Я числюсь по России», – был ответ Пушкина.

А.С. Пушкину предлагали написать критику исторического романа г. Булгарина. Он отказался, говоря: «Чтобы критиковать книгу, надобно ее прочесть, а я на свои силы не надеюсь».

Пушкин говаривал: «Если встречу Булгарина где-нибудь в переулке, раскланяюсь и даже иной раз поговорю с ним; на большой улице – у меня не хватает храбрости».

И.И. Дмитриев, в одно из своих посещений Английского клуба на Тверской, заметил, что ничего не может быть страннее самого названия: Московский Английский клуб. Случившийся тут Пушкин, смеясь, сказал ему на это, что у нас есть названия более еще странные:

– Какие же? – спросил Дмитриев.

– А императорское человеколюбивое общество, – отвечал поэт.

Приезжий торопливо выпрыгнул из тарантаса, вбежал на небольшое крыльцо (станции) и закричал:

– Лошадей!..

Заглянув в три комнатки и не найдя в них никого, нетерпеливо произнес:

– Где же смотритель? Господин смотритель!.. Выглянула заспанная фигурка лысого старичка в ситцевой рубашке, с пестрыми подтяжками на брюках…

– Чего изволите беспокоиться? Лошадей нет, и вам придется обождать часов пять…

– Как нет лошадей? Давайте лошадей! Я не могу ждать. Мне время дорого!

Старичок (…) хладнокровно прошамкал:

– Я вам доложил, что лошадей нет! Ну и нет. Пожалуйте вашу подорожную.

Приезжий серьезно рассердился. Он нервно шарил в своих карманах, вынимал из них бумаги и обратно клал их. Наконец он подал что-то старичку и спросил:

– Вы же кто будете? Где смотритель? Старичок, развертывая медленно бумагу, сказал:

– Я сам и есть смотритель… По ка-зен-ной на-доб-но-сти, – прочитал протяжно он. Далее почему-то внимание его обратилось на фамилию проезжавшего.

– Гм!.. Господин Пушкин!.. А позвольте вас спросить, вам не родственник будет именитый наш помещик, живущий за Камой, в Спасском уезде, его превосходительство господин Мусин-Пушкин?

Приезжий, просматривая рассеянно почтовые правила, висевшие на стене, быстро повернулся на каблуке к смотрителю и внушительно продекламировал:

– Я Пушкин, но не Мусин! В стихах весьма искусен, И крайне невоздержан, Когда в пути задержан!

Давайте лошадей…

Государь сказал Пушкину: «Мне бы хотелось, чтобы король нидерландский отдал мне домик Петра Великого в Саардаме». – «В таком случае, – подхватил Пушкин, – попрошусь у Вашего Величества туда в дворники».

Кажется, за год до кончины своей он (А.С. Пушкин) говорил одному из друзей своих: «Меня упрекают в изменчивости мнений. Может быть: ведь одни глупцы не переменяются».

(Работа Дениса Давыдова о партизанской войне была отдана) на цензурный просмотр известному А.И. Михайловскому-Данилевскому. (…) Пушкин отозвался: «Это все равно, как если бы князя Потемкина послали к евнухам учиться у них обхождению с женщинами».

В СПб. театре один старик сенатор, любовник Асенковой, аплодировал ей, тогда как она плохо играла. Пушкин, стоявший близ него, свистал. Сенатор, не узнав его, сказал: «Мальчишка, дурак!» П(ушкин) отвечал: «Ошибся, старик! Что я не мальчишка – доказательством жена моя, которая здесь сидит в ложе; что я не дурак, я – Пушкин; а что я тебе не даю пощечины, то для того, чтоб Асенкова не подумала, что я ей аплодирую».

Известный русский писатель Иван Иванович Дмитриев однажды посетил Пушкиных, когда будущий поэт был еще маленьким мальчиком. Дмитриев стал подшучивать над оригинальным личиком Пушкина и сказал:

– Какой арапчик!

В ответ на это десятилетний Пушкин вдруг неожиданно отрезал:

– Да зато не рябчик!

Можно себе представить удивление и смущение старших. Лицо Дмитриева было обезображено рябинами, и все поняли, что мальчик подшутил над ним.

Однажды Пушкин, гуляя по Тверскому бульвару, повстречался со своим знакомым, с которым был в ссоре.

Подгулявший N., увидя Пушкина, идущего ему навстречу, громко крикнул:

– Прочь, шестерка! Туз идет!

Всегда находчивый Александр Сергеевич ничуть не смутился при восклицании своего знакомого.

– Козырная шестерка и туза бьет… – преспокойно ответил он и продолжал путь дальше.

Однажды Пушкин сидел в кабинете графа С. и читал про себя какую-то книгу.

Сам граф лежал на диване.

На полу, около письменного стола, играли его двое детишек.

– Саша, скажи что-нибудь экспромтом… – обращается граф к Пушкину.

Пушкин, мигом, ничуть не задумываясь, скороговоркой отвечает:

– Детина полоумный лежит на диване. Граф обиделся.

– Вы слишком забываетесь, Александр Сергеевич, – строго проговорил он.

– Ничуть… Но вы, кажется, не поняли меня… Я сказал: – дети на полуумный на диване.

В доме у Пушкиных, в Захарове, жила больная их родственница, молодая помешанная девушка. Полагая, что ее можно вылечить испугом, родные, проведя рукав пожарной трубы в ее окно, хотели обдать ее внезапной душью. Она действительно испугалась и выбежала из своей комнаты. В то время Пушкин возвращался с прогулки из рощи.

– Братец, – закричала помешанная, – меня принимают за пожар.

– Не за пожар, а за цветок! – отвечал Пушкин. – Ведь и цветы в саду поливают из пожарной трубы.

Пушкин решительно поддался мистификации Мериме, от которого я должен был выписать письменное подтверждение, чтобы уверить П(ушкина) в истине пересказанного мной ему, чему он не верил и думал, что я ошибаюсь. После этой переписки П(ушкин) часто рассказывал об этом, говоря, что Мериме не одного его надул, но что этому поддался и Мицкевич.

– Значит, я позволил себя мистифицировать в хорошем обществе, – прибавлял он всякий раз.

Кто-то, желая смутить Пушкина, спросил его в обществе:

– Какое сходство между мной и солнцем? Поэт быстро нашелся:

– Ни на вас, ни на солнце нельзя взглянуть не поморщившись.

Пушкин, участвуя в одном журнале, обратился письменно к издателю с просьбою выслать гонорар, следуемый ему за стихотворения.

В ответ на это издатель письменно же спрашивал: «Когда желаете получить деньги, в понедельник или во вторник, и все ли двести рублей вам прислать разом, или пока сто?»

На этот запрос последовал лаконичный ответ Пушкина:

«Понедельник лучше вторника тем, что ближе, а двести рублей лучше ста тем, что больше».

К Пушкину, как известно, нередко обращались за отзывом разные пииты и Сафо, большею частью непризнанные, и гениальный поэт никогда не отказывал в этом. Вот случай с казанской поэтессой, девицей А.А. Наумовой.

Наумова, перешедшая уже в то время далеко за пределы девиц-подростков, сентиментальная и мечтательная, занималась тоже писанием стихов, которые она к приезду Пушкина переписала в довольно объемистую тетрадь, озаглавленную ею «Уединенная муза закамских берегов». Пушкин, много посещавший местное общество в Казани, познакомился также с Наумовой, которая как-то однажды поднесла ему для прочтения пресловутую тетрадь свою со стихами, прося его вписать что-нибудь.

Пушкин бегло посмотрел рукопись и под заглавными словами Наумовой быстро написал:

Благодаря своему острому языку, А.С. наживал себе часто врагов.

Во время пребывания его в Одессе жила одна вдова генерала, который начал службу с низких чинов, дослужился до важного места, хотя ничем особенно не отличился. Этот генерал в 1812 году был ранен в переносицу, причем пуля раздробила ее и вышла в щеку.

Вдова этого генерала, желая почтить память мужа, заказала на его могилу богатейший памятник и непременно желала, чтобы на нем были стихи. К кому же было обратиться, как не к Пушкину? Она же его знала. Александр Сергеевич пообещал, но не торопился исполнением.

Так проходило время, а Пушкин и не думал исполнять обещание, хотя вдова при каждой встрече не давала ему покоя.

Но вот настал день ангела генеральши. Приехал к ней и Пушкин. Хозяйка, что называется, пристала с ножом к горлу.

– Нет уж, Александр Сергеевич, теперь ни за что не отделаетесь обещаниями, – говорила она, крепко ухватив поэта за руку, – не выпущу, пока не напишете. Я все приготовила, и бумагу, и чернила: садитесь к столику и напишите.

Пушкин видит, что попал в капкан.

«Удружу же ей, распотешу ее», – подумал поэт и сел писать. Стихи были мигом готовы, и вот именно какие:

– Что было с ее превосходительством после того, как она сгоряча прочла стихи вслух – не знаю, – рассказывает поэт, – потому что, передав их, я счел за благо проскользнуть незамеченным к двери и уехать подобру-поздорову.

Но с этих пор генеральша оставила в покое поэта.

Во время пребывания Пушкина в Оренбурге, в 1836 году, один тамошний помещик приставал к нему, чтобы он написал ему стихи в альбом. Поэт отказывался. Помещик выдумал стратагему, чтобы выманить у него несколько строк.

Он имел в своем доме хорошую баню и предложил ее к услугам дорогого гостя.

Пушкин, выходя из бани, в комнате для одеванья и отдыха нашел на столе альбом, перо и чернильницу.

Улыбнувшись шутке хозяина, он написал ему в альбом: «Пушкин был у А-ва в бане».

Дельвиг, ближайший друг Пушкина, имел необыкновенную наклонность всегда и везде резать правду, притом вовсе не обращая внимания на окружающую обстановку, при которой не всегда бывает удобно высказывать правду громко.

Однажды у Пушкина собрались близкие его друзья и знакомые. Выпито было изрядно. Разговор коснулся любовных похождений Пушкина, и Дельвиг, между прочим, сообщил вслух якобы правду, что А.С. был в слишком интимных отношениях с одной молодой графиней, тогда как поэт относился к ней только с уважением.

– Мой девиз – резать правду! – громко закончил Дельвиг.

Пушкин становится в позу и произносит следующее:

– Бедная, несчастная правда! Скоро совершенно ее не будет существовать: ее окончательно зарежет Дельвиг.

Однажды в приятельской беседе один знакомый Пушкину офицер, некий Кандыба, спросил его:

– Скажи, Пушкин, рифму на рак и рыба.

– Дурак Кандыба, – отвечал поэт.

– Нет, не то, – сконфузился офицер. – Ну, а рыба и рак?

– Кандыба дурак! – подтвердил Пушкин. Картина. Общий смех.

Известно, что в давнее время должность обер-прокурора считалась доходною, и кто получал эту должность, тот имел всегда в виду поправить свои средства. Вот экспромт по этому случаю, сказанный Пушкиным.

Сидит Пушкин у супруги обер-прокурора. Огромный кот лежит возле него на кушетке. Пушкин его гладит, кот выражает удовольствие мурлыканьем, а хозяйка пристает с просьбою сказать экспромт.

Шаловливый молодой поэт, как бы не слушая хозяйки, обратился к коту:

Спросили у Пушкина на одном вечере про барыню, с которой он долго разговаривал, как он ее находит, умна ли она?

– Не знаю, – отвечал Пушкин, очень строго и без желания поострить, – ведь я с ней говорил по-французски.

Тетушка Прасковья Александровна (Осипова) сказала ему (А.С. Пушкину) однажды: «Что уж такого умного в стихах «Ах, тетушка, ах, Анна Львовна»? а Пушкин на это ответил такой оригинальной и такой характерной для него фразой: «Надеюсь, сударыня, что мне и барону Дельвигу дозволяется не всегда быть умными».

Однажды Пушкин между приятелями сильно русофильствовал и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец не выдержал и сказал ему: «А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек». Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его.

Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с любекскими пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый.

(Пушкин) жженку называл Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок.

– Как ты здесь? – спросил М.Ф. Орлов у Пушкина, встретясь с ним в Киеве.

– Язык и до Киева доведет, – отвечал Пушкин.

– Берегись! Берегись, Пушкин, чтобы не услали тебя за Дунай!

– А может быть, и за Прут!

Пушкин говорил про Николая Павловича: «Хорош-хорош, а на 30 лет дураков наготовил».

Пушкин говаривал про Д.В. Давыдова: «Военные уверены, что он отличный писатель, а писатели про него думают, что он отличный генерал».

У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельничные; на одном из них пристали к Пушкину, чтобы прочесть. В досаде он прочел «Чернь» и, кончив, с сердцем сказал: «В другой раз не станут просить».

Это было на новоселья Смирдина. Обед был на славу: Смирдин, знаете, ничего в этом не смыслит; я (Н.И. Греч), разумеется, велел ему отсчитать в обеденный бюджет необходимую сумму и вошел в сношение с любезнейшим Дюмэ. Само собою разумеется, обед вышел на славу, прелесть! Нам с Булгариным привелось сидеть так, что между нами сидел цензов Василий Николаевич Семенов, старый лицеист, почти однокашник Александра Сергеевича. Пушкин на этот раз был как-то особенно в ударе, болтал без умолку острил преловко и хохотал до упаду. Вдруг, заметив, что Семенов сидит между нами, двумя журналистами, которые, правду сказать, за то, что не дают никому спуску, слывут в публике за разбойников, крикнул с противоположной стороны стола, обращаясь к Семенову: «Ты, брат Семенов, сегодня словно Христос на горе! Голгофе».

Пушкин спрашивал приехавшего в Москву старого; товарища по Лицею про общего приятеля, а также: сверстника-лицеиста (М.Л. Яковлева), отличного мимика и художника по этой части: «А как он теперь лицедействует и что представляет?» – «Петербургское; наводнение». – «И что же?» – «Довольно похоже», – отвечал тот.

Как скоро наступало время ложиться спать, Лермонтов собирал товарищей в свой номер; один на другого садились верхом, сидящий кавалерист покрывал и себя, и лошадь свою простынёй, а в руке каждый всадник держал по стакану воды (эту конницу Лермонтов называл «Нумидийским эскадроном»). Выжидали время, когда обречённые жертвы заснут; по данному сигналу эскадрон трогался с места в глубокой тишине, окружал постель несчастного и, внезапно сорвав с него одеяло, каждый выливал на него свой стакан воды. Вслед за этим действием кавалерия трогалась с правой ноги в галоп обратно в свою камеру. Можно себе представить испуг и неприятное положение страдальца, вымоченного с головы.

Однажды он явился на развод с маленькою, чуть ли не детскою игрушечною саблею, несмотря на присутствие великого князя Михаила Павловича, который тут же дал поиграть ею маленьким великим князьям, Николаю и Михаилу Николаевичам, приведённым посмотреть на развод, а Лермонтова приказал выдержать на гауптвахте. После этого Лермонтов завёл себе саблю больших размеров, которая, при его малом росте, казалась ещё громаднее и, стуча о камень или мостовую, производила ужасный шум, что было не в обычае у благовоспитанных гвардейских кавалеристов, носивших оружие своё с большою осторожностью, не позволяя ему греметь. За эту несоразмерную саблю Лермонтов опять-таки попал на гауптвахту.

Михаил Лермонтов

Точно так же великий князь Михаил Павлович с бала, даваемого царскосельскими дамами офицерам лейб-гусарского и кирасирского полков, послал Лермонтова под арест за неформенное шитьё на воротнике и обшлагах вицмундира. И не раз доставалось ему за то, что он свою форменную треугольную шляпу носил «с поля», что преследовалось. Впрочем, арестованные жили на гауптвахтах весело. К ним приходили товарищи, устраивались пирушки, и лишь при появлении начальства бутылки и снадобья исчезали при помощи услужливых сторожей.

Всякий вечер после чтения затевали игры, но не шумные, чтобы не обеспокоить бабушку. Тут-то отличался Лермонтов. Один раз он предложил нам сказать всякому из присутствующих, в стихах или в прозе, что-нибудь такое, что бы приходилось кстати. У Лермонтова был всегда злой ум и резкий язык, и мы, хотя с трепетом, но согласились выслушать его приговоры…

Ещё была тут одна барышня, соседка Лермонтова по Чембарской деревне, и упрашивала его не терять слов для неё и для воспоминания написать ей хоть строчку правды для её альбома. Он ненавидел попрошаек и, чтоб отделаться от её настойчивости, сказал:

– Ну хорошо, дайте лист бумаги, я вам выскажу правду.

Соседка поспешно принесла бумагу и перо, он начал:

Барышня смотрела через плечо на рождающиеся слова и воскликнула:

– Михаил Юрьевич, без комплиментов, я правды хочу.

– Не тревожьтесь, будет правда, – отвечал он и продолжал:

За такую сцену можно было бы платить деньги; злое торжество Мишеля, душивший нас смех, слёзы воспетой и утешения… всё представляло комическую картину…

Я до сих пор не дозналась, Лермонтова ли эта эпиграмма или нет.

Ещё очень подсмеивались мы над ним в том, что он не только был неразборчив в пище, но никогда не знал, что ел, телятину или свинину, дичь или барашка; мы говорили, что, пожалуй, он со временем, как Сатурн, будет глотать булыжник. Наши насмешки выводили его из терпения, он споривал с нами почти до слёз, стараясь убедить нас в утончённости своего гастрономического вкуса; мы побились об заклад, что уличим его в противном на деле. И в тот же самый день после долгой прогулки верхом велели мы напечь к чаю булочек с опилками! И что же? Мы вернулись домой утомлённые, разгорячённые, голодные, с жадностию принялись за чай, а наш-то гастроном Мишель, не поморщась, проглотил одну булочку, принялся за другую и уже придвинул к себе и третью, но Сашенька и я, мы остановили его за руку, показывая в то же время на неудобосваримую для желудка начинку. Тут не на шутку взбесился он, убежал от нас и не только не говорил с нами ни слова, но даже и не показывался несколько дней, притворившись больным.

Он был шалун в полном ребяческом смысле слова, и день его разделялся на две половины между серьёзными занятиями и чтениями, и такими шалостями, какие могут придти в голову разве только 15‑тилетнему школьнику мальчику; например, когда к обеду подавали блюдо, которое он любил, то он с громким криком и смехом бросался на блюдо, вонзал свою вилку в лучшие куски, опустошал всё кушанье и часто оставлял всех нас без обеда.

Раз какой-то проезжий стихотворец пришёл к нему с толстой тетрадью своих произведений и начал их читать; но в разговоре между прочим сказал, что он едет из России и везёт с собой бочёнок свежепросольных огурцов, большой редкости на Кавказе; тогда Лермонтов предложил ему придти на его квартиру, чтобы внимательнее выслушать его прекрасную поэзию, и на другой день, придя к нему, намекнул на огурцы, которые благодушный хозяин и поспешил подать. Затем началось чтение, и покуда автор всё более и более углублялся в свою поэзию, его слушатель Лермонтов скушал половину огурчиков, другую половину набил себе в карманы и, окончив свой подвиг, бежал без прощанья от неумолимого чтеца-стихотворца.

Обедая каждый день в пятигорской гостинице, он выдумал ещё следующую проказу. Собирая столовые тарелки, он сухим ударом в голову слегка их надламывал, но так, что образовывалась только едва заметная трещина, а тарелка держалась крепко, покуда не попадала при мытье посуды в горячую воду; тут она разом расползалась, и несчастные служители вынимали из лахани вместо тарелок груды лома и черепков. Разумеется, что эта шутка не могла продолжаться долго; и Лермонтов поспешил сам заявить хозяину о своей виновности и невинности прислуги и расплатился щедро за свою забаву.

Лермонтов разыгрывал не только товарищей по полку и светских знакомых. Друзьям по литературной деятельности и читателям доставалось не меньше. Евдокия Ростопчина писала Александру Дюма-старшему:

Однажды он объявил, что прочитает нам новый роман под заглавием «Штос», причём он рассчитал, что ему понадобится, по крайней мере, четыре часа для его прочтения. Он потребовал, чтобы собрались вечером рано и чтобы двери были заперты для посторонних. Все его желания были исполнены, и избранники сошлись числом около тридцати: наконец Лермонтов входит с огромной тетрадью под мышкой, принесли лампу, двери заперли, и затем начинается чтение; спустя четверть часа оно было окончено. Неисправимый шутник заманил нас первой главой какой-то ужасной истории, начатой им только накануне; написано было около двадцати страниц, а остальное в тетради была белая бумага. Роман на этом остановился и никогда не был окончен.

Раз утром Лермонтов привез Краевскому свое стихотворение:

Прочел и спросил:

– Ну, что, годится?

– Еще бы! Дивная вещь! Превосходно! Но тут есть в одном стихе маленький грамматический промах, неправильность…

– Что такое? –  спросил с беспокойством Лермонтов.

– Это неправильно, не так, –  возразил Краевский, –  по-настоящему, по грамматике, надо сказать «из пламени и света…»

– Да если этот пламень не укладывается в стих?.. Это вздор, ничего, –  ведь поэты позволяют себе разные поэтические вольности, а у Пушкина их много… Однако… дайте я попробую переделать этот стих.

Он взял листок со стихами, подошел к высокому столу с выемкой, обмакнул перо и задумался… Так прошло минут пять, наконец Лермонтов бросил с досадой перо и сказал:

– Нет, ничего нейдет в голову. Печатай так, как есть. Сойдет с рук…

Однажды Лермонтов был у Краевского в сильном волнении. Он был взбешен за напечатание, без его спроса, «Казначейши» в «Современнике», издававшемся Плетневым. Он держал тоненькую розовую книжечку «Современника» в руках и покушался было разодрать ее, но Краевский не допустил его до этого.

– Это черт знает, что такое! Позволительно ли делать такие вещи? –  говорил Лермонтов, размахивая книжечкою… –  Это ни на что не похоже!

Он подсел к столу, взял толстый, красный карандаш и на обертке «Современника», где была напечатана его «Казначейша», набросал какую-то карикатуру.

Однажды, во время стоянки, Лермонтов предложил находящимся в отряде Льву Пушкину, Глебову, Палену, Сергею Долгорукову, Баумгартену и некоторым другим пойти поужинать за черту лагеря. Это было небезопасно и собственно даже запрещено. Неприятель окружал лагерь и выслеживал неосторожно от него удалявшихся. Взяли с собой денщиков, расположились в ложбинке за холмом. Лермонтов, руководивший всем, уверял, что, наперед избрал место, выставил часовых и указывал на одного казака, фигура которого виднелась сквозь вечерний туман. Огонь был разведен с предосторожностями, причем особенно желали сделать его незаметным со стороны лагеря. Небольшая группа смельчаков пила и ела, разговаривая о возможности нападения со стороны горцев. Лев Пушкин и Лермонтов сыпали остротами и комическими рассказами, причем не обходилось без резких насмешек на разных известных всем присутствующим личностей. Особенно в ударе и веселье был Лермонтов, так что от слов его покатывались со смеху, забывая всякую предосторожность. Однако, все обошлось благополучно. Под утро, возвращаясь в лагерь, Лермонтов признался, что видневшийся часовой был не что иное, как поставленное им чучело. Таким образом, оказалось, что все пировали без всякого прикрытия, и, следовательно, подвергались великой опасности, которую сознавал только Лермонтов.

Тургенев, как всем известно, страдал жестокой подагрой. Раз как-то посетил его профессор Фридландер и стал утешать его тем, что подагру считают здоровою болезнью.

– Вы напоминаете мне слова Пушкина, –  ответил ему страдалец, –  он был однажды в очень скверном положении и один из приятелей утешал его тем, что несчастье очень хорошая школа. «Но счастье еще гораздо лучший университет», –  возразил ему на это Пушкин.

Мать Тургенева была равнодушна к успехам русской словесности и, когда произведения сына ее в 1850 году уже с восторгом читала вся Россия, она сама, живя в Москве, совершенно не читала ни одной статьи сына.

Иван Тургенев

Возвратившись в 1840 г. из-за границы, Тургенев съездил к своей матери; но не радостное это было свидание. Оба чувствовали, что по образу мыслей они стоят теперь еще дальше друг от друга, чем прежде, а вскоре вышла и открытая ссора.

Произошла она таким образом. Летом Тургенев всегда жил в Спасском, где, видя угнетение крепостных людей не только матерью, но еще более ее любимцами из дворни, всячески брал несчастных под свою защиту. Это-то обстоятельство особенно раздражало мать и подало повод к окончательному впоследствии разрыву. Ожидая, по обыкновению, к себе на лето сына, Варвара Петровна распорядилась, чтобы от ближайшей станции были расставлены верховые, которые должны были дать со станции знать о выезде молодого барина. Затем она приказала, чтобы все дворовые люди и сенные девушки, которых было более тридцати, к приезду Ивана Сергеевича выстроились: мужчины у подъезда, а женщины на балконе второго этажа над подъездом. Когда прискакавший верховой объявил, что барин едет, а затем подъехал и сам молодой барин, вдруг раздалось во все горло: «Ура, Иван Тургенев!» Возмущенный до глубины души этой нелепой встречей, Иван Сергеевич, не вставая с коляски, взглянул на балкон, где во главе женщин поместилась его мать, и, приказав повернуть назад, выехал обратно на станцию, а оттуда в Москву. Поссорившись с матерью, он лишился и средств к жизни, так как имение было все в ее руках. Воспитанный в роскоши, тут-то в первый раз испытал он и крайнюю бедность.

И.С. Тургенев был приглашен на бал в один дом. К началу обеда, когда все присутствующие сели за стол, Тургенев, не находя места, сел один в углу за маленьким столиком и ел поданный ему горячий суп. В это время какой-то генерал, бегая по комнате с тарелкой супа в руке и не находя себе нигде места, сердито подошел к Тургеневу и не зная, кто он такой, хотел его сконфузить за то, что тот не уступил ему своего места. «Послушайте, милостивый государь, –  обратился он к Тургеневу, –  какая разница между скотом и человеком?» – «Разница та, –  громко ответил Тургенев, –  что человек ест сидя, а скот стоя». Присутствующие расхохотались, а генерал, сконфуженный, поспешил удалиться.

Тургенев, как всем известно, страдал жестокой подагрой. Раз как-то посетил его профессор Фридландер и стал утешать его тем, что подагру считают здоровою болезнью.

– Вы напоминаете мне слова Пушкина, –  ответил ему страдалец, –  он был однажды в очень скверном положении и один из приятелей утешал его тем, что несчастье очень хорошая школа. «Но счастье еще гораздо лучший университет», –  возразил ему на это Пушкин.

Ивану Сергеевичу оставалось дописать несколько глав романа, но знакомые и друзья решительно не давали ему работать в Баден-Бадене. Тогда он решился уехать и остановился в маленьком городке Л., куда иностранцы осенью никогда не заглядывали. Любопытные жители этого городка были чрезвычайно заинтересованы таинственной личностью незнакомца, который запирался в своей комнате и но целым часам писал. В книге посетителей гостиницы он записал: «Иван, из России», что еще более придало таинственности ему в глазах обитателей города Л. Через несколько дней терпение их, наконец, лопнуло. Раз, когда Иван Сергеевич сошел к обеду, один из соседей обратился к нему с вопросом:

– Не правда ли, сегодня дурная погода?

Тургенев утвердительно кивнул головой и начал есть суп.

– Нравится ли вам наш город?

Снова утвердительный кивок головы.

– Позвольте вас спросить, вы по делу приехали сюда?

Тургенев покачал головой отрицательно.

– Значит для удовольствия?

– Еще того менее.

Наступила длинная пауза, после которой собеседник спросил опять:

– Долго вы рассчитываете еще здесь пробыть?

Тургенев вынул часы и взглянул на них.

– Еще три дня, 9 часов и 17 минут.

– Неужели же вы так точно знаете?

– Конечно.

– Но, позвольте узнать, почему это?

Иван Сергеевич провел рукой по длинным седым волосам и задумался.

– Приходилось ли вам слышать что-нибудь о русских нигилистах? –  спросил он.

– Конечно.

– Ну так честь имею рекомендоваться – я нигилист. На родине я был замешан в дело о заговоре, меня арестовали, судили и приговорили к строгому наказанию…

– Какому же?

– Мне предоставили выбор: или пожизненная каторжная работа, или ссылка на 8 дней в город Л.

Все слушали, затаив дыхание и не спуская глаз с говорившего.

– Ну, и я был настолько глуп, что выбрал последнее! –  угрюмо закончил Иван Сергеевич и принялся за телячью котлету.

Больше ему не было предложено ни одного вопроса.

Чтобы чем-нибудь жить, Тургеневу пришлось поступить в 1843 году на службу в канцелярию министра внутренних дел, графа Перовского.

Служба, однако, денег давала мало, и приходилось входить в долги, особенно когда через два года он, не находя в себе решительно никаких чиновничьих способностей, вышел в отставку. Тут-то и достигла нужда крайней степени, тем более, что Тургенев, никогда не умевший обращаться с деньгами, которые, все-таки получались за первые его литературные труды, готов был всегда поделиться последним с нуждающимся товарищем. Пришлось, наконец, так круто, что поэт зачастую оставался буквально без куска хлеба. Тогда-то Тургенев решился на такую штуку. Под предлогом беседы, стал он ходить в один немецкий трактир в Офицерской улице, куда приятели собирались дешево обедать, и, толкуя с ними, рассказывая и выслушивая анекдоты, рассеянно брал со стола хлеб и уничтожал его беспечно по ломтику. Это была вся его пища за целый день. Однако старый, покрытый морщинами и сгорбленный лакей заметил, наконец, эту проделку. Он подошел однажды к Тургеневу, когда тот уже выходил из трактира, и тихонько сказал ему: «Хозяин бранит меня, что я поедаю хлеб на столах, а вы, барин, виноваты больше моего». «Я не имел ничего при себе, чтобы вознаградить его за поклеп, –  рассказывал сам Тургенев, –  и когда настолько разбогател, что мог сделать для этого человека что-нибудь, старика уже не было в трактире».

Князь В.П. Мещерский, издатель газеты «Гражданин», посвятил одну из своих бесчисленных и малограмотных статей «дурному влиянию среды». «Не ему бы дурно говорить о дурном влиянии среды, – сказал Тютчев, – он забывает, что его собственные среды заедают посетителей». Князь Мещерский принимал по средам.

Когда канцлер князь Горчаков сделал камер-юнкером Акинфьева (в жену которого был влюблен), Тютчев сказал: «Князь Горчаков походит на древних жрецов, которые золотили рога своих жертв».

Тютчев очень страдал от болезни мочевого пузыря, и за два часа до смерти ему выпускали мочу посредством зонда. Его спросили, как он себя чувствует после операции. «Видите ли, – сказал он слабым голосом, – это подобно клевете, после которой всегда что-нибудь да остается».

Тютчев утверждал, что единственная заповедь, которой французы крепко держатся, есть третья: «Не приемли имени Господа Бога твоего всуе». Для большей верности они вовсе не произносят его.

Федор Тютчев

Княгиня Трубецкая говорила без умолку по-французски при Тютчеве, и он сказал: «Полное злоупотребление иностранным языком; она никогда не посмела бы говорить столько глупостей по-русски».

Тютчев говорил: «Русская история до Петра Великого сплошная панихида, а после Петра Великого одно уголовное дело».

Слабой стороной графа Д.Н. Блудова (председателя Государственного совета) был его характер, раздражительный и желчный. Известный остряк и поэт Ф.И. Тютчев (…) говорил про него: «Надо сознаться, что граф Блудов образец христианина: никто так, как он, не следует заповеди о забвении обид… нанесенных им самим».

Возвращаясь в Россию из заграничного путешествия, Тютчев пишет жене из Варшавы: «Я не без грусти расстался с этим гнилым Западом, таким чистым и полным удобств, чтобы вернуться в эту многообещающую в будущем грязь милой родины».

Про канцлера князя Горчакова Тютчев говорит: «Он незаурядная натура и с большими достоинствами, чем можно предположить по наружности. Сливки у него на дне, молоко на поверхности».

Однажды осенью, сообщая, что светский Петербург очень еще безлюден, Тютчев пишет: «Вернувшиеся из-за границы почти так же редки и малоосязаемы, как выходцы с того света, и, признаюсь, нельзя по совести обвинять тех, кто не возвращается, так как хотелось бы быть в их числе».

Некую госпожу Андриан Тютчев называет: «Неутомимая, но очень утомительная».

Описывая семейное счастье одного из своих родственников, Тютчев замечает: «Он слишком погрузился в негу своей семейной жизни и не может из нее выбраться. Он подобен мухе, увязшей в меду».

По поводу политического адреса Московской городской думы (1869 г.) он пишет: «Всякие попытки к политическим выступлениям в России равносильны стараниям высекать огонь из куска мыла…»

Во время предсмертной болезни поэта император Александр II, до тех пор никогда не бывавший у Тютчевых, пожелал навестить поэта. Когда об этом сказали Тютчеву, он заметил, что это приводит его в большое смущение, так как будет крайне неделикатно, если он не умрет на другой же день после царского посещения. Острота его дошла до императора, и запланированный визит не состоялся.

По поводу сановников, близких императору Николаю I, оставшихся у власти и при Александре II, Ф.И. Тютчев сказал однажды, что они напоминают ему «волосы и ногти, которые продолжают расти на теле умерших еще некоторое время после их погребения в могиле».

Некто, очень светский, был по службе своей близок к министру далеко не светскому. Вследствие положения своего, обязан он был являться иногда на обеды и вечеринки его. «Что же он там делает?» – спрашивают Ф.И. Тютчева. «Ведет себя очень прилично, – отвечает он, – как маркиз-помещик в старых французских оперетках, когда случается попасть ему на деревенский праздник: он ко всем благоприветлив, каждому скажет любезное, ласковое слово, а там, при первом удобном случае, сделает пируэт и исчезает».

Давным-давно, 28 августа 1828 года, в Ясной Поляне, что под Тулой, родился писатель, перевернувший не только литературу, но и весь мир. Лев Николаевич Толстой! После него человечество уже не могло жить по-старому… К Толстому действительно прислушивался весь мир.

Его считают самым серьезным писателем в истории мировой литературы. И в то же время – Лев Толстой стоит в одном ряду с Гомером и Сервантесом, а они оба были столпами остроумия.

Начнем с того, что он был исправным офицером и спортсменом. Отлично ездил верхом (до старости!), зимой отменно бегал на коньках, любил кататься на велосипеде на дальние расстояния, занимался на турнике, как настоящий гимнаст… Уже будучи пожилым человеком, он несколько раз проделывал пешком неблизкий путь из Москвы в Ясную Поляну.

Лев Толстой

Толстой любил солоноватый армейский юмор. Не только офицерский, но и солдатский. Их грубоватый, но комичный флирт, их находчивость и, как говорили в те времена, «молодечество». То есть – кураж, нахальство и бодрость. Он и сам был не чужд таких «богатырских» проказ – и не только в молодости. Мог на спор влезть на высокое дерево. А на склоне лет, когда однажды супруга, Софья Андреевна, опаздывала к обеду, Толстой всех подговорил спрятаться под столом – и сам залез в самое укромное место. А потом напугал супругу. Вот оно, молодечество!

В героические дни обороны Севастополя в Крымскую войну Толстой сражался на артиллерийских батареях. И, конечно, нередко, когда приходилось иметь дело с глупостью армейского начальства, в Толстом просыпался талант сатирика. Так случилось после неудачного сражения на реке Черной, когда генералы привели воинство к катастрофе. Толстой тогда написал:

Солдаты действительно, посмеиваясь в усы, в охотку пели эти язвительные куплеты. А многие фразы из этой песни Конечно, это горький юмор. Но все-таки юмор. И его понимали солдаты.

Иронией и сарказмом пропитаны многие эпизоды его книг. Она малозаметна, он не выпячивает смешное. Но вспомните описания, например, честолюбивых помыслов Андрея Болконского или метаний Пьера Безухова из «Войны и мира». Там можно разглядеть и самоиронию. А уж пьеса «Плоды Просвещения» – это просто праздник толстовского юмора. Жаль, что ее редко ставят в театрах. Ничего не написано лучше (и остроумнее!) о разобщении крестьянства и образованной России.

Петр Андреевич Вяземский записал рассказ Льва Николаевича Толстого о том, как тот ехал на почтовых.

Ямщик, подгоняя лошадей, подстегивал их кнутом и приговаривал:

– Ну, пошевеливайтесь, Вольтеры мои!

Льву Николаевичу показалось, что он ослышался. Но когда ямщик а в третий раз назвал лошадей Вольтерами, не выдержал:

– Да почем ты знаешь Вольтера?

– Я не знаю его, – ответил ямщик.

– Тогда почему ты называешь это имя?

– Помилуйте, барин, – сказал ящик. – Мы часто ездим с большими господами, так вот кое-чего и понаслышались от них…

Толстой говорил: «Есть три сорта рассказчиков смешного: низший сорт – это те, которые во время своего рассказа сами смеются, а слушатели не смеются; средний сорт – это те, которые сами смеются, и слушатели тоже смеются, а высший сорт – это те, которые сами не смеются, а смеются только слушатели». Лев Николаевич советовал, когда рассказываешь что-нибудь комическое, самому не смеяться, а то вдруг у товарищей сделаются скучные лица, и тогда вам станет неловко. Сам он любил рассказывать смешное с серьезным и даже грозным выражением лица. И каламбурил до конца своих дней. Однажды Софья Андреевна, жена писателя, принесла мужу лечебные капли. Толстой закапал и вдруг начал пищать. Жена в испуге закричала: «Левочка, что с тобой?!» А он очень серьезно ответил: «Так ведь тут написано: принимать по три капли, после пищи».

В разговорах и в переписке Толстой любил подтрунивать над своими собеседниками – в особенностями над литераторами. «Поезжайте за границу, выдьте замуж, подите в монастырь, заройтесь в деревню, но не будьте ни секунды в нерешительности. Это самое тяжелое и даже вредное состояние», – такой совет он дал одной даме.

А молодым писателям обычно говорил так: «Бросьте литературу, если хотите послушаться старика. Мне что ж! Я скоро умру… Но вам, начинающим, незачем тратить попусту время и развращаться». Как-то спросили Льва Николаевича, читал ли он книгу госпожи Н. Он воскликнул: «За что? Разве я вам что-нибудь дурное сделал?» Выслушав стихи Константина Бальмонта, Толстой меланхолически повторял: «Глупости, глупости…» Поэт потом говорил: «Старик ловко притворился, что ему не понравились мои стихи».

Из современных писателей он выделял Антона Чехова. Восхищался его рассказами. Но о театральных произведениях имел иное мнение. Однажды, после теплой беседы, он сказал Антону Павловичу на ухо громким шепотом: «А всё-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы ещё хуже!» А модного новеллиста Леонида Андреева он припечатал одной фразой: «Он пугает, а мне не страшно».

У Толстого были сложные отношения с поэзией. Он любил стихи, боготворил Пушкина, ценил творчество своего приятеля Фета. И сам время от времени писал стихи, не только сатирические, но всегда не без юмора:

Но к концу жизни он стал максималистом – и принялся отрицать искусство, в том числе и поэтическое. В письме 1908 года к С.В. Гаврилову он в весьма ироническом стихе определил сущность поэзии: «Я вообще считаю, что слово, служащее выражением мысли, истины, проявления духа, есть такое важное дело, что примешивать к нему соображения о размере, ритме и рифме и жертвовать для них ясностью и простотой есть кощунство и такой же неразумный поступок, каким был бы поступок пахаря, к<отор>ый, идя за плугом, выделывал бы танцевальные па, нарушая этим прямоту и правильность борозды.

Стихотворство есть, на мой взгляд, даже когда оно хорошее, очень глупое суеверие. Когда же оно еще плохое и бессодержательное, как у теперешних стихотворцев, – самое праздное, бесполезное и смешное занятие».

И дружба, и соперничество связывало Толстого с Тургеневым. Лев Николаевич волновался, что более легкомысленный приятель сильнее играет в шахматы… Однажды – впрочем, не из-за шахмат – они едва не доссорились до дуэли, но потом примирились. И Тургенев, бывая в России, любил заезжать в Ясную Поляну. За год до смерти седой, погрузневший Иван Сергеевич ужинал у Толстых в Ясной Поляне и решил показать им новомодный французский танец – канкан. Все смеялись, били в ладоши, а Тургенев отплясывал. Толстой посмеивался, а вечером записал в дневник: «Тургенев – cancan. Грустно».

О Максиме Горьком он говорил – не без уважения, но с иронией: «Злой человек. Он похож на семинариста, которого насильно постригли в монахи и этим обозлили его на все».

Как-то на пасху Шаляпин поздоровался с Толстым: «Христос Воскресе!» Он смолчал, дал певцу поцеловать себя в щеку, а потом очень серьезно сказал: «Христос не воскрес, Федор Иванович, не воскрес». А разве не было убийственной иронией его обращение к императору Николаю II в письмах: «Молодой человек…» Вопреки всем законам расшаркивания перед монархами.

Толстой любил музыку сильнее литературы. Неплохо играл на рояле. Даже немного сочинял, хотя никому не показывал своих опусов. Говорят, композитор Сергей Танеев однажды упросил Толстого сыграть свое произведение – вальс фа мажор – и, после финального аккорда, тут же убежал в соседнюю комнату – записать ноты, пока мелодию не забылась. Так в истории осталось несколько минут творчества Толстого-композитора. Но, обожествляя музыку, Толстой терпеть не мог Бетховена. Видел в нем нечто отталкивающее, фальшивое – как и в Шекспире. Титанам часто бывает тесновато на Олимпе…

Существует немало фотографий и киносъемок Толстого. Да, он был мировой знаменитостью, все стремились увековечить автора «Анны Карениной», который к тому же чуть ли не придумал собственную религию. Как-то фотограф готовил Толстых к групповому снимку. Рассаживал, что-то советовал. Толстой подвел черту: «Я едва не удерживаюсь, чтобы не выкинуть какую-либо штуку: не задрать ногу или не высунуть язык!» Уж очень ему хотелось молодецки покуражиться, как в прежние годы.

Обо Льве Толстом еще при жизни рассказывали разнообразные анекдоты. Их довел до совершенства и до абсурда писатель Даниил Хармс, который писал о яснополянском отшельнике примерно так: «Лев Толстой очень любил детей. Однажды он играл с ними весь день и проголодался. «Сонечка, – говорит, – а, ангелочек, сделай мне тюрьку». Она возражает: «Левушка, ты же видишь, я «Войну и мир» переписываю». «А-а-а, – возопил он, – так я и знал, что тебе мой литературный фимиам дороже моего «Я». И костыль задрожал в его судорожной руке». Это настоящее мифотворчество. Но его начал не Хармс! Образ Толстого еще при жизни Льва Николаевича «пошел в народ». И слепые, просившие подаяние в поездах и на вокзалах, пели самодеятельные куплеты о графе Толстом, его жене Софье Андреевне и Анне Карениной. Они в эти песенках попадали в самые пикантные ситуации, не имевшие отношения к реальной бурной биографии Толстого. Почему пели именно о Толстом? Риторический вопрос. Граф был настоящим всеобщим любимцем. Его любили даже, не прочитав ни одной толстовской строчки – как народного заступника.

Его считают самым мрачным из русских писателей – и для этого есть основания. Но, быть может, никто так не чувствовал природу комического, как Фёдор Михайлович Достоевский. Среди его произведений есть откровенно шуточные – и они важны для Фёдора Михайловича. Достаточно вспомнить «Пассаж в пассаже», в котором петербургский чиновник, проглоченный крокодилом, продолжал – конечно, поневоле – вести светскую жизнь, общаться с супругой и выслушивать оправдания подчинённых, что не всё можно быстро решить. Одна из самых юмористических его повестей – «Дядюшкин сон». Здесь тоже чрезвычайно ярко выделяется почерк Достоевского-фантаста: дядюшка периодически распадается на части, с невероятной натуралистичностью.

Федор Достоевский

И даже в самых трагических романах Достоевского находится место для комизма. В «Идиоте» это – уморительно смешные эпизоды, связанные с генералом Епанчиным. В «Бесах», например, такой сюжет: «Раз в театре, – устами старшего Верховенского в «Бесах» приводит историю писатель, – в коридоре, некто быстро приблизился к кому-то и дал тому при всей публике звонкую пощёчину. Разглядев тотчас же, что пострадавшее лицо было вовсе не то, которому назначалась его пощёчина, а совершенно другое, лишь несколько на то похожее, он, со злобой и торопясь, как человек, которому некогда терять золотого времени, произнёс точь-в-точь как теперь ваше превосходительство: «Я ошибся, извините, это недоразумение, одно лишь недоразумение». И когда обиженный человек всё-таки продолжал обижаться и закричал, тот с чрезвычайною досадой заметил ему: «Ведь говорю же вам, что это недоразумение, чего же вы ещё кричите!».

Кстати, после дебюта Достоевского – романа «Бедные люди», который критика встретила с восторгом, Виссарион Белинский писал: «С первого взгляда видно, что талант г. Достоевского не сатирический, не описательный, но в высокой степени творческий и что преобладающий характер его таланта – юмор». В другой статье о Достоевском он рассуждал так: «Молодой талант, в сознании своей силы и своего богатства, как будто тешится юмором; но в нем так много юмора действительного, юмора мысли и дела, что ему смело можно не дорожить юмором слов и фраз». А ведь Белинский открыл Достоевского.

В набросках Достоевского есть такие рассуждения: «Кто лишен способности понимать шутку, тот никогда не будет истинно счастлив», «Перестают понимать юмор и шутку. Это очень худой признак – признак упадка умственных способностей в поколении», «Дурной признак, когда перестают понимать иронию, аллегорию, шутку. Упадок образования, ума, признак глупости».

Способность видеть в жизни смешное, курьезное, было основой его творческого метода. «Нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было посмотреть с комической точки зрения», – вот одно из правил Достоевского. У него не только людям, но и животным присуще чувство комического. В «Петербургской летописи» молодой писатель изображает коня, «стоявшего смирно в ряду, уже давно дожевавшего последний клок сена, украденный с соседнего воза, и решившего от нечего делать сострить, то есть выбрать самого сурового и занятого прохожего (за которого он, вероятно, принял меня), легонько ухватить за воротник или рукав, потянуть к себе и потом, как будто ни в чем не бывало, показать мне, вздрогнувшему и вспрянувшему от тоскливой утренней думы, свою добродетельную и бородатую морду. Бедная кляча!»

Современный исследователь пишет: «Смех не только сопровождает героев Достоевского в жизни, не только слышится из подземелья, он воображается как непременное свойство обитателей других планет. «Положим, вы жили на луне, – перебил Ставрогин, – …вы там, положим, сделали все эти смешные пакости… Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну». В рассказе «Сон смешного человека» показана огромная эволюция смеха (от простодушных веселых шуток до снисходительной иронии), которая произошла на другой планете по отношению к герою».

Достоевский высоко ценил парадоксальное начало в гоголевском юморе. «Вообще достаточно было по какому-либо поводу упомянуть о Гоголе, – пишет мемуарист, – чтобы вызвать у Достоевского горячий восторг, – до такой степени он преклонялся перед гением этого великого писателя. Много раз, вспоминая различные места из произведений Гоголя, он говорил, что по реальности изображаемых лиц и неподражаемому юмору он ничего высшего не знает ни в русской, ни в иностранной литературах. Например, говорил он однажды, ничего более характерного и остроумного не мог придумать ни один писатель, как это сделал Гоголь, когда Ноздрев, после тщетных усилий заставить Чичикова играть в карты и окончательно рассердившись, вдруг отдает приказание своему слуге: «Порфирий, ступай скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено». Это был такой гениальный штрих в характере Ноздрева, который сразу выдвинул всю фигуру его и наиболее сильно очертил все внутреннее содержание этого бесшабашного человека».

Достоевского восхищали у Гоголя точность комической детали и краткость реплики: «Истинные художники знают меру с изумительным тактом, чувствуют ее чрезвычайно правильно. У Гоголя Манилов с Чичиковым в своих сладостях только раз договорились до «именин сердца». Другой, не Гоголь, по поводу разговора в дверях о том, кому прежде пройти, на вопрос Чичикова, «отчего же он образованный», непременно заставил бы Манилова насказать какой-нибудь чепухи вроде именин сердца и праздника души. Но художник знал меру, и Манилов отвечал все-таки очень мило, но весьма скромно: «Да уж оттого».

Любимой книгой Достоевского был «Дон Кихот», а это энциклопедия юмора – и площадного, и лирического.

Юмор Достоевского нередко касается мрачных сторон жизни, но он не черен. Автор просто считает себя вправе вышучивать всё на свете. Он нисколько не считал, что юмор унижает высокие материи. Он просто видел вторую, потаенную, сторону жизни – и она связана с абсурдом, с парадоксом. А тут без юмора не разберешься. Он стал первым великим абсурдистом русской и мировой литературы (хотя предшественников, если вдуматься, у него было немало).

Словом, смеховую сторону жизни он видел во всем. Это порой раздражало строгих читателей. Льву Толстому при чтении «Братьев Карамазовых» мешали «многословные шуточки» (дневниковая запись 12 октября 1910). В. Набоков считал Достоевского «суетливым комиком».

«В основном юмор Достоевского – это смех сострадания и сочувствия к искаженной человечности, улыбка печальной любви к человечески священному в его нелепой или причудливой форме», – пишет современный исследователь. Добавим склонность к парадоксализму. И умение вышучивать всё на свете, без исключения.

О писателе рассказывали такие анекдоты:

Федору Михайловичу Достоевскому немало досаждали пожары в Старой Руссе, где он поселился с семьей вдали от суетной петербургской жизни. Пожары в этом городе случались зимой и летом, нередко выгорали целые улицы деревянных домов. Писатель очень тревожился, если начинался пожар и в ночи раздавался звон пожарной колокольни. Он первый просыпался, будил близких, сам шел смотреть, где и что горит. Супруга писателя Анна Григорьевна в своих воспоминаниях приводит такой любопытный эпизод: «Помню, как ранней весной 1875 года мы переезжали с зимней нашей квартиры в доме Леонтьева на дачу Гриббе, сторож нашего дома, прощаясь, печально сказал: – Пуще всего мне жаль, что из дома уезжает барин Федор Михайлович. – Почему так? – спросила я, зная, что муж не имел с ним каких-либо сношений. – Да как же барыня: чуть, где ночью пожар и зазвонят в соборе, барин уже тут как тут, стучится в сторожку: вставай, дескать, где-то в городе пожар! Так про меня пристав говорит: во всем нашем городе нет никакого исправнее сторожа генерала Леонтьева, – чуть зазвонят, а он уже у ворот. А теперь как я буду? Как мне барина не жалеть? Придя домой, я передала мужу похвалу нашего сторожа. Федор Михайлович рассмеялся и сказал: – Ну, вот видишь, у меня есть достоинства, о которых и сам я не подозревал».

Федор Достоевский писал письмо редактору журнала «Русский вестник» Каткову. В Петербург – из Семипалатинска. Писал он о своем романе, который собирался предложить журналу. Достоевский написал: «Роман мой я задумал на каторге, во время пребывания моего в г. Омске». «На каторге? Нет, это слово здесь неуместно», – подумал Достоевский и зачеркнул его. Поставил другое слово. Получилось так: «Роман мой я задумал в неволе…» «В неволе? И это слово в этом письме тоже, пожалуй, неуместно». Достоевский зачеркнул и это слово и поставил третье. Получилось так: «Роман мой я задумал на досуге, во время пребывания моего в г. Омске».

Достоевский вышел из казино. Лицо у него было хмурое. Думал хоть немножко поправить свое денежное положение, а вот проиграл в рулетку последние триста рублей. Пройдя несколько шагов, он встретил своего петербургского знакомого.

– Что это у вас такое хмурое лицо? – спросил знакомый.

– Да вспомнился мне мой капитан Лебядкин.

– Но ведь его стихи всегда навевают веселые мысли.

– Смотря какая тема его стихов. Бывает, что навевают и грустные.

– А что вы вспомнили из его стихов?

– Если бы он сейчас был здесь, он прочел бы нам такие стихи:

– Очень похоже на капитана Лебядкина, – засмеялся знакомый.

– А то как же? Стихи его ни с чьими другими стихами не спутаешь, – грустно улыбнулся Федор Достоевский.

Брат Федора Достоевского, Михаил Достоевский, арестованный было по делу петрашевцев, вскоре был освобожден.

– Как вы теперь живете? – спросил у Михаила Достоевского его знакомый.

– Политикой я не занимаюсь. Я от нее ушел.

– А чем занимаетесь?

– Чистой литературой.

– Не останавливайтесь на полпути. Идите дальше.

– Хочу заняться журналистикой.

– Идите еще, еще дальше.

– Куда же еще дальше?

– Займитесь-ка, молодой человек, коммерцией, – сказал, улыбнувшись, знакомый Михаила Достоевского.

Но и сам Достоевский коллекционировал смешные случаи и фразы. Например, в сибирской ссылке он записал следующее:

Вышел на дорогу, зарезал мужика проежего, а у него-то и всего одна луковица. «Что ж, бать, ты меня посылал на добычу; вон я мужика зарезал и всего-то луковицу нашел». – «Дурак! Луковица – ан копейка, люди говорят. Сто душ, сто луковиц – вот те и рубль.»

«Что везешь?» – «Дрова». – «Как дрова, дурак, это сено». – «Коль сам знаешь, так чего спрашиваешь?» – «Как ты смеешь так отвечать! Чей ты?» – «Женин, батюшка». – «Дурак! Я говорю, чей ты? Кто у вас старше, кто всех больше?» – «Никита длинный всех больше, батюшка, вытянулся». – «Дурак! Я спрашиваю, кто старший, кого вы боитесь?» – «А у соседа Михайлы сучка есть, презлющая! Без палки никто не ходи.»

«Да у кого?» – «Да у нашего Зуя».

На грош, что ли, аль на два? Ну, режь на два, пускай люди завидуют.

Такий дурный, як сало биз хлиба, и мудреный, как бублик, – ни конца, ни начала.

Две лени вошли в сад. Легла одна лень под яблонькой. «Ах, какие, говорит, славные яблочки; вот кабы сорвалось да мне в рот». А другая лень: «Экая ты лень, лень! Как тебе говорить-то не лень?»

«Что ж ты, небось, мастерство имел?» – «Да пробовал сапоги тачать, всего-то одну пару стачал». – «И покупали?» – «Да нарвался такой, сто, видно, Бога не боялся, отца-мать не почитал, наказал его Господь!»

Мужик рубит дрова жиду и кряхтит.

– А цево зе ты кряхтишь?

– А чтобы легче было, жид.

– Ну, ты руби, а я буду кряхтеть.

Кряхтел, да потом деньги стал вычитать при расплает: я, дескать, кряхтел, тебе легче было!

Был у меня от батюшки дом двухэтажный каменный. Ну, в два-то года я два этажа и спустил, т. е. остались мне только одни ворота без столбов.

– Смотри не болтай.

– Да уж никому, кроме базару.

Прежде-то я куды была толстая, а теперь словно иглу проглотила!

Так похудел, что сквозь запертые двери пройдет.

Сапоги – красный и черный. «Да, ваше благородие, там нет парных, там тоже красный и черный остались».

Фу! столько наговорил, что на трех возах не увезешь.

Советская литература начиналась с великого острослова Владимира Маяковского. Вряд ли вы найдете у него хотя бы одно стихотворение, даже самое трагическое, без юмора, очень своеобразного. Великий мастер каламбура и самых «непарламентских» шуток. Он часто встречался с читателями, выступал с азартом по всей стране и на всех творческих вечерах замечательно читал свои стихи.

Кукрыниксы. Шарж на Владимира Маяковского

На этих встречах из зала Маяковскому кидали реплики и задавали вопросы. Поэт никогда не уклонялся от ответов и активно участвовал в полемике. Маяковского любили за дерзкие остроты и очень остроумные реплики. Вот некоторые примеры шуток и острот поэта:

– Маяковский, ваши стихи непонятны.

– Ничего страшного, если молодой отец непонятливый, зато ваши дети поймут.

– Нет, и дети мои не поймут!

– А вы уверены, что ваши дети пойдут в вас? Скорее всего, у них мама умнее, а дети похожи на нее.

– Скажите, а кто выше, вы или Демьян Бедный?

– По росту я, а по ширине Демьян Бедный.

– Маяковский, ваши стихи не волнуют, не греют и не заражают!

– Мои стихи не море, не печка и не чума.

– Я многое не улавливаю в ваших стихах, а мой друг вообще ничего не понимает.

– Скажи мне кто твой друг, и я пойму кто ты.

– Маяковский, как вы себя чувствуете в русской литературе?

– Хорошо чувствую, ведь я не бесчувственный.

– Ваше последнее стихотворение слишком длинно…

– А вы его сократите, а вырезанное сохраните. Знаете, на одних обрезках вы сможете себе имя составить.

Бесплатный семинар «Как привлечь удачу в год Лошади».

На столе у поэта лежат записки с вопросами. Маяковский запускает руку в груду записок и перебирает их.

В этот момент он слышит голос из зала:

– Что вы там роетесь? Читайте всё подряд! Что вы ищете?

– Что ищу? Ищу в этой куче ваши жемчужные зерна.

– Маяковский! Вы что думаете, что здесь сидят только кретины и идиоты?

– Ну что вы! Зачем же так обобщать. Вы говорите только о себе.

– Ваши шутки до моего понимания не доходят…

– Что же делать? Подождите, дойдут. Это эффект жирафа, который слышит шутку в понедельник, а смеяться начинает только во вторник.

– Маяковский! Вы считаете себя пролетарским поэтом, коллективистом, а всюду пишите: «Я, я, я»!

– А вы полагаете, что царь Николай II был коллективистом, если всегда писал «Мы, Николай II…»?

– Маяковский, вы от скромности не умрете. Всё время, как гречневая каша, себя хвалите.

– Говорить о себе надо только хорошее, а плохое расскажут о тебе твои друзья.

На вечере поэзии Маяковский с темпераментом читал свои новые стихи. В этот момент из второго ряда поднялся очень толстый мужчина с бородой и шумно стал пробираться к выходу, препираясь с шикающими на него зрителями. В зале поднялся ропот возмущения, а Маяковский перестал читать стихи и грозно спросил:

– А это что за волосатая, из ряда вон выходящая личность? – а затем, чтобы разрядить обстановку, с иронией и как бы извиняя бородача, добродушно добавил:

– Побриться пошел.

Однажды в московском «Кафе поэтов» композитор Сергей Сергеевич Прокофьев играл свою фортепьянную пьесу «Наваждение». В кафе за одним из столиков сидел Владимир Маяковский. Он с наслаждением слушал музыку и что-то увлеченно рисовал на листе ватмана.

В конце вечера Прокофьеву вручили его портрет, подписанный следующим образом: «Сергей Сергеевич играет на самых нежных нервах Владимира Владимировича».

Владимир Маяковский любил посещать зоопарк и с интересом наблюдать за поведением животных. Однажды поэт вместе с Лилей Брик отправился в московский зоопарк.

Во время осмотра они остановились у вольера, где увидели огромного оленя, на голове которого красовались четыре рога вместо двух.

– Что это за странное животное? – спросила у Маяковского Лиля.

– Трудно сказать, – ответил поэт, – но скорее всего это вдовец, который женился второй раз.

Как-то, будучи студентом Лондонского университета, Самуил Маршак хотел уточнить время. Он ещё недостаточно освоил английский, однако попытался сформулировать свой вопрос местному аборигену:

– What is time? (Что такое время?)

– О, это сложный философский вопрос… – услышал он в ответ.

Замечательный поэт-песенник Михаил Матусовский, создатель бессмертных «Подмосковных вечером» и «На безымянной высоте», вспоминал, как однажды в его комнате раздался телефонный звонок.

Женский голос чинно сообщил: «С вами будет говорить Маршак».

Самуил Маршак

Самуила Яковлевича он нередко встречал на общих выступлениях перед читателями, но близко не был знаком. И потому было неожиданно, что Маршак лично звонят ему.

– Снимаю трубку и слышу: «Дорогой мой, хочу попросить вас об одной любезности. Не в службу, а в дружбу. Сегодня у меня назначена встреча с читателями на избирательном участке. Но подводит сердце. Не могли бы вы меня выручить и выступить вместо меня?»

– Я оторопел, – продолжал Михаил Львович. – Заикаясь, ответил, готов хоть сейчас. Но вопрос в другом: согласится ли публика на такую замену?

– Не понимаю, – подал голос Маршак.

– Ну как же. Избиратели, прочитав в пригласительных билетах о встрече с Маршаком, приведут с собой детей. И что я с ними буду делать?

– Это исключено, – категорически заявил Самуил Яковлевич. – В билетах ясно указано: встреча с избирателями, а не с детьми избирателей. Я очень рад, голубчик, что вы быстро откликнулись на мою просьбу.

– В назначенный час я приехал по указанному адресу на избирательный участок. И только приоткрыл парадную дверь, понял, что был прав: подъезд был наполнен детским писком, напоминавшим птичьи базары. Молодые люди пришли на встречу с автором «Мистера Твистера» и «Человека рассеянного». Для меня это была первая встреча с подобной аудиторией.

И вот я появился на сцене. И первое, что услышал, был детский голосок: «Смотри, дядя Маршак приехал». Я тут же, наверное, напрасно отреагировал: «Ребята, я – не Маршак».

Зал оглушительно откликнулся стоном разочарования.

Тут же я поправился: «Но я тоже пишу стихи и сейчас прочту вам их».

Но зал уже не реагировал на мое предложение. Он продолжал неодобрительно шуметь, гудеть, а некоторые сорванцы даже пробовали освистать «лже-Маршака».

И как я ни пытался увлечь ребят своими смешными, как мне казалось, историями, этого сделать не удалось…

Вечером того же дня я позвонил секретарше Самуила Яковлевича, справился о его здоровье. Узнав, что ему лучше, я попросил передать Самуилу Яковлевичу, что в следующий раз охотно выполню любую его просьбу кроме одной, никогда не буду замещать Маршака.

Как-то раз в подмосковном писательском санатории одновременно отдыхали Корней Чуковский и Самуил Маршак. Вслед за ними туда приехала и Агния Барто. Жили все они на одном этаже, который убирала молоденькая девушка, приехавшая в Москву из глухой провинции. Однажды уборщица спросила у Барто:

– Вы тоже писательница? И тоже в зоопарке подрабатываете?

После распросов выяснилось, что Маршак рассказал простодушной провинциалке, что у писателей заработок непостоянный, и что когда им приходится туго, они работают в зоопарке и изображают там зверей. Маршак надевает шкуру льва, а Чуковский («тот длинный из 101‑й комнаты») – костюм жирафа.

– А платят им неплохо, – добавила девушка. – За льва – 300 рублей, а за жирафа – 250!

Барто пересказала историю Чуковскому, с которым дружила, и они вместе посмеялись над тем, что шутка нашла доверчивого слушателя. А потом Чуковский внезапно погрустнел и сказал:

– Вот всю жизнь так: ему – 300, мне – 250…

Самуил Маршак обладал тонким чувством юмора. В середине 1930‑х годов проходило празднование тысячелетнего юбилея персидского поэта Фирдоуси, советские газеты много писали о нём, имя было постоянно на слуху. Литературный критик Цецилия Кин и Маршак ехали в Ленинград из Москвы, у них были билеты на обычный поезд, но Самуил Яковлевич хотел попасть на «Стрелу». Маршак разыскал вокзальное начальство, сказал, что он племянник Фирдоуси, а рядом с ним внучка великого поэта – Машенька Фирдоуси. Начальник не сообразил, что юбилей поэта был тысячелетним, и без лишних разговоров поменял билеты его «родственникам».

Когда Маршак уже не мог сам выступать с докладами, их читал Лев Кассиль. Злые языки стали называть Кассиля «громкоговорителем Маршака». Когда Кассиль рассказал об этом, Самуил Яковлевич предложил:

– А ты скажи им, дуракам, что поступаешь как король, которому для тронной речи в парламенте текст всегда пишет премьер-министр.

Педагогу Августе Викторовой Маршак говорил:

– Августа, я очень хочу сочинить про тебя стихотворение. Только для тебя нет рифмы – получается одна «капуста».

В начале войны из Москвы были высланы все граждане немецкого происхождения, но Маршаку удалось совершить невозможное, и, когда он проводил в эвакуацию жену и сына, при нём осталась его секретарь, старенькая рижская немка Розалия Ивановна. Маршак не был бы Маршаком, если бы перестал шутить. И вот каждый вечер, когда объявляли воздушную тревогу, он стучал к ней в дверь и провозглашал:

– Розалия Ивановна! Ваши прилетели!

Портному, который дорого брал за пошив, Маршак написал:

Министру, который заставил долго ждать в приёмной, Маршак посвятил две строки:

Писательнице Раисе Васильевой, с которой однажды допоздна засиделись над рукописью «Фабричные заводские», Маршак сочинил расписку:

А историку Евгению Викторовичу Тарле к 75‑летию Маршак написал так:

Когда Маршаку предложили дачу в Переделкино, где десятилетием раньше поселился Чуковский, Самуил Яковлевич отказался. Просто он знал, что Корней Иванович завел для переделкинской ребятни ежегодный праздник: костер в лесу, куда приглашал артистов, фокусников и музыкантов, а сам Чуковский читал стихи… «Мне пришлось бы разжигать костры на соседней поляне, а я боюсь открытого огня», – ворчал Маршак. Они конкурировали буквально во всем: у кого больше правительственных наград. Чьи стихи легче запоминают наизусть дети. Кто моложе выглядит. О чьих чудачествах ходит больше анекдотов. Наконец, кто более счастлив в семье. Вернее, менее несчастен.

Шолохов, подобно Гомеру, всегда писал смешно, даже, когда речь шла о самых трагических, кровавых обстоятельствах. Это, несомненно, знают все его читатели. И многочисленные выступления Шолохова на партийных и писательских съездах всегда сопровождал «смех в зале». На одном из таких форумов он говорил: «К примеру, бывает и так. Написал писатель посредственную книгу – он и не рассчитывал на успех, трезво рассчитывая на свои возможности. Он считал, что следующая книга будет лучше. И вдруг получает вторую премию. Так нет бы по совести сказать: «Братцы, что вы делаете? Не давайте премию, книга моя недостойна ее». Шалите, таких простаков не было еще! Берет писатель премию, а спустя немного времени начинает думать, что не только он сам недооценил себя, но и другие, кто присуждает премии, и что книга его смело могла пойти не на вторую, а на первую премию… Не берусь съезду предлагать что-нибудь определенное по этому поводу. Но ясно одно – что мы обязаны ходатайствовать перед правительством о коренном пересмотре системы присуждения премий работникам искусства и литературы, потому что так дальше продолжаться не может.

Улыбка Михаила Шолохова

При такой системе, если она сохранится, мы сами разучимся отличать золото от меди, а окончательно дезориентированный читатель будет настораживаться, увидев книгу очередного лауреата.

Высокая награда не может даваться легко и даваться походя, иначе она перестанет быть высокой.

Подумайте, что будет через десять – пятнадцать лет с некоторыми талантливыми представителями искусства и литературы, если утвердится существующее положение о премировании. Женщину, которую мы все любим за ее яркий и светлый талант (я говорю об Алле Константиновне Тарасовой), станут водить под руки, так как самостоятельно она ходить не сможет, будучи обремененной непомерной тяжестью медалей, которые она получила и еще получит. Я уже не говорю о т. Симонове. Он смело будет давать на-гора по одной пьесе, одной поэме, по одному роману, не считая таких мелочей, как стихи, очерки и т. д. Стало быть, три медали в год ему обеспечены. Сейчас Симонов ходит по залам съезда бравой походкой молодого хозяина литературы, а через пятнадцать лет его, как неумеренно вкусившего славы, будут не водить, а возить в коляске.

Ведь это же ужасно!

Уже сейчас многие медалисты внушают к себе если не восторг, то некоторый трепет. А что будет дальше?

На днях я увидел человека в штатском – вся грудь в золоте и медалях. Батюшки, думаю, неужели воскрес Иван Поддубный? Пригляделся – фигура не борцовская: оказывается, это не то кинорежиссер, не то кинооператор. Вот тут и разберись, что к чему. Нет, товарищи писатели, давайте лучше блистать книгами, а не медалями.

Медаль – это дело наживное, а книга – выстраданное.

Только большая и глубокая тревога за литературу заставляет говорить товарищам по оружию иногда неприятные вещи.

Со свойственной скромностью и по неписанной обязанности докладчик К. Симонов умолчал о себе. Разрешите мне восполнить этот пробел.

Здесь не время и не место заниматься разбором отдельных его произведений. Хочется сказать о всей совокупности его творчества.

К. Симонов отнюдь не новобранец в литературе, а достаточно пожилой и опытный боец. Написал он тоже достаточно много и во всех жанрах, которые свойственны литературе. Но когда я перечитываю его произведения, меня не покидает ощущение того, что писал он, стремясь к одному – лишь бы вытянуть на четверку, а то и на тройку с плюсом. А ведь он, бесспорно, талантливый писатель, и его нежелание (о неумении тут не может быть и речи) отдать произведению всего себя, целиком, заставляет тревожно задумываться. Чему могут научиться у Симонова молодые писатели? Разве только скорописи да совершенно не обязательному для писателя умению дипломатического маневрирования. Для большого писателя этих способностей, прямо скажу, маловато. Особую тревогу вызывает его последняя книга: с виду все гладко, все на месте, а дочитаешь до конца – и создается такое впечатление, как будто тебя, голодного, пригласили на званый обед и угостили тюрей, и то не досыта. И досадно тебе, и голодно, и в душе проклинаешь скрягу хозяина.

Не первый год пишет т. Симонов. Пора уже ему оглянуться на пройденный им писательский путь и подумать о том, что наступит час, когда найдется некий мудрец и зрячий мальчик, который, указывая на т. Симонова, скажет: «А король-то голый!» Неохота нам, Константин Михайлович, будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее поплотнее, да одежку выбирай такую, чтобы ей век износу не было!

По старой дружбе не могу не помянуть здесь И.Г. Эренбурга. Не подумайте, что я снова собираюсь спорить по творческим вопросам, упаси бог! Хорошо спорить с тем, кто яростно обороняется, а он на малейшее критическое замечание обижается и заявляет, что ему после критики не хочется писать. Что же это за спор, когда чуть тронешь противника, а он уже ссылается на возраст и будит к себе жалость? Нет, у нас лежачего не бьют. Пусть лучше Эренбург пишет… Он делает большое и нужное дело, активно участвуя в нашей общей борьбе за мир. Но ведь критикуем мы его не как борца за мир, а как писателя, а это – наше право. Вот, в частности, он обиделся на Симонова за его статью об «Оттепели». Зря обиделся, потому что, не вырвись Симонов вперед со своей статьей, другой критик по-иному сказал бы об «Оттепели». Симонов, по сути, спас Эренбурга от резкой критики. И все-таки Эренбург обижается. Объяснить это можно, пожалуй, только той «обостренной чувствительностью», которой Эренбург наделил всех писателей в своей недавней речи на съезде.

Но нам особенно беспокоиться по поводу перепалки между Эренбургом и Симоновым не стоит. Они как-нибудь помирятся.

Единственный вопрос хотелось бы мне задать т. Эренбургу. В своем выступлении он сказал: «Если я смогу еще написать новую книгу, то постараюсь, чтобы она была шагом вперед от моей последней книги» – то есть от «Оттепели». По сравнению с «Бурей» и «Девятым валом» «Оттепель», бесспорно, представляет шаг назад. Теперь Эренбург обещает сделать шаг вперед. Не знаю, как эти танцевальные па называются на другом языке, а на русском это звучит: «топтание на месте». Мало же утешительного вы нам наобещали, уважаемый Илья Григорьевич!

О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством».

А ведь на таких благородных собраниях было принято рассуждать патетично и серьезно!

Приведем некоторые шутки Шолохова, сказанные мимоходом:

О Сталине: «Был культ личности, но ведь и личность была!»

О Брежневе, когда столкнулся с его недомыслием в сфере культуры: «Зато он охотник хороший…»

«Пришли ко мне шесть баб из станицы Слащёвская. Сыновей осудили за кражу… с десяток арбузов. Так я написал прокурору, что я тоже любил воровать арбузы – такие слаще своих».

«Неужто на Ангарской гидроэлектростанции будет действовать рыбоприёмник, куда зайдёт только рыбина с высшим политехническим образованием?!»

О писателях-конъюнктурщиках: «Новая домна – новая книга!»

Обнародует записку на читательской конференции: «Как вы относитесь к образу Лушки? Мой учитель по литературе говорит, что Лушку из «Поднятой целины» надо принимать с отвращением. А мне нравится».

– Мне тоже, – ответил автор.

Выслушал от какого-то кинорежиссёра в Голливуде: «Знаете, я читал отрывки из ваших произведений…» Ответил: «Когда ваши фильмы появятся у нас, тоже посмотрю отрывки из них».

«Как же всё отдавать? А самому что? Без штанов ходить?» – так ответил он на вопрос: «Правда ли, что все гонорары жертвуете на нужды района?» Видно, вспомнилось, что Шолохов и Сталинскую, и Ленинскую премии передал на общее благо: одну – в Фонд Обороны, а вторую – на строительство школы.

«Когда легко пишется, это подозрительно».

«У нас сейчас немало «великих путешественников в пределах Садового кольца», – высказался он о писателях, которые пренебрегали возможностями шире и глубже знакомиться с жизнью страны.

«В вашем рассказе сюжет, как изношенная пружина» – это отзыв молодому писателю. Второму высказал: «Прежде чем чеботарь берётся тачать сапоги, он должен научиться этому…»

«И лес трещит, и комар пищит, то Михайло Ляксандрыч трёх сомов тащит». Такая внезапная песенка самого Шолохова запомнилась его друзьям по рыбалке.

«Полынь!» – ответил он, когда его спросили, какие цветы высадить у пьедестала бюста дважды Героя Социалистического Труда, что в обязательном порядке сооружались тогда по государственным установлениям.

«Нет, когда кто меня переубеждает, я сдаюсь, подчиняюсь», – ответил на реплику, что упрям и неуступчив.

О своём супружестве: «Прожили совместно пятьдесят лет и ни разу не разводились».

Ещё о супружестве, когда выяснял, как назвать 50‑летие свадьбы: «Золотая ли, бриллиантовая ли». Кто-то подсказал: «Стальная». Он уточнил: «Из нержавеющей!»

О сражениях с комарьём на охоте: «Мазаться? От комаров одно средство – терпение».

Рассказывал Валерий Павлович Друзин. Он возглавлял кафедру советской литературы в Литературном институте. Друзин вообще-то был фигурой значимой. В свое время его назначили на должность главного редактора журнала «Звезда». Это случилось после известного постановления ЦК партии 1946 года о журналах «Звезда» и «Ленинград», когда были подвержены остракизму Анна Ахматова и Михаил Зощенко.

В конце пятидесятых годов, когда формировался Союз писателей России Леонид Сергеевич Соболев пригласил его в первые заместители Председателя Союза, коим стал сам. А вскоре Всеволод Кочетов, став главным редактором «Литературной газеты», вспомнил про своего шефа по «Звезде», где сам работал заведующим отделом прозы, и сделал Валерия Павловича своим первым заместителем.

Так вот Валерий Павлович рассказывал, как однажды группа молодых иркутских поэтов, в которую он входил, приехала на выступление перед рабочими одного предприятия.

Прежде чем выйти на сцену, к профработнику предприятия, который должен был представлять поэтов, обратился Джэк Алтаузен.

– Вы только не перепутайте мою фамилию, – сказал он. – Часто путают. Так и объявляйте: выступает известный поэт Джэк Алтаузен.

Потом опять предупредил профработника. И еще раз.

– Не волнуйтесь. Так и объявлю.

– Не забудьте: Джэк Алтаузен, Джэк Алтаузен…

А потом отправились на встречу с рабочими.

Поприветствовав от лица всех собравшихся дорогих гостей, профработник объявил:

– А сейчас, товарищи, выступит известный поэт Джэк… Шимпанзе…

Парторг МГК при Московской писательской Организации Аркадий Васильев, написавший в свое время роман «В час дня, ваше превосходительство», выступал перед собранием Писателей и выкладывал негативные примеры поведения коллег за рубежом.

В частности, он сказал:

– Вот поэт Рудольф Бершадский, будучи в Конго, продал банку черной икры за двадцать долларов. Какой тут возникает вопрос?

Кто-то из зала крикнул:

– Где он икру достал?..

В 1977 году, когда принимали новую Конституцию, решили провести конкурс на новые слова к гимну СССР. Старые – с упоминанием Сталина – уже лет двадцать не пели, звучала только мелодия гимна. В конкурсе приняли участие самые известные поэты того времени, в том числе – популярный и еще сравнительно молодой Евгений Евтушенко и Сергей Михалков – автор прежней версии гимна, которую принял еще Сталин. В конкурсе победил Сергей Владимирович Михалков. Вскоре он оказался в одном лифте с несколькими писателями, среди которых был и Евтушенко, человек амбициозный. Он не мог успокоиться, что выбрали не его вариант. Евтушенко не выдержал и обратился к Михалкову:

– Ну ладно, пусть выбрали вас. Но признайтесь честно, что мои стихи все-таки намного лучше ваших! – и выжидательно уставился на Михалкова.

Улыбка Сергея Михалкова

Тот стоял в дорогой шубе, с тростью, и выглядел как барин. Он даже не взглянул на Евтушенко и не ответил ему ни словом. Лифт поднимался все выше и, наконец, остановился на его этаже. Михалков двинулся к выходу, и в дверях, обернувшись в сторону Евтушенко, негромко произнес:

– Иди, учи слова!

Автор поэмы «Зоя» Маргарита Иосифовна Алигер вспомнила про случай из жизни Маршака. Проводив семью в эвакуацию, он добился разрешения оставить при себе домработницу Розалию Ивановну. Она была немкой. А всех немцев по известным причинам из Москвы, к которой приближался враг, выселили. Власти пошли на встречу Маршаку поскольку он был одним из ведущих авторов «Окон ТАСС».

Но Маршак и в этих условиях оказался Маршаком. Когда во время очередной воздушной тревоги он находился дома, то непременно подходил к двери комнаты Розалии Ивановны, стучался в нее и говорил: «Розалия Ивановна, ваши прилетели!»

Во время войны всех писателей кормили в Доме литераторов, по бесплатным талонам. Время было трудное, полуголодное, даже состоятельные, знаменитые романисты нуждались в такой поддержке. Ходил на такие обеды даже Алексей Николаевич Толстой – благо, жил неподалеку от знаменитого писательского клуба. Однажды за обедом к нему подсел человек, известный тем, что состоит в той самой партии стукачей… Он навязчиво приставал к Толстому с вопросами. Тот отмалчивался, только с аппетитом ел, фыркал и вытирал губы. Но собеседник не отчаивался, снова и снова засыпал Толстого вопросами, которые оставались без ответов. Наконец, подали тефтели. Автор «Петра Первого» хмуро хранил молчание. Оба съели по две порции. Морща лоб, сосед снова принялся спрашивать Алексея Николаевича:

– А ведь скажите начистоту, Алексей Николаевич, ведь тефтели не те, не те…

Толстой неторопливо вытер губы, откинулся на спинку кресла и изрек:

– Молодой человек, тефтели те. Так и передайте.

Как-то на кремлевском приеме Алексей Толстой говорил не в меру велеречивые речи в честь товарища Сталина, коммунизма и советской власти. Иосиф Виссарионович незаметно подошел к нему и шепнул:

– Стараешься, граф, стараешься…

Вернувшись из эмиграции в СССР, Алексей Николаевич Толстой поселился в Царском Селе под Ленинградом. Когда классик советской литературы ездил по делам на своем авто в Северную столицу, на железнодорожном переезде у станции Шушары ему часто приходилось останавливаться и ждать, когда поднимут шлагбаум. Согласно легенде именно здесь, у шлагбаума, Толстой придумал имя злой крысе из «Золотого ключика», охранявшей заветную дверь в каморке папы Карло, – Шушара.

Современники Толстого рассказывали, что приезжавших в шикарный особняк советского классика гостей встречал старый слуга «красного графа», который говорил визитерам: «Их сиятельства нет дома, они уехали по делам в горком коммунистической партии»

Роман «Хлеб» был написан Алексеем Толстым по заказу самого Сталина, им писатель реабилитировал себя за предыдущее произведение – повесть «Восемнадцатый год», в которой он «просмотрел» выдающуюся роль Сталина в гражданской войне. Ходила байка, что писатель долго не мог найти вдохновения, чтобы написать «заказ». В 1939 году Алексей Толстой посетил Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. В павильоне Узбекистана демонстрировался роскошный ковер – чудо ткацкого искусства. Толстой подошел к директору и попросил продать ковер. Директор ответил, что при всем уважении к знаменитому писателю это невозможно: ковер – народное достояние. Толстой вернулся домой расстроенный. Ковер не выходил у него из головы, и он позвонил Сталину: рассказал о работе над романом «Хлеб и пожаловался, что работа идет неровно – он лишен уюта, ему недостает ковра, но ковер не продается. «Ничего, – ответил Сталин, – мы постараемся помочь вашему творческому процессу, раз вы поднимаете такие актуальные и трудные темы. Ваш «Хлеб» нужен нам, как хлеб насущный». К вечеру привезли ковер. Работа писателя пошла успешно, и вскоре он опубликовал роман «Хлеб», в котором Иосиф Виссарионович Сталин достойно показан истинным спасителем России.

В 1934 году Даниил Хармс написал шарж на Толстого в одном из своих «набросков» по случаю 1‑го съезда Союза писателей СССР – в своей обычной абсурдистской манере:

«Ольга Форш подошла к Алексею Толстому и что-то сделала. Алексей Толстой тоже что-то сделал. Тут Константин Федин и Валентин Стенич выскочили на двор и принялись разыскивать подходящий камень. Камня они не нашли, но нашли лопату. Этой лопатой Константин Федин съездил Ольге Форш по морде. Тогда Алексей Толстой разделся голым и, выйдя на Фонтанку, стал ржать по-лошадиному. Все говорили: «Вот ржет крупный современный писатель». И никто Алексея Толстого не тронул».

Как-то Алексей Толстой вместе с Корнеем Чуковским отдыхали в Кисловодске. Алексей Николаевич не упускал возможности разыграть кого-нибудь из окружающих. На свою беду, один из туристов спросил у писателя, почему не падают в пропасть вон те коровы на крутом склоне. Толстой с серьёзным лицом объяснил, что у местных коров две правые ноги вдвое короче двух левых, приспособились к ландшафту, так сказать

Поэтому коровы ходят только по кругу. А у их хозяев есть специальные костыли для правых ног, если животинке понадобится пастись на ровном месте. Восхищённый турист достал блокнот, чтобы зафиксировать описание конструкции этих костылей, которым тут же поделился писатель.

Другой наивный турист спросил у Толстого, как называется самая высокая местная гора. Тот ответил, что «Алла-Верды», и сегодня вечером их компания планирует на неё восхождение. Правда о том, что «Алла-Верды» – название местной шашлычной, вскрылась позже.

Петр Кончаловский написал портрет Алексея Толстого. Впрочем, сперва живописец изобразил самого писателя, а потом перед ним – на первом плане! – написал богатый натюрморт.

«Дополнение» к портрету было сделано без ведома графа. Когда Толстой увидел готовое полотно, он обомлел – уж не карикатура ли это на него? Но еще раз посмотрев на аппетитный натюрморт, хлопнул Кончаловского по плечу и сказал: «Это здорово! Это, это… Поедем обедать!»

Об этом великом жизнелюбе в книге о юморе хочется рассказать особо… Тем более, что в 2014 году мы отметили юбилей автора «Хождений по мукам».

Алексей Николаевич Толстой

Иван Бунин в своих мемуарах назвал его третьим Толстым. Что ж, Алексей Николаевич действительно в чем-то наследовал и Алексею Константиновичу, и Льву Николаевичу, однако нисколько не подражал ни тому, ни другому. В ХХ веке в России было немало крупных, даже великих писателей, но самым читаемым в стране был именно он, Третий Толстой.

Детство будущего литератора не было безоблачным. Отец прослыл человеком необузданным, классическим кутилой. Мать, урожденная Тургенева, вскоре после рождения сына навсегда рассталась с Николаем Толстым и стала спутницей жизни мелкопоместного самарского дворянина. Когда Алексею стукнуло 17 лет, суд установил, что юноша – все-таки сиятельный граф и сын уездного предводителя дворянства. Русскую усадебную жизнь он знал досконально и не отделял себя от многих поколений предков – воинов, чудаков, задир. Алексей Толстой и в литературу пришел как дворянский бытописатель. Впрочем, сначала ему пришлось поступить в петербургский Технологический институт, который он так и не окончил, полностью посвятив себя писательству.

Атмосфера Серебряного века с ее гниловатым духом декадентства ему претила, что, однако, не помешало найти собственную нишу в творческой среде. Толстой умел становиться необходимым для самой широкой аудитории. В Малом театре поставили его пьесу «Насильники», а незадолго до этого, в 1912 году, вышел в свет роман «Хромой барин», с которым автор довольно уверенно шагнул в большую русскую литературу. Помимо знания господского быта и умения создавать панораму из классических «тургеневских» сюжетов в этом произведении явлено главное – прекрасный литературный язык, удивительно пластичный, подходящий и для лирической прозы, и для добротного детектива. Да, Толстой нашел себя на стыке двух культур – высокой и массовой, и именно такого писателя нашей литературе недоставало. Он и в дальнейшем будет смело брать от разных литераторов то, что ему впору, понимая, что его талант все переплавит, и только завистники станут обвинять Алексея Николаевича во вторичности и плагиате.

Когда началась Великая война, переименованная позже в Первую мировую, тянуть солдатскую лямку из-за болезни глаз он не мог, но и отсиживаться вдали от фронта не собирался. Стал военным корреспондентом газеты «Русские ведомости», честно служил армии и Отечеству своим пером. Разумеется, выступал за войну до победного конца. Во время поездок в воинские части узнал и полюбил русского солдата, и это стало переломным в творческой жизни Толстого, слывшего доселе последним бытописателем русского дворянства, и только.

«Я увидел русский народ», – говорил он, побывав на фронте. «Мы стали крепким, решительным, чистым народом. Словно над всей Россией… пролетел трагический дух – дух понимания, спокойствия и роковых, мирового смысла задач», – писал в одной из статей того времени. События 1917 года этот военкор отождествлял с предательством (как и его герой из «Хождения по мукам», фронтовой офицер Вадим Рощин). Алексей Толстой помнил, как на улицах Варшавы русским солдатам бросали цветы… Смириться с бесславным выходом из войны, а чуть позже – с напоминавшим капитуляцию Брестским миром оказалось невмоготу.

В 1919 году он оказался в Константинополе. После жил во Франции и Германии, писал о трагедии все еще полыхавшей на Родине братоубийственной войны – это были первые наброски «Хождения…».

В эмиграции писатель ощутил «собачью тоску». Жить вне России бывший самарский дворянин просто не мог. Не укореняясь на чужбине, сначала пережидал военный коммунизм, затем – Гражданскую, а уж после начал готовиться к возвращению. Замышлял новые книги, поругивал эмиграцию. В 1922 году, переехав в Берлин, стал демонстрировать лояльность по отношению к большевикам, контактировал с Максимом Горьким, коего за границей считали полпредом «совдепии» в Европе. На скорый отъезд Толстого в Москву русское зарубежье отреагировало с обидой и даже яростью: «Скатертью вам дорога – но зачем же для своего верноподданничества вы сочли необходимым плюнуть в сторону подлинно голодающей, подлинно несчастной полумиллионной эмиграции, из которой 90 % перебивается с хлеба на квас, а 40 % – изможденных, туберкулезных и прочих тяжело недужных». Отныне в тех кругах к нему относились подчеркнуто неприязненно, хотя даже Бунин спустя годы признает, что «Петр Первый» – роман первоклассный.

«Советским классиком» по возвращении он стал далеко не сразу, при том что издавать его сочинения стали незамедлительно (во времена НЭПа проблем с этим не было). Молодая аудитория зачитывалась его «Аэлитой»: загадочный космос, жизнь на Марсе, да еще и бравый большевик Гусев как образец героя; к тому же – толстовское умение писать точно, образно, таинственно. Критика приняла книгу без восторгов, но ее снова и снова переиздавали, а в библиотеках за ней выстраивались очереди.

Быт графа в советской стране вовсе не напоминал идиллию или обильную трапезу с вином (как на замечательном портрете кисти Петра Кончаловского). Долгое время ему не доверяли, в каждой книге искали некий подвох, считали автора самым ненадежным из попутчиков. Но даже в те непростые для него годы он выглядел чрезвычайно успешным и при этом никогда не жаловался, не ныл – как его веселый Буратино или несгибаемый коммунист Шельга из «Гиперболоида инженера Гарина».

По-новому писал, как никто до него. Русская литература в целом трагична, аскетична, мрачновата, в общем-то недолюбливает «покорителей миров» и правды взыскует не земной, а небесной. Но еще один Достоевский или Лев Толстой стал бы для нашей культуры, наверное, лишним. У автора «Хождения по мукам» несмотря ни на что торжествует чувственное обожание жизни, побеждает вера и в собственные силы, и в Россию. В этой палитре настроений и состояний есть гнев, сарказм, кровавый натурализм, но куда больше – солнечного света, слепящего снега, искреннего смеха, неподдельного восхищения.

Название главного произведения Алексея Толстого гениально точно отражает судьбу страны в ХХ веке. О Гражданской войне написано несколько великих книг, включая, разумеется, «Тихий Дон» и «Белую гвардию». Однако и Шолохов, и Булгаков взялись осветить лишь по одному аспекту чудовищной исторической драмы. Первый рассказал о судьбах казачества, второй – о злоключениях бывших царских офицеров в Киеве. Замах их коллеги оказался шире. Тот показал и белое воинство, и самых разных красных солдат и командиров, и коренное крестьянство, и городскую интеллигенцию. Советский граф внимательно читал воспоминания белогвардейцев, в том числе Антона Деникина. Некоторые сцены сражений описал с опорой на факты, другие – с писательской фантазией. Главное же в том, что своей книгой Третий Толстой литературно закрепил за новой, советской Россией безусловное право на существование, показал, что система управления может ломаться, трагически меняться, но страна остается неодолимой, бессмертной.

Замечательный прозаик, увы, не оставил воспоминаний и даже набросков к ним. Друзья говорили, что ему этот жанр нисколько не подходил, хотя еще при жизни Алексея Николаевича признали классиком, а данный статус предполагает некоторое приобщение к мемуаристике. А ведь мог бы получиться захватывающий приключенческий роман, в котором невозможно предсказать события каждой следующей главы, нам была бы представлена книга поисков, раздумий, побед (личных успехов автора и взлетов его родной страны). Как бы то ни было, обо всем он рассказал в своих произведениях, в том числе незавершенных (зачем, право, тратить время на мемуары, когда тебя несет вперед стремительный поток событий). Красный граф ни на минуту не сомневался, что способен сказать нечто новое, всем необходимое, и на сей счет не обманывался.

Его запомнили гурманом, сибаритом, любителем шумных застолий, где он, остроумец, нередко фигурировал в центре внимания. За пиршественным столом часто сиживал в теплой компании, и многие впоследствии рассказывали о тех обедах и ужинах. Но работал в одиночестве, каждый день. Чаще – стоя за конторкой, реже – за письменным столом, иногда – в библиотеках и архивах.

Время Алексея Толстого пришло по большому счету в начале 1930‑х, когда Сталин начал «реабилитировать» русский патриотизм. Прозаик писал об Иване Грозном, Петре Великом, о соотечественниках периода Первой мировой… Признавая историческую правоту большевиков, подчеркивал их роль в строительстве новой великой державы, промышленности, системы просвещения и науки, в создании «своей» национальной литературы. Недруги называли его приспособленцем, однако в предвоенные годы сама государственная идеология приблизилась к Третьему Толстому, и именно такую власть принимали его любимые герои «Хождения по мукам». Писателя восхищали как мощь новых электростанций, так и доблесть Красной армии. По сердцу ему пришлась и роль литератора в новой России. Да, нужно было служить стране, не следовало перечить политике Сталина, но если исполнялись эти условия, если ты показал талант и трудолюбие, то можно было стать настоящим властителем дум. Или, как говаривал «отец народов», – «инженером человеческих душ».

В те времена красный граф открыто рассуждал о том, что считал главным: «Что такое Родина? Это прошлое народа, настоящее и будущее. Это его своеобразная культура, его язык, его характер, это цепь совершаемых им революций, исторических скачков, узлов его истории… К этому народу принадлежу и я. Это моя Родина. И моя задача вкладывать все мои силы в дело моей Родины».

Для него было ценно, что у нас снова зазвучало это важное слово, как и другое, не менее важное и дорогое – Россия.

В воспоминаниях его современников он иногда предстает каким-то водевильным персонажем: жизнелюб, эпикуреец – и только. Да, Толстой не был аскетом, не рядился в рубище праведников, однако уважение народа заслужил. Этот на редкость трудолюбивый литературный работник забывал обо всем постороннем, когда занимался любимым делом, умел в своих мыслях, переживаниях переселяться в ту эпоху, которая окружала его героев. Недаром же он признавался, что знает все пятна на камзоле Петра Великого. Роман о первом российском императоре так и остался неоконченным, но и написанные тома говорят о герое книги многое. Автор его не идеализировал, Алексей Толстой вообще не доверял человеческой безупречности. Как никто иной, он умел показать слабости и ошибки великих людей: царь на страницах романа впадает временами в ярость, бывает несправедлив и даже жалок, но при этом уподоблен флагманскому фрегату Отечества. Тема величия России Алексея Николаевича окрыляла.

В литературном поколении советского периода русской классики он выделялся неимоверной жаждой признания. Ощущал в себе немалую творческую силу и больше всего на свете хотел найти своего постоянного, преданного читателя. В том числе – среди детей, которым подарил не только изысканную книжку «Детство Никиты» и «Сорочьи сказки», но и популярнейшего «Буратино», начинавшегося как пересказ нравоучительной повести Карло Коллоди про Пиноккио. Итальянец смотрел на мир мизантропически, словно исполненный грусти-печали католический проповедник. У русского писателя получилась оптимистическая история, которая, быть может, точнее всего выражает натуру автора, его взгляд на мир. Буратино чем-то похож на непобедимого Ивана-дурака (эта связь с любимым героем русского фольклора очевидна) и при этом веселый, волевой, инициативный человечек, верящий в себя, идущий к заветной цели, невзирая на всевозможные неприятности. Таким и был Алексей Толстой.

В первые дни Великой Отечественной он написал: «Наша земля немало поглотила полчищ наезжавших на нее насильников. На западе возникали империи и гибли. Из великих становились малыми, из богатых – нищими. Наша родина ширилась и крепла, и никакая вражья сила не могла пошатнуть ее. Так же без следа поглотит она и эти немецкие орды. Так было, так будет. Ничего, мы сдюжим!» Эти слова подхватили миллионы людей, вставших на защиту Родины. Слишком многое пришлось им вытерпеть – даже то, что вынести, казалось бы, невозможно. Их подвигу красный граф посвятил «Рассказы Ивана Сударева», среди которых – всем известный «Русский характер».

Страшной осенью 1941 года он не сомневался в Победе, говорил о сибирских дивизиях и частенько повторял: «Страшен русский человек в ожесточении, страшен! Лихо придется немцу, ой, лихо!..» Тогда же признавался: «За эти месяцы тяжелой борьбы, решающей нашу судьбу, мы все глубже познаем кровную связь с тобой и все мучительнее любим тебя, Родина», – это была его главная тема.

«Русский гений схватился на жизнь и на смерть с гигантской фашистской машиной войны, и русский гений должен одержать победу», – подобные слова большого, мудрого писателя, обращенные к соотечественникам, в те годы были необходимы позарез. В 1943 году он пожертвовал Сталинскую премию на строительство танка. Работал мастер до последнего вздоха, в том числе – в Комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Рак легкого унес его, 62‑летнего, очень быстро. Кажется, Алексей Николаевич даже не успел отложить перо. Таким жизнелюбам дополнительных десятилетий в этом мире, как видно, не полагается.

Он ушел 23 февраля 1945‑го, в День Красной армии, которая уже рвалась к Берлину. В стране – и то был уникальный случай в годы войны – объявили государственный траур. В честь писателя и острослова.

За столиком в ресторане Дома литераторов Расул Гамзатов, писатель из ГДР Макс Вальтер Щульц, – автор романа «Мы не пыль на ветру» и ректор Лейпцикского Литературного института им. И.Бехера, и переводчица Евгения Кацева, работавшая тогда в журнале «Вопросы литературы».

Расул Гамзатов

Расул что-то сказал Максу Вальтеру Шульцу. Кацева стала переводить.

Не прерываясь, она продолжала беседу с гостем на немецком языке.

Расул не выдержал:

– Смотрите, какой замечательный у нас переводчик. Она даже мое молчание переводит…

Как-то поздней зимней ночью в московской квартире народного артиста СССР, певца Муслима Магомаева, раздался звонок в дверь. Что такое? Певец нехотя открыл. На пороге стоял бравый офицер.

– Товарищ Магомаев, вас срочно вызывает председатель Совета национальностей Верховного Совета СССР, народный поэт Дагестана Расул Гамзатович Гамзатов!

Срочно – значит, срочно.

Пришлось Магомаеву на скорую руку стряхивать с себя сон, одеваться – и ехать.

У подъезда его ожидала черная «Волга» на всех парах. Они быстро добрались до московского дома Гамзатова. Офицер проводил его до дверей, пригласил войти в просторную квартиру. Свет горел в дальней комнате. Туда и прошел Муслим Магометович.

За длинным обеденным столом сидел Расул Гамзатов. На столе – бутылка водки, два фужера для шампанского и крайне спартанская закуска. Половина яблочка или луковица, не более.

Расул пригласил Муслима сесть.

Налил по полному фужеру водки.

Произнес тост:

– За твоё море!

Они выпили до дна. С горем пополам занюхали.

Расул тут же налил по второму фужеру. Пустую поллитровку поставили на пол.

– А теперь – за мои горы!

Снова – до дна.

Тут появился офицер. Пригласил Магомаева следовать за собой. Снова – «Черная волга». На этот раз офицер проводил Магомаева до дверей его собственной квартиры.

После этого поэт и певец часто встречались. Магомаев исполнял песни на стихи Гамзатова. Но никогда они не напоминали друг другу об этом случае. Это была их тайна.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев, как известно, любил крепко выпить. Но, как ему казалось, в государственных интересах развернул беспощадную борьбу не только с алкоголизмом, но и с винопитием. На некоторое время даже слабый алкоголь был исключен из официальных церемоний – в том числе дипломатических. Продажа спиртного в буфетах официальных учреждений (как и домах творчества!) стала восприниматься как святотатство. Пожалуй, это было первое и последнее начинание Горбачева, которое система исполнила рьяно и с присущим советской власти максимализмом. Перестали продавать коньяк и вино и в буфете Верховного Совета СССР. Даже «для своих». Когда об этом сообщили Расулу Гамзатову, он задумчиво произнес:

– Что ж, будем проносить в себе!

Как-то в московском Доме литераторов Расул Гамзатов предложил Паперному с ним выпить. Тот благодарит, отказывается, мол, ему уже хватит. Отказывается и поэт Кайсын Кулиев ― он болен, ему нельзя.

Присутствующая здесь же переводчица Елена Николаевская говорит, что вообще не пьёт. Расул вздыхает:

– Никто не хочет пить. Только двое нас осталось ― пьющих.

– Кто же эти двое?

– Я и мой народ.

В начале 1990‑х годов, в разгар сепаратистских настроений в Дагестане, Гамзатов с присущей ему афористичностью отрезал: «Дагестан никогда добровольно в Россию не входил и никогда добровольно из России не выйдет».

Однажды в журнал «Молодая гвардия» на заседание редколлегии пришел Лев Иванович Ошанин, известнейший поэт-песенник, чтобы познакомить со своим новым романом в балладах об Александре Македонском и предложить его журналу.

Свое слово он начал с рассказа об истории создания нового произведения в необычном жанре.

– Это философский роман в балладах. Его я писал несколько лет. Я проехал и прошел сотни километров по тропам и дорогам, по которым шли воины Александра Македонского, в Афганистане и Персии. Называется роман «Вода бессмертия».

– Лев Иванович, – хмыкнул Владимир Фирсов, член редколлегии, – может, воду-то уберем?

– Ты все шутишь, Володя, а я серьезно говорю: над романом я трудился несколько лет. И название его мною выстрадано. Итак, баллада первая…

Прошел час, другой, а Ошанин все читал и читал свой философский роман в балладах «Вода бессмертия».

Геннадий Серебряков не удержался от эпиграммы:

Сергей Владимирович Михалков был в гостях у одного из писателей. Возле него вился сынишка хозяина дома. Сынишке шел второй годик.

Сергей Владимирович поднял его на руки, а тот взял и обдул высокого гостя.

Отряхиваясь, тот сказал хозяину дома:

– В-в-ваня… Представляешь, подрастет твой Максим, ты ему будешь говорить о том, какой прекрасный поэт Сергей Михалков. А он тебе скажет: «Да сцал я на твоего Михалкова». И в-в-ведь, подлец, будет прав…

Известный литературовед и критик Александр Львович Дымшиц всегда очень нежно вспоминал драматурга Шварца.

Выходило, что он впервые увидел его в поселке Всеволжское под Ленинградом. Там близ Мельничьего Ручья в дощатом домике и жил Евгений Львович Шварц, взрослый друг детворы со всей округи. В момент их встречи он был в окружении оравы ребят, которые охотно откликались на его фантазии. На сей раз шла раздача им разных ролей – пажей я королей, Иванушек-дурачков и Василис Прекрасных, Потом Шварц задавал им вопросы»

– А какое блюдо, – спрашивал он, – самое придворное при дворе? Ребята хором ему отвечали:

– Анчоусы под соусом.

Больше всех смеялся автор этой самой импровизации.

Увидев приехавшего Дымшица, Евгений Львович попрощался с ребятами.

С Дымшицем они пошли к нему в домик, делясь вестями о войне, которая уже во всю полыхала в Европе. Каждому было ясно, что рано или поздно она достигнет и нашей страны.

Когда это случилось, Евгений Львович в начале июля 1941 года сам пришел в военкомат на предмет «неполучения» им повестки.

Поскольку он страдал припадками так называемой «солнечной экземы», то лоб его был забинтован, как у раненого.

В военкомате ему предложили расписаться в какой-то ведомости. А у него, как известно, дрожали руки. Поэтому одной рукой он взял другую за кисть и стал медленно выводить свою подпись. На это ушло несколько минут.

Писарь не выдержал:

– И куда вы, папаша, собрались? Управимся с фрицами и без инвалидов.

Евгений Львович ответил: Я не инвалид. Это когда я пишу, у меня руки дрожат, а когда стреляю – никогда!

А потом Александр Львович встретил Шварца на Невском проспекте. На вопрос, что он намерен делать, тот с грустью в голосе ответил:

– Какие наши дела?.. Пишу. Вот пьесу дам театру. Сейчас нужна публицистика, сатира. Потом дежурства, разные мелочи.

Оказалось, что он часами дежурил на крыше писательского дома на канале имени Грибоедова и своими дрожащими руками гасил вражеские зажигалки.

– Читая много лет спустя, его лучшую пьесу «Дракон», – завершил свои воспоминания Александр Львович, – я подумал, что в рыцаре Ланцелоте жила душа самого Шварца. Это сам Шварц говорил о фашизме: «Я вызову на бой Дракона!..»

Критик и литературовед Зиновий Самойлович Паперный вспомнил однажды в разговоре об Эммануиле Казакевиче, авторе прекрасной повести «Звезда» и рассказа «Двое в степи», как тот с охотой принял предложение подготовить к изданию альманах «Литературная Москва». Собранные для альманаха рукописи были довольно-таки острыми по содержанию и могли принести составителю и редактору немало неприятных моментов в отношениях с цензурой.

– Мы ему настоятельно советовали отказаться от затеи, потому как альманах, даже если он и выйдет в свет, вызовет жестокую критику партийных товарищей. А ему лично могли грозить всякие неприятности.

Выслушав совет, Эммануил Генрихович сказал:

– Житель одного небольшого городка решил сбрить себе бороду. По сему случаю он пошел к учителю, дабы посоветоваться с ним.

Когда человек пришел в дом к учителю, тот брил себе бороду. В ответ на вопрос, что привело к нему гостя, тот поведал ему о своем решении и просил подсказать, стоит ли ему сбривать бороду.

– Ни в коем случае, – ответил учитель, добривая щеку.

– Учитель, – тихо молвил человек, – но вы же сами…

– Да, я сам. Но заметьте, сам и никого об этом даже не спрашивал.

Поэт, драматург, журналист Анатолий Владимирович Софронов долгие годы возглавлял журнал «Огонек». Был человеком популярным, близким к власти, много путешествовал. Не слишком одобрял шаткие преобразования Никиты Хрущева. Надо сказать, что Софронов был мужчиной упитанным, статным. И вот осенью 1964 года Хрущева сняли со всех должностей. Софронов, выпятив внушительный живот, вскоре после этого выступал на большом писательском собрании. Он громко, яростно произнес:

– Ну что, товарищи, долго в цепях нас держали?

И, после театральной паузы, похлопывая себя по животу:

– Ну, я же не могу сказать, что долго нас голод морил…

Шестого июля 1928 года Алексей Максимович Горький, вернувшийся в СССР отправился в поездку по стране, чтобы воочию убедиться в переменах, происшедших на родной земле. Его путь пролегал через Курск, Харьков, Запорожье, Крым, Ростов-на-Дону, Казань, Нижний Новгород и многие другие города.

После возвращения в Москву жаловался близким:

– В каждом городе, на каждом вокзале как будто одни и те же люди и говорят как будто одно и тоже, и теми же словами. На одной из таких встреч баба в красной косынке заявила: «Товарищи! Перед вами пролетарский поэт Демьян Бедный!» Но тут кто-то крикнул ей в ответ: «Дура! Бедный – толстый, а Горький – тонкий».

И улыбнувшись, Горький добавил:

– Знают, черти полосатые, литературу. Знают…

Зиновий Паперный рассказал, как однажды в Переделкино он случайно встретился с Корнеем Ивановичем Чуковским. Увидев Паперного, выходившего из калитки Дома творчества, Корней Иванович воскликнул:

– Зиновий Самойлович, как я рад, что встретил вас! Вы даже представить себе не можете!

– А в чем дело-то, Корней Иванович?

– Ну как же. Вы же знаете нашего знаменитого философа Асмуса? Вот и чудесно. Так вот Валентин Фердинандович буквально не дает мне проходу: познакомь да познакомь меня с Паперным.

– Чем же я ему так приглянулся? – удивился Зиновий Самойлович.

– А вот это вы выясните при встрече с ним самим.

Они пошли на дачу к Асмусу.

В доме царила тишина: Валентин Фердинандович работал. И все домашние соблюдали «режим благоприятствия» труду ученого. Даже дети – внуки Валентина Фердинандовича – и те говорили шепотом.

– А вы кричать умеете? – спросил у ребятишек Корней Иванович.

– Умеем.

– А ну-ка покажите, как у вас получается?

Ребята еле-еле что-то пробормотали или промычали.

– Да не так, – огорчился Чуковский. – Давайте вместе.

И он с ребятами устроил невероятный шум. Разохотившиеся дети кричали неистово и пронзительно.

– Нет, Зиновий Самойлович, не знаю, как вы, а я тут находиться не могу. Не дача, а какой-то сумасшедший дом…

Коллектив журнала, в котором работал писатель Евгений Петрович Федоровский, решил помочь товарищу избавиться от недуга – увлечения зеленым змием». Кто-то принес новость, что в этом деле преуспевает молодой врач-гипнотизер.

Связались с врачом. Тот согласился помочь. И вот в назначенный час Евгений Петрович оказался в кабинете у тридцати – тридцатипятилетнего врача. На прием он пришел из бухгалтерии издательства, где получил солидную сумму гонорара вышедшую в свет новую книгу.

– Садитесь, – сказал врач, заполнив какую-то карточку на пришедшего пациента.

Евгений Петрович послушно сел на предложенный стул.

– Итак, – произнес врач. – Мы приступаем. Вы ощущаете тяжесть в веках. Они становятся свинцовыми. Глаза ваши закрываются. Вы медленно погружаетесь в сон…

Федоровский открыл один глаз, потом второй и, хитро глянув на врача, предложил:

– Слушай, брат, давай махнем куда-нибудь в злачное место. Отметим выход моей книги. Смотри, сколько у меня средств!

И вытащил из внутреннего кармана пиджака солидную пачку сторублевых купюр.

– Что вы, что вы! – взмахнул руками врач. – Продолжим сеанс. Итак, вы засыпаете. Представьте перед глазами луг, речку, мирное синее небо в облаках…

– Вот; и пошли на речку… Нечего ерундой заниматься – вновь прервал гипнотизера Федоровский. – Поехали… Однова живем!..

А утром следующего дня в редакцию журнала позвонила жена врача и со слезами в голосе сообщила, что муж, позвонив ей, что работает над сотрудником журнала, не пришел ночевать домой. И вообще она не знает, что с ее мужем. Не могла бы она поговорить с этим сотрудником, если он на работе?

Узнав, что на работе сотрудника нет, попросила помочь ей разыскать мужа.

Объявили розыск.

Между тем прошли еще сутки, еще одни, а врача с пациентом-писателем все еще не обнаружили.

И только на пятые сутки позвонили в редакцию из милиции и сообщили:

– Во Владимире в зале ожидания на вокзале обнаружили двух изрядно подгулявших… По всей видимости, ваши…

В профкоме издательства поручили писателю Федоровскому Евгению Петровичу в канун Нового года выступить перед ребятишками издательских работников в роли Деда Мороза. Достали реквизит, нарядили. Все пришлось впору.

И вот в канун празднования Елки в детском саду он отправился на выделенном ему «Москвиче» по адресам работников, где в семье были малые ребята. Каждому из ребят он привозил подарки. Благодарные родители, знавшие сослуживца, подносили ему по лафетничку беленькой. Под конец поездки он уже был изрядно начитанным. А наутро ему надлежало прибыть в детский сад на праздник Елки и поздравить ребятишек с наступающим Новым годом…

Евгений Петрович буквально заставил себя подняться.

Сполоснув лицо, надел на себя форму Деда Мороза. Вышел на улицу. Было довольно прохладно. На улице стало немного полегче. «Москвича» еще не подали.

Чтобы поправить здоровье, отправился в ближайший магазин. Купил две четвертинки, или, как он говорил, двух «малышей», сунул их в карман шубы: после представления они будут кстати.

Подошла машина, и он отправился в детский сад.

У входа его встретила директор и попросила подождать: ребята должны привести себя в порядок, нарядиться в новогодние костюмчики зайцев, лисичек, белочек.

– Где подождать? А вот тут за елкой в уголке. Посидите тут на стульчике. Потом ребята хором выкликнут вас. Вы выйдите, немного поиграете с ними, а потом раздадите подарки из мешка, который мы уже приготовили для вас.

– Очень даже хорошо, – согласился Евгений Петрович.

Ему принесли стульчик. Он сел за елкой. И ему стало очень хорошо, тепло.

Перед глазами аппетитно оранжевела на ветке елки мандаринка. Он ощутил в кармане шубы упругий бочок «малыша». Снял мандаринку, разделил ее на дольки. Потом вытащил четвертину, снял с нее бескозырку-пробочку и горлышком приложил четвертинку к губам. Закусил. Потом еще выпил. Закусил. Вскоре с четвертинкой было покончено.

Как на грех, он увидел еще мандаринку на ветке елки.

Дальше все происходило по тому ритуалу, только в замедленном темпе…

Он впал в забытье.

Неожиданно сквозь сон услышал пронзительные детские крики:

– Дедушка Мороз, дедушка Мороз!

Усилием воли Евгений Петрович заставил открыться один глаз. Над собой увидел какие-то ребячьи физиономии. Рты ребят продолжали извергать клич:

– Дедушка Мороз! Дедушка Мороз!

Евгений Петрович спокойно, с достоинством заявил:

– Идите отсюда, детки! Захворал ваш дедушка!..

На внеочередном заседании профкома Федоровскому Е.П. был объявлен выговор за срыв утренника в детском саду, посвященного Новогоднему празднику.

Известно, каким выдумщиком на розыгрыши был в свое время Никита Владимирович Богословский, известный советский композитор, автор классических песен «Шаланды полные кефали», «Спят курганы темные». «Темная ночь», «Давно не бывал я в Донбассе».

Одни из разыгранных им товарищей относились к этому с юмором, с доброй иронией. Другие обижались, сердились, расстраивались. Об одном из таких розыгрышей композитора нельзя не рассказать.

Произошло это с писателем-сатириком Борисом Савельевичем Ласкиным, который вместе с Володей Поляковым написали сценарий фильма «Девушка с гитарой» а с Никитой Богословским песню «Спят курганы темные».

Однажды в «Вечерней Москве» было напечатано: «На загадку: что такое два конца, два кольца, посредине гвоздик, прислали правильный ответ /ножницы/ следующие товарищи: октябренок Семенов Т.П., пионерка Левушкина К.Т., домохозяйка Баш А.П., писатель Ласкин Б.С. Редакция поздравляет товарищей».

Возмущенный Борис Ласкин примчался в «Вечорку» и с порога кабинета редактора произнес, обращаясь к секретарю:

– К чему этот розыгрыш? Еще и напечатали «писатель»…

Секретарь редакции тихо произнес:

– Так вы же сами об этом попросили…

– Я? Попросил? С чего это вы взяли?

– А вот ваше письмо.

Ласкин выхватил листок и прочитал: «Ответ – ножницы. Очень прошу поместить в списке правильно ответивших мою фамилию, инициалы и то, что я писатель. Вам это ничего не стоит, а мне приятно».

– Смотрите, – показал секретарь, – это же ваша подпись, Борис Савельевич.

– Подделка… Никиты Богословского…

Возглавив Новый Московский театр миниатюр, Владимир Соломонович Поляков (замечательный писатель-юморист) активно начал собирать авторский актив. В частности, обратился он и к Юрию Карловичу Олеше.

Юрий Олеша. Шарж Иосифа Игина

Пришел к нему с двумя бутылками кефира.

– За кого вы меня принимаете? – удивился Юрий Карлович. – Я не пью кефир с семнадцатого года.

– А я, – сказал ему Поляков, – и не собираюсь напоминать вам о прошлом. Просто хочу обеспечить вас питательным напитком на срок, когда вы не будете выходить из дома.

– Вы что, арестовываете меня?

– Да, Юрий Карлович. Во имя наших добрых отношений прошу вас написать пьесу для нашего театра. Тем более вы обещали…

– Я не отрицаю, что обещал. Но не могу писать пьесу, когда ничего не имею в голове…

– Вашу голову, Юрий Карлович, я знаю. Вы просто на нее клевещете. Итак, прошу вас во имя нашей дружбы.

Олеша подозрительно глянул в глаза Полякову:

– Вы верите в дружбу?

Услышав утвердительный ответ, спросил:

– Может, тогда и написать пьесу о дружбе?

– Конечно!

– Вы думаете, что уже поймали меня. Ничего подобного. Не мучайте меня. Вы же видите, у меня над головой нимб, как у великомученика. Нимб!..

Он сделал паузу и уже другим тоном продолжил:

– Слушайте, Володя! Это уже интересно. Представляете: в ресторан входит старичок с нимбом. К нему подходит официантка и спрашивает: «Вам сколько граммов?» Он говорит: «Не больше двадцати пяти». Она удивлена: «Вы что, святой?» Он отвечает: «Да». И это правда. Он же Бог. Может, так и начать?!

Обращали ли вы внимание на то, что натура человека всегда так или иначе «рифмуется» с теми случаями из его жизни, в центре которых он оказывался не просто сам, но и те, с кем дружит или близко знаком. Во всяком случае это подтверждают те жизненные коллизии, о которых рассказывал Иван Фотиевич Стаднюк.

В частности, эпизод с розыгрышем самого Ивана Фотиевича, учиненный его друзьями по случаю якобы присуждения ему Нобелевской премии за роман «Люди не ангелы».

Напомню тем, кто читал роман, и сообщу тем, кто еще, может быть, прочтет его, что он был опубликован в декабрьской книжке журнала «Нева» за 1962 год. Его тут же перевели в ряде европейских стран, поскольку тамошних издателей привлекала в романе та жизненная и художественная правда, с какой впервые в отечественной литературе рассказывалось о жизни деревни тридцатых годов на примере украинского села Кохановки. Правдой этой были голод 1932 года, насильственная коллективизация, преступное раскулачивание крестьян-середняков и разгул своеволия начальства в ГУЛАГах, репрессии среди руководства металлургического комбината и его подневольных строителей…

Так вот этот роман и стал предметом розыгрыша. Начал его Михаил Николаевич Алексеев, работавший в журнале «Огонек» заместителем главного редактора.

Он позвонил Стаднюку и сообщил, что по «белому ТАССу» прошла информация из Швеции, что советскому писателю Ивану Ф.Стаднюку присуждена Нобелевская премия за роман «Святых людей нет».

Не поверил Стаднюк другу. Но в душе было посеяно сомнение. Смутило неточно переведенное название, да еще на английский манер имя автора – «Ивану Ф.Стаднюку».

Между тем Алексеев не успокаивался:

– Иван, что ты будешь делать с такой кучей денег?

– Отдам половину тебе.

– Да ты, чую, не веришь. Приезжай в «Огонек» и сам взгляни на сообщение, – предложил Алексеев.

– Если ты меня разыгрываешь, месть будет еще более жестокой…

И тут же Стаднюк сказал, что непременно приедет в редакцию.

– Но меня уже не будет: еду за Поповкиным. Будем обедать либо в «Украине», либо в Доме литераторов. Захочешь – найдешь. А сообщение для тебя я оставлю у секретаря редакции Анны Алексеевны…

Каково же было удивление, когда он распечатал конверт и увидел на официальном тассовском бланке жирными буквами напечатанную информацию о присуждении ему Нобелевской премии…

И все же что-то мешало окончательно поверить в то, что видели глаза. А вдруг это не розыгрыш друга, а ошибка корреспондента английской газеты «Санди тайме»?! Тогда немедленно в ЦК, советоваться, как вести себя. В памяти была история с премией Борису Леонидовичу Пастернаку за роман «Доктор Живаго»…

Он взял такси и помчался в Дом литераторов.

Но там ни Поповкина, бывшего в то время главным редактором журнала «Москва», ни Алексеева. Встретил Сергея Сергеевича Смирнова и попросил взглянуть на содержимое конверта.

Прочитав тассовскую телеграмму, Смирнов просиял:

– Ай да, Ваня! Ну, поздравляю!

– Да ты всмотрись в бланк! Может подделка?! – попросил Иван Фотиевич своего старого фронтового товарища.

После внимательного «изучения» бланка Смирнов раздумчиво произнес:

– Вроде бы все по форме…

– Только ты, Сережа, никому об этом…

– Ну, о чем речь…

Стаднюк вспоминал:

– Не успел я, видимо, доехать до Украины, как Дом литераторов уже гудел, обсуждая неслыханную новость. За Смирновым подобные шутки водились…

Между тем Стаднюк увидел в ресторане Алексеева и Поповкина. Они о чем-то оживленно беседовали. Заметив Стаднюка, тут же принялись за еду. «Разыграли!» – подумал Иван Фотиевич. Подойдя к столу, нарочито снисходительно бросил им:

– С Нобелевским приветом! – И уже сев за стол: – А ведь за такие шутки, хлопцы, можно привлечь к суду.

– Ты лучше покажи Евгению Ефимовичу бланк с сообщением, – прервал его Михаил Алексеев.

Поповкин подержал в руках бланк и вернул:

– Все правильно. Без подвоха. Я видел такой же у Сергеева-Ценского, когда его выдвигали за «Севастопольскую страду». Но не дали старику. И тебе могут показать кукиш. С них станется!

Когда он в деталях описал муки старика Ценского, Иван Стаднюк вроде успокоился: «Не, так не разыгрывают».

И тут он вспомнил о своем товарище, общем знакомом – литературоведе Юрии Яковлевиче Барабаше, который к тому времени работал в ЦК КПСС заведующим сектором литературы. Уж кто-кто, а он-то должен все знать по правде.

Улучив момент, Стаднюк вышел в вестибюль и позвонил Барабашу по телефону.

– Да, мы все знаем, – спокойно ответил Юрий Яковлевич. – Только не знаем, что тебе на сей счет посоветовать. Пока поздравляю, а вечером я тебе непременно позвоню…

Прошла суббота. Воскресенье. В душе – переполох. Как-никак, а Нобелевский лауреат. А деньги – землякам, на нужды колхоза.

И вдруг вечером звонок. Бодрым голосом Барабаш интересуется:

– Ну как себя чувствуешь, Нобелевский лауреат?

– Привыкаю вроде бы…

И тут же отрезвляющий совет:

– Придется отвыкать.

– Почему?

– Да потому, Иван Фотиевич, что тебя разыграли… Подожди, подожди… Про ПК я тоже тебе врал, выручая Алексеева, который опередил тебя своим звонком…

– А тассовский бланк откуда?

– Опять же Алексеев через копирку допечатал на полупустом бланке.

И Иван Фотиевич решил отомстить.

Но это уже другая история…

Иван Стаднюк не долго ждал возможности отомстить Михаилу Алексееву за розыгрыш с Нобелевским лауреатством.

Николай Матвеевич Грибачев, известный поэт, главный редактор журнала «Советский Союз» пригласил друзей на рыбалку на родную Брянщину. Согласились. Стаднюк поехал тут же с Грибачевым, а Алексеев обещал приехать вскорости, поскольку в Москве задерживали дела. Правда, попросил дать ему телеграмму, если рыбалка будет удачной.

В Брянске к Грибачеву и Стаднюку присоединился местный поэт Иван Швец.

И вот они в поселке Усух. Расположились в деревенской избе. Рыба ловилась плохо. Тем не менее Стаднюк пошел на почту и отправил Алексееву такую телеграмму: «Приезжай немедленно. Клев бешеный. Нет соли. Страдают местные рыбаки тоже. Привези как можно больше».

На другой день почтальон принес телеграмму из Москвы: «Приезжаем с Сережей Смирновым. Встречайте». Речь шла о поэте Сергее Васильевиче Смирнове – тоже заядлом рыболове.

Сказано – сделано.

В назначенное время на райкомовском газике они с Грибачевым приехали встречать друзей.

Поезд в Суземах стоит всего лишь две минуты.

И вот в дверях вагона появились Алексеев и Смирнов с двумя объемными чемоданами.

– Соль привезли? – первым делом опросил Стаднюк, когда поезд остановился.

– А как же, привезли, – из тамбура крикнул Алексеев.

– Будь она проклята! – в сердцах добавил Смирнов. – Надорвались пока втянули в вагон…

После устройства вновь прибывших в обжитой Грибачевым со товарищи избе все вместе отправились в сельпо.

Магазин разместился в бывшем амбаре. В нем ничего не было, кроме водки, черного хлеба и каких-то консервов. Но зато на полу, начиная от порога и до самого потолка, высилась гора соли. Алексеев не обратил внимания на гору и попросил отпустить ему водки и хлеба.

Подойдя к нему, Иван Стаднюк толкнул его на соль, он упал на эту гору. И оглядевшись, понял, что лежит на соли. А товарищи его хохотом от души даже испугали продавщицу: в своем ли уме эти здоровые дядьки…

Критик Николай Михайлович Сергованцев рассказал, что в середине шестидесятых годов, когда он работал в редакции журнала «Октябрь», как-то вызвал его в кабинет главный редактор журнала Кочетов Всеволод Анисимович.

– Только я появился на пороге, Кочетов спросил: «Коля, а как ты относишься к онученосцам?» Я удивился: «А кто это такие?» «Как это кто? Алексеев с его «Вишневым омутом» и Стаднюк со своими «Людьми», которые «не ангелы».

И тут же, не дожидаясь моего «отношения», предложил мне: «Напиши-ка о них статью».

Я знал, что Кочетов не очень-то по-доброму относился не только к крестьянам, хотя и начинал свой путь в большую литературу с романа «Товарищ агроном», поскольку сам был причастен к этой профессии и некоторое время работал агрономом. Не очень-то принимал он и сочинения своих собратьев по перу, в которых те «плакались» по деревне.

Долго мучился я. Понимал: если они – «онученосцы», то, стало быть, статья должна быть не просто критической, а в целом отрицательной в оценке нравившихся мне романов «Вишневый омут» Михаила Алексеева и «Люди не ангелы» Ивана Стаднюка. Нет, не по мне эта задача: лукавить не мог и не хотел.

А потому спустя некоторое время пришел к Кочетову и сказал:

– Извините, Всеволод Анисимович, но я не смогу написать про онученосцев.

Он глянул на меня и молча согласился: «Живи, мышь!»

Встретившись как-то с молодыми поэтами-земляками в Смоленске, Александр Трифонович Твардовский разоткровенничался:

– Вот многие из вас и сегодня думают поехать в Москву. Там де они, наконец-то, получат признание. Это тут их не понимают, а потому не очень-то печатают их нетленные строчки…

Александр Твардовский

Примерно так думал и я, – продолжал Твардовский, – когда в 1929 году отправился в Москву за славой. Виноват был Михаил Светлов. Это он пробудил надежду на скорый успех и признание, напечатав в журнале «Октябрь», где он заведовал поэзией, несколько моих стихотворений.

А Москва-то не ждала неведомого ей Твардовского.

И начал он ходить по редакциям. И ночевать по разным углам.

Редакции отваживали его отказами.

– Случилось таи, что кое-кого из тех, кто отказывал, я запомнил, – говорил Александр Трифонович. – Помню пришел в «Московский комсомолец», в отдел литературы. А там невысокий, похожий на кузнечика своими тонкими ножками, Осип Мандельштам. Пробежал глазами по стихам и что-то начал возбужденно и жестикулируя, говорить мне. Не поняв его, я потихоньку забрал свою тетрадку и ушел.

Потом я оказался в журнале «Новый мир» и передал стих редактору Вячеславу Полонскому. Меня попросили прийти через несколько дней. Так и поступил. Но в редакцию не пустили: какая-то девица протянула мне мои стихи через окошко. Но я уже вроде бы осмелел от этих отказов. Говорю девице: «Мне надо к редактору». Девица пошла докладывать. Вернулась и сказала: «Пройдите».

Войдя в кабинет, увидел там седого-седого, носатого человека. Это и был Полонский. Что он ответил на мое приветствие, не помню, а вот другие его слова запомнил, потому что и самому сейчас приходится произносить, адресуя некоторым посетителям.

«Ну, как там у вас на Смоленщине? Интересуются литературой?»

И отпустил меня с Богом…

Вспомнил Александр Трифонович и своего будущего друга Вашенцева Сергея Ивановича, возглавлявшего в шестидесятые годы кафедру Творчества в Литературном институте имени А.М.Горького. А тогда, в двадцатые, Сергей Иванович был ответственным секретарем в журнале «Прожектор». Он приветливо встречал Твардовского, хвалил его стихи, но ни одного не напечатал.

Позже, когда Твардовский вспоминал тому про такое к себе отношение, Вашенцев улыбался:

– Видишь, я был прав, что тебя выдерживал. Не хотел испортить. Знал, что из тебя непременно выйдет толк…

И все-таки в Москве нашелся добрый человек, который напечатал его стихи. Это был Ефим Зозуля в «Огоньке».

– Его теперь забыли, а ведь он всю жизнь писал книгу «1000 рассказов». Почему тысячу, а не девятьсот восемьдесят семь? Был он человеком с маленькой головкой и расширяющимся книзу туловищем.

Был с виду грозен, а на самом деле добр. На войну ушел добровольно, сражался в ополчении и погиб.

Так вот он, Ефим Зозуля, прочитал мои стихи и напечатал по одному в «Огоньке» и в «Прожекторе»…

Но дальше так утверждаться в Москве было невмоготу. И получилось, что за славой сюда я приехал слишком рано. Пришлось возвращаться в Смоленск.

Москва принимает тех, кто чего-то из себя представляет.

Мне надо было написать «Страну Муравию», чтобы она приняла меня.

Писатель Лев Владимирович Никулин, автор романов «России верные сыны», «Московские зори», рассказал, как однажды он встретился в Одессе с Юрием Карловичем Олешей.

– Ну, как вам наш город? – обратился к нему Олеша.

Он упорно отказывал Льву Владимировичу в праве называть себя одесситом, поскольку тот всего три школьных года прожил в Одессе.

– Не правда ли, странный это город? – продолжал Олеша. – Поезд сюда почему-то приходит в четыре тридцать утра. Зверски тянет в сон. Ни трамваев, ни такси. Кое-как доберешься до гостиницы «Лондонская».

Горит всего одна лампочка.

За конторкой старик-портье, с которым мы давно знакомы. Но он делает вид, что меня не знает.

Говорю ему:

– Номер с ванной.

Он спрашивает:

– Броня есть?

– Брони нет. Какая еще броня?

– А раз брони нет и номера нет. Что мы будем с вами устраивать оперу?

– Да у вас, – настаивает Олеша, – половина номеров пустует. Вон ключи на доске.

– А, может быть, гости ушли на прогулку.

– Это в пять утра? В феврале?

Портье не сдается:

– Вы их учить будете?!.. Ну, хорошо. Нате вам ключ, товарищ Олеша. Вы надолго? Или как в прошлом году?

– Давайте ключ. Какого черта вы со мной резонились?

Портье со вздохом:

– Боже мой! Надо же понимать. Пять утра. Скука. Хочется поговорить с человеком…

– Вот что такое Одесса…

Юрий Карлович замолкает и потом спрашивает:

– Разве подобное вы встретите в Москве или в Ленинграде? И сам же отвечает:

– Ни за что…

Писательница и переводчица Татьяна Львовна Щепкина-Куперник вспоминала, что учась в киевской гимназии, очень любила слушать, как люди нецензурно выражают свои мысли и чувства.

Об этом узнал ее знакомый корнет, ухаживавший за юной гимназисткой. Однажды, гуляя, он сказал:

– Танечка! Вы знаете, есть на пристани один грузчик. Он так великолепно изъясняется бранными словами, что невозможно его не заслушаться. У него это выходит поэтически вдохновенно. Не хотите ли послушать?

Татьяна Львовна охотно согласилась.

И вот они спустились к пристани на Днепре.

Корнет отыскал среди обедающих рабочих «поэта», попросил его подойти к барышне и протянув ему целковый, сказал:

– Слушай, голубчик. Вот барышня желает удостовериться, как прекрасно ты умеешь выражаться. Покажи-ка, пожалуйста, на что ты способен.

Мужик почесал затылок. Повертел в руке целковый. Вновь почесал затылок. И, возвращая деньги корнету, сказал:

– Извините, барин. За деньги ругаться не могу…

Запомнился один рассказ Льва Абрамовича Кассиля о Маяковском. Речь велась о воспитании литературного вкуса, какой старался привить своему юному другу Владимир Владимирович.

Как-то Маяковский услышал чтение Кассиля вслух. Тот читал «Контрабандистов» Эдуарда Багрицкого. Читал с вдохновением, потому что стихи этого поэта ему очень нравились. Помните: «Ай, Черное море – вор на воре…»

Кассиль читал:

Вот так бы и мне В налетающей тьме Усы раздувать на корме, Да видеть звезду Над бугшпритом{1} склоненным, Да голос ломать Черноморским жаргоном, Да слушать сквозь ветер, Холодный и горький Мотора дозорного Скороговорки!..

– Нравится? – спросил Владимир Владимирович. – Очень, – ответил я.

– Гимназист, – небрежно вымолвил Маяковский. И уже с пафосом: – Боже мой! Какой же вы еще гимназист, Кассильчик!

– Это почему же гимназист? – обиделся я. – Разве только гимназистам нравится Багрицкий?

– Да поймите же… – Маяковский говорит уже спокойно. – Гимназистам всегда нравились всякие эти флибустьеры, кондотьеры, вся эта завозная романтика на фейерверочном пшике. А между тем все это уже до одури описано. И немного даже лучше, как, например, у Гумилева. Что же выходит? Не свое это все у поэта. Не свой дом, не своя мебель, а какая-то взятая напрокат. Неинтересно все. И зря вам это все нравится. Словом, стихи для гимназистов…

И тут же цитирует:

Вот так бы и мне В налетающей тьме Усы раздувать, Развалясь на корме…

– Это так сказать, мечта поэта, – иронично произносит Маяковский и читает дальше:

Иль правильней, может, Сжимая наган, За вором следить, Уходящим в туман…

– Ну, как? Недурненькое сочиненьице для советского поэта: даже не знает, с кем ему быть, с контрабандистами на шаланде или с пограничниками на дозорном катере. И вы верите ему? Думаете, что Багрицкому не ясно, с кем ему быть? У него же друзья чекисты! Это у него поза от «ХЛАМа». Было у них на «Юго-западе» такое заведение, вроде балагана или театрика: Художники, Литераторы, Артисты, Музыканты – ХЛАМ. Вот этот «хлам» он никак не может вымести из своих стихов. Интересничает! А ведь очень талантлив! Может же писать! Помните, как у него здорово в «Думе про Опанаса»?!

И он с ощущением серьезности прочитал:

Жеребец поднимет ногу, Опустит другую, Будто пробует дорогу, Дорогу степную.

– Это то, что гимназистам не нравится, – сказал Владимир Владимирович, – а вам пусть нравится именно этот Багрицкий…

Выступая на I Всесоюзном съезде советских писателей 21 августа 1934 года, Илья Григорьевич Эренбург, в частности, говорил: «Нельзя подходить к работе писателя с меркой строительных темпов. Я вовсе не о себе хлопочу. Я лично плодовит, как крольчиха, но я отстаиваю право слонихи быть беременной дольше, нежели крольчиха.

Когда я слышу разговоры – почему Бабель пишет так мало, почему Олеша не написал в течение стольких-то лет нового романа, почему нет новой книги Пастернака и т. д., – когда я слышу это, я чувствую, что не все у нас понимают существо художественной работы. Есть писатели, которые видят медленно, есть другие, которые пишут медленно. Это не достоинство и не порок – это свойство, и нелепо трактовать таких писателей как лодырей или как художников, уже опустошенных».

В справедливости слов Ильи Оренбурга убеждает диалог, который произошел однажды между молодым преуспевающим беллетристом и Юрием Карловичем Олешей.

– Мало вы пишете, Юрий Карлович, – сказал плодовитый молодой литератор Олеше. – Все, что вы написали, я могу прочитать за одну ночь.

Олеша тут же отпарировал:

– А я за одну ночь могу написать все, что вы написали…

Мастер устных рассказов Ираклий Лаурсабович Андронников не раз воспроизводил эпизод своей поездки в составе туристской группы писателей в Италию в 1962 году на конгресс Европейского сообщества писателей.

Запомнилась ему эта поездка прежде всего потому, что именно во время ее ему по-настоящему раскрылся Эммануил Генрихович Казакевич, который не только прекрасно ориентировался на незнакомой местности как бывший фронтовой разведчик, но и как душа компании, выдумщик и шутник.

Дабы развлечь товарищей во время продолжительной поездки на автобусе из Флоренции в Рим, он предложил игру в слова.

Суть игры заключалась в том, что каждый должен назвать такое слово, из которого можно было бы составить имя и фамилию. Например, Веневитинов: Веня Витинов, пеницилин – Пеня Целин и так далее.

Все дружно загорелись идеей.

Стали поочередно предлагать свои варианты подобных имен и фамилий. И только у Ираклия Лаурсабовича ничего не получалось.

К нему подошел Казакевич и заговорщицки спросил:

– Неужто, так ничего и не придумали? А я вас считал умным человеком. Позор!

– Конечно, – это была его шутка, – признавался Ираклий Лаурсабович. – И тем не менее мне было очень неловко.

– Ну хотите я поделюсь с вами своим словом… Вы выдадите за свое… Скажем, велосипед – Василиса Пед…

В Риме они остановились в одном номере. Андронников предложил Казакевичу прогуляться по ночному городу. Сказавшись усталым, Эммануил Генрихович остался в гостинице. По городу пошли гулять втроем – Сергей Антонов, Даниил Гранин и Андронников. Бродили часа три. Долго стояли у знаменитого Колизея…

Когда Андронников вернулся в гостиницу, он тихо, чтобы не разбудить соседа, открыл дверь в номер и так же тихо прикрыл ее.

И тут услышал четкий вопрос:

– Чего это вы так долго?

Андронников объяснил, с какими чувствами они оглядывали ночной Рим и посетовал, что Эммануила Генриховича не было с ними.

– Вам кто-нибудь встретился по дороге? – неожиданно спросил Казакевич.

– Да, – ответил Андронников.

– И кто же?

– Коля Зеев.

Казакевич открыл глаза и поднявшись спросил:

– Сами придумали?

– Конечно. Кто же еще?!

– Я проверю, – предупредил Казакевич.

Потом спросил:

– Он был один?

Андронников ответил:

– Нет. С ним была целая рота Зеев.

Казакевич выдохнул и упал навзничь:

– Вы не можете представить себе, как я рад за вас! Я ведь просто страдал оттого, что вы в нашей игре оказались такой бездарностью!..

Поэты Владимир Фирсов и Геннадий Серебряков, бывшие в ту пору членами редколлегии журнала «Молодая гвардия», отправились к секретарю ЦК ВЛКСМ для «лакировки» того раздела в докладе первого секретаря на комсомольском пленуме, который посвящен был проблемам литературы и искусства.

Они работали с утра до двух часов дня.

Глянув на часы, секретарь ЦК Матвеев заметил:

– А сейчас пообедаем…

Ребята приободрились.

Но оказались глубоко разочарованными, когда услышали из уст у Леонида Ивановича:

– И встретимся у меня ровно в три…

– Ну надо же, жмот какой, – возмущенно говорил Фирсов, спускаясь с Серебряковым в лифте на первый этаж, где находился буфет. – Мы ему столько налудили, а он даже бутылки пива не поставил.

Они взяли какие-то салатики, сосиски с горошком, по чашке кофе.

– Я еще дайте нам бутылочку коньяка, – сказал Фирсов.

За столиком он разлил коньяк по стаканам, шпили, закусили.

После перекура поднялись на секретарский этаж.

– Наш умелец пришел? – спросил Фирсов у дежурного.

– Не понял.

– Матвеев вернулся с обеда?

– Да, Леонид Иванович у себя.

Ровно в три поэты вошли в кабинет.

Все уселись за стол, чтобы продолжить «лакировку» доклада.

Неожиданно Фирсов обратил внимание, что Матвеев вроде бы принюхивается к нему.

Он откинулся на спинку стула и заметил:

– А чего вы принюхиваетесь, Леонид Иванович?! Вчерашнее…

Известный драматург Леонид Антонович Малюгин, автор пьесы «Старые друзья» и сценариев к кинофильмам «Поезд идет на восток», «Доброе утро», рассказывал, как во время войны он встретил Евгения Львовича Шварца в Москве и предложил тому вместе пойти в Комитет по делам искусств, чтобы узнать, почему задерживают разрешение на постановку пьесы Евгения Львовича «Одна ночь». Правда, не дожидаясь этого разрешения, пьесу уже репетировали в Лениградском Большом драматическом театре им. А.М.Горького, где Малюгин работал заведующим литературной частью.

Евгений Шварц

В комитете их принял театральный начальник и долго рассказывал о блокаде Ленинграда. Потом заявил, что пьеса о блокаде должна быть исполнена в жанре монументальной эпопеи, не так, как написана «Одна ночь». В ней, говорил он, нет героического начала, герои пьесы люди обычные, маленькие. Да и сам мир этих людей, как и «шутки в условиях осажденного города» товарища Шварца вряд ли кому интересны.

– Я возражал, – вспоминал Малюгин. – Но начальник не внял моим возражениям. Вернул пьесу Шварца. Мне же дал другую со словами: «Вот как надо писать», обязательно обратитесь к ней…

Когда вышли из Комитета, Леонид Антонович спросил: – А чего же вы молчали, Евгений Львович?

– Спорить с ним все равно, что с репродуктором. Сколько ему не говорите, он все равно будет продолжать свое. И обратите внимание, он нам рассказывал о Блокаде Ленинграда, словно мы ее не нюхали, а приехали из Калифорнии.

Потом неожиданно спросил:

– Леонид Антонович, если не секрет, что за пьесу он вам рекомендовал? Покажите-ка образец, по которому нам следует равняться?!

Пьеса называлась «Власть тьмы».

– Это что же, пьеса Льва Николаевича Толстого?

– Да нет. Автор другой.

Под одноименным названием скрывалась «поделка» ремесленника о захвате Ясной Поляны немцами. Открывалась пьеса списком «действующих лиц» и «действующих вещей», среди которых были халат Толстого, его же туфли и тому подобное.

– Это же находка! – улыбнулся Шварц. – А не написать ли мне пьесу об Иване Грозном под названием «Дядя Ваня»?!..

Популярность актера-сатирика Аркадия Райкина в СССР была невероятной. Его триумф продолжался «от Сталина до Горбачева», от юного азарта до благородной седины – и в Ленинграде, и в Москве, и по всему СССР. Да и зарубежные гастроли случались – и даже вполне громкие, хотя жанр предполагал привязку к отечественной проблематике. А уж сколько афоризмов и реприз (хотя мэтр не любил этого эстрадного слова!) после его исполнения стали крылатыми – не сосчитать. О литературной основе райкинского наследия я и хотел бы поговорить, показать своеобразный литературный клуб Райкина.

Аркадий Райкин

Не секрет, что актеру решительно приписывали все остроты, которые он запускал в народ. Товарищ Саахов в «Кавказской пленнице» витийствовал: «Как говорит наш замечательный сатирик Аркадий Райкин, женщина – друг человека…» – и это очень точный штрих времени. А шутка эта принадлежит фантазии Владимира Полякова. В программках, на афишах Театра миниатюр обязательно значились фамилии драматургов. Но их не объявляли перед исполнением каждой интермедии. И в народе авторов Райкина знали действительно гораздо хуже, чем композиторов и поэтов, сочинявших эстрадные шлягеры. Недоброжелатели и ревнивые писатели любили рассуждать, что Райкин намеренно оставляет авторов в тени, создает впечатление, что всё создает только он – любимый эстрадный артист страны. Это не так. Никакого коварства не было. Просто публика нуждалась в одном-единственном кумире и к авторам серьезного интереса не проявляла.

Писатели работали на Райкина, их фамилии можно было увидеть на афишах и в обзорах – всё чин по чину. Быть автором Райкина они считали за честь. А то, что популярность доставалась актёру – вполне справедливо, хотя иногда и обидно. «Можно было бы сказать, что Райкин «подминает» под себя сценки и монологи, водевили и интермедии различных авторов, ибо произведение любого драматурга звучит в этом театре по-райкински… Но дело в том, что сам Райкин показывает нам такое разнообразие стилей исполнения, приемов, типов и характеров, что подобное обвинение звучит как беспредметное. Артист обогащает, а не обедняет исполняемые им вещи», – писал Виктор Ардов – один из столпов нашего (да-да, и нашего тоже) юмора. В последние годы можно сказать – один из теневых столпов, потому что и его подзабыли.

Многие остроты, повторенные в разных обстоятельствах разными людьми миллионы раз, превратились в банальность. Несколько поколений подражателей коверкали слова по-райкински, по-райкински показывали скромников и хамов. Пожалуй, в последние годы о таланте актера легче судить по его редким лирическим монологам, в которых он был тонок и точен. Юмор стареет. В антикварном ореоле он не так ценен, как «злоба дня». Тем ценнее с годами стали грустные мотивы Райкина. Он, как никто другой из королей эстрады, умел перевоплощаться и в резонеров, и в печальных героев. Такие, как в песне «Добрый зритель», которую Ян Френкель написал на стихи Игоря Шаферана:

Шаферан – тоже один из ключевых райкинских авторов.

В легенду вошла и придирчивость Райкина, его привычка мучить авторов в репетиционный период. Каждая реприза должна была выстрелить – и готовили их мучительно, с заменами и сомнениями. Райкин старался изменить принцип «утром в газете, вечером в куплете», работал на опережение. Своим авторам он говорил: «Задача сатирика в том, чтобы после его выступления собирался пленум ЦК, а не концерт сатириков следовал бы после такого пленума». На острие сатиры он балансировал почти полвека.

Самый почтенный по возрасту и положению автор Райкина – это, как вы прекрасно понимаете, Николай Карамзин. В 1794 году он написал:

В нескольких программах Райкина звучали эти стихи.

Райкин еще до войны хотел заказать пьесу Михаилу Зощенко. Читать его рассказы он не решался: слишком многие в те годы выступали с этим «беспроигрышным» номером. А вышло, что Райкин преодолел робость и заказал Зощенко несколько миниатюр, когда писатель пребывал в опале. Мрачный, усталый сатирик написал для него, прежде всего, «Доброе утро» – сцену, которую он играл немало лет. Помните? Некий начальник по имени Василий Васильевич, запыхавшись, прибегает в кабинет в домашних тапочках. Одежду он наскоро запихнул в портфель – и оказалось, что это женский жакет. Но главное – не опоздать! А потом можно и «задать Храповицкого» прямо на рабочем столе. Зато, когда звонит кто-то свыше, он отчитывается по телефону: «Нет, что вы, я уже минут сорок на службе священнодействую!» Это не только смешно, но и остро: за опоздания в те годы наказывали строго. Было в репертуаре театра еще несколько зощенковских миниатюр, но эта вошла в золотой фонд Райкина. Первое время после Постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград» фамилию Зощенко не печатали на афишах. Но гонорары из театра он получал.

Пожалуй, главным автором Райкина в сталинские времена был ученик Зощенко, Владимир Поляков, великий импровизатор, мастер розыгрышей, шутник неудержимый и бурный. «В таком ракурсе, в таком разрезе…», «Бу сделано…» – это из его любимых фраз, которыми Поляков наделял своих бюрократов. Он написал для Райкина замечательный номер «Лестница славы», вошедший в кинофильм «Мы с вами где-то встречались», в котором Райкин играл главную роль, а Поляков был сценаристом. Это была карьерная лестница. Чем выше поднимался по ней райкинский персонаж – тем заносчивее вёл себя со старыми друзьями. Требовал привилегий и почестей – десяток телефонов в кабинете, личный ЗИМ… Но вот он падает с этой лестницы, снова оказывается внизу – и скромненько едет к старым друзьям: «Отлично в трамвайчике доберусь». Острый номер с продуманной драматургией, которую Райкин преподносил с эстрадным блеском. Успех! Кстати, выражение «я дико извиняюсь» подарил Райкину тоже фантазёр Поляков.

А потом он не удержался написал смешную, но злую, желчную и немилосердную к друзьям поэму о приезде в Москву Ива Монтана. Там есть, например, такие строки:

И это еще сравнительно мягкий эпизод из этой шаловливой поэмы. В самиздате она ходила бойко. Кто-то даже в ответ, в эпиграмме, нарек Полякова «кумиром московских пошляков». Через несколько лет после этого они с Райкиным примирились, но – формально.

Его шутки, да и просто словосочетания вошли в нашу речь – и это произошло так давно, что истоки уже полузабыты. Райкина цитировал Борис Ельцин, когда обещал в случае резкого повышения цен «лечь на рельсы». Это из миниатюры «Рельсы гудят», из спектакля «Светофор-2». К шуткам Райкина несколько раз обращался Владимир Путин. «Товарищ Волк знает, кого кушать», – это из «Современных басен» Марка Азова и Владимира Тихвинского. Им же принадлежат такие – ставшие расхожими – выраженьица, как «Сижу, куру» (да, это изначально «из Райкина»), «рекбус, кроксворд», «Мне государство за что платит? За коликчество. А за какчество государство мне денег не платит».

Одним из главных поставщиков литературного материала к райкинскому столу несколько десятилетий был Александр Хазин. Кстати, по нему прошелся в своем знаменитом докладе 1946 года Андрей Жданов… В этой речи можно было разглядеть и намек на Райкина, исполнявшего хазинские вещицы. Еще долго оставался главным автором главного актера-сатирика. Этому сатирику, главному автору программы «Волшебники живут рядом», принадлежат, возможно, самые саркастические из крылатых райкинских выражений: «Партия учит нас, что газы при нагревании расширяются», «Наши слабые токи с каждым годом становятся всё сильней и сильней», «Генетика – продажная девка империализма». Ему же принадлежат многократно повторенные в разных контекстах хохмы «у прынцыпе» и «Мурлин Мурло».

Коронная райкинская тема – «Люди и манекены». Процитирую одну песенку:

Или – с прозрачным намеком:

Это Владимир Лившиц, а музыку написал сам Матвей Блантер. Потом Райкин несколько раз возвращался к этой теме под разными соусами, были новые монологи и куплеты…

А потом началась недолгая, но плодотворная эпоха Михаила Жванецкого. Его парадоксальный, интонационный, одесский юмор отличался от всего, что уже вдоволь испробовал Райкин. К тому же, в 1970‑е артист стремился стать острее, не отставать от популярного народного фольклора – от анекдотов. «В греческом зале», «Запустим дурочку», «Дефисит» (великий двигатель общественных специфических отношений!) – это Жванецкий. «Закрой рот, дура, я уже всё сказал» – это тоже его придумка. И эти номера оставались ударными не один сезон. «Он все чаще пишет грустные, интимные вещи. Некоторые из них просто прекрасны, но камерность его иронии, а иногда степень усложненности его языка и мышления для меня как артиста, а не просто как читателя и слушателя – неприемлема».

Райкину немало дала блистательная пара – Михаил Червинский и Владимир Масс. Настоящие эстрадники. Авторы весёлые, плодовитые, чувствовавшие свое время, своего зрителя. Работать вместе они стали после войны. Большим успехом стала программа «Приходите, побеседуем!», вышедшая в 1946 году. Разнообразное получилось зрелище. От буффонадной сцены «Человек остался один» (герой пригласил на пиршество полезных людей, расставил на столе яства – и вдруг оказалось, что дверь его комнаты заперта, а ключ потерян…) до лирического фельетона «Мои современники», в котором герой переносился на сорок лет вперед. Им же принадлежит недурственная реприза «Чтобы сделать рагу из зайца, нужно, как минимум, иметь кошку». И классификация смеха – «злопыхательский, заушательский, утробный, злобный и от щекотки».

Один из коронных номеров Райкина брежневских времен – «Размышления в постели» или «Специалист». Помните? На сцене или на телеэкране – огромная кровать, по которой лениво ползает герой в полосатой пижаме. Утро. Стоит ли вставать и тащиться на службу? Размышления приводят его к такому выводу: «Ну, пойду я на работу, ведь я таких дров наломаю, такую кашу заварю, три института не расхлебают». Ведь образование у него заушное, то есть – на каждый курс за уши тянули. На работу он готов являться исключительно «пятого и двадцатого». Автор этой замечательной миниатюры – некий товарищ Настроев. Коллективный псевдоним Евеля Бащинского, Бориса Зислина и Александра Кускова – остроумцев с высшим техническим образованием. Интермедия у них получилась вечнозелёная, хоть сейчас – под запрет.

Еще один коллективный автор Райкина выступал под псевдонимом Гинряры. Это Михаил Гиндин, Ким Рыжов и Генрих Рябкин. «Как вспомнишь, так вздрогнешь, а вздрогнешь – мороз по коже» – эта фразочка из спектакля «От двух до пятидесяти» не один год вызывала смех в зале. Как и монолог скептика из программы «На сон грядущий» с многозначительным «А там, у них… Нет, не то».

Немало шуток подбросили Райкину и всему советскому народу соавторы Николай Анитов и Александр Осокин. Напомню лишь некоторые: «Грубо говоря, но мягко выражаясь», «Пить, курить и говорить я начал одновременно», «Эпоха была жуткая, настроение было гнусное и атмосфера мерзопакостная, но рыба в Каме была!»

И не только рыба, но и сатира была.

С годами Райкин все реже обращался к многолюдным сценам и чаще выходил на авансцену с монологами-«проповедями». «От веселых «фортелей» чистой эксцентрики, буффонады – к осмыслению жизни, к высокому комизму», – писал о райкинских программах 1970‑х искусствовед Юрий Дмитриев. Характерный пример – «Спекулянт», один из самых острых номеров 1970‑х с крылатым «Я гуманист, я всё соображаю через ГУМ» и «Могет быть, меня нужно за решетку. Могет быть!» Написал эту миниатюру Вениамин Сквирский. Так продолжалось до самых последних спектаклей, в которых постаревшему Райкину требовалась поддержка коллег. Его последним автором стал ленинградец Семён Альтов – популярный сатирик 1980‑х, когда писатели сами вышли на эстраду и стали частенько участвовать в телевизионных передачах.

Иногда в наше время приходится слышать упреки: мол, издевался Райкин над советским человеком и чуть ли не способствовал распаду страны. Наивно и недальновидно. Вообще-то самыми резкими советскими сатириками были Ленин и Сталин, бичевавшие недостатки едва ли не в каждом выступлении. Сила системы – в том, что она не боялась критики. Да, все проходило через цензуру, нередко – с трудом, но ежедневно на сцене и по радио звучали острые, «непроходные» монологи, уходившие в народ.

И все-таки главным острословом из советских писателей был, а не слыл, Михаил Светлов. Расскажем о нем чуть подробнее.

17 июня 1903 года, в Екатеринославе (потом этот город назывался Днепропетровском) в семействе «очень мелкого буржуа» Арона Шейнкмана родился поэт Михаил Светлов. Жили они небогато, но книги в доме водились. «Он собирал 10 знакомых евреев и создавал «Акционерное общество». Акционерное общество покупало пуд гнилых груш и распродавало его пофунтно. Разница между расходом и приходом шла на мое образование», – вспоминал поэт об отце.

Михаил Светлов

В Гражданскую Михаил Шейнкман был мальчишкой. А уже публиковался, возглавлял комсомольский журнал «Юный пролетарий», воевал, спорил – и здесь можно добавить еще много глаголов. Словом, по собственному выражению, «схватил зубами» время, «дни беспамятства и борьбы». Он – из тех, кто превратил эти сражения в романтическую легенду. Сам облик красноармейцев в буденовках воспринимался восторженно. Всю жизнь Светлов смотрел на них глазами юноши, который попал в гущу войны. Боролся за советскую власть и сражался за умы – винтовкой и пером. Казалось (а во многом так и было), что наступает время именно таких – совсем молодых – людей. Новых людей. Вскоре вышла первая книга поэта – «Рельсы». Он выбрал для себя оптимистический литературный псевдоним – Светлов. Тогда в его стихах явно звучали мотивы сентиментальной «старорежимной» газетной поэзии, но проглядывало и нечто новое, свое:

Необычное слово «тухнет» и сбой ритма в третьей строке – это начало настоящего Светлова. Остроумного и свойского, искреннего рассказчика.

Стихотворение «Гренада» он написал в 1926 году. Задолго до войны в Испании, когда эти строки многих поднимали на борьбу с фашизмом… Тогда в балладе виделась просто мечта о Мировой революции, которая не угасала в уставшей от Гражданской войны стране, пребывавшей в угаре НЭПа. Между прочим, это испанское слово Светлову подсказали именно «презренные непачи»: так называлась небольшая гостиница возле кинотеатра «АРС» на Тверской, которая еще не стала улицей Горького. От таких стихов не ждут точности, там главное – энергия, песенная стихия. Но есть в «Гренаде» строки, которые вспоминаются на многих исторических перекрестках. Чего стоит – «Отряд не заметил потери бойца». И ведь он хорошо знал, о чем писал, сам скакал в таких отрядах. В этом стихотворении много сказочного, таинственного. Что за Гренада? Что за сражения? Бои мировой революции? Вероятно. Но почему – в прошедшем времени? И зачин – как из современной былины:

29 августа 1926 года стихи опубликовали в «Комсомольской правде» – и дело пошло. Это было Событие. Удивительно: при жизни Маяковского, через год после смерти Есенина, «Гренада» стала главным стихотворным позывным первого советского поколения. Кто бы еще написал так заразительно, с таким романтическим зарядом? Понадобился мудрый и наивный, юношеский дар Светлова. Эти стихи стали гимном антифашистского движения. Их декламировали и пели в концлагерях, во время всех восстаний. В 1930‑е песню на эти стихи написал Константин Листов, ее исполнил Леонид Утесов со своим джазом. Потом композиторы не раз перекладывали «Гренаду» на музыку. Но самым известным оказался вариант профессора МИСиСа и маэстро авторской песни Виктора Берковского, который прозвучал в 1958 году, еще при жизни Светлова. На эту мелодию «Гренаду» снова запела вся страна – и до сих пор поет. О «Гренаде» можно сказать беспредельно банально – вечно юная. Но мне, признаться, ближе вариант Утесова. Быть может, потому, что там нет сомнений: Утесов хорошо знал Светлова, знал, что такое «Трава молодая – степной малахит». Но – что уж тут спорить…

А в 1926‑м Маяковский даже читал «Гренаду» наизусть на своих вечерах. И говорил молодому поэту: «Светлов! Что бы я ни написал, всё равно все возвращаются к моему «Облаку в штанах». Боюсь, что с вами и с вашей «Гренадой» произойдёт то же самое». Отчасти он оказался прав, хотя Светлов написал еще несколько всенародно известных стихотворений и песен. Достаточно вспомнить «Каховку», «Маленького барабанщика» или «Итальянца». «Я не знаю, где граница между пламенем и дымом, я не знаю, где граница меж подругой и любимой», – это тоже очень многие знали наизусть.

А как изящно выстроена композиция «Большой дороги»! Она начинается как картинка из далекого денисдавыдовского прошлого:

И вдруг, как в кино, мы переносимся во времена Светлова, на его военную дорогу:

Это его интересовало, задевало – сходства и различия между походами разных веков. И получилось стихотворение с неожиданной развязкой.

Его десятилетиями называли комсомольским поэтом. Это, как выяснилось, давало Светлову индульгенцию, он мог держаться более-менее вольно, хотя несколько его друзей пострадали за «троцкизм» (и не только за мнимый), а светловская пьеса о коллективизации не понравилась Сталину, да и доносы о его крамольных разговорах поступали на Лубянку нередко. Но выручал «мой задумчивый, мой светлый комсомол». И все-таки трудно было скрыть обиду: вечно существовать на отведенной ему полочке не хотелось. Светлов подчас посмеивался над своей «комсомолией», а в душе, судя по всему, нередко раздражался. Да, они ворвались в поэзию плеядой. и у Светлова было немало общего, например, с Иосифом Уткиным. И все-таки у него с юности был свой голос, ни на кого не похожий. А получилось, что постарел, а всё – комсомолец. Хотя стихи о молодых героях Гражданской войны ему удавались: получалась грациозная героика. Всегда – с довеском веселого жизнелюбия, от которого мы еще сильнее сопереживаем павшим героям. Помните?

В годы Великой Отечественной он снова не остался в стороне от сражений. Вместе с политотделом танкового корпуса дошел до Берлина. Дважды его награждали орденом Красной Звезды, которым военкоров удостаивали не за стихи или репортажи, а за настоящую боевую доблесть. Как-никак, для него это была не первая война.

Стих Светлова демонстративно прост и ясен. Иногда прямолинеен. На первый взгляд, он не допускает двойного толкования, ведет наступление на читателя с открытым забралом. Но он знал секрет слова. Одного слова, которое превращает рифмованные строки в поэзию. Вспомним самое известное стихотворение Светлова военных лет – написанное, быть может, торопливо, поскольку автор понимал, что такие стихи необходимы и армии, и тылу. И все-таки получилось не только эмоционально, но и художественно:

Думаю, вы угадали это слово – «застекленное». И таких точных (и часто – неожиданных) попаданий у Светлова немало. А потом начался ранний и долгий закат. Светлов стал легендой кафе «Националь», королем застольного юмора. Вокруг него повсюду собирались компании друзей, знакомых и полузнакомых. На одном из юбилеев поэта зачитали послания Вениамина Каверина: «Я завидую не только таланту Светлова, но и его удивительной скромности. Он, как никто, умеет довольствоваться необходимым».

Светлов тут же ответил: «Мне не надо ничего необходимого, но я не могу без лишнего».

Для всех было честью посидеть за одним столиком со Светловым или хотя бы постоять поблизости. Его шутки переписывали, пересказывали, а заодно и приписывали Светлову всё остроумное и едкое, что появлялось в Советском Союзе. Поэт не без азарта сотрудничал с карикатуристом Михаилом Игиным. Словом, стал нашенским Ходжой Насреддином. И совсем не случайно едва ли не в самой знаменитой нашей кинокомедии – «Бриллиантовая рука» – герои путешествуют на морском лайнере «Михаил Светлов» (хотя, кажется, такого тогда не существовало). Светлов стал мастером афоризма. Это есть и в его поздних стихах. Быть может, они избыточно риторичны, хотя длиннот он не допускал и с посредственными строками расставался безжалостно. Светлов выстраивал этику и эстетику нового мира. Вот в наше время это никому не удается. Все попытки объединить людей на образном уровне выглядят то фальшиво, то дешево. Не по-настоящему.

В послевоенные годы Светлов говорил от имени постаревшего революционного поколения. Патетически, хотя и не без иронии:

Эти стихи он читает в Политехническом в кинофильме «Застава Ильича» и, конечно, не теряется среди молодых. Он рано растерял здоровье, лет в пятьдесят превратился в «еле живого классика», но как очаровательно бодрился:

Он считал, что молодежь шестидесятых чем-то напоминает его революционное поколение, видел, что снова наступает его время. И он вспоминал собственную «Гренаду»:

Настоящим стариком Светлов не стал, ушел осенью 1964 года. Рак легкого оборвал ворох неоконченных стихотворений, пьес, замыслов. О своих похоронах он еще в молодые годы писал весело:

Он был истинно советским, хотя и совершенно не официозным, поэтом. В его строках часто просматривается отблеск красного знамени. И это, по его же словам, «великая честь». Он – не из президиумов, а из гущи демонстраций, которые в то время действительно были народными, как и песни на стихи Светлова. Кроме боевых орденов, у него практически не было наград. Да и то правда – разве Ходжу Насреддина, остряка и нарушителя спокойствия, награждали? Даже Ленинскую премию и премию Ленинского комсомола Светлову присудили посмертно, когда он уже не мог ничего отчебучить. Зато читали, пели и любили прижизненно, а что может быть важнее?

Разрушая страну, которую он завоевал в сражениях с белыми, Светлова хотели вычеркнуть из поэзии. Оказалось, это невозможно. Есть ноты, которые мог взять только он. Без светловского мужества, как и без его улыбки нам – никуда.

Дело было на одесском пляже. Приятель поэта Михаила Светлова, войдя в воду, крикнул:

– Миша! Иди купаться! Вода – 26 градусов!

– Эх, ещё бы 14… – ответил Светлов, – тогда её можно было бы пить. ⠀

Светлов в Доме писателей стоит возле буфета и пьёт коньяк. Приятель ему говорит:

– Миша, хватит пить, это вредно для здоровья!

– Почему ты так решил? Коньяк сосуды расширяет…

– Да, но не забывай, что они потом сужаются.

– А я им не даю! ⠀

Однажды в ресторане Всесоюзного театрального общества появился новый официант, ранее работавший в «Метрополе». Этот новенький, привыкший к огромным чаевым, не знал, что в ресторане ВТО главное не деньги, а неповторимая атмосфера большой актёрской семьи. Он не знал и того, что меню ресторана много лет не менялось. Всегда, в любое время дня и ночи вам непременно подадут любое блюдо из этого неизменного меню.

Михаил Светлов. Шарж Иосифа Игина

В тот вечер Светлов и актер Боря Сичкин зашли в ресторан поужинать, имея наличности 14 руб.

– Селёдочку, пожалуйста, – попросил Сичкин.

– Кончилась, – ответил официант, но для вас постараюсь достать.

– Печёнку рубленную.

– Печёнки рубленной нет, но я постараюсь достать. И так далее.

Делалось это в расчёте на большие чаевые. Тогда Светлов не выдержал и спросил его:

– Послушайте, дорогой, вы действительно все можете достать?

– Да, – гордо ответил официант.

– В таком случае, – сказал Светлов, – достаньте нам, пожалуйста, немного денег.

В каком-то издательстве Светлов просил аванс под будущий роман. Редактор по фамилии Рабинович сказал:

– Дайте заявку…

– Заявки нет…

– Дайте название…

– И названия нет…

– А что же есть?

– Есть только первая строчка, – улыбнулся Светлов. Роман будет начинаться так: «Креста на вас нет, товарищ Рабинович»… И Рабинович выдал аванс 10 руб – от себя лично. ⠀

Разговаривался Светлов с кем-то о кинорежиссёрах. Речь шла о режиссёре-женщине, большой и очень толстой. Светлов долго молчал, слушая разные мнения. А когда спросили его, коротко бросил:

– Если бы у неё было столько таланта, сколько задницы, она бы была Чарли Чаплин

Одно время поэт Михаил Светлов был народным заседателем.

Шло дело об изнасиловании во врачебном кабинете. Было что-то темное во всем происшествии: врач будто бы для овладения пациенткой использовал какие-то наркотики.

Вот под наркозом он меня и снасильничал, – бойко и громко пояснила разбитная бабешка, – я не почувствовала, потому и не кричала.

Заседатель Светлов поднял голову с ладоней (он дремал, о стол облокотившись) и спросил:

– Скажите, пострадавшая, вас насиловали под общим или под местным наркозом?

Заседание прервалось и уже в тот день возобновиться не смогло, даже судья не в силах был вернуть своему лицу пристойное выражение.

Что такое пьяный человек? Пьяный человек – это человек, для которого не существует «завтра». Он должен всё высказать сегодня.

В молодости смотришь в будущее, как в бинокль. Всё увеличено, всё кажется более близким. Ты стоишь перед миром приобретений и вовсе не думаешь о потерях, которые приносит с собою старость.

Все люди одного возраста. Только одни напиханы опытом, а другим его не хватает. Делясь опытом, ты делаешь молодых взрослее, а сам становишься моложе.

Светлов сделал подборку переводов молдавских поэтов для кишиневского издательства. С гонораром случилась большая задержка. Устав ждать, Михаил Аркадьевич послал в издательство угрожающую телеграмму: «В случае невыплаты денег в ближайшее время я переведу ваших поэтов обратно на молдавский». Гонорар прислали на следующий день телеграфом.

Я чувствую себя птицей, которая едет в ломбард выкупать свои крылья.

Светлов много пил, но знал некий предел. Это позволяло ему сохранять достоинство и ясность мысли. Говорят, его никогда и никто не видел пьяным, но и трезвым его тоже никто не видел. Однажды Светлова спросили:

– Михаил Аркадьевич, как вам удаётся сохранять ощущение меры, как вы знаете, что в такой-то момент надо прекратить пить?

– Очень просто. Я вас научу, – ответил он. – Когда начинаешь пить, выбери среди окружающих самую уродливую женщину. Пей и поглядывай на неё. В тот момент, когда эта женщина покажется тебе красавицей, останавливайся. Норма выполнена. ⠀

В 60‑х годах Михаил Светлов написал стихи к большому эстрадному представлению. На премьеру поэт явился в своём единственном чёрном, блестящем (от времени) костюме. Заметив некоторое удивление на лицах знакомых, Светлов объяснил:

– Не беда, ребята. Это знаменитый костюм. В нём мой дедушка встречался с Пушкиным. А если говорить правду, то в этом костюме я гулял с Есениным. Костюм-то что надо! С биографией! ⠀

Светлов был разведён с женой, которая жила с сыном отдельно. Сына Михаил Аркадьевич часто навещал. Как-то во время прогулки с ним Светлов сказал:

Сынок, обязательно пойди на мои похороны, там ты услышишь такое, что начнёшь меня уважать…

Светлов приехал в Сочи. Вышел на пляж, окинул лежбище цепким взглядом, увидел множество старых друзей, подруг и изрёк:

– Тела давно минувших дней.