© Замостьянов А.А., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Эту книгу написали самые счастливые люди. Те, кто прошел войну – на фронте или в тылу, а по большей частью – с лейком и блокнотом в руках. Прошел войне – и дожил до Победы. До великих весенних дней 1945 года.

Красное знамя Победы над Рейхстагом

Эту книгу написали блестящие журналисты и писатели. Свидетели и участники главных событий ХХ века, которые их осмыслили – для миллионов людей. Как важно было тогда для людей печатное слово, как много оно значило. Люди, знавшие Красную армию и владевшие пером, пользовались уважением и доверием.

Последние месяцы войны, последние бои в Германии казались возмездием. А потом – взятие Берлина, капитуляция третьего рейха, всенародный праздник победы – 9 мая 1945 года. Наконец, Парад Победы и послесловие к Великой Отечественной – победная война с Японией. Трагедия и незабываемый триумф последних дней войны, незабываемая радость встречи с фронтовиками, которые возвращались на Родину. Об этом и написали авторы этой книги – непосредственно из того времени. Это – популярные газетные публикации, отразившие правду времени, какой она была. Правду, быть может, самых счастливых дней нашей истории.

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора журнала «Историк»

Эта не совсем обычная история произошла с двумя неразлучными друзьями – сержантом Боевским и красноармейцем Драгиным в тылу у немцев. Они выполнили разведывательное задание и возвращались обратно. Ожидая темноты, чтобы незамеченными пробраться через передний край немцев, разведчики занялись пока наблюдением за шоссейной дорогой. Они залегли в придорожной канаве. На шоссе было пусто. Серая лента асфальта, тускло поблескивая, терялась вдали. Но вот где-то далеко за бугром зарокотал мотор.

– Автомашина, – буркнул Боевский, не отрывая глаз от дороги. Из-за холма выскочила какая-то машина. Внимательно приглядевшись, Боевский вдруг выругался.

– Эх, черт! Это ж транспортер, без пушки его не возьмешь.

Машина с грохотом приближалась. Когда она подошла совсем близко, разведчики увидели в кабине двух немцев. Уверенные, что им не грозит никакая опасность, немцы подняли передний щит и спокойно обозревали местность.

Боевский дал короткую очередь, и транспортер вскоре остановился. Тихо ворчал незаглушенный мотор. Разведчики притаились, ожидая, что будет дальше. Наконец, Боевский осторожно вылез из канавы и заглянул в кабину. Оба немца, склонившись друг к другу, застыли в неестественных позах.

– Эти готовы, – сказал Боевский и полез в кузов. Там никого не было. Задрав кверху хобот, стояла пушка, у бортов поблескивали снаряды. Боевский подозвал Драгина, а сам стал считать снаряды.

– Зачем пустяками заниматься? – нетерпеливо заметил Драгин.

– Нет, брат, это не пустяки. Это наши трофеи. Около ста штук. А ну, посмотрим, что собой представляет пушка.

Боевский попробовал целиться, заглянул в ствол. Потом неожиданно для Драгина заложил снаряд, быстро прицелился в стоящий вдали сарай и выстрелил.

– Что ты делаешь? Может быть, там немцы! – вскрикнул Драгин. – Нет, нас теперь голыми руками не возьмешь!.. Только вот машину-то мы с тобой приобрели, а ездить не умеем.

– Я когда-то на полуторке немного ездил, – нерешительно сказал Драгин.

– Что ж ты молчишь? А ну, попробуй.

Разведчики вытащили из кабины убитых немцев. Драгин уселся на место водителя. Он включил скорость, и машина рванулась с места, но только не вперед, а назад.

– Куда? – закричал во всё горло Боевский. – В канаву засадишь.

Драгин не обиделся, хотя про себя и подумал, что Боевский мог бы поснисходительнее отнестись к его водительским способностям. Он переключил скорость, не торопясь, отпустил сцепление, и машина плавно двинулась вперед.

Освоившись с машиной, Драгин прибавил газу. Немецкую деревню проскочили на полном ходу. За нею стали видны на косогоре вражеские укрепления.

Боевский осмотрелся. За бугром он увидел, две траншеи. У дороги стояли на позициях четыре противотанковых пушки. Боевский тщательно прицелился в ближайшую и выстрелил. Два немца убежали, а трое остались лежать у пушки. Еще выстрел, – и вторая пушка склонилась на бок. Немцы открыли ответную стрельбу из автоматов.

Расчеты двух оставшихся немецких пушек торопливо разворачивали свои орудия на бронетранспортер. Одна пушка, так и не успев развернуться, была разбита снарядом Боевского. Зато другая уже повернулась и готова была прямым ударом разбить транспортер. Всё решалось секундами, но Боевский выстрелил первым. Его снаряд разорвался около орудия. Воспользовавшись минутным замешательством, он ударил еще раз. Выстрел был точен. Последняя пушка перестала существовать.

Машина рванула и снова понеслась вперед. Вот и горка, на которой стоит наше боевое охранение.

Но вдруг раздался сильный взрыв. Ударившись затылком, Боевский потерял сознание. Очнулся он в канаве, куда его оттащил Драгин.

– Что случилось?

– Лежи! – прикрикнул на него Драгин.

– Не слышишь, кругом пули свистят – и свои и чужие.

…Через два часа друзья ползком добрались в расположение своей части.

Сегодня, когда русские солдаты с зелеными ленточками сталинградских медалей на суконных гимнастерках, дерутся на земле Пруссии, Померании и Бранденбурга, готовясь пройти последнюю сотню километров, отделяющую их от Берлина, уместно вспомнить вопрос озабоченного американского журналиста, заданный товарищу Сталину 3 октября 1942 года, в день, когда немцы стояли на берегах Волги:

– Какова еще советская способность к сопротивлению?

И ответ на этот вопрос:

– Я думаю, что советская способность к сопротивлению немецким разбойникам по своей силе ничуть не ниже, – если не выше, – способности фашистской Германии или какой-либо другой агрессивной державы обеспечить себе мировое господство.

То было самое трудное время войны.

Над волжским городом, которому выпала благородная и трагическая судьба ценою собственной крови спасти Родину, стояли столбы дыма и пламени. Восемьдесят пять тысяч домов, триста школ, сто пятьдесят больниц, заводы и детские сады, институты и родильные дома были охвачены огнем, и пожары были настолько свирепы, что улицы стали непроходимыми.

6-я армия Паулюса, 4-я немецкая танковая армия, 3-я румынская армия, 8-я итальянская армия, 8-й воздушный немецкий флот, составленный из отборных ассов Геринга, штурмовали, громили, били неподатливый русский город. Миллион бомб общим весом до ста тысяч тонн упал на Сталинград. На отдельных этапах в боях одновременно участвовало свыше двух тысяч танков, более двадцати тысяч орудий, около двух тысяч самолетов. На нескольких участках немцам удалось ценою огромнейших потерь вырваться к реке. И все-таки Сталинград стоял, не поддаваясь врагу.

Стоял потому, что Верховный Главнокомандующий приказал: «Требую, чтобы вы приняли все меры для защиты Сталинграда. Сталинград не должен быть сдан противнику».

Стоял потому, что каждый солдат знал: воля Главнокомандующего – это воля народа, это веление совести, это долг чести.

Стоял потому, что все советские люди, сколько их есть на нашей земле, понимали: там, у Волги, на этом крошечном клочке земли, решается судьба Отечества.

Наблюдатели, наивно спрашивавшие о том, какова еще советская способность к сопротивлению, плохо знали советского человека и вовсе не представляли себе, что такое социалистическое государство. Именно поэтому позже, когда Сталинград выпрямился во весь свой рост и пошел ломить стеною от Волги до Днепра, от Днепра до Днестра, от Днестра до Дуная и Вислы, от Вислы до Одера, – им пришлось так часто употреблять слово «чудо».

Наш народ не любит внешних эффектов и громких слов. Ему претит всякая реклама – он воспитан в труде, и самую войну он исстари зовет ратным трудом. Всему миру известен сейчас сталинградский «дом Павлова» – дом, который в течение многих дней обороняла горсточка гвардейцев под командованием сержанта Павлова. На стене этого дома они оставили надпись: «Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева». А потом, когда фронт ушел уже вперед, гвардии сержант Алексей Иващенко прислал сталинградцам, начавшим восстанавливать этот дом, извинительное письмо:

«Я должен извиниться перед вами, дорогие товарищи, что мы, гвардейцы, защитники дома Павлова, поступили тогда немножко не по-хозяйски – долбили фундамент, рыли подземные ходы, тратили драгоценный строительный материал на сооружение огневых точек. Но тогда этого требовала обстановка».

В минуты смертельной опасности, когда с обеих сторон работало 13 тысяч пулеметов по шестнадцать часов в сутки, когда на каждый километр в городе было обрушено шесть тысяч тонн металла, гвардейцы помнили о том, что вот этот дом, который они защищают, придется когда-нибудь восстанавливать, и душа их болела, что вот приходится из-за треклятых фрицев долбить фундамент и портить строительный материал!

Вот эта крохотная черточка души советского солдата говорит о «чуде» русского наступления больше, чем многие ученые обозрения военных наблюдателей. Фон-Паулюс вел на Восток полчища прожженных грабителей с большой дороги, которые промаршировали по Бельгии, Франции, Югославии и Греции с одной и той же залихватской песенкой: «Пусть мир лежит в развалинах и кровь льется ручьями, – нам на все наплевать». На советской земле им преградили путь солдаты новой формации, строители, металлисты, колхозники, одевшиеся в военную форму для того, чтобы спасти построенное и свое право строить дальше.

Для Алексея Иващенко и тысяч его соратников дома Сталинграда не были просто опорными точками и узлами сопротивления. Для них дом – это дом, цех – это цех. Они очень хорошо помнили, каких трудов стоило соорудить Сталинградский тракторный, Магнитку, Уралмаш, Днепрострой. Они видели, как немецкие бомбы падают на цехи Тракторного завода, и каждый из них становился способным заменить десятерых.

Когда обрушились пять этажей семиэтажного дома, в нижнем этаже которого наши бойцы вели бой, красноармеец Уразалиев, киргиз по национальности, сказал своим товарищам:

– Город устал… Дом устал… Камень устал… Мы не устали…

Этих слов нельзя забыть. Их вспомнят наши внуки и правнуки, когда будут искать ключ к тем великим событиям, которые развернулись в 1942 году у стен сталинского города.

В октябре 1942 года немцы еще думали о дальнейшем походе на Восток. «Мы знаем, что это шествие смерти будет продолжаться и дальше», – хвастала немецкая газета «Дейче альгемейне цейтунг». Но с каждым днем перспективы заманчивого похода в Индию все больше тускнели, и уже тогда наиболее дальновидные генералы Гитлера поняли, что их игра проиграна.

Успокаивая своих гренадер, с тоскою поглядывавших назад, Гитлер с обычной наглостью заявил:

– Никто не сможет сдвинуть нас с этого места.

А старательные интенданты его главной квартиры поспешили сдать в Швецию заказ на монументальные гранитные глыбы, которыми предполагалось оградить восточный предел «немецкого жизненного пространства». Эти гранитные столбы они не успели довезти до Волги – туго натянутая пружина долготерпения советского солдата развернулась одним махом и не только «сдвинула с места» немецкий фронт, но тут же пришибла на месте и 6-ю армию фон-Паулюса, и 4-ю танковую, и З-ю румынскую, и 8-ю итальянскую армии – все, что было собрано немецким генеральным штабом под стенами Сталинграда.

Сталин назвал великую сталинградскую битву побоищем. Это былинное русское слово как нельзя более точно определяет суть событий, происшедших под стенами Сталинграда два года тому назад. Сто сорок семь тысяч двести трупов немецких солдат и офицеров было подобрано и закопано здесь после битвы. А сколько зарыли их сами немцы?! Девяносто одна тысяча немцев, в том числе две с половиной тысячи офицеров и двадцать четыре генерала во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом, сложили свое оружие после долгого и бесплодного сопротивления.

Это была хорошая жатва мщения. Но не было уже того средства, которое могло бы умерить гнев и боль в душе советского человека, вызванные лицезрением руин Сталинграда. По многим дорогам ушли отсюда на запад солдаты с золотистыми медалями на зеленых ленточках. Мы встречали их потом под Белгородом и под Орлом, у Таганрога и у Ленинграда. И всюду этих людей узнавали по особенному – решительному и тяжелому – удару, не знающему промаха.

Именем Сталинграда они карали немцев на всех фронтах. Именем Сталинграда бронебойщик Петр Болото, уничтоживший на берегах Волги с тремя товарищами пятнадцать танков, громил на Украине немцев из панцырных дивизий. Именем Сталинграда гвардейцы Родимцева били немцев на Курской дуге, на Днепре, на Висле. Именем Сталинграда солдаты Чуйкова сокрушали фашистов в Запорожье, у Аккермана, на Дунае и за Дунаем, а теперь громят их в Германии.

Искры московских салютов озаряют их дальний путь. Сталинградцев видели Болгария и Югославия. Сталинградцы разворошили вражье гнездо в Будапеште. Родимцев сказал желанное слово «Гуттентаг», вступив первым в Силезию. Полубояров провел свои танки по улицам Кракова и освободил Домбровский бассейн. Буткову салютовала Москва, когда он навел свои порядки в Пруссии.

Самое слово «Сталинград» стало нарицательным – немцы икали, вспоминая это слово под Корсунь-Шевченковским и в Белоруссии, между Яссами и Кишиневом, и в Восточной Пруссии, и во многих-многих других местах. И не раз еще вспомнят они это слово: кто знает, быть может, и Берлин станет для них сталинградским «котлом»…

Два года тому назад Геббельс вывесил в Берлине черные флаги, поминая немцев, закопанных под Сталинградом. Это был официальный траур. Флаги сняли три дня спустя, и сняли совершенно зря. Висеть бы им до сегодняшнего дня, до конца войны! Ведь тогда лишь начался закат германской армии, а теперь сумерки Германии сгущаются все плотнее, и черные флаги как нельзя больше к лицу Берлину.

В морозное тихое утро мы поднялись с полевого аэродрома и сразу же пересекли границу. Под нами была Восточная Пруссия. Сейчас большая часть ее территории уже занята советскими войсками. Летчик вёл машину низко над землей. Мелькали поселки, небольшие города, разбросанные повсюду хутора и фольварки. В разные стороны разбегались ровные дороги, обсаженные деревьями. Местность однообразная, мало привлекательная.

Впереди показался Пилькаллен. Летчик здесь шел совсем низко и сделал над городом несколько кругов. Немецкий город совершенно разрушен. Видны одни руины. Тут проходил рубеж долговременной немецкой обороны. Несколько дней шли непрерывные напряженные бои. Земля изрыта, вздыблена, как будто в этих местах прошло землетрясение.

Первую посадку самолет сделал в окрестностях Даркемена. Этот город почти что уцелел. Пострадала лишь его центральная улица. В других местах сгорели отдельные здания. На улицах Даркемена оживленное движение. Идут непрерывно машины, проходят войска. Бойцы с любопытством поглядывают на большие темные дома с остроконечными крышами.

Город Даркемен был занят советскими войсками в результате обходного маневра, причем удар последовал там, где противник меньше всего ожидал его. Поэтому здесь заметны следы поспешного бегства немцев. На станции оставлены совершенно нетронутыми большие продовольственные склады, на улицах брошены повозки и кухни. В доме, который занимал немецкий военный комендант, разбросаны бумаги, папки с делами. Кабинет коменданта открыт. На стене висит его форменная куртка, фуражка. В столе лежит печать. Как видно не до вещей было немецкому коменданту!

Победители в Германии

В Даркемене большинство жителей сбежало. Те, кто не успел – попрятались в подвалы, на чердаки домов. В одном месте наши патрули, проверяя здания, натолкнулись в подвале на группу женщин с детьми. Они, пугливо, но озлобленно озираясь по сторонам, вышли на улицу.

– Расходитесь по своим квартирам, – громко произнес старший команды.

Немки начали заискивающе улыбаться и низко кланяться.

– Шелковые стали! Как ручные! – смеялись бойцы.

Большинство квартир в городе оставлено с полной обстановкой. Сбежавшие немцы всё бросили и ничего не успели захватить с собой. Полностью сохранились все предприятия, электростанция, уцелел железнодорожный узел.

Комендант города рассказал нам любопытный случай.

– В доме, где разместилась прачечная одной части, скрывалось в подвале несколько немецких солдат. Когда бой удалился от города, гитлеровцы вышли во двор, встретили здесь нашу девушку из прачечного отряда и сложили перед ней оружие.

Вылавливали и в других домах немецких солдат-одиночек. Немало их бродило в окрестностях города, скрываясь в рощах и оврагах.

Отсюда летим к Кенигсбергу. Низко пролетаем над Гумбинненом. На станции уже дымят паровозы. Железнодорожники прокладывают путь вслед наступающим войскам. Под нами Инстербург, крупный город, полностью сгоревший. Перед отходом гитлеровцы выпустили несколько сотен зажигательных снарядов по Инстербургу и подожгли его.

На всех дорогах, ведущих к Кенигсбергу, большое движение. Чем ближе к этому городу, тем движение становится всё более внушительным. Идут в два ряда автомашины, тянутся тракторы с пушками, танки, обозы. Горизонт на западе затянут густым дымом. Там происходит ожесточенное сражение за важнейший город Восточной Пруссии.

Садимся в Тапиау – последнем крупном населенном пункте перед Кенигсбергом. Сюда эвакуировались жители из многих районов Восточной Пруссии и считали себя в полной безопасности. Вблизи города мы увидели обоз этих беженцев, растянувшийся более чем на шесть километров. Каждая повозка доверху нагружена домашним скарбом. Наши танки, неожиданно для немцев вырвавшись в район города, отрезали путь этому обозу. Беженцы, перепугавшись советских воинов, сначала бросили повозки и разбежались по лесу, а потом начали возвращаться к своим вещам.

Местных жителей в Тапиау много. Потупив глаза, они уныло бродят по улицам. В городе очень шумно и тесно от проходящих машин и войск. Около домика с мезонином, где разместился наш военный комендант, собралась толпа немцев. Среди них есть и мужчины, молодые ребята. Они молча смотрят на идущие мимо советские войска.

В Тапиау наши войска захватили у противника богатые трофеи. Здесь было брошено всё, что можно было бросить немецкими частями. Остались и запасы товаров в магазинах, владельцы которых сбежали. Правда, это больше эрзац-товары. Например, в обувном магазине все полки забиты ботинками… с деревянной подошвой.

Сейчас, когда фронт уже далеко отодвинулся отсюда, наши бойцы вылавливают в домах спрятавшихся немецких солдат, которые переоделись в гражданское платье, и доставляют их в комендатуру.

От Кенигсберга на восток идут через Тапиау большие колонны освобожденных советских граждан, которые были угнаны немцами в рабство. В одной из таких колонн около двухсот русских женщин и детей, спасенных Красной Армией. Все они одеты в изношенное тряпье. На улицах Тапиау можно наблюдать трогательные сцены. У остановившихся машин, на перекрестках, тротуарах советские люди, вырвавшиеся из лап врага, окружают наших воинов, обнимают их, целуют, обмениваются адресами.

Виктор Полторацкий

Городишко, расположенный в нескольких километрах от Бреслау, был занят к вечеру. Командир полка приказал дать людям отдых. Утром снова предстоял бой.

Батальон Прохорова разместился на Оппельштрассе. Комбату отвели квартиру в двухэтажном сером особняке. Прохоров облюбовал кабинет. Здесь было меньше мебели. У стены стоял шкаф, рядом – обитая плюшем кушетка, на которой можно было вздремнуть, у письменного стола – два глубоких кресла. В одно из них Прохоров опустился, вытянув усталые ноги, и приказал согреть чай.

– Завари мне покрепче, Петрович, – сказал он ординарцу.

Вместе со стаканом крепкого чая Петрович принес большую карту.

– Посмотрите, товарищ капитан. Наши хлопцы в шкафу нашли.

На столе в бронзовом подсвечнике ярко горели свечи. Прохоров развернул карту. Это оказалась немецкая карта Европы. Вероятно, когда-то она висела на стене, может быть, даже здесь, в кабинете, и кто-то карандашом отмечал на ней продвижение немецких войск на Востоке. Синие пометки острыми клиньями тянулись к Кавказу и к Волге. Возле Сталинграда та же рука начертила маленький крестик и рядом два слова: Пауль Бреге, обведенные черной каймой.

Прохоров долго глядел на карту, и тут, в немецком городишке, за мутной рекой Одер, в доме убитого под Сталинградом Пауля Бреге, капитан Прохоров еще раз почувствовал все величие происходящих событий, и припомнился ему весь путь от Волги до Одера.

В Сталинграде Петр Прохоров был старшим сержантом той самой гвардейской дивизии, которая, зацепившись за клочок берега, где-то возле памятника Хользунову, выдержала почти полтораста дней и ночей страшной по своему напряжению битвы. Но сейчас вспомнил он июльское утро уже под Белгородом, опушку березовой рощи, помятое танками пшеничное поле, крутой овраг.

В тот день в дивизию прибыло свежее пополнение. Молодые солдаты стояли, построившись на опушке рощи. К ним вышел генерал. Молодой, рослый, он стоял, повернувшись к бойцам. Недалеко от рощи падали и глухо рвались немецкие мины. Пахло гарью.

– Бойцы, – сказал генерал, – вы пришли в дивизию сталинградцев, в семью старой гвардии. Что сказать вам о ней? Были дни, когда весь мир с восторгом и гордостью следил за тем, как насмерть стояли мы среди развалин осажденного немцами Сталинграда. Через полчаса вы пойдете в бой. Будьте достойны славных традиций своей дивизии, и я даю вам верное слово, что мир еще увидит сталинградцев на улицах Берлина.

С какой отвагой и яростью сталинградцы гнали в то лето врага по истерзанной, ограбленной немцами Украине! Где-то недалеко от Полтавы после упорного боя они овладели маленьким хутором. Прохоров тогда уже командовал ротой. Хуторок наполовину был выжжен. Опаленные пожаром, стояли сады среди серой золы. На месте пожарища Прохоров увидел старшину Кириченко. Он стоял, почерневший от пыли, от тяжелой усталости и от горя.

– Ты что, Кириченко? – спросил его Прохоров. И Кириченко ответил:

– Оце була моя хата, – и добавил с тоскою и гневом: – Мне бы, товарищ лейтенант, только до ихней немецкой земли дотянуться…

– Дойдем, Кириченко, дойдем.

Прошлой осенью сталинградцы форсировали Вислу и вышли на знаменитый Сандомирский плацдарм. Как хотелось немцам столкнуть их обратно, какие тяжелые пришлось выдержать им бои! Однажды на позиции, которые занимала рота Вахнянина, вышли восемь немецких танков. Грузные машины прошли над окопами, а одна даже повернулась, словно хотела закопать, засыпать окоп. Но, когда танк отошел, из окопа поднялся рядовой Сергей Бондарь и крикнул:

– Врешь, немецкая сволочь! Сталинградцы бессмертны! – и швырнул под гусеницы танка связку гранат.

Были дни, когда гвардейцам приходилось отбивать одну за другой по восьми атак. Они выстояли, сохранили плацдарм, чтобы потом начать отсюда наступление на немецкую землю.

Прохоров никогда не забудет того, как они перешагнули границу немецкой Силезии. Впереди, как всегда, шли разведчики. Среди них был и тот самый старшина Кириченко, с которым разговаривал он в хуторке под Полтавой. Кириченко первый сообщил ему:

– Товарищ капитан, уже.

– Что уже? – спросил Прохоров.

– На ихнюю, фрицеву землю вступили. Укрепления имеются. Огонька бы трошки поддать.

Потом на батареях прозвучала команда: «По фашистскому логову огонь!» Орудия ударили залпом, и вслед за валом огня пошла в атаку сталинская гвардия.

Граница шла вдоль ручья, поросшего мелким кустарником. Сразу за ней, на пригорке, темно-красными черепичными крышами маячили постройки немецкой деревни. На дороге у мостика Прохоров увидел разбитый вражеский грузовик и несколько трупов в серо-зеленых шинелях.

– Довоевались! – торжествующе выкрикнул Кириченко. – Довоевались же, бисовы покорители!

Уже десяток немецких городов прошли сталинградцы. Уже и Одер у них позади. Сегодня утром на автомобильной дороге видел Прохоров указатель с немецкой надписью «Нах Берлин».

Оплывали свечи на столе. Стеарин белой струйкой застывал на бронзе. Прохоров глядел на немецкую карту и думал о том, что вот какой-то немец Пауль Бреге лежит убитый под Сталинградом и кости его, наверное, уже сгнили, а русский воин Петр Прохоров жив и пришел воевать на немецкую землю, чтобы отомстить подлым захватчикам, воздать за все полной мерой, навсегда уничтожить фашистское семя.

Ночью Прохорова вызвали в штаб. Быстро поднявшись с кушетки, натянув сапоги, захватив карманный фонарик и крикнув автоматчика, капитан вышел на улицу. Моросило. Узкие, мрачные улицы немецкого города кое-где были освещены пожаром. Где-то недалеко били пушки. По звуку выстрелов Прохоров определил: тяжелая бьет по Бреслау.

Ночные, затаившиеся улицы города были наполнены густым шумом моторов. На запад сплошным потоком шли танки, орудия, грузовики. Их было так много, словно вся гневная сила необ'ятной Советской страны обрушилась на немецкую землю. Сейчас командир полка, очевидно, и ему, капитану Прохорову, поставит боевую задачу. Сталинградцы пойдут дальше, вперед.

Автоматчик, молодой еще, безусый боец, шел рядом с Прохоровым, слегка поеживаясь от пронизывающего февральского холодка. На соседней улице в горящем доме с шумом обрушились балки. Золотистые искры пучком взметнулись над крышами.

– Товарищ капитан, а и далеко же отсюда до Волги, – вдруг сказал автоматчик.

– Далеко, – ответил Прохоров.

Александр Безыменский

Осталась позади линия железной дороги. Мелькнули дома селения Костау – каменные дома, мрачные, приземистые, типично немецкой стройки.

Так вот она, жирная приграничная «до-одерская» полоса немецкой Силезии, где жили самые благонадежные для Гитлера бюргеры, самые преданные ему негодяи. С них и налогов никогда не брали. Им потворствовали во всем.

…Мычат коровы, кудахчут куры, кричит на разные голоса всякая живность. Но где же хозяева? Дома пусты. Сметливые хозяева драпанули за Одер, лихорадочно меняя по пути любое количество скота, одежду, мебель на несколько литров бензина.

Дома брошены внезапно. Бежали второпях, без оглядки, не успев с собой ничего захватить. Советские танки наступали на пятки обезумевшим от страха немцам.

По обе стороны дороги, особенно перед населенными пунктами, мелькают широченные противотанковые рвы, траншеи, ряды проволочных заграждений.

Еще находясь на Висле, немцы думали об Одере. Тысячи поляков были мобилизованы и угнаны на строительство оборонительных рубежей. Надрывались на работе русские и французские военнопленные. Непрерывно подбрасывались специальные инженерно-саперные и пограничные немецкие части.

Несколько месяцев шла напряженная деятельность по возведению укреплений на западном берегу Одера и на дальних подходах к нему.

Огромные противотанковые рвы, порою достигающие 8 и более метров ширины, тянутся на десятки километров. Они пересекают основные шоссейные и проселочные дороги, поля и даже заболоченные или поросшие лесом участки. Западные берега небольших рек срыты и обложены бревнами. Всюду траншеи с развитой сетью ходов сообщения, мощные бетонированные доты, проволочные заборы. Одни сооружены давно, другие – совсем-совсем недавно.

Особое внимание немцы уделяли обороне дорог. Буквально через каждые 10–15 метров встречаются окопы с готовыми пулеметными площадками и дзотами. Во многих из них лежат теперь немецкие трупы.

Врагу не удалось задержать советских воинов на своих пограничных и «до-одерских» рубежах. Немцы с хода бросали в бой подходившие маршевые роты, рабочие батальоны, специальные подразделения и команды. В пограничном селении Вильгельмсбрюк, которое наши бойцы тут же назвали «Вильгельм без брюк», оказал сопротивление отряд немецкой жандармерии. Танкисты гвардии майора Мазурина и гвардии капитана Ивушкина быстро вытряхнули душу из немецких жандармов.

Советские танкисты действовали так стремительно, что противник не успевал не только разрушать рельсы, как это он делал в Виннице, Тарнополе и Львове, но и взрывать имеющие исключительное значение железнодорожные и шоссейные мосты. На станциях остались нагруженные эшелоны товарных вагонов. Многие из них были перехвачены на ходу.

…Мы едем вперед, а навстречу движутся группы детей в гражданском платье. Вот несколько ребятишек впряглись в телегу, нагруженную домашним скарбом. Едет повозка с детьми. Это поляки, приветствующие советские армии поднятыми шапками, взмахами платков. Они возвращаются на родину из немецкой кабалы. Еще на-днях на груди каждого из них красовался ромб с буквой «П» – клеймо рабства.

В селении Швриц молодой красноармеец увидел двух девушек, которых он повстречал в дни оккупации Житомира на вокзале. Тогда он успел шепнуть им:

– Советские войска догонят поезд, увозящий вас в Германию! Верьте, мы еще встретимся!

Сбылись слова бойца, и его товарищи, до глубины души взволнованные этой встречей, выражают свою радость бурей рукоплесканий. Состоялся импровизированный митинг, на котором красноармеец рассказал о своих мучениях в дни оккупации немцами Житомира и о том, как он громил врагов и догнал их в проклятом фашистском логове.

…Вдали гремят выстрелы. Машина без задержек мчится вперед. Порядок на дорогах превосходен. Висят таблички указателей, распорядительные регулировщики командуют движением, отвечают на любой вопрос.

К нам подбегает танкист и взволнованно кричит:

– Товарищи! Ведь это Германия! Отлично, не так ли?

Не дожидаясь ответа, он направляется к дорожному столбу, на котором висит немецкая надпись. Только теперь мы замечаем, что в руках у танкиста топор. Молодой богатырь в промасленном комбинезоне взмахивает топором – и немецкий столб валится на землю.

Танкист кричит:

– Запомним, товарищи! Это было в январе. Я срубил первый пограничный столб на переднем крае берлоги зверя.

Мы долго летим над Польшей, минуем старинный город Ченстохову с его заводами и монастырями. Отрадно видеть здесь, в 28 километрах от германской границы, на шестой день освобождения ощутительные признаки возрождающейся жизни: дымок над заводскими трубами, хвосты пара, стелющиеся по земле вслед за железнодорожными эшелонами, и хорошо видные сверху бело-красные флаги на домах. Потом начинается лесистая равнина, и тут, над какой-то невидимой чертой, лётчик вдруг приглушает мотор и, показывая вниз, поворачивает ко мне своё торжествующее лицо:

– Германия!

Вот он, долгожданный рубеж вражеской земли, переступить который мы так страстно мечтали в лютую зиму боёв под Москвой, под осенними пронзительными ветрами в руинах Сталинграда, среди развалин Орла и над страшным рвом возле Харькова, где лежали убитые немцами женщины, дети и старики. Пришла эта торжественная минута. Гений нашего Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина привёл нас через все испытания сюда, за рубеж Германии. Опустошительный огонь войны переброшен в гнездо кровавых поджигателей, на немецкие земли.

В эту войну нам довелось переступить немало государственных границ. Сейчас мы в Германии! И это преисполняет особым волнением даже тех, кого война отучила чему-либо удивляться.

Вместо длинных бревенчатых польских домиков под крылом самолёта мелькают каменные дома с крохотными окнами, с высокими и острыми черепичными крышами, монументальные костёлы с серыми куполами сменились долговязыми кирками, вытянувшимися вверх словно по стойке «смирно». Но главное, что помогает угадать с воздуха начало немецкой земли, – это следы ожесточённых боёв у пограничных укреплений. Поля, испещрённые глубокими воронками, развороченные окопы и траншеи, разрушенные деревни, за которые отчаянно цеплялся отступавший враг.

Мы садимся у села Брейтенмаркт, лежащего на пересечении двух шоссейных дорог, ведущих от границы к Оппельну и Крайцбургу. Большое придорожное село пустынно. Северная честь его погорела, и среди развалин бродят злые голодные псы, что-то выкапывая в тлелых угольях и грызясь из-за добычи.

– Сами они, немцы, село-то зажгли. Сначала дрались за него, а потом наши самоходки как вон туда, на опушку леса, вышли, да как вдарили залпом разок, другой, – ну, они, немцы-то, село подожгли, да и тикать, – рассказывает водитель орудия Герасим Капустин, молодой весёлый паренёк, взявшийся проводить меня до штаба своего полка. – И что это за народ такой – немцы! Одно слово – зверьё. Вот зайдите в любую хату. Утащить-то ничего не успеют, так норовят всё изломать, сами себе стекла и посуду перебьют, скот переколют, да тут же и побросают. Да это ещё что! Ихнее добро, – пускай они его по ветру пускают, если охота, нам оно не нужно, нам наступать надо, а не с барахлом возиться. А они что ещё делают…

Капустин показал на колодец и с сердцем выругался.

– Вон воду отравили. И тот колодец, что за церковью, – тоже. А в этом домишке, что на самом перекрёстке, совсем уже удивительная подлость оказалась. Входят наши автоматчики. Стол скатертью покрыт, на столе в бутылках шнапс, и рюмки тут же, и солонина на тарелке нарезана, и сало, и огурцы. Дескать, кушайте на здоровье. Ан, врешь! Знаем мы немца. Чтобы он кусок сала или там шнапс свой забыл? Да он скорей с головой расстанется! Автоматчики постояли да из хаты потихоньку вон. Врач взял пробу. Ну, конечно, оказалась отрава… Да вот он, домишко-то с угощением. Может, полюбопытствуете на немецкое гостеприимство?

Мы заходим в маленький крестьянский дом, такой чистенький и мирный с виду. Здесь ничего не тронуто, и «угощение» на месте. Только стоит на столе деревянная табличка «Отравлено», да на обороте её кто-то вывел чернильным карандашом: «Чтоб этим Гитлеру подавиться».

– У нас ребята хотели за это избу сжечь, да командир полка приказал: оставьте всё, как есть, только напишите, что яд, пусть ребята ходят и смотрят, что такое немецкое угощение.

Командир самоходчиков подполковник Зотов даёт мне свой связной мотоцикл. За водителя садится автоматчик, обвешенный гранатами.

Мотор мотоцикла невероятно трещит, и, обгоняя наши части, мы несёмся в глубь Германии, к первому занятому нами городу Верхней Силезии – Розенбергу. У железнодорожного посёлка Шоффютц, тоже пустынного и окутанного горьким дымом пожарищ, делаем остановку. Нам говорят, что тут арестовано несколько немцев, которые пытались ночью бросить гранаты в дома, занятые нашими бойцами.

Ещё перегон по широкой, ровной дороге – и перед нами в серой дымке пасмурного дня встаёт маленький, тесный городишко Розенберг. Он пустынен, как кладбище, и зловещие дымы пожаров окутывают его островерхие дома с черепичными крышами, его узкие улицы, заваленные обломками черепицы, штукатурки и битого стекла. Разрумяненная морозом регулировщица, стоя на площади перед киркой, ловко дирижирует потоком машин, непрерывно двигающихся мимо неё.

– Как проехать на этот, как его, чорт побери, – на Крайцбург? – кричит ей из люка вожатый танковой колонны.

Она показывает флажком направо.

– Красавица, а куда на Оппельн? – спрашивает чумазый водитель, высовываясь из окошка «Студебеккера».

Она показывает налево.

– Ну, а на Берлин? Нам надо на Берлин! – кричат ей весёлые голоса мотопехотинцев из-под брезентового шатра машины.

– А на Берлин – по всем дорогам, по любой, – бойко отвечает регулировщица.

Я спросил, как её зовут, эту русскую девушку, стоящую на площади немецкого городка и направляющую поток машин в глубь Германии.

– Груня, старший сержант Груня Бурова из колхоза Егоровка, Куйбышевского района, Куйбышевской области.

Узнав, кто я, она попросила сообщить её землякам, где она сейчас находится. Правильное желание! Знайте, товарищи колхозники из далекой Егоровки, знайте все граждане нашей великой социалистической отчизны, что куйбышевская колхозница Груня Бурова, а с ней вместе сотни тысяч советских бойцов находятся на вражеской земле, и от грозной канонады советских пушек сотрясаются немецкие города. Мы – в Германии. Мы вышли на Одер и идём на Берлин.

Ясный морозный день. Над полем боя – безупречно чистое синее небо. Этому радовались пехотинцы, перед которыми открывалась панорама прусских хуторов и фольварков, радовались артиллеристы, увидевшие дальние цели, больше всех торжествовали летчики, стосковавшиеся по солнцу, по чистому небу, по жаркому бою.

Два дня они ждали, глядя на сизый туман, два дня они мечтали о ярких огнях ракеты, возвещающей о взлете. И вот, наконец, перед ними открылись просторы, и цветные огни ракет гроздьями рассыпались над полем аэродрома. Десятки самолетов поднялись над землей и пошли на запад. Начался большой день штурмовиков, истребителей, бомбардировщиков, разведчиков, корректировщиков – большой день нашей авиации.

Учащенный пульс летной жизни мы почувствовали вблизи передовой, на командном пункте дивизии, где офицеры поспешно передавали по телефону в полки и батальоны радостные вести о новых и новых волнах авиационного наступления.

Мы вышли из землянки и увидели, как в ослепительно синем морозном небе беспрерывным потоком стремительно проходили группы «Ильюшиных», как на большой высоте спокойно плыли «Петляковы», как заботливо окружили их верткие «Яковлевы» и «Лавочкины». Вскоре к огню наших автоматов, минометов, пушек прибавился сокрушительный и точный огонь с неба. От этого сильнее взметнулась прусская земля и клочьями полетела вверх, увлекая с собой мертвых немцев, куски машин, колеса пушек, бревна блиндажей. Пехота легко вздохнула и, приветствуя шумное, рычащее небо, пошла вперед.

В этот день особенно отличились штурмовики. Они не давали покоя немцам ни в траншеях, ни на дорогах, ни на станциях. Смертельным шквалом они били пруссаков в танках, в машинах, у пушек.

– Это мелитопольцы. – сказал кто-то из стоящих с нами рядом. – Мастера штурмового удара. Я их помню еще по Сталинграду, Минску, Крыму…

Через час мы выехали на аэродром гвардейского Мелитопольского полка штурмовой авиации. На поле то и дело спускались ширококрылые голубые красавцы и, коснувшись земли, бежали по аэродрому, поднимая за собой снежную пыль. Одновременно ревели моторы машин, отрывающихся от земли. По наезженным дорогам мчались бензовозы, грузовые машины, «Виллисы», сверкали огни ракет, раздавалась пулеметная дробь, – кто-то проверял вооружение самолета.

В блиндаже под землей толпились летчики, которые докладывали командиру полка о результатах своего полета. Тот внимательно выслушивает донесения и красным карандашом отмечает на карте пораженные цели. Выслушав донесения, командир дает новое задание летчикам, устанавливает срок и мчится из блиндажа на поле, к самолетам.

Почти весь полк находится в воздухе. Радиосвязь с самолетами отличная. На радиоузле можно услышать все разговоры летчиков с командиром полка, с пунктом наведения и между собой. Мы лишь на несколько минут надели наушники и попали в какой-то шумный мир, в котором с непривычки трудно было что-либо разобрать. Наконец, явственнее других стал слышаться голос:

– Я атаковал с 400 метров. Работать вполне можно… Перехожу на прием.

Затем:

– «Торба»! «Торба»! «Торба»! Говорит «Гранит». Я подбил «Мессера». Подбил «Мессера». Возвращаюсь домой.

В этот день группы Героев Советского Союза Федора Тюленева, Михаила Степанищева, Ивана Воробьева вылетали по два раза и без единой царапины на самолетах возвращались на свой аэродром. Но как только снижались одни группы, тотчас же в воздух поднимались следующие.

Несмотря на мороз, летчики сходили с самолетов с потным лбом и влажными руками, спускались в блиндаж, докладывали о полете, наскоро обедали и вновь, затягивая «молнию» на кожаной меховой тужурке, спешили к своему самолету. Не успеешь поговорить с одним летчиком, разузнать о деталях его атаки, как в блиндаже появляется другой, третий, пятый, десятый…

Помощник командира полка майор Виталий Голубев бегает по аэродрому и на ходу решает самые различные вопросы, включительно до вопроса о вечернем киносеансе.

Уже надвигались сумерки, когда кончился большой напряженный день на аэродроме штурмовиков.

Дорога шла по сосновым перелескам. Уже вечерело. Тянулся по лесам горьковатый дымок: невдалеке горела сосновая рощица. Из нее выбежал волк с опаленной шерстью. Обстрелянные фронтовые кони не шарахнулись в сторону от него. Подняв хвост, волк перепрыгнул через канаву и скрылся в зеленом кустарнике на пригорке. У шедших вдоль обочины пехотинцев завязался длительный разговор об охоте, о волчьих облавах в далеких лесах Северного Урала, а бородатый повозочный, который вез хлеб, вспомнил и о родной своей Волге. От Волги с боями дошел он до Днепра, до Вислы, до Одера, до Нейсе. Я с ним разговорился, и оказалось, что в свое время он дрался в отряде Чапаева. О Чапаеве он рассказывал с охотой и кстати заметил, что нынешний его командир полка похож на Чапаева и лицом, и походкой. На развилине дорог повозочный свернул в сторону – ему с повозкой не пробиться было вперед по этой дороге, запруженной могучими боевыми машинами.

Чем ближе мы подходили к реке Нейсе, тем грозней нарастали раскаты артиллерийской канонады. Брешь, пробитая в немецкой обороне нашими войсками, с каждым часом расширялась. Перейдя по наведенному саперами мостику через Нейсе, мы встретили понтонеров Героя Советского Союза Соболева. Они ждали приказа о наведении переправ через Шпрее. Наши наступающие части были в это время километрах в пятнадцати от этой реки. На полянке возле полупонтона, стояли четыре офицера с золотыми звездами героев. В этом подразделении семь понтонеров стали Героями Советского Союза в дни боев за форсирование Днепра. Тогда понтонеры взяли Днепр с хода. Южнее Кременчуга десанты были переправлены на правый берег в то время, когда сильные группы неприятеля еще сражались на левом берегу. Теперь эти люди должны были форсировать Шпрее.

Над нашим расположением патрулировали истребители. Действовала на этом участке и вражеская авиация. Одному немецкому самолету удалось воровски пробраться сюда и сбросить бомбу на поляну. Повозку, которая пересекала поляну, заволокло дымом. Бойцы бросились к свежей воронке. Убитая лошадь лежала неподалеку. Контуженный повозочный просил скорее откопать двух его спутников. Их быстро откопали, они отделались легкими ушибами. Откопали и письма красноармейцев, которые вез повозочный. Да, труден путь солдатского письма в родной дом! Нужно помнить об этом всем, кто, волнуясь, ждет вестей с фронта.

Мы ехали на участок, где в это время наши войска очищали от противника город Форст. Оттуда провели колонну пленных. Пленные рассказали, что у них за боевыми порядками пехоты следуют офицеры с пистолетами-автоматами.

Они на месте расстреливают бегущих или укрывающихся для сдачи в плен.

– Где ваша семья? – спросил я лейтенанта Эриха Шука.

– Во Франкфурте-на-Майне.

– Вы знаете, что этот город уже занят нашими союзниками?

– Да. А сколько вам осталось до соединения с союзниками?

Этот вопрос волнует всех немцев. Они понимают, что великие союзные армии, быстро движущиеся по немецкой земле навстречу друг другу, с каждым шагом приближают день окончательного разгрома гитлеровской Германии.

Вскоре наши войска переправились через Шпрее.

Об этой реке мы часто думали и говорили в военные годы. На Шпрее стоит Берлин. В дни великой Сталинградской битвы один боец, выступая на красноармейском митинге, сказал: «Сейчас мы сражаемся на Волге, но придет время, и мы ступим твердой ногой на берег Шпрее». Радостный день настал. Где теперь этот бывалый воин? Я вспомнил о нем, когда увидел пехотинца с обветренным лицом, наклонившегося над мутными водами Шпрее. Да, всё сбылось так, как было задумано в те суровые, трудные и величественные дни.

Непрерывным потоком идут через Шпрее боевые машины. На многих из них портреты Сталина и надписи «Слава великому Сталину». На мчащемся по лесной дороге танке написано: «Всю ярость сердца и огня – на врага!».

На подступах к Шпрее немцы строили мощную оборону. В последний момент, чувствуя нарастающую силу удара советских войск, гитлеровцы изрядно нервничали. На некоторых лесных дорогах они наскоро делали завалы: пятнадцать-двадцать спиленных сосен. Такие завалы могли задержать продвижение наших бойцов только на несколько минут. И всё же немцы тупо валили сосны на дороги. Воистину, утопающий хватается и за соломинку!

Дорога нашего наступления стала кладбищем немецкой военной техники. Вот лежит в лесу убитая лошадь. Повозка, которую она, везла, уцелела. На повозке – десятки «фаустпатронов». Немцы хвастали, что это оружие имеет чудодейственную силу. Теперь сваленные в кучу на дорогах «фаустпатроны» стали свидетельством краха еще одной новинки немецкой военной техники.

Наши передовые подразделения переправились через Шпрее по узким, быстро наведенным штурмовым мостикам. На подступах к Шпрее отлично действовали бойцы офицера Абросимова. Завершив удачный маневр, они отрезали пути к Шпрее отступающим немцам и заставили их повернуть на север. Маневр бойцов Абросимова облегчил и ускорил форсирование реки в этом районе. С огромным воодушевлением дрались советские воины. Гвардии старший сержант Ткачев первым поднял свое отделение в атаку. По штурмовому, захлестываемому водой мостику ринулись пехотинцы на западный берег Шпрее. Они выбили врага из населенного пункта, захватили транспортеры, пять станковых пулеметов, взяли в плен 12 немцев. Таких примеров отваги и доблести можно привести сотни.

Поздно вечером немцы перешли в контратаку. В штабе части было получено известие о попытке 12 немецких танков смять боевые порядки нашей пехоты на левом фланге. Несмотря на сильный огонь врага и общую напряженность положения, в штабе царила обстановка уверенности и спокойствия, которая всегда предвещает новые победы. Немецкая контратака быстро выдохлась, и снова пошла вперед наступающая пехота.

Наши войска выходят на простор. Всё ближе Дрезден, берега Эльбы, Берлин. Наступление продолжается в нарастающем темпе. В эти славные дни у бойцов и офицеров нет и тени самоуспокоенности. Лозунг на стене дома, стоящего у перекрестка дорог, призывает: «Воин, спеши на запад, дорог каждый час». И любой боец, идущий на запад, торопит шаг, чувствуя, что в пору, когда война идет к окончательной развязке, нужна особенная сила, особенная стремительность наступательного удара.

Хорошо сказал один наш лейтенант о многих гитлеровцах в оккупированных нами областях Германии.

– Их убеждения складываются, как перочинный нож.

Но нож и в сложенном виде не перестает быть ножом. И лезвие его, упрятанное в невинный черенок, отравлено.

Мы проехали десятки германских городов – от Кюстрина на Одере до побережья Балтики – и беседовали с рядом гитлеровцев.

Что поражает в большинстве из них – это полное отсутствие человеческого достоинства. Сегодня они играют в раскаяние, строят постные физиономии, изображают монашеское смирение. Но часто это всего лишь игра. Если порыться у многих в «заднем кармане», то можно найти отравленный кинжал, – быть может, и сложенный наподобие перочинного ножика.

Вот некоторые беглые зарисовки членов гитлеровской партии, с которыми нам приходилось беседовать.

Клаус Ордовский – работник группы кинохроники при Гданьском гаулейтере Форстере. Он по профессии – кинооператор и режиссер документальных фильмов. Впрочем, документальными эти фильмы назвать весьма трудно по причинам, о которых речь будет ниже…

У Клауса Орловского так называемая артистическая внешность. Тонкое, немного женственное лицо, седой венец волос вокруг «благородного» арийского черепа. Седые, косматые брови. Руки музыканта. Железный перстень на длинном тонком пальце. Когда говорит, часто облизывает розовые узкие губы.

Что же снимал господин режиссер?

– Разные события в жизни нашего города, – объясняет он услужливо. – Приезд рейхсминистра доктора Геббельса. Выступление господина Фрика. Разные рекламные кадры… И некоторые инсценировки…

Что за «некоторые инсценировки»? Господин Клаус Ордовский молчит. Впрочем, пожалуйста, он может рассказать. Он готов все рассказать советским офицерам. Ведь он же не виноват, – его заставляли эти проклятые главари, удравшие в последний момент из Гданьска на подводной лодке.

В 1941 году, перед началом массовых уничтожений поляков и евреев, понадобилась соответствующая агитационная кинохроника. Клаус Ордовский написал небольшой сценарий, – он ведь немножко литератор. Сценарий был прочитан и утвержден местным руководителем войск СС Вильгельмом Хут.

Сразу же начали с'емки. Был арендован на день лучший ресторан Гданьска «Альказар», столы уставлены яствами, шампанским, хрусталем. Из концлагеря Кокошкен были привезены несколько десятков евреев. Их побрили, велели снять лохмотья, надели на них отличные костюмы. Потом посадили за столы «Альказара».

Осветители установили аппаратуру. Загудели «юпитеры». Господин Клаус Ордовский крикнул в рупор: «Приготовиться! Снимаю!» Несчастные, полуживые люди, вытащенные из концлагеря, по команде подняли бокалы. Музыканты на эстраде взвили смычки.

Через два дня на экранах Германии появились сенсационные кадры: «Роскошная жизнь евреев».

Поляку из лагеря дали в руки хлыст и приказали взмахнуть им над спиной немецкого мальчика. Кадры, получившиеся в результате этой инсценировки, назывались: «Польский помещик издевается над немецким ребенком».

Фотографии, сделанные Ордовским, помещались на первых страницах «Штюрмера», «Дас шварце кор», «Данцигер форпостен».

Вот и все. Вот и вся вина члена национал-социалистской партии Клауса Ордовского. Он только выполнял приказ гаулейтера. А вообще его двоюродная сестра в 1934 году была даже замужем за поляком… Клаус Ордовский сообщает об этом торжествующе, как о первостатейном аргументе, характеризующем его свободомыслие и прогрессивный строй убеждений.

Клаус Ордовский делает вид, что не понимает всей подлости своих деяний. Старая гитлеровская проститутка пытается загримироваться девственницей.

Вернера Шранка мы увидели по дороге в Эмаус. Поляки вели его за руки. Лейтенант Красной Армии с трудом защитил этого двуногого от самосуда со стороны иностранных рабочих, встречавшихся со Шранком в одном цехе верфи Шихау.

Вернер Шранк рассказал нам, что он – рабочий, что его отец – рабочий, что его дети – рабочие. Для большей убедительности он протянул нам свои грубые руки в твердых многолетних мозолях. Да, он – рабочий. Но может ли рабочий класс считать своим членом это человекоподобное существо? Вернер Шранк работал мастером в цехе подводных лодок. Оп – член национал-социалистской партии с 1934 года. В день своего пятидесятилетия он получил поздравительную телеграмму от ортслейтера. Обязанностью Вернера Шранка было наблюдение за иностранными рабочими.

Поляки – рабочие верфи Шихау откровенно разговаривали между собой в присутствии Вернера Шранка, потому что были убеждены, что он не понимает их языка. И когда то одного, то другого поляка начало арестовывать гестапо, никто и не подумал о Шранке. Однажды на верфь прибыл новый военнопленный из Польши. Он узнал Шранка. Оказалось, что мастер великолепно знает польский язык. Рабочие сразу поняли тайну арестов.

Но Вернер Шранк нагло смотрел в глаза своим соседям по станку, – ведь он выполнял партийное задание своего блоклейтера. Таков этот «рабочий» из национал-социалистской партии…

Фриц Нидермайер. Учитель начальных классов гимназии в городе Альтдамм. Член гитлеровской партии с 1937 года. Нацистский блоклейтер, т.-е. руководитель первичной низовой организации. Познакомиться с современным немецким учителем – это всегда нас занимало. Мы помним пленных офицеров германской армии, потрясавших нас своим уникальным невежеством, недоуменно хлопавших белесыми глазами в ответ на вопросы о Вагнере и Гете. Мы помним немецкого летчика Квада, взятого в плен под Тихвином. Он окончил художественный техникум в Мюнхене по классу живописи и не мог нам назвать ни одного художника, кроме Альбрехта Дюрера.

Так вот, наконец, он перед нами, воспитатель этой диковинной молодежи, немецкий учитель. Господин Нидермайер похож на персонаж, сошедший с карикатуры Георга Гросса. Вытянутый конусообразный череп дегенерата. Тусклые слюдяные глазки. Уши – будто крылья летучей мыши…

Господин учитель деликатно рассказывает нам, что вел преподавание под углом зрения «германских истоков мировой культуры». Это означает, что, к примеру. Николай Коперник объявлялся немцем, экспроприированным поляками у тевтонов… У учеников младших классов был введен курс «гимнастики духа». В «гимнастику духа» входило внедрение нравственных доктрин гитлеризма. «Высшее благо – убить поляка, еврея, цыгана». «Французы – скоты. Все в мире скоты, кроме немцев». «Человек создан для войны». «Жалость – низкое чувство» и т. п. Каждый час, рассказывает Нидермайер, был посвящен определенной нравственно-этической теме: «Превосходство немецкой расы», «Право повелевать».

Мы смотрим на Фрица Нидермайера с его лысым черепом, похожим на снаряд. Вот он, духовный наставник, мудрый отец этих недочеловеков в мышиных мундирах, потрясавших нас своим моральным уродством. Вот он – сам духовный воспитанник Розенбергов и Геббельсов.

Фриц Нидермайер, помимо своей учительской деятельности, функционер фашистской партии в должности блоклейтера.

– Что входило в ваши партийные обязанности? – спрашиваем мы его.

Он отвечает заученным тоном: «Я раздавал продовольственные карточки в моем квартале». И все? Нидермайер молчит.

Но ученики Нидермайера рассказали, что господин учитель перед приходом русских прочел им последнюю лекцию из цикла «гимнастики духа» – о благородстве убийства из-за угла, о том, что русских надо убивать любым способом – ножом, камнем, топором.

Фриц Нидермайер уверяет, что он – маленький человек. Он осыпает фюрера тривиальными проклятиями. На рукаве у него не менее тривиальная белая повязка. Фриц Нидермайер, видите ли, капитулировал.

Более того, учитель уверяет, что он никогда не разделял идей нацизма. И в партию он вступил единственно потому, что иначе его уволили бы из гимназии. «Ну, а гимнастика духа, право убийства?.. Как понять это?..» Нидермайер молчит. Впрочем, сказать ему нечего. Улики слишком сильны.

Кавалеристы генерала Осликовского ворвались в город Рюгенвальде, расположенный на берегу Балтики. Войдя в один из домов, конники увидели человека с длинными волосами, невозмутимо выстукивающего что-то на пишущей машинке.

– Их бин ейн поэт, – сказал он конногвардейцам. Поэт протянул командиру эскадрона толстую свежеотпечатанную рукопись. Она называлась… «Песня о демократии».

Впрочем, соседи поэта показали полковому переводчику другие произведения витии. В пухлом томике стихов поэта из Рюгенвальда были такие многообещающие названия лирических упражнений: «Ода огню», «Меч тевтона». Первая строфа «Оды огню»: «Как прекрасны уходящие в небо дымы сожженных русских деревень…». Автор стихов оказался старым гитлеровцем.

И вот та же рука гитлеровского поэта быстро выстукала на машинке «Песню о демократии»… По-видимому, этот шедевр был начат при первом звуке русских орудий на подступах к Рюгенвальду.

Окровавленный фашистский нож, быстро сложившись, обернулся в перочинный.

Вот они, некоторые из встреченных нами в Германии нацистов. Все они уверяют, что капитулировали, что повязка, застилавшая их глаза, наконец, спала, что Гитлер их обманул.

Почти в каждой немецкой квартире можно встретить клетку с птицей. Особенно часто встречаются попугаи. Одного попугая хозяин быстро выучил выкрикивать «Гитлер капут». Это не комедийная выдумка, а сущая правда.

Конечно, немало немцев сегодня, наконец, увидели бездну, в которую увлек их фюрер. Но заявления многих ордовских и нидермайеров в «раскаянии» – это лопотание попугая, быстро заучившего необходимые слова. И нужен зоркий и настороженный глаз, чтобы разглядеть за шелухой затверженных формул тщательно упрятанное отравленное лезвие.

Всеволод Иванов

В трех-четырех километрах от линии огня попался нам участок дороги, сильно поврежденный взрывами снарядов. Мы объехали его, проковыляв по выбоинам, и, наверное, моментально бы забыли о них, кабы не одно обстоятельство. Как-раз напротив выбоин, венчая собою окраину городка, находится большой кирпичный сарай с раскидистой черепичной крышей. Наполовину застекленные двери сарая сняты воздушной волной, и во всю глубину его вы видите огромную погребальную колымагу, крытую могильно-черным лаком, балдахин колымаги украшен серебряным, развесисто печальным позументом, а сиденье кучера – широкое, как диван.

Высокий сосновый лес возле городка изломан, иссечен, не осталось ни одной целой ветви. Немцы собирались сильно укрепить лес и дороги по нему, но наш огонь подошел к ним так стремительно и могуче, что в канавах возле дороги осталось все приготовленное для обороны, валяются мины, и, словно след бегущего, впились в обочину дороги на равномерном расстоянии огромные круги колючей проволоки. Дома от залпов артиллерии расползлись в стороны, стали какие-то косматые, и только сарай с огромной черной колымагой остался цел – как бы в поучение потомкам. Заматерелая в самолюбии и надменности Германия любила пышные похороны. Она их получила. Широкозадый, тупой фашистский возница везет ее сейчас к гибели.

Я только-что видел Штеттин.

Видел я этот город с наблюдательного пункта одной из батарей, неподалеку от берега Одера. Глядел я в стереотрубу.

Стереотруба медленно вела меня вдоль набережных, погруженных в мертвое гробовое молчание, проходила мимо пристаней, среди кранов, холмов каменного угля, поднималась выше, выходила на безмолвные улицы, остановилась возле колонн какого-то высокого, богато украшенного здания, повидимому, театра, уперлась в собор святого Иакова, прошла мимо ратуши и увидела дымящийся завод, едва ли не единственный, работающий из всех многих заводов Штеттина. В немой, угрюмой, затаенной злобе лежал перед нами Штеттин. Он дремал в предсмертном сне; изредка где-то за городом поднимался белый ствол дыма – это немцы били по нашему, восточному берегу Одера.

В стороне от дороги на Альтдамм и Штеттин есть узкое и продолговатое озеро. Небо в нависших тучах, ветер строгий, тугой, и оттого колючая проволока вокруг завода и вокруг рабочих бараков, ее клинообразные колючки кажутся особенно густо разросшимися. Низкие ворота. Часовой, проверив наши документы, пропускает. Мы на территории секретного немецкого завода, вырабатывавшего морские торпеды, построенного недавно, едва ли не в 1943 году.

Длинные, приземистые корпуса разделены бетонными дорожками шириной в добрый переулок. Все свободное пространство засажено молодыми соснами с целью маскировки. С той же целью заводские корпуса окрашены в густо-зеленый цвет. Электростанция за двойной стеной из кирпича. В машинном отделении электростанции есть люки, туда вложены плиты взрывчатки и подведены провода.

Нынешнее зимне-весеннее наступление, широкое и победоносное, с новой, необыкновенной силой показало всю мощность сталинской тактики маневрирования. Мы наносим врагу удар в желаемом нами направлении и желаемой нами силы. Мы делаем то, что выгодно нам и невыгодно фашистам. Взять хотя бы этот торпедный завод. Куда как надо было немцам уничтожить эти цехи, машины, гидравлические прессы, чертежи – и все было приготовлено для уничтожения, а уничтожить пришлось немногое. Потопили испытательные катера, потопили в озере кое-какое оборудование, из трех машин электростанции увезли одну, а многое, очень многое осталось, и, как всегда после немцев, – следы преступлений, скрыть их, уничтожить их невозможно.

В одном из домов для администрации мы наткнулись на труп немца. Это – лысый немолодой немец в форменной куртке и брюках навыпуск. Он лежит на полу, ухватившись застывшей рукой за стенку кровати. Следов ранений нет. Он, повидимому, умер от разрыва сердца.

Немолодой лысый немец имел все основания испытывать страх: возмездие настигало и – настигло его. Завод выстроен рабами, и работали на нем рабы. В некоторых цехах «об'явления» на двух языках: немецком и русском, а в некоторых добавлен еще и польский. В конторе завода мы нашли сотни так называемых «рабочих удостоверений». Разумеется, вы уже читали о них. Вот что рассказывает одно из них. Фотография печальной девушки в клетчатом заношенном платье, с коротенькими косичками, отпечаток правого пальца, отпечаток левого пальца, над фотографией и этими отпечатками надпись по-русски: «Владельцу сего разрешается выход из помещения единственно ради работы». На обороте вопросы и ответы на них, напечатанные на машинке. Ни подписи раба, ни следа почерка его, вообще писать запрещалось. Мы не нашли ни одного написанного рукой человеческой слова, хотя осмотрели тщательно стены, потолки, подвалы. Кто же она, одна из этих рабынь? Софья Савко, 1924 года рождения, из Украины – и все.

А в середину удостоверения вложен листок. На нем на тринадцати языках напечатана одна фраза: «Настоящая рабочая карточка дает право на работу только у наименованного работодателя и теряет силу с оставлением этого места работы».

Негодяи! Право на работу? Право на смерть, а не право на работу: куда она могла уйти, эта несчастная Софья Савко? Как она могла оставить свое рабское место? Прорвавшись через колючую проволоку? Через охрану, вооруженную, с собаками?

И со щемящей, невыносимой тоской глядишь на фотографии, во множестве заготовленные для подобных удостоверений, но почему-то не использованные; может быть, потому, что помешала Красная Армия. Немцы так были уверены, что никто, кроме них, не увидит эти фотографии, что не глядели на выражение лиц, а, возможно, отчаяние наших сестер и матерей доставляло немцам удовольствие.

Как бы то ни было, каждая фотография, каждое выражение лица – вопль горя. Горе, сухое и едкое, в глазах. Горе застыло на губах. Горе, как огнистый поток, льётся из глаз.

На обороте фотографии – фамилия и название родины. Других данных нет. Номер раба, как видно по фотографии, прикалывается возле левого плеча на груди. Кое у кого, кроме номера, на правой стороне груди слово «Ост». Вот фотография Елены Моздейко. Плачущая женщина лет тридцати, со сдвинутыми скорбно бровями, с коротко остриженными волосами, в клетчатом мужском пиджаке, видимо, с чужого плеча. Ее номер – 2.401. Перебираю другие фотографии. Мария Переменек, Вера Голева, Александра Фоменюк, Мария Узденкова. Старые, молодые, но одинаково изможденные, изнуренные лица. Где они, эти несчастные люди? Убиты? Утоплены в водах этого мрачного озера, под этим жутким ветром, под этим неизвестно откуда налетающим, сладковато-гнилым запахом разложения? Где их слезы? Где их проклятия?

Их слезы, их проклятия идут с нами по прочной, несущей мщение дороге Красной Армии.

Накануне взятия Альтдамма, разыскивая одну дивизию, я случайно попал в расположение артиллерийского полка. Разговорились. Недавно окончилась перестрелка, и артиллеристы отдыхали, чистили орудия, кушали. Они пригласили нас на ближайшую батарею.

Батарея расположилась среди елок. Артиллеристы плохо спали ночь, но вид у них был не усталый. Ими владело еще возбуждение боя. А бой шел направо от нас, словно кто гигантской гребенкой водил по лесу, – это стреляли гвардейские миномёты. Там, дальше, за лесом, видны клубы медленно ползущего вверх дыма. Он сизой бахромой повисает в небе. Пылающий город рассыпается. Артиллеристы под Альтдаммом играли почетную роль. При прорыве из Альтдамма насыщенность артиллерией была такова, что, как выразился один артиллерист, «закуривай от любой пушки».

Возле елочки в ватной, замасленной куртке, с заплаткой на брюках, видимо сделанной своими руками, стоит девятнадцатилетний юноша, донбассовец Потапов. До войны он работал трактористом, а сейчас наводчик орудия. Недавно в боях за Шнайдемюль, когда немцы не давали нам подойти к городу и зацепиться за окраину и когда был ранен командир орудия, Потапов принял командование орудием, одновременно работая наводчиком. Немцы с шестисот метров били по нему из минометов и четырех пулеметов. Потапов прямой наводкой завалил дом тремя снарядами, подавив таким образом пулеметы. Немцы побежали. Наша пехота теперь могла зацепиться за окраину и начать уличные бои.

Я смотрю на его молодое, еще юношески пухлое лицо и спрашиваю:

– Однако опасность вы должны были чувствовать?

Он некоторое время молчит. По глазам его я вижу, что вряд ли придавал он какое-нибудь значение опасности. Однако ему хочется быть любезным, и он, смущенно, угловато улыбаясь превосходной молодой улыбкой, отвечает:

– Опасность, конечно, чувствовал, но подавлял. Пехоту надо было поддержать.

Некоторое время он молчит а затем спрашивает:

– Извините, вы ведь через границу Германии проезжали?

– Как же.

Он опять молчит, затем добавляет, – и я должен понять, что таковы были его мысли, когда он переходил границу Германии, и что именно из этих мыслей вышел его смелый поступок в Шнайдемюле:

– Два брата погибли. Младший – артиллерист, старший – помкомвзвода в пехоте, погиб на польской территории.

И он говорит, глядя мне в глаза своим хорошим, чистым взглядом:

– Раньше я мстил за других, а тут за братьев захотел отомстить.

В том же полку есть красноармеец Жарков. Это орловский крестьянин, пожилой, с сединой в висках, с крепкими, торчащими вперед усами. Движения его быстры, он словоохотлив. Встретили мы его, когда он нес куда-то котелок с пищей. Майор Рогачевский остановил красноармейца и спросил:

– Жарков, фотография при тебе?

Жарков полез в карман и достал из много раз свернутой газеты, видимо, тщательно хранившуюся фотографию в размере открытки. Молодой ефрейтор, немец, летчик в черном мундире глядел с нее. И красноармеец Жарков рассказал нам небольшую историю. Жарков жил в Орловщине – село Поветкино Володарского района.

– Жил я хорошо. Ну и попади я в оккупацию. Остановился у меня в доме немец-летчик. Стоял две недели.

Жарков смотрит со злобой на фотографию и вздыхает. Ефрейтор на фотографии с тусклым и сонным лицом, с большими, как дверь, плечами. Жарков говорит:

– Тут их наши нагнали. Ну, и они сожгли все село, и мою хату тоже пожгли, и ушли. – Он стучит ногтем в лоб ефрейтора и продолжает: – И этот ушел. Он мою хату поджигал. Ушел, да вот пришлось встретиться.

– Где же вы встретились?

– А есть такой город Делица, южней, как его, этого Штаргарда. Да, и там они, немцы, поселок для особо почетных инвалидов выстроили. Ну, и мой, этот поджигатель, там поселился. Битый враг, протезу я его ножную там нашел.

– И его самого?

– Он сам-то убег, а фотографии все на стенах. Нас разместили там на постой. Я гляжу и говорю: ребята, ох, вот этот мой. Он, вглядываюсь, он. Могу ли я ошибиться, когда он мою хату жег?

– Вряд ли ошибетесь.

– Для чего фотографию носишь?

– Ношу. Как пленных ведут, я к ним. Нет ли ефрейтора тут? Мне б его увидеть…

Таково мнение красноармейца Жаркова, записанное почти слово в слово. Торжествующая свинья – немецкий ефрейтор, жегший дома в России, бежит теперь из своего дома, что, в городе Делице, возле Штаргарда. Красноармеец Жарков хранит в кармане фотографию преступника, твердой ногой по прочной дороге идет за ним следом.

Хмуро и мрачно чувствует себя Германия. Отчаянно, напрягая всю злобу и коварство, защищается она. Кичливость ее исчезла, надменность ушла, остался один жестокий, упорный, надсадливый вой зверя, вой зверя подыхающего.

В Штаргарде я получил подарок, место которому, пожалуй, в будущем музее Великой Отечественной войны. Это – палка путешествий немецкого офицера. Трудно описать эту пошлую, тупую и самодовольную выдумку, но я попробую, ибо об этом стоит сказать. Представьте себе дубину в полтора метра длиной и в три пальца толщиной. Дубина вырезана из ольхи. Набалдашник – черная оскаленная морда зверя с красной пастью. Под нею на белом поле черный немецкий крест, с противоположной стороны – голубой щит, перечисляющий страны, где пьянствовал, насильничал или убивал этот мерзавец. Польша, Бельгия, Франция, Голландия, Италия, Литва, Латвия, Эстония, Россия. Ну, разумеется, оставлено пустое место, чтоб вписать еще какие-нибудь страны. Затем вниз, спиралью, врезанной в ольховую кору, спускается голубая полоска, отороченная желтой краской. По голубому белым вписаны города, которые посетил этот тупица. Всего – девяносто четыре города. Я не буду их перечислять, а назову только последние пять городов, бывшие конечными пунктами не только владельца этой палки, но и многих других немецких разбойников. Вот эти города. Гатчина, Красное Село, Пушкин, Тосно, Сиверский. На Сиверском запись обрывается, и палка в качестве предмета воспоминаний едет в Штаргард.

Здесь нашел ее советский боец.

Когда капитан Зернов приехал в штаб полка, там всё уже знали. За час до его приезда радио передавало письма на фронт. Лейтенант Онищенко сидел у радиоприемника и слушал Москву. Неожиданно диктор произнес:

– Капитан Зернов! В нашей студии у микрофона находится мать вашей жены – Татьяна Ивановна Орлова.

Затем Онищенко услышал выступление Татьяны Ивановны. Взволнованным голосом Татьяна Ивановна сообщала дорогому зятю о том, что двадцать третьего марта у Любы – жены Зернова, родилась девочка.

Через несколько минут всему штабу стало известно о том, что капитан Зернов стал отцом семейства.

Зернов вошел в кабинет майора. Кроме начальника штаба, там находилось несколько офицеров.

Козырнув майору и товарищам, Зернов удивленно огляделся. Все смотрели на капитана и загадочно улыбались.

– Что это у вас лица какие странные? – спросил Зернов. – А? Что-нибудь случилось?

– Завтра вы вылетаете в командировку в Москву, – сказал майор, – Это вам известно?

– Да, я уже получил приказание.

– Вот и соедините кстати полезное с приятным, – сказал майор.

– Товарищи, не томите! В чем дело?

– Лейтенант Онищенко, доложите капитану обстановку.

Онищенко встал и, подмигнув товарищам, спокойно сказал:

– Согласно передаче московского радио вас, товарищ капитан, наградили…

– Чем? – удивился Зернов.

– Дочкой. По сообщению из авторитетных источников в лице нашей уважаемой тещи, у вашей супруги родилась девочка…

– Что? – Зернов стремительно подошел к Онищенко и схватил его за плечи. – Что ты сказал?

– Спокойно! – сказал Онищенко. – Спокойно!

– Поздравляю вас, папаша! – торжественно сказал майор и троекратно, со щеки на щеку расцеловал потрясенного Зернова.

– Как назвать дочку думаете? – спросил майор.

– А?.. Не знаю… Слушай, Онищенко, друг… Какие подробности?.. Что она там еще говорила?..

– Выступление вашей тещи, товарищ капитан, носило краткий характер. Состояние здоровья супруги и дочери отличное…

– Дочери… – улыбаясь, повторил Зернов, – моей дочери…

– Вам не приходилось замечать, товарищ майор, какой рассеянный вид имеют молодые отцы? – сказал один из офицеров, инженер-капитан Левин. – Я вас прошу, товарищи посмотрите на это лицо!.. Полное отсутствие мыслей. Открытый рот. Блуждающие глаза!.. Очнитесь, Зернов!..

– Да… – Зернов вздохнул. – Да. Вот это да, товарищи, а?..

– Яркая речь, – заметил Онищенко, – просто заслушаешься!

– Будете в Москве, передайте привет и мои поздравления жене, – сказал майор, – ну и дочку поцелуйте, конечно!..

– Спасибо! – улыбнулся Зернов. – Передам привет, поцелую, всё сделаю!..

Самолет приземлился в Москве на центральном аэродроме. Зернов позвонил домой. Обрадованная Татьяна Ивановна сообщила ему о том, что Люба с дочкой еще в родильном доме, и капитан прямо с аэродрома поехал по указанному Татьяной Ивановной адресу.

В Москве была весна. Весело светило солнце. Вдоль тротуаров бежали ручьи. Капитан Зернов сидел в троллейбусе. Рядом с ним с ребенком на руках сидела молодая женщина.

– Мальчик? – спросил капитан.

– Девочка, – ответила женщина, – дочка.

– И у меня, между прочим, дочка, – сообщил капитан.

– Большая?

– Да. Порядочная. Дней пять.

– Поздравляю вас, – улыбнулась женщина.

– Спасибо!

На Арбатской площади девушка продавала ветки мимозы.

– Прошу вас, – сказал капитан.

– Сколько вам?

– Как сколько? – удивился Зернов. – Всё!..

Во дворе родильного дома стояло несколько мужчин.

– Скажите, пожалуйста, – спросил Зернов, – как пройти в родильный дом?

– Как пройти, – усмехнулся мужчина, – мы сами думаем, как пройти!..

– Почему?

– А потому, товарищ капитан, что нашего брата – отца туда не пускают.

– Как же так?.. Я же с фронта…

– Всё равно. Там, знаете, в первом этаже бабка сидит. Такая, знаете, непроходимая бабка. Уникум просто, честное слово. Я ее уговаривал, два билета в оперетту принес, – отказалась, шоколадом кормил, никакого впечатления. «Вы, – говорит, – мою бдительность не усыпляйте, гражданин. Всё равно туда ходу нет!»

– Что же делать? – спросил Зернов. – Мне надо на Любу посмотреть и на девочку…

– У вас тоже девочка? Сколько весит?

– Не знаю.

– Моя семь фунтов и три четверти. Как считаете, ничего?..

– Ничего, – рассеянно ответил Зернов, – приличный вес.

Зернов направился к под'езду. Навстречу со ступенек спускался лейтенант с двумя рядами ленточек и золотой звездой на груди. Лейтенант остановился и, взяв Зернова за рукав, сказал:

– Можете представить, товарищ капитан, я пять рек форсировал, а эту вот старушку – ну, никак!.. Не пускает и всё! «Вы, – говорит, – инфекцию принесете!» Я говорю – какая у меня инфекция? У меня одни цветы!..

Зернов вошел в под'езд. В залитом солнцем вестибюле сидел старик-швейцар и читал «Вечернюю Москву». Капитан с надеждой взглянул на старика и сказал бодрым голосом:

– Приветствую вас, папаша!

– Здравствуйте, – степенно ответил старик, – с чем вас позволите поздравить?

– С дочкой. Вот хочу пройти, повидать.

– Не пройдете. Хорошая дочка?

– Не знаю. Хочу лично, так сказать…

– Лично нельзя.

– Слушайте, папаша. Вы поймите, я на фронте, в Германии…

– Это, значит, прямо из логова зверя?

– Совершенно верно, из логова… Как бы мне, папаша, наверх, а?

– Наверх нельзя. Ну, как он, немец-то, чует, что ему гибель пришла?

– Чует. Мне всего минут на десять…

– Хоть на пять, всё равно нельзя.

– Знаете, что, папаша. – Зернов достал из кармана зажигалку, – очень вы на меня приятное, знаете ли, впечатление производите. Позвольте вам подарить эту зажигалочку…

– Покорно благодарю. Это что ж, выходит, трофей?

– Да. Так как же быть, папаша?

Старик прикурил от зажигалки, посмотрел на озабоченное лицо капитана и сделал ему знак пальцем. Зернов склонился к старику.

– Слышь-ка, ты вот что сделай. Там на первой площадке столик стоит, а за столиком бабка – Прасковья Михайловна.

– Это дело безнадежное, – сказал Зернов, – мне про нее говорили…

– Ты меня слушай. К этой бабке секрет имеется, один военный вот вроде вас, он почти что прошел…

– Какой секрет?

– У Прасковьи Михайловны – внук сержант Алешка Граков то же самое в Германии воюет. Вот, значит, ты поздоровайся и скажи, что вроде привет привез от Алешки. А там, слово за слово, может и уговоришь…

– Алешка Граков? Ладно, попробую… Спасибо, папаша…

Зернов поднялся на площадку. За столиком в безукоризненно белом халате сидела старушка с непроницаемым лицом.

– Здравствуйте, Прасковья Михайловна, – приветливо сказал Зернов.

– Здравствуйте, товарищ офицер… А вы откуда же это мое имя, отчество знаете? Не иначе вам швейцар наш, Прохор, нашептал…

– Нет. Почему?.. Я это, как говорится, сам, одним словом, знаю или, как говорится, догадываюсь…

– Фамилия-то ваша как?

– Зернов.

Прасковья Михайловна заглянула в книгу.

– Зернова Любовь Александровна. Дочка. Вес восемь с половиной. Хорошая дочка. Поздравляю. Записку передавать будете?

– Нет. Зачем? Дочка-то, он же еще читать не умеет. Я хотел, так сказать, лично поговорить, – осторожно пошутил Зернов…

– Туда ходу нет, товарищ офицер. Всего хорошего. Готовьте коляску, всякое приданое. Ждите жену с дочкой дома…

– Да, я понимаю, – сказал Зернов.

И, решив начать генеральное наступление, приступил к подготовке.

– Вы знаете, Прасковья Михайловна, когда редко видишься с человеком, всегда стремишься с ним повидаться… У вас, наверно, никого на фронте нет?..

– Как же нет? Алешка-внук. В Германии…

– Да что вы? – неестественно удивился Зернов. – Тоже в Германии? Алешка? Это какой же, интересно, Алешка?.. Уж не Граков ли?

– Граков, – подозрительно щурясь, сказала Прасковья Михайловна, – а вы, что, встречали его?

– Как же! – не глядя на собеседницу, сказал Зернов, – частенько, знаете… Очень такой парень, я бы сказал, хороший…

– В каком же он теперь звании? – полюбопытствовала Прасковья Михайловна.

– В каком звании? – переспросил Зернов. – Лейтенант, – уверенно сказал он, – да, да, лейтенант, точно помню…

– Ну, а в войсках-то он в каких служит?

Зернов почувствовал, что его предприятию угрожает крах. Этой подробности Прохор ему не сообщил.

– В каких войсках? – он хитро подмигнул и улыбнулся: – Будто вы сами не знаете… Пишет, ведь, небось!..

– Вот что, милый человек, – ласково сказала Прасковья Михайловна, – много к нам военных ходит. И каждый человек желает к своей жене и к дитю прорваться и каждый человек мне про моего Алешку рассказывает. Один говорит, будто Алешка в авиации подполковника имеет. Другой уверяет, что с Алешкой в танке всю войну проехал. Один рассказывал, что он Алешку в городе Будапеште оставил на должности коменданта, другой до того договорился, что будто Алешка мой в генералы вышел, восемь наград имеет… И чего вы все такую хитрость применяете? Ведь я вас всех буквально насквозь вижу, какие вы все отцы хитрые!..

– Да, бабушка, я попался. Не умею врать!.. – вздохнул Зернов.

Прасковья Михайловна неожиданно достала из ящика стола халат и тихо сказала:

– Про моего Алешку это вы, видать, всё придумали, а что вы с фронта, да еще из самой Германии, это, вроде, правда…

– Истинная правда! Даю вам честное слово! – горячо сказал Зернов.

– Наденьте халат, и я вам на минуточку ее покажу сквозь стекло. Только на одну минуточку.

Капитан снял фуражку и быстро надел халат.

Они поднялись по лестнице и подошли к первой двери. Прасковья Михайловна взяла у капитана букет мимозы и вошла в палату. Возвратившись, она приоткрыла дверь, и капитан увидел Любу. Она лежала на кровати, и рядом с ней лежало что-то маленькое и розовое.

– Люба! Дочка! – тихо сказал капитан.

Люба повернула к нему голову, улыбаясь счастливой, чуточку усталой улыбкой.

Капитан неотрывно смотрел на жену.

Прасковья Михайловна тихонько взяла его за плечо.

– Всё, – сказала она, – прощайтесь!

Капитан помахал Любе рукой и, указав на дочку, послал ей воздушный поцелуй.

Люба ответила ему улыбкой.

Капитан спустился по лестнице, снял халат и долго тряс руку Прасковье Михайловне.

– Спасибо, Прасковья Михайловна, – сказал капитан, – большое спасибо.

– На здоровье, – сказала Прасковья Михайловна, – Алешке моему кланяйтесь.

– Обязательно! – рассмеялся Зернов.

Он вышел. Дойдя до самых ворот, он вдруг заметил, что он без фуражки. Он оставил ее, по-видимому, там, у Прасковьи Михайловны. Зернов вернулся и, пройдя мимо швейцара, поднялся на площадку.

Перед столиком Прасковьи Михайловны стоял молодой лейтенант-моряк.

– Вы знаете, – вдохновенно говорил моряк. – Вашего Алешку весь наш корабль любит, вся команда…

Капитан взял фуражку и, улыбаясь, пошел к выходу. Он распахнул дверь на улицу.

Ласково светило солнце, журчали ручьи. В Москве была весна.

Кистжинь разрушен и пуст. Жители города сбежали за Одер, гарнизон его либо уничтожен, либо пленен.

Этот древний город, стоящий на пути к Берлину, немцы превратили в мощную крепость. Сопротивление гитлеровцев в Кистжине (Кюстрине) было отчаянным. На всех улицах, площадях, на берегах рек построены баррикады. Мы видели баррикады из шпал, из рельсов, из стальных труб, из битого кирпича и просто из деревьев, набросанных поперек улиц. Каждый дом был превращен в маленькую крепость, путь к которой преграждался траншеей, колючей проволокой, огнем из окна.

В домах можно видеть следы упорных боев: убитого немца, валяющегося на полу среди домашних вещей, автомат на широкой кровати, гильзы на зеркальном столике. Когда бой заканчивался в комнатах, – гранаты летели в подвалы, откуда продолжали отстреливаться эсэсовцы. В одном здании на Штеттинштрассе немцы сидели в подземелье до тех пор, пока их не выкурили оттуда гранатами. Они выскакивали на улицу с поднятыми руками и кричали: «Капут, капут».

Мы зашли в один подвал. Там валялись ручной пулемет, автомат, много лент с патронами. В углу стояла кровать с грязным матрацем и разорванной подушкой; пух летал по мрачному цементному подземелью. На полу – об'едки, сорванный с рукава эсэсовский значок, битое стекло, сломанный стул и бутыль спирта.

Мы ходили по улицам города, по площадям, по большому вокзальному району и всюду видели одну и ту же картину. Горящие и тлеющие дома, на стенах которых аккуратно прибиты металлические пластинки с надписью: «Застраховано от огня». Баррикады, груды кирпича, мебель посреди улицы, разбитые афишные тумбы с крикливыми воззваниями нацистов, исковерканные велосипеды, оборванные провода, бензиновые колонки, брызги стекла, пух, мусор. В стенах многих домов зияет до 15–20 пробоин. Это следы делового «разговора» нашей артиллерии с упорствующим врагом.

На станционных путях стоят сотни вагонов с различными грузами. За вокзалом – близ лесочка – сотни пушек, выкрашенных в кремовый цвет. Эти пушки не успели уйти за Одер. В тупиках станции – вагоны, набитые домашними вещами. Жителям города пришлось бросить узлы, чемоданы, ящики и переправляться через бурный Одер на рыбачьей лодчонке, а то и просто вплавь.

С двух сторон железнодорожной насыпи, примыкающей к мосту, устроены блиндажи, откуда эсэсовцы защищали подступы к крепости и вокзалу. Над некоторыми дзотами – белые флаги. Весь этот район завоеван штурмовой группой старшего лейтенанта Воднева. Здесь дрались его автоматчики, саперы, огнеметчики. Здесь били немцев пулями, минами, снарядами и прикладами, давили их танками и самоходными орудиями.

У целлюлозного завода, за который шла ожесточенная борьба, валяются несколько сот трупов гитлеровцев. Тут враг не сдавался, и его уничтожили. Много трупов у фортов, у водокачки, у стрельбища. Все эти места немцы защищали с ожесточением смертников.

Центром сражения был военный городок, расположенный в северной части города. Умелый маневр, задуманный генерал-майором Дорофеевым и точно исполненный полковником Любко и подполковниками Чайка и Козловым, привел к тому, что все немцы, оборонявшиеся в этой части города, сбились в военном городке. Здесь они были окружены и атакованы. Целый день шел бой и, наконец, гитлеровцы выбросили белый флаг и прекратили борьбу.

В боях за Кистжинь наши войска взяли в плен больше трех тысяч солдат и офицеров противника. В их числе комендант Кистжиня – полковник Крюгер.

В штабе Героя Советского Союза генерала Дорофеева мы наблюдали заключительный эпизод героической борьбы за Кюстрин. Офицер Свиридов передал генералу ключи от главного северного форта: один ключ – большой, красноватый, с кольцом, другой – серый, поменьше. Генерал посмотрел на ключи и рассказал нам, как год назад, 13 марта 1944 года, его соединение выбило немцев из родного Херсона.

– Сейчас там празднуют годовщину освобождения, – задумчиво сказал генерал.

От Днепра до Одера, от Херсона до Кюстрина, прикрывающего подступы к Берлину, – таков путь этого доблестного соединения Красной Армии.

Ну вот! Вот, наконец, она, долгожданная берлинская дорога. На фронтовом перекрестке висит плакат: ладный, весёлый красноармеец переобул сапоги и хлопает рукой по голенищу – «До Берлина дойдём!».

Дойдем. Теперь немного осталось.

В сущности, где бы и когда бы ни дрался наш воин в эти годы, он всегда дрался на берлинском направлении. Через Можайск, Сталинград, Ростов лежала наша дорога на Берлин. Но тогда до Берлина были тысячи километров, сейчас остались десятки. Но как сейчас, так и тогда мы твёрдо, очень твёрдо знали: мы до Берлина дойдём.

Мы не дойти не можем. Уж слишком велик наш счёт крови – мы обязаны предъявить его немцу в его берлоге. Нас привело сюда, к Одеру, не только наше грозное оружие, нас привёл сюда и наш грозный гнев.

Велика и страшна наша дорога до Берлина, горе немцу, сделавшему эту дорогу страшной! Мы шли сюда по растерзанным полям Белоруссии, по замордованной украинской земле, мы видели камни Смоленска и взорванные заводы Юга, и шурфы Донбасса, забитые трупами наших людей. Бойцы говорили тогда: мы за всё расплатимся в Берлине.

До Берлина тогда было полторы тысячи километров.

В Бресте бывалый солдат, сталинградец, кавалер не столь многих орденов, сколь многих славных солдатских медалей, сказал нам:

– Не знаю, может, ногам по чужой земле будет тяжелее итти, а душе, душе, я считаю, будет легче. Чужая слеза не жжёт.

Мы пошли освобождать чужую землю – Польшу – и увидели Майданек. И оказалось тогда: для русского сердца и чужое горе своё. Как своя, жжёт душу чужая горькая слеза. Как свои, эти осиротелые дети, как своя, эта поруганная земля, и обида, нанесённая немцем поляку, вопиет о возмездии, как и своя. Так на наши плечи упало и чужое горе – горе замордованной Польши. Так к нашему бесконечному счету прибавился счёт освобождаемых нами народов. Мы вышли на Вислу.

До Берлина теперь было пятьсот пятьдесят километров.

За Вислой горела Варшава. Много недель мы видели пламя над нею, чёрный дым, как траурный флаг, горестно трепетал в небе. Переплывая хмурую вздувшуюся реку, к нам добирались люди из Варшавы. Они приносили страшные вести. И все-таки, когда мы в Варшаву вошли, мы содрогнулись.

Здесь немцы не только разрушили все памятники, взорвали все костёлы, сожгли заводы, музеи, дома – они снесли даже целые улицы, разворотили магистрали, и мы с трудом пробирались через эти горы битой мебели, мусора и щебня, сквозь этот хаос обгорелого кирпича и взорванного бетона, сквозь каменные джунгли Варшавы.

Наше наступление было стремительным. Мы входили в разрушенные и в целые города. До Берлина оставалось четыреста пятьдесят, потом четыреста, наконец, триста пятьдесят километров.

Но, раньше чем вступить на немецкую землю, мы должны были еще пройти через «новый немецкий рейх».

Весь мир, как известно, хотели проглотить немцы, весь мир об'явить своей собственностью. Но захваченные ими земли они проглатывали по-разному. Чехию они об'явили протекторатом, а Восточную Польшу – генерал-губернаторством. С западными районами Польши – Лодзью и Познанью – они поступили проще всего просто присоединили их к собственной Германии, к рейху…

В этом новом немецком рейхе немцы согнали польских крестьян с земли – землю взяли себе. Они отобрали у поляков все фабрики, все магазины, дома, имущество даже мебель – присвоили себе. Они закрыли все польские университеты, гимназии, школы – превратили их в школы для своих волчат. Они переименовали польские улицы, содрали польские вывески, запретили польскую речь. Они загнали всех евреев в гетто, как скот в загон, каждый день «душегубки» увозили тысячу людских голов на бойню. Мы видели в Лодзи эти кварталы гетто, сплошь опутанные колючей проволокой. Дома за колючкой, тротуары за колючкой, жизнь и смерть за колючкой и деревянные мосты над перекрёстками, по которым только и разрешалось евреям переходить с улицы на улицу. Ходить по улицам воспрещалось. Выходить за проволоку воспрещалось. «Ферботен! Воспрещается!» – грозили огромные черные буквы на всех углах. Ферботен! Воспрещается! – висело над городами и селами. Ферботен! Воспрещается! – было законом жизни.

Всё воспрещалось не немцам: жить в хороших квартирах, владеть землей и имуществом, торговать, учиться, занимать мало-мальски высокие должности в банках, фирмах, учреждениях города, заниматься наукой, искусством, литературой, молиться в костёлах и церквах, даже свободно дышать. Им разрешалось только работать на немцев – им даже воспрещалось не работать на немцев, и ученых посылали копать канавы, а учительницу брали себе в служанки.

Да, это был рейх для немцев и ад для всех остальных. И чтобы все не немцы не вздумали в гордыне своей, что и они дети рейха, их всех переметили особыми значками. Всех – поляков, чехов, русских, евреев. Клеймо раба. А сами немцы, чтобы не спутали их с рабами и не обидели на улице, надели на свои пиджачки и блузки значок немца – знак господина.

Никогда эти мелкие чиновники, золотушные коммивояжеры и захудалые лавочники, никогда в своей грабительской Германии не жили так роскошно, широко и жирно, как здесь, в «новом рейхе». Как тощие, голодные клопы, приползли они сюда со своими выводками, влезли в лучшие дома, сели на щедрую землю, обобрали и обглодали всех и вся и разжирели. Думали – так будет всегда, вечно. Они устроились здесь домовито в чужих домах. На присвоенных фабриках приколотили медные немецкие вывески. На наворованных вещах сделали наклейки: принадлежит немцу такому-то. И под порогами своих спален приколотили серебряную подкову – талисман счастья.

Не помогла серебряная подкова! Даже бросив всё награбленное, не успели удрать из Лодзи, городов и сёл Познани десятки тысяч цивильных немцев. Вот они здесь, перед лицом своих жертв. Они содрали сейчас с себя немецкие значки – знаки господ.

Мы видели многих из них: судейского чиновника Эдмунда Курца, банковского воротилу Ганса Штутгальтера, какого-то железнодорожного инспектора в Гнезно, нацистских деятелей. Мы видели их в разных местах при разных обстоятельствах, но всюду они одни и те же: трусливые, подлые, жалкие, раздавленные. И все они в один голос вопят:

– Это не мы.

– Это Гитлер, Гиммлер, гестапо, армия.

Не вы? Но вот они тут же, ваши жертвы. Вот они, свидетели и обвинители. Спросите русских девушек-полонянок с завода Фокке-Вульф под Познанью. Они расскажут, что делали с ними цивильные немцы в инженерских фуражках. Спросите польских мальчиков из Кутно. Они расскажут, как их товарища за то, что он дал сдачу ударившему его немецкому щенку, повесили вот эти «мирные» цивильные немцы. Спросите немногих уцелевших в лодзинском гетто евреев, спросите польских крестьян, согнанных с земли, спросите первого встречного на дороге, – какие драмы, какие человеческие трагедии откроются перед вами. Это их рук дело – этих цивильных немцев. О, эти «мирные» немцы ничуть не добрей, не великодушней, не жалостливей, чем их военные собратья. Как же их жалеть? Вот они стоят сейчас перед нами, дрожащие, испуганные, пойманные. Какой мерой отмерить им за всё содеянное? Каким судом судить?

Может быть, впервые за всю войну увидел наш воин перед собою немца в пиджаке, немку в шляпке.

Что ж, убивать их, как они наших убивали? Дать волю справедливому гневу, отвести душу, рассчитаться, наконец, один на один?

– Нет, – сказал нам боец и покачал головою. – Пущай их наш суд судит. А мне, солдату, безоружных убивать несподручно.

Да, велико ты сердце советского человека, тебе никогда не зарасти звериною шерстью. Мы не будем убивать безоружных. Мы не немцы, не звери. Мы будем их судить судом строгим и справедливым. От этого суда никто не уйдёт.

Но горе тем немцам, кто с оружием в руках выходит против нас. Горе тем, кто еще сопротивляется, кто припас для нас гранату в засаде, кто хочет встретить нас ножом из-за угла. Горе сопротивляющимся! Мы на немецкой земле. До Берлина – сто десять километров.

Они не ожидали, что возмездие мчится с такой стремительностью. Их убеждали, что им ничто не угрожает. Им казалось, что их оберегает так называемая «немецкая организованность». Разве можно пройти от Вислы до Ландсберга – четыреста километров – за две недели? Но наши войска превзошли немцев и в этом. Наше великое наступление, весь путь войск маршала Жукова хотелось бы с полным основанием назвать чудом организации. Немцы утверждают, что это движется разбушевавшаяся стихия. Но эта «стихия» подготовлялась упорным и дерзким умом наших полководцев. Они властвуют над нею. Они ведут её по городам и сёлам Германии. Они направляют её через все преграды, и нет уже сил, которые могут её сдержать.

Мы были на переправах, на дорогах, питающих фронт, в войсках. Всюду царил порядок, и великий воинский организм действовал с изумительной чёткостью. По дорогам двигались тысячи грузовиков, шли обозы и тылы, гигантская железная армада несла на своих плечах бремя наступления. И всюду ощущалось, что какая-то невидимая и властная рука направляет этот поток по изведанному и точному пути.

Это даётся только величайшей организацией.

Мы встретили танкистов генерала Катукова. Они проделали этот большой и трудный путь. Но они ни в чём не нуждались. Ни в патронах, ни в снарядах, ни в горючем, ни тем более – питании. У них был вид людей, находящихся на исходных позициях. Хоть они ночами не спали, с боями прошли к немецкой земле, порой дни и ночи проводили в танке. Старший лейтенант Сергей Воробьёв нам сказал:

– Только бы не устали танки, а мы-то не устанем!

Но для того, чтобы воины ни в чём не нуждались в таком гигантском наступление, нужно всё предусмотреть и продумать. Всё предвидеть и подготовить. И это даётся только величайшей организацией.

Немцам это представляется стихией, но они ещё не познали всю её силу. Немцы, с молоком матери впитывающие убеждение, что у них самая организованная военная мощь в мире, те самые немцы теперь пытаются противопоставить нашей организации отряды фольксштурма. Торговцы из Ландсберга, льнопромышленники из Швибуса, коммивояжеры и эсэсовские заправилы из Цюллихау, скупщики краденого из Франкфурта-на-Одере, уже бежавшие к Берлину и, очевидно, ещё дальше, уже знают, чем это кончается. Они бегут, но куда? Наша армия идёт и идёт. Полная гнева и силы, она уже дерется на Одере. Наши воины несут с собой и славу тех, кто пал в битвах с врагом. За ними следуют все, кто отдал свою жизнь во имя дня победы. Они несут с собой предсмертные стоны замученных, сожжённых; повешенных немцами советских людей Они не забывают и «зоны пустыни». В боях у Шнайдемюля, у Одера они прислушиваются к стонам советских детей, истерзанных немцами в Бабьем яру, в Керчи, в Минске. Миллионы людей, безвинно замученных немцами, напоминают теперь о себе. Их муки и кровь, их пепел и слёзы стучат в сердца наших воинов. И они идут. Не зная усталости и страха. Идут с жестокими боями.

До Берлина – пятьдесят пять километров.

Удар танковых соединений и пехоты 1-го Белорусского фронта в Северной Померании был настолько стремительным, направление главного удара было столь неожиданным для противника, что германские войска в первые же дни наступления были расчленены, изолированы и лишены управления.

Отдельные группы, именовавшиеся по фамилиям своих командиров, бродили по лесам. Наши войска окружали и уничтожали эти группы, не успевшие добраться до Одера. Более многочисленные войсковые отряды немцев отступали на север, к Балтийскому морю, и старались задержаться на каждом удобном рубеже. Чем ближе разбитые германские войска откатывались к морю, тем упорнее становилось их сопротивление.

Одним из таких очагов обороны и являлся город и порт Кольберг, расположенный на берегу моря и имеющий гавань с двумя молами. Еще в начале наступления наши танковые соединения, вышедшие к морю западнее Кольберга, поставили войска, находящиеся в городе, на юге и на востоке от него, в тяжелое положение. Полукольцо вокруг Кольберга сжималось ежедневно, и, наконец, немецкий гарнизон был взят за горло.

Германское командование пыталось превратить в крепость и этот город. Здесь, помимо регулярных частей, были сформированы учебный полк, крепостные батальоны, специальные пулеметные части. С моря кольбергскую группировку огнем поддерживали корабли. На-днях в разгар боёв в город на судах был переброшен свежий полк.

Приказы германского командования истошно кричали о защите города до последнего солдата. А для того, чтобы это звучало убедительнее, по дороге на Кольберг и в самом городе эсэсовцы повесили нескольких солдат и цивильных своих соотечественников. На груди первых они написали: «Я повешен за то, что плохо воевал». На груди вторых: «Я повешен за то, что рано хотел эвакуироваться».

Паническое бегство мужского населения, в том числе и нацистов, стало типичным явлением и мешало формированию батальонов фольксштурма, на которые немецким командованием возлагались большие надежды. Вот почему так свирепо ополчились эсэсовцы на стариков и подростков, бросивших свои очаги и бежавших, куда глаза глядят.

Когда наши войска подошли к Кольбергу, началась борьба за каждую улицу и каждый дом. Одновременно начали штурмовать кварталы города войска 1-й польской армии генерал-лейтенанта Поплавского. Бои длились несколько дней.

Высшее германское командование приказывало кольбергской группе держаться и обещало скорую помощь. Офицеры загоняли солдат в подвалы, на чердаки и угрожали расстрелом за отступление. Немцы ожесточенно сопротивлялись, устраивали амбразуры в каждом доме, строили баррикады.

Но квартал за кварталом, улица за улицей, дом за домом переходили в руки наступающих частей. В это время мелкие транспорты подходили к Кольбергской гавани, сгружали снаряды, оружие, свежие подкрепления, а крупные – били из корабельных орудий по расположению наших войск.

Вчера в городе разгорелся особо ожесточённый бой. Сопротивление германского гарнизона было отчаянное. Однако после упорных боёв в восточной части города было взято еще шесть кварталов, и войска подошли к морю.

Сегодня штурм города увенчался полным успехом, остатки кольбергского гарнизона частично взяты в плен, частично сброшены в море. Город очищен от врага. Так неудачно закончилась еще одна попытка германской армии остановить наступление войск маршала Жукова.

Фашистская Германия переживает непоправимую катастрофу. Красная Армия неумолимо продвигается в глубь Германии, и теперь уже близок час нашей полной победы. С ужасом и злобой гитлеровцы видят победоносные войска Красной Армии в своем логове. Но фашистский зверь продолжает бешено огрызаться.

Приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина призывает советские войска к повышению бдительности. Приказ гласит: «Обреченный враг бросает в бой последние силы, отчаянно сопротивляется, чтобы избежать сурового возмездия. Он хватается и будет хвататься за самые крайние и подлые средства борьбы. Поэтому надо помнить, что чем ближе наша победа, тем выше должна быть наша бдительность, тем сильнее должны быть наши удары по врагу».

Одно из самых крайних и подлых средств борьбы, за которое хватается обреченный враг, – создание подпольных террористических организаций. Печать союзных стран публикует многочисленные сообщения об этой активности гитлеровцев. О ней рассказывает, в частности, известный американский журналист Рис в своей последней книге. Иностранная печать подчеркивает, что гитлеровцы рассматривают создаваемые ими террористические банды как орудие подготовки третьей мировой войны.

Еще в середине 1943 года, вскоре после сталинградской катастрофы, на узких, строго засекреченных совещаниях гитлеровской верхушки стали обсуждаться мероприятия на случай разгрома Германии. Были намечены мероприятия политические, экономические, военные и разведывательные. В дальнейшем эти мероприятия были уточнены. Примерно с конца 1943 года гитлеровцы развернули широкую подготовку к уходу в подполье.

Всю эту подрывную активность возглавил Гиммлер, которого Гитлер назначил своим особоуполномоченным по переводу национал-социалистской партии на нелегальное положение. С этой целью при Гиммлере создано специальное бюро из отборных эсэсовцев. Заместителем Гиммлера назначен Мартин Борман, преемник Гесса на посту личного заместителя фюрера по руководству подрывной деятельностью гитлеровцев за рубежом.

Деятельность Гиммлера по организации фашистского подполья подразделяется на две категории мероприятий, осуществляемых независимо друг от друга. Первая категория этих мероприятий проводится в самой Германии, вторая – за рубежом. Как в первом, так и во втором случае преследуются одни и те же цели, а именно:

1. Создание мощной финансовой базы для широкого финансирования подпольной деятельности.

2. Сохранение основных кадров.

3. Сохранение экономической базы германской военной машины.

4. Политическая подготовка реванша.

Гитлеровцы применяют при этом различные средства и методы. В настоящей статье мы рассмотрим те мероприятия, которые они осуществляют внутри самой Германии.

Гитлеровцы подготовляют свою подпольную деятельность на германской территории в следующих трех направлениях: а) организация диверсионно-террористических банд, б) создание широко разветвленной подпольной фашистской организации, в) саботаж условий мира между Германией и Об'единёнными нациями.

Свои диверсионно-террористические отряды гитлеровцы намереваются развернуть главным образом в районах Восточной Пруссии, Южной и Юго-Западной Германии, в Тироле и на территории Австрии, где горно-лесистая местность благоприятствует ведению «малой войны». Германский генеральный штаб лихорадочно разрабатывает сейчас планы операций фашистской подпольной армии.

Для руководства этими операциями создан специальный штаб в Мюнхене. Впоследствии его резиденцией должен стать малоизвестный пункт в какой-нибудь глухой местности. Начальником штаба назначен Вильгельм Шепман, человек, обладающий немалым опытом подпольной подрывной работы: в 1923 году он был одним из организаторов антисоюзнического саботажа в Руре. Ему знакома и контрразведывательная деятельность: он был начальником полиции в Магдебурге. В последнее время Шепман занимал пост начальника штаба СА (штурмовых отрядов).

Членами штаба Шепмана назначены следующие лица: Эрнст Кальтенбруннер, преемник Гейдриха на должности заместителя начальника гестапо, он же начальник военной разведки и контрразведки; Вернер фон Альвенслебен, личный друг Гитлера, активный участник добровольческих террористических банд германской реакции в 1919 году; обергруппенфюреры Шелленберг и Мелле, руководители так называемой «службы безопасности».

Отбор фашистских головорезов для укомплектования террористических отрядов был начат Гиммлером еще в начале 1943 года. Тогда по его распоряжению была произведена в частях СС вербовка 10 тысяч человек для выполнения «специальных заданий» исключительно внутри Германии. В дальнейшем этот специальный контингент систематически пополнялся новыми партиями отборных гитлеровцев. В инструкции Гиммлера по формированию этих воинских соединений указывалось, что они должны состоять из «людей лучшей германской крови».

Сейчас все эти части усиленно занимаются освоением будущего театра военных действий в районах, отведенных каждой из них. Они изучают тактику ведения боя небольшими группами против крупных сил противника, операции в условиях горно-лесистой местности и т. д. Особое внимание обращено на ознакомление этих отрядов с сетью дорог, обходными путями, бродами; создаются специальные кадры проводников. Быстрыми темпами идет подготовка командных кадров для террористических отрядов, преимущественно из числа офицеров войск СС.

Действия нескольких отрядов в каком-либо районе страны предполагается координировать под руководством оперативного штаба, подчиненного, в свою очередь, главному штабу. Местонахождения штабов будут строго засекречены в целях предотвращения провалов. Тщательнейшим образом прорабатываются структура и методы связи штабов с подразделениями.

Одновременно происходит оснащение будущего театра «малой войны» материально-техническими средствами. Создается разветвленная сеть тайных складов оружия, боеприпасов, одежды, продовольствия, проводятся секретные линии связи и т. п.

Наряду с подготовкой диверсионно-террористических банд создается огромный подпольный аппарат для ведения разнообразной подрывной работы и фашистской пропаганды – «шестая колонна».

Территория Германии, разбитая на секторы и округа, покрывается густой сетью подпольных организаций национал-социалистской партии в составе многих тысяч секретных ячеек. Строжайшая конспирация, широкая разветвленность организации, небольшой численный состав каждой из ячеек и особая система руководства ими должны, по мнению гитлеровцев, гарантировать от возможности крупных провалов.

В состав «шестой колонны» отбираются наиболее надежные фашисты. В первую очередь в нее вовлекается фашистская молодежь из числа воспитанников «школ Адольфа Гитлера». Эти школы были учреждены в 1934 году в каждой из окружных организаций нацистской партии. 34 таких школы выпускали ежегодно 40 тысяч гитлеровцев, насквозь пропитанных идеологией человеконенавистничества.

Как указывает американский публицист Алан Мичи, руководящие кадры подпольной организации составляются из лиц, окончивших так называемые «Орденсбурген» – специальные школы в Крессензее, в Фогельзанге и в Зонтхофене. И, наконец, «школа фюреров» в Химзее поставляет руководителей подпольной организации в масштабе округа и выше.

Гитлеровцы намечают широкий круг деятельности своей подпольной организации; террор, диверсии, шпионаж, провокацию, неустанную пропаганду нацистской идеологии и подготовку к третьей мировой войне. По замыслам гитлеровского руководства, в создаваемой им подпольной организации будут сохраняться, накапливаться и воспитываться кадры будущей германской армии. Недаром орган Гиммлера «Дас шварце кор» провозглашает: «Нам нужна будет сильная армия через двадцать лет».

Чтобы сохранить свои кадры и избавить их от ответственности за совершённые преступления, гитлеровские главари прибегают сейчас к самым разнообразным приемам маскировки. Одних своих ставленников они сажают в концлагери и тюрьмы, превращая их в «антинацистов». На других заводятся в гестапо фиктивные дела о якобы проводившейся ими «подпольной антифашистской» работе. Третьих заносят в гестаповские картотеки в качестве «политически неблагонадежных» и «разыскиваемых для привлечения в ответственности». Многие отпетые фашисты фиктивно переходят на положение «дезертиров».

По всей Германии происходит выдача гитлеровцам фальшивых документов, перемена ими имен, фамилий и местожительства. Вчерашние убийцы, насильники и грабители превращаются сегодня в «почтенных» бюргеров или надевают личину «антифашистов». В целях заблаговременной легализации многие активные гитлеровцы устраиваются сейчас в качестве конторщиков, счетных работников, техников и на другие малозаметные должности во второстепенных предприятиях гражданского характера.

Разрушение многих германских городов воздушными бомбардировками и широкая волна беженства благоприятствуют маскировке и будущей легализации «шестой колонны».

Для подготовки опытных кадров диверсантов и террористов в Германии действует несколько специальных школ.

Гиммлер и его помощники уделяют много внимания созданию технической базы подпольной организации. Последняя должна располагать нелегальными типографиями, тайными радиопередатчиками, широкой сетью конспиративных квартир.

Руководство «шестой колонной» будет обладать собственной службой разведки и контрразведки. При нем создается тайный трибунал («фемегерихт») с особой террористической группой для устранения сомнительных элементов в собственной среде. На случай провала местных или центральных руководящих органов предусматривается система дублирования. С чисто немецким педантизмом разрабатывается каждая деталь механизма фашистского подполья.

Главное руководство фашистским подпольем на территории Германии будет осуществляться извне специальным тайным штабом из виднейших нацистских лидеров. Этот штаб будет находиться в одной из нейтральных стран.

Гитлеровские главари уделяют особое внимание предстоящему саботажу условий мира между Об'единенными нациями и Германией. Используя опыт антисоюзнического саботажа после первой мировой войны, гитлеровцы собираются применять этот опыт в огромных масштабах. Помимо вооруженного сопротивления террористических банд, намечается массовая утайка оружия и военных материалов, стратегического сырья, промышленного оборудования, награбленных ценностей и предметов искусства и т. п. Таким путем гитлеровцы надеются сорвать военное и экономическое разоружение Германии, а также выплату ею репараций.

Фашистская гадина готовится уползти в подполье, чтобы оттуда продолжать вредить человечеству. Но Об'единенные нации, нашедшие в себе достаточно сил, чтобы разгромить германскую военную машину, сумеют довести свое дело до конца. Для этого потребуются прежде всего решительные меры по отношению к обреченному врагу, хватающемуся за самые крайние и подлые средства борьбы.

Высокая бдительность, к которой призывает Верховный Главнокомандующий, должна стать непреложным законом каждого воина Красной Армии на земле врага. Последняя ставка обреченного врага будет бита!

Роман Кармен

Уже много суток наши танки идут по немецкой земле. В эти дни мысли и чувства людей сосредоточены на одном: мы в Германии. Вот она – земля врага!

– Вот мы и в Германии, – говорит вылезший из люка для короткого перекура на твердой земле танкист. Он осматривается кругом, на лице его спокойное, мужественное достоинство победителя. Он прошел тяжелый и долгий боевой путь и теперь ступил на вражескую землю. Она у него под ногами – земля немецкая.

– Вот, чорт возьми, шагаем по Германии! – говорит, улыбаясь, генерал, оторвавшись от разостланной перед ним карты и устало откидываясь на спинку стула. – А ведь, как сейчас помню, в сорок первом году дрались мы трое суток за деревню Вязники под Смоленском. Майором я был…

Многие сейчас вспоминают Вязьму, Сталинград, Нарву, убитого отца, сожженную заживо сестру, горькие испытания родины, руины городов. У каждого свой счет врагу, который он бережно, как горькую чашу, не расплескав ни капли, донес в битвах до этой проклятой земли. Сознание, что дни долгожданной расплаты по тяжелым этим счетам наступили, радует и горячит сердца воинов.

Бой на германской границе был очень тяжелый. Нужно было форсировать реку, западный берег, которой был превращен немцами в рубеж, рассчитанный на длительную оборону. Танки прорвались к реке. Спешившиеся автоматчики переправились на западный берег и в течение девяти часов вели бой, прикрывая строительство переправы. В 14 часов танки переправились и, сминая отчаянное сопротивление немцев, пошли по германской земле.

Немцы отступают с боем. Дерутся за каждую деревню, каждый дом. Следы жестокой борьбы видны на каждом шагу нашего наступления. Трупами немецких солдат устланы дороги, окраины деревень, лесные просеки. Танки идут вперед, и немцы не в состоянии остановить стальные колонны.

Гитлер просчитался в своих упованиях на «фольксштурм», на массовое сопротивление немцев Красной Армии. За два дня до нашего перехода границы он приезжал в один город и, выступая на широком собрании членов гитлеровской партии, призывал всех от мала до велика взяться за оружие. Не смешно ли это? Немецкие лавочники, колбасники, заплывшие жиром фрау и дегенеративные сопляки в роли партизан… Не та порода, не тот народ. Они удирают, нагрузив подводы и фуры узлами с барахлом. Но удрать далеко им не удается. Танки идут быстрее. И фургоны поворачивают назад. По дорогам навстречу нашим войска ползут тысячи таких повозок. Немцы, закутанные в шали, сидят на ворохах перин и узлов. В глазах у них застыл безнадежный страх. Не так они выглядели, получая письма и разглядывая посылки от своих сынов с Украины и Кубани. Теперь они разглядывают наши танки и размышляют о своей судьбе.

Немцы при встрече с нами подобострастно кланяются. Животный страх и подлое, тошнотворное подхалимство на лицах этих представителей «расы господ», пытающихся пробормотать бледными губами: «Русс камарад, Гитлер капут. Берлин капут».

Наши советские люди шли на виселицы и пытки с гордо поднятой головой, боролись, отстаивали свое государство. Немец способен на преступление, но не на подвиг. А почувствовав близость расплаты за преступления, становится омерзительным в своей готовности любой ценой увильнуть от суда. Один немецкий помещик в деревне Ламмерсдорф привел наших автоматчиков в подвал, где спрятались семь немецких солдат. Сын немца помещика убит в России. На комоде этого немца вышитое украинское полотенце – посылка. На шоссе был высажен из машины удиравший вице-президент города Шнайдемюль Иоганнес Данциг. Я разговаривал с ним. Видный гитлеровский чиновник. Член национал-социалистской партии с 1930 года. Отпетый разбойник. Он шаркает ногами, стоит навытяжку, ругает на чем свет стоит Гитлера, хулит все то, чему служил. Готов все продать, спасая свою шкуру. С откормленного лица его не сходит подхалимская улыбка.

Вчера на машине с белым флагом под'ехал к нашим танкам немецкий майор. Он сказал: «Русские у Одера. Война проиграна. Сдаюсь в плен».

Немцы, выходящие из лесов на дорогу сдаваться в плен, и майор с белым флагом, – это еще далеко не конец. Эсэсовцы сражаются насмерть, отстаивая, по приказу командования каждый рубеж.

По германской земле идет сегодня весь советский народ. В этом – сила нашего оружия. Неумолимая, грозная сила. Мощь нашей армии ощущаешь особенно глубоко, когда смотришь на лица наших солдат и офицеров, на их поведение в городах и селах Германии. Наших детей немцы-звери убивали от сознания собственной слабости. Русский солдат беспощаден к врагу, жесток в бою. Но он не способен застрелить старика или ребенка, потому что он знает свою силу. С ненавистью и презрением смотрит он на немцев. Глубокое сознание превосходства своей силы, культуры озаряет утомленные, вдохновенные лица победителей, идущих по дорогам, освещенным заревами пожаров. Когда скрывается за густыми облаками луна, пожары – следы жестоких боев – освещают нашим войскам путь по вражеской стране.

В каждом городе, в каждом селе нас встречают родные советские люди. Сколько радости в этих встречах, сколько слез, об'ятий и поцелуев! В городе Визенталь, куда ворвались наши танки, навстречу им по пустынной улице бежала группа машущих руками, плачущих девушек. Танки остановились. Люба Козлова из Орла, Миля Кузьменко из Сум, Таня Мальцева из Курска вскарабкались на танки. Смеясь и плача, они обнимали и целовали танкистов, которые на радостях тоже не оставались в долгу. В Бюссове Катя Голобородько, Лида Ищенко с Полтавщины, Проня Упнахова из Чернигова наперебой рассказывали нам о страшных годах рабства в Германии. С четырех утра до поздней ночи работа на хозяина-немца. Побои, издевательства, голодная, оборванная девушка все сносила, терпела, верила, что сегодняшний светлый день придет.

– Вот, глядите, – говорит Паша, – моя хозяйка фрау Мольке як ховается.

Я разглядел эту рабовладелицу, притаившуюся за полуоткрытой дверью. На лице у нее был написан такой ужас, что мы даже расхохотались с Пашей.

– Я бы ее с радостью задавила, гадюку проклятую, да бог с ней, сама от страха подохнет.

Наступление танковых соединений продолжается.

Уже пройдено с боями несколько сот километров со дня начала наступления.

Все в движении – войска, штабы, тылы, связь, транспорты с горючим. Люди забыли о сне и отдыхе. Одно слово царит в войсках – вперед!

Танки идут на запад.

2 февраля наступающие в Восточной Пруссии войска 2-го Белорусского фронта заняли город Гутштадт близ Алленштайна. В руки одной из частей попал любопытный документ – письмо гитлеровской активистки фрау Хилли Барванской на имя Геббельса, написанное накануне вступления наших войск в город. Мы воспроизводим в переводе текст этого письма.

Крик души фашистской валькирии, бежавшей от советских бомбежек из Кенигсберга под сень тихого городка Гутштадт, говорит сам за себя.

Фрау Барванская – не последний винтик в восточно-прусской администрации. Сам гаулейтер Эрих Кох разрешил ей эвакуироваться, но при этом возложил на нее ответственное задание – следить за морально-политическим состоянием населения Гутштадта, где она поселилась. Однако внезапно нахлынувшие военные события раз'единили фашистского сатрапа и его верную осведомительницу. В отчаянии она решила обратиться в Берлин.

В письме, которое «с оказией» должно было быть доставлено в руки самого Геббельса, его корреспондентка описывает то, что видит, – безотрадную картину проходящих воинских частей и местного фашистского аппарата.

Фрау Барванскую трудно заподозрить в стремлении сгущать краски. Но и она свидетельствует, что даже в последний час битые «сверхчеловеки» остаются верны себе: они грабят, насилуют – теперь уже своих соотечественников – и всеми способами пытаются спасти свои жизни, чтобы уйти от возмездия.

То, что произошло в Гутштадте за несколько часов до вступления в город частей Красной Армии, типично для поведения гитлеровцев во всей Восточной Пруссии и других областях Германии.

Геббельс и его подручные расписывают на все лады «высокий моральный дух немцев в дни, когда решаются судьбы Германии». Вот он, подлинный «германский дух»! От него несет удушливым смрадом.

Наши солдаты на фронте помешали одному из «верных солдат фюрера» выполнить доверительное поручение фрау Барванской. Это неделикатно с их стороны, но вполне поправимо. Мы отнюдь не хотим лишить Геббельса возможности ознакомиться с содержанием адресованного ему письма, не доставленного, как говорится, по независящим обстоятельствам. Что поделать, когда почта из Гутштадта в Берлин попадает теперь через Москву.

Не скроем, мы вполне понимаем негодование фрау Барванской. Действительно, фрицы давно перешагнули все мыслимые грани падения.

Нелегко сейчас и Геббельсу в Берлине. Он должен глядеть в оба, чтобы в имперской столице не наступил в тысячу раз худший хаос, чем в Гутштадте.

В Восточной Пруссии гитлеровцы надеялись на помощь Берлина. А на чью помощь могут рассчитывать фашистские бандиты в Берлине?

Пленный германский летчик Штройт Роберт сидит передо мной на стуле, растерянный и подавленный. Он не может стоять – советский истребитель, который обрушился на «Фокке-Вульф», как гром среди ясного неба, прошил пулеметной очередью его левую ногу.

Пленный думает, что это был асс. Почему он так думает? Потому что он сам опытный летчик и умеет отличить бывалого истребителя от новичка, недаром он совершил 200 боевых вылетов и ни разу не посадил своей машины на живот, ни разу не выпрыгнул на парашюте. Имеет ли он на своем счету сбитые самолеты? О, да! Шесть «Спитфайеров». А как с «Яковлевыми» и «Лaвочкиными»? Нет, ни одного из них ему сбить еще не удалось. На Восточный фронт он прибыл только на-днях в составе эскадры бомбардировщиков и штурмовиков, переброшенных на 1-й Украинский фронт из района Кельн-Аахен, где они дрались против англичан и американцев.

На вопрос – чем об'ясняются поражения германской армии на фронте – пленный молчит.

А что нам скажет второй пленный ефрейтор Хальман Пауль, человек, удивительно похожий на бравого солдата Швейка, на длиннополую шинель которого нацепили авиационные нашивки?

Прежде всего он просит господина русского офицера не думать, что он – солдат. Нет! Он – просто рабочий, рабочий военного завода, маляр. Он красил самолеты на заводе в Бранденбурге. Но англо-американская авиация не давала покоя заводу. Тогда завод эвакуировали в Силезию, в глубокий тыл на восток. Всё шло спокойно. И вдруг – наступление русских. Он до сих пор не понимает, как это всё получилось и почему он в плену. Ему дали отпуск к тетке в Нольдау. Но на дороги Силезии вдруг хлынул поток беженцев. Такого количества народу он не видел ни разу в жизни. Он и не подозревал, что в Силезии живет столько людей.

Ефрейтор разводит рукавами:

– К поезду я не мог пробиться. Мы с приятелем решили итти через лес до одного места. И вдруг…

Рукава опять вскинулись по сторонам, раздался недоуменный вздох: Русские танки. Откуда? Как? Почему?..

Показания этого пленного также характеризуют и стремительность, и силу ударов, наносимых войсками Маршала Конева по всему фронту к северу и югу от реки Одер, и панику, охватившую население тысяч немецких сел, десятков крупных городов Верхней и Нижней Силезии.

Наши войска застают эти села и города мертвыми. Брошены предприятия, учреждения, магазины, квартиры со всем, что в них имелось в момент, когда паника заставила людей выбежать за двери от дальних орудийных раскатов могучей армии-победительницы. На немецких дорогах мы не встретили пока ни одного немца, зато видели вчерашних рабов, укрывшихся от хозяев и дождавшихся прихода армии-освободительницы.

Но один советский офицер рассказал мне о таких картинах, которые ему пришлось наблюдать. Какой-то бюргер провинциального городка, стоя за изгородью своего дома, метрах в 30 от шоссе, ежеминутно снимал котелок и отвешивал низкие поклоны проезжающим мимо советским солдатам и офицерам. Другой немец, крестьянин, вывесил на заборе белую тряпку на палке в знак капитуляции и до хрипоты в голосе твердил: «Гитлер капут»…

Мрачное безлюдье и мертвечина немецких городов и сел находятся в разительном контрасте со всем тем, что мы видим на последних клочках освобождаемых земель наших братьев-поляков.

Я видел в ликующей Ченстохове митинг горожан, на котором после здравицы в честь Красной Армии сотни рук потянулись к советскому генералу. Генерала долго качали под крики «ура» и аплодисменты. Здесь трубы заводов задымили на второй день после занятия города нашими войсками.

«Только для немцев!» – этой надписью были опоганены лучшие улицы. Наглая надпись висела на театрах, в ресторанах, кондитерских, в вагонах поездов. Около 300 предприятий, имевшихся в городе, немцы поставили на службу своей захватнической войне. На текстильную фабрику, обслуживаемую 10 тысячами рабочих, приехало 300 немецких специалистов. Фабрикой овладел германский концерн, и она спешно переоборудовалась для производства вооружения. Сотни рабочих была отправлены в лагерь смерти в Освенцим.

Выйдя из здания городского самоуправления, мы направились вверх по улице, замыкаемой высокой остроконечной башней. За древней стеной на холме высилось здание знаменитого монастыря. Мы вступили под своды храма с его анфиладой залов, созданных крупнейшими польскими зодчими и украшенных изумительными изваяниями из мрамора и бронзы. Под сводами плыли величественные звуки органа. Польки, окутанные в глубокий траур, опустившись на каменные плиты, молились за тех, кого замучили немцы в застенках Майданека и Освенцима.

Героические полки Красной Армии ведут наступление на немецкой земле. Бои идут в Восточной Пруссии, в Силезии, в Померании. Вчера советские войска пересекли германскую границу и вторглись в пределы Бранденбургской провинции.

В снежных буранах советский боец идёт через Восточную Пруссию, по холмам Силезии, по болотам Померании, по изрытой каналами земле Бранденбурга. Позади остались пограничные столбы и надписи – «Германия». Позади остались районы оборонительных сооружений – линии траншей, дотов и дзотов – надежда Германии. Советская артиллерия похоронила эту надежду. Нескончаемые могилы тянутся теперь через район вражеской обороны. В них лежат немцы – рядами, шеренгами. Они не успели подняться, выскочить, убежать. Они не успели даже испугаться. Советская артиллерия дала им время только на то, чтобы умереть. И они умирали целыми траншеями сразу.

Страшно выглядит земля, вздыбленная десятками тысяч советских снарядов. Земля нашего мщения, нашего великого гнева. Ночью артиллеристы выкатили орудия почти вплотную к немецким позициям. Это делалось в тишине с затаенным дыханием, и немцы не услышали, как надвинулась на них смерть в пушечных жерлах. Пришел рассвет. Многие немцы так и не увидели солнца в то утро. Рассвет вставал для них, как обычно, с востока, но не в солнечных лучах, а в пламени канонады, небывалой, неслыханной, затмившей всё, что делалось до сих пор силами артиллерии. На советских часах был ранний утренний час, но для немцев началась черная ночь поражения.

Приятно видеть мертвого пруссака на его собственной земле – за Тильзитом и Гумбинненом, невдалеке от Кенигсберга, на дороге, ведущей к Берлину. Война вернулась на землю, ее породившую. Тесно теперь мертвому пруссаку, тесно в немецкой траншее: труп стынет на трупе. Черный снег. Пепел. И на западе – багровый край неба, огненная линия нашего наступления. Туда уходит война.

На сердце у нас – июньское воскресенье сорок первого года, пылающий Минск, кровь детей на дорожной пыли. Немецкие бомбы над толпами беженцев. Теперь мы загнали порожденную немцами войну в их же собственное логово. Горит Инстербург, подожженный германскими зажигательными снарядами. Пух из немецких перин носится в воздухе. В перины с головой зарывались оставшиеся немецкие автоматчики. Их добывали оттуда штыками. Перинная пуховая пурга шумит в пустом Инстербурге. Пусть пламя возмездия гложет его, – мы помним о Минске, Киеве, о Смоленске, о Вязьме! Немец сжигает теперь свои города.

Дорога на Кенигсберг. Немцы гордились своими дорогами. Для нас они оказались узки. Советское наступление идет густыми потоками войск. Дороги Пруссии, на которых с трудом разойдутся две встречные машины, не вмещают бесконечных колонн нашей техники. Автомобили, орудия, самоходные пушки, транспортеры движутся в два-три ряда, колесами выглаживая себе путь за обочинами немецких дорог. Вслед за войсками идут восстановительные отряды железнодорожников. Поезд, вышедший из Москвы, скоро придёт в Кенигсберг.

Так начинается год. На пути немецкого отступления наши солдаты находят брошенные штабами противника папки с приказами, воззваниями. Как месяц назад пруссаки представляли себе начало нового года? Тогда они сидели еще в траншеях и укреплениях. В своем обращении к солдатам центральной группы германских армий генерал-полковник Рейнгардт восклицал:

– Врагу пришлось похоронить свои надежды на возможность подавить и победить нас в этом году. Мы еще живы, и сегодня, на границах империи наш фронт прочнее, чем в любую другую зиму на Восточном фронте.

Немцы помнят все прошлые зимы войны. Зима сорок первого года – удар под Москвой. Зима сорок второго года – удар Сталинграда. Зима сорок третьего года – удар за ударом за Днепром, за Киевом, за Житомиром, за Ровно, за Луцком. В зимний день тридцать первого декабря сорок четвертого года генерал-полковник Рейнгардт прорицал за сорока пятью линиями германских траншей:

– Имеется достаточно признаков того, что кризис преодолен. Теперь наш час снова настал. Наши товарищи на западе снова перешли в наступление. Весь мир поражен, а враг с ужасом и растерянностью наблюдает новый расцвет нашей силы.

О том, что час для немцев снова настал, лучше Рейнгардта знал советский боец, который в тишине подкатывал орудия к переднему краю в те самые минуты, когда командующий центральной группой германских армий продолжал вещать:

– Солдатам Восточного фронта фюрер также в нужный момент бросит лозунг – вперед! С горячим желанием мы ожидаем этого великого часа. Солдаты! Мы можем с гордо поднятой головой, с полной и твердой уверенностью в победе вступить в новый год борьбы – 1945. Для нас существует лишь одна заповедь: «победа или смерть».

Из этого лозунга советские бойцы оставили для немцев только последнюю часть его – смерть!

Победу они взяли себе.

Роскошные новогодние прорицания командующего центральной группой германских армий хорошо дополняет перехваченный на-днях разговор по радио между командиром 13-го германского мотополка и командиром 5-й германской дивизии генерал-лейтенантом Деккером. Привожу его полностью:

Полк: Советы успокоились. Линия фронта ровная.

Через час.

Полк: Солдаты бегут.

Дивизия: Держитесь до конца!

Полк: Солдаты бегут. Удержаться не могу.

Дивизия: Выбирайте лучший рубеж и постепенно отходите.

Полк: Отошел на четыреста метров.

Дивизия: Передайте солдатам, что на нас напали со всех сторон. Не отходить ни на шаг. Стоять до последнего солдата. Посылаю три группы подкреплений, двенадцать танков наготове, помогаю авиацией.

Полк: Посылайте их слева. Солдаты самовольно отходят. Не могу их удержать.

Дивизия: Снимаю с командования полком. Доставить его ко мне под оружием. Назначаю Фридриха Вергард. Передайте ему, чтобы воевал так, как Вильгельм.

Полк: Мотополк уничтожен. Остались единицы. Убитых увозят автомашины, и всю технику тянут назад.

Рядовой немецкий солдат из 11-й роты 1-го пехотного полка 1-й пехотной дивизии Эрнст Джубиль еще более трезво смотрит на вещи, чем его командиры.

– Я не успел надеть ботинки, как все кругом задрожало от взрывов. Это был настоящий ад. От страха я стал молиться. Я прочитал несколько раз «Отче наш». Огонь русских не утихал. Казалось, что небо обрушилось на землю. Я спрятался в яме, где меня и взяли в плен.

Когда-то немцы писали подробные инструкции о том, какое добро следует в первую очередь тащить из России в Германию. Теперь они пишут другие инструкции: что в первую очередь нужно спасать при бегстве. Указаны пишущие машинки, радиоприемники, электроустановки и т. д. и т. п. Нехватает, кажется, только ночных горшков. В Тильзите и в Рагните наши бойцы находили возле обывательских домов снятые и приготовленные для отправки газовые счетчики. Все счетчики лежали у каждого дома на одном и том же месте – с левой стороны крыльца. Немцы всегда остаются немцами. Все было предусмотрено для методической, по-немецки аккуратной эвакуации. Дело стало за малым: не хватило времени. Русский солдат не дал времени аккуратному немцу. Что там газовые счетчики, – многие немецкие города пришлось оставить. На дорогах, ведущих в Берлин, тесно от беженцев. Вот письмо одной немки: «Спальня фрау теперь рядом с нами. Живут они в столовой и гостиной, а в прежней их спальне живут беженцы. Их более трехсот в этом доме. К сожалению, так много жалоб на кражи! У этой молодой женщины и у ее родителей украли швейную машину, новую кровать и кожаное пальто. Фрау Мюллер слышала в городе, что солдаты присылали из Восточной Пруссии много посылок в империю. Увы, дорогой. Ты представляешь, что это значит?! Впрочем, ты ведь помнишь, что творилось у нас во время воздушного налета. Как низко пали люди. Порядочных и честных людей очень мало на свете. Когда мы получаем от тебя посылку с табаком и сигаретами, то это нас радует. Но от чужого добра мы отказываемся. Мы хотим спать спокойно».

Немецкая фрау почуяла, что дело дошло до расправы с гитлеровским вором. Теперь, когда советские армии схватили вора за шиворот в его собственном логове, она готова отказаться от чужого добра. Она хочет спать спокойно.

Поздно!

В свалке повального отступления, в ямах, куда загоняет немцев советский снаряд, они крадут последний кусок друг у друга и гложут друг друга, как загнанные в клетку шакалы.

Теперь наш час снова настал! – вопили недавно германские генералы. Верно! Пришел час расплаты с Германией. В снежных буранах русский солдат идет через Восточную Пруссию, Силезию, Померанию, Бранденбург, – впереди Берлин.

Борис Лавренев

Бывают впечатления, которые врываются в сознание с мгновенной и пронзительной силой, как вспышка молнии, и навсегда ложатся в памяти тяжелой глыбой.

В прошлом сентябре, попав в Севастополь, я бродил однажды по его бывшим улицам, с тоскливым гневом вглядываясь в бесформенные груды чудесного белого инкерманского камня, нагроможденные на месте домов любимого города, в котором прошли далекие дни детства.

Неподалеку от штабного дворца, на Чесменской, проходя мимо одноэтажного особнячка, в пустых окнах которого светилось пылающее темное небо, я услыхал в глубине двора голоса. В тишине разрушенных улиц они звучали странно глухо, словно это сами камни жаловались на свои муки. Я вошел в ворота, завернул за угол и увидел группу севастопольцев, разбирающих остатки другого дома.

Увидев меня, один из товарищей подошел ко мне. Я присел на камень, и мы разговорились.

Работавшие растаскивали камни дома, поглядывая на нас. Их обувь, одежда, лица и руки были покрыты мелкой белой пудрой пыли. Было по-крымски жарко, и у некоторых по щекам струились темные полосы пота. Внезапно внутри дома вспыхнул оживленный разговор, и, бросив работу, люди столпились кучкой. Мой собеседник поднялся с камня и крикнул:

– Что там такое?

Один из рабочих жестом пригласил его подойти поближе:

– Идите сюда, товарищ!

Мой собеседник неторопливо двинулся в дом. Я пошел следом. Люди расступились. Из груды битых камней выступила смятая спинка простой железной кровати. В этом не было ничего необычного. В каждой севастопольской руине обязательно встречаются такие, раздавленные обвалом стен кровати. Но, подойдя вплотную, мы увидели, что кровать не пуста. Сначала то, что лежало на ней, показалось нам только кучей скомканного, засыпанного пылью и щебнем тряпья, но, всмотрясь, мы различили на сплюснутой подушке ком спутанных, пепельных от пыли волос и торчащую между двух камней кисть руки, кости которой еще держались на засохших сухожилиях. Кроме волос и руки, остальное было еще под камнями. Низенький седой человек показал рукой на волосы и испуганно, с хрипом произнес одно слово:

– Придавленная!

Тогда старший среди рабочих внезапно крикнул:

– Что стали? Разбирайте! Ну!

Люди поспешно бросились снимать камни, и постепенно вся кровать, продавленная в середине, обнажилась из-под их тяжести. Тогда обнаружилось, что на этом смятом, прогнутом ложе лежат два скелета – женщины и ребенка. Тяжелый снаряд или авиабомба, упавшая с неба, умертвила их мгновенно. Они, вероятно, даже не успели понять, что умирают. Страшная тяжесть рухнувшей стены раздробила их мускулы и кости и похоронила среди мирного сна. Мы смотрели молча. У одного рабочего задрожали губы, и он, засопев, отвернулся.

Я ушел. Но зрелище этой страшной кровати со скелетами на ней осталось со мной неотвязно. И оно всплывает сейчас с первоначальной силой, когда окончательно, грозно и бесповоротно решается судьба черного фашистского гнездовья и когда в мире назойливо зазвучали гнусавые и подлые голоса «человеколюбцев», взывающих к милосердию и вежливому обращению с государством воров, убийц и палачей, очутившимся над бездной исторической пропасти.

Елейный писк гитлеровских адвокатов несется отовсюду. Мы слышим его не только из «нейтральных» стран. Адвокаты убийц пищат и подсвистывают на сладкозвучных флейтах всепрощения и в странах наших союзников, народы которых делают вместе с нами великое дело освобождения человечества от осточертевшего людским поколениям перманентного немецкого разбоя и свинства.

Схваченные за горло железной рукой возмездия, зачинатели войны, предчувствуя близкую расплату, ищут лазейку, чтобы укрыться от гибели. Они стараются обеспечить себе «почетное отступление». Готовясь к войне, немец всякий раз предусматривает в своих планах оба возможных исхода ее – и победу, и поражение. Второй вариант он разрабатывает с особой тщательностью и рвением.

Когда под ударами союзных армий в 1918 году затрещал и рухнул германский фронт на западе, немецкий генеральный штаб, чтобы избежать беспощадной расправы победителей с германской военной машиной, поспешно, по точно обдуманному плану передал власть в стране в руки тренированных генеральских лакеев и фокусников во главе с Шейдеманом. Мирные переговоры с Антантой вели уже не прусские громовержцы, а расчесанные и приглаженные собственные «демократы» кайзера, «свергнувшие» своего повелителя по приказу и с ведома скомпрометированного поражением генералитета. Этим маскарадом, умильной улыбкой веймарской республики, прикрывшей оскал гиены, удалось надуть не только профессора юриспруденции Вильсона, но даже таких тигров политики, как Пуанкаре, и Клемансо. Германская военщина, уйдя временно в тень, сумела сохранить свой человекоубийственный аппарат, чтобы в удобный момент передать его в лапы гитлеровских разбойников для подготовки и развязывания нового преступления против мира и человечества.

Готовя новое преступление, преемники Гофмана, Гинденбурга, Макензена и Людендорфа позаботились заранее обеспечить себе пути отступления и создать широко разветвленную по всей планете сеть превентивной адвокатуры на случай фатального исхода новой драки.

Гитлеризм проникал во всех странах в любые щели и под любыми масками. Он всюду создавал свою агентуру и адвокатуру – спортивные и туристские кружки, общества дружбы и взаимного изучения, «научные» институты, закупал продажных политических деятелей, продажных журналистов и целые органы прессы. Все эти хазы были нагружены обязательной агитационно-подрывной работой на пользу фашистского фатерланда против свободы и демократии. Агенты и адвокаты были инструктированы насчет того рода деятельности, который нужно будет бешено активизировать в случае неблагоприятного оборота вступления третьей империи на большую дорогу мирового разбоя.

Единственной страной, в которой эта хитро задуманная работа потерпела полный и позорный крах, оказалась наша советская родина.

Меч народного правосудия беспощадно обезглавил презренную кучку предателей и наемников германского фашизма. Гитлеровская агентура была с корнем вырвана из нашей почвы. Произошел обычный немецкий просчет, и самый мощный и опасный противник с первого дня войны встал перед гитлеровцами, вопреки их ожиданиям, как могучий и здоровый организм, спаянный непоколебимым единством любви к родине и ненависти к врагу. Этим была предрешена судьба войны. Это стали понимать немцы после Сталинграда и поняли окончательно, когда штыки Красной Армии стали валить пограничные столбы «тысячелетнего рейха».

И перед лицом черного конца гитлеровцы мобилизовали планы «второго варианта» войны. Флейты берлинского производства, всунутые гестаповцами в гнилые рты закупленных проходимцев и выживших из ума раритетов, запели во всех странах и на все лады нежные мелодии «о чистой душе германского народа и доброте германского сердца», об «апокалиптических видениях надвигающегося большевизма», о том, что Гитлер, не вкушающий мяса, по существу вовсе не преступник, а пасхальный барашек с розовой ленточкой на невинной шейке. С каждым новым поражением германской армии мелодический вой «человеколюбческих» флейт становится все настойчивее и выше тоном.

Конечно, на земле не вымерли еще бараны, которых можно обмануть маскарадом гитлеровского ягненка.

Но нас не обмануть!

Нас не введут в заблуждение причины поэтической грусти, внезапно об'явшей Херста, Паттерсона, Мак-Кормика, Ялчина, герцогиню Аттольскую, некоторых лордов загробного возраста и капитанов Грэхемов. Нас не смутит тоска Дороти Томпсон, призывающей к вежливому обращению с бандитами.

Мы повторим этой даме прекрасные слова французского лейтенанта Морне, одного из членов военного трибунала Парижа, судившего в 1917 году немецкую шпионку Мата-Хари, грязная работа которой стоила жизни тысячам французских солдат. Когда подсудимая упрекнула судей в невежливости, Морне ответил ей: «Вы правы, сударыня, но извините нас, мы защищаем нашу родину».

Народы, принявшие вызов, брошенный фашистским зверем человеческой свободе, и понесшие тяжкие жертвы в гигантской борьбе, не хотят быть вежливыми с палачами. Они хотят довести борьбу до конца, чтобы раз и навсегда выбить оружие из звериной лапы тевтона. Мощный голос народных масс СССР, США и Великобритании со всей силой прозвучал в декларации руководителей союзных держав. Фашизм будет добит до конца и стерт с лица земли, и выполнению этого приговора не смогут помешать ни «жены мироносицы» легкого поведения, ни «грозная» гвардия герцогини Аттольской в составе трехсот заспанных бездельников.

Наши сердца научились в войне и великой любви, и великой ненависти. Этому научились и сердца других народов, испытавших на себе дьявольское ярмо фашизма.

Мы не хотели убивать никого. Мы не хотели войны. Целью нашего существования было строительство мирного плодотворного и свободного счастья трудящегося человека. Ни одному из наших людей не могло притти в голову дикое, звериное желание обрушить стену мирного жилища на спящую женщину и ребенка. Мы сочли бы безумцем или идиотом всякого, кто высказал бы желание видеть обращенными в развалины города, созданные трудом поколений, кто мечтал бы об уничтожении чужой культуры только потому, что она создана не теми, кто появился на свет в результате спаривания густопсовых арийских производителей. Мы живем для того, чтобы создавать, а не разрушать.

Войны и смертей хотел германский фашизм. Банда его уголовных апостолов и «философов». Они мечтали о разрушенных городах, о реках человеческой крови, о миллионах «припертых к стене» и обращенных в рабство славян и других народов. Они воспитали немецких обывателей в похабном духовном бесстыдстве и безмозглости, как голодных волков, и спустили их с цепи, благословив на убийство, насилие, поджог и разрушение. Несколько лет волки с лихим остервенением разносили по земле смерть и ужас. Теперь они поджали хвосты и завыли от страха. Они умоляют своих адвокатов заступиться и доказать, что они – бесплотные серафимы с голубыми душами.

Напрасный труд! Из камней Севастополя, Сталинграда, Минска, из рвов и печей Освенцима и Майданека подымаются миллионы мертвых рук, указывая на убийц. Эти руки требуют отмщения. Не слепой мести, но грозного, справедливого и беспощадного суда над злодеями, уничтожавшими жизнь ради гнусного Молоха германского империализма.

Суд идет! Есть нечто глубоко символическое в том, что суровый приговор гитлеровской Германии подписан руководителями трех великих свободолюбивых наций на крымской земле, неподалеку от озаренных славой и напоенных страданием камней Севастополя. Приговор вынесен на месте преступления перед лицом неотвратимых улик.

Суд видел все и не поверит никаким адвокатам с их гнилым и продажным «человеколюбием», как не поверят им и народные массы стран, борющихся за лучшее будущее человечества.

«Человеколюбцы» из лакейской Гитлера принадлежат к подлой породе. Они оскверняют своим заступничеством за кровавого хозяина высокое и чистое понятие гуманизма. Истинный гуманизм не может и не должен щадить убийц во имя будущего. «Человеколюбцы» рискуют кончить плохо, когда народы, разгромившие фашизм, найдут досуг заглянуть в их душонки. Обнаружив там одну отравленную гниль, без малейшего проблеска света, народы, не колеблясь, вынесут приговор адвокатам вслед за их клиентами. Об этом не мешает задуматься сердобольным дядюшкам и тетушкам всех мастей и рангов.

Николай Тихонов

Май снова пришел на землю. Но это не обыкновенный май. Никогда еще дороги Европы не видали таких людей, дружно идущих на запад. Кто этот человек, шагающий с песней, откинув за плечи зеленую плащ-палатку? Кто этот танкист, открывший люк и вдыхающий ветер незнакомых стран, вспоминая о ветре родины? Кто этот кавалерист, играющий с детьми, пока его стреноженный конь бродит по зеленому лугу?

Это советский человек идет по земле Европы, чтобы убить великое зло, уничтожить мрак и освободить человечество.

Упорно копил силы наш народ-богатырь. Испытания закалили его мужество. И вот он сегодня пришел по дороге дедов в старую Плевну и сел на камушке на Зеленых горах у своих родных могил. Он увидел маленькую речку, которая не похожа на его могучую Волгу. И вокруг столпились люди, которые давно ждали его.

Вот он идет пыльными дорогами Югославии, окруженный смуглыми горцами, и внизу открывается белый город славян – Белград, и на всех домах полощутся веселые флаги, потому что сегодня день торжества. Советский воин пришел в Белград и уничтожил владычество подлого шваба. Об этом дне мечтали поколения, и нужен был богатырь, чтобы всё кончить одним ударом. И он несет в руке молодую ветку дуба, сорванную по дороге от полноты чувств.

Он стоит часовым на том рубеже, где когда-то стояли славянские воины, пока не пришла черная сила разбойников, псов-рыцарей и не сделала вольный Гданьск Данцигом. Польский народ чувствует, что пришла, наконец, весна в родной край с этими спокойными, уверенными людьми, которые так могучи на земле и в небе, что ничто не может их остановить. Черные развалины Варшавы знают, что они не долго будут такими. Он поможет, этот богатырь. И в тишине Уяздовской аллеи снова закипит жизнь. И по Висле побегут корабли до самого широкого моря.

И танкист, открывший люк на площади, спрашивает у восторженных людей: это Брно? А далеко ли до Праги? Он торопится. Ему надо покончить с войной, – покончить с коричневыми дикарями, где бы они ни скрылись. Он смотрит на мир широко открытыми глазами, которые полны жизни, отваги и силы. Он сегодня надежда и свет Европы.

Была веселая Вена. Красивые бульвары и красивые дома. Пришли мрачные времена. Пришел Гитлер и убил жизнь. Город стал похож на огромное кладбище. Эсэсовцы кричали «хайль» и шли забавляться в застенки. Но гром орудий разбудил мрак. И в громе орудий в Вену вошел человек в плащ-палатке. Он увидел город, знакомый ему только по картинкам и кинофильмам. И город стал оживать.

В Венгрии крестьяне делят землю. Они никогда не знали такой радости. Немцы разрушили Будапешт, превратив его в поле битвы. Если бы они могли, они разрушили бы весь мир. Они отняли бы всю землю. Но есть на свете Красная Армия, которая изгнала фашистских палачей.

Гитлеровцы хотели превратить румын в народ мелких грабителей, идущих по следам палачей и бандитов со свастикой. Но сегодня день справедливости. И вот уже в Румынии судят военных преступников, врагов народа!

Что это корчится в дыму и в огне, чудовищное и отвратительное месиво из камня, стали, стекла, бетона? Это корчится Берлин, пронзенный со всех сторон огненными стрелами возмездия. Это рвутся снаряды, сделанные уральцами, сибиряками, москвичами, ленинградцами, сталинградцами, рвутся на улицах, про которые было гордо сказано, что ни одна бомба не упадет на эти крыши. Теперь уже не бомбы, а наши батареи крушат логово зверя. Немцы были пунктуальны во всем, даже в убийствах невинных жертв. Но они узнали сейчас пунктуальность атак наших штурмовых групп, аккуратность «Катюш» и самоходок.

Наше знамя победы над Берлином. Это лучший подарок Мая. В огне боев Берлин разваливается на куски. Этого никогда не было. Долго, долго сидели в этих роскошных дворцах звери в золотом расшитых мундирах. Наши штыки сорвут эту мишуру с дикарей. Берлин с насмешкой слушал плач миллионов рабов. Теперь Берлин воет. Германский рабовладелец не мог налюбоваться на свои черные владения, огражденные от света. Теперь там достаточно света. Они горят день и ночь, а их владельцы удирают куда попало.

Немецкому воздушному бандиту негде сесть в Берлине. Скоро негде будет встать в Берлине и самому заядлому эсэсовцу. Он может только растянуться на асфальте с пулей в башке. Берлин – притон гангстеров – обложен.

То, что многим казалось немыслимым, совершилось. Все те ночи, что недосыпали в бою советские люди, все дни, проведенные в адском труде, все лишения, которые были переносимы несчетное время, всё оправдано сегодня, всё вылилось в гигантскую бурю, очищающую мир.

Берлога зверя богата всем. Тут и тайники гестапо, и кабинеты того генерального штаба, где вырабатывался заговор против всего человечества, и канцелярии, где подсчитывали богатства ограбленных стран, и конторы, где сидели торговцы человеческим мясом, и казармы, где дрессировали «сверхчеловеков». Всё это шипит на огне, корчится и погибает. Туда ему и дорога, этому зловонному миру, этому разбойничьему притону, породившему коричневую чуму, воспитавшему ненавистников культуры, врагов совести и правды.

Конец невольничьему рынку, смерть коричневой чуме! И на Эльбе реют наши победные знамена, и на Эльбе громыхают советские пушки. Оттуда, с запада, из-за Эльбы пришли американцы и англичане. Урчат танки, сделанные на Темзе и на Гудзоне. Идут люди из лесов Канады, из гор Шотландии, из туманных рощ старой Англии, из далеких степей Канзаса, из громад городов Нью-Йорка и Чикаго.

Они встретились с ленинградцами и москвичами, с людьми Волги, Кавказа, казахских степей, лесов Сибири. Они поняли друг друга, потому что долго ждали этой встречи. Это великая встреча. Это веха истории.

Советские богатыри сегодня спасли мир, Они спасли будущее. И если радостно смеются дети, кричат восторженные приветствия их отцы, и матери, это значит, что недаром трудились миллионы советских людей, недаром миллионы советских воинов проливали свою кровь на полях небывалых сражений. Есть правда на земле.

Сегодня мы мстим мраку и рвем его на куски. И вместе с живыми нас приветствуют тени всех антифашистов, замученных в гитлеровских застенках.

Никогда еще не видала Европа такого радостного мая. Это не просто весна, это весна народов.

Красная Армия величественна, как явление природы. И если танкисты офицера Пинского одними из первых ворвались на окраины Берлина, автоматчики офицера Кулагина прочесывают берлинские парки, а гвардии рядовой Шинкаренко один уничтожил 8 гитлеровских солдат на улицах Берлина и, раненый, снова пошел в бой, то это только та капля мужества, в которой отражается солнце нашего героизма.

В Берлин пришел советский народ. Он породил замечательных полководцев. Гений Сталина, светлый, упорный, неутомимый, создал эту школу небывалого военного искусства. Каждый удар армий этих полководцев есть новое торжество разума, воли и уменья, против которых бессильны выученики Мольтке и Шлиффена, Гинденбурга и Людендорфа.

Сталин прочертил путь победы еще тогда, в суровые зимние вечера сорок первого года, и шел этим путем сам и вел от победы к победе народ-богатырь. По всему миру отдались эхом эти победы.

И седой Урал засверкал новыми реками стали, отвечая на огонь батарей у Шпрее.

Немцы ахают, видя могущество и неисчерпаемость нашей техники. Пусть же знают они, что этот поток рожден такой энергией, такой ненавистью к фашизму, такой любовью к Родине, о которой они не имеют понятия.

Наш народ-богатырь выдержал испытание, которое никто не мог бы выдержать. В расцвете своей молодости и силы он пришел освобождать европейские страны от гитлеровского ига. Он знал, с чего начать и чем кончить. Он дал клятву уничтожить фашизм – и он выполняет ее. Он сказал, что придет в Берлин, – и он пришел. Он выполняет всё, что обещал, в общем деле борьбы.

Враг творил на нашей земле чудовищные преступления. Он хотел запугать советских людей – и не смог. Он хотел купить советских людей подлыми посулами и обещаниями – и не смог. Он думал раздавить их, навалившись всеми своими силами, и не сумел. Враг был очень силен. Но мы сломили его. И вот мы в Берлине.

Фашизму нет спасения, даже если бы встали все его адвокаты, все его тайные агенты и покровители. Приговор будет приведен в исполнение.

В Берлине много памятников, безвкусных и глупых. Но есть памятники многозначительные в своем уродстве. Там есть такой памятник: наверху сидит, как полагается, бронзовый идол в орденах. У подножья его – четыре прусских льва. Один глядит на запад: в жертву ему намечена Франция. Второй обращен к югу. Третий – самый свирепый – в ярости устремился на восток. Этот лев символизирует смертельную ненависть к славянам, к России. Четвертый изготовился прыгнуть через канал, чтобы вцепиться в сердце Англии.

Вероятно, Гитлер очень любил этот памятник. И сам мечтал о месте в берлинской «Аллее побед». Этих львов сегодня укротят – всех до одного. Больше они никогда и никуда не прыгнут. Красная Армия позаботится, чтобы это не повторилось.

И сегодня на площадях Берлина и на его улицах мы припомним развалины Крещатика, и обстрелы Ленинграда, лужи крови на Невском, истребленные народные сокровища дворцов Пушкина и Гатчины, тысячи скелетов городов и пепел деревень, и все трупы женщин и детей, которыми фашисты мостили свою дорогу на восток.

Бьет двенадцатый час фашистской Германии. На развалинах Берлина водружено Красное Знамя Победы, как велел наш учитель, гений нашего советского народа. Всё сбылось по его слову.

Пусть фашистские недобитые оборотни залезут в подполье. Их выкурят оттуда. Мир будет приведен в порядок, очищен от гитлеровской скверны. Мы несем в Европу мир и счастье. Этот мир и это счастье требуют хорошей охраны.

Наш народ-богатырь, народ-освободитель поможет другим народам залечить свои раны. А сам он пойдет дальше по прерванному немецким нашествием пути, пойдет вперед под знаменем великой партии Ленина-Сталина, под тем знаменем, под которым он одержал столько славных побед.

Всеволод Вишневский

Это была ночь с 20 на 21 апреля. Войска, совершившие в пять дней длинный, почти 100-километровый поход с непрерывными боями, готовились к последнему рывку – в самый Берлин. Надо видеть эти последние 100 километров перед Берлином! Здесь изрыта вся почва. Безобразно серый слой земли начинается сразу за Одером. Сплошные ямы, кротовые ходы, воронки, зияющие дыры и щели. Отсюда, с насквозь просматриваемых и простреливаемых плацдармов, с сырой и гиблой низины, и ринулись наши войска, проломали четыре тяжелейших пояса немецкой обороны и подошли к столице «Третьей империи».

С особым порывом шли части, тренированные в калининских и прибалтийских лесных боях, части, воспитавшие в себе навыки ночного боя. Эти навыки сослужили в битве за Берлин неоценимую службу.

Немцы, скованные могучим натиском наших войск, пытались по ночам приводить свои части в порядок, подвозить резервы, перегруппировывать дивизии и так называемые «боевые группы» – остатки битых дивизий и полков; пытались по ночам кормить свои измотанные части и давать им хотя бы недолгий сон. Вот тут-то и вступали в дело наши закаленные полки, для которых боевые действия в лесу и ночью привычны… «Днем его, дьявола, выкуриваешь – километра на три, четыре… Траншей нарыли немцы – сами видите, сколько, – ну, и упираются. А ночью мы двигаем и все семь, а то и десять километров. Ходоки у нас проворные, – ориентируются, хоть глаза завяжи, и огонь такой ведут, что немец не выдерживает. Тьмы боится, и огня, и обхода…». Достаточно сказать, что в канун решающего удара части, о которых речь, сделали умелый бросок километров на двадцать. Бойцы буквально наступали немцам на пятки. Если встречались упорные очаги сопротивления, их обходили, обтекали и гнали немцев неустанно, идя тропами, лесными дорогами, просеками… Так русский боевой опыт лесных боев и поломал немецкую оборону в Бранденбургских лесах.

Было ещё темно, когда на шоссе стали вытягиваться тяжёлые машины с просмолёнными челноками. Не сразу можно было разобрать, что за предметы на машинах… Бойцы строили догадки. Потом сомнения были разрешены простым сообщением: «Это лодки поданы, чтобы форсировать реку Шпрее, в Берлине, когда вы, товарищи, ворвётесь в город»…

Тьма, приглушённый говор, полусекундное мерцание фонариков, кое-где лязг оружия… И тяжёлый шаг советской пехоты. Ночь была сырая, дождливая. В дивизиях и полках главной была мысль: не только ворваться в Берлин, но ворваться первыми. В батареях ясное решение – не отстать от пехоты ни на шаг… В одном из ленинградских артполков бойцам напоминают: «Действовать, как при штурме немецкой границы – и еще решительнее!» А при штурме этот полк в нужную минуту на полном ходу повёл свои могучие гаубицы впереди пехоты, развернулся и расхлестал немцев прямой наводкой… На лицах людей – абсолютная решимость. И – волнующий, жгучий вопрос: кто ворвётся в Берлин первым, кто первым откроет огонь по Берлину?..

На шоссе – столбы и жёлтые дорожные немецкие указатели, освещаемые короткими вспышками фонариков. Город во тьме, вот тут близко, на фоне пожаров уже видна гряда тяжёлых архитектурных силуэтов… Это ты, Берлин!

Пехота идёт по мостам и виадукам… Ага, кольцевая Берлинская автострада. Граница «Большого Берлина»… Тягачи батарей делают новый рывок – и первые русские батареи втягиваются в город… Пригород Аренсфельде… Каждые 20 секунд ложится немецкий залп. Артиллеристы, как на ученьи, – молча, с глазами, вперенными вдаль, едут вперёд. Руки сжимают скобы сидений. Часть развертывается вправо и влево от шоссе. Лопаты врезаются в берлинскую землю, – тут рыжий песок с галькой.

Пехота идет по полям и садам пригорода…

В рассветной мгле звучит необычайно ясно и вибрирующе-трепетно голос офицера: «По столице фашистской Германии – батарею зарядить!» Лязг замков… Командир батареи старший лейтенант Царуковский стоит неподвижно, устремив глаза на город… Вот ты, долгожданный час, вот ты, день, которого ждал весь советский народ!.. «Батарея, огонь!..» Сернисто-жёлтые огромные вспышки; орудия тяжело откатываются… 6 часов утра 21 апреля 1945 года.

Вторая батарея открывает огонь. Нам оказывают честь, и мы стреляем по Берлину – по огневым позициям противника в восточной части города. Пехота идёт на Мальхов… Правее могуче-стремительным клином, опережая всех, врезается в Берлин гвардейская дивизия. Она идет на Панков.

На стенах мы читаем нервно-аляповатые, белой краской наляпанные лозунги гитлеровцев: «Соблюдать спокойствие! Берлин не будет сдан». – Нет, спокойствия в городе не будет. Берлин будет взят!..

При свете утра видишь в сырой пелене панораму города, черные колоссальные столбы дыма, ряды по-солдатски вытянутых в шеренгу огромных заводских труб, столбы электропередач… В домах свет, действует телефон. Но, когда мы спрашиваем у обывателей газету, нам отвечают, что уже четырнадцать дней, как нет газет. На стенах последняя афиша, помеченная 20-м апреля. Это последняя мобилизация из всех об'явленных Гитлером. Призываются все солдаты-отпускники и все отпускники с заводов. Вот один из таких: без фуражки, в цветном кашне, лохматый… «Там был такой беспорядок, все смешалось, – офицеры перепугались»… «Фокке-Вульфы» пикируют на наши передовые подразделения и позиции батарей. Зенитчики сшибают в минуту-две четырех немцев, – и налёт исчерпан. Нахлестывая коней, в город мчатся первые обозники, усатые дядьки… Они подают боезапас. И по берлинскому асфальту бешено стучат копыта русских коней и сыплются яркие искры.

– Эй, милые!

Штурмующие части вгрызаются в город. Около батареи, – она укомплектована сплошь ленинградской молодежью, – рвутся немецкие снаряды; звенят щиты, валятся ветви, резко ударяются в землю осколки. На батарею идет пехотный офицер: «Товарищи артиллеристы, вот из того двухэтажного дома работают два немецких пулемёта, губят наших». И расчёты под свист и вой осколков становятся к орудиям. Старший лейтенант Патрикеев командует: «По пулеметам наводить!» И пехотный офицер говорит: «Если вы, братцы, уничтожите эти расчёты пулемётные, которые, видно, слишком любят фашизм, я лично буду ходатайствовать, чтоб вас представили к высшей награде… Вы только поймите – они мешают в Берлин войти!» И это было сказано так чисто и просто, что не понять, не ответить было нельзя. И Патрикеев ответил: «Не для того мы пришли от Ленинграда до Берлина, чтобы сплошать»… И сам пошёл в пехоту, чтобы в упор определить, где, в каких окнах эти два пулемета. Идет и говорит: «В дом попаду сразу, но мне надо попасть в пулемёты»… Тогда вскакивают два бойца: «Сейчас покажем», – идут вперёд и вызывают на себя огонь пулемётов. Патрикеев говорит: «Теперь вижу». Подал команду. Первый разрыв лёг влево 25 и перелёт, – ясно, что артиллеристы боялись за свою пехоту и прицел взяли чуть больше. Второй дал недолёт, третий лёг в дом. Потом дали налёт 16 снарядами, из них три легло как раз в пулеметы.

Таким-то вот родом и был взят один квартал Берлина.

По улице, по проулкам, вдоль заборов, пригибаясь, идут навстречу бегущие из берлинской каторги советские граждане. Проходит старушка: «Родненькие, как тут на Орел пройтить-то?» Бабушку с улыбкой провожают к ближайшей идущей в тыл машине.

Сплошные массивные дома и местами руины – следы англо-американских бомбардировок 1943–1944 годов. Неубранные, слипшиеся кучи щебня, кирпича… Берлин грязен…

Бой принимает специфический характер: немцы сидят на чердаках, в подвалах, в сараях, на задних дворах и стремятся, пропустив наши штурмовые группы, бить их в затылок. Некоторые немецкие группы перебегают по подземным ходам или по подвалам, которые тянутся в иных местах на длину всего квартала.

Бойцы, имеющие опыт Ленинграда и Сталинграда, опыт штурма Познани и других городов, быстро раскусывают эту тактику… Артиллерия, танки и самоходки бьют прямой наводкой по чердакам, – и немецкие снайперы летят к чертям вместе с раскрошенной черепицей, а в подвалы, откуда стреляют, наши аккуратно бросают ручные гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Это сразу успокаивает любителей засад.

Вот выскакивают какие-то типы: в пиджаках, но в серо-зелёных штанах и кованых ботинках. «Солдат?» – «Нет». Морды нагло-пьяные, из ртов несет кислым спиртным перегаром. Это мальчишки из дивизии «Гитлерюгенд»; один икает и плачет. Стреляли по нашим частям в затылок. Потом, попавшись, стали переодеваться и удирать. Из другого подвала вылезают полицейские в прекрасных голубых шинелях. Они козыряют, они спешно сообщают фамилии всего полицейского начальства.

Высоко проходят наши бомбардировщики. Они обрабатывают западные районы – казармы, аэродромы и прочее. Постукивают очереди из автоматов. У булочной стоит немецкая очередь за хлебом, – домохозяйки и старички жмутся к стенке, кланяются. Наши бойцы, испытующе глядя, тут же на бульваре роют окопы. Стоят белые трамваи, на которых кто-то не успел уехать в центр. Опять надпись: «Спокойствие! Берлин не будет сдан!» Два хозяйчика-сапожника спрашивают, выглядывая из дверей, что им делать.

На улицу падает залп: четыре тяжелых немецких снаряда. Летят витрины, золотые буквы названий фирм, падают зелёные ветки вековых лип. Группа немецких ребятишек тащит из магазина игрушки, – коробки оловянных солдатиков. Проносятся машины, водитель, притормозив, спрашивает: «Куда тут к рейхстагу?» – «Не взят пока»… – «Так заберём!» – и нажимает педаль. С окон свисают белые флаги, но из этих же домов опять стреляют. Танк, урча, всаживает в эти дома несколько снарядов.

Берём резко к северу, чтобы выйти на соседние участки – к району Панков. Часть пути делаем по кольцевой автостраде. Здесь уже стоят регулировщицы. Флажки направляют потоки машин, вливающихся с радиально расходящихся шоссе. Движение так густо и так непринуждённо, будто все эти водители ездили тут, по крайней мере, полжизни. Местами танки проложили свои собственные варианты поворотов и об'ездов. Берём по танковому следу круто влево и устремляемся в северные районы города.

Высится прямоугольная башня Панков. Над ней реет алое знамя. Башня вся изрешечена снарядами – немцы бьют упорно и методически, чтобы сбить это знамя, но им не удается это сделать. Горят огромные артиллерийские склады, подожжённые противником. Железнодорожный путь здесь изуродован совершенно: немцы подорвали каждый стык рельсов, а шпалы взломали тяжелым резаком, который буксировался паровозом. Путь тут нужно настилать заново, рельс за рельсом. Огромное здание, – судя по колоссальному красному кресту, – госпиталь. Под'езжаем ближе: в концах этого красного креста… аккуратно сделанные бойницы дотов, – четыре дота. Огромное садоводство – гряды клумб, тюльпаны всех оттенков, длинные ряды кустов: смородинник, малинник… Под кустами огневые точки, развороченные нашей артиллерией. Садоводство, как и госпиталь, было рассчитано на создание огневой ловушки.

Выходы из метро – оттуда тянет кисло-гнилым запахом. Выходы наблюдаются. Открытая пивная, персонал которой, напряжённо улыбаясь, наливает пиво. Каким-то стандартным движением, напоказ, пробует его: «не отравлено» – и предлагает нашей проходящей пехоте. Стоят брошенные немецкие автомашины.

В одном из домов – командный пункт части. Передний край в тридцати метрах: дом напротив, там сидят немцы. Вблизи наши зажали батальон фольксштурма; немцы сгрудились во дворе, выходы заперты. Являются два парламентёра, им вручают ультиматум. Немцы его читают и перечитывают, кивают головами и деревянным шагом уходят к своим. Проходит назначенный срок, и немцы отвечают, что предлагают сдаться нашим. Командир, усталый от бессонницы, осипший от многодневных телефонных и радиопереговоров и команд, отпускает несколько слов. Артиллерия обрушивает шквал. «Если враг не сдается – его уничтожают».

Какой-то господин пробует доказать, что нельзя обстреливать дома, в частности его собственный дом. Кладём перед господином германский журнал «Ди Вермахт» («Вооруженные силы») номер 18-й от 27 августа 1941 года. – «Ваш журнал?» Господин перелистывает журнал, смотрит дату, штамп официального издания, адрес издания: «Берлин, Шарлоттенбург, 2, Уландштрассе, 7–8». Тогда мы показываем господину снимки на 6-й и 7-й страницах, разворот на две полосы: «Бомбы над Москвой»… Снимки ночных пожаров… Подпись: «Снимок показывает, насколько уничтожающа сила немецкой авиации»… Мы говорим, возможно сжатее, и о том, что было в других наших городах – в Ленинграде, в Сталинграде, в Севастополе и пр. Мы добавляем: «Теперь мы пришли с ответом»…

Штурмовые группы вгрызаются в город всё глубже… Тебе не будет ни часа спокойствия, Берлин. Мы говорили 22 июня 1941 года о том, что русские бывали в Берлине дважды: в 1760 и 1813-м, – и о том, что мы придем и в третий раз. И мы пришли.

Все эти дни, куда бы вы ни поехали, – к каналу Одер-Шпрее или к Зееловским высотам, или в дачные предместья Берлина, укрывшиеся в стройных сосновых лесах, – всюду услышите беспрерывный гул наших самолётов в воздухе и грохот артиллерии. Огненным щитом прикрывает артиллерия уверенный шаг пехоты и движение танков. Щит этот неумолимо движется вперёд, сметая на своём пути все преграды – траншеи, бетонные укрепления населённые пункты, превращённые немцами в крепости.

И когда едешь по дорогам войны, – мимо полей, лесов, хуторов, городов, – то воочию убеждаешься в мощи советских пушек. Путь к Берлину – это поистине кладбище немецкой техники, разбросанной на полях, в оврагах, на дорогах, на улицах городов. Это победа нашей артиллерии, доказательство ее превосходства над артиллерией немецкой.

Мне довелось быть свидетелем артиллерийской подготовки с участка, где наши пехотинцы пошли в атаку. Это было на плацдарме, глубина которого едва ли превышала один километр. Сегодня мне посчастливилось слышать первые залпы нашей артиллерии по Берлину. За несколько дней орудия советских батарей, расчищавшие путь к германской столице, подошли на такое расстояние, которое дало им возможность пустить тяжёлые снаряды в самое сердце гитлеровской берлоги.

Пушечная бригада, носящая имя Режицской и Краснознамённой, прошла в эти дни трудной военной дорогой от Одера до Претцелерского леса под Берлином. На её пути были бесконечные преграды, контратаки, бомбовые удары. За ней охотились немецкие лётчики, танкисты, артиллеристы. А она в ряду своих собратьев по огню двигалась вперёд, шагая через множество траншей, естественных и искусственных преград, взбираясь на высотки, спускаясь на равнину, в овраги, проходя леса.

На мощных стволах орудий было лаконично написано «На Берлин!», и сердца наводчиков, заряжающих и замковых, как и сердца офицеров, сжимались от волнения. И когда были пройдены Зееловские высоты, озёра и многочисленные речушки и каналы, на стволах пушек появилась надпись: «Дадим первый выстрел по Берлину». Мы видели эти пушки, спешившие к германской столице.

Лес под Берлином – это огромный сосновый массив, с аккуратными продольными просеками, с дорогами, со множеством охотничьих хозяйств, дач и просто домиков. Этим лесом сегодня прошли дивизионы. Они заняли огневые позиции на его опушке. Еще шёл бой за городок Хиршфельде, еще пехота добивала немецких солдат в домах, на чердаках и в подворотнях, а голос командира дивизиона гвардии майора Демидова уже возвестил по батареям:

– Огонь по Берлину!

И этот приказ мгновенно разнесся по лесу и точно эхом отдавался у каждой пушки:

– Огонь по Берлину! Огонь по Берлину! Огонь по Берлину!.. На батарее гвардии капитана Миркина люди, ждавшие этого приказа давно, может быть, со времён Сталинграда и Москвы, профессиональными, чёткими движениями повернули рычаги и тяжёлые орудия, блеснув белыми огнями, громыхнули залп, от которого вздрогнула земля и колыхнулся лес. Гул залпа понёсся по лесу, неоднократно его повторило эхо, и снаряды, шурша над озёрами, дорогами, дачами, полетели в Берлин!

И вот советские снаряды, сделанные любовной рукой на заводах Москвы или, быть может, Урала, огненным смерчем разорвались на улицах германской столицы. Вслед за этим раздалась вторая команда:

– Огонь по Берлину!

И новый залп потряс воздух, новые снаряды ушли к Берлину.

Это было в полдень. Стрелки часов командира дивизиона показывали 13 часов 10 минут.

Спустя 40 минут, изменив несколько цель, Демидов приказал еще раз открыть огонь. Правильные, заряжающие, замковые – запылённые, уставшие в многодневных боях люди – работали у орудий с вдохновением, которое присуще только победителям.

Уже к концу дня команда «Огонь по Берлину!» стала обычной командой, и офицеры, склонившись над картой, называли конкретные наименования целей – вокзалы, заводы, шоссе, сбегающиеся к городу со всех сторон.

Так советская артиллерия начала свой разговор с Берлином.

По дорогам, идущим в Берлин, тянулись пушки с огромными жерлами. Их было очень много. И почти на каждом стволе масляной белой краской или просто мелом были написаны слова «Огонь по Берлину!». На лафетах сидели бойцы – запылённые, загорелые под яркими весенними лучами солнца, они пели.

Орудия тянулись к ближним подступам Берлина. Через час все эти пушки станут на огневые позиции и направят свои стволы на мрачный, чёрный немецкий город, который огрызается в смертельной агонии.

Пушки идут и идут к Берлину. Их огонь всё усиливается.

В воздухе пахнет гарью. Дым войны стелется над заснеженной прусской землей, над господским двором, над садом и огородом. В вечерних сумерках явственнее блестят языки пламени, то вспыхивая в окнах и дверях дома и озаряя всё кругом, то вновь прячась в рыжем косматом дыму. По двору, испуганно вздрагивая, бегают кони, бродят мычащие пегие коровы, блеют овцы; большой дворовый пёс, поджав хвост, лает на огонь и пятится к своей будке.

На дороге возле усадьбы стоит длинный фургон с домашним скарбом. Всё это брошено владельцами господского двора, бежавшими налегке при первых орудийных раскатах, донесшихся с востока.

Я зашёл в этот пустой, покинутый дом и увидел брошенную мебель, картины в золочёных рамах, гобелены. Большие стенные часы пробили семь. На столах стояла посуда, приготовленная для утреннего чая, в шкафу висели костюмы и платья, на семейных портретах улыбались самодовольные лица пруссаков.

Дорога, пролегающая возле этого дома, сейчас одна из самых оживлённых: по ней к Кенигсбергу бегут «Студебеккеры» и «Эмки», мчатся танки и длинноствольные пушки, шагает наша пехота. На какое-то мгновение вся эта движущаяся лавина освещается огнём пожара, затем вновь исчезает в вечерней зимней мгле. Бойцы смотрят на огненные пятна, на дым, подымающийся в морозное небо над прусской землей, и вспоминают горевшие украинские сёла, смоленские деревни, донбасские шахты…

На пути к Кенигсбергу можно встретить немало фольварков, городов и сёл, охваченных пламенем пожаров. Но чем дальше едешь в глубь Восточной Пруссии, тем чаще попадаются уцелевшие фабрики, станции, усадьбы. Стремительный бег наших танков оставил их в тылу фронта, вне зоны боёв, но все они пусты, все брошены.

Пленные рассказывали нам, что несколько дней назад на площади у одной станции собралось несколько тысяч подвод, фургонов и саней. К этой станции был подан большой эшелон товарных вагонов для бегущих в тыл, к Кенигсбергу. Над площадью стоял шум, гам, на вокзале происходили драки. Господа пруссаки впервые почуяли, чем пахнет война, пришедшая к ним в дом.

Недалеко от Тильзита, мимо разбитых немецких танков, опрокинутых многотонных машин и разбросанных домашних вещей, ведут большую колонну пленных немцев. Все они идут с опущенными головами, замёрзшие, грязные, обросшие. Они искоса поглядывают на дымящийся господский двор, на валяющихся во рву, заметённых снегом «Тигров», которые когда-то мяли гусеницами украинские поля. В середине этой колонны на высоком жёлтом тарантасе сидят два раненых офицера. Они смотрят вокруг злыми, упрямыми глазами. Колонну пленных замыкает молодой, весёлый казак, лицо которого светится торжеством победы. Поистине знаменательная картина выезда из Тильзита господ прусских офицеров, ещё не так давно полных самодовольства и высокомерия!

В Гросс Скайсгиррене – сохранившемся почти полностью городе, взятом несколько дней назад стремительным ударом танкистов генерала Буткова, – мы увидели другую колонну пленных. Среди них был шофёр полковника Рейнгарда, убитого в лесу под Гросс Скайсгирреном, – Рауль Ангерант. Он идёт сейчас по улицам своего родного города и пальцем указывает на дом, в котором он жил. Отсюда он уходил «покорять Европу», сюда он писал восторженные письма о победах и сюда же пришел с позором, как побежденный. Дом его пуст, семья бежала в глубь страны, бросив вещи и хозяйство.

Ночью, на дороге близ Велау, мы встретили первых немецких жителей. Высокий кряжистый старик – типичный пруссак, старуха и молодая женщина тянули за собой санки. При встрече они с преувеличенной услужливостью приветствовали нас. Женщина, плача и указывая на маленькие санки, где лежал укутанный в одеяло грудной ребёнок, торопливо повторяла: «Кляйн кинд, кляйн кинд». Успокоившись, старик рассказал нам о своём неудачном бегстве в Кенигсберг и о том, как советский офицер, которого они неожиданно встретили под Велау, приказал им отправляться обратно, домой. Вот они и возвращаются…

Утром следующего дня в прифронтовой полосе близ реки Дайме мы встретили уже сотни немцев, не успевших бежать в Кенигсберг. Женщины, подростки и старики, одетые в шубы, в кожаные куртки, укутанные в шали и какие-то тряпки, тащили за собой сани с узлами, ящиками, свёртками. Они глядели кругом пустыми, непонимающими глазами, с трудом скрывая свою злость и страх. Это они секли наших людей, как рабов, морили голодом, выжимали из них три пота: это их мужья, сыновья и братья вешали Зою Космодемьянскую, убивали детей, жгли в печах Майданека, зарывали живых в ямы; это они воспитывали своих отпрысков – грабителей и убийц.

Сейчас они плачут, встречают каждого бойца подобострастным «гут-морген», снимают шапки перед офицерами; женщины склоняют головы и шепчут слова проклятия Гитлеру. Так июнь сорок первого года обернулся для них морозным январём сорок пятого. Мы не простим ран своей Родины, не забудем душегубок и виселиц. Немцы ответят за злодеяния, за разрушения и насилия, совершённые ими на нашей земле.

Мимо идут наши бойцы, с презрением глядя на эту толпу. Они спешат к Кенигсбергу, им нужно добивать врага, и они его добьют.

В другом месте, на дороге близ Тильзита, мы видели иных людей. Оборванные, исхудалые, но с блестящими от радости глазами, они шли на восток к родным далеким сёлам. Это – освобожденные русские люди, угнанные несколько лет назад в проклятую неметчину. Они подходят к каждому бойцу и офицеру, жадно расспрашивают их о Смоленщине, об украинских сёлах, о Минске, Калинине, Гжатске, расспрашивают о победах Красной Армии.

Когда стоишь на дороге и видишь перед собой эти картины – разгромленную немецкую технику, бредущих с саночками унылых немцев, пленных пруссаков и освобождённых русских людей, – как-то особенно глубоко ощущается счастье нашей победы.

Есть в жизни армии и в жизни воина даты, которые не забываются. Так навсегда останется в нашей памяти апрель сорок пятого года – в эти дни мы пришли в Берлин.

Когда-нибудь мы будем вспоминать: в Германии тогда стояла сухая весна, и яблони цвели пышным цветом, и фиолетовые анютины глазки смотрели на нас удивленно, и млели сады в весенней истоме, и. когда сквозь аллеи зеленых каштанов и пахучих лип проходили наши тяжелые машины, их броню облипали клейкие весенние листочки.

Но мы не верили этой голубиной весне. Нет, яблони не успокоили воинов, мирные липы не обманули. Горели леса, подожженные немцами, и хлесткий весенний ветер швырял в нас запахи гари и кипящей в огне смолы. Падали на шоссе обугленные ели, на лица оседали копоть и дым, и каждый метр дороги, каждый камень в городе были против нас – мы добывали их кровью. В эти незабываемые дни мы подошли к Берлину. Чтобы взять его. Чтобы победить.

И мы говорили: теперь осталось сорок, тридцать, десять километров до Берлина. Проклятые метры! Они нелегко достались. Но мы шли в Берлин, пробивая железо, камень, бетон. Немцы залили водой все канавы и рвы, каналы орошения. Они рубили великолепные сосны своих дач и бросали нам под ноги, рубили яблони в цвету и швыряли их на дорогу под гусеницы наших танков. В фруктовых садах они рыли траншеи, в липовых аллеях аккуратно укладывали мины, улицы перегородили баррикадами из кирпичей разбомбленных домов. У самого Берлина они пытались закрыться от наших танков частоколом деревянных надолб, – жалкая попытка, агония!

Всё сокрушая, сметая на своем пути, Красная Армия пришла в немецкую столицу.

Запомните эти города – Зеелов, Штраусберг, Врицен, Мюнхеберг. Ничего не говорили нам названия этих городов, да и сами города – бесцветные, скучные сборища каменных коробок. Но эти немецкие города, как сторожевые псы, лежали на нашем пути в Берлин – за каждый из них надо было вести жестокий бои. Мы видели эти города, они опалены огнем войны, разрушены, горят. Мы видели их судорожное умирание – в дыму, в хлестком беге огня, в рыжей кирпичной пыли, осевшей на свежее оперение апрельской листвы.

Под самым Берлином мы видели сожженные танки, опрокинутые зенитки, стоявшие вокруг города аэростаты воздушного заграждения. Убитые немцы валялись у зениток, у танков, аэростатов – всё подмято, сбито, повреждено в жаркой схватке.

Мы в'ехали в Берлин со стороны Блюмберга, – маленького городка, за которым лежит кольцевая автострада большого Берлина. Она легла под нами двумя широкими асфальтовыми лентами. Между ними – полоса зеленеющей травы, за автострадой – столица.

Запомните эти города – Зеелов, Штраусберг, Врицен, Мюнхеберг. Ничего не говорили нам названия этих городов, да и сами города – бесцветные, скучные сборища каменных коробок. Но эти немецкие города, как сторожевые псы, лежали на нашем пути в Берлин – за каждый из них надо было вести жестокий бои. Мы видели эти города, они опалены огнем войны, разрушены, горят. Мы видели их судорожное умирание – в дыму, в хлестком беге огня, в рыжей кирпичной пыли, осевшей на свежее оперение апрельской листвы.

Под самым Берлином мы видели сожженные танки, опрокинутые зенитки, стоявшие вокруг города аэростаты воздушного заграждения. Убитые немцы валялись у зениток, у танков, аэростатов – всё подмято, сбито, повреждено в жаркой схватке.

Мы въехали в Берлин со стороны Блюмберга, – маленького городка, за которым лежит кольцевая автострада большого Берлина. Она легла под нами двумя широкими асфальтовыми лентами. Между ними – полоса зеленеющей травы, за автострадой – столица.

Мы шли за войсками. Справа в тумане виднелся пригород – Бух. Высокие дома его дымились. Впереди, по липовой аллее, обгоняя нас, на полном ходу мчались танки. На броне сидели десантники. Эти парни из Сибири, с Волги, Дона мчались по широкой улице – аллее Берлина. Им не терпелось, на их лицах полыхал азарт боя. «Даешь Берлин!» было написано на танках. Слева откуда-то била немецкая пушка, снаряды рвались тут же, танкисты мчались. Без задержек. Ближе к центру. На одной из улиц Берлина мы видели нашу пушку. Она стреляла прямой наводкой в дома, где засели солдаты, стреляла по улице, где шли гитлеровцы, поднятые в атаку офицерами, стреляла в окна, двери, чердаки.

Над городом шел воздушный бой. Ракетные снаряды то и дело вспыхивали в небе. Истребители с шумом проносились над крышами и вновь уходили в небо, но огонь наших батарей заглушал небесные шумы, на улицах шел бой. Прижимаясь к стенам, крадучись, шли к нам навстречу жители Берлина. На их лицах испуг, они пришли к нам, они хотят жить. Вот высокий полный немец Отто Гартман – механик завода автоматических касс. Он только что выбрался из своей квартиры, бросил всё и побежал. Куда? Спасать свою жизнь. Но побежал он не на запад, в центр города, – там настигнут его русские снаряды, – он побежал нам навстречу. Здесь, в тылу русских пушек и танков, спокойнее. Он с раздражением говорит:

– Геббельс вчера уверял, что мы еще не проиграли войну… А, психопат! – и безнадежно машет рукой.

Другой немец – Гуго Партч – высокий, худой старик. Слесарь. Руки большие, мускулистые. Он спокоен. Молчалив. Мы вышли на улицу. Около дома собралось много немцев. Они непонимающими глазами смотрят то в небо, где шумят наши штурмовики, то на танки, пушки, машины. Они растеряны, они подавлены мощью советской военной машины.

– Как вас много! – говорит один из них. – Вас так много, что вы не уместитесь в Германии…

А танки всё идут, идут по липовой аллее. Из боя выходят раненые бойцы. Капитан медицинской службы уговаривает их ехать в тыл. Старший сержант Николай Киселев – москвич – не хочет итти в тыл: рука перевязана, воевать можно. Мимо нас. хромая, прошел пожилой боец. Он ранен в ногу. Идет и бормочет: «А все-таки дойду»…

В штабе, расположенном в маленьком домике, – покойно. По телефону докладывают:

– Взят завод авиамоторов «Аргус»… Взят газовый завод… парашютный… Взяты вокзал, водокачка, больница, трамвайный парк.

Бойцы майора Михайлова дерутся уже вблизи центральной части города. Бойцы атакуют с вдохновением.

– Хорошая работа! – восклицает штабной офицер.

Берлин в пламени. Тяжелый дым закрывает его. Ночью наши самолеты бомбили военные заводы. Вспыхнули пожары. Десятки очагов. Вспомнился июль сорок первого года, когда немцы бомбили театры и больницы Москвы, – вот она, расплата!

На одном из берлинских домов масляной краской написан фашистский лозунг: «1918 год не повторится». Надпись, зачеркнута, и мелом сверху начертано: «Я в Берлине. Сидоров».

Бои на улицах тут яростные, упорные. Каждый дом защищен. Каждый дом, окно, чердак стреляют. Огрызаются немецкие пушки. Летают немецкие самолеты. Немецкий пилот может теперь смотреть на Берлин только сверху, сквозь пелену рыжего дыма.

В город входят всё новые и новые советские полки. С каждым часом число отвоеванных домов и кварталов множится. Войска генерал-полковника Кузнецова дерутся уверенно, смело. Они первыми вошли в кварталы Берлина. И это окрыляет их. Бой с противником, соревнование с товарищами и – общая победа, как конец боя.

Ночью мы возвращались обратно, в тыл. По всем дорогам – магистральным, шоссейным, проселочным – шли к Берлину колонны людей, машин, танков. На кузовах, на лафетах, на башнях написано: «Даешь Берлин!».

Главное шоссе, ведущее к сердцу Германии, забито войсками. В четыре ряда идут тягачи, танки, автомашины, амфибии. Все спешат. Боятся опоздать. Стараются обогнать друг друга и поэтому гудят, кричат, и, взмахивают руками. Над дорогами стоит веселый, звонкий шум. Испуганные птицы перелетают с одной сосны на другую. Автомобильные сирены потонули в сплошном гуле, и потеряли свой авторитет. Регулировщики охрипли. Но впереди видны дымы горящего Берлина, и это оказывается лучшим указателем.

Вне дорог, просто по целине шли обозы дивизий – тачанки, двуколки, кухни, повозки с сеном. Они тоже спешат, они видят дымы Берлина. Ездовые хлещут по крупам, на передке повозки написано: «Даешь Берлин!».

Этот лозунг – самый сильный и действенный в дни боев за Берлин – можно встретить на танке и на шлагбауме, на орудии, и столовой, в штабе и просто на лесной дороге. Он у всех на устах. Мы долго смотрели на эту незабываемую картину. Под полным диском луны она казалась сказочной. Вот они, наши войска! Вот она, наша армия, – крепкая, здоровая, могучая, победоносная!

Легко сейчас писать, легче, чем в октябре сорок первого: ведь если горе молчаливо, то радость не скупится на слова. А в наших сердцах великая радость – трагедия XX века подходит к концу: мы в Берлине!

Это началось с малого – горел рейхстаг, подожженный фашистами. Это кончается на том же месте – пожаром Берлина.

Медленно шагает справедливость, извилисты ее пути. Нужны были годы жестоких испытаний, пепел Варшавы, Роттердама, Смоленска, чтобы поджигатели наконец-то узнали возмездие.

Есть нечто тупое и отвратительное в конце третьего рейха: чванливые надписи на стенах и белые тряпки, истошные вопли гаулейтеров и подобострастные улыбки, волки-оборотни с ножами и волки в овечьих шкурах. Напрасно гангстеры, недавно правившие чуть ли не всей Европой, именовали себя «министрами» или «фельдмаршалами», они оставались и остаются гангстерами. Не о сохранении немецких городов они думают, а о своей шкуре: каждый час их жизни оплачивается жизнями тысяч их соотечественников. Но ничто уже не в силах отодвинуть развязку. Гитлеровская Германия расползается, как гнилая ткань. Союзники стремительно продвигаются по Баварии к Берхтесгадену, к убежищу отшельника-людоеда. Тем временем Красная Армия в Саксонии и на улицах Берлина уничтожает последние армии Гитлера. Если Германия не капитулирует, то только потому, что некому капитулировать: главари озабочены своим спасением, а обыватели, брошенные на произвол судьбы, способны сдать лишь свой дом, в лучшем случае свой переулок.

Справедливо, закономерно, человечно, что именно Красная Армия укрощает Берлин: мы начали разгром гитлеровской Германии – мы его кончаем. Мы начали на Волге, и мы кончаем на Шпрее. Может быть, когда бои шли в неведомых иностранцам местах – в Касторном, или в Корсуни, или в Синявине, мир еще не понимал, чем он обязан Красной Армии. Теперь и слепые видят, чьи ноги прошли от Сальских степей до Эльбы, чьи руки разбили броню Германии.

На улицы Берлина пришли воины, много испытавшие. Иные уже пролили свою кровь на родной земле; как Антей, они приподнялись и пришли в Берлин. С ними пришли и тени павших героев. Вспомним все: зной первого лета, лязг вражеских танков и скрип крестьянских телег. Вспомним степи сорок второго, горький дух полыни и сжатые зубы. Вспомним клятву тех лет: выстоять! Мы пришли в Берлин, потому что крепкие советские люди, когда судьба искушала их малодушным спасением, умирали, но не сдавались. Мир теперь видит сияющее лицо победы, но пусть мир помнит, как рождалась эта победа: в русской крови, на русской земле.

Красная Армия идет по улицам Берлина. Уже недалеко до Бранденбургских ворот и «Аллеи побед». Возвысимся на минуту над событиями часа, задумаемся над значением происходящего. С тех пор как Берлин стал столицей хищной империи, ни один чужестранный солдат не проходил по его улицам. Расчет был прост: немцы воевали на чужой земле. Они сжали горло крохотной Дании. Они повалили Австро-Венгрию. Потом они затеяли Первую мировую войну и, проиграв ее, но не уплатив проигрыша, стали готовиться ко второй. Если в Нюрнберге, в Веймаре, в Дрездене есть старые памятники подлинного величия немецкого духа, то Берлин – это памятник заносчивости прусских генералов…

Мы в Берлине: конец прусской военщине, конец разбойным набегам! Если все свободолюбивые народы могут теперь за длинным столом Сан-Франциско в безопасности говорить о международной безопасности, то это потому, что русский пехотинец, хлебнувший горя где-нибудь на Дону или у Великих Лук, углем пометил под укрощенной валькирией: «Я в Берлине. Сидоров».

Мы в Берлине: конец фашизму! Я помню, как много лет назад на улицах вокруг Александерплац упражнялись в стрельбе молодые людоеды: они стреляли тогда в строптивых сограждан. Потом они прошли по Праге, по Парижу, по Киеву. Теперь они расстреливают свои последние патроны на тех же улицах. Один английский журналист пишет: «Когда нам говорили о немецких зверствах, мы считали это преувеличением. В Бухенвальде, в Орадуре мы поняли, на что способны нацисты…» Что к этому добавить? Да, может быть, одно: что Бухенвальд или Орадур – это миниатюрные макеты Майданека, Треблинки, Освенцима. Я знаю, что горе нельзя измерить цифрами, и все же я приведу одну цифру – в Освенциме заснят кинооператорами склад: шесть тонн женских волос, срезанных с замученных. Мир видит, от какой судьбы мы спасли женщин всех стран, наших далеких сестер из Гаскони, Шотландии, Огайо.

Страшная цепь! Мирный Берлин наслаждался невинными забавами: бюргер, покупая ботинки, требовал, чтобы предварительно поглядели с помощью радиоскопии, хорошо ли сидит на нем обувь. Потом он шел в ресторан и, прежде чем проглотить бифштекс, справлялся, сколько в нем калорий – четыреста или пятьсот. А в соседнем доме специалисты чертили планы печей Майданека, Освенцима, Бухенвальда. И вот цифра: шесть тонн женских волос… Что было бы с детьми канадского фермера и австралийского пастуха, если бы товарищ Сидоров не дошел до Берлина?

Мы никогда не были расистами. Руководитель нашего государства сказал миру: не за то бьют волка, что он сер, а за то, что он овцу съел. Победители, мы не говорим о масти волка. Не об овцах мы говорим и будем говорить: это – длиннее, чем жизнь, это – горе каждого из нас.

Я еще раз хочу напомнить, что никогда и не думал о низкой мести. В самые страшные дни, когда враг топтал нашу землю, я знал, что не опустится наш боец до расправы. «Мы не мечтаем о мести. Ведь никогда советские люди не уподобятся фашистам, не станут пытать детей или мучить раненых. Мы ищем другого: только справедливость способна смягчить нашу боль. Мы хотим уничтожить фашистов: этого требует справедливость… Если немецкий солдат опустит оружие и сдастся в плен, мы его не тронем, он будет жить. Может быть, грядущая Германия его перевоспитает, сделает из тупого убийцы труженика и человека. Пускай об этом думают немецкие педагоги. Мы думаем о другом: о нашей земле, о нашем труде, о наших семьях. Мы научились ненавидеть, потому что мы научились любить».

Когда я писал это, немцы были в Ржеве. Я повторю это и теперь, когда мы в Берлине. Много говорили о ключах страшного города. Мы вошли в него без ключей. А может быть, был ключ у каждого бойца в сердце: большая любовь и большая ненависть. Издавна говорят, что победители великодушны. Если можно в чем-то попрекнуть наш народ, то только не в недостатке великодушия. Мы не воюем с безоружными, не мстим неповинным. Но мы помним обо всем, и не остыла и не остынет наша ненависть к палачам Майданека, к вешателям и поджигателям. Скорее отрублю свою руку, чем напишу о прощении злодеев, которые закапывали в землю живых детей, и я знаю, что так думают, так чувствуют все граждане нашей Родины, все честные люди мира.

Мы в Берлине: конец затемнению века, затемнению стран, совести, сознания. Берлин был символом зла, гнездом смерти, питомником насилия. Из Берлина налетали хищники на Гернику, на Мадрид, на Барселону. Из Берлина двинулись колонны, растоптавшие сады Франции, искалечившие древности Греции, терзавшие Норвегию и Югославию, Польшу и Голландию. Придя в Берлин, мы спасли не только нашу страну, мы спасли культуру. Если суждено Англии породить нового Шекспира, если будет во Франции новый Делакруа, если воплотятся мечты лучших умов человечества о золотом веке, то это потому, что Сидоров сейчас ступает по улицам Берлина, мимо пивнушек и казарм, мимо застенков, мимо тех мастерских, где плели из волос мучениц усовершенствованные гамаки.

Прислушиваясь к грому орудий, который каждый вечер заполняет улицы нашей столицы, вспомним тишину трудного июньского утра. Отступая среди пылавших сел Белоруссии и Смоленщины, мы знали, что будем в Берлине. Как много можно об этом говорить, а может быть, и не нужны здесь слова, кроме одного: Берлин, Берлин! Это было самое темное слово, и оно сейчас для нас прекраснее всех: там, среди развалин и пожаров города, откуда пришла война, рождается счастье – Родины, ребенка, мира.

Слева направо: Б. Иванов, Сергей Михалков, Евгений Габрилович, Александр Исбах, Михаил Матусовский, В. Соловьев

Капитулировавшая Германия. Сохранившиеся и разрушенные города. Не тронутые войной стены многоэтажных и одноэтажных домов и рядом груды развалин. Асфальтированные дороги, перегороженные монументальными, ныне уже почти всюду разобранными баррикадами. Огромные бетонированные бомбоубежища – «бункеры» на площадях. Расчищенные от битого кирпича улицы.

Берлин, Кюрфюрстендам. Район зеленых садов, срезанных снарядами, и богатых особняков, брошенных их владельцами. Магазины, склады, пивные, конторы, запрятанные в землю, в подвалы – от бомбардировок. Немки в длинных мужских брюках и немцы в крахмальных воротничках, стоящие в очереди у водоразборных колонок.

Здесь, на одной из улиц, стоит многоэтажный уцелевший дом, населенный берлинскими бюргерами и чиновниками средней руки. И здесь-то мы и познакомились с Эугеном Клайзером, владельцем галантерейного магазина.

Это маленький, лысый человек, очень вежливый и предупредительный. Его квартира в сохранности. Широкие кровати с перинами вместо одеял, мягкие кресла, собачка такса, тарелочки с нравоучительными изречениями… Вечерами, когда улицы пустеют, я захожу к Клайзеру, и он делится со мной своими мыслями о политике, о нацизме, о будущем Германии.

Он злобно ругает Гитлера. Он называет его мерзавцем и проходимцем. «Все несчастья Германии из-за него – погубить такую страну!..» «В истории Германии было немало проходимцев, но таких босяков еще не было…» «Его мало повесить, его надо четвертовать!..»

Искренен ли Клайзер в своей ярости? Не лжет ли этот типичный берлинский бюргер, этот торговец средней руки, этот завсегдатай пивных-кегельбанов, ругая Гитлера? Ведь еще несколько лет тому назад Гитлер был для него кумиром, символом германизма, отправившегося завоевывать мир. Тогда Клайзер кричал «хайль Гитлер» и восторженно аплодировал речам, которые «фюрер» произносил с балкона рейхсканцелярии – этот полуразрушенный балкон можно и сейчас видеть на Вильгельмсплац. Тогда всё казалось ему отличным: и быстрые победы немецкой армии, и то обстоятельство, что сын офицер присылал ему масло, сахар и мед из России, и статьи Геббельса в «Дас Райх», и обещания, что он, Клайзер, и ему подобные станут помещиками на Украине и насадителями немецкого порядка среди югославов, французов и негритянских племен.

Потом понемногу всё изменялось. Немецкие армии потерпели первые поражения на советском фронте. Началась Сталинградская битва. Берлинское радио предсказывало падение Сталинграда и назначало всё новые и новые сроки разгрома русских войск, защищавших город. Аккуратный Клайзер отмечал в своем карманном календаре эти сроки, но ни одно из предсказаний не сбывалось. Кончилось тем, что разгромили под Сталинградом не русских, а немцев.

Это было совсем неожиданно для посетителей берлинских пивных и кегельбанов. Немецкие бюргеры стали подумывать, что Гитлер мог бы более удачливо вести войну. Они не сразу поддались этой мысли. Газеты и журналы – от официозов до журналов мод – утверждали, что отход из Сталинграда был обдуман и соответствовал планам германского командования. И сколь Клайзер ни был рассудителен, он успокоился, читая подобные заверения. Он попрежнему подумывал, что надо бы взять поместье где-нибудь в Южной Украине, и по вечерам просматривал журнал нацистского архитектурного общества, где на обложке была помещена фотография Акрополя, а в середине – проекты домов немецких колонизаторов на Украине.

Потом немецкий бюргер перестал что-либо понимать в планах германского командования. Всё, по сообщениям из главной квартиры фюрера, совершалось согласно планам, однако реально это выражалось в том, что немцы терпели в России одно поражение за другим, и в том, что с каждым днем бомбардировки союзниками немецких городов становились ожесточенней, Клайзер был слишком тертый калач, чтобы не видеть всего этого. Он отложил в сторону архитектурные журналы с видом на Акрополь.

Однако его ведь очень долго воспитывали в истинно немецком духе, очень долго учили тому, что «грешный мир» будет распростерт перед его, Клайзера, ногами для того, чтобы он, Клайзер – бюргер и завсегдатай берлинских пивных – научил этот мир порядку и разуму. Нелегко было ему сразу отказаться от надежд на столь приятную роль. Он всё еще ратовал за войну до победы, тем более, что война протекала далеко от улицы Кюрфюрстендам, и на этой улице в кафе офицеры-отпускники еще перепродавали берлинцам тайком белье, кольца и браслеты, награбленные во Франции и в России.

Но дела шли всё хуже и хуже. Приехал с фронта сын офицер и рассказал про Россию, про партизан и про то, что скрывается за формулой «эластичная оборона»… Масло и сахар перестали приходить из России. Рационы питания уменьшались и уменьшались. Начались систематические бомбардировки Берлина. Городская жизнь понемногу перемещалась в подвалы. Сюда, в подвалы, переходили магазины, конторы, даже кинематографы. Из подвала в подвал пробивались ходы, получился некий подземный город, следы этого города можно видеть и сейчас. Так немецкий обыватель, и в том числе Клайзер, очутился под землей. Но газеты кричали, что в этом нет ничего страшного, как нет ничего опасного в том, что советские войска уже вступили в Польшу, подошли к Варшаве. И советским войскам и союзным летчикам фюрер, мол, готовит ряд неприятных сюрпризов. И в ожидании этих сюрпризов берлинский бюргер, сидя в подвале, не доедая, всё еще старался казаться на людях чванным, непреклонным, как и подобает властителю мира, каким, по словам «Дас Райх», он оставался, невзирая на то, что ему пришлось переместиться в мир крыс.

Но не на людях немецкий бюргер был уже далеко не таким, как в начале войны. Его голову стала штурмовать непрошенная мысль. Он не решился бы доверить эту мысль никому, даже своим детям, – ведь все немецкие дети с десятилетнего возраста обязаны были вступать в гитлерюгенд и должны были доносить по начальству о всех разговорах и действиях своих родителей.

Мысль была простая: Германия проигрывает войну. Эта идея показалась сначала Клайзеру невероятной. Но факты делали ее всё более и более убедительной. Убедительной показалась понемногу и следующая мысль: Гитлер лгун и обманщик, обещавший немцам неведомый рай могущества и приведший их к голоду и развалинам. «Он лгал нам, – говорит сейчас Клайзер, – он лгал нам с утра до ночи, от воскресенья до субботы, каждую минуту, без передышки. Это шулер, убийца, врун, мерзавец, босяк, обманувший нас всех, – от почтальона до генерала».

Берлинские Клайзеры день и ночь сидели в бомбоубежищах, советские войска подошли к Кюстрину, а газеты всё еще утверждали, что Гитлер обладает сверх'естественным орудием победы и что великий дар мистического предвидения подскажет ему срок, когда это орудие будет, наконец, пущено в ход. Впрочем, теперь газетам уже никто не верил. И когда Клайзера выволокли из его подвальной норы и в качестве фольксштурмиста отправили на позиции в берлинское предместье, он в тот же вечер сдался в плен, успев прочесть утром в «Локальанцейгере» (это было за три дня до падения Берлина), что неисчислимые силы идут на помощь Берлину и что Гитлер начинает наступление, невиданное в военной истории.

Так закончился военный путь Клайзера в качестве берлинского обывателя, а потом солдата.

И теперь Клайзер водит нас по Берлину, показывает разрушенный кайзерский дворец, сгоревшее здание оперы, замурованные окна шикарных магазинов Кюрфюрстендама, обуглившиеся липы Унтер-ден-Линден, здания геббельсовского министерства пропаганды и геринговского воздушного министерства, обращенные в развалины, и бормочет:

– Вот что сделал из нашего города Гитлер, этот авантюрист! Он погубил Берлин, погубил страну! Вся Германия лежит в развалинах!

Чем пристальней всматриваешься в Клайзера, тем тверже убеждаешься, что он действительно ненавидит этого незадачливого мессию воинствующего германизма. Но понемногу начинает казаться, что он ненавидит его именно за незадачливость. Гитлеризм опутал душ у и мозг Клайзера и прочих бюргеров слишком сложной сетью. Эту сеть не уничтожишь столь быстро.

Два-три примера.

Приемная советского коменданта. Десятки немцев-посетителей с самыми разнообразными вопросами. Нацисты приучили немца к тому, что каждый шаг обывателя регламентируется властью, и нашего дежурного коменданта засыпают такими вопросами:

– Разрешается ли женщинам мазать помадой губы?

– Можно ли перевезти вещи с одной улицы на другую?

– Нельзя ли получить от военного коменданта разрешение на бракосочетание?

И вот мы видим одну уже пожилую немку. Она в шляпке, в прозрачном резиновом плаще и с зонтиком, хотя на улице погода отнюдь не предвещает дождя. Она пришла в комендатуру, чтобы разрешить какую-то весьма несложную бытовую проблему.

Мы следим за ее разговором с дежурным комендантом и поражаемся той угодливости, тому сахарному, елейному тону, каким она произносит каждое слово. И, видимо, дежурному коменданту – советскому офицеру – тоже не по себе от этой угодливости, от этого сиропного тона, потому что он морщится и пожимает плечами.

Но вот разговор окончен, немка поворачивается и замечает стоящего сзади нее в очереди иностранного рабочего бельгийца, пришедшего за справкой. Надо видеть ту непередаваемую брезгливость, которая сразу наплывает на ее физиономию, ту гримасу, с которой она проходит мимо бельгийца, гордо подняв голову и стараясь не коснуться бельгийца краем своего плаща.

Отвратительный яд гитлеризма чувствуется в этой небольшой сценке. Всё здесь от этого яда – и рабская угодливость перед властями, и тут же повадки рабовладельца при встрече с человеком, которого рабовладелец считает ниже себя. Но поговорите с этой немкой – она будет ругать Гитлера последними словами.

Еще одно подтверждение той же истины. Та же комендатура, тот же приемный час. Пришел немец и просит коменданта оставить у него в качестве грузчика француза, угнанного в свое время немцами в Германию.

– Он согласен остаться у вас?

– Нет, напротив, он рвется на родину. Он не хочет оставаться у меня ни одного часа.

– Так как же мы можем оставить его у вас?

– Но ведь я приобрел его законно у властей.

– У гитлеровских властей!

– Я ненавижу и проклинаю Гитлера, но ведь француз достался мне законно!

Выходим из комендатуры. Широкая улица, окаймленная цветущими фруктовыми деревьями. Фасады небольших домов, сверкающие чистотой оконных стекол. Группа немецких мальчиков в коротких брюках и чулках по колено ведет мальчугана лет восьми, руки которого крепко закручены назад веревкой. Удивленные, мы останавливаем эту группу и спрашиваем, куда ведут мальчугана.

– На виселицу! – отвечает нам подросток лет тринадцати.

Оказывается, это игра. Сущность ее заключается в том, что мальчуган, проигравший, скажем, состязание в беге, должен быть «повешен». Его ведут к виселице, которая весьма смахивает на настоящую, и там, с соблюдением всех правил действительного повешения, подвешивают на петле, продеваемой «осужденному» подмышки. Эта «игра» весьма пропагандировалась организациями гитлеровской молодежи, видевшими в ней нечто истинно германское. Сохранилась она и сейчас.

Теперь вернемся к Эугену Клайзеру, эволюцию мыслей и взглядов которого мы намеренно описали подробно. Он ругает Гитлера яростней, чем другие, он всё же кажется нам искренним в своей ненависти к этому «фюреру», ввергнувшему Германию в пропасть. Но поговорите с Клайзером поподробней, попробуйте составить конспект его мыслей. Вот какой перечень высказываний будет записан вами:

– Конечно, Гитлер мошенник и проходимец, но всё же, по правде говоря, Германия нуждается в существенном расширении своего жизненного пространства.

– Конечно, нацизм это вздор и шарлатанство, но, по совести говоря, разве можно сравнить немца с французом или каким-нибудь чехом.

– Да, война проиграна, потому что Гитлер – бездарность, но ход истории определяется не одной войной, а многими войнами, десятилетиями.

– Конечно, бредни Геббельса – это кликушество, но всё же в германском народе действительно есть черты, которые дают ему право быть вождем и наставником других народов. Это народ воинственный, это народ порядка.

– Проиграл войну Гитлер, а не немецкие генералы.

И когда слушаешь Клайзера и других подобных ему, то понимаешь, что дело не только в том – искренне или не искренне ненавидит он сейчас гитлеровский режим. Дело сложней. Дело в том яде гитлеризма и милитаризма, который пропитал все поры Германии… Этот яд действует повсеместно от мальчишки до старика. И нужны самые радикальные меры для подлинной демократизации жизни и воспитания в стране, чтобы пресечь гнилостное и опасное действие яда.

Леонид Леонов

В жизни моего народа не однажды бывали минуты, когда всё, и честь, и богатства дедовские, судьба ставила под удар. Пасмурным взором очередного завоевателя она глядела нам в душу. Мы достаточно повидали их, всех мастей и калибров, от Тамерлана до Наполеона, да и в передышках непрестанно звенели мечи. Откуда только не задувала непогода в открытые на все четыре стороны просторы России!.. Не видать вкруг Москвы ни бездонных океанов, ни гор снеговых, и оттого легко было проникнуть к ней длинному жалу иноземной алчности. Словом, судьба не баловала нас, и в этих исторических поединках созрело и закалилось наше национальное самосознание.

Уж сколько раз вражеский воин-вор гулял по нашим привольям и за одну лишь годину своего торжества успевал пожечь и разорить наши города и села, ограбить русскую казну и опозорить храмы, увести в полон связанных одной веревкой – жену, сестрицу и любимого коня: всё ему надобилось, несытому, столапому. А через годок мы, как повелось у нас с незваными гостьми, неспешно отделяли ему голову от туловища и отсылали в таком разобранном виде на родину к нему, а заодно, для верности, приходили и сами, чтоб попрочней предать земле!.. Но бывало и так, что на века утверждалась какая-нибудь зло-ордынская сила, и тогда пустели шумные, всей Европе знакомые, рязанские торговые тракты, замолкала взятая за горло задушевная славянская песня да, кажется, и птица переставала гнездиться на Руси, а вслед за порохом и молодою кровью и самые слезы иссякали у народа.

Поганый – не знаемый откуда – чужак огнем и плетью выгонял из дому хозяйку и праматерь нашей земли, многострадальную русскую женщину… и она уходила в леса, приспустив платок на исплаканные очи, – осиротевшая и никогда не терявшая духа. Там селилась она в приглянувшемся старом пеньке от тысячелетнего дуба, разбитого грозой, в этакой избушке на курьих ножках, – лишь было бы отверстьице полюбоваться на белый свет. Потом проходило несчитаное время, достаточное, чтоб камень обратился в песок и заморский булат рассыпался на ржавые листочки, и уж, кажется, всё святое бывало потоптано на Руси, как вдруг расступался заветный пенёк, и вот двенадцать русых богатырей выходили из него на солнышко, – у них в плечах мачтовая сосна уляжется, от их спокойной силищи дикий зверь сломя голову бежит.

– А ну, покажь нам, родимая матушка, на которого ворога первее руку накладать?

И мы отсюда видим, какие лучистые, усмешливые, весёлые становились у старушки глаза, когда летели в бранном поле ошмётки от ворога. А как она растила своих сынов, какой росной водой умывала, какой живительной песней их сон баюкала – про то в сказках не сказывается: это тайна народа моего. – Так было, к примеру, в баснословные дни Мамая… Кстати, раз уж речь о том пошла, поклонимся всем миром простой русской женщине, что беззаветно и без устали, наравне с мужем и сынами, создавала наше государство, с зари и дотемна трудилась в поле, рожала и выхаживала прославленных удальцов, пехотинцев и танкистов, мастеров артиллерийского и саперного дела, наших дерзких поднебесных летунов, которые только что сложили к ногам своего народа самый крупный трофей этой кампании – Берлин.

Война, которую мы успешно заканчиваем, существенно отличалась от всех, что за тысячу лет изведала Россия. Эта – грозила всему Советскому Союзу уже не только мукой национального бесчестья, не одной неволей или вечным рабством, даже не смертью! Она грозила нам полным небытием, – по зверству этого беспощаднейшего врага мы можем судить о его замысле. Будь его сила, он привел бы в исполнение свою угрозу. Нет, не только злата он добивался или еще не раскопанных в недрах сокровищ, или прочего достоянья нашего. Он сбирался омертвить не только настоящее наше и будущее, которого мы еще не успели осуществить в полную мощь ленинской мысли, – он и славное прошлое наше намеревался истребить, обратить даже не в пепел, а в ничто, сделать так, будто никогда и ничего после палеозоя и не было на громадной русской равнине. Он искал жизненного пространства, безымянной и голой земли, которой он сам подарит пруссацкое имя… Страшнейший из джихангиров Азии – как назывались там миропотрясатели не чета Адольфу – Тамерлан переселял к себе в Самарканд лучших мастеров из покорённых царств; этих же немецких воров, на которых мы стоим сегодня ногами, приводили в ярость самые звуки имен Суворова и Пушкина, Чайковского и Толстого, при упоминаньи которых весь цивилизованный мир мысленно обнажает головы. – О, так грабить и выскребать нам душу никто еще не собирался!

Тогда мы взялись за руки, как братья, и поклялись именем Ленина притти к врагам и наказать их судом более справедливым, чем божий суд. Мы вложили в эту клятву всё, что у нас есть дорогого, и даже больше вложили мы в неё – для того, чтобы уже никак нельзя было не сдержать её. Огонь ушел бы из наших очагов, дети наши плевали бы нам в очи, обесплодели бы наши нивы и женщины, если бы мы не исполнили своего обещания, более святого, чем материнское благословенье. Оно было короче самого страшного проклятья и заключалось в одном лишь слове – Берлин. Мы даже не произносили его вслух, мы экономили время и силу; нам нужна была эта столица всемирного злодейства не во утоление тщеславия, которое всегда чуждо истинному герою, но как оправдание самого нашего прихода в жизнь. И тогда мы сделались крепче гранита, ибо какая твердокаменная крепость выдержала бы тот, памятный миру, натиск под Москвой? Прочней железобетона оказалась наша вполне смертная человеческая плоть. Нам было бы радостью отдать свои жизни за Родину и Сталина – отца победы, который и сам отдал бы кровь свою за нас и за Родину капля по капле. А с такой порукой какому горю не сломит хребта советский народ.

Замолкшие, очень строгие советские атланты в стеганых куртках, иные – женского пола или детского возраста, творили во тьме безлюдных захолустий новые гигантские кузницы победы, – еще без кровель, но уже выпускавшие первые десятки прекраснейших, как произведение искусства, танков или дальнобойных пушек, – эти могучие сверла особого назначения, способные прогрызать любую броню. На цельсии бывало пятьдесят ниже ноля, а они своим теплом отогревали ещё бездушные машины; буран со свистом ходил между станков, а они слышали в нём громовый будущий салют в честь падения Берлина! Вот когда мы поняли, что человек в состоянии выполнить втрое против того, что ему приказывают, и, главное, что самый грозный приказ может дать человек себе сам.

И вот оно свершилось, клятва выполнена, Берлин пал, он под ногами нашими. О, слишком долго и надоедливо Германия стучала к нам в ворота, и мы вошли в неё в образе урагана. Нам нравится, что генералы, жёсткие и важные, как навозные жуки, наследники Мольтке и Шлиффена, сами отводят свои стотысячные гарнизоны в русский плен. Стоя перед столом нашего офицера, они выражают благоразумные суждения о непобедимости советского оружия и еще о том, что умерший Адольф Гитлер был обманщик и очень плохой человек. «Стоять навытяжку… вы говорите с боевым советским майором, у которого ваши солдаты убили семью!»… Всё это – отличный показатель того, насколько полезен наглецу, опьяневшему от вековой гордыни, хороший удар между бровей; как показывает опыт, сие освежает и трезвит…

Теперь нацистским заправилам и их присным уже не хочется ни украинского чернозема, ни британских островов, ни колоний в тропиках; они стремятся всеми силами души куда-нибудь на островок Елены, даже просто в помещение с решеткой и казенным рационом. Они начинают заболевать сердечными приступами, умирать от кровоизлияний, а пока в качестве ответчика заранее выставляют гросс-балду в адмиральской треуголке, как силомер на ярмарках, чтобы союзные армии на нём разрядили свой гнев за Майданек и Бухенвальд, Освенцим и Дахау… Но нет, мы не поверим на слово, мы еще пошарим в Германии, мы потребуем вещественных доказательств, что ефрейтор не превратился в оборотня. Малютки мира могут спать спокойно в своих колыбельках. Советское войско, как и войска наших западных друзей, хочет видеть труп фюрера в натуральную величину, и оно вернётся на родину не раньше, чем ветер освободительного урагана развеет в Германии фашистское зловоние. Что касается толстого Геринга, у нас имеется одно верное средство от сердечных недугов, излечивающее навсегда…

Наши продымленные патрули шагают сейчас по Берлину, и немецкие дамочки угодливо смотрят им в глаза, готовые немедля начать выплату репараций. Не получается. Советских людей это интересует в гораздо меньшей степени, чем пристальный осмотр берлинских чердаков, подвалов и тоннелей метро – в поисках оборотней, этого посмертного секретного оружия Германии. Мы всегда владели заветным словцом на нечистую силу… Позже, когда Германия станет на колени перед армиями Об'единённых наций, наши люди отдадут дань своей старинной любознательности. Их, простых советских пахарей и слесарей, каменщиков и трактористов, давно уже тянуло посмотреть, что это за городок такой на свете, который столько лет подряд пугал присмиревшую до мюнхенской степени Западную Европу. Тогда они обойдут неторопливой экскурсией все эти государственные лаборатории германского научного зверства, осмотрят гитлеровскую канцелярию, этот бывший генеральный штаб ада, побывают в рейхстаге и вспомнят с уважением имя Димитрова, посетят известную аллею заносчивых прусских истуканов, если только пощадили её русские «катюши» и британские десятитонки. О, разумеется, с самого своего основания Берлин не видал еще такого наплыва интуристов!..

Все вместе – русские, американцы и англичане – они удивятся многовековой гнусности этого города, которую так долго и совсем напрасно терпел мир. А какой-нибудь простой гвардии сержант в простреленной красноармейской фуражке присядет тут же на поваленном постаменте бывшего пронумерованного Фридриха и подробно отпишет своему мальчугану на родину про такой же бывший город Берлин, в полной мере заслуживший и наш огонь и наше презрение.

Час за часом сжимается наше кольцо вокруг немецких войск, окруженных в Берлине. Давно сломана оборона противника на окраинах, вырваны из фашистских рук целые районы этого большого города, и бои переместились уже непосредственно к центру. Враг, зажатый в основном между рекой Шпрее и Ландвер каналом, предпринимает отчаянные усилия удержать за собой хорошо подготовленные к обороне рубежи в городе.

Сейчас в Берлине ночью светло, как днем. Вспышки сотен орудий, трассы «катюш», россыпь ракетных огней и пламя пожаров озаряют кварталы. Лишь черные тени, отбрасываемые на площади, улицы, парки, свидетельствуют, что это всё же ночь. Тени колеблются, передвигаются с места на место, исчезают и опять появляются, а наши бойцы, в то время, как пламя где-нибудь чуть загасает и тень разрастается, рывком идут вперед. В такие минуты в общем грохоте боя рождаются новые звуки.

Вот нарастает шуршащий гул. Это ползут по закопченному небу вражеские самолеты.

– Транспортные, наверное, кресты фрицам везут, чтобы им помирать легче было, – иронизирует кто-то во тьме, и все подымают вверх головы.

В тучах дыма видны лишь разрывы наших зениток. Еще недавно бисером этих огней небо усеивали немцы, но теперь положение изменилось. Добрую часть заоблачных высот над Берлином контролируют наши зенитчики.

Небо, то свинцово-черное, то желто-оранжевое вдруг озаряется ослепительно режущим глаза светом, а потом, секунду спустя, на фоне этого пламени появляется растущий огненный ком.

Сбитый немецкий самолет с грохотом тонет в об'ятых пожарами корпусах кварталов. Правда, иным транспортным самолетам удается достигнуть центра Берлина, тогда они что-то сбрасывают на парашютах, возвращаются обратно, стремясь уйти на юг, юго-запад, и снова попадают под губительный огонь наших зениток.

Сегодня перед рассветом район близ рейхстага забрасывался уже не только авиабомбами и снарядами крупных калибров из орудий, поставленных вдалеке, но и обстреливался обыкновенными пехотными минами с небольших расстояний. В центре слышали немцы уже и нашу ручную гранату, и свист залетающих пуль.

То начали ближний бой за рейхстаг стрелковые подразделения, перешедшие с севера через Шпрее. Этим известием мы встретили утро.

Наступление на центральные районы немецкой столицы шло с востока, запада, севера и юга. Одновременно боевые порядки наших войск по мере приближения к цели уплотнялись, мощь и количество огня росли. Машины шли нескончаемым потоком; пушки разных калибров заняли все площади, парки и сады, примыкающие к центру. В небе от рассвета до темноты гудело множество советских бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей.

Немцы со своей стороны тоже предпринимали энергичные меры к защите своих последних очагов сопротивления, всех этих улиц и площадей с министерствами и музеями, с рейхстагом и имперской канцелярией, с памятниками былой славы и грабежа.

Парк Тиргартен, на углу которого рядом с Шпрее стоит немецкий рейхстаг, каждую минуту бросал на наши войска тысячи снарядов и мин, поливал их бесконечным и предельно густым автоматно-пулеметным огнем.

На берегах Шпрее сошлись две огромные силы. Переправа через реку временами казалась совершенно невозможной. Вода бурлила от беспрерывных взрывов, тысячи пуль, как ливень, покрывали ее рябью. Но переправа шла. Убитых заменяли живые, раненые не уходили со своих постов. По узким штурмовым мостикам бежали к рейхстагу пехотинцы с автоматами, артиллеристы помогали саперам исправлять повреждения на мостах и тут же перекатывали свои пушки на тот берег. С закрытыми люками, иногда стреляя на ходу, переходили мосты наши танки и самоходные орудия.

– Берегись! – раздавался голос дежурного, когда вдруг в воздухе свистел снаряд или выли мины.

Переправившиеся исчезали за постройками на том берегу. А переправа всё шла и шла.

И вот наши войска начали штурм рейхстага. Огромное количество больших и малых пушек, гвардейских минометов обрушили свой огонь на парк Тиргартен, рейхстаг, на Геринг-штрассе. Танки, полевые пушки, орудия дивизионной артиллерии вели огонь по целям с открытых позиций.

Стонала, дрожала земля, огонь и дым застилали весь центр немецкой столицы.

Пехота бросилась на приступ и полезла через баррикады, перепрыгивала через рвы, врывалась в немецкие траншеи.

Там и здесь вспыхивали рукопашные схватки, завязывались короткие, но жестокие огневые дуэли.

Несмотря на сильную артиллерийскую подготовку, у немцев сохранилось много огневых средств. Их пушки и пулеметы были спрятаны за толстыми стенами каменных строений, за бронеплитами и под бронеколпаками.

Снова била наша артиллерия и самолеты сбрасывали бомбы. Пехота продвигалась медленно, она шагала по вражеским трупам, иногда отходила назад, потом снова бросалась на противника.

А когда безымянный герой, фамилию которого сию минуту установить трудно, вырвался вперед и развернул красное знамя, автоматные выстрелы и грохот орудий были заглушены мощным криком «ура». Сильнее пушек, громче разрыва бомб гремел красноармейский боевой клич. Все солдаты бросились вслед за знаменосцем, сорвались с мест танки, пушки. Вот лавина бойцов достигла парка. «Ура» раздалось за рейхстагом, а через несколько минут над зданием бывшего немецкого парламента полыхнул на ветру алый стяг – символ нашей победы.

Бой не утихал. Воины Красной Армии продолжали очищать центр Берлина от противника.

Среди великого множества удивительных и благородных дней, которые переживает человечество, дни, которые мы сейчас наблюдаем в Берлине, быть может самые возвышенные и удивительные. Достаточно взглянуть мельком на дороги, прилегающие к столице фашистской Германии, чтобы увидеть необыкновенную и поучительную картину. По обеим сторонам идут нескончаемой лентой два гигантских потока людей: одни – из Берлина, другие – в Берлин.

Из Берлина – пешком, на фурах или тележках, с узелками и чемоданчиками – уходят те, которые под кнутом и кровавой свастикой работали на немцев. Выражение их лиц невыразимо никакими словами. Но пусть каждый, кто хочет знать их состояние, вспомнит самые радостные и счастливые минуты своей жизни, и, возможно, перед ним встанут эти лица. Они идут, оставив позади себя гнет, тоску, голод, унижение. Они идут на восток для счастья и творчества. По другую сторону дороги идут к Берлину немцы. Это те, кто убежал в леса или в ближайшие селения от титанического огня нашей артиллерии или от бомбежек союзников, или вообще, на всякий случай. Теперь они идут обратно. Лица их бледны, пыль струями бежит по их одежде и темными пятнами ложится у глаз, неподвижных, вопросительных, угрюмых.

И посредине этих потоков в грохоте, говоре, песне – на машинах, конях и пешком – идет Красная Армия. Запад охвачен алым дрожащим светом. Горит Берлин. Пахнет гарью. Тени от пушек, танков и людей, густые и темные, как деготь. Вглядываешься в лица бойцов, и видно, что все дрожит от нетерпения и все наполнено глухим и ярым чувством к врагу, тем чувством, которое несет победу.

Откуда-то сбоку на дорогу выходят тяжелые танки. Они идут с таким грохотом, их так много, что от восторга стучат зубы, и не веришь своим глазам и смотришь на изумруд зелени по краям дороги, и, как ни странно, приближает тебя к реальности большой, толстый плюшевый медвежонок на головном танке, привязанный где-то возле башни. Растопырив пухлые лапки, медвежонок тоже мчится в бой, может быть, для того, чтобы вернуться к детям и сказать, что скоро войне конец.

Автострада, опоясывающая Берлин, пустынна и тиха. Мы пересекаем ее. Километра два-три, и перед нами Берлин. На улицах баррикады, наскоро выстроенные из бревен, промежутки между которыми засыпали землей. Кое-где надписи по-русски: «Мин нет».

Офицер говорит:

– Бой – в трех километрах.

То, что над улицей проносятся самолеты и где-то рядом ухают зенитки и слышны взрывы, а в соседнем квартале горят три огромных дома и в больших окнах бушует густое оранжевое пламя, офицер-сапер не считает боем. Неспеша он руководит разборкой баррикады. Сапёры оттаскивают бревна.

Едем широкой улицей. Среди шестиэтажных домов по линии трамвая, посредине улицы – газон и голые деревца. Мостовая изрыта снарядами. Молодые люди – немцы с белыми повязками на рукаве – подметают улицу, убирают осколки, засыпая пробоины, а более пожилые и с более широкими белыми повязками стоят у дверей своих магазинов. Двери и витрины забиты досками и от разрывов, и чтобы, не дай бог, не пострадало имущество от рук своих же, немцев. Вчера, например, наши кинорежиссеры засняли сцену, когда население квартала разнесло и разграбило продовольственный магазин. И вот седые люди с испуганными лицами стоят возле своих лавочек, стоят неподалеку от боя, – а бой в полукилометре, – стоят и стерегут. Велик бог наживы.

Проехали еще два-три квартала. Здесь уже и немцы не стоят у своих магазинов, а прячутся в подъездах. Здесь отчетливо не только слышна автоматная стрельба, но и видна. В следующем квартале – шлагбаум через улицу. За шлагбаумом – бой, передний край. В сотне шагов горит подожженная «фаустом» машина, а на перекрестке улицы лежит прикрытый шинелью убитый советский воин. Это сержант Васин, командир отделения, пехотинец.

Великие исторические победы свершили Красная Армия, весь советский народ в канун первомайского праздника. Мы долго боролись с врагом, долго напрягал все свои силы советский народ, чтобы именно сейчас притти к полному разгрому врага. Шел к этому разгрому и сержант Васин, что лежит под шинелью, на камнях берлинской мостовой. Он шел упорно, воодушевленно и радостно. Он родом из села Бекетовка Ульяновской области, из той области, где родился наш учитель Ленин. Сержант Васин положил свою благородную жизнь за идеи Ленина-Сталина, за нашу отчизну.

К нам подходит капитан. Где-то здесь, поблизости, в одном из дворов, стоит санитарная машина. Капитан отошел на минутку поговорить с товарищем да и забыл, в каком дворе. Рука его перевязана. Мы спрашиваем:

– Легкое ранение?

– Осколком навылет в руку. Три пальца шевелятся, а остальные нет, – говорит он, легко улыбаясь, словно и не чувствуя боли. Видимо, заметив удивление на наших лицах, говорит:

– Я привык. Я уже пятый раз ранение получаю.

Он, несомненно, испытывает боль, и, несомненно, ему надо поскорее ехать в лазарет, но ему не хочется покидать Берлин, и, кто знает, может быть, он и не забыл, где находится санитарная машина. Он говорит охотно, неспеша, отчетливо выговаривая слова, и в словах его нет никакой рисовки. Это – обыкновенный русский человек, капитан А.Н.Глазков из Калужской области. Начал войну солдатом в 1942 году, сержантом оборонял Сталинград. Награжден тремя орденами и медалью. Лицо его, молодое и приятное, кое-где покрыто синими крапинками, обожжено порохом.

– Где вас, капитан, обожгло?

– В Сталинграде обожгло.

Ныне он – командир пулеметной роты. Сегодня вместе со своей ротой форсировал Шпрее. – Там, где станция железной дороги, завод и церковь, – говорит он, показывая рукой туда, где течет река. – А вы к центру пробираетесь?

– К центру.

– Ну, Берлина не узнать! – восклицает капитан.

– А вы разве были здесь раньше?

– Не был, но, по всем расчетам, здесь, раз центр, – должны быть здания, а вместо них одни развалины. Жители сидят в бункерах, которые раньше понастроили от бомбежки.

Он раскланивается и, отходя, говорит:

– Ненависть привела-таки нас в фашистское логово. Я доволен. Побывал в Берлине.

И он идет медленно, зорко вглядываясь в дома, в улицу, в небо, видимо, впитывая в себя весь аромат и страсть великого боя за Берлин.

Восьмое мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Человечество вздохнуло свободно.

Гитлеровская Германия поставлена на колени.

Война окончена.

Победа.

Что может быть сильнее, проще и человечнее этих слов!

Шли к этому дню долгой дорогой. Дорогой борьбы, крови и побед. Мы ничего не жалели.

И вот он, вот этот день: Берлин в дымке, солнце над Темпельгофским аэродромом, и высокое небо над головою – ждем появления самолетов в нем.

Амфитеатром расположился огромный аэропорт. Его ангары разбомблены, здания сожжены. На бетонированном поле еще валяются разбитые «Юнкерсы», под ногами – холодные, мертвые осколки бомб. Это поле – поле боя. Оно как весь наш путь – путь боев и побед. Сегодня оно будет полем встречи с друзьями и союзниками для того, чтобы вместе продиктовать свою волю побежденному врагу.

– Что же, Темпельгофский аэродром будет Компьенским лесом? – говорит кто-то.

Нет, это не Компьен. Компьена не будет. И Версаля не будет. И гитлеровского кошмара больше не будет никогда.

Ровно в 12 часов 50 минут один за другим стремительно, красиво, словно линия, подымаются в небо наши истребители. Они делают круг над аэродромом и уходят на запад, навстречу самолетам союзников. Спустя полчаса с аэродрома в городе Штендаль подымаются пять «Дугласов» и берут курс на восток. Почетным эскортом сопровождают их наши истребители. Два из них впереди.

В 14 часов на Темпельгофский аэродром в Берлине прибывают представители командования Красной Армии во главе с генералом армии Соколовским. Затем в небе появляются «Дугласы» с американскими и английскими опознавательными знаками. Самолеты слетаются и вот уже бегут по бетонной дороге.

Из самолетов выходят глава делегации Верховного командования экспедиционных сил союзников главный маршал авиации сэр Артур В. Теддер, за ним генерал Карл Спаатс, адмирал сэр Гарольд Бэрроу, офицеры английской и американской армии и флота, корреспонденты газет и кинооператоры.

Генерал армии Соколовский здоровается с главой делегации и представляет ему начальника гарнизона и коменданта Берлина генерал-полковника Берзарина, генерал-лейтенанта Бокова. Американские и английские генералы и офицеры сердечно пожимают руки советских генералов и офицеров. Крепкое рукопожатие. Встреча союзников и победителей.

Из другого самолета выходят представители гитлеровского командования во главе с генерал-фельдмаршалом Кейтелем. Они идут молча и хмуро. Они в своих генеральских мундирах, при орденах и крестах. Высокий, худой Кейтель изредка поворачивает голову в сторону – там, в дымке, Берлин. Они проходят к машинам, ожидающим их. Сев в машину, фельдмаршал Кейтель тотчас же раскрыл папку и стал читать какой-то документ.

А по бетонным дорожкам аэропорта, мимо молодцеватого почетного караула советских воинов идут победители – советские, американские, английские генералы и офицеры. Развеваются флаги союзных держав. Оркестр играет гимны. Церемониальным маршем, крепко вколачивая шаги в бетон, проходят русские воины. До чего же солнечно сейчас на душе у каждого!

Все чувствуют величие момента. Каждый понимает, что присутствует при акте, определяющем судьбу поколений. Глава делегации Верховного командования экспедиционных сил союзников главный маршал авиации сэр Артур Теддер произносит перед микрофоном речь:

– Я являюсь представителем Верховного главнокомандующего Эйзенхауэра. Он уполномочил меня работать на предстоящей конференции. Я очень рад приветствовать советских маршалов и генералов, а также войска Красной Армии. Особенно рад потому, что я приветствую их в Берлине. Союзники на Западе и Востоке в результате блестящего сотрудничества проделали колоссальную работу. Мне оказана большая честь передать самое теплое приветствие Запада – Востоку.

Начальник почетного караула полковник Лебедев сообщает эти слова воинам караула и провозглашает:

– За нашу победу – «ура»!

Могучее «ура» победителей гремит в поверженном Берлине.

Затем члены делегаций и все присутствующие на аэродроме отправляются в Карлсхорст – пригород Берлина, где должен быть подписан акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Путь лежит через Берлин, – через разрушенный, побежденный Берлин, через Берлин, штурмом взятый нашими войсками.

Поток машин несется по улицам германской столицы. Дорога расчищена, но на тротуарах лежат груды битого кирпича и мусора. Развалины, развалины – следы работы союзных летчиков и советских артиллеристов. Победители едут по Берлину. На перекрестках молча стоят жители города. Победители мчатся по Берлину, и вслед за ними следуют побежденные немецкие генералы, принесшие капитуляцию. О чем думают они сейчас, проезжая по улицам Берлина? Вспоминают ли плац-парады или последние дни крушения? Они посеяли ветер и теперь пожинают бурю.

Машины проходят под воздвигнутой нашими бойцами аркой победы. Над ней гордо развеваются три флага и надпись: «Красной Армии – слава!». Поток машин проносится под аркой. Мелькают улицы, развалины, люди.

Вот наконец Карлсхорст. Карлсхорст – этот берлинский пригород сегодня на наших глазах вошел в историю. Здесь могила гитлеровской Германии, здесь конец войне. Всё здесь принадлежит истории. И это здание бывшего немецкого военно-инженерного училища, в котором состоялось подписание акта капитуляции. И этот зал офицерской столовой, эти четыре флага на стене – советский, американский, английский и французский – символ боевого сотрудничества. И эти столы, покрытые серо-зеленым сукном, и все минуты этого короткого, но преисполненного глубокого волнения и смысла заседания – всё это принадлежит истории. Хочется запечатлеть каждую минуту.

В зал входят Маршал Советского Союза Жуков, главный маршал британской авиации сэр Артур В. Теддер, генерал Спаатс, адмирал сэр Гарольд Бэрроу, генерал Делатр де Тассиньи и члены советской, американской, английской и французской делегаций.

Историческое заседание начинается. Оно очень недолго продолжалось, немного людей присутствуют в зале, немного слов произносится. Но за этими словами – долгие годы войны. Маршал Жуков на русском языке, а затем главный маршал авиации Теддер об'являют, что для принятия условий безоговорочной капитуляции пришли уполномоченные германского верховного командования.

– Пригласите сюда представителей германского верховного командования, – говорит маршал Жуков дежурному офицеру.

В зал входят немецкие генералы. Впереди идет генерал-фельдмаршал Кейтель. Он идет, стараясь сохранить достоинство и даже гордость. Поднимает перед собой свой фельдмаршальский жезл и тут же опускает его. Он хочет быть картинным в своем позоре, но дрожащие пятна проступают на его лице. Здесь, в Берлине, сегодня его последний «плац-парад». Вслед за ним входят генерал-адмирал фон Фридебург и генерал-полковник Штумпф. Они садятся за отведенный им в стороне стол. Сзади их ад'ютанты. Маршал Жуков и главный маршал авиации Теддер об'являют:

– Сейчас предстоит подписание акта о безоговорочной капитуляции.

Немцам переводят эти слова. Кейтель кивает головой.

– Да, да, капитуляция.

Имеют ли они полномочия немецкого верховного командования для подписания акта капитуляции?

Кейтель пред'явил полномочия. Документ подписан гросс-адмиралом Дениц, уполномачивающим генерал-фельдмаршала Кейтеля подписать акт безусловной капитуляции.

– Имеют ли они на руках акт капитуляции, познакомились ли с ним, согласны ли его подписать? – спрашивают маршал Жуков и маршал Теддер.

О капитуляции, только о капитуляции – полной, безоговорочной, безусловной идет речь в этом зале сегодня.

– Да, согласны, – отвечает Кейтель.

Он разворачивает папку с документами, вставляет монокль в глаз, берет перо и собирается подписать акт. Его останавливает маршал Жуков.

– Я предлагаю представителям главного немецкого командования, – медленно произносит маршал Жуков, – подойти сюда к столу и здесь подписать акт.

Он показывает рукой, куда надо подойти фельдмаршалу.

Кейтель встает и идет к столу. На его лице багровые пятна. Но его глаза слезятся. Он садится за стол и подписывает акт о капитуляции. Кейтель подписывает все экземпляры акта. Это длится несколько минут. Все молчат, только трещат кинокамеры. В этом зале сейчас нет равнодушных людей, нет равнодушных и во всем человечестве и тем более – в Советском Союзе. Это на нас обрушилась войной гитлеровская военная машина. Наши города жгли, наши поля топтали, наших людей убивали, у наших детей хотели украсть будущее.

Сейчас в этом зале гитлеровцев поставили на колени. Это победитель диктует волю побежденному. Это человечество разоружает зверя.

Фельдмаршал Кейтель подписал капитуляцию. Он встает, обводит взглядом зал. Ему нечего сказать, он ничего и не ждет. Он вдруг улыбается жалким подобием улыбки, вынимает монокль и возвращается к своему месту за столом немецкой делегации. Но прежде чем сесть, он снова вытягивает перед собой свой фельдмаршальский жезл, затем кладет его на стол. Акт о капитуляции подписывают генерал-адмирал фон-Фридебург, генерал-полковник Штумпф.

Всё это происходит молча, без слов. Слов уже не надо. Все нужные слова сказали Красная Армия и армии наших союзников. Теперь это только безусловная, безоговорочная капитуляция. Больше от гитлеровцев ничего не требуется. Немецкие уполномоченные молча подписывают акт. Затем акт подписывают маршал Жуков и главный маршал авиации сэр Артур Теддер. Вот подписывают акт также свидетели – генерал Спаатс и представитель французской делегации генерал Делатр де Тассиньи.

Члены немецкой делегации могут покинуть зал.

Немецкие генералы встают и уходят из зала – из истории. Все присутствующие на этом историческом заседании радостно поздравляют друг друга с победой. Война окончена. Маршал Советского Союза Жуков жмет руку маршалу английской авиации Теддеру, генералу американской армии Спаатс и другим генералам.

Победа! Сегодня человечество может свободно вздохнуть. Сегодня пушки не стреляют.

1. Мы, нижеподписавшиеся, действуя от имени Германского Верховного Командования, соглашаемся на безоговорочную капитуляцию всех наших вооруженных сил на суше, на море и в воздухе, а также всех сил, находящихся в настоящее время под немецким командованием, – Верховному Главнокомандованию Красной Армии и одновременно Верховному Командованию Союзных экспедиционных сил.

2. Германское Верховное Командование немедленно издаст приказы всем немецким командующим сухопутными, морскими и воздушными силами и всем силам, находящимся под германским командованием, прекратить военные действия в 23–01 часа по центрально-европейскому времени 8-го мая 1945 года, остаться на своих местах, где они находятся в это время и полностью разоружиться, передав все их оружие и военное имущество местным союзным командующим или офицерам, выделенным представителями Союзного Верховного Командования, не разрушать и не причинять никаких повреждений пароходам, судам и самолетам, их двигателям, корпусам и оборудованию, а также машинам, вооружению, аппаратам и всем вообще военно-техническим средствам ведения войны.

3. Германское Верховное Командование немедленно выделит соответствующих командиров и обеспечит выполнение всех дальнейших приказов, изданных Верховным Главнокомандованием Красной Армии и Верховным Командованием Союзных экспедиционных сил.

4. Этот акт не будет являться препятствием к замене его другим генеральным документом о капитуляции, заключенным об'единенными нациями или от их имени, применимым к Германии и германским вооруженным силам в целом.

5. В случае, если немецкое Верховное Командование или какие-либо вооруженные силы, находящиеся под его командованием, не будут действовать в соответствии с этим актом о капитуляции, Верховное Командование Красной Армии, а также Верховное Командование Союзных экспедиционных сил, предпримут такие карательные меры, или другие действия, которые они сочтут необходимыми.

6. Этот акт составлен на русском, английском и немецком языках. Только русский и английский тексты являются аутентичными.

Подписано 8 мая 1945 года в гор. Берлине.

От имени Германского Верховного Командования:

Кейтель, Фридебург, Штумпф.

Цезарь Солодарь

В начале 1942 года я присутствовал на допросе пленного немецкого летчика из эскадры Мельдерс. Пленный рассказывал, как трое его коллег-летчиков спорили, кто из них во время налета на Москву повредил здание Большого театра.

Я вспомнил об этом нa-днях в Берлине, когда мне показали капитана немецкой авиации Курта Даймлера, извлеченного с оружием в руках из подземного тайника. Он скрывался в подвале одного из зданий вблизи имперской оперы. Курт Даймлер оказался летчиком эскадры Мельдерс, которая была обескровлена еще задолго до капитуляции Германии. Когда Берлин капитулировал, Курт Даймлер скрывался в тайнике вместе с тремя ефрейторами из своего экипажа. Во вторую ночь ефрейторы бросили своего начальника и пошли сдаваться в плен. Но капитан решил скрыться.

Капитуляцию Берлина он рассматривал, как явление временное, как передышку, которая позволит немецкой армии собраться с новыми силами. А о полной капитуляции всех вооруженных сил Германии, по мнению Даймлера, не могло быть и речи. Мы спросили его, почему.

Вместо ответа капитан достает из бумажника фотографию немецкого генерала. Мне знакомы это надменное лицо, сжатые губы и прическа «а ля фюрер». Даймлер показывает надпись на оборотной стороне фотографии. Размашистая подпись: «Штумпф». Это неудачливый преемник Геринга. Я недавно видел его бледным и растерянным. В тот знаменательный день он подписал акт о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил Германии.

Что же написал Штумпф на карточке, подаренной Даймлеру? «Непобедимому рыцарю воздуха в залог встречи в свободном Берлине. 18 апреля 1945 года». Даймлер поясняет, что за последнее время Штумпф весьма щедро дарил летчикам свои фотографии с подобными надписями, обещая впоследствии присовокупить к каждой по ордену.

Однако дело обернулось иначе. И теперь превратившийся в «рыцаря канализационных труб» «рыцарь воздуха» Даймлер потрясен не столько фактом капитуляции Германии, сколько тем, что под актом о капитуляции значится подпись Штумпфа, того самого Штумпфа, который за два дня до вторжения советских войск в Берлин обещал летчикам берлинской противовоздушной обороны подкрепления из… Голландии. Изумление Даймлера переходит в яростное негодование. Он вдруг выпаливает: «Толстый обжора (Даймлер, имеет в виду Геринга) хоть откупался наградами, а этот просто мелкий лжец!»

Я спрашиваю Даймлера: «Где находится здание имперской оперы?» «Я не знаю, где находится это здание», – отвечает он. Когда капитану заметили, что в пятидесяти метрах от нас возвышается здание театра, он был искренне изумлен. За шестилетнее пребывание в Берлине Даймлер ни разу не был в оперном театре.

…Даймлера ведут в районную комендатуру. Его ведет сержант Гзелишвили, в которого полчаса назад стрелял обнаруженный в тайнике Даймлер. Встречные немцы, привыкшие к тому, что немецких солдат и офицеров сопровождают на пункты сбора целыми колоннами, удивлены, что одного офицера ведут под конвоем. Им об'ясняют, что этот офицер обнаружен в тайнике, что он стрелял в советского сержанта. И тут происходит неожиданное. Группа немок – домашних хозяек, только что получивших продукты в новооткрытом продовольственном магазине на Кайзерданштрассе, – набрасывается на Даймлера с криками.

– Грязный пес! – неистово кричит Марта Рудштейн, вдова пехотного ефрейтора, убитого на Кубани. – Только несколько дней, как мои дети перестали голодать, а ты опять стреляешь! Мало тебе наших мучений?

Остальные женщины явно сочувствуют раз'яренной Марте Рудштейн. Сержант Гзелишвили, опасаясь, как бы немки не набросились на побелевшего от страха капитана, просит нас дойти вместе с ним до комендатуры.

Допрос Даймлера в комендатуре еще раз убедил меня в мерзости деяний гитлеровских «рыцарей воздуха». При Даймлере оказалось письмо от его друга из курортного городка Букова. В этом письме геринговский воспитанник повествовал о том, как, отдыхая в Букове, он сошелся с тринадцатилетней девочкой. Когда девочка забеременела, ее мать обратилась к немецким властям с жалобой на растлителя. Но ей, как сообщал Даймлеру его друг, «натянули нос». Она не только не встретила сочувствия, но была предупреждена, что, если не прекратит своих жалоб, будет наказана.

Разгромленные гитлеровцы, потерпевшие поражение в открытом бою, не отказались от своих злодейских замыслов. Вот чем об'ясняется таинственный пожар на макаронной фабрике с Фридрихсфельде. Вот почему у бывшего эсэсовского офицера, заверяющего советских воинов, что он приказал своим детям изучать произведения Льва Толстого, обнаруживается радиопередатчик.

Десятки тысяч берлинцев воочию убедились в лживости презренной фашистской пропаганды. Они увидели, что воины Красной Армии не грабят мирного населения, не воюют с женщинами, детьми и стариками. Но в массе берлинцев притаились отдельные волки. Лишенные возможности действовать открыто, они пытаются бить из-за угла, используя самые коварные и предательские методы борьбы.

Оборотни и упыри просчитаются так же, как просчиталась вся гитлеровская армия. Уверенность в их просчете просто и ясно выразил Герой Советского Союза штурман Хрусталев, когда мы, пролетев над Берлином, взяли курс на восток, домой. Советский летчик, участник первого бомбового удара по германской столице, сказал:

– Того, кто потерпел военный разгром в открытой войне, не спасет подполье.

В конце апреля у немецкого городка Торгау свершилось одно из знаменательных событий этой войны. Войска 1-го Украинского фронта, с боем прорвавшись к Эльбе, впервые встретились с частями 12-й армии союзников.

Вскоре после этого командующего 1-м Украинским фронтом Маршала Советского Союза Конева посетил командующий 12-й армейской группой генерал Омар Бредли, сопровождаемый генералами и чинами своего штаба. От имени правительства Соединённых Штатов Америки он вручил маршалу Коневу высший американский военный орден.

17 мая Маршал Советского Союза Конев с генералами и офицерами своего штаба сделал ответный визит генералу Бредли. Этот визит был яркой демонстрацией дружбы, скреплённой совместно пролитой в этой войне кровью.

Когда кортеж наших автомашин приблизился к реке Мульда, по берегам которой стоят наши и американские части, навстречу маршалу выехал почётный эскорт для сопровождения до Лейпцигского аэродрома, где маршал должен был пересесть на самолёт. Советским гостям была устроена горячая встреча. Группы офицеров, лётчиков, техников окружили наши машины. Появление маршала Конева было встречено бурными аплодисментами.

Через час самолёты приземлились в Западной Германии, в курортном городе Бад-Вильдунген. Несколько минут быстрой езды по извилистым живописным дорогам, и советские гости – в расположении штаба 12-й армейской группы. Дворец и двор украшены советскими и американскими флагами, портретами товарища Сталина, Рузвельта, Трумэна, Черчилля. Вдоль всего широкого двора выстроен почётный караул.

Генерал Бредли, его начальник штаба генерал Алан и большая группа американских генералов и офицеров встречают маршала у машин. Оркестр исполняет советский и американский гимны. Маршал Конев и генерал Бредли обходят строй почётного караула. После этого маршал вручает генералу Бредли награду советского правительства.

– От имени советского правительства, по поручению маршала Сталина вручаю вам нашу высшую военную награду – орден Суворова первой степени, – говорит маршал, прикрепляя орден к лацкану походной куртки американского полководца.

Десятки советских и американских фоторепортёров и кинооператоров снимают эту сцену.

В огромном зале курортного дворца состоялся обед. Генерал Бредли провозглашает тост за великого маршала победоносной Красной Армии – Сталина. Этот тост советские и американские офицеры встречают с огромным энтузиазмом. Затем провозглашается тост за великого президента Рузвельта и его преемника Трумэна. Маршал Конев говорит:

– Великая победа, одержанная союзными армиями в этой войне, служит залогом прочной и нерушимой дружбы наших народов и их сотрудничества в мирное время.

Следуют тосты за победоносную Красную Армию и её маршалов, генералов и офицеров, за великий русский народ. Программа концерта также была посвящена Красной Армии.

Путь истории есть путь горный.

Через ущелья, от утеса к утесу, по теснинам, на дне которых клокочут реки и гремят водопады, сквозь туманы и снеговые бури вьется дорога с высоты на высоту, чтобы подняться к наивысшей вершине.

Советское необ'ятное государство народов-братьев в своем историческом пути, подымаясь выше и выше, достигло вершины, откуда раскрываются просторы, осиянные славой.

Враг пал ниц перед оружием Красной Армии и наших союзников. Отечественная война советского народа завершена полной победой. Гитлеровская Германия не существует.

Мир вздохнул освобожденной грудью. Разорению культур положен конец.

С вершины, на которую мы вступили, видно, как веют флаги торжества ликующих народов. Гул голосов об'ял землю – гул победных песен, гул славословия героям-воинам, людям подвига и отваги.

Навечно пали оковы, которыми силился заковать человечество его повергнутый враг. И взоры благодарных наций обращаются прежде всего к великому воинству Советского Союза.

Красная Армия разгромила противника исключительной мощи – вооруженную силу, подготовленную к разрушительным ударам.

Германская армия выращивалась гитлеровцами на основе исторической вражды Германии к русскому соседу, Захват земель на Востоке был девизом немецкого рыцарства и вошел в программу гитлеровцев. Они вышколили для универсального молниеносного налета на Россию миллионные кадры головорезов, прививая им злобу ко всему советскому, научив коварству в военной тактике, беспощадности в обращении с женщинами и детьми. Они раздули нетерпимую мысль об «избранности» немецкого народа, разожгли ненависть ко всем иным нациям и старательно воспитали присущую характеру немца бездумную способность повиновения.

Как странно теперь вспомнить наглую орду, вооруженную бронированными машинами и брошенную на наши земли в 1941 году!

Через три недели после нападения Германии на Советский Союз я был в лагере военнопленных и видел летчиков, сбитых нами в самых первых боях, – немецких ефрейторов, унтер-офицеров и лейтенантов. Все они были похожи друг на друга – с заносчивым огоньком в глазах, с высокомерно, глуповато вздернутыми физиономиями. Кое-кто из них насчитывал с полсотни налетов на Лондон, кое-кто успел покидать бомбы в Польше, в Греции, над Парижем. Все были награждены за свой разбой «пряжками» и железными крестами. Им казалось – они отправились в развлекательную прогулку покорения России, и они очутились в лагере явно к великому своему удивлению. Нельзя сказать, чтобы у них не было страха перед непохожей на победную обстановку. Но они маскировали страх дутым самодовольством.

Один такой недоросль явился на опрос в расстегнутой рубашке, в подтяжках. Майор Красной Армии, ведший опрос, спросил его, почему он не одет.

– Жарко, – ответил он развязно.

– Одеться по форме! Кругом – марш!

Мальчишка распрямился, как пружина, сделал поворот по уставу и помчался в барак. Назад он вернулся одетым в форму унтер-офицера, застегнутый на все пуговицы, автоматически точный в движениях и отвечал, не задумываясь, на все вопросы. С ним говорил командир, с ним не шутили. Этого было довольно, чтобы в нем ожил механизм беспрекословного послушания.

Я спросил его, долго ли, по его мнению, придется ему посидеть в лагере.

– О, не слишком, – ответил он. – К осени все будет кончено.

– Отдаете ли вы себе отчет, против кого вы пошли воевать?

– О, конечно! Россия – страна огромных территорий.

– И это – все?

– А что же еще? – спросил он с наивностью и опасливо скрытым вызовом.

И вот мы показали немцам – «что еще»: в Берлине Верховным Главнокомандованием Красной Армии, совместно с Командованием союзников, принята безоговорочная капитуляция разбитой, поверженной наземь германской армии.

Наша победа является плодом всенародных усилий. Лучшие качества, воспитанные в нас на протяжении почти трех десятилетий после Октябрьской революции, наше сознательное уважение к труду, наша самоотверженность во имя интересов отечества были собраны воедино и устремлены к единой цели. Возможность такого сосредоточенного устремления к цели обеспечена нашему государству полным единством его управления во главе с вождем и Верховным Главнокомандующим – Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

Воля к победе, проявленная народами Союза, отточена. Сталиным. Его стратегия создала новую эру в военном искусстве. Ему обязаны мы тем, что Красная Армия воплощает в своих действиях передовую военную мысль. Его предвидением организовано превосходство нашего оружия над германским. Его неколебимая вера в силы Родины сплотила нас в нераздельное целое. И сейчас, когда враг пал под нашим смертоносным ударом, первое имя, которое советский гражданин и воин произносят с благодарностью и душевным волнением, есть имя Сталина.

На протяжении войны советский воин явил всему миру пример неповторимой доблести. Он приобрел в закалке огнем такую школу военного знания и умения владеть любым оружием, какой не было никогда прежде.

В то же время советские военачальники обогатились совершенным искусством вождения грандиозных воинских соединений, по количеству превзошедших собою все примеры прошлых массовых воинских организаций.

В руководстве титаническими боями, которые, начиная со Сталинграда, неизменно выигрывались советским оружием, участвовало не только приобретенное на полях сражений знание современных условий боя. Великий опыт славного русского оружия в прошлом помогал нашему восхождению на вершину победы. Тени Румянцева, Суворова, Кутузова, Ушакова сопутствовали советским генералам и морякам в их трудном деле борьбы с озлобленным и опытным противником.

Никогда прежде ни один военный союз не мог реализовать с такой железной последовательностью наступление на врага и его разгром, как великое содружество свободолюбивых наций – СССР, США и Англии. Колоссальное наступательное движение, начатое в горах Кавказа и у берегов Волги – с востока, из пустынь Египта и просторов Марокко – с юга, от Британских островов – с запада, через Карпаты, Апеннины, Альпы, через реки, озера, моря привело войска демократических держав в страну главного врага и виновника войны и раздавило его, подняв над ним свои победные знамена.

В конце концов германская армия перестала существовать. Ее генеральный штаб, ее главнокомандование сдались вместе с ней. Остатки гитлеровцев будут выдавливаться из щелей. Виновники войны предстанут перед судом во всех странах. Справедливость осуществляется. Справедливость не может умереть, как бы этого ни хотели ее ненавистники.

Новый Гомер воспоет величие Красной Армии, пронесшей на своих плечах самый тяжелый груз испытаний тогда, когда германская армия, еще в полной своей силе, бросала на Советский Союз неисчислимые стада железных чудовищ истребления. Солдат, шедший под красным знаменем на защиту своего отечества, будет не только героем военных историков, но любимым героем сказаний и поэм. Много славных книг будет написано об Отечественной войне Советского Союза. И самая великая из них запечатлеет на своих страницах наш народ в счастливый день достижения им вершины славы, – в День Победы.

Салют Победы

Девятое мая! Никогда не забудет этого дня советский человек. Как никогда не забудет он 22 июня 1941 года. Между этими датами прошло как бы столетие. И как бывает в народном эпосе, за это время сказочно вырос советский человек. Он вырос так, что красноармеец, стоящий у развевающегося знамени в Берлине, виден всему миру.

Мы не ждали двадцать второго июня. Но мы жаждали, чтобы наступил день, когда последний удар свалит с ног черное чудовище, оскорблявшее жизнь. И мы нанесли этот удар. И время ответило радостным звоном. Это часы пробили двадцать три часа в ночь на 9 мая. А девятое мая стало днем всенародного торжества.

Кончилась война. Великая Отечественная война. Те, которые думали диктовать нам свою разбойничью волю, подписали последний акт этой величайшей трагедии народов. Подписали, потому что мы их заставили. Мы сказали, что мы придем в их логово, и мы пришли. Мы уничтожили бы их без остатка, если бы они не капитулировали.

Красная Армия в Берлине

Что случилось в этот исторический час? Случилось то великое, о чём сказал товарищ Сталин: «Ныне все признают, что советский народ своей самоотверженной борьбой спас цивилизацию Европы от фашистских погромщиков. В этом великая заслуга советского народа перед историей человечества».

Как ни организован был бандитский мир казармы и тюрьмы, а его организованность оказалась несостоятельной перед нашей волей к победе, перед нашей организованностью. Как грозен был его арсенал нападения, но ничего не осталось от него перед нашими неотразимыми ударами. Советское государство, советский строй создали условия для нашей решительной и окончательной победы. Упорство, изобретательность, мудрость, доблесть нашего народа были составными частями той силы, которая двигала дело разгрома фашистского государства.

Коммунисты были в первых рядах бойцов на поле боя и в первых рядах в великой кузнице победы. Девятое мая – это триумф всего советского народа, всех его сыновей и дочерей, всех его патриотов, а патриотизм не знает возраста.

Невероятно радостно на душе сегодня. И ночное небо над Москвой, кажется, излучает отраженье той радости, какой полна советская земля. Мы были свидетелями событий, о которых можно написать томы. Но мы сегодня вмещаем их все в одно слово: победа! Победа – это значит, что враг решительно, бесповоротно разбит, он сам признал это. Победа полная – это значит, что мы и наши союзники можем, оглянувшись, сказать, что на всем пространстве Европы нет ненавистного «нового порядка», порядка тюрьмы и лагеря, где стоят печи для уничтожения народов.

Где бы ни был сегодня советский человек, он исполнится великой радости, он прервет работу, если он работал, чтобы размять руки, чтобы расправить плечи, чтобы глубоко вздохнуть и сказать: «Свершилось! Доканали зверя! Кончили!»

И вместе с ним вздохнут все освобожденные Красной Армией люди, и города, и селения наполнятся радостным гулом, потому что долго не знали мы такой опьяняющей радости, такого огромного удовлетворения. Всем народом, всей душой творили мы дело победы. И вот оно восходит над нашими просторами, солнце победы, солнце славы.

Будем же приветствовать всем благодарным сердцем великого Сталина, спасшего мир от мрака уничтожения, спасшего нашу Родину и всех нас! И мы прервем наши труды и будем радоваться, потому что на дворе праздник, на нашей улице сияет и гудит бессмертное девятое мая!

Убийца на коленях. Оружие выбито из его рук. Он у ног ваших, победители. Ему хочется покоя и милосердия. Палач с вековым стажем оказывается вдобавок бесстыдником… Судите его, люди, по всем статьям своего высокого закона!

Никто не спал в эту ночь. В рассветном небе летают самолёты с фонариками. Старуха, солдатская мать, обнимает смущённого милиционера. Две девушки идут и плачут, обнявшись. Ещё неизведанным волненьем до отказа переполнена вселенная, и кажется, что даже солнцу тесно в ней. Трудно дышать, как на вершине горы… Так выглядел первый день Победы. Две весны слились в одну, и поэтам не дано найти слово для её обозначенья. Мы вообще ещё не способны сегодня охватить разумом весь смысл происшедшего события. Мы были храбры и справедливы в прошлом, – эти битвы принесли нам зрелость для будущего. Мало прийти в землю обетованную, надо ещё распахать целину, построить дом на ней и оградить себя от зверя. Мы совершили всё это, первые поселенцы в стране немеркнущего счастья. Лишь с годами возможно будет постигнуть суровое величие прожитых дней, смертельность отгремевших боёв, всю глубину вашего трудового подвига, незаметные труженики Советского Союза, не уместившиеся ни в песнях, ни в обширных наградных списках: так много вас! Если доныне празднуются Полтава и Поле Куликово, на сколько же веков хватит нынешней нашей радости? Только она выразится потом не в торжественных сверканьях оркестров, не в радугах салютов, а в спокойном вещественном преображеньи страны, в цветеньи духовной жизни, в долголетии старости, в красоте быта, в творчестве инженеров и художников, садоводов и зодчих. Немыслимо в одно поколенье собрать урожай такой победы.

Советские люди сеяли её долго; каждое зёрнышко было опущено в почву заботливой и терпеливой рукой. В зимние ночи они своей улыбкой грели её первые всходы, они берегли их от плевела и летучего гада, и вот под сенью первого ветвистого и плодоносного дерева сбираются на пиршество воины и кузнецы оружья. Они запевают песню новой, мирной эры, и если только человечество сохранит мудрость, приобретённую в войне, как оно стремится сберечь боевую дружбу, этой величавой запевке подтянут все… а песня – как братский кубок, она сроднит народы на века. Какой нескончаемый праздник предстоит людям, если они не позволят подлым изгадить его в самом зародыше. Давайте верить и сообща глядеть за горизонты грядущего столетия – отныне это тоже становится умной и действенной работой. Мечтой мы победили тех, у кого её не было вовсе: было бы кощунством считать за мечту их замысел всеобщего оскотения.

Итак, пусть это будет гордый и честный, благоустроенный и строгий мир, в котором новые святыни воздвигнутся по лицу земли взамен разрушенных варварством, потому что святыня – постоянное выделение живого человеческого духа. Молодые люди, созревшие для творчества жизни, отныне не будут корчиться на колючей проволоке концлагерей. На планете станут жить только мастера вещей и мысли, подмастерья и их ученики; многообразен труд, и только руки мертвеца не умеют ничего. Стихии станут служанками человека, а недра гор – его кладовыми, а ночное небо – упоительной книгой самопознания, которую он будет читать с листа и без опаски получить за это нож между лопаток. Красота придёт в мир – та самая красота, за которую бились герои и которую люди иногда стыдятся называть, ибо наивно звучит всякая вслух высказанная мечта… Но теперь эта мечта гением Ленина и Сталина возведена в степень точной науки и, кроме того, если не этой, то какой иною путеводной звездой руководиться всечеловеческому кораблю в его великих океанских странствиях? Только безумец или наследственный тунеядец, питающийся людским горем, смеет утверждать, что люди не доросли до такого счастья, что им приличней начинать свою жизнь в бомбоубежищах и кончать её в братских могилах, – что кровавое рубище и рабская мука совершенствуют добродетели и умственные способности человечества.

Воин-победитель

Люди хотят жить иначе, их воля переходит в действие, новая пора уже настаёт, и это так же верно, как то, что мы живём и побеждаем. Мы родились не для войны, и когда мы берёмся за меч, то не для упражнения в человекоубийстве, не ради весёлой игры в Аттилу, какою сделали войну германские фашисты. Мы люди простые, рабочие. Война для нас – почётный, но тяжкий и опасный труд, не разделимый с другой, не менее сложной и нужной работой возмездия. Иначе к чему была бы такая свирепая трагедия, где каждый акт длился по году, где боль и ужас были настоящие, где принимало участие всё население земного шара? Мы приступаем к делу воздаяния без злорадства и с полной ответственностью перед потомками. Наш народ слывёт образцом великодушия и доброты, но великодушие добрых он полагает сегодня в непримиримости к злым… Пусть невинные отойдут к сторонке. Благословенна рука, подъятая покарать преступление.

Мысленно мы проходим по осквернённой Европе. Нет в ней ни одного уцелевшего селенья, где не ликовал бы сейчас народ, даже среди свежих могил и не затушенных костров. Нельзя не петь в такое утро! Радость застилает нам очи, и порой пропадают из поля зрения дымящиеся руины, которые надлежало бы сохранить навеки в качестве улик последнего фашистского дикарства. Уже начинает действовать спасительная привычка забвенья, но история не хочет, чтобы мы забывали об этом. Едва стали блёкнуть в памяти подробности Майданека и Бабьего Яра, она Освенцимом напомнила нам об опасности даже и поверженного злодейства. Этот документ написан сукровицей, и каждой буквы в нём хватило бы омрачить самый волшебный полдень.

О, эти полтораста тысяч чьих-то матерей и невест, обритых перед сожженьем! Детские локоны и девичьи косы, которые прижимали к губам любимые, – которые нежно и бережно перебирал ветер, – с прядками которых на сердце дрались на фронтах сыновья, отцы и женихи. Костный суперфосфат, окровавленные лохмотья, прессованная людская зола, упакованная в тонны и ставшая сырьём для промышленности и земледелия прусских… А ведь к а ж д а я кричала и тоже молила о пощаде, и единственным просветом в её чёрной тьме была надежда на воздаяние убийцам. Нет, пусть слёзы радости не затуманят ясного взора судей.

Эта бесформенная глыба с воздетыми руками сгрызла в разных Освенцимах, может быть, двадцать миллионов жизней. Никто не удивится, если при окончательном подсчёте эта цифра вдвое возрастёт. Можно исчислить сожжённые деревни, даже рубли, потраченные на порох и танки, – нельзя устроить перекличку мёртвым. Сколько их, о которых некому не только плакать, но и вспомнить. Суд свободолюбивых народов разберётся, кто повинен в содеянных мерзостях: не все, но многие. Они хотели обратить нас всех в бессловесных доноров костной муки и человеческого волоса. Но мир не пал, как Рим, который всегда любил класть свою тиару к ногам очередного Гензериха… Что ж, пришла очередь расплаты. Выходите вперёд, оборотни и упыри, кладбищенские весельчаки и экзекуторы, – не прячьтесь в недрах нации, которую вы обесславили надолго. Согласно параграфам германской юстиции, кара преступнику назначается за каждое преступление в отдельности: убивший троих приговаривается к смерти трижды. Всякий из вас должен был бы умереть по тысяче, по сто тысяч, по миллиону раз подряд – вы умрёте по разу. Никто не упрекнёт победителя в отсутствии милости. Уйдите же, перестаньте быть, истайте вместе с пороховою гарью, закройте гробовою крышкой своё поганое лицо, дайте нам улыбаться такой весне!

Пушки одеваются в чехлы. Милые лесные пичуги недоверчиво обсуждают наступившее безмолвие. Оно громадно и розово сейчас, как самый воздух утра над Европой… а ещё недавно, когда истекали последние минуты войны, казалось – никакого человеческого ликованья нехватит насытить его до конца. Нет, радость наша больше горя, а жизнь сильнее смерти, и громче любой тишины людская песня. Ей аплодируют молодые листочки в рощах, ей вторят басовитые прибои наших морей и подголоски вешних родников. Её содержанье в том, о чём думали в годы войны все вы – кроткие, красивые наши женщины у заводских станков, вы – осиротелые на целых четыре года ребятишки, вы – солдаты, в зябкий рассветный, перед штурмом, час!.. Только в песне все уложено плотней, заключено в едином слове – Победа, как отдельные росинки и дождинки слиты в могучий таран океанской волны. Это песня о великой осуществлённой сказке, которая однажды пройдёт по земле прекрасным, в венчике из полевых цветов, ребёнком… Отдайтесь же своей радости – современники, товарищи, друзья. Вы прошагали от Октября до Победы, от Сталинграда до Берлина, но вы прошли бы и вдесятеро больший путь. Всмотритесь друг в друга, – как вы красивы сегодня, и не только мускулистая ваша сила, но и передовая ваша человечность отразилась в зеркале победы. Не стыдитесь: поздравьте соседа, обнимите встречного, улыбнитесь незнакомому – они, так же, как и вы, не спали в эти героические ночи – машинист или врач, милиционер или академик. Нет предела нашему ликованью.

И если мы не умеем измерить глубину нашей радости, ещё менее способны мы постигнуть всё величие Гения, создавшего этот праздник. Мы знаем – и как хрустит гравий, когда он идёт на парад, и как развеваются на ходу полы его длинной шинели, и как в президиумах исторических заседаний он аплодирует своему народу, и как он глядит вдаль, различая детскую улыбку на расстоянии тысячелетья… но даже и внуки наши, отойдя на век, ещё не увидят его в полный исполинский рост. Его слава будет жить, пока живёт человеческое слово. И если всю историю земли написать на одной странице, и там будут помянуты его великие дела. Этот человек защитил не только наши жизни и достояние, но и само звание человека, которое хотел отнять у нас фашизм. И оттого – первые цветы весны, и первый свет зари, и первый вздох нашей радости – ему, нашему Сталину!

В ночной тишине торжественной Москвы прозвучал мерный голос диктора, произносившего эпические слова о безоговорочной капитуляции фашистской Германии. Дыхание истории стало ощутимо каждому. Кончилась война, длившаяся в общем невероятно долго. Можно считать ее по календарю. Но календарь страданий и испытаний, календарь событий, потрясавших страны Европы, не уложится на узкие столбцы обыкновенного календарного листка.

Они расписались на стене Рейхстага

И вот пробил двенадцатый час возмездия для подлых заговорщиков. И встает ореол победы для воинов справедливости и правды.

Фашистская Германия капитулировала. Какой вздох облегчения вырвется из груди народов, напрягавших все силы, чтобы закрыть своей грудью самое священное – свободу, независимость и счастье будущих поколений.

Ликует Красная Армия! Ликует весь советский народ. Это ночь, когда никто не спит. Ночь радости и счастья. Ночь победы.

Великий Маршал Сталин сказал в своем первомайском приказе – «смертельно раненый фашистский зверь находится при последнем издыхании. Задача теперь сводится к одному – доканать фашистского зверя».

Доканали! Кончено. Над черной шкурой еще дрожит дым последних залпов. И встает во всем величии та прекрасная сила, которая называется Красной Армией.

Она, созданная великими народными вождями Лениным и Сталиным, выпестована непрерывным трудом большевистской партии, трудом всего советского народа, всё отдававшего ей, чтобы она была первой армией мира, она сегодня оправдала самое высокое доверие, самые большие надежды. Народ, партия дали ей самых лучших сыновей. Сталин дал ей полководцев, выше которых нет в мире. Он сам руководил ею, он сам вел ее через все величайшие трудности и испытания.

Мы не можем в этот неповторимый час, переполненные необыкновенными ощущеньями, постичь всё величие совершенного. Мы только знаем, что самая грозная сила, когда-либо угрожавшая нашему существованию, сломлена, уничтожена, повержена во прах. Мы только знаем, что отныне не подымутся эти отвратительные летучие твари с черными крестами над нашей землей, больше не схватит своей поганой рукой фашистский палач наших людей, больше не осквернит наших святынь подлец с черепом на рукаве. Не пойдут по нашим дорогам тупорылые машины, топтавшие женщин и детей. Не будут раздаваться по радио, оскверняя эфир гнусные голоса выродков, обрекающих человечество на гибель.

И в этом колоссальном труде уничтожения всего фашистского могущества первое место принадлежит тебе, доблестная, героическая Красная Армия. Ты била врага долго и безостановочно. Ты разрушала его преграды, ты рвала в клочки его планы, ты сметала его осатаневших от злобы каторжников, сражавшихся до последнего патрона. Всё грандиозно в этой войне, всё превосходит человеческие воображение. Земля дрожала под поступью огромных вооруженных масс. Техника войны казалась бесконечной, как поток, который изливается из недр разоренного вулкана. И мы ответили на удары – ударами, на технику – такими боевыми машинами и орудиями истребления врага, что померкла эта вражеская бесконечность и всё пришло к концу, к величайшей победе, которой не знал мир.

Те, что хвалились, что их царству не будет конца, исчезли, как будто их не было. Но мы-то помним, что они были. Мы-то знаем, что уже ничто не могло их спасти. И не спасет.

Безоговорочная капитуляция! Это полное признание своего бессилия перед нашей силой. Это признание своего банкротства перед всем миром.

Мы завоевали нашу победу той волей, которую имеет человек, воспитанный в героической школе Октября. Тот человек, чей разум просвещен передовыми идеями, двигающими человечество. Тот, кого победоносно ведет вперед к счастью и мирному труду на благо человечества гений нашего народа и спаситель нашего Отечества, великий вождь всех народов – Сталин!

Великому Отечеству – хвала! Великим воинам – слава, слава, слава! Великому Сталину – великая благодарность народа и трижды хвала и слава!

День мира пришел, он стал реальностью в жизни народов. Никакие злодеяния, если они повторятся, никакая тьма, если она снова падет на землю, не скроют светлого сияния этого дня от взоров будущего человечества.

Но жизнь не может измениться за один день. Трезвый взор видит остатки мутных пятен на земле. Мы не склонны к восторгам, за которыми следуют горестные разочарования. Советским людям слишком дорого достался мир, чтобы они могли позволить себе беспечность. Мы знаем, как надо бороться за мир и как его добывать. И теперь отдаешь себе отчет в том, что наступило: как был добыт и завоеван мир.

Оглядываясь назад, видишь великий путь, по которому шла наша жизнь. Какая последовательность, какая строгая логика! Любой год из прожитых нами оказывается естественным устремлением к нынешнему дню торжества мира.

Люди Запада, даже передовые из них, желавшие быть нашими друзьями, часто нас не понимали. Когда великий Ленин закладывал краеугольные камни мирной политики Советского государства, нашу страну пытались изолировать. Когда великий Ленин закладывал краеугольные камни социалистического переустройства нашей земли и провозгласил электрификацию России, – его назвали на Западе «кремлевским мечтателем». Но отсюда начинался наш путь к победе, к миру.

Трудно жить и работать в атмосфере недоверия, еще труднее – в атмосфере вражды. А ведь путь, который проделал наш советский человек, для одной жизни и бесконечно громаден, и бесконечно труден.

Мы хотели сделаться страной металла. И мы стали ею. Нам было трудно. Тяжкое дело – если подумать – брал на себя наш человек. И вот теперь с вершины наших времен ясно виден смысл сталинской индустриализации страны. Каждый солдат познал цену металлу. Но тогда, в годы пятилеток, не каждый мог предсказать, какую силу окажет социалистически переустроенный Урал в подготовке заката германской армии.

Стоит подумать, чем могла кончиться вторая мировая война, если бы не наши пятилетки, леса строек, и бетон, и труд, дерзновенный труд, с которым мы пробивали дорогу к сегодняшнему торжеству мира.

Незабываемы пафос и вдохновение строек, но пафос был помножен на трезвый расчет. Мы никогда не утешались и не обманывали себя; мы знали о повышенном интересе к нам неких сопредельных государств. Разве когда-нибудь после 1904 года японское самурайство скрывало свои планы отторгнуть от нас прежде всего весь Дальний Восток? Нет, не скрывало и, более того, в 1918 году Япония «оккупировала Дальний Восток и четыре года терзала наш народ, грабила советский Дальний Восток». (И.Сталин). Были и другие самураи – в крахмальных воротничках, в визитках, кунтушах и мундирах. Их хватало на наших границах.

Есть простая, известная, как пословица, народная песня – «Нас не трогай»…

Песню эту пели много, опять-таки в связи с известными происками Японии. Пророческая песня…

Поверженные японские знамена

Нельзя трогать людей, своими руками, умом и талантом своим строивших новое свободное общество. Есть что-то символическое в биографиях прославленных героев Отечественной войны – что ни человек, то зеркало эпохи пятилеток: токарь, инженер, тракторист, агроном. Вот ведь кого не надо было трогать. Люди исполинской силы, такими теперь их узнал мир.

В них складывалась новая душа. Еще в первых социалистических субботниках всепроникающий взор Ленина увидел к каким вершинам подымется народный дух.

И нынешние вершины торжествующего духа нашего народа берут свое начало от Стахановых в Донбассе, от челюскинцев в Ледовитом океане, от трактористок Ангелиной, украинских колхозниц во главе с Марией Демченко… Бесчисленный и ослепительный каскад имен, и каждое – страница летописи, которая подводит нас к вершинам нынешнего торжества.

Как давний сон, припоминаю пуск старого медеплавильного завода в Казахстане. А было это тому назад, примерно, двадцать лет. Пустыня… Медленные караваны верблюдов. Старинные кочевья. Библейский быт… И когда мы посмотрели медные копи древнего народа чудь, относящиеся к бронзовому веку, то оказалось, что не так уж далеко ушли дореволюционные промышленники от древнего народа – чудь. Сейчас все это уже легенда. Наши люди на Южном Урале, и дальше по пустыням Казахстана вплоть до Балхаша, вооруженные могучей техникой, открыли невиданные источники индустриальной мощи.

Дело мира начиналось давно.

Когда вся реакция современности неистовствовала, когда мы отказывали себе в необходимом, мы боролись за свое право на мир. Дело мира – не фраза. Это – реальное дело десятков миллионов советских людей, об'единенных одной целью, сплоченных одной верой в свою правоту.

Истинная и верная борьба за дело мира современного человечества не перестанет нас вдохновлять в дни труда, как вдохновляла в дни войны. Бессмертен великий моральный итог нашей борьбы за мир.

Верность делу мира вела наших воинов сквозь кровавые дебри войны. Верность советского народа омыта кровью на полях битв, верность его оплачена великими жертвами в тылу.

Верность – это всегда последовательное, высоко принципиальное служение тем идеям, какие внесли в наше сознание Ленин и Сталин. Потому так дорог нам праздник мира. Это дело – наше кровное, правое и проверенное.

Оно выстрадано. Добыто. Завоевано.

С искренней радостью мы делим славу победы и радость мира с нашими друзьями, которые были вместе с нами в дни военных испытаний.

Сегодня мы вздыхаем полной грудью. Наконец-то человечество освободилось от двух чумных очагов смерти и опустошения, которые роковым образом располагались на двух концах земного шара и грозили охватить всю землю подобно спрутам.

Ныне сказано самое главное, дано самое точное определение историческому моменту:

«…условия, необходимые для мира во всем мире, уже завоеваны».

Увенчаны труды и подвиги каждого человека, кто был истинным борцом за истинный мир.

Запад и Восток очищены от туч. Вечерняя и утренняя зори впервые за многие десятилетия светят нам спокойными красками надежд. Мы можем мирно отходить ко сну, уверенные, что утро ждет нас столь же миролюбиво. Наш труд уже не подвергнется насилию, наше жилище не будет осквернено врагами, наши дети встретят любовь, заботу, ласку матери, внимание, помощь, науку отца.

Этим свободным вздохом облегчения наш народ обязан своим лучшим людям. Храбрейшие и сильные, великодушнейшие и умные отдали себя на защиту отечества и принесли ему безопасность, могущество, славу. В дни побед мы склоняем голову перед памятью отважных, своею кровью оградивших честь и будущее Советского государства, жизнь и бессмертие его братских наций. В дни побед мы приносим земной поклон благодарности Красной Армии, которая из тяжких испытаний вышла несравнимо более могучей, чем в них вступала.

И в эти дни мы еще и еще раз славим народного вождя и отца наших побед – Сталина!

Нам предстоят годы труда на восстановление потрясенной войной кровли, на излечение ран, на создание новой большой жизни.

Будем ковать орудия мира, как ковались нами орудия войны во имя мира. Враги уничтожены. Путь расчищен. Восход и закат простирают лучи спокойствия над нашим трудом. Мы сильны. И мы полны уверенности, что советский народ вечно будет хозяином своего счастья.

Мы её представляли себе по-разному – эту минуту. Но ждали её с тех первых июньских дней, когда понятие война еще только перестраивало наши судьбы и наше сознание. Провожая наших самых дорогих людей на бой, отрывая от себя своих детей, мы говорили с надеждой: «Когда кончится война»… Думали и знали мы тогда только одно – что в итоге мы победим, должны победить, что для этого мы сделаем всё решительно – каждый из нас лично и все как народ.

И вот этот день пришёл. В этом дне – благословенная, жданная минута, – всё, к чему мы так долго и упорно стремились. Полузабытое понятие мир вдруг ворвалось в будничный строй нашей напряжённой жизни, ослепило нас сверканием довоенного, ничем не заслонённого солнца.

Он пришёл, этот день, вернее мы к нему пришли сквозь 1.417 военных дней. Мы стали старше на 1.417 дней? О, нет, намного больше! Были дни, стоившие месяца, стоившие года. По напряжению всех душевных и физических сил, по безотказности воли и нервов, по гнёту тревоги и ощущению своей личной ответственности за судьбу города, Родины, человечества, по остроте соприкосновения со смертью, по чувству беззаветности и самоотрешённости во имя общего торжества…

И, может быть, ещё не сегодня, в первый день большой тишины, воцарившейся на земле, а позднее, когда в сознание вживётся понятие мир, мы по-настоящему поймём и оценим, какой груз мы пронесли на обоих плечах и какое чудесное избавление мы завоевали человечеству. Мы прочувствуем, когда молодёжь вернётся в аудитории учебных заведений, на заводы и на поля, когда мы привыкнем к безопасности наших детей, когда наши воины войдут в свои дома, скинут опаленные, заскорузлые шинели и заговорят, каждый по-своему и о своём, что они будут делать – не на войне, в мире… Когда мы, наконец, позволим себе поплакать о тех, кто не вернётся.

И ещё мы поймём тогда, что мы не только стали старше – мы изменились, стали одновременно добрее и требовательные, суровее и отзывчивее. Мы не только постарели, но и помолодели. Мы не только отдавали и утрачивали, но много приобретали, обогатились.

Борьба, такая ожесточённая и такая упорная, борьба насмерть шла за человека. Звериная сила фашизма столкнулась с огромной моральной силой свободного человека. Носители мрака столкнулись с носителями Правды, человечности и воинствующего свободолюбия.

Мы и раньше знали, что человек может много. Человек, знающий, чего он хочет, осуществил социалистическую революцию и отстоял в сражениях Власть Советов, он построил Магнитогорск и Днепрогэс. Город юности в дремучей тайге и передовое сельское хозяйство на необозримых полях своей Родины. Мы это знали и этим гордились. Но в огне и дыму Отечественной войны мы узнали, что человек, знающий, чего он хочет, может совершить невозможное – он может заслонить своей грудью Родину, как Александр Матросов, он может стоять насмерть, и победить, как сталинградцы, он может выдержать 900 дней нечеловеческих мук, как ленинградцы, и за эти 900 дней выковать победу… Мы узнали, что дух сильнее тела, что человек может стать образцом гражданственности и душевной красоты в условиях, когда, казалось бы, естественно превратиться в зверя, жаждущего пищи… Мы увидели и проверяли друг друга в страшнейших испытаниях и научились оценивать друг друга не по внешности, не по словам, а по внутренней сути, по делам, по основным качествам характера, души и общественно поведения. Мы научились во много раз полнее, чем раньше, поддерживать друг друга в трудные часы и преодолевать свою минутную слабость ощущением общей силы народа, коллектива.

В дни мира – разве мы забудем это приобретённое богатство? Нет, не забудем и детям своим передадим его как неоценимое наследство – берите, владейте, так надо жить!

Мы осознали себя неотрывной частью своей Родины так, как никогда раньше, и полюбили свою Родину той самозабвенной любовью, которая возникает только перед угрозой потерять любимое. Боец чувствовал Родину в каждой пяди истерзанной, окровавленной земли, за которую он сражался с сыновним неистовством. И Родина приходила ему на помощь танками и самолётами. «Катюшами» и эшелонами снарядов, всею лавиной мощной техники, выкованной её сынами и дочерьми во всех концах её громадных пространств. В партизанских кочевьях, в тылу врага сыны и дочери Родины ловили её благословение в обнадёживающем и направляющем голосе Москвы, и материнская помощь Родины подходила к ним. А мы, ленинградцы? Это к ней мы обращали слова любви и торжественного обещания стоять до победы в самые жестокие дни штурма, бомбёжек, голода, посылая по радиоволнам через вражье кольцо свой сдержанно спокойный и гордый призыв: «Слушай нас, родная страна! Говорит Ленинград!». И это Родина спешила нам на помощь снарядами и хлебом, пробивалась сквозь метель на задыхающихся от натуги грузчиках по Ладожскому льду, продиралась по приволховским незамерзающим болотам, слала нам на подмогу своих сынов из лесов Сибири и из песков Казахстана…

В дни мира – разве мы забудем высокую радость чувствовать себя неотрывной частью единой прекрасной Родины? Нет, не забудем. И детей своих научим, детям своим с материнским молоком передадим эту нежную и восхищённую любовь – лелейте, укрепляйте, берегите свою Родину, в ней – счастье вашей начинающейся жизни!

В горестях и потрясениях войны мы по самой сокровенной сути, от которой зависела жизнь каждого из нас, проверили и оценили наш социалистический строй. Мы сами создавали его. Мы знали, что социалистическое хозяйство и в городе и в дереве – передовая, разумная, преобразующая, открывающая огромные возможности форма хозяйства. Мы верили, что социалистическая страна, освободившаяся от иностранной зависимости, стала страной могучей. Но перед лицом варварского нашествия, какого не знала мировая история, наш социалистический строй и воспитанные им люди не только выдержали страшнейший экзамен, а спасли нас, выручили, победили. Даже ленинградцы, со слезами на глазах провожая в дальний путь горестные эшелоны станков и машин, не могли поверить, что в самый короткий срок, исчисляемый неделями, эти станки и машины создадут чудо советского Урала, советского тыла, наравне с бойцами фронта выигравшего войну. И, зная, что миллионы тружеников полей стали под ружьё, на защиту Родины, мало кто верил, что не наступит в опустевшей деревне нищета и ослабление производства, обычные во время войны. И чудо советских колхозов, советского крестьянского тыла потрясло весь мир. Но мы знаем имя этого чуда – Социализм. Социализм – мудрая, спасительная для людей, необоримая сила.

В водовороте военных событий мы снова и снова испытали и оценили ту организующую, направляющую и мобилизующую и спокойно мудрую силу, имя которой – партия большевиков.

Сотни тысяч большевиков кровью своей завоевали и скрепили сегодняшнюю победу. И сотни тысяч большевиков страны подняли и вели за собою весь многомиллионный советский народ – на бой, на труд, на победу. И во главе этого неустанного, бессонного, неотступного племени большевиков стоял великий и простой человек, заботливый отец и беспощадный воин, лучший сын народа и самый первый большевик – СТАЛИН.

С ним мы пришли к сегодняшнему торжеству. Сталиным мы горды. Сталина мы славим и нежно несём в своих переполненных радостью сердцах в последний день войны – первый день мира. Со Сталиным мы пойдём дальше трудовым, созидательным творческим путём к послевоенному расцвету Родины. И самим себе, и окружающим согражданам своим, и спасённым детям нашим мы скажем: вам и нам итти дальше, строить, беречь, охранять то, что создано партией Ленина-Сталина и всем советским народом. Нам и вам на глазах всего мира жить и работать так, чтобы высоки и нерушимы были честь и достоинство советского человека – Человека, спасшего от фашистской чумы и свою великую Родину, и всё человечество.

В дни боев за Берлин мне довелось встретить на Краснознаменной Днепровской флотилии два катера, история которых показалась мне необыкновенной.

Мы догоняли соединение капитана 1-го ранга Лялько, пробивавшее себе путь к Берлину по каналу, заваленному взорванными мостами. Задорно подняв нос и чуть не до половины своего крохотного корпуса выскочив из воды, полуглиссер – маленький катер, называемый так за свою способность как бы скользить по воде, – мчал нас по Одеру, хмурому и темному в этот облачный апрельский день. Быстро отбегали назад места недавних боев. С правого берега сумрачно гляделись в реку немецкие городки и деревни, разрушенные немецкими же снарядами в отчаянной попытке сдержать ураганным огнем части Красной Армии, стремившиеся к переправе. Левый берег был весь изрыт траншеями и блиндажами, усеян дотами, вделанными в крытую его дамбу, и вплотную в воде, сплошь – колесо к колесу – заставлен орудиями: здесь проходил рубеж немецкой обороны, «вал на Одере», последняя надежда обреченной Германии, безумная мечта о чуде.

Чудо не состоялось: Красная Армия, перешагнувшая этот «вал на Одере», была уже далеко за ним, у предместий Берлина, а самый вал перестал существовать. Траншеи его были завалены землей, поднятой взрывами авиабомб, блиндажи вздымали к небу переломанные накаты, орудия – скособоченные и перековерканные – лежали за дамбой обширным складом металлического лома, и бронированные доты, обнаженные от земляного покрытия и зияющие зазубренными краями прямых попаданий, походили на огромные консервные банки, вскрытые по-солдатски ударом штыка и по использовании небрежно кинутые в траву.

В этой привычной уже картине следов нашего прорыва взгляд мой поразило нечто новое: за выступом дамбы, углом врезавшейся в Одер, вдруг показались совершенно исправные орудия – одно, другое, третье – целая батарея. Они вздымали над дамбой свои пятнистые стволы, уставив их на правый берег, на место переправы. Замки орудий были открыты, и снаряды лежали тут же в ящиках с аккуратно откинутыми крышками. Возле не было ни одного немецкого трупа: видимо, прислуга сбежала, не дожидаясь удара наших войск, – и эта батарея, готовая к бою, не сделавшая и одного выстрела, так и стояла над Одером впечатляющим и выразительным памятником разгрома и отчаяния.

Река разлилась в широкий плёс, и катер, резко повернув, вошел в устье канала. Деревья подступили к воде ближе, берега сузились, переходя в ровные откосы, канал плавным изгибом повел вправо, и впереди показались высокие ворота шлюза. По переходному мостику шла торжественная готическая надпись «Гогенцоллернканал», а ниже – строгое предупреждение: «Нихт анкерн!» («Якорей не бросать!»).

Последнее было, собственно говоря, совершенно излишне: корабли Краснознаменной Днепровской флотилии, пришедшие сюда по десяткам рек и каналов из самого Сталинграда, вовсе и не собирались бросать здесь якоря. Наоборот: к Берлину, теперь уже близкому, они стремились с еще большей настойчивостью и страстностью, чем рвались к нему, еще далекому, в боях на Припяти и Березине, на Западном Буге и Висле, на Варте и Одере, день и ночь пробиваясь к нему от самой Волги через тысячи препятствий – через взорванные мосты, завалившие фарватер, через минные поля, через обсохшие перекаты и выведенные из строя шлюзы.

Вот и этот шлюз – первый на канале Гогенцоллерн, соединяющем Одер со Шпрее, берлинской рекой – к употреблению оказался негоден: ручки механизмов утоплены шлюзовым мастером, сам он убежал, и оставалось только удивляться, как ухитрилось пройти этот шлюз соединение кораблей, которое мы догоняли. Но разгадка пришла тут же. Старшина полуглиссера, девятнадцатилетний паренек, потратил на осмотр ровно минуту.

– Ясно. Устройство знакомое… Сейчас будет порядочек…

Он зорко оглянул берег, подобрал немудрящий ломик, обрывок стального троса и начал ловко вязать хитрую петлю, весело приговаривая:

– Была бы вся эта механика целая, а расшевелить ее – дело пустое… Ладно еще они тут шлюзов не рвали – им и в голову не взошло, что корабли сюда доберутся, только мосты повзрывали против армии… Вот на Бромбергском, там было полундры: новые ворота пришлось самим строить, а тут… закинули ручку и думают – стоп! Врешь, гад, у нас свой агрегат!

Он приспособил ломик и петлю к шестеренке поворотной тумбы и налег на него всем своим несложившимся еще, юношеским телом. Грузная немецкая механика, понуждаемая русской смекалкой, и точно, пришла в движение, открывая ворота. Не утруждая себя, старшина перестал крутить тумбу, едва в воротах образовалась узкая щель, достаточная для прохода вверенного ему катера. Тогда он ввел его в шлюз, закрыл первые ворота и, подхватив свой «агрегат», побежал ко вторым. Германская вода покорно подняла советский ватер, и мы снова вышли в канал.

По обоим его берегам стояли корабли, знакомые мне с прошлой весны, когда я видел их на Припяти, в боях за Петриков и Дорошевичи – прежнюю базу флотилии, откуда она начала свой страдный и великолепный путь: от Пинска до Сталинграда и от Сталинграда до Берлина. Они спрятались тут под нависшими деревьями, сами проросши густой зеленью – пышными кустами, привязанными к поручням, раскидистыми ветвями, воткнутыми в иллюминаторы или торчащими из люков, из горловин, из орудийных башен, – и только по свисткам «захождения» да по фигурам вахтенных, появляющихся из зарослей, чтобы приветствовать нас по уставу, и можно было обнаружить, что тут притаилось множество боевых кораблей.

Хотя в те дни окончательного разгрома Германии немецкие самолеты в небе были зрелищем крайне редкостным, но война не была кончена и маскировка не отменялась. А раз так – корабли укрылись с той привычной тщательностью, которая не раз спасала их в более тяжкие времена, когда немцы охотились за каждым отдельным катером, оценив на опыте эти крохотные кораблики, способные прорваться по реке во фланг, высадить дерзкий десант, обстрелять неуязвимые, казалось бы, тылы, перевезти на себе огромное количество советских воинов и даже танков в самое угрожаемое место немецкой обороны. Но, в отступление от правил маскировки, кормовые флаги нынче были ясно видны сквозь зелень: не хотелось этим кораблям прятать свой флаг.

Он и точно необыкновенен. На белом его полотнище виден в крыже орден Красного Знамени, а выше синей флотской полосы вьется черно-желтая лента: полный титул этих маленьких, как бы игрушечных кораблей, завоеванный ими в боях, пожалуй, не поместится на борту самого длинного из них – «Второй гвардейский Бобруйский Краснознаменный дивизион речных кораблей Краснознаменной Днепровской флотилии». Гвардейским дивизион стал в Сталинграде, Бобруйским – в дни начала нашего наступления 1944 года, орден Красного Знамени получил на Припяти за штурм Пинска.

Старые моряки говорят: «Корабль – это кусочек родной земли, плавающий на чужбине». С особенной силой вспомнились мне эти мудрые флотские слова здесь, в глубине Германии, на канале, ведущем в Берлин, когда я увидел эти боевые корабли.

Здесь стояли корабли, помнящие всю оборону Сталинграда. На бортах бронекатеров, как боевые шрамы, всё еще виднелись следы немецких мин и снарядов, под градом которых они по нескольку раз в день пересекали Волгу, чтобы доставить городу-герою войска, боеприпасы, продовольствие. Эти же раны видны и на корпусах тральщиков, которые изо дня в день бродили по минным банкам, очищая Волгу от мин – магнитных, акустических, ударных, а в перерывах между тралениями вместо отдыха принимали на себя войска и грузы, чтобы также доставить их на правый берег, а вывезти оттуда раненых. Были среди этих кораблей ветераны, попавшие на Волгу откуда-нибудь с Днестра или с Азовского моря, выдержавшие всю тяжесть первого периода борьбы с врагом, были и те, что не знали горечи отступления, – дети войны, рожденные трудом советского народа в дни, когда вставала уже над Волгой заря нашей победы.

Из Сталинграда все эти корабли шли только на запад, не зная иного курса. Десятки рек и каналов, пройденных своим ходом. Переброски по железной дороге с одной реки на другую, сотни десантных операций, десятки штурмов приречных городов, множество выходов на огневые позиции для поддержки частей Красной Армии, разведки на флангах, прорывы в тыл, – но всё это только вперед, только на запад, в том длительном и могучем наступлении нашего вооруженного народа, которое началось в Сталинграде и заканчивалось в Берлине.

Весной прошлого года в родную флотилию вернулись и два «малыша» – их так ласково зовут здесь – два бронекатера отличного от других типа и меньших по тоннажу – номера 36 и 37. Они стояли в канале Гогенцоллерн, так же прикрывшись зеленью и так же гордо выставив из нее свои гвардейские орденские кормовые флаги, подняв стволы маленьких, но грозных для врага орудий, нетерпеливо всматриваясь вперед, туда, где трудолюбивый «Азик» – катер-мастерская – режет голубым огнем ацетилена мост, заваливший им дорогу в близкий уже Берлин. Они были похожи друг на друга, как близнецы, и, как близнецы, всю свою необыкновенную жизнь они провели неразлучно. Вместе они ворвались в Сероцк, бок о бок дрались в штурме Бобруйска и вместе влипли в неприятность под Демблином: пошли разведать проход для больших бронекатеров и попали под прямую наводку танка, замаскированного в кустах. Один из них получил сразу три попадания, из экипажа осталось лишь трое моряков. Катер был обречен на гибель. Второй «малыш» вступил в единоборство с танком и, отстреливаясь, ухитрился взять близнеца на буксир и вывести его из-под огня.

Вместе же два «малыша» начали войну в первый же час боем на границе. Вместе они, огрызаясь, отходили потом по Припяти в Днепр. И тут в Киеве в трагические его дни сентября 1941 года война для обоих «малышей» закончилась: они были затоплены в Днепре своими экипажами, вынужденными отходить к своим сухим путем. Недвижные, бездыханные, омертвевшие лежали в Днепре оба «малыша» бок о бок, не видя, не чуя, что делается там, над водой.

А там по Крещатику немцы вели на казнь группу моряков-днепровцев.

Откуда именно они были и как их звали, мы не знаем. Может быть, это были уцелевшие моряки с тех катеров, которые погибли в устье Припяти в ночном бою 31 августа, когда из всего подразделения капитана 3-го ранга Максименко прорвались из окружения один бронекатер и один монитор. Может быть, они были с какой-нибудь передовой базы, очутившейся в глубоком тылу врага, и их поймали, когда они маленькой кучкой или поодиночке пробирались к своим, упрямо, одержимо и смело. Более счастливые их товарищи добрались до Москвы – я видел их там, в самые тяжелые ее дни, в конце октября, исхудавших, почерневших, заросших бородой и едва держащихся на ногах, но пылающих неукротимой ненавистью к врагу. Они просили тогда только об одном: направить их на фронт, не дожидаясь, пока вернутся их силы, вымотанные двухмесячным голодным и опасным блужданием по лесам и болотам среди немецких гарнизонов. Их включили в ту знаменитую бригаду морской пехоты, которая позже покрыла себя славой в штурме Солнечногорска – в первой победе, начавшей разгром немцев под Москвой. Там они погибли почти все.

Их братьям, расстрелянным в Киеве, досталась на долю более тяжкая смерть – смерть не в бою с оружием в руках, когда матрос отдает свою жизнь в обмен на десяток вражеских. Им досталась казнь – длительная, медленная, продуманная немецкая казнь, рассчитанная на то, чтобы сам осознал свою смерть. Чтобы мука ожидания конца отняла непокорный дух, ясную мысль, твердую волю, честь, гордость – всё то, что составляет понятие человек, – и в нескончаемом предсмертном томлении он должен с ужасом почувствовать, что вот-вот он готов потерять свое достоинство, кричать, молить о пощаде, стать на колени, чтобы только подышать еще минуту, еще мгновение… Нет смерти тяжелее этой. Животный инстинкт самосохранения вступает в борьбу с человеческим сознанием, цепляется за жизнь, подсказывает подлую надежду: «Покорись, отрекись, сдайся – и, может быть, тебя пощадят, ты будешь жить, пусть рабом – но жить!..» Лишь сильные души выдерживают этот дьявольский искус надеждой – и уходят из жизни теми, кем они в действительности в ней и были, – людьми.

Израненные в отчаянном бою, изуродованные гестаповскими пытками, днепровцы шли по Крещатику в смерть, навеки утверждая бессмертную силу советского человека. Они шли твердым строевым шагом, сотрясая поступью босых ног киевскую мостовую, шли, не опуская голов и поддерживая замученных своих товарищей, шли с песней на запекшихся устах, с огнем в провалившихся глазах, великолепные и страшные в своих разодранных тельняшках, на белых полосках которых пятна крови алели, как ордена.

Они несли по Киеву флотскую честь, советскую гордость, большевистскую непреклонность – в стане фашистского насилия, бесчестности и рабства. В городе, захваченном немцами, погруженном в бездну отчаяния и мрака, они проходили квартал за кварталом как вестники грядущей нашей победы. Тогда она была еще далека. Она была скрыта от глаз многих дымами пожарищ, черными столбами бомбежек, пылью, поднятой неисчислимыми немецкими танками над Украиной, Белоруссией, Латвией, Эстонией, Литвой, Молдавией. Но она существовала уже. Она была неизбежна, неотвратима, неминуема. Вся история нашего народа, который никогда не становился на колени перед врагом, как бы силен и грозен тот ни был, определяла ее приход. И поэтому слова, которые один моряк кинул в толпу, следившую за ними в молчаливом скорбном восторге преклонения, прозвучали как клятва всего этого великого народа:

– Не плачь, бабка. Силен Советский Союз, не одолеют!.. Нас убьют – другие к вам вернутся.

Множество киевлян, видевших этот трагический и торжественный проход моряков в черную пропасть смерти, навсегда запомнило их прекрасную, светлую силу, и слух о том неведомыми путями проник через огненную линию фронта, достиг нас в осажденном Севастополе, дошел до балтийцев в блокированном Ленинграде, – и мы сберегли эти слова беззаветного нашего товарища, моряка-днепровца, утверждающие силу, бесстрашие и гордость советского человека.

Наконец, моряков убили – и сбросили в Днепр.

Бережно омыла днепровская вода их окровавленные тела, растворив неостывшую кровь в чистых струях своих, бегущих над затопленными «малышами». И словно бы вся ненависть к врагу, вся флотская гордость, вся неизбывная флотская силища перешла из тех струй в стальные корпуса: когда в славе и победе вернулось в Киев наше знамя, как обещано то было киевлянам днепровским моряком, когда подняли из воды эти катера и на палубу их, еще ржавую, еще покрытую зеленой и скользкой тиной, ступили ногой другие моряки, – точно сильнейший ток ударил в них из этой стали, и неубиваемая, бессмертная сила подвига пронзила крепкие молодые тела, дошла до сердца и зажгла в нем тот же огонь, каким два года назад горели сердца легендарных киевских смертников-днепровцев.

Не эта ли сила преемственности подвига, для которой мы нашли наименование «традиция», увлекала потом днепровцев на отчаянно смелый штурм Бобруйска, на лобовую атаку береговых укреплений Пинска, на славные боевые дела под Лунинцом, Петриковом? Разве не то же презрение к смерти жило в лейтенанте Алексее Чалом, который в каждом десанте кидался на пулеметы и орудия врага первым среди первых? И не это ли безмерное упорство воли было на бронекатере № 92, погибшем в бою за Пинск?

На него обрушился весь огонь врага (он мчался к берегу первым), три прямых попадания зажгли его – катер продолжал стрелять. Наконец, пламя взвилось над самой орудийной башней, дым окутал ее, но из дыма кто-то продолжал посылать залп за залпом. Был ли это командир орудия, старшина 2-й статьи Насыров, или заряжающий, краснофлотец Куликов, или оба они еще были живы в своей горящей башне, – но этот «кто-то» стрелял до тех пор, пока не взорвался вместе с башней и катером…

С удивительным чувством смотрел я на «малышей». Двадцать шесть месяцев провели они глубоко на дне Днепра – и вот из подводного мрака, из небытия, из смерти они воскресли, чтобы прийти в Германию победителями. Ладные, крепкие, щеголеватые, какие-то праздничные в зеленом своем убранстве – они стояли на серой и хмурой воде немецкого канала светлым видением иного мира.

«Корабль – это кусочек родной земли, плавающий на чужбине»… Я смотрел на эти два крохотных корабля, и счастливая гордость охватила меня.

Мы были в грозной опасности. Казалось, что мы – на грани небытия: еще натиск, еще усилие врага – и мы исчезнем, погибнем, перестанем существовать как страна, как народ, как система мыслей и убеждений. Но так могло казаться лишь тем, кто не знает нашей страны и нашего народа: из бездны, из бедствий, из горечи первого года войны мы встали – и встали во весь рост, видные всему миру.

Ибо мы – сыновья и дочери страны, где честь – есть честь, мысль – есть мысль, свобода – это свобода, где жизнь – это и в самом деле жизнь, то-есть движение вперед, только вперед, дерзновенное, осмысленное и вдохновенное движение к общему счастью, и где человек – это действительно человек.

Плотный взрыв грянул впереди. Я оглянулся. Средняя ферма моста, дрогнув, осела в воду и исчезла в ней: видно, матросам надоела медлительная хирургическая операция, и они расчистили фарватер по-своему. В зеленых рощах, выросших на воде канала, всё пришло в движение: раздались команды, заревели моторы – и первыми к освобожденному проходу на Берлин ринулись оба «малыша», как всегда, вместе, и кровь киевских смертников-днепровцев горела в орденах на развевающихся их кормовых флагах, в алых звездочках на стволах орудий знаках одержанных побед.

Сквозь слезы счастья израненная земля улыбается весне. Улыбается человек. Он был на крае гибели. Не будем преуменьшать пережитую опасность: враг был очень силен, ожесточенно сражался и сдался он только тогда, когда не мог не сдаться. Если мы победили такого врага, если прошли от Волги до Эльбы, то не потому, что нам было легко итти. Нет, мы прошли потому, что правда сильнее лжи.

Представитель германского командования на вопрос, согласен ли он капитулировать, ответил: «Да». Он ответил «да» 8 мая 1945 года… Несколько иначе он думал в 1941 или в 1942 году. Последний разговор произошел в Берлине, уже покоренном Красной Армией: дело решило оружие. Много писали о ключах Берлина. Мы ворвались в этот город без ключей. А может быть, был ключ у каждого из нас: большая любовь и большая ненависть. Мы поняли, что должны притти в Берлин давно, – когда увидели первого ребенка, убитого фашистами. Мы знали, что гитлеровская Германия сдастся, когда у нее не будет больше выбора, и мы решили лишить ее выбора. Мы решили это в тот самый час, когда услышали заносчивые крики захватчиков, которые клялись стереть с лица земли Россию. Медленно шагает справедливость, извилисты, порой непонятны ее пути. Но час настал, и справедливость восторжествовала.

В эфире носятся песни, возгласы радости и слово «свобода» на сорока языках. В нашей славной Москве, в Лондоне у Трафальгар-сквер, в Париже на Елисейских полях, в Нью-Йорке и в милой Праге на Вацлавском наместьи, и в израненной, но живой Варшаве, и в воскресшем Загребе, и в Милане, который показал свою душу, достойно наказав «дуче», и в Осло у статуи Ибсена, и в Брюсселе перед древней ратушей – повсюду люди празднуют победу. Народы Европы узнали всю меру горя, всю глубину унижения. Они жили без воздуха и без света. И правильно сказал один норвежец: «Мне радостно и больно глядеть на солнце, потому что я вышел из могилы…»

Красноармейцы в Германии

Хуже могилы был «новый порядок» Гитлера. Может быть, наши внуки удивятся, прочитав об этих страшных годах. Они спросят: правда ли, что миллионы людей были вырваны из земли, как деревья, а другие миллионы убиты, правда ли, что палачи отбирали людей иного происхождения и душили их газами, правда ли, что существовало государство, где к человеку подходили как к племенному быку, что это государство поработило десять других государств, что его ученые изобретали усовершенствованные способы умерщвления детей и стариков, что пеплом сожженных девушек удобряли огороды тюремщиков, а из волос мучениц изготовляли гамаки, из кожи убитых делали переплеты и абажуры? Мы не станем гадать, было ли это, мы помним все и, даже если хотели бы забыть, не смогли, – ведь было это на нашей земле и с нашими близкими. Это было также в других странах, и понятно, что все народы проклинают годы гнета, что все народы благословляют наш народ.

Я не хочу преуменьшать роли наших доблестных союзников, они с правом заняли свое место за столом победителей. Мы знаем, как стойко вели себя жители Лондона, как доблестно сражались солдаты Великобритании и в Ливии, и в Италии, и в Голландии. Мы ценим силу и смелость народа Америки. Мы помним, что подлинная Франция не сложила оружия и что ее солдаты прошли от Бир-Хакейма до Ульма. У нас были боевые друзья. И все же весь мир видит в нашем народе освободителя. Дело не в том, что у нас много земли, – земля велика; дело в том, что много, очень много могил на советской земле; на этой земле был дан великий бой врагу, и не в Африке, и не на другом месте дрогнул колосс германской армии, а на маленьком отрезке земли – у Сталинграда. Дело не в том, что нас много, – на свете много людей; тяжбу между правдой и ложью решила не арифметика; дело в природе советского человека.

У статуи Самофракийской победы нет лица: оно погибло; и лицо заменяют движение тела, крылья. У нашей победы есть лицо; это лицо простое и одухотворенное, живое, человеческое лицо. Тот, кто хочет понять, как люди победили фашизм, должен разглядеть лицо нашей победы. 1945 год нельзя понять, не вспомнив 1941 год. Те черные дни были истоком нашего счастья. К тому времени Германия овладела многими странами, обратила многие народы в рабство и, мощная, хорошо вооруженная, тщательно подготовленная к нападению, решила сокрушить Советский Союз. Мы победили потому, что выстояли; мы победили потому, что немцы двигались на восток, завязая в трупах своих однополчан, потому, что боец шел с «бутылкой» против танка, девушка, жертвуя молодой своей жизнью, поджигала военный склад, десять артиллеристов задерживали на день армию противника, раненые не уходили с поля боя, пехотинцы, когда кончались патроны, били прикладом, прикрывали собой амбразуру дотов, летчики – таранили врага, а радисты передавали: «огонь на меня». Мы победили потому, что народ жил одним: той победой, которая теперь стала поцелуями, надрезанным хлебом, огнями в окнах и огнями глаз. Мы победили потому, что машинисты вели по трое суток эшелоны без отдыха, потому, что рабочие, выгрузив где-то на пустырях станки, тотчас становились на работу; женщины подымали тяжелые бруски и, оставшись без мужей, в селах кормили фронт; и четыре года люди не хотели думать о другом, как о победе. И если спросит чужестранец, как смог наш народ вынести такое, мы ответим: не в «крови» суть, не в колдовстве, есть об'яснение – у нас много народов и один народ, называем мы его советским. В этом разгадка. Он победил потому, что был движим высокими чувствами, любовью к правде, потому что зверства гитлеровцев глубоко возмутили его совесть, потому что Человек не мог вытерпеть подобного попрания человеческого достоинства.

Мы выиграли войну потому, что мы ненавидели захватническую войну и хотели уничтожить ее носителей, ее вдохновителей, ее приверженцев.

Мы поставили на колени гитлеровскую Германию, потому что мы были народом скромным и никого не хотели унижать, покорять и умалять. Боец прошел от Кавказа до Берлина и вошел в Берлин, потому что он верил в книгу, а не в «фау»; и учитель из Пензы, который теперь – комендант одного из саксонских городов, не кричал, что Пушкин – это хорошо, а Гете – это плохо, он гордился тем, что Пушкин любил Гете. Скромность и справедливость оказались сильнее спеси. Когда мы увидели на нашей земле захватчиков, мы были одни. Англичане тогда еще были у себя на острове, Америка тогда еще не вступала в бой, Франция была повержена. А у Германии в те дни было очень много «союзников». Эти «союзники» потом хорошо рассчитались с немецкими фашистами – в Софии и в Милане, в Братиславе, в Загребе. Мы победили, потому что наш Союз – это действительно союз народов, и нет в нашей стране людей высшей и низшей расы. И мы разбили изумительную военную машину Германии, потому что машина без человека – это лом, и только лом; нельзя заменить сознание техникой. На нашей стороне было то человеческое дерзание, которое древние выразили в легенде о Прометее: мы несли факел века, его-то мы отстояли от тьмы.

Победила коалиция свободных народов. Впереди шел наш народ, и в этом порука, что победа не останется только событием военной истории, что в Европе восторжествуют начала свободы и братства. Если бы наша победа была лишь победой одного из государств, ей бы так не радовались другие народы. А когда передают по радио манифестации в Париже, в Лондоне, в Нью-Йорке, я все время слышу слово: «Сталин! Сталин!» Почему же лондонские студенты, парижские рабочие и клерки Нью-Йорка радуются, что победил Сталин? Они видят в этом спасение своих детей от новых Майданеков, от новых «фау», от реванша германской военщины, от рецидива фашистского бешенства, от крови и слёз страшного пятилетия. И я не знаю, что показательнее – радость народов или дрожь мадридского палача Франко, который видит, что пепел Герники стал пеплом Берлина и что пигмеям фашизма не устоять после крушения фашистского колосса.

Начинается новый день мира. Нелегким он будет: слишком много пережито. Могилы зарастут травой, но в сердцах останется зияние: не забыть погибших. Трудно будет отстроить города, юношам трудно будет наверстать потерянное. И все же какое это радостное утро! Ведь спасено главное: право дышать не по фашистской указке, право не склонять голову перед «высшей расой», право быть человеком; спасено кровью, потом, отвагой советского народа. Отгремел последний выстрел. В непривычной тишине можно услышать, как летит жаворонок, как дышит ребенок… И сквозь слезы улыбается земля – победе Человека.

Сегодня публикуется первый список военных преступников, которые предаются суду Международного Военного Трибунала.

Народы всего мира и прежде всего народы Советского Союза, вынесшие на своих плечах основную тяжесть борьбы с гитлеровской Германией, народы, познавшие всю чудовищность преступлений банды гитлеровских главарей, найдут в этом первом списке двадцать четыре имени наиболее презренных и ненавистных международных гангстеров.

Кто же именно эти люди? Кого будут судить?

В первом списке военных преступников, опубликованном в соответствии с решением Берлинской конференции трех великих держав, нет «мелких сошек». Нет ни одного, кто мог бы с обычной наглостью и трусостью пойманных с поличным фашистских «исполнителей», людей второго разряда, разыгрывать роль «слепого орудия» в руках начальства.

Эти двадцать четыре немецких военных преступника не были подневольными чиновниками людоедского фашистского режима. Они были сами хозяевами, командирами, вдохновителями, направлявшими гитлеровские орды, инструктировавшими палачей, упивавшимися всей полнотой власти при рабовладельческом «новом порядке».

В свое время эти обер-бандиты, воображая, что они останутся безнаказанными, сами нагло бахвалились собственными злодеяниями.

«Убивайте, – говорил Геринг, обращаясь к своим подручным, – каждого, кто против нас, убивайте, убивайте, не вы несете ответственность за это, а я, поэтому убивайте!»

Говорят, что сейчас, ожидая возмездия, Геринг пытается прикинуться чуть ли не гуманистом. Но кто измерит море крови, реки слез, глубину страданий многих десятков миллионов людей, за которые прямо ответственны не только физически отсутствующие на суде Гитлер и Гиммлер, но и Гесс и Геринг, Франк и Риббентроп и вся их остальная шайка.

В первом списке военных преступников значатся не только главари разбойничьей гитлеровской партии и фашистского государства. В нем фигурируют и вожаки германской военной машины. Кейтель, Иодль, Дениц – люди, непосредственно направлявшие вооруженные силы гитлеровской Германии, планировавшие войны во имя завоевания «мирового господства» избранной расой немецких господ. Это люди, воспитавшие в своих офицерах и солдатах презрение не только ко всем нормам и обычаям войны, но и к самым элементарным правилам человеческого поведения. Это они издавали приказы, поощрявшие истязания и убийства сотен и тысяч советских военнопленных и советских мирных жителей, это они покрыли Европу виселицами и концентрационными лагерями, ввели подлую «систему заложников», сделали немецкую армию «армией средневекового мракобесия, призванной разрушить европейскую культуру ради насаждения рабовладельческой „культуры“ немецких банкиров и баронов» (И.Сталин).

Сейчас настал час расплаты. Свободолюбивые народы обвиняют и будут судить тех, кто руководил проклятым гитлеровским государством и гитлеровской армией. Народы обвиняют и будут судить также и тех, кто вдохновлял и создавал эту преступную систему милитаризма и нацизма, всеобщего разбоя и варварского беззакония.

На скамье подсудимых – Крупп фон Болен унд Гальбах. Это имя хорошо знакомо по крайней мере трем поколениям. Крупповские пушки уже очень давно служили опорой и даже символом прусско-германского милитаризма.

Династия Круппов – магнатов военной индустрии, пушечных королей – уже в первую мировую войну была одним из важнейших столпов германского империализма. Политика завоевательных войн, политика территориальных захватов и иных авантюр была политикой Круппа. И не случайно пушечные короли и банкиры так щедро финансировали гитлеровскую банду. Они знали, что фашистские проходимцы готовы сослужить им неплохую службу. Фашизм, как система организованного бандитизма, как практика свирепого подавления демократии и развязывания войны ради обогащения кучки реакционных плутократов, сплетает в один общий омерзительный клубок Круппов и Герингов, Кейтелей и Шахтов.

Сейчас они все вместе на скамье подсудимых. Это значит, что на скамье подсудимых – фашизм, как система, как смертельный враг всех народов мира, разоблаченный и ненавистный, вызывающий ужас и отвращение.

Сбываются слова товарища Сталина, который в самый разгар Великой Отечественной войны советского народа говорил, что «наш народ не простит этих преступлений немецким извергам. Мы заставим немецких преступников держать ответ за все их злодеяния!»

Этот час наступил.

Народы обвиняют. И суд вынесет этим извергам и людоедам свой приговор – справедливый и беспощадный.

В немецком небе

Славный путь прошла за годы Великой Отечественной войны советская авиация. Летопись героических боев и сражений Красной Армии по разгрому немецко-фашистской армии содержит много прекрасных страниц, повествующих о доблести и мастерстве гордых соколов нашей страны.

Опыт Отечественной войны показал, что роль военно-воздушных сил сейчас настолько возросла, что ни одна армейская и фронтовая операция не может быть успешно проведена без участия авиации.

Главнейшими преимуществами авиации перед всеми другими родами войск являются ее высокая подвижность и маневренность.

В продолжение всей войны наша авиация в основном решала две задачи: вела борьбу за господство в воздухе, уничтожая вражеские самолеты, и помогала Красной Армии и Военно-Морскому Флоту громить фашистских захватчиков, напавших на нашу священную родину.

Опыт войны показал, что, когда господство в воздухе завоевано, тогда и на земле, и на море боевые действия развиваются более успешно.

С первых дней вероломного нападения немецких фашистов на Советский Союз борьба за господство в воздухе приняла ожесточенный и затяжной характер. Немцы принимали все меры к тому, чтобы мощными и непрерывными ударами своей авиации быстро достигнуть победы над нашей авиацией, а затем уже обрушиться всеми силами своего воздушного флота на наши войска, города, заводы. Насколько велик был нажим на нас с воздуха в те дни, свидетельствуют такие факты: из пяти воздушных флотов, имевшихся у гитлеровской Германии, четыре воздушных флота действовали против нас. Кроме того, мощь немецкой авиации усиливали воздушные силы ее сателлитов – Румынии, Венгрии, Финляндии, имевших в общей сложности до тысячи боевых самолетов.

На стороне немцев было не только количественное превосходство, но и опыт войны на Западе.

Тяжесть положения для нас усугублялась еще и тем, что в результате первоначальных территориальных успехов немцев мы вынуждены были эвакуировать большую часть своих авиационных заводов в глубь страны и это на первых порах, естественно, ограничивало возможности нашей авиационной промышленности. Однако благодаря постоянной заботе великого Сталина, Центрального Комитета нашей партии, энергии и подъему со стороны авиационных конструкторов, рабочих, инженеров и техников, твердо верящих в наше правое дело и нашу победу, мы в кратчайший срок стали получать все больше и больше самых лучших, самых современных самолетов.

Потери вражеской авиации в первые же дни войны показали немцам, что на сей раз они столкнулись с более сильным, более мощным и организованным противником, чем приходилось им иметь дело в 1939 и 1940 г.г. на Западе, и что здесь господство в воздухе в два-три дня не завоюешь.

Сталинские соколы, превосходя немцев в летном мастерстве, смело и отважно вступали в бой с врагом и наносили ему серьезный урон. Под их стремительными ударами падали лучшие германские асы…

С начала войны вплоть до Сталинградской битвы, несмотря на исключительный героизм и отвагу наших летчиков, превосходство в воздухе принадлежало противнику. Он подавлял нас числом своих самолетов. Исключением являлась лишь зимняя кампания 1941–1942 г.г., когда наше Верховное Командование на Московском направлении сосредоточило до тысячи двухсот самолетов против шестисот вражеских.

Весной 1942 года вновь развернулась ожесточенная борьба в воздухе. На этот раз главные усилия немцев были сосредоточены на Сталинградском направлении. Здесь они пытались достигнуть решающего успеха. На вооружение нашей истребительной авиации в ту пору уже поступили самолеты «Яковлев-1» и «Лавочкин-5». Однако численное превосходство все еще оставалось на стороне противника.

С ноября 1942 года по июль 1943 года в результате упорной, напряженной борьбы наши летчики измотали и обескровили авиацию противника. К тому же времени по приказанию товарища Сталина было сформировано и подготовлено много новых авиационных частей. 19 ноября 1942 года Красная Армия перешла от обороны к наступлению и нанесла решающий удар по германским войскам у Сталинграда.

В течение всей зимы 1942–1943 г.г. наша авиация на громадном фронте от Воронежа до Кавказа владела широкой инициативой в воздухе.

Последнюю активную попытку в борьбе за господство в воздухе немецкое командование предприняло в июле 1943 года в районе так называемой Курской дуги. Немцы на этом участке сосредоточили до четырех тысяч самолетов. С началом наступления немцев в воздухе происходило ежедневно по двести и более воздушных боев, перераставших часто в воздушные сражения. В грандиозной воздушной битве наша авиация разбила сильную немецкую авиационную группировку.

Начиная с июля 1943 года наша авиация завоевала безраздельное господство в воздухе и прочно удерживала его на всех участках советско-германского фронта.

За годы Великой Отечественной войны наши летчики уничтожили на земле и в воздухе десятки тысяч вражеских самолетов, окончательно добили немецкую авиацию, стали хозяевами в воздухе, обеспечив свободу действий для наземных частей Красной Армии и избавив города нашей родины от вражеских бомбардировок.

Борьба за господство в воздухе шла не только на фронте, но и в конструкторских бюро и на авиационных заводах. Благодаря героическим усилиям тружеников тыла неблагоприятное для нас соотношение в числе самолетов было ликвидировано еще осенью 1942 года. В ходе войны у нас появились первоклассные истребители, штурмовики и бомбардировщики. Мы сумели вооружить нашу авиацию многими тысячами прекрасных боевых самолетов.

Наряду с борьбой за господство в воздухе сталинская авиация на протяжении всей войны, взаимодействуя с наземными войсками, принимала непосредственное участие в боевых действиях на земле, наносила сокрушающие удары по частям противника. Они нередко оказывали решающее влияние на исход отдельных боев и целых операций.

В Московском сражении зимой 1941–1942 г.г. авиация сосредоточенными и эшелонированными ударами по вражеским войскам и скоплениям его техники содействовала частям Красной Армии в нанесении мощного контрудара по зарвавшемуся врагу. Здесь впервые в качестве ночных бомбардировщиков широко были применены самолеты «Поликарпов-2», изнурявшие своими действиями войска противника.

Летом 1942 года наши штурмовики, дневные и легкие ночные бомбардировщики наносили непрерывные удары по вражеским колоннам, рвавшимся к Сталинграду. Тяжелая ночная бомбардировочная авиация, как правило, била по глубоким тылам, по железнодорожным узлам и промышленным об'ектам Германии. Такие удары намного замедлили темпы продвижения немцев и дали возможность нашему командованию организовать ряд промежуточных оборонительных рубежей на подступах к Сталинграду.

В боях за Сталинград авиация помогла нашим войскам отстоять город-герой. Когда наши войска перешли в решительное наступление, советская авиация играла роль мощного молота, дробя германскую оборону. После окружения немцев под Сталинградом наша авиация накрепко накрыла Сталинградский «котел» с воздуха.

В июльских оборонительных боях Красной Армии в 1943 году на Курской дуге советская авиация в тесном взаимодействии с наземными войсками добилась решающих успехов. Наши самолеты производили большие разрушения и опустошения в стане врага, уничтожая немецкую живую силу, артиллерию, «тигры» и «фердинанды».

Победители в Харбина

Наиболее ярко свое могущество сталинская авиация показала при разгроме немцев на их собственной территории и особенно в последнем, завершающем этапе – при штурме Берлина. Во время прорыва немецкой обороны на Одере и в боях на подступах к столице Германии наша авиация делала до пятнадцати тысяч самолетовылетов в один день, а на всем фронте число ее полетов достигало семнадцати тысяч.

С первых дней боев против японских агрессоров советские летчики захватили инициативу в свои руки и добившись полного господства в воздухе, они активно поддерживают действия наземных войск.

В ходе Отечественной войны шло непрерывное совершенствование не только самолетного парка и мастерства нашего летного состава, но и совершенствование искусства управления авиацией. Мы научились в кратчайший срок массировать усилия авиации на любом направлении, об'екте или участке обороны противника. Мы научились гибко управлять воздушными силами, быстро переходить от авиационной подготовки атаки к непосредственному обеспечению с воздуха действий пехоты и танков, от поддержки своих наступающих войск на поле боя к авиационному преследованию противника в оперативной глубине его обороны.

В Великой Отечественной войне сталинская авиация продемонстрировала не только рост своей технической мощи, но и зрелость ее командиров, научившихся искусно управлять, умело использовать армады краснозвездных машин.

Сталинские соколы честно выполнили свой долг перед родиной и в летопись освободительной борьбы советского народа вписали немеркнущие страницы. Советский народ высоко оценил их ратный труд и подвиги. Более тысячи летчиков получили за годы войны высокое звание Героя Советского Союза.

Воздушные силы Красной Армии выросли и закалились в боях, представляя собою к концу войны самую мощную и грозную силу для врага. Мы никогда не были в авиационном отношении столь подготовленными и столь сильными, как сейчас. На протяжении всей войны нами руководил великий Сталин, лично он направлял наши воздушные силы туда, где должен быть нанесен основной и главный удар. Лично он нас учил, как нужно организовывать беспрерывные и массированные удары, как нужно завоевывать господство в воздухе.

Великий Сталин направлял творческую мысль наших прославленных авиационных конструкторов на создание таких машин, каких у противника нет. Такие машины мы получили, и столько, сколько нужно.

Сегодня воздушные силы Красной Армии, отмечая свой традиционный праздник, все свои взоры и все свои мысли обращают к вождю и полководцу – создателю Красной Армии и ее Воздушного Флота – великому Сталину, который привел нас к победе.

Слава великому Сталину!

Михаил Дудин

Вчера утром на Ржевский вокзал, в Москву прибыл поезд из далекой Прибалтики. В столицу вернулись демобилизованные воины-москвичи.

Едва крытые товарные вагоны, украшенные зелеными ветками и лозунгами, поровнялись с перроном, навстречу солдатам хлынули ожидающие. Еще ночью, получив из эшелона около трехсот адресов прибывающих в Москву демобилизованных воинов, посыльные военного коменданта оповестили их родных, и задолго до прихода поезда многие сотни людей собрались на Ржевском вокзале.

Букеты цветов, об'ятия, счастливые улыбки, веселая музыка и яркое солнце – так встретила Москва своих долгожданных родных – сыновей, братьев, отцов.

– Вот она, родная Москва! – кричат из вагонов.

– Вот они, наши!.. – отвечают с перрона.

Солдаты выходят на площадь. Они еще в строю, держат равнение, еще во всем видна крепкая солдатская выправка, и вдруг откуда-то из толпы раздается звонкий детский голосок:

– Папа! Наш папа! С орденом.

И вот тут уже хлынуло все. Забушевало половодье человеческих чувств. К солдатам, узнавая их, протискиваются родственники.

– Такую атаку, пожалуй, не отобьешь, – смеется кто-то в солдатском строю.

– И не надо. Заждались вас…

Фотографы торопливо щелкают затворами аппаратов, торопясь запечатлеть все, что происходит в это утро на площади. Но возможно ли запечатлеть то, чем переполнены сердца и тех, кто встречал, и тех, кого встретили?..

Вот они стоят, воины-победители, загорелые, обветренные, и каждый – живая повесть о подвигах.

Окружили москвичи сапера Максима Кувицына. На груди у него три медали и орден.

– Наше дело такое, – рассказывает Кувицын. – Мосты строить, переправы наводить, через минные поля проходы проделывать. Ну, иной раз, конечно, под огнем приходилось действовать. Однажды выползли мы на минное поле, а немцы как раз в атаку пошли. Что ж тут делать? Отбивать надо. Отбили. Маленько погодя они опять пошли. И эту отбили. Да ведь девять атак одну за другой отбивать пришлось! Вот тогда мне и выдали медаль «За отвагу».

У артиллериста Федора Ивановича Берсенева тоже полна грудь медалей и орденов.

– Сталинградец? – спрашивают его, глядя на светло-зеленую ленточку с красной полоской посредине.

– Сталинградец, – гордо отвечает солдат.

На гимнастерке сержанта Голубева четыре нашивки золотистого цвета. Четыре раза был ранен сержант.

– В третий-то раз какой случай был, – говорит Голубев. – В атаку мы шли. Меня осколком в грудь ранило. А рядом наш лейтенант бежал. Его еще тяжелей подкосило. У меня, понимаешь, в глазах потемнело от боли. Кровь течет, а я думаю: не могу оставить своего командира. Через силу, но все-таки вынес его из огня. Добрался до укрытия, лишь тогда совсем сознания лишился. Ну, отлежался в госпитале и, конечно, в свой полк обратно пришел. Тут меня и наградили орденом «Слава»…

Сколько дорог пройдено! Сколько раз смотрели солдаты смерти в лицо. Задыхались от пыли. Коченели в снегу. Через огонь и воду прошли, но разгромили фашизм, добились победы и снова вернулись в свою ненаглядную, родную Москву.

И вот они стоят на площади у Ржевского вокзала перед украшенной цветами трибуной. Начинается короткий митинг в честь возвращения. От имени Московского городского комитета ВКП(б) демобилизованных приветствует тов. Соколов.

– Москва верила, – говорит он, – что вы вернетесь со славой, вернетесь с победой. Вы, москвичи, были храбрыми, умелыми воинами Красной Армии, которая под водительством Генералиссимуса Советского Союза великого Сталина избавила наш народ от фашистского рабства. Сейчас, дорогие товарищи, вы возвращаетесь домой к своим семьям, к мирному созидательному труду. Мы не сомневаемся, что и на мирном поприще вы будете такими же славными и неутомимыми тружениками, какими славными, отважными воинами были на фронте. Поздравляю вас с великой победой и радостным возвращением в Москву!

От трудящихся столицы и от Московского Совета депутатов трудящихся воинов приветствует тов. Парфенов.

С ответным словом выступают воины-москвичи – сержант Николай Шабалин, старшина Илья Гудков и гвардии красноармеец Петр Малашенко.

– Сегодня мы вернулись с фронтов, – взволнованно говорит старшина Гудков. – Пройденный нами путь был нелегок, но битва победно завершена. Мы разгромили фашистов. Возвращаясь в нашу родную семью, возвращаясь к мирной работе, мы обещаем трудиться так же беззаветно и самоотверженно, как самоотверженно сражались мы на фронтах!

Прибывших бойцов приветствует генерал-майор тов. Черных. Он знакомит демобилизованных с порядком регистрации их в военных комиссариатах столицы.

Раздаются возгласы в честь воинов-победителей, в честь вдохновительницы наших побед – великой партии Ленина-Сталина, в честь гениального полководца Генералиссимуса Советского Союза товарища Сталина.

Митинг кончается. Над площадью плывет торжественная мелодия Государственного гимна Советского Союза…

Встреча фронтовиков на Ржевском вокзале

Сколько радостных встреч состоялось вчера на вокзале! Елена Ивановна Ионова встретила своего мужа старшину Ионова, который четыре года пробыл на фронте, сражаясь за честь и независимость нашей родины, за счастье родной Москвы.

Какая-то женщина, судя по погонам, связистка с тремя боевыми орденами на выцветшей гимнастерке, вышла из вагона, взяла вещевой мешок и, улыбаясь, прощается с товарищами:

– Я тут вот, Маросейка, 9, кв. 5.

И только-что отошла она от вагона, подбежала к ней другая женщина в штатском, очень похожая, видно, сестра, обнялись они и заплакали от счастья, от большой волнующей радости.

Николая Григорьевича Корнеева встретила жена. Уткнулась ему в грудь и плачет.

– Коленька, Коленька…

А Коленька, уже начавший седеть с висков, как девочку, гладит ее по голове и утешительно говорит:

– Ну, вот и все. Вот и приехал.

Дети встречают отцов, жены – мужей, сестры – любимых братьев, ни передать, ни высказать счастья желанных встреч.

С вокзала солдаты на автобусах, троллейбусах и трамваях отправляются по домам. Мы едем с одной группой на Пресню. В вагоне тесно, но весело. Едет одна боевая семья. На каждой остановке кто-нибудь да выходит, прощается с товарищами.

– Петрович, заходи, адрес-то помнишь?

– Зайду, – отвечает Петрович, пожилой старшина с подстриженными усиками. Он улыбается, машет рукой и объясняет оставшимся:

– Это ровесник мой Федор Горелкин. Мы с ним два года в одной роте служили.

Против меня сидит смуглый, загорелый гвардеец. Зачарованным взглядом смотрит он в открытое окошко вагона, на мелькающие мимо оживленные московские улицы и, видимо, не в силах сдержать нахлынувших чувств, напевает вполголоса простую, знакомую песенку:

Лев Кассиль

Вот они, символы воинской чести, эмблемы ратной славы, святыни полков и дивизий – боевые знамена, под которыми были одержаны сотни больших и малых побед, слившихся в завершающую великую Победу!.. Рано утром их пронесли по улицам столицы, и теперь ветер шевелит алый бархат и шелк на Красной площади, где выстроились сводные полки фронтов Великой Отечественной войны.

Десятки знамен, овеянных громкой славой недавних боев, сгруппировались на правом фланге каждого сводного полка. Наиславнейшие, наихрабрейшие воины фронтов с орденами и медалями в два-три ряда, с Золотыми Звездами Героев Советского Союза держат древки: каждый фронт, его полки и дивизии доверили свои знамена лучшим, избранным, знаменитым. И, когда выстроились полки от Исторического музея до Лобного места огромной прямоугольной скобой, открытой в сторону Кремля, и знаменосцы заняли свои места возле маршалов, командующих армиями, прославленных генералов Отечественной войны, словно одиннадцать гигантских костров заполыхали над головами героев, над голубыми фуражками летчиков, над касками пехотинцев, над шлемами танкистов, над синими околышами конников, – боевые знамена десяти сводных полков всех фронтов и знамена сводного полка Военно-Морского Флота, на которых бело-голубые цвета моря отразили в себе красноармейскую звезду и эмблему государства рабочих и крестьян – серп и молот.

К полотнищам знамен прикреплены ордена, орденские ленты украшают высокие древки – красно-золотые ленты ордена Ленина, красно-белые – ордена Красного Знамени, зеленые – ордена Суворова… И у каждого знамени – свой путь славы, своя история, своя суровая и прекрасная судьба. Иногда ветер свежего утра разворачивает знамя, и кажется тогда, что разворачивается свиток летописи, на страницах которой записана история подвигов, сражений, побед. Какой грандиозный и тяжелый путь войны проделало каждое из этих знамен, прежде чем удостоиться новой завершающей почести – права быть принесенным на парад Победы в Москве. Под этими знаменами клялись на верность родине и Сталину, под этими знаменами сражались, умирали и побеждали. Тысячи километров военных дорог, сквозь ненастье, стужу и огненную метель сражений прошло каждое из этих знамен. С ними врывались в Кенигсберг и Бреславль, с ними входили в улицы капитулировавшего Берлина. Их приветствовали в Бухаресте и Софии, их славили в Вене и Белграде, их, как знак освобождения, восторженно встречала Прага.

Вот прозвучала команда, литавры пробили вступление к торжественному маршу, полторы тысячи трубачей и барабанщиков грянули все разом, – и пошли полки, поплыли мимо трибун боевые знамена, потекла по площади великолепная и многоцветная река воинской славы.

Гости на трибунах овациями встречают прославленные стяги. Знакомы народу лица многих из героев – знаменосцев, хорошо известна судьба почти каждого знамени.

Парад Победы

Знамя 254-го гвардейского стрелкового имени Александра Матросова полка Ленинградского фронта! Под ним, под этим знаменем, бессмертным подвигом своим украсив его историю, комсомолец Александр Матросов пошел на смерть ради победы и грудью закрыл пулеметную амбразуру немецкого дота.

Знамя 15-й Сивашской дивизии с пятью орденами, первый из которых прикрепил к его полотнищам Владимир Ильич Ленин. С этим знаменем перешагнула дивизия через Одер.

Трижды орденоносное знамя Бобруйской дивизии. Оно рдело в дыму сражений под Москвой. Оно закончило свой боевой путь в немецком порту Ростоке.

Тридцать шесть знамен проплывают перед сводным полком 3-го Белорусского фронта. Сто восемь орденов сверкают на полотнищах, сто восемь орденских лент развеваются на древках.

Знамена 1-го Белорусского фронта, прошедшие от Волги до Эльбы, пронесенные через Варту, Одер и Шпрее, реявшие над войсками, освободившими Варшаву.

Через четырнадцать больших и малых рек перемахнули знамена 1-го Украинского фронта. Под ними сражались у Воронежа, на Украине, в Польше, в Силезии, Саксонии и Чехословакии. Две тысячи километров боевого пути прошли бойцы 1-го Украинского фронта с этими знаменами и принесли их в Берлин.

От донецких степей до Будапешта, Вены пронесли свои знамена бойцы 1-го Украинского фронта. Никогда не склонялись они перед врагом. Но был день, без которого не пройти, не прожить большую войну. В этот день знамена фронта, который звался тогда еще Юго-Западным, поникли над гробом славного генерала Ватутина.

Проплыли мимо трибун славные знамена 4-го Украинского фронта. Под ними бились у Кавказа, с ними переходили Карпаты, их видела Моравска Острава.

Вот прошли со своими соленым ветром одутыми гвардейскими знаменами моряки – и внезапно оркестр, игравший все время бравурный марш, замолк. Только барабаны продолжают рокотать, отбивая трескучую дробь. Сухо и жестко бьют дробь восемьдесят барабанщиков. И под грохот барабанов двести воинов приблизились к мавзолею. Они несут, наклонно опустив вниз, древки знамен; весь вид и цвета этих знамен говорят об иной, зловещей, чужеродной нам и бесславной судьбе их.

То несут трофейные знамена – две сотни знамен германской армии, захваченных нашими войсками. На правом фланге шагает рослый боец. Он несет личный штандарт Гитлера. Неказистый вид у некогда гордой воинской эмблемы фашистского фюрера. Волочится по мокрой от дождя брусчатке черно-белое полотнище, сморщилась крючковатая свастика, обвисли крылья как будто ощипанного орла… А за личным штандартом Гитлера тащатся другие знамена полков и соединений разбитой германской армии. Барабаны все бьют, бьют и бьют, отсчитывая последние шаги на бесславном пути этих разбойничьих знамен. Под ними гитлеровцы думали совершить победоносную прогулку по всему миру. С этими знаменами маршировали берлинские молодчики на своих бесчисленных экзерцирплацах. Под этими знаменами мечтали они пройти парадом по Красной площади Москвы. И вот они здесь, на Красной площади; они достались в боях победителям, героям Красной Армии, освободителям Европы. Около мавзолея устроены деревянные помосты, и на них бойцы швыряют принесенные германские знамена. Все громче и громче грохочут барабаны. Все выше и выше растут ворохи, груды знамен, брошенных к подножью мавзолея. Знамена, словно издохшие, валятся наземь. Они лежат здесь под дождем, будто оболочка лопнувшего пузыря, который недавно еще так спесиво раздувался на всю Европу…

А бойцы, принесшие трофейные знамена, сбросив на помосты у мавзолея свою ношу, словно отряхнув с рук своих ее прах, разом повернувшись, уходят дальше; ритм их твердого шага, шага победителей, подхватывает оркестр.

Парад продолжается.

Вот они, наглядные, предельно несхожие, судьбы знамен и знамения судеб – одну из них, славную, величественную судьбу, которой суждено быть воспетой в веках, отвоевал для себя наш народ-победитель; на другую обрекли себя те, кто запятнал свои черные знамена призывами к убийству и порабощению человечества. Мы заставили эти знамена бесславно склониться ниц, мы вырвали знамя разбоя и убийства из рук преступников, мы подняли над Европой, как зарю, знамя справедливости.

И плывут, плывут мимо трибун светоносные знамена Красной Армии.

Осталось несколько мгновений до начала парада, несколько мгновений ожидания, ожидания яркого, пышного и сладостно-задумчивого. Нет мгновения лучше, чем ожидание этого парада, и нет счастья больше, чем видеть этот парад, великий парад бессмертной славы советского народа!

А внимание ко всему происходящему такое, что громко произносимые слова кажутся шопотом, и звуки мешаются, и звон часов со Спасской башни почти однозначим со звуком каскада, устроенного на Лобном месте. Припоминается, бежит мимо многое, и с мягкой, сыновьей любовью осматриваешь нашу русскую Красную площадь, ее седовласую и в то же время вечно юную древность. И рядом с прошлым встает настоящее, то, которое никак еще не ушло в исторические книги, встают золотые картины Великой Отечественной войны, войны, участники которой построились ныне на изжелта-красноватом клинкере площади. И взмётываешься ты, нахмуренная сталинградская пурга, и сердитые топи под Корсунь-Шевченковским, и глубокие серебристые струи Днепра, и неистово холодные скалы Заполярья, и жаркие берега Черного моря, и тягостные леса Белоруссии, и угрюмые дамбы возле Одера, и злобные хутора Восточной Пруссии, каждый из которых – дот!..

Долго, бесконечно долго будет царить слава наших дней. Каждый человек во Вселенной отныне будет явственно видеть и осязать, – как бы далеко он ни находился, на каких бы расстояниях ни жил от Советского Союза, – будет чувствовать близость благородного, высокого мира, способного жертвовать всем, чем только может пожертвовать человек ради творчества, прогресса, цивилизации, высших устремлений гуманизма, науки и искусства. Безнадежности отныне не существует! Никому не придется душить в себе любовь к светлому, ибо существуют и могут существовать иные отношения между людьми – вечно молодые, обаятельные и совершенно необыкновенные, отношения небывалой дружбы, героизма, взаимоуважения. Именно эти отношения осуществлены в необычайной степени, и люди, осуществившие их, стоят ныне на Красной площади.

Построены войска. Недвижно замерли знамена возле каждого сводного полка. Деловито, в своих парадных мундирах, с боевыми орденами, – знаками торжества и победы, – ходят вдоль рядов генералы, вглядываясь в лица солдат. Фуражки, шлемы летчиков, каски с висячими каплями легкого дождя отбрасывают фосфорический отблеск на серебристо-золотые дорожки песка, пересекающие поле площади. Небо облачно, наполнено влагой, она льется на священные наши поля, торопя урожай… ну, что поделаешь, если дождь! И примиренно глядишь на рассыпчатое серебро в лужицах, по которому шагают люди, и глядишь – не наглядишься в ласковые, мягкие лица вокруг, в загорелые лица солдат, прямо глядящих на кремлевские стены, на мавзолей, на глубоко любимое слово, пересекающее его, – Ленин, на багрянец нашего флага, что расплеснулся за стенами Кремля.

Жарко круглятся трубы оркестров, громкий и невыразимо сладкий марш мерещится, как эхо, которого никто не видит, но каждый слышит. И находящийся здесь, на площади, мнит себя эхом, которого не увидят потомки, но жизнь которого, подобно маршу победы, непременно услышат.

– Спасибо тебе, Отчизна, родившая меня и сохранившая до этих огненных и неописуемо прекрасных дней! – так думает каждый из нас.

Медленной, задумчивой своей походкой, походкой мудреца и мудрого, уверенного в каждом шаге воина, по алому ковру, покрывающему ступени, поднимается на мавзолей И.В.Сталин.

И с каждым шагом его безотчетно растут аплодисменты трибун, выше и выше взметываются руки, и в чрезвычайном напряжении, – даже кажется, что они пошатываются от напряжения, – вытягиваются солдаты, офицеры и генералы. Каждый, видно, дрожит от радости, от умиления, каждый чувствует в своей душе невыразимую нежность, и каждому хочется взглянуть на него, на того, кто создал победу, организовал ее, кто сверг в пропасть пьяный и угарный кошмар, повисший над человечеством и его культурой, кто обеспечил творческий труд и кто обеспечивает его!

Сталин.

Седой академик, молодо сдвинув шляпу на затылок, аплодирует неистово ему. Рабочий, широко раскрыв глаза, знаменитая актриса стоят бок о бок, оба кричат радостное, вскидывая руки. Изобретатель, музыкант, директор завода, опять рабочий и за его спиной низенькая работница с острым лицом, художник, – все умиленно, восторженно аплодируют Сталину, отцу народа, счастью человечества, величайшему полководцу мира! Жадно впитывают они в себя каждое его движение, и в неподвижной преданнейшей жадности глядят ему в лицо войска, солдаты, офицеры и генералы.

Сталин, чуть склонившись, глядит с мавзолея вниз. И хотя между ним и народом некоторое расстояние, но явственно все видят на его лице любовь, неистощимо жадную любовь к народу, к его жизни, к его счастью. Он вглядывается в площадь взглядом доброго, мудрого и преданного своему делу и земле хозяина, и взгляд его похож на крепкий поцелуй, и площадь, понимая его чувства, аплодирует и аплодирует.

– Равнение на средину-у!..

Оркестры вскидывают долгожданный марш. Круглый, красиво выгнутый, катится он по Красной площади, и под звуки его белый конь под синим чепраком скачет от Спасской башни. Маршал Г.К.Жуков, трижды Герой Советского Союза, едет принимать парад. Вороной конь под пунцовым чепраком скачет к нему навстречу. Маршал К.К.Рокоссовский, дважды Герой Советского Союза, командующий парадом, едет с рапортом.

Они объезжают войска, и пышное, стройное, залихватское русское «ура» сопровождает их. Казалось, войска только и ждали возможности закричать это «ура», выразить в нем тот острый восторг, который они испытывают, ту любовь, святую и белую, что заполняет их сердца, ту мучительно сладкую радость, которой светятся их глаза. Излучистое, как река, могучее и мощное, как мысль, многозвучное и многорадостное, как жизнь, и неизбежное, как наша победа, несется это «ура» над Красной площадью, над прилегающими улицами, несется над всем миром, несется, как блестящий символ нашего счастья и торжества. С восхищением слушают это «ура» трибуны, мавзолей; все, кто слышит его, слушают и видят что-то далекое и вместе с тем близкое, что-то горячее и творчески неожиданное: видят свою жизнь, видят воссоздание, видят новые города, заводы, дороги, машины, видят лучистые и мерцающие зарницы необыкновенного!..

И хотя «ура» уже затихло, но кажется, что оно гремит даже тогда, когда маршал Жуков произносит свою речь о победе, о том, как создавалась она, как строилась и как осуществлялась. И, когда маршал заканчивает:

– Великому Сталину ура-а!.. —

это было затихшее «ура» встает во весь свой горячий и жаркий, как лето, рост и опять палящим, знойным жаром обжигает сердца. Понимаешь, что это «ура» – вопрос всей жизни, вопрос того как стать человеком, борцом за человечество, и что ответ на этот вопрос прямо схвачен руками, и что с этим чувством никогда не расстанешься. И понятна, и близка страсть, звенящая в голосе бойцов и офицеров, и понятны слезы восторга, которые дрожат на лицах этих суровых бойцов, слезы, которые невольно переходят на твое лицо. Вольно и светло, как лазурь, бессмертное «ура» великому Сталину!

Словно камни какого-то грандиозного здания, ложатся один за другим залпы торжественного артиллерийского салюта, и жгучей, жаркой молнией прорезают эти салюты свободный и сильный Гимн Советского Союза. 1.400 человек оркестра исполняют его. А затем беспокойный, молодой звук трубы дает сигнал к торжественному маршу.

И под жемчужную трель барабана, под голубые звуки литавр двинулись сводные полки героев.

Идет Победа.

Вы все помните эти тягостные, как мрак, слова: «На всем протяжении фронта от Баренцева до Черного моря идут ожесточенные бои». Вы помните невыносимые страдания, с которыми мы читали эти слова. Враг был силен, коварен, беспощадно жесток и вооружен могучей современной техникой, на врага работала вся порабощенная им Европа.

Народ наш не жаловался. Живой и бурный, как море, он гранитным морем застыл, встал против врага, вдохновенно и величаво опрокинул его и бил до тех пор, пока в доме врага не наступило мертвое, гробовое молчание.

– «На всем протяжении фронта от Баренцева моря»…

И вот теперь великое событие, парад Победы, открывается шествием войск Карельского фронта.

Это те, кто бился у Баренцева моря, кто сквозь жестокий и леденящий мороз проносил свою горячую любовь к родине, к Сталину, кто бился насмерть в тускло-сизом мраке пурги, возле глухих и ненасытных безмолвием скал, возле бездонных морей и рек.

Упорные и властительные, как мысль, вытянуты штыки. Певуче и гармонично шагают в марше бойцы. Какое дивное наслаждение – шагать по площади, глядя на народ, на Сталина! Какое приподнятое и радужное настроение, раздольное и чистое, как поле! Ибо волею, жизнью и подвигами этих бойцов снято со сводки Баренцево море.

За сводным полком Карельского фронта идут ленинградцы. Великий город России, Октябрьская столица, бурный и вдохновенный, как порыв, вечно мощный и молодой, певучий и стремительный, как поток, город-поэт, – он показал нам истинную правду жизни, истинный героизм, истинную и никогда незабываемую историю. Он всегда был историчен и высоко благороден. История его защиты – это защита всей нашей страны от ига немецких захватчиков, и Ленинград показал себя, как силу бурного и вечно шумного прибоя, отбросившего неистовые, грабительские полчища гитлеровцев.

Идут герои Первого Прибалтийского фронта. Бледно-лазурное, мечтательное море, песчаные дюны, сосны под неумолчным ветром. Здесь родились подвиги бойцов, освобождавших Прибалтику, здесь закладывались, как прочнейший фундамент эпоса, те песни, которые поют о них. Мерно и уверенно шагают они на первом параде мирного времени, того времени, которое они завоевали для Прибалтики.

Идут ветераны и молодежь Третьего Белорусского фронта. Они первыми перешагнули границы Германии, той фашистской Германии, которую они перед тем заботливо и густо били под Орлом, под Минском, под Каунасом и добивали, превращая германскую хвастливость в серую пыль, под Кенигсбергом, взяв яростным, безмерным по дерзости штурмом столицу Восточной Пруссии – Кенигсберг.

Раздольный и размашистый барабанный бой звучит особенно победно и огненно. Двести бойцов, двести героев, под этот звонкий и голосистый бой, несут, склоненно, знамена. По шелку и атласу их – мрачные знаки, знаки насилия, высокомерия и тупости.

Поверженные знамена

Это – эмблемы фашизма, свастика, эмблемы гитлеровской Германии, те эмблемы, которые кровью хотели нависать над всем миром. Среди этих знамен – знамя людоеда, тупого крикуна, личный штандарт Гитлера.

И ныне эти знамена, волочась по камням Красной площади, руками наших бойцов брошены к подножию мавзолея.

Прекрасная, светлая и пылкая Победа принесла их сюда, бросила их к ногам советского народа, бросила с такой мощью, что никогда отныне не поднимутся они, как никогда не поднимется фашистская Германия.

Идут и идут сводные полки, идут неудержимым, размашистым и в то же время степенным шагом, шагом победителей. Алые и пылающие, как розы, веют над ними знамена; высоко и светло поет оркестр, и горящая, алмазная роса дождя лежит на их оружии.

Идет сводный полк Второго Белорусского фронта, идет слава взятия Гдыни, Гданьска, Штеттина и многих германских городов.

Идут герои Первого Белорусского фронта, те, что прошли от Волги до Эльбы, те, что взяли Берлин. Идет Первый Украинский фронт. Сводный полк 4-го Украинского фронта. Второго Украинского… Третьего Украинского… никакой буйной и вдохновенной речи нехватит для того, чтоб описать их подвиги, то, что сделали они для славы и процветания нашей родины, и много лет скромные художники и писатели нашей страны будут говорить о их деяниях, о их жизни, о том, что мы сейчас еще так кратко называем подвигом. Подвиг их раскрыт нашими сердцами, нашими думами и, несомненно, будет раскрыт красками, чтобы все человечество узнало героев полностью, со всеми их думами, заботами, чтобы полностью была раскрыта их любовь к родине, создавшей их, любовь, благодаря которой родился их подвиг.

Они идут. Когда они равняются с мавзолеем, сабли офицеров, весело отливая голубым, поднимаются в воздух. Штыки солдат приобретают какую-то особенную четкость, и кажется, что сердца перелились в блеск сабель, в эти штыки. Они салютуют Сталину. Они глядят на него. И слышится в их шаге, в блеске их оружия, в каждом их движении безмерная и благоуханная радость победы, безмерная слава нашей жизни, нашего дерзновенного и сладкогласного Отечества, всей нашей Советской страны!

Анатолий Софронов

Столица еще мирно спала. На улицах было тихо и пусто. В длинном коридоре красноармейской казармы, где отдыхали приехавшие в Москву на парад воины Первого Украинского фронта, бодрствовал только дневальный. Но вот ровно в четыре часа на широкий казарменный плац вышел горнист, и в утренней тишине резко прозвучал сигнал подъема.

Солдатский день начался. Но это был необыкновенный день. День радостного волнения. Через несколько часов солдаты пройдут по Красной площади, их увидит сам Сталин. И эти несколько минут, пока полк пройдет мимо гранитного мавзолея, запомнятся на всю жизнь…

После завтрака полк строится на плацу. Выходит рота знаменщиков. Среди тех, кто удостоен чести нести боевые знамена, мы видим трижды Героя Советского Союза гвардии полковника Александра Покрышкина. Впереди батальонов встают их командиры. Это генералы, прославленные в боях. Четвертым батальоном командует генерал-лейтенант Сухов. Его войска отличились в Берлине…

Подается команда: «Смирно!» Все замерло. Все готово к тому, чтобы следовать на Красную площадь. Полковой оркестр под управлением майора Мостова играет бравурный марш. В 6 часов распахиваются ворота, и полк выходит на московскую улицу.

Уже самый путь к Красной площади напоминает триумфальное шествие. Москвичи радостными криками приветствуют героев-фронтовиков. По обеим сторонам тротуара за полком валит толпа ребят. Они узнают: «Вот это Бакланов», «Покрышкин, Покрышкин идет», «Танкисты!»…

Грохочут залпы орудий, и отдается команда:

– К церемониальному маршу!.. – Полки зашевелились и тронулись. Первый Украинский идет вслед за Белорусским. Впереди маршал Конев. Герой Украины. Освободитель Праги…

После парада полк возвращается снова в казарму. Он идет мимо выстроившихся шпалерами москвичей. Трудно итти. К солдатам подбегают женщины, старики, дети целуют их, обнимают, словно родных.

– Родные!

– Слава героям!

К правофланговому первого батальона, невысокому, коренастому сержанту, на груди которого блестит золотая звезда, подходит пожилая незнакомая женщина и на ходу целует его, говоря:

– Сыночек!..

В казарме героев ждут приглашения. Их зовут к себе в гости пионеры, студенты, рабочие. Не принять приглашения – значит обидеть. Группы участников парада отправляются в гости.

Вечером в полку праздничный офицерский ужин. Его открывает заместитель командира сводного полка гвардии полковник Петров. Он благодарит участников парада и провозглашает первый тост за Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища Сталина.

За столами на ужине собрались пехотинцы, летчики, танкисты, артиллеристы, – все прославленные воины. На груди у них сверкают боевые ордена. Здесь присутствуют такие герои, как Половец или гвардии полковник Бельский, с которыми встречались мы в самые трудные дни в Сталинграде, видели их на Курской дуге и расстались на Эльбе, чтобы снова встретиться в день парада в Москве.

Прославленный генерал артиллерии, чьи пушки гремели на Шпрее, предлагает тост – «За победу!». А творцы победы, добывшие ее в боях, сидят здесь за праздничным столом, спаянные великим чувством военного братства.

Вечер заканчивается выступлением полковой самодеятельности. Старший сержант Студенков играет на аккордеоне, поет старшина Талакунский, пляшет сержант Стебляк. Эти артисты – мастера не только в музыке или пении. Они солдаты. Они дрались на Одере, шли по дорогам Силезии, воевали на Шпрее. Это одна боевая семья.

Вечер закончился поздно. Но небо Москвы сияло огнями. Москва ликовала. И люди в красноармейской казарме вдруг еще сильнее почувствовали, что холод сырых землянок, смертный огонь атак, грохот артиллерийских налетов, – все четыре года фронтовой жизни уже позади. Завоевано больше, чем Кенигсберг, Вена или Берлин. Завоевано счастье Родины.

Не спалось Москве в ночь на двадцать четвертое. В парадных допоздна хлопали двери. В квартирах не умолкали телефонные звонки. Свет горел в окнах. Вместо того, чтобы лечь спать, вернувшись из вечерней смены, люди стучались к соседям, долго расхаживали с ними по коридору, толковали о том, о сем и, наконец, зазывали к себе: все равно не уснуть, до утра уже недолго. Стояли у раскрытых окон, всматривались в синий предутренний город, слушали отдаленный гул, доносившийся со стороны Красной площади и Кремля, где ночным бивуаком расположились танки. Шарили в кухонных столах и буфетах, тайком от хозяек вытаскивали на стол кое-что из припасов, прибереженных на праздник, тихонько звенели стаканами…

На улице накрапывал дождь. Холодный ветер задувал в окна. На измятых подушках беспокойно ворочались дети, бормотали что-то во сне, вскакивали, трясли в руках будильник, им казалось, что часы остановились и теперь все пропало, никто не знает, когда нужно вставать. Один из мальчиков поднялся в четыре утра и, выдержав тяжелую схватку с родителями, выбежал из дома, чтобы посмотреть на танки и кавалерию до начала парада. Мать долго кричала ему в окно, чтобы надел галоши. Ей казалось, что только у нее вырос такой беспокойный мальчишка. Но по улице бежали к Красной площади целые ватаги вз'ерошенных, вспотевших от волнения мальчиков. Они знали, что в этот ранний час войска еще стоят в преддверии площади. Потом будет поздно, потом все двинется. Нужно все осмотреть, все выяснить, если удастся, даже собственными руками пощупать гусеницы танков и постоять возле холеных нетерпеливых коней. Справедливость требует отметить, что раньше всех появились в местах сосредоточения войск подростки в возрасте от десяти до пятнадцати лет. Это были самые ревностные инспекторы парада. Они явились домой с мокрыми ногами и заявили, что на улице совершенно сухо, так сухо, что танкистам приходится поливать свои танки из резиновых шлангов, и вообще они пришли домой на минуточку, перекусить и тотчас же бежать обратно, на улицу.

Что ж было сердиться на мальчиков, если их отцы тоже не спали, поднимались ни свет, ни заря, а многие и вовсе не ложились, так и просидели за разговорами до утра. Что ж делать, если не спится. Бывает у людей такая бессонница, когда назавтра предстоит что-то большое, счастливое, и нахлынут воспоминания тяжелых лет, предшествовавших этому дню, и немыслимо быть одному, нужно, обязательно нужно видеть всех, с кем пережито большое, суровое время. И свет горел до утра во многих московских домах.

С рассветом, сереньким, хмурым, как будто наперекор этой хмури, во всех концах города, пробуя голос, как утренние петухи, запели трубы, где-то перекликнулся с ними баян, ему ответил другой, на веселые голоса отозвалась чья-то губная гармоника, послышался шум шагов на асфальте, заскрипели двери в под'ездах, – Москва выходила на улицы. Вся разом, всеми людьми, далекими своими окраинами, фабричными поселками, целыми районами, сливаясь на перекрестках в одну общую волну, устремившуюся в сторону Красной площади, где уже гремела гулом моторов и звонким цоканьем кавалерии тысячеголосая музыка парада.

Удивительно бывает в Москве это мерное и в то же время плещущее весельем, торжественное и совершенно непринужденное, вольное, кипучее, всколыхнувшее всех от мала до велика движение грандиозных человеческих масс к Кремлю. За время войны мы отвыкли от этого зрелища. Были месяцы, когда сама Москва была участком фронта, узлом многих армейских дорог. Гул канонады проносился над ней. Угрюмо выли сирены воздушной тревоги. Женщины, старики и подростки рыли траншеи, держали вахту на крышах, несли санитарную службу, боролись с огнем и пожарами. Столица стала военным лагерем, а люди ее – солдатами обороны. Когда фронт отодвинулся, Москва попрежнему оставалась для него арсеналом. Она была суровой и сдержанной, подчинилась законам войны, строгой экономии сил и средств, нужных фронту, и не было празднеств и шествий на ее площадях, темных, погруженных ночами во мглу. Так жила вся страна, и великим напряжением сил она добилась победы.

И вот уже второй раз мы видим Москву, возрожденную к радости. День 9 мая был, как первый, свободный, всей грудью выдох человека, вынесшего на своих плечах небывалую тяжесть и распрямившего сильное тело, – он высоко поднял голову, кровь бурлит в его жилах, он подставил лицо лучам раннего солнца и жадно вдыхает живительный воздух раннего утра. Как светло вокруг, какие просторы открылись, и далеко, далеко, до самого горизонта, виден пройденный путь! И был второй день – Москва принимала Героев, людей великого фронта.

И погода-то выдалась неважная, набухшие влагой облака нависли над городом, брызнул дождь, – но куда там, разве удержишь в домах москвичей, если с рассвета песня гуляет за окнами и рвется навстречу фронтовым людям, героям, созванным в столицу с самых отдаленных границ нашей Победы, с Дуная и с Эльбы, с Карпат и с берегов Ледовитого океана. Фронт в гостях у Москвы! Он склоняет к ногам Сталина и его маршалов знамена, захваченные у врага. И столица всем своим людом устремилась на улицы, по которым пройдут, возвращаясь с парада, сыны великой Победы.

Дождь. Свежий ветер дует в лицо холодными брызгами. Что ж – это фронтовая погода. Она ближе напомнит нам окопную четырехлетнюю страду. Так говорили люди в колоннах, и хотя демонстрацию пришлось отменить, празднество продолжалось веселой волей народа. Войска возвращались с парада. Сотни тысяч людей тесно прижимались почти к самым шеренгам бойцов, всматривались в их лица, что-то кричали в восторге, бросали цветы, и даже ветхие старухи, сложив быстро зонтики, протискивались вперед, чтобы помахать рукой и что-то свое, ласковое, тихое, сказать проходившему мимо загорелому юноше в каске.

Маленькие бродячие оркестры появились в толпе. Один музыкант пришел с баяном, другой – с гитарой, они встретились и пошли дальше вместе, наигрывая веселую песню. Лил дождь, но и под дождем появлялись в разных концах улицы танцующие пары. Иные кружились, раскрыв над собой зонт, другие, напротив даже шляпы снимали, чтобы дождь побрызгал слегка на разгоряченное в пляске лицо, и так удивительна и прелестна была картина веселящейся в ненастье столицы, что на одном из балконов на улице Горького художники вынесли на воздух холсты, прикрыли их тоже зонтами и, мокрые, возбужденные невиданным зрелищем, набрасывали на память, а может быть, для истории панораму праздничной улицы под летним дождем.

Все правила уличного движения пришлось отменить в этот день. Ликующий народ установил на время свои собственные веселые законы. Бесцеремонно завладели площадями танцующие юноши и девушки, и автомобилям на перекрестках пришлось долго и жалобно выпрашивать милости, чтобы пропустили их следовать дальше. Один водитель, подчинившись новым законам, раздобыл где-то губную гармонику и, забыв о клаксоне, высунувшись из кабинки, наигрывал славную песенку, и этого счастливца первым пропустила смеющаяся московская улица.

День был на исходе, а на улицах стало еще теснее. В праздничных огнях площади были, как бальные залы, и самой счастливой из девушек была та, с которой танцовал человек с золотой звездой на груди, но только на минуту счастливой, тут же подруги ее увлекали Героя с собой, из танца в танец передавали его друг другу, пока, усталый, смеющийся, он не начинал молить о пощаде, об отдыхе.

И вдруг все замерли. В сетке дождя и тумана возвысились над городом колонны могучего света, и на этих колоннах как будто покоились облака высоким, лучезарным сводом, и это был как бы замок Победы, вместивший в себя всю громаду Москвы и ее далекие пригороды, и миллионные массы людей. Красные, зеленые, серебряные гроздья света вспыхивали в темном небе.

Незабываемые минуты! В небе, ярко освещенном лучами прожекторов, москвичи видят портреты Ленина и Сталина.

И именно потому, что это празднество света происходило в тумане ненастного вечера, и свет отражался туманом, волнами реял над городом, уходил в облака, проливался ручьями в далекие края неба и опять низвергался на землю каскадами многоцветных лучей, – поэтому именно свет казался крылатым, он весь был в движении, в буре и в натиске, как наше время, как наша страна.

Так пришла ночь: новыми приливами света.

И празднество продолжалось. Не могли затихнуть площади, не хотели расстаться друг с другом миллионы людей, свидевшиеся и подружившиеся в славный день ликования, не унимались оркестры, не хотела думать о сне юность великого города.

В тот день Москва встретилась с Фронтом!