Fedor von Zobeltitz DAS HEIRATSJAHR

Перевод с немецкого Александры Варениковой

Серийное оформление и иллюстрация на обложке Екатерины Скворцовой

Оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий

© А. М. Вареникова, перевод, 2025

© Е. С. Скворцова, иллюстрация на обложке, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Иностранка®

В так называемом садовом салоне господского дома старый Ридеке давал указания, касающиеся завтрака. Как обычно, это занимало много времени, поскольку по утрам старый Ридеке никогда не спешил. Месяцем ранее ему исполнилось шестьдесят, однако он сохранял былую стать. В тот день он подчеркнул ее, надев белую льняную куртку в синюю полоску вместо длинной ливреи. Шейный платок был, как всегда, повязан со всей тщательностью. По мнению Ридеке, именно по этой детали можно было понять, стоит перед тобой господский слуга или же обычный лакей. Современные галстуки казались ему чем-то ужасным. На шее следовало красоваться узкому белому платку, сложенному вдвое и свободным узлом повязанному вокруг шейного воротника. Только такой подобал господскому слуге.

Расставляя вокруг начищенного до блеска самовара чашки и тарелки, Ридеке улыбался тонкой улыбкой дипломата, скрывающего истинные чувства. Она почти всегда озаряла его гладко выбритое лицо. Графа Тойпена, давно отошедшего от дел, отличала та же самая привычка, оставшаяся со времен дипломатической карьеры. Поскольку Ридеке был камердинером старого господина задолго до того, как тот ушел на покой и поселился в Верхнем Краатце, вежливая улыбка прилипла и к нему.

Стол, наконец, был в порядке. Самовар сиял, однако на низеньком буфете у стены стояла еще и кофеварка. Если старые господа предпочитали чай, то их дети по утрам пили кофе. Судя по тому, что на столе красовалось восемь чашек, семья была немаленькая. Именно так и обстояли дела: вместе с хозяином дома бароном Тюбингеном, его супругой и детьми, которых звали Бенедикта, Бернд и Дитрих, проживали отец баронессы старый граф Тойпен, англичанка Бенедикты мисс Нелли и подружка девушки, юная Трудхен Пальм – дочка аптекаря из местечка Зееберг.

Старый Ридеке посмотрел на восемь чашек и с благосклонной улыбкой кивнул. Он любил, когда все были в сборе. Вскоре людей за столом должно было стать еще больше. Ожидалось прибытие нового домашнего учителя для барчуков и, прежде всего, барона Макса, первенца владельца Верхнего Краатца, полтора года проведшего в Африке среди черных бестий. Африканский путешественник на тот момент являлся «гордостью дома» – именно так назвал своего внука граф Тойпен за обедом днем ранее. При этих словах улыбка Ридеке стала шире и немного утратила дипломатичность, поскольку он вспомнил, как всего за два года до того тот же самый граф Тойпен заявил, что Макс «позор семьи»…

В садовом салоне было весьма уютно. На расписном плафоне фавн целовался с нимфой. Обоим было лет под сто, и за все эти годы краски подновлялись всего раз, причем маляром из соседнего уездного города. То, что над сценой поработал не художник, было видно по стилю, но добрый малый, во всяком случае, постарался удовлетворить желание и требование баронессы прикрыть пышные формы нимфы, сделав ее одеяние более скромным, чем было задумано изначально. Обращенное к зрителю левое ухо нимфы было удивительно красным. В этом месте не так давно откололся кусочек штукатурки. Выглядело это отвратительно, но посылать по такому незначительному поводу за маляром из Зееберга не захотели, так что реставрационные работы взяла на себя Бенедикта. Она не ошиблась с оттенком, просто другого красного, кроме киновари, у нее не было. Ухо вышло недурно, но отец девушки счел, что нимфа его будто отморозила. На эту шутку дедушка примирительно сказал, что старые голландские мастера всегда любили сильные цветовые контрасты и Бенедикта, ясное дело, хотела соответствовать именно им.

На стенах залитого солнечным светом большого зала висели многочисленные рога. И Тюбинген, и его тесть были заядлыми охотниками. Несмотря на свои семьдесят два, старый граф частенько вешал на плечо охотничье ружье и отправлялся бродить по полям и лесам. Если ему не случалось подстрелить благородную дичь, он приносил домой хотя бы ворону или сову, из которых делались чучела для Бернда и Дитера.

Ридеке распахнул большую стеклянную дверь, ведущую из садового салона на открытую веранду. С нее открывался вид на переднюю часть парка с чудесной широкой аллеей, обсаженной ореховыми деревьями, которая вдалеке упиралась в запертые железные ворота. Час был ранний, еще не пробило и семи, и парк полнился прелестью свежести, оставленной отрадной прохладой июньской ночи. Справа и слева от аллеи простирались обрамленные напоминающими кулисы боскетами широкие луга, поблескивающие от утренней росы. По краю низины среди кустов сирени, калины, жасмина и спирей мерцала лента ручья, исчезающая в темной зелени живой изгороди, чтобы позади господского дома влиться в пруд, который Бенедикта окрестила «лебединым озером». Луга не были подстрижены на английский манер, а росли свободно, чтобы быть скошенными на сено. Так что зелень была усыпана цветами всевозможных оттенков.

Привлеченный красотой утра старый Ридеке вышел на веранду и по широкой каменной лестнице спустился в сад. Там он столкнулся с молодым парнем, одетым, как и он, в полосатую льняную куртку, а также в высокие сапоги с отворотами и узкие белые кожаные брюки. В руке у юноши была плетеная корзинка, полная полевых цветов, трав и листвы.

– Доброе утро, герр Ридеке! – сказал он и кивнул.

– Доброе утро, Штупс! – ответил старик. – Куда зелень несешь?

Парень со странным именем Штупс остановился и довольно ухмыльнулся.

– В людскую, – заявил он. – Гирлянды должны уже давно быть готовы, но, как видно…

– Как видно, – неодобрительно повторил Ридеке, – девки опять пронежились на перинах до шести и теперь отправили за цветами тебя! Не оставляй это так! Обычно ты за словом в карман не лезешь!

– Что вы, герр Ридеке, я с удовольствием! – возразил Штупс. Ридеке было известно, в чем дело.

– Послушай-ка меня, Штупс, – серьезно начал он, сохраняя на лице любезную улыбку. – Мимо меня не прошли незамеченными твои нелепые ухаживания за Альвиной. Ты ей недавно даже с ярмарки брошку привез. Для таких дел ты еще слишком мал, Штупс, запомни это! Едва шестнадцать исполнилось – а уже за юбками бегает! Не выполняй ты при этом свои обязанности, давно бы прижал тебя к ногтю, но пока что ограничусь выговором. Ты знаешь, что я присматриваю за тобой не только по приказу барона, но и потому, что обещал это твоей матери. От моих глаз ничего не утаится! Подобные шуры-муры тебе не пристали – из этой ерунды не выйдет ничего хорошего, послушай знающего человека! А теперь отправляйся к девушкам, отдай им цветы и скажи, что герр Ридеке запрещает использовать тебя как мальчика на побегушках. Тебе есть чем заняться. Герр барон может в любое время потребовать умываться и станет ругаться, если тебя нет на месте. Соберись!

Покрасневший Штупс удалился чуть ли не бегом, чтобы вызвать внизу в людской, где четыре особы женского пола плели венки и гирлянды, волну возмущения сообщением о приказе герра Ридеке.

Последний, слегка покачав головой, подумал о легкомыслии молодежи, двинулся направо, завернул за угол большого четырехугольного особняка и направился было в ягодный сад, в котором в этом часу обычно лакомились павлины, но тут раздался звук открываемого окна.

– Эй, Ридеке! – послышался приглушенный голос.

Ридеке посмотрел наверх и принял подобающую позу. Из окна показалась растрепанная светлая девичья головка. Красные губки улыбались, глаза хитро сверкали.

– Фройляйн? – отозвался старик и добавил: – Прекрасного вам доброго утра, любезнейшая фройляйн!

– Доброе утро, Ридеке! Ридеке, ты можешь поймать мне лягушку?

Старик сильно удивился.

– Лягушку? – повторил он. – Это будет нелегко – с моими-то старыми ногами. Зверушки проворнее меня, к тому же они скользкие: только схватишь, как она дальше ускакала. Я скажу Штупсу. Вам сию же минуту нужно?

– Да, разумеется, – ответила фройляйн. – Хочу посадить ее в умывальник мисс Нелли.

– Но, фройляйн, – испугался Ридеке, – будут же браниться!

– Да, будут, – согласилась Бенедикта. – Знаешь что? Принеси-ка мне клубники. Крупной и спелой!

– Хорошо, фройляйн, это мне куда приятнее, чем лягушки…

Девушка кивнула. Окно тихо затворилось. Белая занавеска на нем слегка колыхнулась.

В спальне девушки царили жемчужные сумерки. Комната была большой, но обстановку никак нельзя было назвать роскошной. Вместо ковра перед обеими кроватями лежало по шкуре. Интерьер составляли два туалетных столика, большой шкаф с зеркалом и пара литографий в золотых рамках: битва при Банкер-Хилле и Фридрих Великий под Цорндорфом. Над одним из столиков красовались десятка два-три ярких новогодних, именинных и рождественских открыток, в художественном беспорядке прибитых на стену маленькими гвоздиками. Среди них было несколько картинок из упаковок говяжьего экстракта Либиха и пара ярких реклам.

Рядом с пустой кроватью Бенедикты почивала ее подружка Трудхен, казавшаяся поутру несколько менее симпатичной, чем при свете дня. Ее хорошенькое личико было покрыто миндальными отрубями, а темные локоны накручены на папильотки. Лежащие поверх одеяла руки скрывали длинные потертые замшевые перчатки. Девушка спала крепко и спокойно, приоткрыв рот. Бенедикта полагала, что Труда иногда храпит, как взрослый мужчина.

Она отскочила от окна, с улыбкой посмотрела на сопящую подругу, подкралась в своей длинной, до щиколоток, ночной рубашке к неплотно прикрытой двери в соседнюю комнату, прислушалась и осторожно открыла ее. В этой несколько более уютно обставленной спальне также царили сумерки. Перед туалетным столиком размещалась большая резиновая ванна – символ английской чистоплотности. На кровати под пологом из кретона в цветочек сном праведницы спала мисс Нелли Мильтон.

В этот момент в дверь осторожно постучали. Бенедикта с готовностью подскочила к ней и через щелку взяла из рук Ридеке ягоды клубники, лежащие на большом виноградном листе. Они были превосходными: темно-красные, овальные, сорта «Король Альберт фон Саксен», который так любил дедушка Тойпен, живо интересовавшийся садоводством в стремлении походить на Болингброка. Бенедикта выбрала самую большую ягоду, своего рода клубничный колосс, и юркнула с ней назад в кровать. Склонившись над Трудхен, она сунула клубнику в ее по-прежнему открытый рот, после чего быстро натянула одеяло до самого подбородка и усердно засопела, втайне ожидая результата учиненного безобразия. Долго притворяться ей не пришлось. Трудхен сначала запыхтела, потом захрипела, затем застонала и стала судорожно сглатывать – внезапно с диким воплем она вскочила с кровати.

– На помощь! Дикта, Нелли, на помощь! Я умираю, умираю!

В соседней комнате началась суета. Побледневшая от ужаса мисс Нелли ворвалась в спальню. Бенедикта взяла себя в руки и сделала удивленное лицо.

– For God’s sake![1] – воскликнула миниатюрная англичанка и уставилась на Трудхен так, будто увидела привидение. – Труди, что ты натворить?

Стоящая у туалетного столика Трудхен налила себе стакан воды и стала на все лады полоскать горло, размахивая при этом обеими руками.

– Не трогайте меня! – кричала она, сплевывая. – Мне нужно ее достать – я умираю – о боже, боже, боже! Постучите мне по спине, мисс Нелли, и ты тоже, Дикта, я проглотила летучую мышь! Дайте мне еще воды…

– Нет, молока! – возбужденно выпалила мисс Нелли. – Горячее молоко! – Она подскочила к колокольчику со шнурком и принялась звонить. – Молоко! Очень горячее! Оно убить животное!

Звонкий звук колокольчика поднял на ноги всех. В особняке стало шумно.

Тут испугалась и Бенедикта. На такое она не рассчитывала. Дело могло кончиться для нее домашним арестом.

– Да не кричи ты так, Трудель! – вмешалась она. – Нелли, ради бога, прекрати трезвонить! Это была всего лишь клубника.

– Нет! – проскрипела Трудхен и снова схватила стакан воды. – Я чувствую его – это все-таки был жук, он ползает в желудке, он хочет наружу!

– Принесите горячее молоко! – велела мисс Нелли через открытую дверь двум горничным, явившимся на зов. – Много горячее молока, ведь там…

– Ерунда! – перебила Бенедикта, которая тоже выбралась из кровати. – Это была просто шутка! Я засунула в рот Трудхен ягоду – вон остальные лежат! Не надо сходить с ума!

Дверь в спальню резко распахнулась, и вошла фрау фон Тюбинген, все еще в ночном чепце и широком шлафроке из выцветшего синего бархата.

– Ради бога, дети, – пробормотала она, – в чем дело?

Трудхен села на стул, плача и продолжая сглатывать. Бенедикта выглядела крайне расстроенной, а мисс Нелли удалилась в свою комнату. На вопрос никто не ответил.

– В чем дело? – повторила баронесса. – Трудхен, дитя, почему вы в слезах? Бенедикта, что случилось?

Обе девушки понурили головы. Фрау фон Тюбинген начала терять терпение. Она подозревала, что Бенедикта снова учинила какую-то шалость.

– Мисс Нелли! – позвала она громко. – Я хочу знать, что это за спектакль! Вы наверняка все слышали!

– Так точно, фрау баронесса, – ответила Нелли из соседней комнаты. – Фройляйн Труда решить, что проглотить жука, но оказаться, что это не так.

– Это была просто ягода клубники, – очень тихо добавила Бенедикта. – Мамочка, я пошутила, ведь Трудхен всегда спит с открытым ртом…

К счастью, в этот момент в коридоре этажом ниже раздался звучный удар гонга, отчасти заглушивший нотацию, читаемую матерью, но лишь отчасти. Можно было разобрать, что она думает о шутке Бенедикты и как совершенно справедливо осуждает ее поведение с позиций хорошего воспитания, данного девушке из благородной семьи. Юной даме из такого дома не пристало засовывать в рот спящему человеку клубнику, не говоря уж об опасности попадания не в то горло, если подобное действие произведено без должной осторожности и аккуратности. Однако же в случае Бенедикты взывать к здравому смыслу и женской мудрости бесполезно, поскольку она все никак не повзрослеет. А самое главное, какой скверный пример она подает обоим своим братьям!

Нашпигованная иностранными словами речь была долгой и произносилась самым строгим тоном, однако в ней то и дело проскакивали тихие нотки беспокойства. Бенедикта, поначалу, скривив рот, сидевшая на кровати с прямой спиной, с каждой фразой становилась все меньше, съеживалась и, наконец, забралась под одеяло, что стало для мамы знаком сожаления о содеянном и раскаяния. Закончив отчитывать дочь, она повернулась к Трудхен, только теперь заметив детали ее ночного туалета: отруби на лице, перчатки и папильотки, вызвавшие у нее возмущение, поскольку аптекарскую дочку она почитала за оплот благодетели и хорошего воспитания. Однако женщина ничего не сказала: за дверью комнаты стало шумно. Оттуда доносился громкий голос барона Тюбингена, также желающего знать, что вызвало крики в комнате девочек, успокоительное бормотание старого графа Тойпена и улюлюканье разбуженных мальчиков, подражающих индейцам.

– Теперь одевайтесь! – велела фрау фон Тюбинген и вышла, тут же столкнувшись с отцом и супругом. Бернд и Дитрих стояли в дверях своей комнаты, с любопытством ожидая рассказа о случившемся. Оба десятилетки – они были близнецами – снова подняли крик, как только мать закончила историю о клубнике, и расхохотались во все горло. Барон, напротив, сильно разозлился.

– Уму непостижимо! – возмущался он. – Ягода клубники! В рот, ты говоришь? Прямо в рот?! Какая гнусная шалость! А если бы Труда задохнулась? Один как-то раз насмерть подавился тут персиковой косточкой. Так продолжаться не может, Элеонора! Я отправлю Дикту в пансион. У нее одни проказы в голове!

– И в кого же это она такая, дорогой Эберхард?

– В меня? Ха-ха-ха – снова я это слышу! Когда дети ведут себя скверно, всегда виноват отец. Но ты же мать, Элеонора, и если…

Хрупкий старик Тойпен, облаченный в древний бледно-желтый шлафрок, умоляюще поднял руки.

– Дети, не ссорьтесь – прошу вас!

– Дорогой папа, ты же согласен, что так продолжаться не может. У меня больше нет сил. Мисс Нелли совершенно не годится в наставницы для Дикты. Я хотел пожилую даму с достоинством…

– Я знаю, Эберхард, милый! Она не продержалась бы и четырех недель. Ты уважаешь возраст так же мало, как и…

– Дети, не ссорьтесь – прошу вас!

– Дорогой папа, это не ссора, а обсуждение текущих проблем. Просто обсуждение. Дитер и Бернд снова остались без учителя на целый месяц…

– Потому что последний, по твоему мнению, слишком усердно пичкал их историей древностей…

– Нет, потому что он для тебя был недостаточно утонченным! Все время ел с помощью ножа! Но от этого его можно было просто отучить…

Граф Тойпен снова умоляюще поднял руки.

– Все это в самом деле необходимо обсуждать тут, на проходе? – посетовал он, плотнее запахивая шлафрок. – Во-первых, мы все тут насмерть замерзнем и… Господи! Как же кричат мальчики! – не закончив фразы, он заткнул уши и поспешил прочь.

Тюбинген устремился в комнату близнецов, которые, одеваясь, исполняли воинственный танец, набросился на них, отодрал обоих за уши, после чего наконец вернулся в собственную спальню, находящуюся подле комнаты баронессы в конце длинного коридора, идущего через весь верхний этаж и пересекающего прихожую.

Выпустив пар, Тюбинген успокоился. Он даже негромко смеялся, пока умывался, учинив в спальне потоп. По полу текли ручьи. Циклопическая фигура барона склонилась над умывальником. Из губок, которые он обеими руками выжимал себе на спину, брызгала вода. С волос и бороды лилось. Барон фыркал, постанывал и непрерывно говорил сам с собой. История с клубникой его все же позабавила. Он любил похожих на себя людей, даже если и возмущался их поведением. Элеонора была совершенно права: Дикта пошла в него – настоящая фон Тюбинген. Отличная девчонка, но шалунья. Мальчишки были такими же – кроме Макса, старшего. Он унаследовал дипломатичность Тойпенов…

Аист посетил семью Тюбинген трижды, но с большими перерывами. Максу было двадцать восемь. Бенедикта увидела свет десятью годами позже, а близнецы родились спустя еще восемь лет. Тут толстый Тюбинген перепугался. К такому благословению небес он готов не был. Трое сыновей – многовато, он рассчитывал от силы на двух. Макс по праву первородства должен был унаследовать Верхний Краатц, а второй, родись он, поместье Драке в Померании, попавшее в семью через Тойпенов. Теперь же вместе со вторым сыном появился третий, что совершенно спутало отцовские планы. Выяснить, кто из близнецов родился первым, не представлялось возможным. Они появились на свет с разницей в двенадцать минут, но были настолько похожи друг на друга, что уже через полчаса после рождения нельзя было понять, кто есть кто. Отец и дед полагали, что первенец Дитер, мать клялась, что Бернд, а повитуха и вовсе не помнила, как было дело, за что получила головомойку. Мальчики до поры до времени воспитывались дома, как придется, после чего должны были отправиться в Лигниц в дворянский лицей и стать офицерами. Оставалось надеяться, что все как-то само собой образуется.

Барон Тюбинген закончил одеваться. Туалет его был до крайности прост. Тюбингену было плевать на свой внешний вид, что не переставало раздражать его жену, не разделяющую подобное философское пренебрежение внешним лоском. Обычно – и в тот день тоже – он носил довольно потасканную куртку неопределенного цвета, в широких карманах которой образовался целый склад самых разных предметов, таких как: напоминающий кинжал перочинный нож, садовый секатор, самшитовая табакерка, непомерного размера красный носовой платок, потертая сигаретница с длинными желтыми и на диво пятнистыми голландскими сигарами, а иногда еще и картофелины с поля, гильзы и бумажные пыжи, спичечные коробки, собачий свисток, а также утренняя почта, свежие газеты и изредка жук-олень для Бернда или древесная лягушка для Дитера. Короче говоря, карманы этого суконного одеяния, чистить которое дозволялось только Штупсу, напоминали небольшой музей или фургон бродячего старьевщика, в котором можно найти все что угодно.

Наряд дополняли широкие штаны, заправленные в высокие сапоги, красно-зеленая вязаная охотничья жилетка и невероятный головной убор, что-то вроде шапки с ушами, завязанными на макушке. Со всей этой красотой едва ли сочетался монокль, который Тюбинген носил постоянно. Привыкнув иметь его в глазу еще будучи лейтенантом, он не оставлял старой привычки. Сорока годами ранее Тюбинген состоял в лейб-гвардии. Сложно было поверить, что этот толстый старый помещик был элегантным офицером первоклассного полка. Более того, в хорошем настроении баронесса упоминала, что ее Эберхарда по праву называли «самым красивым офицером его величества». Найти этому объяснение было сложно. Барон был гигантом, но скорее напоминал Фальстафа, чем Вотана. Его смуглое лицо обрамляла растрепанная борода с проседью, которую ветер превращал в отдаленное подобие подсолнуха. Под бритву она попадала лишь по особым поводам. Но на медного оттенка лице сияла пара чудесных голубых глаз, добрых, не вызывающих трепета даже во гневе. А такие минуты бывали нередки, ведь, как и большинство добродушных людей, Тюбинген быстро закипал и так же быстро остывал.

Он и в тот момент уже сожалел о том, что так кипятился, говоря с супругой. Эти двое по большому счету мало подходили друг другу, однако поженились по любви, пережившей время и мелкие домашние войны, неоднократно имевшие место. Фрау Элеонора была, без сомнения, образцовой супругой и матерью, но не лишена слабостей и странностей. Особенно скверно было то, что слабости ее оказались совсем иного рода, чем те, которые имелись у ее благоверного, так что поводов для трений предоставлялось без счета. Прежде всего баронессу отличало качество, которое нынче можно повстречать разве что у некоторых выскочек: благородная заносчивость, не имеющая целью обидеть, но иногда ранящая. Для нее в самом деле существовала почти что непреодолимая пропасть между дворянством и мещанством, особенно в том, что касалось наличия и отсутствия «фон». Баронессе подобное положение вещей казалось естественным и не вызывало вопросов. Такое иногда преувеличенно образцовое поведение, часто выглядящее тем смешнее, чем искреннее оно было, сочеталось в ней со склонностью к высокомерию. Панибратские манеры барона приводили ее в ужас. Если он, забывшись, в шутку называл баронессу «матушкой», она приходила в ярость. Уже одно сокращение ее благозвучного имени Элеонора злило ее. Когда Макс во времена студенчества начал напевать дома песенку про Лору, баронесса вышла из себя, поскольку супруг стал ухмыляться, бросая хитрые взгляды в ее сторону, и на следующий же день запретила ему называть себя Лорой.

Барон открыл окно и распахнул ставни, после чего постучал в соседнюю дверь. Его супруга также уже полностью оделась. С розовым лицом, белыми волосами, полной фигурой и прекрасной осанкой, она все еще выглядела весьма неплохо. Баронесса сидела за маленьким письменным столиком у открытого окна и листала книгу, занимавшую ее настолько, что она, судя по всему, совершенно забыла о недавнем происшествии.

– Доброе утро, дорогая! – сказал Тюбинген, входя. – Можно считать это «доброе утро» дублетом, однако же для меня день всегда начинается с утреннего поцелуя, поэтому наша давешняя встреча в коридоре не считается. Могу ли я поинтересоваться, что ты изучаешь с таким рвением? – Он наклонился и поцеловал ничего не имеющую против супругу в лоб.

– Я искала брошку, – ответила она дружелюбно, – и, представь себе только, обнаружила мой старый дневник, потерянный два года назад. Он застрял за выдвижным ящиком. Если бы не брошка, лежать бы ему там до самой моей смерти.

– И он захватил тебя настолько, что ты забыла о завтраке?

– Да! То есть нет – не настолько. Но в нем много интересного. Я полистала его и сообразила, что у нас снова год брачных союзов.

– Надо же! – сказал барон. – Год брачных союзов. Что это такое, позволь спросить?

Фрау фон Тюбинген улыбнулась.

– Память в самом деле тебе потихоньку отказывает, Эберхард, – ответила она. – Врач сказал, что тебе следует пореже мыть голову. Я тебе уже несколько раз объясняла про год брачных союзов. Это выражение придумала моя бабушка. Каждый люструм[2] – бабушка всегда говорила «люстра» – у Тойпенов наступал год брачных союзов. – Она взяла с низенькой полочки на столе Готский альманах[3] и открыла его. – Этому календарю уже четыре года, но ничего страшного. Он дает отличный обзор. В тысяча семьсот девяносто пятом году в брак вступили четверо Тойпенов, в тысяча девятьсот десятом – трое, в тысяча восемьсот двадцать пятом году число официально зарегистрированных браков составляет семь, среди брачевавшихся дядя Ганс Карус, дядя Филипп и тетя Роза. К тысяча восемьсот сороковому страсти утихают: только две свадьбы, но в тысяча восемьсот пятьдесят пятом уже пять – в том числе и мы с тобой. В тысяча восемьсот семидесятом на фронте женится Феттер Эгон – на маленькой француженке из Нанси, она потом от него сбежала, кроме того, вступают в брак Траута Боргштедт и Ганс Карус Второй, а в новогоднюю ночь еще и сумасшедший семидесятиоднолетний Феттер Богумил из Ланген-Крузатца. Теперь пришла пора писать тысяча восемьсот восемьдесят пятый!

Баронесса победоносно посмотрела на супруга, кивающего в ответ.

– Да-да, – сказал он, – теперь я припоминаю, что ты неоднократно рассказывала мне о вашем знаменитом годе брачных союзов. В самом деле удивительно, что всякий раз выходило именно так.

Супруга захлопнула дневник и поставила на место ежегодник.

– Ничего удивительного, Эберхард, – возразила она. – Все было условлено заранее. Погоди, мы и в этом году свадьбу устроим!

– Как знать! – не согласился барон. – Тюбингены не так хорошо организованы, как Тойпены. Их люструмы твоей бабушки не волнуют.

– Посмотрим, в наших детях есть и тойпенская кровь!

– Господи помилуй, Элеонорушка! Уж не хочешь ли ты выдать замуж нашу Дикту? Она же совершенное дитя! Одна история с клубникой чего стоит! Очень показательно. Никаких признаков серьезного отношения к жизни!

– Оно придет. Я вышла замуж за молодого лейтенанта, серьезность в котором мне же и пришлось взращивать. Этому можно научиться. Я, собственно, не настаиваю на том, чтобы придерживаться бабушкиных правил. Пойдем же – нам пора завтракать! Про клубнику забудь. Бенедикта уже получила на орехи. Мисс Нелли мне тоже нравится больше старой воспитательницы с достоинством. Но маленькая Труда, Эберхард, только представь себе, спит в кожаных перчатках и накручивает волосы на бумажные папильотки, чтобы были кудри! Ты можешь такое вообразить?

– Нет, – с улыбкой ответил Тюбинген. – Хотя… некоторое кокетство в ней все-таки есть. Такому девушки учатся в пансионе. Я бы предпочел оставить Дикту дома.

– Я так и подумала, – сказала баронесса, поднимаясь. – Если ты что-то приказываешь, можно быть уверенным, что все случится наоборот. Ты помнишь, что сегодня должен вернуться Макс?

– Мне это даже приснилось. Я ужасно рад его приезду. Дай-то бог, чтобы в Африке он позабыл о всяких глупостях! Только бы папа не начал снова со своими планами по поводу Лангенпфуля![4]

– Обязательно начнет. Но я ему скажу, чтобы он не слишком выступал. Этот вариант тоже можно иметь в виду. Все-таки он не самый плохой. Пойдем!

Она взяла супруга под руку, и оба пошли вниз по лестнице в садовый салон.

В садовом салоне между тем собралось все семейство, а кроме того, и их питомцы: четыре собаки, которых Бенедикта приманила из сада. Это были Цезарь, легавый молодой пес размером с теленка; Лорд, юркий крысолов, обычно ночующий в стойле на спине гнедой кобылы, на которой Тюбингены ездили верхом; Морхен, роскошный черный пудель, любимец Бенедикты, и нечто крошечное и коричневое, носящее имя Кози и якобы являющееся представителем вымирающей породы короткошерстных карликовых аффенпинчеров. Это уменьшительное от собаки фрау фон Тюбинген получила в подарок от фрау фон Зеезен из Лангенпфуля и буквально его боготворила. Она редко покидала Верхний Краатц, но из-за Кози не побоялась даже дальней дороги в Берлин. Вследствие своей невероятной лености, которой пес предавался со всей страстью, он начал терять талию, храпеть во сне и проявлять признаки астмы. Баронесса перепугалась настолько, что решила отправиться на консультацию к знаменитому ветеринару, который после осмотра прописал Кози легкий карлсбадский курс: к каждому приему пищи собаки следовало примешивать немного карлсбадской соли. Когда речь шла о Кози, говорить можно было только о пище, но ни в коем случае о корме – этого фрау фон Тюбинген не выносила. Для него всегда была готова маленькая корзинка с синей обивкой, в которой пес проводил целые дни. Он трогательно запрыгивал внутрь, после чего трижды оборачивался вокруг своей оси и лишь после этого ложился, свернувшись калачиком. Зверушка в самом деле была милой, с коротко купированными ушами и крошечным обрубком хвоста, которым не получалось даже вилять. В попытках сделать это Кози начинал двигаться всем своим маленьким толстым тельцем. Фрау фон Тюбинген полагала, что Кози не глупее людей. Она говорила с ним, будто с человеком, и нередко спрашивала у него совета по самым разным вопросам. Если пес закладывал уши, это считалось знаком согласия, если морщил свой смешной носик – решительного отрицания.

Оба мальчика, Бернд и Дитрих, спустились к завтраку первыми. Неподалеку от веранды они обнаружили Штупса и обсуждали с ним, как повесить новый скворечник. За время отсутствия учителя близнецы в самом деле несколько одичали. Последний педагог не понравился Тюбингену. Он был слишком филологом. Особенно Тюбингена злили уроки истории. Он полагал, что Артаксеркс и морская битва при Саламине куда менее важны, чем история отечества. К сожалению, в древности учитель разбирался гораздо лучше, чем в других периодах, и знал про Алкивиада много больше, чем про Блюхера. Так что с ним пришлось расстаться, а у мальчиков появилась пара недель свободного времени. И родители, и дедушка Тойпен пытались учить детей своими силами, но едва ли могли заменить отсутствующего воспитателя. Поначалу Тюбинген каждый день проводил с мальчиками один урок по имеющимся учебникам истории, географии, счета и литературы. Но это походило больше на балаган, нежели на школу. Тюбинген взрывался по любому поводу, ругал мальчиков и возмущался новой орфографии и методам обучения. В кадетском корпусе в стародавние времена все было совсем иначе. Фрау фон Тюбинген и граф Тойпен справлялись не лучше. В конце концов стало лихорадить весь дом. Было самое время для приезда нового учителя.

После близнецов явились три девицы. Обычно дерзко поблескивающие глаза розовощекой и свежей, пышущей здоровьем Бенедикты, все еще носящей девичью косу, были подернуты поволокой. Она опасалась выволочки от отца. Трудхен Пальм успела утешиться после истории с вероломно засунутой ей в рот клубничиной. Несмотря на раннее утро, одета она была безупречно: в свежую светлую блузку, под которой угадывался превосходно сидящий корсет, юбку английского полотна и желтые сапожки. На лбу девушки красовались завитушки, а острые ноготки на руках были отполированы до блеска. Маленькая кокетка буквально лучилась аппетитной чистотой. Она была ближайшей подругой Бенедикты и уже много лет прилагала все усилия к тому, чтобы проводить летние месяцы в Верхнем Краатце. Мать девушки происходила из обедневшего дворянского рода, что примиряло добросердечную баронессу с дружбой Бенедикты и дочки аптекаря, которой при других обстоятельствах она бы не стала потакать.

Последней в трилистнике была мисс Нелли Мильтон двадцати двух лет от роду, которая в полной мере подходила под определение Тюбингена «кнопка». Она жила в доме год и должна была учить Бенедикту хорошим манерам, однако уже после двух недель знакомства девушки стали назваными сестрами и поклялись друг другу в вечной верности «даже после смерти». Тем не менее более серьезная Нелли оказывала на Бенедикту столь благотворное, пусть и общее, влияние, что герр и фрау фон Тюбинген не стали искать «пожилую даму с достоинством», как собирались, а предпочли оставить маленькую англичанку.

Граф Тойпен, несмотря на почтенный возраст, всегда спускался к завтраку одним из первых. Старика отличала невероятная свежесть и гибкость. Он уже двадцать лет как оставил дипломатическую карьеру, напоследок получив в утешение титул превосходительства. Им он, однако, не пользовался, позволяя по-прежнему обращаться к себе «герр граф». Этот хрупкий невысокий господин носил экстравагантные снежно-белые усы, закрученные на концах, а также коротко остриженные отливающие зеленью бакенбарды, достигающие середины щеки и обрезанные по английской моде по прямой. Еще густые седые волосы он тщательно расчесывал на пробор и убирал за уши. Не менее аккуратным выглядел и костюм графа: серые брюки, белый пикейный жилет и утренний халат турецкой ткани с рисунком, из нагрудного кармана выглядывал кончик шелкового платка. Вокруг строгого белого воротничка был свободно повязан галстук.

Всякого приходящего приветствовали собаки: Цезарь, Лорд и Морхен – бурно, а Кози – прилично. Он лишь выпрыгивал из корзинки, коротко обнюхивал подол, край брюк или носки сапог, пытался вилять обрубком хвоста, после чего с полным осознанием того, что игра не стоит свеч, возвращался в корзинку и вновь сворачивался калачиком.

Близнецы и Бенедикта поцеловали руку дедушке; внучку он смерил серьезным, полным осуждения взглядом, отчего та понурилась, покраснела и опустила голову.

– Да-да, Дикта, – сказал тот, – постыдись, тебе не повредит! Скоро уж восемнадцать исполнится, другие в этом возрасте придворные дамы. Что бы сказала твоя милостивая госпожа, пойди при дворе слух, что ты тайно положила в рот спящей девушке большую ягоду клубники? Думаешь, это упрочило бы твою репутацию? Уверен, над тобой смеялись бы даже лакеи, а швейцары перестали бы приветствовать тебя с должным почтением. Нет, дорогая Дикта, приличия всегда нужно соблюдать. То, что другой раз можно счесть проказой, совершенно не подобает светской даме. А ты же хочешь стать таковой, верно? Нужно, во всяком случае, попытаться. Я убежден, что мисс Мильтон была весьма возмущена этой шалостью, поскольку в Англии таких происшествий не случается. Не так ли, дорогая мисс Мильтон?

Мисс Мильтон тоже покраснела и ограничилась кивком головы. По счастью вошли родители, иначе граф Тойпен продолжил бы читать нотацию. Герр и фрау фон Тюбинген обратили внимание на украшение веранды, дедушка отвлекся и вместе с другими спустился в сад, разумеется, в сопровождении собак. Кози, конечно же, ехал на руках у фрау Элеоноры, единственного человека, в полной мере понимающего его тонкую душевную организацию.

На веранде Штупс и две служанки обвивали гирляндами большие белые колонны.

– Очень мило, – сказал Тюбинген, удовлетворенно кивая. – Больше и не нужно. Я слышал, что деревенские певцы хотят спеть в честь прибытия молодого барона. Мне это не нравится, Ридеке, скажи им. Разумеется, так, чтобы их не обидеть. Мне просто хочется избежать ненужной шумихи. Хватит и гирлянд. Почту не приносили?

– Ожидаем в любой момент, герр барон, – ответил Ридеке.

– Ладно – позавтракаем спокойно! Бернд и Дитер, будете хорошо себя вести, поедете на станцию за братом.

Мальчики радостно завопили.

– Папа, – сказал Дитрих, – Макс привезет мне львиную шкуру? Он обещал.

– А мне слоновий зуб, – добавил Бернд. – Но я не верю, что он сдержит слово. Дедушка говорит, что все африканские путешественники привирают.

– Такого слова я точно не произносил, мальчик мой, – возразил граф Тойпен, пока все садились за стол. – Однако же африканские путешественники охотно преувеличивают, правда, не только они, но и путешественники в целом. Это в их природе.

– И Герштекер? – спросил Дитер. – Да, дедушка?

– Немного. Да, он тоже несколько преувеличивает.

– Дедушка, в книге Герштекера, которую ты дал нам почитать, – начал Бернд, – есть замечательная история про индейца, перешедшего реку по спинам крокодилов без единого укуса. Я бы хотел знать, правда ли это. Ты веришь?

– Возможно, это были ручные крокодилы, – предположил Тюбинген.

– Нет, дикие! – возразил Бернд. – За индейцем гнались, но преследователей сожрали. Дедушка, поразительно, что они не съели именно индейца!

Дедушка попробовал объяснить такое совпадение счастливым случаем. В глазах мальчиков он был всезнающим. Для него в мире не осталось тайн. Непрестанные вопросы близнецов нередко приводили его в замешательство. Они спрашивали и спрашивали, пока у него не кончались ответы. Как-то вечером Бернд захотел узнать, что такое звезды.

– Небесные тела, дитя мое, как и наша Земля.

– А как же они подвешены там на небе?

– Они двигаются в пустом пространстве.

– Что это такое – пустое пространство?

– Бесконечность, мой мальчик.

– Но, дедушка, у всего должен быть конец, иначе ничего никогда не закончится, а такого не может быть!

– Бесконечность никогда и не заканчивается, дорогой Бернд.

Бернд подумал и с сомнением добавил:

– Нет, дедушка, не верю. Всему есть конец…

С тех пор как Макс присоединился к экспедиции доктора Хаархауса в Узагару[5], граф Тойпен стал приверженцем колониальной политики. Ему непременно требовалось какое-нибудь увлечение. Долгое время он со всей страстью предавался коллекционированию в благотворительных целях. С необычайным рвением он собирал все, что попадалось под руку: марки, билеты на поезд, пробки от винных бутылок и их обертки из фольги, старые газеты, окурки и пуговицы – короче говоря, всевозможные бессмысленные предметы. Граф хранил их в своей комнате в огромном шкафу прошлого века аккуратно рассортированными. По прошествии года он отправил все это в Красный Крест. Интересуясь тем, какие результаты принесла его благотворительная деятельность, он попросил оценить присланную коллекцию. В ответ немедленно пришло длинное письмо с благодарностями, в котором значилось, что за сокровища графа выручили примерно семь марок и пятьдесят пфеннигов. На эти деньги бедному сироте можно было одеть одну руку или, возможно, обе ноги, но не более того, что разозлило графа, заплатившего за одну только пересылку пять марок и двадцать пфеннигов, после чего он забросил коллекционирование.

Колониальная политика интересовала его невероятно. Это было совершенно в его духе: крестовый поход против рабства и язычества и одновременно приобретение новых территорий. Граф вырезал из «Железного креста»[6] заметки и статьи, посвященные колониальным вопросам, и хранил их, а также изучал все посвященные Африке книги, которые находились в домашней библиотеке. Их было немного и все старые. Но для начала хватило и этого. Особенно увлекла графа книга А. Робертса «История новообретенных народов Северамбеса, живущих на третьем континенте, иначе именуемом Африкой, в том числе одного совершенно нового, а также рассказ о правительстве, обычаях, религиозных обрядах и языке этой доселе неизвестной европейцам нации». Он полагал, что это труд предшественника Ливингстона. Время от времени граф выписывал и новые книги о путешествиях, чтобы поразить Макса своими знаниями по его возвращении. Это развлекало старика и заполняло в изобилии имеющееся у него свободное время. По большому счету он был горько обижен на правительство за отставку «в самом расцвете сил». Само собой, признавать, что он никогда не был превосходным дипломатом, а всегда являлся лишь юрким приспособленцем, граф не собирался. Подобно тому, как в своих склонностях он едва ли ориентировался на современность, застрял он в прошлом и в том, что касалось государственных дел, и был своего рода пережитком, вроде как парики при дворе. Честные переговоры казались старику чем-то грубым, он предпочитал политические интриги. Эту склонность к подковерным играм, ставшую причиной его отставки, он сохранил. Граф продолжал интриговать по мелочи – «для домашних надобностей», как говорил его зять, – улыбаясь, потирая руки, с любовью и замечаниями, вполне достойными персонажей из комедий Скриба.

Завтрак прервало прибытие почты. Этот момент всегда был до некоторой степени праздничным. На веранде раздалась тяжелая поступь старого инспектора Брузе, несущего сумку. Повозка, всякое утро отправляющаяся на станцию с опломбированными молочными бидонами, забирала ее с почты. После этого сумка передавалась Брузе, рапортующему по утрам о положении дел, а на веранде он вручал ее старому Ридеке, который принимал почту с рафинированной тойпеновской улыбкой и с коротким поклоном вручал ее Тюбингену.

Все взгляды были устремлены на черную кожаную сумку с заломами и потертыми углами. Тюбинген держал публику в напряжении. Он медленно положил сумку перед собой и начал искать ключ своих многочисленных карманах. Ключ всегда обнаруживался в последнем из них. Перед тем как открыть замок, барон всякий раз внимательно осматривал сумку и замечал:

– Пора бы завести новую!

После этого почта оказывалась на столе.

Содержимое сумки всегда было в высшей степени интересным. Без конца приходили многочисленные бандероли, которые вскрывались и откладывались в сторону: уведомления, касающиеся удобрений, лотерей, сельскохозяйственных машин, семян, рубероида, рыбного хозяйства, кирпичей и прочего. Также на свет божий извлекались газеты и журналы: «Новая прусская» и «Еженедельник бранденбургского бальяжа иоаннитов» для графа Тойпена, «Почта» для хозяина дома, «До́ма» и «Родник для немецкого дома» для фрау Элеоноры. Наконец, дело доходило до главного – до писем. Трудхен Пальм нетерпеливо заерзала. Она вела обширную переписку. С подругами по пансиону она обменивалась новостями еженедельно, так что не проходило и дня, чтобы девушка не получила письмо на красной, желтой, шафрановой, зеленой или синей бумаге. Одни из них приходили в крошечных конвертах, другие – в узких и длинных, напоминающих сложенную перчатку из кожи шевро. Такое пришло и в тот день. Оно было слегка надушено. Марка располагалась не на привычном месте, а на обратной стороне и была наклеена горизонтально.

– Боже ж ты мой! – поразился Тюбинген, через стол протягивая Труде письмо. – Что это за негодный формат! К тому же мне интересно, откуда у ваших подруг такая любовь к странному наклеиванию марок! Иногда справа, иногда слева, иногда посреди конверта, а сегодня и вовсе с обратной стороны. Такие выходки приводят в замешательство сотрудников почты, штампующих конверты, и их следует избегать в интересах как королевских служащих, так и получателей писем.

На это Трудхен ничего не сказала, а про себя подумала, что герр фон Тюбинген ничего не понимает в языке почтовых марок, который так радует подруг. Например: марка, наклеенная горизонтально на обратной стороне конверта, означала «верна». Разве можно представить себе что-то более чувственное и возбуждающее? Чего только нельзя было сказать с помощью марок – даже очень нежные и совершенно тайные вещи, которые не стоит доверять бумаге. Мисс Нелли получила письмо из Англии, после чего остались лишь два послания для барона, оба некоторой важности. Тюбинген сказал:

– Старый советник Кильман из Шниттлаге пишет мне, что его племянник доктор Хаархаус уже позавчера был у него и ему чрезвычайно хотелось бы поприветствовать и Макса. Спрашивает, приехал ли он уже и не хотим ли мы все вместе заглянуть на пару часов после обеда. Только этого мне не хватало! Кильман с его ост-индскими крюшонницами и холодным пуншем сидит у меня в печенках! Там каждый раз напиваешься так, что наутро голова трещит.

– Не обязательно так усердствовать, дорогой Эберхард, – заметила фрау Элеонора, поглядывая на второе письмо. – Если ты хочешь проявить некоторую умеренность в употреблении алкоголя…

– Элеонора, прошу тебя, – перебил ее супруг, бросив взгляд в сторону детей, чтобы показать неуместность подобных разговоров. – Макс, кстати, приезжает только сегодня, и если он захочет повидаться со своим другом Хаархаусом, то может пригласить его сюда.

– Мне было бы весьма интересно познакомиться со знаменитым африканцем, – сказал Тойпен. – Весьма! Его первая книга мне невероятно понравилась. Апропо, надеюсь, что Макс также решит описать свое путешествие. Его карьере это пойдет только на пользу.

– Пусть он решает сам, папа, дорогой, – возразил Тюбинген. – Насколько я знаю Макса, ему будет стоить некоторых усилий преодолеть свое отвращение к чернилам и перу.

– Отдай ему должное, Эберхард, – вмешалась баронесса. – Письма из Африки были содержательными и весьма увлекательными.

– Весьма увлекательными, – подтвердил граф Тойпен. – Именно они натолкнули меня на мысль о том, что Максу стоит написать о своем путешествии книгу. У него, без сомнения, есть писательская жилка, возможно в ее развитии ему может поспособствовать маленький Клетцель из Грюнау.

– Еще и он, – бросил Тюбинген, а его жена энергично возразила.

– Не стоит, папа, – сказала она. – Библиотека недавно прислала мне один из романов герра фон Клетцеля, поскольку мне хотелось ознакомиться с его творчеством, и могу тебя заверить: я пришла в ужас. Это оказалась в высшей степени аморальная книга, полная фривольностей, к тому же наши добрые крестьяне выставлены в ней мошенниками и преступниками. Мне кажется, что герру фон Клетцелю стоило бы больше заниматься сельским хозяйством, а не производить на свет такие книги.

– Вероятно, книги приносят ему больше, чем поля, – заметил граф Тойпен, пока Тюбинген читал второе письмо.

– Так-так, – сказал барон. – Ну, мальчики, у вас есть повод для радости: наконец-то нашелся новый учитель! Бернд, не надо делать такое скорбное лицо, так тебя разэдак, вы должны быть счастливы, что снова начнутся нормальные уроки! У вас что, совсем нет честолюбия?

В данном случае это и в самом деле было сомнительно, потому что и Бернд, и Дитер сделали совершенно кислые мины.

– Как его зовут, папа? – спросил Дитер.

– Рейнбольд. Очень красивое имя. Попробуйте только его испоганить, как вы сделали это с доктором Клейнехеном! Элеонора, посмотри на рекомендации: они превосходные. Однако же он теолог, а не филолог…

– Ничего страшного, – отозвалась баронесса. – Теология – лучший гарант высоких моральных качеств, нежели филология. Между прочим, пора что-то делать с нашим пастором! В церковь его уже вносят в креслах. Нужно всерьез задуматься о замене.

– Я поговорю с ним, – ответил Тюбинген. – Мне бы хотелось, чтобы он сам изъявил желание оставить место. Хорошо еще, что у него нет семьи, которую надо обеспечивать! Да и нам нелегко будет привыкнуть к новому пастору. Но так больше продолжаться не может, время пришло.

С веранды донеслось робкое покашливание, и говорящие заметили, что инспектор все еще ждет с докладом. Тюбинген поднялся. Для детей это был знак, что им можно удалиться. Мальчики ринулись в сад. Бенедикта с подругами пошла на птичий двор – это было ее царство, где ждали дела. Пара кур сидела на яйцах, ожидалось появление на свет утят, а одна самка павлина была больна.

Тюбинген вынул из кармана часы.

– Ридеке, шапку и палку, – приказал он. – Я ухожу, женушка, но к десяти вернусь. Позаботься, чтобы Макса ждал сытный завтрак. К нему бокал вина: есть за что выпить. Интересно, насколько он загорел и отрастил ли колониальную бородку. Адье!

Он вышел и начал что-то разъяснять инспектору на ступенях веранды.

Граф Тойпен взял под мышку свои газеты.

– У тебя найдется для меня четверть часа, Элеонора? – спросил он дочь, которая уже достала ключи, чтобы заняться домом.

– Само собой разумеется, папа. Нужно посекретничать?

– До некоторой степени. Пойдем во фруктовый сад, я заодно посмотрю на персики и привой.

Баронесса заперла корзинку с ключами в стенной шкаф и нежным голосом позвала своего любимого Кози, который выпрыгнул из подушек и засеменил рядом с хозяйкой.

Фруктовый сад располагался за особняком и граничил с парком, вдаваясь квадратом в его луга и боскеты. Цветение закончилось. Фрукты завязались и даже начали наливаться соком. Между густыми рядами малины, смородины и крыжовника шли аккуратные дорожки. Фруктовые деревья стояли длинными шеренгами, будто на параде. Лишь некоторые из них выбивались из общего строя: слива в форме вопросительного знака, груша с шарообразной кроной и еще одна, напоминающая гигантского кузнечика, который вот-вот прыгнет. Все это были творения графа Тойпена, любящего поправить природу и связать молодые деревья так, чтобы они росли, принимая противные ей формы. На этом его правки не заканчивались: он также, к примеру, привил вишне ветвь яблони, а боярышнику – груши. Таких любопытных экземпляров в саду имелось в изобилии.

– Смотри, Элеонора, – сказал граф, входя под сень деревьев, – вишни уже начали краснеть. А в клубнику опять кто-то залез и, конечно же, именно в моего «Короля Альберта». Тут точно не обошлось без Дикты. Между прочим, у тебя выросли недурные дыни! Хорошо, что ты так долго продержала их в парнике. Вон там, с красной сеткой, это канталупа сорта «Консул Шиллер», на который обратил мое внимание советник Кильман. Теперь послушай, Элеонора: пришла пора вновь попробовать сойтись поближе с фрау фон Зеезен.

Фрау фон Тюбинген кивнула, вышагивая вместе с пожилым отцом по центральной дорожке и пристально глядя по сторонам.

– Я так и думала, что речь пойдет об этом, папа, – ответила она с легкой улыбкой. – Но для начала дай Максу прийти в себя.

– Разумеется, – горячо перебил Тойпен. – И все же, дитя мое, я должен обратить твое внимание на то, что у нас не так много времени. Сколько вы собираетесь продержать его здесь?

– Макс может оставаться, сколько захочет. Его отпуск закончится только осенью. После этого придется вернуться в министерство иностранных дел. Между нами говоря, папа, я не ожидаю многого от его карьеры. Но меня это не пугает: вступи он во владение Верхним Краатцем еще до смерти Эберхарда, что с того? Мы просто вернемся в Драке.

– Хорошо-хорошо, я совершенно не против. В Драке мне ничуть не хуже, чем здесь. Пока у меня есть пара книг, несколько деревьев и клубника, я вполне доволен. Но любовные дела между Верхним Краатцем и Лангенпфулем нужно довести до ума до того, как Макс сбежит в Берлин. Бог мой, Элеонора, это же важно! Только подумай: роскошный Лангенпфуль! Двести лет им владели Тюбингены, пока по дурацкому завещанию старого Карла-Августа этот рай не перешел Зеезенам. А сама фрау фон Зеезен? Есть ли тут кто-то на сто миль, кто лучше подошел бы Максу?!

– Да-да, – согласилась баронесса, кивая головой, – я в самом деле была бы не против подобного союза, ты знаешь. Фрау фон Зеезен мне в высшей степени симпатична, к тому же она красива, благородна, элегантна, из хорошей семьи…

– Из первоклассной! Она графиня Пляйденвульф.

– Вот-вот, а Пляйденвульфы, насколько я знаю, древний франкский род. Ты мне как-то раз рассказывал. В целом я выступаю за такую партию. Но фрау фон Зеезен не производит впечатление женщины, которая хочет выйти замуж во второй раз.

Граф Тойпен резко махнул головой.

– Дьявол, сердце мое, она же не может вечно оставаться вдовой! Молодая женщина в самом расцвете, к тому же бездетная! И что станет с Лангенпфулем? Отойдет каким-нибудь равнодушным родственникам? Да того она сама не захочет!

Они дошли до конца дорожки и повернули назад. Время от времени баронесса останавливалась, чтобы посмотреть, завязались ли артишоки и как растут помидоры.

– Дорогой папа, – сказала она, – мне кажется, фрау фон Зеезен была не слишком счастлива в браке. Зеезен был, господи упокой его душу, довольно грубым спутником жизни. Да что тут говорить, так оно и было. Нимрод, заядлый игрок, бегал за каждой юбкой. Церковь не посещал, а в синоде отпускал свои шуточки. Мне об этом рассказал суперинтендант. При этом ревнив, как Отелло. Лишь после его смерти бедной Маринке удалось вздохнуть спокойно.

– Трех лет вполне достаточно, – заметил граф.

Фрау Элеонора пожала плечами.

– Это большой вопрос, папа. Быть может, не для Маринки. Кроме того, у Макса тоже есть право голоса. Я знаю, что Зеезен ему нравится, но неизвестно, позабыл ли он уже свою прежнюю любовь, эту Варнову.

– Господи помилуй! – испугался граф. – Он знает наше мнение. Только из-за Варновой мы отпустили его в Африку. С тех пор он ее не видел и не увидит никогда. Ты что-нибудь про нее слышала?

– Нет, ничего. Фрау фон Зеезен нашла ей новое место, если не ошибаюсь, в Швейцарии.

– Швейцария – это далеко.

– Я уверена, что она отлично устроится. Мне она была весьма симпатична, я дала ей блестящие рекомендации.

– И правильно, Элеонора. Полностью тебя поддерживаю. Она мне очень нравилась. Напоминала мне, – Тойпен провел правой рукой по лбу, – не знаю даже кого. Но ей стоило решительно отказаться от предложения Макса, она должна была с самого начала понимать, что брак с ним невозможен!

– Боже мой, папа, она была ослеплена!

– Она была, так сказать, загипнотизирована. Супруга будущего владельца имения, фрау фон Тюбинген, состояние, блестящее положение в обществе, все это, конечно, привлекло бедную девушку. И все же она вела себя в высшей степени разумно. У меня нет к ней никаких претензий.

– У меня тоже, вовсе никаких. В делах сердечных мы, женщины, умеем кое-что прощать. Да и Макс повел себя тактично и корректно. Не пошел напролом, а повиновался. Тойпенская кровь! Разум победил.

Граф остановился и поскреб ногтями кору шпалерного персика.

– Червь, бьюсь об заклад, – сказал он. – Садовника непременно нужно ткнуть носом! Гельрих начинает терять внимание. Но вернемся к разговору! В ближайшее время следует собрать гостей – заколоть тельца в честь возвращения блудного сына, – вы точно пригласите Зеензенов.

– Конечно же! Эберхард, правда, будет ругаться. Он ненавидит подобное времяпрепровождение. Но деваться ему некуда. Лучше было бы, разумеется, видеть Маринку чаще и в узком кругу, быть может исключительно семейном.

– Это позже. Для начала пусть присмотрятся друг к другу. Ясное дело, мы, старшие, будем дипломатично держаться в стороне. Устроим все так, чтобы Макс и Зеезен время от времени оставались наедине. Этим займусь я, подобные дела по мне. Что ж, Элеонора, мы договорились: для начала праздник, возможно, уже на следующей неделе. Договорись с Эберхардом! Да – апропо – о наших договоренностях, идеях и раскладах ему знать не обязательно, не в деталях. У него рука слишком тяжелая. Тюбингены никогда не были дипломатами. Он поломает все, что мы пытаемся построить. Это не то чтобы вотум недоверия, но некоторая сдержанность нам не повредит. Не так ли, Элеонора?

– Согласна, папа. Тойпены чувствуют куда тоньше. У Тюбингенов есть сильные стороны, но эта порода жестковата. Особенно это заметно в деликатных вопросах. Им что дела любовные, что продажа зерна. Им недостает ни такта, ни твердой уверенности в нашем положении в обществе, ни приверженности традициям. Макс однажды оступился, однако раскаялся и вернулся в семью. Он испытывает пиетет перед своим родом и гордится им. Весьма по-тойпенски. Бернд и Дитер еще маленькие, а вот Дикта меня беспокоит. Тюбингеновская порода. Ты частенько ссоришься в Эберхардом, потому что он придерживается умеренных взглядов и занимает недостаточно жесткую позицию в политических вопросах, а Дикту я порой и вовсе ловлю на совершенно демократических идеях.

– Элеонора, прошу тебя, она еще совершенное дитя!

– В восемнадцать лет, совершенно выросшая и с такой светлой головой! Нет, папа, у нее в голове полно проказ, и она шалунья, потому мы и обманываемся. У Дикты твердый характер, и если она смеется над так называемыми классовыми предрассудками, то от души. Больше всего я боюсь, что она назло нам влюбится в кого-нибудь совершенно неподходящего.

– Так будем же держаться подальше от тех, кто нам не подходит! Это же так просто. В том и прелесть жизни на природе, что можно избежать наплыва людей. Редкие встречи с бюргерами не в счет. Что ты думаешь о графе Земпере?

Баронесса помотала головой.

– Ничего хорошего, папа. Он несдержан, к тому же беден. У него нет ничего, кроме имени. Кроме того, с Диктой торопиться некуда, она спокойно может подождать еще пару лет. Однако мне пора в дом. Экономка совершенно не знает, что ей делать, когда остается одна. Ты еще побудешь в парке?

– Да, Элеонора. Нужно как следует осмотреть деревья. Гельриху я больше не доверяю. Мы решили. Все будет по-тойпеновски! Адье!

Он послал дочери воздушный поцелуй с двух пальцев и ринулся к заплетенным в шпалеры фруктовым деревьям.

Юные дамы, кажется, весьма торопились попасть на птичий двор. Бенедикта понеслась вперед так, что ее юбки развевались по ветру, и эта лихость передалась благовоспитанной Трудхен. Она подхватила под руку мисс Нелли и устремилась вместе с ней по желтому гравию, которым был засыпан подъезд к особняку. Морхен, пудель, тявкая, смешными прыжками помчался за ними.

За проволочной сеткой, ограждающей птичий двор, открывалось большое пространство, настоящий парк, во всяком случае весьма недурное место для кудахчущих и крякающих созданий. Посреди него, скрытый старыми ивами и молодой порослью, был выкопан пруд, Буэн-Ретиро[7]  мира уток, в углу стоял деревянный навес с насестами, под которым птичий народец мог укрыться от дождя.

Гарбичанка [8], именуемая «индюшатницей», несмотря на то что занималась всеми птицами, стояла под ивами и разбрасывала корм из большой веялки, висящей на ее шее на ремне. Вследствие этого вокруг нее собрался весь двор, окружающий женщину, будто подданные – королеву. Несмотря на обилие еды, толпа эта вела себя весьма шумно. Она крякала, гоготала, кудахтала и кукарекала. Утки и гуси открыто враждовали. Один старый гусь казался злым от природы. Если вблизи него оказывалась уточка, он ядовито шипел на нее и начинал клевать. Петухи же, напротив, вели себя как всегда галантно и предусмотрительно, с готовностью уступая место курам и даже негромко, но радостно подзывая их, чтобы поделиться зернышком.

Завидев юную баронессу, индюшатница кивнула ей и поприветствовала:

– Прекрасное доброе утро, дражайшая фройляйн!

– Доброе утро, гарбичаночка! – ответила Бенедикта. – Все в порядке?

– Ах, боже мой, любезная фройляйн, – принялась жаловаться старуха, спихнув толстую белую курицу, взлетевшую на веялку, – усе идет не так, как следует! Еще одна маинькая белая уточка того. Спозаранок нашла ее мертвой – чуть не разревелася!

– Но как же так вышло, гарбичаночка? Это уже третья. Вылупились-то они совершенно здоровыми!

– Здоровыми, фройляйн! Но павлин – павлин, погибель моя! Он их кусает. Не знаю я, что и поделать, фройляйн. Подходит и кусает. Злая птица. Вон сидит и думает, небось, как еще одну заграбастать!

Она указала на увитую растениями арку. На ней разместился прекрасный павлин, пятьдесят ярких глаз на хвосте которого переливались в лучах солнца. Птица с интересом смотрела вокруг, крутя головой туда-сюда.

– А где пава? – спросила Бенедикта, посмотрев на гордого павлина. Старуха снова запричитала.

– Боже, бедная пава, фройляйн, ой, бедная-бедная пава! Она ничего не ест, совсем ничегошеньки, скоро помрет с горя, не может снести позора!

– Стоит ее проведать, – предложила Трудхен.

– Yes [9], – согласилась мисс Нелли, – давайте навестим больной!

Бенедикта кивнула и снова понеслась вперед.

Страдающая пава устроила себе гнездо в сене под навесом. Она сидела, зарывшись в ароматные сухие травы, и горевала. Для меланхолии этой имелась причина. Много-много дней она самоотверженно со всем мужеством родительницы высиживала яйцо, не сходя с места и не шевелясь, широко расставив крылья и нахохлившись. Но птенец все никак не хотел вылупляться, хотя время уже давно пришло. Тогда гарбичанка взяла яйцо и подложила его курице. Не прошло и двух дней, как на свет появилось невероятно отвратительное существо с бесформенными ножками и шишкой на голове. Тем не менее это был павлин, которому предстояло стать таким же прекрасным, как и прочие его сородичи. Тут-то и началась душераздирающая трагедия. Пава видела свое дитя, но не признавала его, отчего становилась все грустнее, закапывалась в сено, ни на что не обращала внимание и готовилась помереть. Она, безусловно, ощущала весь позор своей несложившейся жизни. У птенца поначалу тоже все было плохо. Он ждал, что приемная мать станет кормить его из клюва в клюв, но старая курица оставалась при своей привычной методе, пока не заметила, что так дело не пойдет. И забавно, и трогательно было наблюдать, как наседка в свои немолодые годы старалась освоить новый для нее способ, как выкапывала и подбирала зернышки, после чего предлагала их павлинчику. Это ей было, очевидно, неприятно, поскольку птица вздрагивала всякий раз, как птенец тянулся к ее клюву, но она мужественно терпела выпавшее на ее долю испытание.

Сочувствующие больной паве девушки стали называть ее ласковыми именами, гладить и утешать. Но это не помогло. Горе сломило птицу. По ее серому оперению внезапно пробежала последняя судорога, и павы не стало. Трудхен и мисс Нелли отказывались в это поверить, но Бенедикта хорошо знала свою пернатую подругу и понимала, что все кончилось. В ее глазах стояли слезы.

– Она добровольно обрекла себя на голодную смерть, – сказала девушка. – Сама себя убила. Пеликаны тоже так поступают, если их постигнет горе, а в Древней Греции так делали и люди. Тогда чаша цикуты имела огромное значение. Это ужасно.

– О бедное животное, бедное животное, – стала сокрушаться и мисс Нелли, с любовью проведя правой рукой по поникшей головке павы. – Такая молодая и уже умереть. Мы хотим ее погребсть.

– Да, – согласилась Бенедикта, – похороним ее в тихом месте. Под большой грушей в парке, там, где покоятся мамина канарейка и дедушкин мопс. Труда, помоги!

Но Труда трусила, так что помогать пришлось мисс Нелли. Завидев движущуюся через двор траурную процессию, гарбичанка зарыдала, а мальчики тут же подбежали, желая принять участие в похоронах, но их шумная веселость не понравилась Бенедикте.

– Будете так кричать, мы вас с собой не возьмем, имейте в виду, – сказала она серьезно. – Птица тоже тварь божья, и не над чем тут смеяться и потешаться. Бернд, оставь в покое клюв, а то получишь оплеуху! У бедной павы достоинства больше, чем у вас. Возьмите лопаты, тогда сможете побыть могильщиками. Но никаких шуточек!

Процессия двинулась дальше. К ней присоединилась мама, также жалеющая паву. Она была согласна с тем, чтобы не отдавать покойную собакам, а похоронить ее вместе с другими домашними питомцами под большой грушей. Бернд и Дитер принесли лопаты и выкопали небольшую яму, в которую положили птицу, после чего засыпали ее землей. Перед этим мисс Нелли успела набрать цветов и бросить их в могилу. Это было в высшей степени поэтично. Когда все закончилось, прибежала гарбичанка с двумя вырванными у павлина перьями. Из-за ее настойчивых просьб могилу пришлось разрыть, после чего она воткнула в паву перья. Это было связано с каким-то суеверием. Женщина пробормотала что-то невнятное и угомонилась. Труда посмеялась над случившимся, однако Бенедикта отнеслась к церемонии серьезно.

После случившегося девушкам захотелось остаться втроем, так что мальчиков отослали прочь. Им все равно пора было собираться, чтобы отправиться встречать брата, Макса.

– Отправимся ненадолго на остров, – предложила Бенедикта. – Там растут прекрасные луговые цветы. Я бы хотела, чтобы в комнате Макса стоял букет.

Речушка, именуемая Дикой, однако едва ли оправдывающая свое имя, позади парка образовывала излучину. Это была лишь половина дуги, но с человеческой помощью там получился порядочный остров, соединенный с большой землей мостами. Мосты были сделаны из дубовых досок и не имели перил. Вместо них красовались проволочные шпалеры, увитые девичьим виноградом, образующим зеленые стены, продолжающиеся и по берегам речушки, поросшим ольхой и густым кустарником. Поток был настолько узким, что над ним смыкались не только кроны ольхи, но и спиреи. Вдоль кромки воды росли камыш, осока, папоротники и несчетное число незабудок. Почва была упругой, полной торфа, черной и настолько плодородной, что зелень была обильной, будто в тропиках. На острове над желтыми изгибами дорожек причудливо переплетались кроны деревьев: мерцающая листва тополей, пурпурное сияние буков, серые ивы и темные вязы с каштанами, украшенными розовыми свечками. Этот клочок земли был прекрасен: трава, подбитая густым мхом, красующиеся повсюду дикие цветы сотен разных оттенков, превращающиеся на зеленом фоне в праздничный ковер. Солнце сияло над водой, а в воздухе резвились тучи мошкары.

Девушки с усердием принялись собирать цветы и травы, а потом уселись под огромной плакучей ивой, ветви которой касались земли, и стали собирать букет. Трудхен, опасаясь испачкать одежду, примостилась на выщербленной от времени каменной скамье, а Дикта с Нелли опустились на траву и стали разбирать собранные охапки.

– Ты рада приезду Макса? – спросила Труда, натягивая вязаные митенки, чтобы не исколоть ухоженных ручек.

– Еще как! – воскликнула Бенедикта. – Забавный вопрос, да, Нелли? Ах, Нелли, да ты вовсе не знакома с Максом! Когда он уехал, тут еще была фройляйн Варнова…

Она внезапно осеклась и слегка покраснела, но любопытная Трудхен тут же продолжила.

– Дикерхен, расскажи, наконец, что там было между фройляйн Варновой и Максом?! Об этом все шепчутся, но никто не хочет ничего говорить прямо. У них были отношения, да?

– Отношения?.. – Бенедикта задумалась. – Нет… То есть они обручились втайне от родителей и собирались пожениться. Если ты это называешь отношениями…

– Нет, это не настоящие отношения, – согласилась Труда. – Но все равно весьма интересно. Эта фройляйн Варнова в самом деле такая красивая?

– Ах, Труда… во всяком случае мне она казалась распрекрасной! Золотистые волосы, темные глаза, восхитительная фигура! А какое впечатление она производила! Я тогда была еще моложе, и она являлась моей, так сказать, гувернанткой, что мне казалось комичным. Она вела себя как истинная дама, скажу я тебе.

– Гувернантка была немка? – спросила мисс Нелли.

– Да, конечно, в Германии есть такая река: Варнов. Но, думаю, она из Швейцарии, во всяком случае, она долгое время жила в Берне и там училась.

– Может, она была тайной нигилисткой? – предположила Труда. – В Швейцарии много нигилисток. Я как-то раз читала роман, действие в котором происходило в Женеве и как раз в таких кругах. Героиня, польская графиня, завещала все свое многомиллионное состояние нигилистам. У нее тоже были золотистые волосы, но покинутый ухажер выследил ее и столкнул в Рону, и ее золотистые волосы поплыли по воде, будто нимб. Но графиня утонула. Хорошая книга.

– Охотно верю, – согласилась Бенедикта. – Она еще у тебя?

– Нет, это книга нашего провизора, и я прочла ее украдкой. Но рассказывай дальше, Дикта! Твои родители и слышать не хотели о женитьбе Макса и фройляйн Варновой, да?

– Это было невозможно, Труда. Тогда Макс не смог бы унаследовать Верхний Краатц. В соответствии с правилами он обязан жениться на титулованной особе. Зато я наверняка выйду замуж за кого-нибудь попроще.

– Дикта, – вмешалась мисс Нелли, – что ты есть говоришь?

– А что такого, Нелли? Папа утверждает, что мне не мешало бы до некоторой степени избавиться от предрассудков. Макс другое дело: у него нет выбора. Но я свободна и могу делать что хочу!

– Мама и дедушка тоже иметь мнение, – заметила Нелли.

– Мне совершенно все равно. Я сама выберу того, за кого пойду замуж. Никому не позволю мне указывать! Нелли, ты бы согласилась на того, кто тебе не подходит?

– Oh, no![10]– воскликнула Нелли, и Бенедикта добавила:

– Вот видишь!

– Одного не понимаю, – снова заговорила Труда. – Почему твой брат Макс не отравился или хотя бы не пустил себе пулю в сердце? Нельзя же жить с несчастной любовью! Фройляйн Варнова его не прокляла?

Бенедикта весело рассмеялась.

– Трудхен, тебе нужно читать поменьше романов, – сказала она, – особенно рассказывающих все эти ужасно трагические истории любви. Почитай лучше «Инго и Инграбан» [11] или «Елизавету» Натузиус![12]

Труда ехидно поджала губы и наморщила носик.

– Нет, Дикта, из этого я уже выросла. Но если ты полагаешь, что я нахожусь под влиянием того, что читаю, то ты ошибаешься. Я просто считаю, что если два любящих друг друга человека не могут быть вместе, им до́лжно покинуть край земной скорби. Иначе и быть не может.

– Как это жестоко, мисс Труда! – воскликнула потрясенная англичанка. – Вы же это не серьезно?

– Вполне, – кивнула Труда. – Любовь – наидрагоценнейший дар, если у человека его отнимают, жить незачем. В этом я совершенно убеждена. Вы обе, что ли, еще не любили?

– А ты? – спросила Бенедикта в ответ.

– Ясное дело, – сказала Трудхен. – В пансионе у нас был учитель рисования, мужчина невероятной красоты. Мы все в него влюбились. Он был будто бог или Ахиллес, особенно в этом костюме в полоску, который так ему шел. Его звали герр Гермес. Когда герр Гермес уделял одной из нас больше внимания, все остальные ревновали.

Бенедикта сложила руки на коленях, переплела пальцы и смотрела на умную Труду большими глазами. Вокруг нее громоздились цветы и травы, так что казалось, будто девушка сидит в гнезде. В ее косах застряли маргаритки, разлетающиеся во все стороны всякий раз, как Дикта резко встряхивала головой.

– Никак не могу понять, Трудель, – заявила она, – как можно влюбиться в учителя рисования. Я бы точно не смогла. В какого-нибудь отважного героя, в великого человека, да! Но, думаю, я совсем не влюбчивая, нет.

Девушка тихонько вздохнула и снова взяла в руки цветы, чтобы наконец закончить букет. Труда опять принялась болтать, рассказывая всякую милую ерунду, выдуманную, прочитанную и застрявшую в ее глупой головке. При этом она почти ничего не делала, а только играла с цветами и плела браслет из травы, вместо того чтобы помогать подругам. Это разозлило Бенедикту.

– Трудхен, если ты так и будешь сидеть, то я скажу Максу, что букет мы составили без тебя, – пригрозила она.

Труда испугалась. Ее воображение уже нарисовало картину возвращения Макса, в которой она ему нравилась. Исполни Бенедикта сказанное, первое впечатление было бы испорчено. Девушка тут же принялась за работу.

– Баронесса! Баронесса! Баронесса! – разнесся по парку звонкий мужской голос.

– Боже! – воскликнула Бенедикта. – Это граф Брада! Откуда он только взялся? Девочки, если он снова будет нас дразнить, мы ему спуска не дадим! Бог его знает, что он там себе думает. Я ему с удовольствием разок нагрублю.

– Баронесса Бене-Бене-Бенедикта! – вновь закричал мужчина.

– Что? Бене-Бене? – нахмурилась Бенедикта. – Да это просто бесстыдство, так коверкать мое имя!

– Ты должна отозваться, – напомнила Труда.

– Отзовусь, – она сложила руки рупором у рта и срывающимся голосом прокричала: – Граф Ква-ква-ква-квада!

– Приветствую! Вот вы где, всемилостивая! – Молодой гусар раздвинул ветви плакучей ивы и нырнул в зеленую тень. – Три фиалки на лугу. – Он поклонился. – Кто из вас, дамы, так замечательно квакает? – спросил мужчина, обращаясь в первую очередь к Бенедикте.

– Квакает? – удивилась та. – Это, верно, лягушка. Мне показалось, будто кто-то ревел.

– Это мой мощный голос, – улыбнулся граф. – Но я кричал только ваше имя, намеренно растягивая слоги, чтобы в полной мере раскрыть его красоту. Между прочим, я явился к вам как посланник. Достопочтенная фрау мама желает, чтобы дамы как можно скорее вернулись домой, поскольку в любую минуту может явиться герр брат.

– Боже, уже так поздно? – воскликнула Бенедикта. – Труда, возьми, пожалуйста, цветы! Граф Брада, позвольте представить: моя подруга Гертруда Пальм. С мисс Мильтон вы уже знакомы.

– О да, неоднократно имел удовольствие лицезреть! Позвольте забрать у вас букет, фройляйн Пальм. Как прекрасно он смотрится! Выражаю вам мое восхищение. Художественное чутье и поэтическая жилка заметны сразу.

Бенедикта легонько ткнула Нелли в бок. Труда, однако, приняла комплименты, смущенно улыбнулась и засеменила рядом с лейтенантом, подхватившим букет и рассыпающимся в любезностях. Две другие девушки шли позади по узкой дорожке.

– Вы сегодня не на службе, герр граф? – спросила Бенедикта.

– Нет, милая фройляйн, иначе меня бы здесь не было. Редкая радость в жизни лейтенанта. Эскадрон вызвали на склад. Говоря человеческим языком: новая форма требует подгонки по фигуре наших бравых ребят. Мне присутствовать не обязательно. Так я обрел радость провести день, свободный от королевской службы. Я говорю о радости не из неуважения к прекрасно организованной службе, а лишь потому, что перемены иногда заставляют человеческое сердце биться чаще от счастья, но замечу, что иногда и от глубокого огорчения, что вы вряд ли поймете.

– О да, – сказала Бенедикта. – Вы же говорите о долгах, которые пришла пора выплатить. Я не настолько глупа.

– Что вы, я о том, что иногда приходится отказаться от лучшего божественного дара.

– Вы наверняка знаете, – спросила Труда, – что сегодня ожидается возвращение герра Макса фон Тюбингена?

– Да, об этом говорят в Цорнове. Однако я все же попал к вам по случайности. Я собирался остаться дома и работать…

– Да-да, – сказала Бенедикта и рассмеялась.

– Как мило, что вы не хотите мне верить, баронесса! Но именно так и обстоят дела. Я в самом деле собирался работать. Хотел заняться подготовкой к военной академии, чтобы покинуть действующую армию. Уже взялся за книги, но тут теплый луч солнце скользнул по моей щеке, а за окном радостно запели малиновки, и я не смог усидеть за письменным столом и велел седлать.

– Императора?

– Нет, Тетку Больте, баронесса.

– Кого? – удивилась Труда.

– Тетку Больте, так зовут лошадь, крепкую рыжую кобылу, дочь Петра Великого из «Мисс Прайс», если вас интересует родословная.

Бенедикта снова незаметно ткнула мисс Нелли в бок, а Труда спросила, идет ли речь о чистокровной скаковой лошади.

– Не совсем, сударыня, – ответил граф Брада. – Она уже не та, во всяком случае в том, что касается передних ног. Имей я лишние деньги, давно бы уже ее забраковал, но придется подождать еще пару лет. Как эскадронная лошадь Тетка все еще хороша, если, конечно, давешнее происшествие не выльется во что-то серьезное.

– Что за происшествие, герр Граф?

– Она наступила правым задним копытом на осколок бутылки, неподалеку от деревни, именно поэтому я остановился в Верхнем Краатце. Такая мелочь вполне может плохо кончиться.

– Очень плохо, – вставила Бенедикта, питающая особую любовь к миру животных. – Два года назад папа потерял коня. Тот наступил на гвоздь. Дело кончилось спазмом жевательных мышц и заражением крови. Твоя Тетка сейчас в стойле?

– Охлаждает рану, баронесса.

– Пойдем к ней! – живо предложила Бенедикта. – Боже, бедное животное! Сегодня у нас уже случилось горе. Умерла пава.

Лейтенант взял под козырек.

– Мои соболезнования, фройляйн!

– Сердечно благодарю. Знаете, граф Брада, когда почистите копыто, отведите Тетку на реку. Главное, чтобы вода была проточной. Что ж, посмотрим!

Они уже вернулись к хозяйственным постройкам, нещадно палимым солнцем. Перед стойлом Штупс крепко держал за узду Тетку Больте, правое заднее копыто которой конюх охлаждал в ведре. Рядом стоял Тюбинген, беседующий с маленьким, еврейского вида мужичком, который невероятно живо жестикулировал и низко поклонился Браде.

– Ваш покорнейший слуга, достопочтенный герр граф, – сказал мужичок, шепелявя. – Простите, что полюбопытствовал, но, видит бог, жалко же ж! Сижу в трактире у окна, а мимо идет герр граф и Тетку Больте под уздцы ведет. Потому я и явился, с дозволения любезнейшего герра барона фон Тюбингена. Ведь ежели человек тридцать лет с лошадьми, и только с лошадьми, так он кое-что в этом понимает. Эх, бедное животное!

– Так вы думаете, что дело серьезное, Исааксон? – спросил граф.

– Ох, серьезное, герр граф! Такое дело всегда страху наводит. Кто знает, не сухожилие ли? Если дозволите совет, герр граф, я так скажу: оставьте Тетку здесь и не гоните ее пока в Цорнов. Пошлите за главным ветеринаром, он у вас обстоятельный, свое дело знает и практику имеет, наверняка рану прижжет. А коли нет, так все равно скажет, что делать. С этим лучше не шутить…

Тут вмешался Тюбинген. Он тоже советовал послать за врачом, можно было запрячь маленький брек [13]. Бенедикта, встав так, чтобы лошадь не могла ее лягнуть, схватила копыто руками и вынула его из ведра. Ничего особенного видно не было, но дергающая мышца и слишком высокая температура вызывали тревогу.

Брада с кислым выражением лица стоял у самой морды лошади и совершенно не обратил внимания на то, что Тетка начала жевать букет, который он все еще держал в руке. История складывалась пренеприятная. В «полку нищего графа», как величали цорновских гусаров, потеря лошади всегда была поводом для брани. Меньше чем за шесть-семь сотен талеров новую было не достать, да и за эти деньги давали отнюдь не Буцефала.

Исааксон тем временем отвел герра фон Тюбингена в сторонку и стал торговаться с ним насчет пахотной упряжки. Они препирались уже четыре недели. Нашла коса на камень.

– Две тысячи семьсот, Исааксон, и ни одним пфеннигом больше, – сказал барон и рубанул рукой воздух. Продавец в возбуждении перепрыгнул с одной ноги на другую.

– Герр барон, еще сто марок, я сам на этом теряю, никак иначе не могу, честное слово, никак!

– Тогда оставим, Исааксон, я сказал свое последнее слово: больше не дам.

– Герр барон, две лошади, прекрасные, как девушки, восхитительные лошади…

– Но они мне нужны только для пахоты!

– Они могут тянуть любой экипаж. Резвые, как черти! Вы еще никогда не делали такой блестящий гешефт, дражайший герр барон! Спросите герра ротмистра фон Каленега! Он еще вчера сказал, что обе – стоящее приобретение. Герр Барон, войдите в положение! Добавьте еще сотню, а я сотню скину…

Он прислушался. К особняку подъезжал экипаж. Голос баронессы звал супруга и девушек. На двор, запыхавшись, выбежал Ридеке.

– Герр Барон! – пропыхтел он. – Фройляйн! Скорее, скорее! Младший герр барон уже подъезжает!

– А ты ж! – сорвался с места Тюбинген. Бенедикта вскочила и побежала следом, за ней устремились Труда и Нелли. Последним двор покинул граф Брада, после того как отдал приказ поставить лошадь в стойло и послать за ветеринаром в Цорнов.

– Две восемьсот, герр Барон! – прокричал Исааксон вслед Тюбингену. Но тот уже ничего не слышал. К лаю собак, беснующихся у подъезда, добавились радостные крики Бернда и Дитера, один из которых сидел рядом с Максом, а другой – рядом с кучером на козлах. Оба размахивали шапками.

– Добрый день, матушка! – Макс выпрыгнул из экипажа и бросился на шею фрау фон Тюбинген, которая смеялась и рыдала от радости и никак не хотела выпускать сына из объятий. Наконец очередь дошла и до остальных. Дедушка, отец и сестра были зацелованы, а Нелли и Труде мужчина крепко пожал руку. Для каждого присутствующего у него нашлось ласковое слово.

– Папа, какой у тебя цветущий вид! Однако ты раздался! Тебе бы тоже на год в Африку – там жир отлично плавится… Дедушка, а ты совсем не изменился, пожалуй, даже помолодел! Мне бы быть таким в твои годы… Сестрица, какая ты взрослая раскрасавица! Но все с теми же косичками! Помнишь, мышонок, как ты злилась всякий раз, когда я тебя за них дергал?.. Вот это да! Граф Брада, Земпер, это в самом деле ты! Как дела, дружище? Ты с букетом! Наверняка для меня?

– Сам собрал, – соврал граф Брада, – к вашему приезду, дорогой Макс. Да здравствует Сципион Африканский Младший!

– Как вы только могли увенчать себя чужими лаврами? – прошептала Бенедикта, стоящая позади графа Брады. – Кроме того, ваша Тетка съела все анемоны из букета!

Макс тем временем двинулся дальше. Встретить его собрались все слуги: от старого Ридеке до посудомойки. Все они улыбались, приседали и кланялись, каждому досталось рукопожатие.

– Гостинцы я тоже привез, – сказал Макс, – но они прибудут вместе с багажом. – Тут он увидел незаметно появившегося у подъезда Исааксона. – Надо же, и ты здесь, Исааксон?! Приветствую, старик! Как твое предприятие?

– Слава богу, герр барон-младший, все в порядке! Но как же ж я рад снова видеть герра барона таким свежим, здоровым и красивым, как прежде! Даже и не загорел!

– Нет, – вмешался Тюбинген, – и без колониальной бородки.

– Папа, неужели мне нужно было явиться одичавшим, как охотник из пустыни?

– Ты охотился на львов, Макс? – спросил Дитрих.

– А как же! Каждые два дня!

– Дети, завтрак остынет! – поторопила всех баронесса. – Макс может продолжить рассказ за столом.

– Совершенно верно, матушка! Аппетит я уже нагулял. Только не набрасывайтесь на меня с расспросами! Сначала я хочу прийти в себя, не торопясь. А потом сам все расскажу.

Все отправились в садовый салон. Шествие замыкали Бенедикта и Брада.

– Как вам понравился Макс? – спросила Бенедикта.

– Великолепен! Саванна пошла ему на пользу, вам не кажется?

– Мне он показался слишком прилизанным, чересчур денди, недостаточно африканцем.

Брада рассмеялся.

– Дражайшая фройляйн, ходить в шкуре и с дубиной, будто Геркулес Фарнезский, нынче не в моде. Кроме того, он добирался через Париж. Самое позднее там он вновь приобрел европейский вид.

Они вошли в салон.

В тот день утреннее солнце озарило не только Верхний Краатц. Оно также заглянуло в крошечную мансарду, располагающуюся под крышей густонаселенного доходного дома на севере столицы.

Было рано, в господском доме в Верхнем Краатце еще все спали, а обитатель мансарды уже открыл глаза и смотрел на беленый потолок так внимательно, будто там было начертано что-то интересное.

Несмотря на убогую меблировку, комнатушка не казалась неуютной, во всяком случае в тот момент, когда яркие лучи наполняли ее теплым светом через вырезанное в двускатной крыше окно. Солнце, очевидно, беспокоило молодого человека. Поднявшись повыше, оно добралось до подушки, посветило мужчине в глаза и, наконец, озарило все его лицо, так что он часто заморгал, чихнул и неохотно сел. Неужели уже так поздно?

Молодой человек поспешно посмотрел на серебряные карманные часы, лежащие на стуле рядом с кроватью. Семь часов! Хозяйка снова проспала! Но нет, в ту же секунду раздался громкий стук в дверь и грудной голос фрау Мёринг:

– Герр Фрезе! Герр Фрезе, уже семь!

– Спасибо, фрау Мёринг! – прокричал тот в ответ. – Я встаю!

Он вскочил и начал умываться и одеваться. Много времени на это ему не понадобилось. Однако все происходило так тихо, что хозяйка, занятная глажкой в крошечной кухне напротив, удивилась: обычно герр Фрезе при этом распевал веселые студенческие песни или насвистывал.

Фрау Мёринг была честной вдовушкой с великим, пусть только по ее собственному мнению, прошлым. Ее муж, игравший героев в водевильном театре Патцко, почил в бозе несколькими годами ранее. Он был видным мужчиной, красивым и статным, особенно когда натягивал высокие сапоги, и к тому же совершенно чудесно выговаривал звук «Р». Однако как-то раз во время воскресного послеобеденного представления пьесы «Кетхен из Гейльбронна» на голову актеру свалилась кулиса, после чего он заболел и как-то утром больше не поднялся. Для горюющей вдовы потеря стала тяжелой. Она была суфлершей в том же театре и время от времени заменяла заболевших актрис, исполняющих незначительные роли. После смерти супруга женщина впала в немилость: Эйхлер-Бизенов, играющая первых героинь, хотела протащить в суфлерши племянницу, и задуманное удалось этой интриганке вполне. Фрау Мёринг покинула подмостки мирового значения и освоила другую профессию. Теперь она занималась глажкой, а для повышения убогого дохода сдавала единственную свободную комнату в квартире студентам или молодым специалистам. Но воспоминания ее не покидали. Женщина работала усердно и редко отходила от гладильной доски, однако, искусно утюжа ворот рубашки или заглаживая складки на оборке нижней юбки, она думала не о работе, а о своем славном прошлом.

Так было и в тот день. Забыв о манжетах, слегка похрустывающих под утюгом, фрау Мёринг вспоминала о дебюте, о тех стародавних временах, когда она впервые играла камеристку донны Дианы в красном коленкоровом платье, отделанном золотым галуном. Тут женщина сообразила, что жилец, должно быть, уже закончил туалет, отставила утюг, отмахнулась от фантазий и проверила, готов ли на плите кофе для герра Фрезе.

Так оно и было. Фрау Мёринг поставила на небольшой поднос чашку и кофейник, а также блюдце с двумя сдобными булочками. После этого она снова постучала в дверь комнаты и позвала:

– Вы готовы, герр дохтур?

– Так точно, дорогая фрау Мёринг, входите! – раздался ответ.

Вдова несколько удивилась, увидев герра Фрезе за весьма меланхолическим занятием. Молодой человек сидел на диване перед круглым столом, накрытым вязаной скатертью, и пересчитывал деньги. Дело было простым, но грустным. Он вытряхнул все содержимое бумажника, однако набралось невероятно мало: пара марок, россыпь лотерейных билетов и десять пфеннигов.

– Доброе утро, герр дохтур, – сказала Мёринг и поставила поднос на стол. – Вы хорошо спали?

Фрезе вздохнул.

– Ах, нет, – возразил он, – к сожалению, нет. Милая фрау Мёринг, когда у человека столько забот…

– Герр дохтур, будут времена и получше! Не нужно все время сомневаться, от постоянных метаний только голова болит! Когда умер мой благоверный, я тоже не знала, куда бежать, ведь запряженную десяткой лошадей карету театр за мной не прислал. Но все устроилось! Для усердного человека дело всегда найдется. А уж сижу ли я в суфлерской будке или глажу… кто честный, тому все дается только потом и кровью.

Женщина села на стул рядом с кроватью и внимательно смотрела, как Фрезе размешивает налитое в кофе молоко. Солнце поднялось еще выше и залило золотым светом всю каморку, бликуя даже в кофейной чашке.

– Послушайте, герр дохтур, – продолжила Мёринг, – даже и не думайте снова оставить обе булочки нетронутыми! Когда у человека столько тревог, он просто обязан есть! В день смерти моего благоверного, – я нашла его тогда утром, а ведь еще вечером он сказал, что в голове у него прояснилось, и попросил светлого пива, – так вот, в тот день я тоже ничего есть не хотела, но потом пришла соседская Фиби и принесла мне тарелку жаркого, помню, как будто это вчера было, и поговорила еще со мной, и мне в самом деле чутка полегчало… Герр дохтур, все идет своим чередом! Не будь скверных времен – человек не станет радоваться добрым. У меня сейчас тоже все не слава богу: лучшие клиенты – ах, какие это деликатные люди! – все путешествуют, а те, кто остались, не всегда платят вовремя. Но рано или поздно все поменяется, и это меня утешает, и вас тоже должно утешать, герр дохтур!

– Милая, чудесная фрау Мёринг, не нужно все время величать меня герром доктором, – смутился Фризе, наконец решившийся приступить к одной из сдобных булочек. – Я еще не сдал экзамен, а если так пойдет и дальше, то, возможно, никогда и не сдам. Plenus venter non studet libenter [14]– на деле же на голодный желудок учиться еще тяжелее! Куда как разумнее со стороны отца было бы отдать меня в подмастерья. Ремесло, во всяком случае, кормит. Но нет, мне было предназначено сделаться филологом, не работать хотя бы в деревенской школе, как мой добрый старик, а стать учителем гимназии, разрази его гром! Вот оно: главное заблуждение современности, дорогая фрау Мёринг! Жажда знаний – это прекрасно, но человеку должно быть, на что ее утолять.

Мёринг серьезно кивнула и сложила руки на коленях.

– Понимаю, – сказала она, однако не было похоже, что она в самом деле поняла. – А частные уроки? – продолжила она, поправляя передник. – Я думала, с ними было все хорошо.

– Было! – взревел Фрезе. – И прошло! Для меня лето такое же мертвое время, как и для вас, фрау Мёринг. Последние пару марок я потратил на объявления. Все дети, похоже, разъехались на каникулы. Никакой работы… Вот, – он указал на содержимое своего тощего кошелька, – это все, что у меня есть: три марки девяносто пять пфеннигов с учетом лотерейных билетов. Когда мне заплатили за последнее занятие, я купил эти билеты. Думал, случится чудо. Конечно, все они оказались пустыми… Да и вся моя жизнь одна большая пустышка!

– Герр Фрезе, сделайте милость, не говорите так, это невыносимо! Послушайте меня и не перебивайте. Оплата за комнату подождет, а обед мне все равно и себе готовить надо. Моя еда, конечно, не такая вкусная, как в университетской столовой или у папаши Груле, зато питательная, сытная и дешевая. С ужином порешим также. Одним бутербродом больше, одним меньше… Слава богу, мне это погоды не сделает! А если в вашем кошельке совсем уж мышь повесится, то и парой марок я вам помогу, герр Фрезе. Как говорится: всякий труд почетен и не в деньгах счастье.

Эта прописная истина не избавила Фрезе от невыносимого стыда, который он испытал, услышав великодушное предложение фрау Мёринг. Его симпатичное обычно бледное лицо стало темно-красным.

– Благодарю вас от всего сердца, любезная фрау Мёринг, – ответил он. – Ваш добрый порыв делает вам честь, и отказываюсь от вашего предложения я вовсе не из гордости. Просто иначе никак. Я едва ли пробуду у вас долго. Возможно, мне удастся получить место домашнего учителя где-нибудь на периферии. Я устал от города. Здесь все отвлекает, на природе человек более сосредоточен, думаю, там мне удастся спокойно закончить учебу. Вы же не сердитесь на меня, фрау Мёринг?

Вдова поднялась и повела левым плечом.

– Да ну, что вы! – сказала она. – С чего мне сердиться? Мне жаль, что вы собираетесь уехать, такого тихого жильца искать придется долго, но рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Я просто не знаю… ну, да это и не мое дело, хозяин – барин. Вы закончили с кофе?

Фрезе кивнул, фрау Мёринг собрала посуду и тяжелыми шаркающими шагами покинула комнату, не сказав больше ни слова. Сомнений не было: женщина обиделась. Фрезе подумал было догнать ее и утешить парой добрых слов. Но делать этого ему не хотелось: возможно, она повторила бы предложение, а он и так не знал, куда глаза девать.

Положение молодого человека в самом деле было ужасным. Не то чтобы он легко впадал в уныние, но ситуация сложилась такая, что руки опускались. Боже, что это было за убогое существование! Нескончаемая тревога о завтрашнем дне и борьба за выживание! А ведь требовалось еще и учиться, и сдать до конца года государственный экзамен, чтобы наконец встать на ноги.

Фрезе подошел к окну и открыл его. Солнце озаряло море крыш, простирающееся во все стороны с высоты почти шестого этажа. Казалось, будто телефонные провода колышутся в раскаленном воздухе. Из соседней трубы тянулся тонкий голубоватый дымок, а чуть поодаль изрыгала сажу фабрика.

У самого окна шумела и чирикала стая воробьев. Серое облачко пребывало в возбуждении. Обычно Фрезе делился с птицами завтраком, но в тот день он об этом забыл. Голова гудела: что дальше? До сих пор частные уроки для ленивых и отстающих учеников помогали сводить концы с концами. Но деньги на последние объявления были потрачены зря. Никакого отклика.

Фрезе взялся было за книги, но беспокойство оказалось сильнее жажды знаний. Греческие буквы поплыли у него перед глазами. Нет, учиться в таком состоянии было решительно невозможно!

Молодой человек раздраженно смахнул книгу со стола. Чертовы книги! Проклятая учеба! И почему только он не стал столяром, каменщиком, кровельщиком или сапожником?! Эти хотя бы на хлеб всегда заработают, а ему, о боже, грозил голод! Разумеется, когда кончатся последние марки, настанут голодные времена!

– Ну что ж, посмотрим, – сказал Фрезе, охваченный приступом черного юмора. – Кажется, человек способен жить без еды неделями. Суччи [15] это доказал. Стану художником голода, как он, а не учителем гимназии. Суччи-то уж точно лучше зарабатывает. – Он растянулся на диване и накрыл ноги подолом шлафрока. Именно в таком положении молодому человеку думалось лучше всего. Что за ерунда?! В конце девятнадцатого века никто уже не умирает от голода. Ему помогут. Но кто?! Вот фрау Мёринг вызвалась. Нет уж, лучше голодать, чем жить на милостыню! Неужели ему больше нечего заложить? Осталась еще одна ценная вещь, по которой давно ломбард плакал: серебряные карманные часы. Их Фрезе получил в подарок на совершеннолетие. Отец, должно быть, долго экономил и откладывал, чтобы их купить. Несчастный, любимый, добрый, смешной отец! Он был кантором в Нижнем Диттерсдорфе, деревне в округе Бельциг. Большой оригинал: невероятно длинный, пугающе худой, всегда в больших синих очках, придающих его острому птичьему лицу сходство с филином. Любящее отцовское сердце хотело избавить единственного сына от уныния деревенской жизни. Франц должен был добиться бо́льшего. Юноша отличался усердием, а покойная мать оставила ему небольшой капитал, так что все сложилось само собой. Денег, однако, было немного, так что старик последовал совету знакомого, толстого Ноймюллера из Вассерхофа, и крайне неудачно вложился в ценные бумаги. Сбережения сына оказались потеряны, и как-то утром мужчину нашли мертвым в собственной постели. Угрызения совести свели его в могилу…

Отец предстал перед внутренним взором Фрезе, будто живой. На сероватом сухом лице его всегда отражалась страстная самоотверженность. Между крыльями костистого носа и ртом залегли две глубокие морщины. Снимая очки, мужчина превращался в олицетворение наставничества. Этот сухопарый старец внушал ужас, производя впечатление человека, который никогда в жизни не ел досыта. Чтобы дать своему сыну хорошее образование, он и в самом деле довольствовался хлебом без масла и разбавленным кофе. Надежда прижать к груди Франца, ставшего кандидатом филологических наук и уважаемым учителем высшей категории, помогала ему с легкостью переносить лишения. Однако молох спекуляций разбил его надежды, и старик умер, достигнув предела самоотречения.

Солнце поднималось все выше и выше. В маленькой мансарде становилось невыносимо душно. Франц по-прежнему праздно лежал на диване. Желание учиться как корова языком слизала. Из-за забот он плохо спал последние ночи. От жары и духоты молодого человека сморило. Он закрыл глаза и задремал. Проснувшись, Франц ощутил невыносимый голод. Он посмотрел на часы: почти час пополудни. Со вздохом он поднялся, однако тут же в нерешительности сел обратно.

– Есть хочу, – сказал он самому себе. – Будь я хоть чуточку мужественнее, постарался бы побороть это отвратительное чувство голода. Можно хотя бы попробовать, насколько меня хватит. Поголодать хотя бы один день. Но…

Молодой человек снова вскочил. Черт побери! Успеется, когда закончатся последние гроши. Быть может, именно за кружкой пива в голову придет спасительная идея! К тому же он хотел еще раз спросить в газете «Тагесблат», не пришло ли какое-нибудь письмо на его имя… Франц судорожно сбросил старый засаленный шлафрок и натянул черный сюртук, самый дорогой из имеющихся у него предметов одежды, который он надеялся носить до самого государственного экзамена: для него требовалось надеть фрак.

Выйдя в коридор, молодой человек заметил, что дверь в кухню приоткрыта. Мёринг утюжила ворот рубашки и думала о несправедливости мира.

– Я иду обедать, фрау Мёринг! – прокричал Фрезе в сторону кухни. – Вернусь к трем часам, если кто спросит.

– Это едва ли, – отозвалась фрау Мёринг и ожесточенно загрохотала утюгом.

Дверь захлопнулась. Франц спустился по покосившимся вытершимся ступеням. На лестнице лежал неизменный тонкий слой пыли, освещаемый тусклым светом, падающим через глубокие узкие окна. В доме, в котором жил будущий кандидат наук, размещалось шестьдесят семей, одна беднота, сдающая жилье и клетушки на одну койку другим беднякам, так что во всем здании с флигелями и пристройками обитало человек двести. Все это напоминало огромный муравейник, особенно ранним утром, когда большинство квартирантов торопились на работу, или вечером, когда они возвращались на заслуженный отдых. Двор всегда полнился детским гомоном, ребята играли в прятки за мусорными баками и упражнялись в ловкости на стойках для выбивания ковров.

Франц свернул в боковую улицу, на которой находился небольшой кабачок, где он обычно столовался. Это был чистенький симпатичный подвальчик с посыпанным белым песком полом. Столы покрывали не скатерти, а вощанки с черно-белым орнаментом, а на тарелки клали бумажные салфетки с натюрмортом и надписью «Вильгельм Груле, обед за 50 пфеннигов. Эльзассерштрассэ 102» в углу. Обладающий внушающими уважение габаритами герр Груле сам стоял за невысокой стойкой, на которой красовались накрытые стеклянными клошами блюда, полные бутербродов, венских колбасок, рольмопсов, селедки и прочего.

Войдя, Фрезе осмотрелся по сторонам в поисках свободного столика. В нынешнем положении он чурался компании. В заведении, однако, было полно народу, причем не самого скверного. Большинство клиентов являлись, судя по всему, мелкими торговцами, видимо коммивояжеры из соседних лавочек, к ним примешивались бедные студенты, привлеченные «дешевым обедом».

Не найдя совсем уж пустого стола, Франц выбрал самый свободный рядом с буфетом. За ним сидел только один молодой человек, оригинальное лицо которого Фрезе уже неоднократно замечал у папаши Груле. Лицо для нашей невеселой эпохи было и в самом деле выдающимся: круглое, розовое, с лишенным переносицы задорно вздернутым носом, над которым созерцали мир бесконечно удивленные такому странному соседству серьезные глаза. Тонкогубый рот, скрытый небольшой бородкой, вполне соответствовал глазам, тогда как подбородок, круглый как апельсин и разделенный надвое смешной бороздкой, скорее составлял компанию носу. Всякий, завидев этого молодого человека с нелогичным лицом, сначала дружелюбно ухмылялся, а потом едва не пугался, ощутив на себе тяжелый взгляд. Обладатель противоречивого лица научился, однако, сглаживать такое впечатление, хлопая своими элегическими глазами и поднося к носу указательный палец, отчего нос становился длинным, а его обладатель – похожим на лектора.

– Вы позволите? – спросил Фрезе и выдвинул стул напротив незнакомца.

– Пожалуйста, – дружелюбно ответил тот, сделав фирменный жест.

Франц подождал, не разразится ли молодой человек речью, но ничего подобного не произошло, так что он сел и заказал у официантки обед и кружку пива.

Сосед по столику, сохраняя многозначительное выражение лица, стал с очевидным интересом изучать Фрезе, по-прежнему ничего не говоря. Затем он поерзал и внезапно совершенно светским тоном поинтересовался:

– Прошу простить мое любопытство: вы, случайно, не герр Фрезе?

Франц в удивлении оторвал глаза от тарелки.

– Вы меня знаете?

– Что вы, только мельком и по фамилии, – ответил тот. – Мы с вами живем в одном доме, точнее, я – в дворовом флигеле, справа, в нижнем этаже. Полагаю, мы, так сказать, коллеги, хоть и с разных факультетов. Позвольте представиться: Рейнбольд, изучаю теологию.

Оба приподнялись и слегка поклонились друг другу со словами:

– Очень приятно!

После этого они снова сели.

Рейнбольд погладил себя по носу указательным пальцем правой руки. Очевидно, нелепость собственного лица стала ему особенно малоприятна после того, как он сообщил новому приятелю о своей будущей профессии.

– Удивительно, каким неожиданным образом иногда сходятся люди, – сказал он. – Я знаю, что вы тут частенько бываете. Папаша Груле кормит неплохо, а главное, для таких, как мы, недорого. Могу ли я поинтересоваться, скоро ли ваш экзамен?

– Увы, не скоро, – признался Фрезе, закончивший трапезу и отодвинувший тарелку в сторону. – К сожалению, – он вздохнул. – Я мог бы уже к нему готовиться, но внешние обстоятельства непреодолимой силы встали на моем пути. Не так-то просто прокладывать себе дорогу, когда у тебя нет средств к существованию!

– Боже ж ты мой, кому вы это говорите! – встрял Рейнбольд. – У всех нас, бедных студентов, дела, похоже, обстоят более-менее одинаково. Все время уходит на частные уроки – жить-то на что-то надо! На подготовку к экзаменам обычно остаются только ночи. Как мне это знакомо! Какая тоска! Не избавь меня счастливый случай от горькой нужды, сидеть мне сейчас домашним учителем в поместье и злиться на невоспитанных сорванцов, вместо того чтобы заниматься собственной учебой!

– Как бы я хотел получить место домашнего учителя, – позавидовал Фрезе. – При умеренной нагрузке в деревенской тиши работаться должно просто замечательно. Всегда этого хотел, да и в нынешней ситуации такое место было бы весьма кстати. Я уже несколько недель не могу найти никого, кому были бы нужны частные уроки.

Рейнбольд опустил указательный палец и внимательно посмотрел на визави.

– Разрази меня гром! – воскликнул он, осекся и заменил и без того безобидное ругательство на совсем уж нейтральное. – Что б меня, коллега! Полагаю, я могу вам помочь!

– Вы знаете, у кого есть свободное место?

– Да! То есть это совершенно нелепая история. Я искал место домашнего учителя через газету «Кройццайтунг»…

– Я тоже, но тщетно, – вставил Фрезе.

– А вот мне повезло! Пару дней назад я получил письмо. Погодите, оно у меня с собой. – молодой человек достал из портмоне сложенный лист бумаги, развернул и протянул Францу.

Тот вполголоса прочел:

Рейнбольд забрал письмо и засунул его в портмоне.

– Я отправил документы, – продолжил он рассказ, – все, что у меня было: школьный аттестат, свидетельство о рождении, пара рекомендательных писем. А сегодня пришла телеграмма… – Он снова покопался в портмоне и прочел Фрезе сообщение.

«Готов Вас нанять. Проживание, обеспечение семьсот марок в год. Жду сообщения о дне прибытия. Пришлю в Пленинген экипаж. Фон Тюбинген».

Фрезе затаил дыхание в ожидании продолжения истории. Семьсот марок с проживанием… Что за счастливчик этот Рейнбольд!

– Что же теперь? – протянул Франц, сгорая от нетерпения.

Рейнбольд снова поднес палец к носу.

– Я, конечно, хотел собрать чемодан и ехать, – заговорил он снова, – но тут пришла неожиданная новость. От участкового суда в Мюнхеберге. Умер мой дядя, которого я в жизни не видел, и оставил мне по завещанию шесть тысяч марок. Место домашнего учителя мне больше ни к чему. Более того, это неожиданное наследство вызвало у меня такой прилив сил, что мне захотелось поскорее сдать и второй экзамен. Сегодня я собирался написать герру фон Тюбингену. Как хорошо, что я этого еще не сделал! Теперь, коллега, мое место займете вы!

От возбуждения у Франца покраснели щеки. Он живо кивнул.

– Боже, какая удача! – воскликнул он. – Но я тот еще любимчик судьбы, вот увидите: в последний момент что-нибудь обязательно пойдет не так! Я себя знаю. Но я немедленно пойду домой и напишу герру фон Тюбингену.

Он было поднялся, но Рейнбольд его удержал.

– Не надо ничего писать! – возразил он. – Будьте практичным, коллега, берите быка за рога! Видеть цель – не видеть препятствий! Садитесь на поезд и поезжайте прямиком в Верхний Плайнинген, или как там его! Объясните барону фон Тюбингену лично, как обстоят дела, и попросите взять вас на испытательный срок. Вы так хорошо выглядите, что непременно произведете приятное впечатление. Непременно! Есть ли у вас какие-нибудь рекомендации?

– Да! От самых разных людей и очень хорошие.

– Замечательно! Беритесь за дело, дорогой друг, особенно если вы в самом деле находитесь в стесненных обстоятельствах!

– Еще в каких, коллега!

– Ни капли не сомневаюсь, что вы преуспеете в этом начинании. Куда больше, чем я! Да что там я… Во-первых, мне уже не так мало лет…

– Герр Рейнбольд, – с улыбкой перебил его Фрезе, – не надо кокетничать! Вы-то с вашей юношеской, едва не детской внешностью…

Взгляд Рейнбольда перестал быть дружелюбным, и даже вздернутый кончик носа будто опустился.

– Понимаете ли, – начал он мягко, – то, что вы сейчас сказали, было от чистого сердца, и все же… У всех есть скелеты в шкафу. В моей семье – это нос.

– Думаете, скелет в данном случае удачное сравнение? – безобидно пошутил Фрезе и тут же стал серьезным, поскольку во взоре его нового знакомого отразилась невыразимая печаль.

– Не поверите, коллега, – сказал Рейнбольд, – сколько забот и печалей я пережил из-за моего от рождения веселого лица, в особенности из-за ужасного носа! Сколько раз этот треклятый нос вызывал недоверие ко мне в этом свободном от предрассудков мире… Как может сохранять хоть какое-то достоинство мужчина, который даже в самые интимные моменты выглядит так, будто только что пошутил?! Кто доверит своих детей человеку, который сам выглядит как школьник, человеку, на которого всякий сторож смотрит косо, ожидая какой-нибудь шалости?! Вы только представьте себе: меня неоднократно просили воздержаться от посещения траурных мероприятий! Скольким оскорблениям я подвергся из-за этого физического недостатка, сколько хороших вакансий не получил! Да даже сдай я экзамен, какая община согласится видеть на кафедре пастора, который напоминает в лучшем случае одного из ангелов апокалипсиса Дюрера?!

Голос Рейнбольда потерял последние шутовские нотки. Молодой человек смотрел невесело, наморщив лоб. Франц также сохранял серьезность. Улыбка то и дело порывалась отразиться на его лице, однако он всякий раз брал себя в руки, чтобы не обидеть бедного Рейнбольда.

– Мне кажется, коллега, – возразил он, – вы слишком трагично воспринимаете комическую составляющую вашей внешности. Эзоп был горбат, святой Августин, если верить легендам, косил на один глаз.

– Со мной не сравнится даже обезьяноподобная физиономия Вольтера! Тем не менее, коллега, кто-то из профессоров, кажется Йегер, полагает, что душа сидит в носу.

Фрезе наконец-то мог рассмеяться.

– Вполне возможно, – согласился он. – В таком случае ваша душа стремится к небесам, что в полной мере соответствует вашей профессии и как нельзя лучше вам подходит. Позвольте пожать вашу руку, уважаемый герр Рейнбольд. Природная особенность вашей внешности вовсе не каинова печать. Есть куда более страшные недостатки.

Рейнбольд потряс руку Фрезе.

– Я знаю, что вы сказали все это от чистого сердца, милый друг. Хорошо, что мне удалось выговориться. Это облегчает душу. Человек – животное социальное… Но вернемся к нашей теме! Так вы едете?

Фрезе все еще колебался.

– Я бы хотел, – сказал он, – но не уверен, что…

– Герр Фрезе, так вы не далеко уедете! Будь у вас мой нос, вы бы научились действовать энергично! Вот вам письмо и телеграмма от герра фон Тюбингена. Теперь пойдемте ко мне, и я черкну барону пару строк с разъяснениями. Отдадите ему. Бьюсь об заклад, что он вас оставит!

– Только бы он захотел!

– Захочет. В самом худшем случае вы потеряете два дня и пару марок на проезд. Неприятно, но с учетом хороших перспектив на такой риск можно пойти. Договорились?!

– Ну хорошо, я попробую! Хоть раз-то мне должно повезти!

Молодые люди заплатили и вышли из кабачка. До дома, в котором они жили, было всего несколько шагов. Рейнбольд проворно набросал в своей каморке письмо барону Тюбингену, в котором извинялся за столь неожиданный отказ от предложенного ему места домашнего учителя и рекомендовал вместо себя герра Франца Фрезе, возможно, куда более годного на эту роль, чем он сам.

– Что ж, – сказал молодой человек, запечатывая письмо, – удачи с герром фон Тюбингеном! По моему опыту, провинциальная аристократия отличается либо крайней феодальностью, либо разнузданным свободомыслием. В первом случае ваши решительные действия сочтут оригинальными, во втором – в хорошем смысле показательными. Так или эдак застенчивость не придется ко двору. Это золотое правило, герр Фрезе! Дайте знать, удастся ли вам получить место, и вышлите мне, пожалуйста, мои бумаги. Бог в помощь!

Он протянул Францу руку, которую тот тепло пожал, говоря самые искренние слова благодарности. После этого Фрезе отправился на свой Олимп, а Рейнбольд запер за ним дверь и принялся за дело, не терпящее посторонних глаз. Он достал из комода продолговатый чехол, приобретенный по газетному объявлению за огромные деньги, скопленные путем всевозможных лишений, открыл его и извлек шарик слоновой кости, подвижно закрепленный на деревянной ручке, и слоновой же кости палочку круглого сечения. Молодой человек сел перед зеркалом и принялся массировать свой злосчастный нос от корня к кончику.

Когда Фрезе вернулся в свою квартиру, фрау Мёринг не было. Она ушла относить выглаженное белье, что полностью устроило молодого человека: ему совершенно не хотелось вступать с ней в беседу.

Он поставил стул у окна и принялся размышлять. На этом месте ему думалось еще лучше, чем на диване, – с видом на скучные крыши и дым, устремляющийся в небо из труб мощным столбом, который постепенно закручивался в красивые спирали. Францу Фрезе позарез была нужна хорошая идея.

Его новому другу Рейнбольду хорошо говорить! На словах, когда тебе даже при худшем раскладе ничего не грозит, брать быка за рога легко! Рейнбольду-то чего бояться? А вот кто гарантирует ему, Францу Фрезе, что дверь барона фон Тюбингена не захлопнется прямо перед носом незваного гостя?! Франц снова подумал, не лучше ли сначала написать герру фон Тюбингену письмо. Совсем отказываться от возможности заполучить такое место молодому человеку не хотелось. Опыт последних недель не сулил ему ничего хорошего. Однако и у такого варианта также были свои минусы. Переписка могла затянуться, а нужда уже стучала в дверь несчастного Фрезе. Не говоря о том, что кто-то другой мог оказаться быстрее: желающих получить место у барона наверняка было хоть отбавляй, студентов-бедолаг на свете полно… Нет-нет, письмо – это решение политически неверное!

Франц посмотрел на двух воробьев, гоняющихся друг за другом вокруг ближайшей трубы. В целом Рейнбольд не так уж и неправ: представиться лично – в этом есть свои плюсы. Ты уже на месте, можешь предложить поработать на пробу, да и барону сразу понятно, с кем он имеет дело. Неплохо!

Фрезе встал и подошел к зеркалу, висящему над прикроватной тумбочкой. Он усмехнулся, невольно вспомнив нос своего друга Рейнбольда, но быстро стал серьезным. Ему в самом деле повезло родиться таким симпатичным и хорошо сложенным! Молодой человек был уверен, что производит недурное впечатление. Длинные волосы нужно подстричь, а пушок на подбородке и щеках сбрить: он как раз собирался к парикмахеру. Франц повернулся к зеркалу правым боком: в остальном – ни отнять ни прибавить. Одежда тоже была ничего. Две пуговичные петли слегка подвытерлись, но это легко было исправить с помощью чернил. Шляпа почти новая. Фрезе быстро нацепил ее.

Внезапно его охватил приступ смелости. Молодой человек кивнул своему отражению и сделал решительное лицо.

– Как бы то ни было, – сказал он себе, – я попробую! Конечно же попробую! Терять мне нечего.

Решительное лицо тут же вытянулось. Полет мысли оборвался. Фрезе совершенно забыл о больном финансовом вопросе. На что ему ехать в Верхний Краатц? В кошельке оставалось две марки и шестьдесят пфеннигов. Это он мог сказать, не открывая его. На них даже до Франкфурта-на-Одере не добраться, не говоря уж о Пленингене. Или местечко называется Плейнинген? Рейнбольд вроде бы говорил о Плейнингене, ну да неважно – туда ему не доехать!

С мрачным выражением лица Франц улегся на узкий диван. Диван должен был непременно ему помочь. Стоит ли довериться фрау Мёринг? – Нет, эта Мёринг, несмотря на доброту, была ему не симпатична. Она снова станет рассказывать свои бесконечные истории, которые невозможно слушать. Женщина и без того заставила молодого человека нервничать. Оставался только Рейнбольд. Знакомству, правда, было всего несколько часов, но коллега явно был к нему расположен и к тому же ожидал получения большого наследства, что невольно способствует щедрости.

Фрезе схватился за шляпу и второй раз за день отправился в каморку Рейнбольда. Он торопился так, что сердце заходилось, но это не помогло. Все без толку – как же иначе! Молодой человек постучал в дверь Рейнбольда. Никто не ответил. Он постучал громче. Безрезультатно. Тогда он позвонил в дверь хозяйки, которая была замужем за полицейским.

– Прошу прощения, – сказал он и вежливо приподнял шляпу, – не могли бы вы сказать мне, дома ли герр Рейнбольд?

– Так постучите, – парировала грубоватая женщина.

– Стучал, – ответил Ферезе, – никто не отвечает.

– Ну так нет его! – сказала донельзя любезная жена полицейского. – Хватит к людям приставать! Делать мне больше нечего – каждому встречному-поперечному двери открывать!

Дверь захлопнулась у студента перед носом.

– Боже ж ты мой, – подумал Фрезе, – ну и баба! Лучше уж Мёринг, чем она!

Качая головой, он вернулся в свою квартиру, чтобы привести в порядок бумаги и собрать скромные пожитки.

За этим занятием его и застала фрау Мёринг, пришедшая застелить кровать. Она ничего не сказала. Продолжала играть роль обиженной. Жилец собирался уезжать, значит, нашел-таки место. Но за жилье-то он пока не заплатил…

Спал Франц плохо: ворочался с боку на бок и видел кошмары. Ему снилось, что он летит в Верхний Краатц на воздушном шаре и герр фон Тюбинген собственноручно выбрасывает его из корзины на собственный порог. Проснувшись, молодой человек обнаружил, что упал с кровати. После этого ему привиделось, что он представился барону, но при этом забыл надеть штаны и стоял перед ним в одном исподнем, от чего страшно конфузился.

Ранним утром следующего дня Фрезе снова постучался в дверь Рейнбольда. Ему опять никто не открыл. Он разозлился. В такую рань Рейнбольд точно не мог никуда уйти!

Франц позвонил в дверь супруги полицейского.

– Прошу прощения, – начал он с привычной вежливостью, но женщина и без того поняла, что ему нужно.

– Герр Рейнбольд уехал, – сказала она, – еще в пять утра, в Минхеберг или что-то вроде того!

Дверь захлопнулась. Франц остался стоять столбом. Рейнбольд уехал! В Мюнхеберг, не иначе. Видимо, чтобы вступить в права наследования, счастливчик! Не чуя под собой ног, Фрезе преодолел восемьдесят шесть ступенек и вошел в свою комнату. Что же теперь? Ждать, пока Рейнбольд вернется? Неизвестно, сколько времени тому понадобится, между тем барон фон Тюбинген в Верхнем Краатце ждет прибытия домашнего учителя и наверняка разозлится, если тот не приедет, после чего найдет нового. В этом можно не сомневаться!

В комнату вошла фрау Мёринг и с недовольным лицом поставила на стол завтрак. Франц подумал было все же попросить ее о помощи, но поведение женщины его взбесило. Он вспомнил про часы. Расставаться с ними не хотелось: это было последнее напоминание о родных местах, святыня, кусочек души. Но они во всяком случае находились в его владении, молодой человек мог распоряжаться часами на свое усмотрение и не связывать себя какими бы то ни было обязательствами. Оно того стоило.

Владелец ломбарда дал за реликвию восемнадцать марок. Бо́льшая часть этой суммы причиталась фрау Мёринг. Увидев, что жилец в самом деле собрался уезжать, та смягчилась. Она даже выдавила из себя пару слез, утерла глаза передником и, видимо, собиралась начать долгую прощальную речь, но Фрезе торопился и не был настроен сентиментально. Он распрощался, хоть и тепло, но коротко, взял дорожный мешок, заменяющий ему чемодан, и устремился вниз по лестнице.

Ехать пришлось четвертым классом, но молодого человека это не беспокоило. В битком набитом вагоне оказалось невыносимо жарко. Пара присутствующих мужчин сняла сюртуки, и Фрезе последовал их примеру. Дам в купе такое поведение, судя по всему, не смущало. Франц пробился к окну и засунул пожитки под скамью. Он был рад, что у него так мало вещей. Оставшееся имущество, в первую очередь книги, пришлось сложить в ящик и оставить у фрау Мёринг, которая должна была отправить все вдогонку, как только ситуация прояснится. Женщина так торжественно пообещала беречь ящик, будто в нем хранились золото и драгоценности: никто-де не прикоснется к этому сакральному предмету. В большинстве прочитанных квартирной хозяйкой романов перевязанная бечевкой и припечатанная сургучом тара играла неизменно мрачную решающую роль.

Скучно Фрезе не было. Поначалу он наблюдал за тремя польскими трудягами, занятыми незнакомой ему карточной игрой. Затем закричал младенец, привязанный к груди молодой бабы. Пара пожилых женщин попробовали успокоить ребенка, а какой-то мужчина в возрасте свернул из своего нашейного платка фигурку и заставил ее танцевать перед носом крикуна. Не без шика одетый, хотя и потертый молодой человек, читающий газету, без обиняков сказал все, что он думает о «дерущем глотку», вследствие чего началась ссора. Теперь кричал не только младенец, но и его мать. В происходящее вмешались работяги; солидный мужчина выдул из курительной трубки колечки дыма в надежде угомонить ребенка; из большой закрытой корзины, принадлежащей какой-то служанке, внезапно показалась голова толстой курицы и начала испуганно кудахтать, а скандальный молодой человек принялся звать проводника.

Франц посмотрел в окно. Мимо проносились бранденбургские пейзажи: еловые леса, широкие луга, песчаные равнины, засеянные поля, озера и реки, деревни и городки. Показался ипподром Карлсхорст: зеленая плоскость с деревянным ограждением, за которым сгрудились киоски, трибуны и бесконечные одноэтажные постройки. За ним последовали Эркнер и Фюрстенвальде и, наконец, старый Франкфурт с башней Мариенкирхе в широкой долине Одера.

Студент вышел с гудящей головой и пересохшим горлом. Умирая от жажды, он хотел мимоходом выпить пива и купить билет дальше до Пленингена, поскольку в Берлине сделать это ему не удалось. Однако подойдя к кассе, бедолага оцепенел от ужаса, выяснив, что полуденный поезд, идущий через Пленинген, с пятнадцатого числа отменен, а вместо него поставили курьерский на Ойдткунен с вагонами только первого и второго класса.

Фрезе так побледнел, услышав сказанное, что сердце дежурного кассира, которому, по-видимому, нечего было делать, дрогнуло.

– Вам обязательно нужно попасть в Пленинген сегодня? – спросил он.

– Весьма хотелось бы, – пожаловался студент, лицо которого постепенно приобрело нормальный оттенок. – Но я, – он застенчиво огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, – я опрометчиво не запасся достаточной суммой наличных, чтобы ехать курьерским.

– Да уж, – кассир в красном воротничке сочувственно покачал головой, – в самом деле скверно! Следующий пассажирский идет уже завтра в шесть утра. Вы, пожалуй, вот что сделайте: отправляйтесь в Гузевитц – это одну станцию не доезжая до Пленингена – и идите дальше пешком! Дорога займет часа два, так что ничего страшного. В Гузевитце часть поездов сворачивает на Познань, ближайший пассажирский отправляется через полчаса, с вагонами третьего и четвертого класса.

Фрезе кивнул.

– Почему бы и нет, – сказал он и достал кошелек. – Так я хоть к вечеру буду в Пленингене… Вы не знаете, случайно, как далеко оттуда находится деревня Верхний Краатц, владение герра барона фон Тюбингена?

Кассир не знал, но из все еще не покинувшего его человеколюбия спросил у коллег, сидящих в бюро. Один из носильщиков сказал, что до Верхнего Краатца от Пленингена не более получаса. Франц купил билет в четвертый класс до Гузевитца, куда вскорости и прибыл. Жара стояла невыносимая, будто уже миновал полдень. Мысль о необходимости идти пешком несколько часов при такой невыносимой температуре не радовала. У бедного студента язык и без того уже присох к нёбу. Он подумал, не выпить ли в убогом привокзальном заведении кружку пива.

– Пожалуй, не стоит, – сказал он сам себе, – пиво будет теплым и едва ли утолит жажду. Думаю, лучше употребить коньяку, даже не употребить, а попросить налить его во фляжку. Тогда мне будет чем смочить пересохшие губы и подкрепиться по дороге!

Не сходя с перрона, он достал из вещмешка фляжку, после чего зашел в ресторан и направился прямиком к стоящей за буфетной стойкой неприветливой неопрятной женщине, занятой ловлей мух.

– Не будете ли вы так любезны, – попросил студент, – налить мне во фляжку коньяка на пять пфеннигов?

С видом оскорбленной невинности женщина взяла у Фрезе емкость и ухнула в нее изрядное количество желто-коричневой жидкости.

Студент приятно поразился объему и положил на облепленное мухами липкое блюдце для мелочи пять пфеннигов.

– Пожалуйста, – сказал он.

Выражение лица неопрятной женщины стало почти враждебным.

– Это что еще? – возмутилась она. – Пять? Вы, верно, ошиблись, господин хороший?! Посмотрите только! Всего пять! Да вы ж на пятнадцать заказали – на пятнадцать я и налила!

Франца охватил жгучий стыд. Он выудил из тощего кошелька пятнадцать пфеннигов и положил их на стойку.

– В самом деле, – сказал он бесцветным голосом, – простите, я ошибся.

Угрюмая женщина кивнула почти дружелюбно.

– Ладно, – ответила она, – случается. Коньяк подорожал, как и все крепкие напитки. Но этот – хороший.

Фризе не слушал. Он убрал фляжку, закинул мешок за спину, подвернул штаны и вернулся на перрон, где какой-то рабочий подсказал ему, как попасть в Пленинген:

– Прямо через лес. На дороге полно указателей, не промахнетесь.

Студент отправился в путь. Его одолевали невеселые мысли. Путешествие пошло наперекосяк! Несчастья сыпались, как из рога изобилия! Как знать, что еще приключится?! Что он станет делать, если барон Тюбинген даст от ворот поворот и заодно откажет в деньгах на обратную дорогу? А это вполне вероятно: с чего бы барону помогать совершенно незнакомому человеку? Тогда придется идти в Берлин пешком, будто странствующему мастеровому: от города к городу, от деревни к деревне… Не слишком ли легкомысленно было сорваться с места вот так, с бухты-барахты?

Лишь в прохладе букового леса молодому человеку полегчало. Он сдвинул шляпу на затылок, подставил вспотевший лоб легкому ветерку и, подобно магометанину-фаталисту, попробовал утешиться мыслями о неизбежности судьбы.

– Будь, что будет! – сказал он себе.

Фраза показалась Францу странной. Философское изречение древних санскритских мудрецов, произнесенное на берлинском диалекте немецкого языка, прозвучало на удивление жизнеутверждающе. Студент взмахнул тростью, зашагал быстрее и даже начал насвистывать веселую мелодию.

Дорога змеилась через лес, время от времени выходя на прогалины, на которых кормились косули, при появлении путника с любопытством поднимающие головы и одаривающие его полным мысли взглядом, перед тем как пуститься в бегство. Жара спала, в кронах буков шелестел легкий ветерок. Идти было приятно. Молодой человек любил природу. После мелких дорожных неприятностей он был вдвойне рад возможности прогуляться.

Там, где от основного пути отходили узенькие дорожки, стояли указатели, на одном из которых Франц нашел название Пленинген. Значит, он шел в правильном направлении. Но звезда его несчастья, увы, еще не закатилась. Вскоре студент стоял на развилке перед новым указателем. Дождь смыл начертанные на нем буквы, и их место занял мох, серый, бурый и зеленый.

– Твою дивизию! – тихо выругался Фрезе. – Я таки сел в лужу! Спрошу старого оракула.

Старым оракулом служила пуговица сюртука. На беду она указала студенту направление налево.

Тот послушался и пошел. Солнце садилось, буковый лес начал отбрасывать длинные тени, и мхи под деревьями окрасились в черный. Лес погружался в вечернее волшебство. Стволы приобретали причудливый оттенок. Золотисто-красный закат выцветал, становясь нежно-фиолетовым, а потом и бледно-лиловым. Серый мох под буками позеленел, и ночь начала распускать вуаль в густых кронах… Фрезе был в восхищении. Краски вечера и последние отблески угасающего дня, побежденного надвигающейся ночью, превратили местность в картину какого-то символиста новой шотландской школы. Вот только Пленинген все не показывался.

Франц остановился. Пуговица его, очевидно, обманула. Он заблудился. Следовало вернуться к самому первому указателю, на котором значилось «Пленинген». Собираясь с силами, молодой человек достал фляжку и сделал большой глоток коньяка, чтобы унять душевное волнение. Отвратительная на вкус жидкость обожгла нёбо, но свою задачу выполнила. Фрезе повеселел, пожалуй, даже чрезмерно. Алкоголь согрел его тело и одурманил мозг. Напевая себе под нос, Франц развернулся, но не единожды, а дважды, и беззаботно продолжил путь. Глаза его сияли, а на губах играла довольная улыбка.

Ночь становилась все темнее. Она празднично спускалась с неба, бескрайняя и мрачная, покрывая все земные злодеяния. Где-то высоко одна за другой загорались звезды, но луна пока не показывалась. В лесу по-прежнему было сумеречно.

Фрезе устал и духом и телом. Больше всего ему хотелось лечь под ближайшим деревом и уснуть.

Он остановился и помотал головой.

– Нет-нет, – сказал он себе, – нужно идти дальше! – после чего снова открыл фляжку. Студенту хотелось пить. Алкоголь с тихим бульканьем потек в его глотку. Ах ты ж ёшкин кот! Вот это глоток! Почти ничего не осталось.

Молодой человек громко расхохотался. Ему снова сделалось весело. Размахивая тростью, он заговорил сам с собой.

– Мне и бояться?! – громко заявил студент и стукнул себя в грудь. – Держите карман шире! Нет, герр барон, попрошу вас! – Он прислушался, но ответа, разумеется, не последовало, что его совершенно не смутило. – Попрошу вас, герр барон, – продолжил он энергично, – я не побоялся долгой дороги, да, не побоялся долгой дороги и могу ожидать, герр барон, да что там, я требую, ведь и у меня есть гордость, герр барон…

Чем дальше Фрезе шел, тем тише становился этот диалог, постепенно перешедший в бормотание. Лишь время от времени голос студента возвышался. Слова «попрошу вас, герр барон» повторялись на все лады, иногда звуча, будто ответ на какое-то возражение: «Нет-нет, вовсе нет, я совершенно другого мнения, уважаемый герр барон!»

Внезапно молодой человек громко вскрикнул: он крепко получил по лбу.

– Это дерево, – сказал себе студент, – я в него врезался. – Он вытянул вперед обе руки. – Точно, вот оно! – пробормотал он. – Да что у меня только в голове! К утру еще и шишка вскочит! Отличное впечатление я произведу! Увы, ничего не могу поделать, многоуважаемый герр барон, я ведь всего лишь человек!

Он схватился за голову, которой внезапно стало холодно.

– Где же моя шляпа? – задумался Франц. – У меня же была шляпа, совершенно точно была, я это отлично помню. Я же не мог уехать без шляпы!

Он тихо рассмеялся и нагнулся поискать головной убор, слетевший при столкновении с деревом. При этом молодой человек потерял равновесие и сел, точнее говоря плюхнулся, на землю.

– Шлеп! – сказал он и постарался собрать с непривычки разбежавшиеся от алкоголя мысли в кучу. Получалось плохо.

– Даже и не знаю, чего мне охота, – пытался он определить. – Мне все смешно… Хочу коньяку. Он мне поможет. Глотку дерет, но бодрит… – Студент раскрыл заплечный мешок и принялся в нем копаться.

– Ага! – он заговорил громче. – Вот ты где! Только один глоток, герр Фрезе, иначе многовато будет… Как пожелаете, герр барон, все как вы только пожелаете…

Молодой человек выпил все без остатка, немедленно упал и тут же уснул, да так крепко, что из пушки не разбудишь.

Ночь продолжала царствовать в затихшем лесу. Луны все не было, наверное потому не показывались и нимфы с эльфами, обычно танцующие в ее лучах или резвящиеся на залитых неясным светом полянах. На темном небе сияли лишь звезды, но их свет не мог пробиться сквозь гущу буковых листьев, под которыми триумфально раскинулась тьма.

Таинственная тишина! В ней было слышно даже дыхание спящего. Ветер стих. Лишь время от времени в ветвях шуршала птица, где-то ухала сова или проскальзывала по мху белка.

К полуночному часу все вокруг внезапно оживилось. Проснулся дух леса? Издалека донесся тихий стук колес, меж стволов замелькал огонек. Дремлющие в кронах деревьев птицы приподняли головы. Стали слышны скрип и дребезжание. По дороге катил открытый экипаж, запряженный парой статных гнедых. Кучер на козлах опустил на грудь усталую голову в лакированной шляпе, а пара господ позади храпели, свесившись по сторонам.

Опа! Переднее колесо врезалось в один из камней, обозначающих обочину. Кучер вскочил и натянул поводья так, что лошади испугались и легкая охотничья повозка перевернулась. Фонари погасли. Во мраке можно было различить лишь темную колышущуюся массу.

– Вот это удар… – раздался заспанный хриплый голос. – Август, что это за разгильдяйство! Эй, ты, сын человеческий, дурень, ты живой?!

– Так точно, милостивый государь, – послышался несколько смущенный ответ. – Но шишка-то будет. Я тут коней держу. Беснуются, как не в себе! А ну тихо!

– Август?!

– Милостивый государь?!

– Что случилось?

– Ну, как сказать, милостивый государь… Наехали на что-то! Ну и перевернулись!

– Это я заметил. Перелетая через герра доктора. Он тут тоже где-то лежит. Боже, как ребра болят! Ну ты и возница! На ровном месте! Лошади угомонились?

– Так точно, милостивый государь, стоят!

– Тогда давай поднимем возок. Бери ты спереди, а я – сзади… Оп-ля!

Послышались стоны и ругательства, сменившиеся фырканьем и прерывистым дыханием.

– Так тебя разэдак! Ну и работенка… Теперь надо найти доктора, авось ничего с ним не сталось после падения. Он же набрался по самые брови. А добрый гений пьяниц всегда убережет пропойцу…

Минуты на три воцарилась тишина. После этого вновь раздался сонный голос:

– Кажется, я влез в муравейник. По руке что-то ползет. У тебя нет спичек, Август?

– Ни единой, милостивый государь, черт их подери!

Тут его собеседник разозлился.

– Черт тебя подери, образина! И как меня только угораздило! Даже спичек у него нет, а темень такая, что в двух шагах ничего не видать!

Кучер пробормотал что-то себе под нос и тут же громко закричал.

– Герр барон, боже ж ты мой!

– Да что там еще?!

– Я его нашел!

– Герра доктора?

– Да, герра доктора! Растянулся и спит сном праведника!

– Прекрасно! Вылетел из повозки и даже не проснулся! Надо же так набраться. Слушай, Август…

– Да, милостивый государь?!

– Думаю, доктора мы не добудимся!

– Я тоже так думаю, милостивый государь…

– Ну и что нам делать?!

– Возьмем да забросим его назад в экипаж, а дома переложим в кровать. Пусть выспится.

– Лучше не придумаешь. Ну, давай, Август! Где там этот доктор? Погоди… сейчас найду… Ага, вот кончик сапога! Или нет, это же нос… Так, Август, я там, где голова! Бери его за ноги… Оп-ля!

Студенту филологического факультета герру Францу Фрезе в тот момент снилось, что его нежно подхватили две лесные феи и понесли к свету в небеса. Однако следом за ними явился герр фон Тюбинген из Верхнего Краатца, ухватил его за воротник рубашки и усадил на подоконник, отчего Фрезе со страху забормотал:

– Прошу вас, многоуважаемый герр барон, я бы хотел отрекомендоваться в лучшем виде… – после чего растекся в блаженной улыбке и засопел.

Сонный голос спросил:

– Готово, Август?

– Так точно, милостивый государь! Можем ехать!

– Только осторожно, прошу тебя!

– Как скажете, милостивый государь!

Лошади потянули, и экипаж покатился дальше, поначалу прямо, а затем направо по узкой дорожке. Голова возницы в лакированной шляпе вскоре вновь устало опустилась на грудь, а сидящие позади господа свесились с бортов коляски и дружно захрапели.

Некоторое время спустя на месте столкновения с земли поднялась неясная темная фигура, которую можно было принять за медведя, если бы она не издавала звуки, характерные только для человека. Поначалу она довольно продолжительное время урчала и похрюкивала, стонала и вздыхала, а потом заговорила:

– In three devil’s name [16], где я?!

Охотничья повозка тем временем безо всяких приключений катила дальше через лес.

Примерно через полчаса деревья поредели и начались поля и луга, по которым полосами тянулся туман. Затем вдали показались улицы Верхнего Краатца. Экипаж свернул на кленовую аллею и остановился подле господского дома.

Август щелкнул плеткой, и в двух окнах первого этажа тут же загорелся свет. Послышался звук открываемой входной двери, на веранду вышли старый Ридеке и Штупс с зажженными фонарями, поставили их на стол и ринулись к экипажу.

Один из пассажиров успел проснуться и выбраться из повозки.

– Господа, небось, уже спят? – он оказался молодым бароном.

– Боже ж ты мой, милостивый государь, давно! Уже, должно быть, часа два ночи!

– В гостевых комнатах прибрано? Я привез доктора Хаархауса из Шниттлаге.

Ридеке почесал в затылке.

– В желтой комнате не постелено, – сказал он, – но мы можем положить герра доктора в каморке для нового учителя. Он пока не приехал.

– Тогда решено! Ридеке, на тебя можно положиться. Герр доктор чересчур… чересчур крепко уснул, и его не добудиться. Слышишь, как храпит?! Отнесите его в комнату, разденьте и уложите. Но как можно тише: у дедушки чуткий сон.

Ридеке и Штупс понимающе переглянулись. Они догадывались, как на самом деле обстоят дела, однако ничего не сказали и молча подошли к экипажу. Молодой господин тем временем взял фонарь, подошел к двери в садовый салон и напоследок обернулся.

– Тише, дети, – повторил он, – как можно тише! Я больше не могу им заниматься, у меня уже все болит! Этот осел Август нас перевернул. Мы все едва не свернули себе шеи!

После этого он пропал за дверью. Ридеке и Штупс принялись за работу. Они взяли беззаботно храпящего господина за ноги и за руки и вытащили из коляски. Старик при этом недоверчиво качал головой, а Штупс с трудом сдерживал смех.

– Этот уже хороший, а, Ридеке? – хихикал он.

Ридеке посмотрел на юношу с осуждением.

– Тебе следует помалкивать, Штупс, ибо подобные замечания умаляют уважение, с которым тебе должно относиться к господам и их друзьям. Даже если герр доктор уже хороший, твое-то какое дело?! Видел я и великих людей в подобном положении. О таком помалкивают. Человек слаб. Берись, давай, и осторожно!

Между тем на козлах проснулся Август и начал тихо, но безудержно ругаться. Возмущение по поводу случившегося накрыло его только сейчас, поздновато, но таким уж он был: его мозги работали медленнее, чем у прочих людей.

Остаток ночи Франц Фрезе проспал крепко, не видя снов. Открыв поутру глаза, он до крайности удивился и немедленно зажмурился. Молодой человек сильно испугался. Имея, однако, привычку по возможности скептически оценивать как видимые, так и скрытые движения души, он тут же постарался выявить причины собственной паники.

– Странно, – сказал он себе. – Для начала нужно понять, снится ли мне все это? То есть сплю ли я все еще или же в полной мере пробудился?

В попытке определиться Фрезе открыл сначала левый, а следом за ним и правый глаз, после чего снова прикрыл левый. Веки слушались – значит, он в самом деле бодрствовал. Осознание этого вызвало у молодого человека приступ страха такой силы, что он немедленно спустил с кровати обе ноги разом и сел.

Что с ним приключилось? Где вообще он находится?!

В симпатичной уютной комнате, довольно узкой, зато такой длинной, что она напоминала пожарный рукав. На стенах в рамках под стеклом висели фотографии – видимо, оказавшиеся лишними семейные портреты, – а также гравюра на стали, изображающая большой корабль, с подписью «Беллерофонт». По грот-мачте «Беллерофонта» медленно ползла толстая муха, постепенно переместившаяся на французский флаг, а оттуда – на повернутый к зрителю борт корабля.

Фрезе внимательно следил за насекомым. Это в полной мере отвлекло его от того, над чем он так боялся поразмыслить. Но, добравшись до палубы, муха взлетела и с жужжанием направилась к единственному окну, перед которым висела старомодная рулонная шторка с изображением альпийского ландшафта: дующими в шалмеи пастухами на переднем плане и покрытыми снежными шапками горами на заднем. Для яркого солнечного света шторка эта не представляла ни малейшего препятствия.

Фрезе поднялся, босиком нетвердыми шагами подошел к окну и, приподняв шторку, выглянул наружу. Он увидел большой хозяйственный двор. Батраки запрягали телегу, пара собак лаяла на лошадей, какой-то старик отчитывал посреди двора двух служанок, стоящих перед ним, понурив головы.

Франц потрогал лоб. Тот болел, отчего мысли как-то разбегались. Раздался тихий стук в дверь, и Фрезе тут же нырнул назад в кровать.

– Войдите! – прокричал он.

В комнату осторожно на цыпочках вошел Ридеке. Увидев, что Фрезе сидит на постели, он пошел увереннее и почтительно поклонился.

– Прекрасное доброе утро, герр доктор, – сказал ему он.

– Доброе утро, – несколько неуверенно отозвался Фрезе.

Ридеке, нацепив свою самую дипломатическую улыбку, подошел к кровати.

– Надеюсь, я не нарушил утренний сон герра доктора, – извинился он. – Уже девятый час, и я хотел забрать вещи герра доктора в чистку.

Фрезе покопался в памяти, тщетно пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы прояснить сложившуюся ситуацию. Тщетно. Головная боль усилилась. В голове гудело, будто кто-то принялся сверлить. Ридеке тем временем взял со стула одежду, нашел под кроватью сапоги и хотел было незаметно удалиться, но его остановил оклик студента.

– Минуточку, уважаемый, – сказал он, – как… как вас зовут?

– Я старый Ридеке, – ответил тот с тонкой улыбкой и остановился. Несмотря на невыносимую головную боль, Фрезе всерьез постарался собраться. Ему необходимо было узнать, где он оказался, но при этом не обнаружить себя перед старым слугой. То есть, осторожно разведать обстановку.

– Вы, верно, давно уже служите в этом доме? – начал Фрезе.

Ридеке кивнул.

– Сороковой год, – ответил он. – Не то чтобы именно в этом доме, но в этой семье. Поначалу я был камердинером его превосходительства графа фон Тойпена.

– Понятно, – вставил Фрезе, чтобы скрыть все растущее удивление.

– Так точно, герр доктор, а когда герр граф вышел в отставку и обосновался здесь, в Верхнем Краатце, я последовал за ним. Не то чтобы у меня не было других хороших предложений, но, бог мой, люди привязываются друг к другу, и было бы огромной неблагодарностью с моей стороны сказать, что здесь, у герра барона фон Тюбингена, у меня за все эти годы нашелся хоть один повод для жалобы.

Голова Фреза поникла еще сильнее, однако движение мысли ускорилось. Итак, он оказался в Верхнем Краатце у барона фон Тюбингена, куда и хотел попасть. Но как он здесь очутился?! Молодой человек прокрутил в голове события последнего дня. Отъезд из Берлина – сложности с билетом во Франкфурте-на-Одере – Гузевитц-Пленинген – марш-бросок через буковый лес – указатель – не та дорога – коньяк… На этом месте воспоминания резко обрывались. Со страху Фрезе аж покраснел.

Святые угодники! Уж не напился ли он до такой степени, что явился в Верхний Краатц в нетрезвом виде? И напрочь забыл, о чем успел договориться с герром фон Тюбингеном?! Фрезе прошиб холодный пот. Необходимо было срочно внести ясность.

– Герр Ридеке, еще минутку… Скажите-ка, вчера я был слегка… да что уж там, скажем прямо, несколько нетрезв?

Улыбка Ридеке стала еще вежливее.

– Так оно и было, герр доктор, – согласился он, – но боже ж ты мой…

Он пожал плечами, будто желая сказать, что всякое бывает.

Фрезе снова лег и натянул одеяло до самого подбородка. Он заметно побледнел. Итак, он был прав. Вчера представился барону фон Тюбингену в совершенно пьяном виде – будущий учитель будущему хозяину… Все пропало! Все надежды! Все впустую! Никогда, никогда в жизни он не пил лишку, напротив, все время слыл трезвенником, а тут, в такой решающий момент… Чертов коньяк!

Ридеке нажал на дверную ручку.

– Так я пойду? – осведомился он.

Студент не без усилия взял себя в руки.

– Ридеке, – начал он слабым голосом, – скажите мне, пожалуйста, это было очень заметно?.. Герр барон был сильно рассержен моим состоянием?

– Чем именно? – удивился Ридеке. – Наш молодой герр барон? Наш милостивый государь? Но герр доктор! На что бы ему сердиться? Он и сам был немного того… Я заметил. Я это всегда замечаю: он тогда говорит иначе, чем обычно, да и язык у него еле ворочается. Это я уже давно знаю!

Он тихо рассмеялся и вышел.

Фрезе остался лежать. Муха, которая прежде интересовалась «Беллерофонтом», принялась летать вокруг его носа. Молодому человеку было все равно, он не шевелился. В его голове кружился целый вихрь мыслей.

Итак, герр барон и сам был слегка навеселе… Надо полагать, это большая удача. Будучи нетрезвым, человек и другого пьяного обычно не слишком осуждает. Возможно, барон и вовсе ничего не заметил… Во всяком случае, такой вывод напрашивался со слов Ридеке. Фрезе поклялся себе: если с его-то везучестью ему на этот раз улыбнулась удача, он больше никогда не станет роптать на судьбу. Никогда!

Вскоре в дверь снова постучали. Слуга принес назад одежду Фрезе. На этот раз, однако, это был не старый Ридеке, а молодой парень в полосатой льняной куртке и кожаных штанах в обтяжку. Он аккуратно положил вещи на стул подле кровати, а рядом поставил сапоги.

– Прошу прощения, герр доктор, – сказал он при этом, – помочь ли герру доктору распаковать чемодан?

Чемодан! «Да что же это! – пронеслось в голове Фрезе. – Где мой дорожный мешок?! Не мог же я его потерять в угаре!» Он невольно посмотрел по сторонам.

Парень заметил это, и по его веселому бесстыжему лицу скользнула ухмылка.

– Чемодана здесь нет, – сказал он. – Я уже спросил Августина, не в экипаже ли он, но тот сказал, что нет, никакого чемодана он не видел. Я думал, его Ридеке куда-то поставил.

Парень тоже посмотрел по сторонам, не переставая говорить:

– Если он остался в Шниттлаге, то его привезут Гельрих или Эйзенбарт с Видерхопфом.

У студента голова шла кругом.

– Кто это, Видерхопф и Эйзенхут? – спросил он прерывающимся голосом. Ему становилось все хуже.

– Барт, – поправил парень, – Эйзенбарт. Это молочник, а Гельрих наш садовник. Видерхопф конь, который возит молоко. Эйзенбарт каждый день по два раза ездит в Пленинген забирать почту, отвозит масло и овощи на Тизевитцкий хутор и в Мёмпельсдорф, а заодно останавливается в Шниттлаге спросить, не нужно ли чего.

Фрезе не знал, что ему на это сказать. Он понятия не имел, где расположен Шниттлаге. Как туда попал его мешок? У него было одно желание: как можно скорее объясниться. Желательно немедленно.

– Как тебя звать, парень? – спросил он.

– Штупс, герр доктор.

Франц покачал головой. Очередное нелепое имя. В этом загадочном доме все было донельзя странно!

– На самом деле мое имя Фриц, герр доктор, – объяснил слуга, заметивший удивление Фрезе, – но тут меня все кличут Штупс. Сам не знаю почему!

Студент взялся за чулки.

– Послушай, Штупс, – сказал он, – мне немедленно нужно поговорить с герром бароном фон Тюбингеном.

– Господа уже завтракают, – ответил Штупс, – внизу, в садовом салоне. Только герр асессор, разумеется, еще почивает.

Слово «разумеется» Штупс произнес с нажимом и ухмылкой.

– Угодно ли герру доктору что-либо еще?

Франц поблагодарил и поднялся с кровати. Штупс тем временем расшаркался и вышел. Студент постарался привести себя в порядок хотя бы внешне. Начал он с того, что засунул голову в полную воды раковину и задержал дыхание, будто ныряльщик. Это его в самом деле значительно освежило. Осталась лишь невероятная чувствительность кожи головы, печальное напоминание о похмелье, называемое французами mal aux cheveux [17]. После этого молодой человек быстро, но тщательно оделся и осмотрел себя в зеркало, висящее над раковиной. Лицо ему не понравилось: бледное и опухшее. Но делать было нечего: следовало внести ясность в сложившуюся ситуацию, пусть даже ценой надежд и мечтаний.

Спускаясь по лестнице, Фрезе столкнулся со старым Ридеке.

– Герр асессор еще спит, – начал тот, но студент его перебил.

– Я бы хотел поговорить с герром бароном фон Тюбингеном, – сказал он. – Прошу понять меня верно: с хозяином дома!

Несколько опешивший Ридеке указал на стеклянную дверь направо по коридору.

– Прошу, герр доктор, господа завтракают в садовом салоне!

Фрезе подошел к двери, однако смелость покинула его, когда за столом он увидел целое общество. Тут же залаяли собаки, должно быть услышавшие голоса или даже заметившие фигуру студента. Поначалу раздался бас Цезаря, его поддержал Лорд, боксер, лающий с оттяжкой, а за ним и Морхен с его звонким, почти щенячьим голосом. Последним раздался дискант Кози.

Дверь в садовый салон резко отворилась, и низкий голос спросил:

– Да что такое, черт…

Увидев Фрезе, барон Тюбинген осекся, не закончив ругательства. Ридеке улыбнулся и со всем уважением представил гостя.

– Герр доктор Хаархаус, – сказал он, указывая на Фрезе.

Тюбинген протянул студенту обе руки разом.

– Доктор! – воскликнул он. – Дьявол, как же я рад наконец-то с вами познакомиться! Столько о вас слышал, да что ж я вам об этом говорю, вы же истинная знаменитость! Как хорошо, что Макс вас привез! Знай я, не лег бы вчера так рано и встретил вас собственной персоной! Обычно-то я уже в десять в койке. Макс еще нежится на перине! В Шниттлаге снова загуляли, да?! Старый Кильман с его бургундским пуншем! Он, конечно, ваш дядя, но помилуйте… Мне он рассказал, что вы привезете ему двух молодых пантер, которых он подарит зоологическому саду. Входите же, дорогой доктор, а я пока попрошу постучать в дверь Макса – не может же он спать вечно!

Слова застряли у Фрезе в горле. Все, что ему удалось: протестующе поднять правую руку. Старый Ридеке назвал его доктором Хаархаусом. Он напился бургундского пунша и пообещал кому-то двух пантер. Это же надо: за одну ночь стать знаменитым! Что за чудовищная комедия ошибок тут разыгрывается?!

– Герр барон, – сказал он, переведя дух, – прошу вас, будьте, пожалуйста, снисходительны ко мне…

– Да с чего бы мне на вас гневаться! – рассмеялся тот. – Из-за… умоляю вас! Я и сам был молод и охотно верю, что в Африке глотка запросто может пересохнуть. Да и старого Кильмана я отлично знаю! Входите же, милый доктор, давайте-давайте!

– Герр барон…

Но охваченный приступом любезности Тюбинген уже взял Фрезе под руку и втолкнул в открытую дверь. Ощутив себя совершенно беспомощным, смущенный студент едва не упал в обморок. Он глубоко и вежливо поклонился, но не понял кому. Глаза заволокла темная пелена. Все, что мог разобрать молодой человек, это светлое пятно – чайник, бликующий на солнце. Зато он прекрасно слышал трубный глас барона.

– Уймитесь, псы! Тихо, Цезарь! Дорогая Элеонора, позволь представить тебе доктора Хаархауса, знаменитого исследователя Африки! Моя супруга, дорогой доктор! Элеонора, возьми уже Кози на руки, он все не угомонится! Граф Тойпен, мой тесть, начал говорить о вас еще два года назад и следил за вашим путешествием через Узавару по карте! Бенедикта, дочурка моя; фройляйн Пальм; мисс Нелли Мильтон, внучка автора потерянного рая! Морхен, сейчас получишь, если не угомонишься! А вот и мои мальчуганы! Теперь садитесь, пожалуйста, мой дорогой многоуважаемый доктор Хаархаус, и выпейте с нами для начала чашку горячего чая! Или вы предпочитаете кофе?

– Герр барон, – снова начал Фрезе, непрерывно меняющийся в лице, – мне немедленно нужно с вами объясниться, прошу вас…

Но и в этот раз ничего не вышло. К студенту подошел граф Тойпен, потряс ему руку и рассыпался в изысканнейших комплиментах, а стоящая позади него баронесса только и ждала своей очереди. Для Фрезе это был самый страшный миг за это жуткое утро. Его попытки прояснить происходящее разбивались о бесконечные любезности. Только Фрезе снова открыл рот, как его опередил граф. Бенедикта налила молодому человеку чаю. Фройляйн Труда Пальм, потрясенная непосредственной близостью очевидной знаменитости, спросила его, хочет он тост, бутерброд или пирог, а мисс Мильтон протянула сахарницу. Все, однако, были сильно удивлены: известного африканца каждый из присутствующих представлял себе совершенно иначе.

Мальчики выпустили больших собак в сад через дверь на веранду, где те со всей яростью принялись облаивать новую жертву, попавшуюся им на глаза. Это несколько облегчило состояние Фрезе, которому было невероятно стыдно.

– Папа, там мастеровой! – закричал Бернд и указал на парковую аллею, по которой шел широкоплечий мужчина, издалека и в самом деле походящий на модного ваганта. Его серый костюм работы весьма элегантного портного был невероятно грязным, штаны оказались заправлены в сапоги, а на спине этого, видимо, еще молодого человека на одном затянутом во множество узлов ремне висел дорожный мешок. Лицо его было бледным, нос, однако, красным и опухшим, а рот закрывали всклокоченные неухоженные усы. Не вызывающий ни малейшего доверия облик путника дополняла грязная, потерявшая форму войлочная шляпа.

– Не мог, что ли, через хозяйственный двор пойти?! – разозлился Тюбинген и вышел на веранду. – За дом иди! – прокричал он, указывая на проход, ведущий вдоль кухни.

Человек, к которому обращались, остановился, дважды громко чихнул и решительно направился в сторону террасы.

– Вам туда! – снова закричал барон и замахал правой рукой, указывая направление. – Да вы не слышите, что ли?! Идите задками, через хозяйственный двор! Пусть вам на кухне что-нибудь дадут!

Мастеровой снова остановился, оглушительно чихнул и, не обращая внимания на выкрикиваемые указания, стал подниматься на террасу, вежливо приподняв шляпу.

Тюбинген пришел в ярость.

– Прошу прощения, дорогой герр доктор, – обратился он к Фрезе, после чего с красным лицом набросился на мастерового. – Скажите мне, мил человек, вы прямиком к черту в пекло собрались?! – заревел он, явно напугав пришельца. – Я же несколько раз прокричал: задами, вокруг дома! Вон там, мимо кухни, вы, что ли, глухой?!

Бедолага как-то странно помотал головой и чихнул так, что у него выступили слезы. Верно, у него был невыносимый насморк. Человек открыл рот, чтобы что-то возразить, однако вместо слов раздалось только неразборчивое бульканье, видно у него пересохло в горле. Тюбинген несколько смягчился.

– Да вы что-то совсем осипли, – сказал он и поискал мелочь в кармане жилетки. – Небось, под открытым небом ночевали? Пусть кухарка сделает вам ромашковый чай! Элеонора, вели приготовить человеку ромашковый чай! Ему нужно пропотеть. Отправляйтесь в трактир и отлежитесь! Так и чахотку подцепить недолго! Скажите там, что вас послал я и за все заплачу, и вот, – Элеонора, дай марку, – вот вам еще одна марка! А теперь, пошел!

В ответ пришелец расчихался. Денег он не взял и только молча указал на свое горло, после чего сделал еще несколько неясных жестов.

Доброжелательное лицо Тюбингена стало пунцовым.

– Да это когда-нибудь кончится?! – закричал он. – Да, я знаю, что вы голос потеряли! Может, вас ватой обернуть?! И денег вы брать не желаете?! Да вы…

Он осекся, потому что происходящее начинало становиться не в меру драматичным. До сего момента Фрезе был пригвожден к стулу неиссякаемым потоком любезностей со стороны старого Тойпена и едва видел, что происходит на веранде, где Тюбинген ругался с мастеровым. Однако, когда его взгляд наконец скользнул по пришельцу, глаза студента загорелись, и, к удивлению мирно дремлющего Кози, он ринулся на веранду.

– Это ж мой мешок! – воскликнул он. – Откуда он у вас?! – Он сорвал его с плеча совершенно не сопротивляющегося и беспрестанно чихающего мастерового. Из салона на веранду повалили завтракающие, все, как один, с удивленными лицами. Фрезе тем временем наконец-то нашел, фигурально говоря, меч, которым намеревался разрубить гордиев узел, а там будь что будет. Он бросил под ноги мешок и повернулся к застывшему в изумлении Тюбингену.

– Я должен вам сказать, герр барон, – начал он, тяжело дыша, – должен! Молю вас, дайте мне всего пять минут! Я уже готов был поведать о моем положении герру графу, но герр граф был так любезен, что не позволил мне и рта раскрыть, однако больше молчать я не могу! Герр барон, случилась чудовищная путаница, но, позвольте смиренно заметить, моей вины в этом нет… Короче говоря, герр барон, я вовсе не тот, за кого вы меня принимаете, прошу меня простить, но поделать с этим я ничего не могу: я новый домашний учитель, герр барон!

Оставалось только пожалеть, что поблизости не оказалось фотографа, который мог бы запечатлеть эту группу людей, в изумлении застывших с самыми разными выражениями лица. У Фрезе сделанное признание, по всей видимости, отняло последние силы. Поведение мастерового, напротив, являло собой полную противоположность охватившей студента апатии. Он внезапно оживился, принялся активно жестикулировать и издавать какие-то звуки, при этом непрестанно чихая, что, очевидно, до крайности злило его самого, поскольку мужчина нахмурил лоб, насупил брови и даже яростно затопал ногами. Тюбинген не знал, что и думать, и только качал головой, тогда как на дипломатическом лице старого Тойпена выражалась крайняя степень любопытства. Рядом с графом стояли баронесса, Бенедикта, Трудхен, Нелли и близнецы – все шестеро с округлившимися от удивления глазами, а позади оперся на стену веранды Ридеке, у которого буквально подкосились ноги. Ему случившаяся история показалась совершенно неправдоподобной и похожей на заговор. Слуга даже побледнел.

Первым пришел в себя Тюбинген. Он сунул в карман марку, которую все еще сжимал в руке, и обратился к студенту.

– Позвольте, – сказал он, – да это, да что там, это совершенно прекрасная история! Как же вы сюда попали?

Вопрос показался Фрезе фатальным. Но он хотел держаться правды и честно ответил:

– Сам не знаю, герр барон!

Все снова закачали головами. Удовлетвориться услышанным Тюбинген не пожелал.

– Быть того не может! – воскликнул он. – Вы должны знать, как тут очутились, дорогой! Я решил, что вы доктор Хаархаус, поскольку думал, что вы приехали вчера вместе с моим сыном Максом!

– Но, герр барон, – с сомнением ответил Фрезе, – я вовсе не знаком с вашим сыном Максом!

Тюбинген занервничал.

– Ридеке! – прокричал он. – Иди сюда, Ридеке! Ридеке, этот господин приехал вчера месте с моим сыном в нашем маленьком охотничьем экипаже?

– Так точно, герр барон, – отрапортовал Ридеке. – Мы со Штупсом его выгрузили.

– Ну так! – сказал Тюбинген. – Почему же вы это отрицаете, любезный?! Вы должны знать Макса! Иначе с чего бы ему сажать вас в свой экипаж?!

Еще немного, и студент разрыдался бы. Господь всемилостивый, это как же ж он напился! Должно быть, барон Макс нашел его спящим где-то в лесу и взял с собой!.. Ничего иного он предположить не мог.

Тут вмешался граф Тойпен.

– Мы должны придерживаться логики, Эберхард, – успокоительно сказал он. – Ситуация преинтереснейшая. Помню я похожий случай в Смирне. Только с двумя полицейскими. Итак: логика и хронология. Драгоценный, вы говорите, что решительно не являетесь доктором Хаархаусом?

– Не являюсь, – согласился Фрезе.

Мастеровой также хотел что-то сказать, но не сумел: во-первых, ему пришлось дюжину раз чихнуть, во-вторых, граф Тойпен отмахнулся от него, заметив:

– А вы молчите, любезнейший! С вами мы поговорим потом, тут явно тоже что-то нечисто… – после чего снова обратился к Фрезе: – Докажите это!

Лицо Фрезе приняло озадаченное выражение, и он сказал:

– Покорнейше прошу прощения, герр граф, но я же знаю, кто я!

– Это большой вопрос, – заявил граф, но тут теряющий терпение Тюбинген выпалил:

– Не будем осложнять процесс! Значит, вы герр Рейнбольд?

– Фрезе, герр барон. Моя фамилия Фрезе.

– Ты же видишь, – прошептал Тойпен на ухо зятю, – этот человек не в себе. Будь осторожен!

– В письмах вы называли себя Рейнбольдом, – продолжил Тюбинген, выказывая крайнюю степень недоверия. – Фамилия Рейнбольд значилась и в рекомендательных письмах, которые вы мне прислали. Да у меня же все бумаги наверху!

Голос студента задрожал.

– Простите, герр барон, – сказал он, – но это легко объяснить. Мой друг Рейнбольд в последний момент не смог принять ваше любезнейшее и делающее ему честь приглашение и отправил меня как в некотором роде заместителя. В качестве доказательства у меня имеется собственноручно написанное им письмо, а также иные документы, подтверждающие мою личность: свидетельства о рождении, крещении, прививках, конфирмации и окончании школы, рекомендации от герра профессора Корнелиуса Дасселя и придворного проповедника Мерлова, чьих двоих сыновей я обучал три четверти года к полному удовлетворению их отца, письмо от банкира Тетерова из конторы «Тетеров и Финкенхаген»…

Барон замахал руками.

– Хватит, хватит, – перебил он. – Не то что я вам не верю, просто, должен сказать, у меня голова кругом! Такой путаницы в моей жизни еще не случалось!

Внезапно Тюбинген пришел в ярость.

– Вы-то почему до сих пор тут?! – заорал он на мастерового, чье сопливое лицо приняло юмористическое выражение. – Да он еще и забавляется!.. Где Макс?! Он же привез доктора Хаархауса, то есть Рейнбольда, то есть другого… – барона распирало от негодования. – Макс должен все разъяснить! Мальчики, немедленно найдите Макса! Ридеке, герр асессор все еще спит?! Он должен спуститься – дело важное! Немедленно, не то я за себя не отвечаю!

Баронесса обратилась к супругу, размахивающему красным носовым платком, в попытке его утихомирить. Граф Тойпен со все растущим удивлением наблюдал за поведением мастерового, который спустился с веранды, прислонился к толстому стволу старого каштана и откровенно веселился.

Поскольку мужчина осип до того, что говорить не мог, он лишь время от времени кряхтел и, очевидно, не собирался покидать обзорный пункт, пока странная комедия не закончится. Девушкам человек этот показался подозрительным. Романтическая Трудхен тут же вспомнила о каком-то изгнанном польском принце, который вынужден был скитаться будто бедняк и пал жертвой разбойников.

Между тем Ридеке отправился будить Макса. Но необходимость в этом уже отпала: с ним старик столкнулся на лестнице.

– Однако уже поздно, Ридеке! – воскликнул молодой человек. – Доктор Хаархаус спустился?

– Так точно, милостивый государь, то есть нет, – отрапортовал Ридеке. – Боже, как хорошо, что вы уже здесь! Подумайте только, мы все решили, что господин, которого вы привезли, герр доктор Хаархаус, но оказалось, что это не так! Это наш новый домашний учитель, то есть нет…

– Макс! – загрохотал голос Тюбингена, и хозяин дома вышел в коридор. – Слава богу, ты наконец тут! Что за ерунда?! Мы все решили, что ты вчера привез Хаархауса, а ты притащил нового учителя, да и этот оказался не тот…

– Макс до сих пор не встал? – спросила баронесса, которая также вышла из салона. – Dieu merci [18], Макс, я едва не потеряла терпение! У меня голова кругом! Этот отвратительный мастеровой все еще там – помирает от смеха и издает омерзительные звуки. Не будь он совершенно немым!.. Макс, прошу тебя, выйди на веранду и разберись для начала с домашним учителем, который совершенно не тот, кого мы приглашали. Дедушка его снова допрашивает и имеет вид великого инквизитора. Ах, мои нервы! А где Кози? Господи Иисусе, этот мастеровой не сделает же ничего моему Кози…

Она стремглав ринулась в садовый салон. Макс остановился на нижней ступеньке.

– Хоть убейте, из ваших рассказов я ничего не понял, – заявил он.

– Так иди уже и посмотри на происходящее своими глазами, – разозлился его отец. – Я живу в Верхнем Краатце уже тридцать с лишним лет, но такой путаницы до сих пор не видал, могу тебя заверить. А если мастеровой и дальше продолжит забавляться, то я ему…

– Спокойно, папа! Я сейчас со всем разберусь. – Макс вошел в садовый салон и пожелал стоящим на веранде доброго утра, после чего шарахнулся сначала от незнакомого ему Фрезе, а потом от мастерового, воздевшего при его появлении обе руки, будто верховный жрец из «Волшебной флейты» в мольбе к Осирису.

– Бог ты мой! – воскликнул Макс. – Хаархаус, Адольф, на что ты похож?! Откуда ты явился в таком виде?!

Тот, кого сочли за мастерового, издал радостное бульканье и бросился в объятия Макса. Окружающие были вновь поражены. Как и до того со студентом, им не оставалось ничего, кроме как качать головами. Для Тюбингена это было чересчур.

– Я требую немедленного объяснения, Макс! – взревел он.

Граф Тойпен, дипломатическое искусство которого не дало никаких плодов, пожал плечами:

– Присоединяюсь…

Объяснить случившееся оказалось, однако, нелегко. Макс рассказал, что знал. Вечером он поехал в Шниттлаге, чтобы повидаться со своим другом Хаархаусом. Старый советник Кильман, конечно же, приготовил неизбежный «ост-индский» пунш: взяв по одной бутылке Клико и рауэнтальского, полбутылки рома, три ложки кюрасао и пробормотав над смесью волшебные слова: «Упсто-ля-перта-сумсум». Последнее было абракадаброй, но обязательной вишенкой на торте. Неизбежным было и действие пунша: нарастающее удовольствие, переходящее в безудержное веселье, сменяющееся внезапной усталостью. На первом этапе доктор Хаархаус согласился ехать с Максом в Верхний Краатц, на последнем оба уснули в экипаже. Посреди леса они перевернулись.

На этом месте мастеровой, внезапно оказавшийся знаменитым африканистом, хлопнул Макса по плечу и с видимым трудом, хрипло, но вполне разборчиво изрек:

– Верно! Там я и остался лежать!

– Совершенно невозможно, Хаархаус, – возразил Макс. – Ты плохо помнишь, что случилось ночью. Мы погрузили тебя назад в повозку, поехали дальше и тут уложили в кровать… Ридеке, твой выход! Ты уложил герра доктора в кровать?

Ридеке одновременно замотал головой и закивал, что выглядело весьма странно.

– Да, – ответил он, – я уложил его в кровать, с помощью Штупса, но это был не герр доктор, а… – он указал на Фрезе, – вот тот господин…

– А вы кто? – спросил Макс.

– Моя фамилия Фрезе, – вежливо ответил тот.

– И вас мы погрузили в нашу повозку?.. Так мы вас перепутали с доктором Хаархаусом! Получается, вы тоже лежали в лесу и крепко спали! Дедушка, папа, мама, Бенедикта, мальчики – держите меня семеро! Вот это история! В темноте мы погрузили не того, а бедолага Хаархаус остался в лесу!

После этого последовало еще немало вопросов и ответов. Но в целом в происходящее была внесена ясность. Тут же принялись готовить комнату для настоящего доктора Хаархауса и уложили его в кровать. Тому нужно было пропотеть. Баронесса считала, что следует приготовить чай из сирени, а Макс выступал за крепкий грог. Чихающего и кашляющего Хаархауса увел Ридеке. Тюбинген взял под руку студента и сказал:

– Теперь пойдемте в мой кабинет, герр Фрезе, вас же так зовут? Просмотрим ваши документы. Я несколько суеверен и люблю все чудесное. То, что вы попали в наш дом таким невероятным образом, вам на руку. Кроме того, мне нравятся люди со здоровым сном. Обычно это здоровяки. Ваш сон я бы назвал феноменальным. Думаю, мы договоримся…

Девушек утренняя путаница на долгое время обеспечила пищей для разговоров.

– Мне не нравится этот африканец, – заявила Трудхен Пальм. – В нем нет совершенно ничего геройского.

– Труда, не смеши, – возразила Бенедикта. – Сам Готфрид Бульонский едва ли произвел бы хорошее впечатление, проведи он ночь в лесу. Да и в людях ты совершенно не разбираешься, Труда. У доктора Хаархауса чудесные глаза. Он их с меня не сводил, пока стоял под каштаном. Говорить он не мог, и в этом взгляде было что-то невероятно трогательное. Увы, помочь мне было нечем, поскольку я не знала, кто он.

А мисс Нелли добавила:

– Мне казаться новый домашний учитель очень симпатичный человек. Так я его пожалеть, когда он не знать, куда деваться. Я хочу, Дикта, чтобы твой папа его оставить.

– Оставит, Нелли. Папа слишком добрый, чтобы его прогнать. Да и Фрезе лучше, чем Рейнбольд. Эту фамилию мальчики так просто не исковеркают. Из Рейнбольда у них уже вышел Хренбольд и не только.

– Фрезе – два пореза, – сострила Трудхен.

– Совершенно не в рифму, а если они и додумаются переделать Фрезе во фрезу, так в том ничего страшного нет. Это уже другое слово. Ненавижу, когда имена коверкают. Хотела бы я, чтобы герр Фрезе приструнил Бернда и Дитера. Они совсем уж зарвались. Будь это мои сыновья, давно бы отправила их в пансион!

– Посмотрим еще, как ты станешь воспитывать собственных детей! – засмеялась Трудхен.

– Уж точно получше, чем ты своих, – возмутилась Дикта. – Такие книги, какие ты читаешь, им в руки не попадут! И папильотки они крутить не будут!

Труда покраснела, а мисс Нелли примирительно добавила:

– Не ссорьтесь! До этого еще далеко.

Комедия ошибок, к вящей радости всех, завершилась благополучно. Фрезе остался в Верхнем Краатце. Поначалу барон взял его на пробу на неделю, однако молодой человек ему понравился, как и его методика обучения. Фрезе знал, как обращаться с мальчиками. Во время уроков он вел себя строго, а в остальное – дружелюбно и весело. Сердце Дитера ему удалось завоевать уже в первый день, вырезав свисток из ивовой ветки.

– Приятный и талантливый человек, – заключил барон.

– Если бы еще он не поддерживал мальчиков в их любви к всевозможному шуму, – вздохнула баронесса, у которой уже не было сил выдерживать звуки свистка Дитриха. Фрау Элеонора просто в пику мужу предпочла бы теолога. Вообще-то против Фрезе она ничего не имела, но в присутствии мужа вела себя так, будто потерянный Рейнбольд являлся образцом домашнего учителя. Кроме того, из него можно было сделать пастора, поскольку старый Стримониус уже твердо решил уйти на покой.

Фрезе был невероятно счастлив. Он наконец-то обрел искомое. Пусть ему и приходилось заниматься близнецами не только во время уроков, у него оставалось достаточно времени на учебу. За молодым человеком оставили комнату, в которой он провел первую ночь. Она находилась рядом с покоями мальчиков, таким образом все время бывших у него под крылом. Танцы индейцев по утрам и вечерам, а также ряд других безобразий прекратились, хотя и не сразу. Поначалу студенту непросто было справиться с дерзкими мальчишками.

Как-то раз, отправляясь спать, Бернд посадил ему в кровать жука-оленя. Фрезе пришел в невиданную ярость и отвесил хулигану пощечину. Было громко, но не больно. Бернд не заплакал, но стал пунцового цвета. С того момента он зауважал учителя. Пожалуйся он отцу, тот наверняка сказал бы:

– Видишь ли, мальчик мой, это тебе только на пользу! Жук-олень наверняка ущипнул герра Фрезе, за это ты и получил. Возмездие неизбежно!

Быть может, за сына вступилась бы мать, но рассказывать ей о случившемся было стыдно. Мальчик решил промолчать. Поделился с одним только Дитером:

– Слушай, Дитер, этот Фрезе совсем не такой, как Клейнехен. Хватка у него что надо…

Первое, что сделал Фрезе, удостоверившись в том, что остается в Верхнем Краатце, – попросил фрау Мёринг прислать ему книги. Одновременно с этим он отправил Рейнбольду бумаги, которые отдал ему Тюбинген.

В Верхнем Краатце снова наступило утро. Ридеке ударил в гонг, и семья, как обычно, стала собираться к завтраку. Сначала явился барон с намытым до красноты лицом и каплями воды в волосах, затем его супруга, несмотря на ранний час тщательно одетая. На ее седой голове красовалась фиолетовая шапочка.

– Доброе утро, старушка, – сказал Тюбинген, взял ее лицо в свои ладони и поцеловал в лоб. – Выспалась?

– Благодарю, Эберхард. Слава господу, вполне. Кажется, мое нервное состояние улучшается. Но почему же вновь старушка? Ты знаешь: я терпеть не могу такого обращения.

– Ах да! Ну, прости! Полагаю, сейчас ты скажешь: отец подает пример детям. Но ведь даже Бисмарк иногда называл жену матушкой и старушкой.

– Бисмарк мог себе это позволить, поскольку его дети были взрослыми. В присутствии маленьких Рантцаусов [19] он наверняка вел себя осмотрительнее. Я не против нежностей, но они не должны унижать достоинства. А Бернд и Дитер легко переходят границы.

– Фрезе держит их в узде. Я им в самом деле доволен. Весьма энергичен, несмотря на дружелюбие. Клейнехен все-таки был тряпкой.

– Тряпка – тоже не лучшее выражение, Эберхард. Но в том, что касается Фрезе, ты прав. К тому же у него хорошие манеры. Когда он чистит картофель, то накалывает его на вилку. Клейнехен держал его в руке. А что ты скажешь о докторе Хаархаусе?

– А что тут скажешь! Кажется, ему у нас нравится, иначе он не попросил бы прислать из Шниттлаге все свои чемоданы. Макс говорит, на пару недель останется. Я не против!

– Он хочет закончить книгу об Африке. В Шниттлаге ему мешает старый Кильман.

– Со своим пуншем! Охотно верю!

– Кто не хочешь соблазняться, тому все нипочем! Но мужчины слабы.

– Дорогая Элеонора, позволь напомнить тебе о твоей прародительнице Еве и истории с яблоком!

– Когда это было. Но окончим спор. Ты заметил, как чрезмерно любезен Хаархаус с Бенедиктой?

Тюбинген поставил на стол чашку, которую до того держал в руке.

– Нет, – сказал он, – не любезнее, чем до́лжно вести себя светскому человеку с молодой дамой, особенно с такой милой.

– Кажется, у меня зрение получше. Когда Хаархаус вчера рассказывал о переходе через пустыню – не помню уж, через которую, – Дикта слушала, затаив дыхание. Такие рассказы ей нравятся. Она всегда была склонна к романтике.

– Я думаю, скорее, к практичности. Хаархаус, между прочим, знаменитость, и дом у него полная чаша. Шниттлаге он тоже унаследует – двенадцать сотен моргенов [20] пахотной земли, из них три четверти – под паром.

Баронесса слегка покраснела.

– Да что мне его знаменитость и состояние, – резко возразила она. – Тому, кого зовут Хаархаус, нечего заглядываться на баронессу Тюбинген. Хаархаус – немецкое слово для парика!

Тюбинген рассмеялся.

– Может, и так! Да, он виноват, что зовется не маркиз де Парик. Тогда бы ты, пожалуй, проявила к нему большее снисхождение. Раз уж на то пошло, разве у всей нашей родни благородные фамилии? Там и свиньи, и гуси, и адские привратники…

– Зато все старинные и благородные. Чего не скажешь о фамилии Хаархаус.

– С такой славой и он рано или поздно получит титул. Барон фон Хаархаус-Шниттлаге звучит получше. А Дикта не такая уж и горячая. Африканец ей интересен, но не настолько, чтобы сердце заходилось. Быть может, его фамилия приятна ей не больше, чем тебе.

– Ошибаешься. Дикта, к сожалению, вся в тебя. Для нее имя только дым и звук, как у Шиллера.

– Мне кажется, у Гете.

– Да как угодно. Она унаследовала склонность к либерализму. Хотя бы Макс не таков.

– Это ты говоришь после истории с Варновой? Угомонись! Хаархаус и мне не годится. При всем уважении к его деятельности, он слишком усердно изображает из себя героя, сверхчеловека. Я не любитель этих современных штучек.

Вошел граф Тойпен, поцеловал руку дочери и поприветствовал Тюбингена.

– Bon jour [21], Эберхард! О Максе говорите?

– В данный момент об Африкане Втором, точнее, правда, было бы называть его Первым.

– О Хаархаусе? Ах, что это за человек, дети! Могу ли я попросить немного меда, Элеонора? Сто́ящий человек! Как чудесно мы провели вчера время, слушая рассказы о его приключениях между Багелласом и Мавтитисом! Как ему пришлось отбиваться от телохранителей главы племени, а?! Нет, Элеонора, спасибо, сегодня я не буду есть яйцо. Я не очень хорошо спал. Он поразительно живо излагает, вам не кажется?

– Точно лучше, чем Макс, – ответил Тюбинген. – Тот будто язык проглотил!

– А ведь всю экспедицию провел бок о бок с Хаархаусом, – вставила баронесса.

– Нет, милое дитя, лишь часть, – сказал Тойпен. – В Валихадарибе он расстался с Хаархаусом и отправился через долину Аху-Эл-Банаб прямиком к горам Велкилборно.

– Как тебе удается запоминать все эти названия!

– Боже, Эберхард, это же интересно! Я сейчас изучаю язык багири, и это меня невероятно увлекает. Но, в самом деле, из Макса каждое слово будто клещами тянуть приходится. Я так и полагал, что юг произведет на него глубочайшее впечатление.

– Все эти шкуры пантер, украшения воинов, арабские ткани и прочее, о чем он упоминал в письмах, как-то все не прибудут, – пробормотал Тюбинген.

– Не будь несправедливым, Эберхард! – возмутилась баронесса. – Макс же рассказывал, какие козни ему строят на таможне в Марселе. Вещи все еще там.

– К черту барахло, Элеонора! Меня другое беспокоит: на юге Макс научился врать. Кое-что из его историй кажется мне подозрительным. Все, кто побывал в Африке, мухлюют, помяни мое слово!

– Хаархауса это par exemple [22] никак не касается, – встрял Тойпен.

Тюбинген воспламенился.

– И ему я верю далеко не во всем! Папа, он нам только вчера рассказывал, как пил на брудершафт с королем Ассамуры или как там его, как они сначала сцедили кровь, потом плюнули в кубки, да неужели ты, черт побери, принимаешь все это за чистую монету?! И короля-то он приветствовал с помощью носа и прочее! Все это звучит до крайности маловероятно!

– Но, дражайший Эберхард, это же просто привычки! Когда мы пьем на брудершафт, то делаем это через чужой локоть, а потом еще и целуемся. Африканцам это показалось бы не менее безумным, чем их действия – нам. Кому попадья, а кому свиной хрящик.

– Церемонию братания с королем Ассамуры даже со свиным хрящиком не сравнить. Она явно являла собой нечто весьма неаппетитное. Кстати говоря, сколько Макс еще пробудет у нас? Я рад всем сердцем, что он здесь, но ведь ему нужно возвращаться на службу!

– Отпуск у него заканчивается только в середине ноября, – ответила баронесса. – Оно и хорошо: пусть отдохнет от тяжелой экспедиции у нас в поместье, а не в Берлине.

– Мне кажется, невзгоды пошли ему на пользу. Он выглядит бодрым и здоровым.

– Дети, давайте порадуемся, что его нелепый роман остался позади, – заявил Тойпен. – В этом же была главная цель поездки. Именно потому мы и отправили его в Африку! Да, он вернулся не таким словоохотливым, как прежде, но это пройдет. Не будем его мучить и оставим в покое! Для начала ему нужно, так сказать, акклиматизироваться…

С появлением девушек разговор прервался. Вскоре по лестнице кто-то неистово затопал. Это были мальчики, будто ураган пронесшиеся по дому, чтобы поцеловать руку матери, затерявшиеся в зарослях усов губы отца, подскочить с приветствием к каждому сидящему за столом и, наконец, акробатически вскарабкаться на свои стулья. За ними следовал студент Фрезе. Он остановился в дверях, вежливо поклонился присутствующим и приблизился к столу лишь после кивка барона.

– Доброе утро, дорогой герр Фрезе! Садитесь же! Как обстоят дела? Мальчики хорошо себя вели?

– Не могу на них пожаловаться, герр барон.

– А я могу, – сказала Бенедикта. – Бернд вчера вечером бросил Нелли муху в молоко.

– О, да это ничего страшный, – покраснела миниатюрная англичанка, а Бернд живо затараторил:

– Папа, ну же, Дикта снова ябедничает! Это неправда, что я нарочно…

– Нет, это правда, – заявила Бенедикта. – Ты невоспитанный мальчик! Никогда не станешь лейтенантом!

– Папа, послушай, пожалуйста, папа, послушай! Я хотел жужжалку для моей квакши, она все сидит и не выходит, даже когда погода хорошая. Герр Фрезе сказал, она есть хочет, я увидел жужжалку и хотел ее поймать, а когда рукой махнул, попал случайно в мисс Неллино молоко. Так оно и было, Дикта, и ты врешь: я это не нарочно!

– Не ссорьтесь, – решил папа. – Следующий раз лови мух на улице, Бернд! А еще лучше, перелови для начала тараканов у себя в голове!

– Папочка, – заговорил Дитрих, который не успел до конца прожевать, – можно тебя кое о чем попросить?

– Ну, давай.

– Можно нам после занятий покататься верхом с герром Фрезе?

– Как, вы еще и наездник, дорогой Фрезе? – спросил граф Тойпен.

– А, что вы, герр граф, но хотел бы таковым стать. Жизнь дана, чтобы учиться. Умение скакать на лошади тоже может пригодиться.

– Совершенно верно, – согласился Тюбинген. – Мальчики, пусть герр Фрезе оседлает моего старого Гвадалквивира, этот никому ничего дурного не сделает. Но только шагом или самой медленной рысью!

Дети обрадовались. Тем временем Ридеке принес почту и большую посылку. Тюбинген с привычной торжественностью открыл сумку и раздал конверты. Среди них оказались и письма для Макса и доктора Хаархауса. Оба эти господина любили поспать подольше и всегда опаздывали к завтраку. Конверты остались ждать их на тарелках.

– Как же так, фройляйн Труда? – удивился барон. – Ничего для вас? Удивительное дело. Я бы даже сказал, почти противоестественное. Зато есть послание герру студенту. Не стесняйтесь, дорогой Фрезе, читайте прямо за столом, если хотите! Мы привыкли разбирать почту за завтраком. Говорят, так делал сам Наполеон Первый.

– А Цезарь и вовсе читал и писал письма одновременно, – добавил Дитер.

– Очень рад, Дитер. Тот, кого зовут Цезарь, и не такое может, если он, конечно, не собака… Элеонора, Зеезен и старый Кильман дали согласие, а вот Бистритцены приехать не могут, поскольку вскоре ожидают прибавления семейства. Получается тринадцать человек гостей. Меня-то это не беспокоит, но ты, я знаю, питаешь слабость к красивым числам. Как с этим годом брачных союзов…

– Одно с другим никак не связано, Эберхард! Тринадцать человек не приглашают. Хотя бы потому, что среди гостей обязательно найдется кто-нибудь, кого это заденет. Какие у нас еще варианты?

– Выбор невелик. Думаю, нужно позвать Клетцелей. Нельзя же совсем сбрасывать юношу со счетов! С его покойным отцом я был на короткой ноге.

– Не будь у него такой жены… – обеспокоенно заметила баронесса.

Тюбинген отложил стопку газет, которую держал в руке.

– Да скажи ты мне, наконец, что ты имеешь против этой женщины, Элеонора?! Ну была она актрисой, но даже самые заядлые сплетники не нашли, что ей предъявить!

– Не нашли, – вставил граф Тойпен. – Может, девочкам пора? Идите, дети, но, инспектируя клубнику, пощадите моего крупного «Принца Уэльского», ему следует дозреть… Теперь мы можем говорить без обиняков! У Клетцель безупречная репутация. Да и на сцене она была всего два года, а отец ее профессор в Черновцах. Мне кажется, там есть университет.

– Это не имеет никакого значения, – колко заметила баронесса. – Двух лет на сцене более чем достаточно.

– Но ради всего святого, Элеонора…

– Сцена есть сцена, Эберхард, тебе это должно быть известно еще с лейтенантских времен. Ты, конечно, сейчас начнешь возражать в самых изысканных выражениях, но от этого ничего не изменится: перед искусством я преклоняюсь – людей же искусства переношу с трудом.

– Никак не могу представить себе искусство без тех, кто его создает!

– Потому я говорю, что хоть и с трудом, но переношу. А звание профессора в Черновцах мне и вовсе не нравится. Где вообще располагаются эти Черновцы? Где-то на Балканах? Так же, как я, мыслит, между прочим, и большинство родственников Клетцелей: Цибингены, Рёрахи, Трипенборны – все свели общение с ними к нулю. Они больше ни с кем не сношаются.

– Этих зазнаек не устраивало даже то, что Клетцель взялся за перо. Старый Рёрах полагал, что любой писатель – щелкопёр. Но довольно об этом. Клетцель обаятельная женщина, в Обер-Эллингене ее боготворят.

– Я недавно столкнулась с ними во время конной прогулки в Цорновском лесу.

– Надо же! Ну и как они выглядели?

– Она скакала верхом. Он выглядел роскошно. Но она… боже ж ты мой…

– Я думал, роскошно всегда выглядит она, – не удержался граф Тойпен.

– На ее наряд я внимания не обратила. Дело в том, что… Мальчики, идите займитесь своими делами! Дело в том, что… – баронесса понизила голос, – …что она была в штанах!

– Что? В штанах для верховой езды?

– Да, в штанах для верховой езды – таких широких, до колена – и в высоких сапогах! И сидела на коне как мужчина!

– Да чтоб тебя! Хотел бы я на это посмотреть!

– Охотно верю, Эберхард! Ты всегда был более склонен к пикантному, нежели к целомудренному. Папа, она сидела на лошади как мужчина! Ты такое видел?!

Пожилой господин кивнул.

– Должен ответить тебе утвердительно, Элеонора. К примеру, Меттерних и леди Хантон. Тогда это казалось неслыханным, но сейчас-то дамы в мужском седле, кажется, вошли в моду.

– Мне все равно. В Верхнем Краатце такой моды нет. И все же, дорогой Эберхард, фрау фон Клетцель не должна стоять между нами. Пригласи их. Но только при условии, что она не будет сидеть ни рядом с Максом, ни рядом с доктором Хаархаусом. Это слишком опасно.

– Так и поступим. Определю ей место подле старого Кильмана, его ничто не берет. Итак, с пресловутым числом тринадцать мы успешно справились… В чем дело, дорогой герр Фрезе?

Студент увел мальчиков, однако вернулся и остановился в дверях. В руке он держал открытое письмо.

– Прошу прощения, герр барон, – сказал он. – Мне написал герр Рейнбольд, тот самый, которого вы…

– Знаю, герр Фрезе, знаю!

– Он сообщает, что успешно сдал экзамен на пастора. Поскольку пастор Стримониус по случайному стечению обстоятельств как раз собирается выйти на пенсию, я бы хотел поинтересоваться у герра барона, не будет ли моему другу дозволено провести здесь, в Верхнем Краатце, пробную проповедь.

Тюбинген хлопнул рукой по столу.

– Что ты на это скажешь, Элеонора? До чего же ты удачливая! Теперь приедет еще и твой любимый Рейнбольд!

– Эберхард, прошу тебя, выбирай выражения! Весь мой интерес к герру Рейнбольду сводится к его теологическому образованию. Почему мне следует скрывать, что оно мне симпатично?

– Я точно не против, – заявил Тюбинген. – Хорошо, дорогой Фрезе, пусть Рейнбольд приедет и проведет службу!

– Подожди, – вмешалась баронесса. – Следует все же подумать. Молодой человек не женат. Он хотя бы помолвлен, герр Фрезе?

– Нет, фрау баронесса, во всяком случае, мне об этом ничего не известно.

– Всему свое время, – не согласился Тюбинген, – сначала приход, потом приплод. Еще ни один священник не оставался холостым дольше года. То же касается и школьных учителей.

– Я бы все же хотела знать, как он выглядит, Эберхард. Герр Фрезе, напишите, пожалуйста, чтобы он прислал нам фотографию.

Тюбинген рассмеялся.

– Как для сватовства! Напишите ему заодно, что никаких безобразий с его изображением мы не учиним. Честное благородное слово. И пусть обязательно пришлет документ о сдаче экзамена!

Фрезе поклонился.

– Обязательно, герр барон, – сказал он и отошел в сторону, чтобы пропустить в садовый салон Макса и Хаархауса.

Высокий африканец, о котором писали все газеты, производил совершенно иное впечатление, чем в то утро, когда его не без причины приняли за франтоватого мастерового. Он оказался весьма симпатичным человеком, однако красота его носила брутальный характер, подчеркиваемый смелыми очертаниями рта, всегда готового расплыться в улыбке и обнажить белые зубы.

После сердечных приветствий оба сели за стол и с аппетитом принялись за завтрак, читая при этом полученные письма.

– Ну, наконец-то, – сказал Макс, убирая конверт в карман. – Таможня сообщает, что мои вещи прибыли из Африки. Я нанял перевозчика, который все разгрузит. Часть привезенного сразу поедет в мою берлинскую квартиру, часть уже послезавтра будет в Пленингене.

– Юные дамы уже упорхнули? – поинтересовался Хаархаус. – Хотел предложить им партию в крокет.

– Вы найдете их во фруктовом саду или на острове, дорогой доктор, – ответил граф Тойпен. – Остров они особенно любят. Для них он будто немного отрезан от остального мира. Фантазия девушек охотно скачет от всех сокровищ мира к одиночеству, от «Часослова танцев» к «Полю и Виржини».

– «Поля и Виржини» я люблю, – сказал доктор. – Я сам лишь тогда охотно пребываю в одиночестве, когда у Робинзона под боком Пятница, лучше всего женского пола. Потому с таким теплом вспоминаю об, увы, слишком короткой идиллии в Восточной Африке. Тогда я провел пару дней на севере Килиманджаро в скальной пещере вместе с маленькой рабыней из народа джагга, которая ухаживала за мной во время приступа лихорадки. Моя группа оставила меня с ней, чтобы продолжить путь.

– С рабыней? – переспросила баронесса. – Там в самом деле остались подобные обычаи? А мы-то собираем столько денег для миссионеров…

– Я знаю, сударыня. Видел в вашем салоне фарфоровую фигурку мавра, открытый ротик которого с немой мольбой взывает о милосердии. Увы, презренный металл не всегда лучший носитель культуры. Как он может научить народ суахили уважительно обращаться с женщинами? Там они стоят вровень со скотом: их покупают, продают, дарят или одалживают.

Баронесса взяла ключи и поднялась.

– Ужасно, – сказала она. – Женская доля всюду нелегка, – и посмотрела на ухмыляющегося супруга. – Слава богу, у нас тут все не так плохо, как у бедных суахилок. Вы не пытались даровать этим несчастным созданиям лучшую долю?

Доктор покачал головой.

– Нет, сударыня. Это нужно делать поэтапно. Сейчас в Африке есть более важные проблемы, чем эмансипация женщин.

Баронесса подозвала Кози. Мысли о женском рабстве в народе суахили ее явно взволновали.

– А ты, Макс? – спросила она. – Ты тоже так думаешь? Только поэтапно?

Макс, видимо, мечтал или думал о чем-то своем, поскольку вскочил и горячо закивал.

– Разумеется, мама! Только поэтапно!

Поднялся и Тюбинген, который собирался в поля. Он указал на посылку, прибывшую вместе с почтой.

– Элеонора, это книги из библиотеки.

– Пусть лежат. Я просмотрю их после ужина. Надеюсь, Мольденгауэр не послал мне снова слишком много модной литературы. В старых романах речь обычно идет о любви, а сейчас пишут как-то агрессивнее, что ли. Если там снова обнаружится что-то пера Товоте, немедленно пошли назад, Эберхард. Боюсь, как бы девочки не нашли.

С этим она и ушла. Тюбинген засунул газеты в карман и взял трость и шляпу.

– Какая у господина африканца программа на сегодня? – спросил он, подойдя к двери.

– Крокет, работа, бочка [23], работа, футбол, работа, – сказал Хаархаус. – Между подвижными играми от трех до семи страниц рукописи. Будучи наполовину англичанином, я люблю разумно распределять время, а также разнообразно питаться.

– Я бы хотел после обеда съездить на часок в Лангенпфуль, – сообщил Макс.

Тюбинген сделал удивленное лицо, тогда как старый Тойпен просиял. Однако по дипломатической привычке он тут же нацепил маску равнодушия.

– Хочешь поприветствовать Зеезен? – спросил он безобидно.

– Да, дедушка. Лангенпфуль же практически пригород Верхнего Краатца. Да и фрау фон Зеезен я всегда симпатизировал.

– Славная женщина, – сказал Тюбинген и вышел. Граф Тойпен подумал, не начать ли петь оду хозяйке Лангенпфуля, но решил, что это неверно с политической точки зрения. Обождать и действовать предусмотрительно, только из укрытия.

Господа достали сигары. Ридеке начал убирать со стола. Тойпен поднялся, чтобы прогуляться по фруктовому саду. Внезапно он будто что-то вспомнил и улыбнулся собственным мыслям.

– Скажи-ка, Макс, – начал он, – ша илла муганга пст пст, эри коникумба бошина?

Макс, собирающийся выйти на веранду следом за Хаархаусом, остановился с удивленным лицом.

– Что? – переспросил он.

– Эри коникумба бошина? – без запинки повторил Тойпен. – Маранга пст пст сони беттамисломтик…

Глаза Макса округлились.

– Прости, дедушка, но я совершенно ничего не понимаю. Только «пст пст».

Тойпен сердечно рассмеялся.

– Боже, да это же язык багири! – сказал он. – Мне кажется, без него в Судане никуда. Так сказал Соловьев или Птицын, или все-таки Соловьев?! Нет, это же был Ливингстон!

Макс как-то слишком поспешно отвернулся.

– Вот оно что… Вон оно… но, дедушка, у тебя все ударения неверные! Вот, к примеру, «пст пст» произносится исключительно с придыханием. Кроме того… Уже иду, герр доктор! – внезапно воскликнул он и оставил графа.

Тойпен некоторое время продолжал улыбаться, после чего стал серьезным.

– Если ударения не те, то и толку от языка никакого, – сказал он самому себе. – Придется бросить. «Пст пст» произносится исключительно с придыханием! Надо, чтобы Макс мне показал. Так же совершенно невозможно выговаривать согласные звуки. Мне кажется, парень и сам не имеет ни малейшего представления о языке багири. Хаархаус просто взял его на буксир, а тот и рад был. То, что он собрался к Зеезен, приятно. Это первый шаг. Пойду-ка поищу Элеонору. Надо перекинуться с ней парой слов. С Тюбингеном разговаривать решительно невозможно. Он ничего не смыслит в дипломатии.

Граф скрутил сигарету, но вместо того, чтобы зажечь ее привычной серной спичкой, достал из кармана маленький серебряный футляр, вынул из него защищенную от влаги восковую спичку и с ее помощью закурил. После этого он помахал своим надушенным шейным платком, чтобы развеять дым, и мелкими шажками удалился.

В это время Макс тащил Хаархауса в парк, подхватив его под руку.

– Адольф, я долго не продержусь! – ругался он. – Это невозможно! Родители хотя бы не выспрашивают каждую деталь, но дедушка… Адольф, знаешь, на каком языке он со мной только что заговорил?

– На английском?

– Нет, на багири! Да во всем Судане сохранилось только «пст, пст» или что-то похожее. А он уже выучил багири, Адольф! Он просто убивает меня своим колониальным усердием! Знает все в сто раз лучше, чем я! Что это за мерзкий язык, этот багири?

Хаархаус хохотал так, что у него потекли слезы.

– Дорогой мой, понятия не имею! Бог его знает, где старик о нем вычитал! Быть может, в каком-нибудь рассказе о путешествии по Тихому океану или Молуккским островам, и все перепутал.

– Это запросто. А я, осел, повелся. Сказал ему, что он неправильно делает ударения. Что-то же нужно было сказать. Я готовился только к суахили. Ночами зубрил по твоей грамматике, чтобы не совсем уж опозориться. Труды Стенли, Юнкера, Петерса и Казати я запер в шкафу, чтобы никто их не нашел. Спать я тоже больше не могу. У меня в голове сплошные Узегуха, Вагиндо, Ухехе, Аруша, Пуша, Нуша… Как закрою глаза, так вижу каннибалов и готтентотов. Адольф, ты мне сочувствуешь?

– De tout mon coeur [24], мальчик мой! Но не забывай: ты сам поместил себя в это двусмысленное положение. Однако же и я окажусь без вины виноватым. Когда бомба рванет, пальцами станут тыкать и в меня. Не лучше ли ускорить этот неприятный процесс? Ты знаешь, я люблю, чтобы коротко и ясно. В Африке этому быстро учишься.

Макс остановился и сложил руки на груди.

– Адольф, сделай мне одолжение и не говори ерунды. Ты не знаешь, как обстоят дела, не знаешь мамы и дедушки. Они весь Верхний Краатц в ежовых рукавицах держат, тираны моего счастья. Здесь это называется: подходить к делам стратегически…

– Дипломатически, как говорит граф-дедушка.

– Так или иначе: нужно прощупывать почву и потихоньку захватывать территорию. В этом мне должна помочь Зеезен.

– Ты собираешься к ней после обеда?

– Нет. После обеда я поеду в Эрленбрух. Тут Зеезен просто для отвода глаз. Но, может быть, завтра я все-таки загляну в Лангенпфуль. Зеезен меня любит.

– Ну-ну!

– Cum grano salis [25], разумеется. Дедушкино горячее желание – женить меня на ней, по семейным обстоятельствам. Она это знает. Как только заметила, подозвала меня и сказала: «Давайте-ка заключим пакт, барон. Поклянемся, что никогда не сойдемся. Поклянемся в вечной неверности». Так мы и сделали. После чего я посвятил Зеезен во все детали.

– Да что ты говоришь! И как она к этому отнеслась?

– Живо поддержала и много посмеялась. Она сама долго сидела на цепи и потому за свободу в любовных делах.

– Интересная дамочка. Буду рад с ней познакомиться.

– Она тебе понравится. И еще кое-что, Адольф. Дай мне первые страницы твоего дневника, чтобы я знал, как мы шли. С местностью близ Килиманджаро я совершенно не знаком.

Хаархаус снова засмеялся.

– Непременно, my boy[26]. Но для начала сыграю партию в крокет с девушками. Вон они идут! Ты не с нами?

– Упаси боже! Все эти игры для меня сущая пытка. Пойду к себе заниматься. До свидания!

Девушки были согласны на крокет. Бенедикта и Нелли перетащили ящик на свободное место под каштанами и достали все для игры, пока Труда Пальм упражнялась с Хаархаусом в английском. Перед ним она не прочь была блеснуть. Она превозносила Англию, поскольку знала, что часть юности Хаархаус провел в Лондоне. В присутствии графа Брады, род которого происходил от какого-то ломбардского барона времен Барбароссы, она охотно хвалила Италию.

Началась игра. Хаархаус был мастером во всем, что касалось спорта: элегантный, сильный, уверенный в себе. В Верхнем Краатце ему жилось покойно. В соответствии с договором с известным лейпцигским издателем, работу об открытиях в горах Паре и Килиманджаро следовало сдать к определенному сроку, а работать у дяди Кильмана было невозможно. Старик так донимал Хаархауса своей любезностью, что тот почел за счастье ретироваться. А тут у него имелись и покой, и разнообразие.

К услугам мужчины были три симпатичные девушки. Он в равной мере радовался всем троим. Они болтали с ним, дивились его рассказам и находили его привлекательным, что ему льстило.

– Чья очередь? – спросила Бенедикта. – Труда! Труда, ты снова витаешь в облаках!

Трудхен сделала ход, кокетливо взмахнув при этом оборкой юбки, обнажившей желтые ботиночки. При этом она не прекращала беседовать с Хаархаусом.

– Мистер Хаархаус, как вам пришла в голову идея отправиться в Африку? – спросила она. Обращение «мистер» Бенедикта сочла диким, а Нелли скучным.

– Да так же, как и все остальные, сударыня. Я подумал: гора Килиманджаро знакома людям только снизу. Интересно, как оно там, наверху. И поехал. Точнее, полдороги я ехал, полдороги шел.

– Ах, мистер Хаархаус, вы все над нами подшучиваете! Я же совершенно серьезно спросила.

– Конечно же серьезно! Но что же я еще могу ответить?!

– Вы же наверняка когда-то были другим, до того, как стать исследователем Африки, – сказала Бенедикта весьма симпатичному ей доктору, глядя на него сбоку. – Или такими рождаются?

– Не могу не согласиться, фройляйн. Любопытство исследователя – это врожденное. Но Африкой я не занимался, во всяком случае пока туда не отправился. По образованию я юрист. Вы знаете, что это такое?

– Конечно же. Боже, за каких же дурочек вы нас держите! Юрист – это законник.

– К сожалению, не всегда.

– Обвинитель, – сказала Трудхен.

– Я хотел стать адвокатом, фройляйн Пальм. Но это плохо сказывается на характере. Представления о человечестве меняются. Добродетели и пороки перемешиваются. Человек сходит с ума. Когда приходится называть люмпена джентльменом, внутри все сжимается. В конце концов мне так надоело отмывать черных добела, что я просто отправился к черным.

– А насколько высоко забрался Макс? – спросила Бенедикта. – Я имею в виду на Килиманджаро.

– На самую малость, – и глазом не моргнув ответил Хаархаус. – Потом он сел и дальше не пошел. Ему было слишком тяжело. Путь крутой, а на вершине и вовсе снега лежат.

– Нелли! Черно-красный! Твой шар!

Улучив момент, когда Хаархаус отошел, чтобы сорвать розу и вставить ее в петлицу, Бенедикта прошептала Трудхен:

– Да он над нами потешается!

– Дикта, неужели?

– Совершенно точно, но ничего страшного. Он все же восхитительный мужчина.

Хаархаус вернулся и протянул каждой юной даме по розе. Мисс Нелли, которая интересовала мужчину меньше всего, досталась бледно-розовая, Бенедикте – темно-красная, а Труде, к ее безграничной ярости, желтая. Девушки поблагодарили и заткнули цветки за кушаки. Темно-красная роза Бенедикты поразила Трудхен в самое сердце. Это был цвет жгучей любви, тогда как желтый означал зависть. Трудхен была вне себя и выразила это ударом такой силы, что мяч укатился по аллее вдаль под самый боскет из сирени.

– Ах, Трудель! – воскликнула Нелли, и три грации бросились на поиски мяча. Увидев это, Хаархаус припустил за ними. Девушки разгорячились и полетели, будто яркие стрелы. Трудхен закричала:

– Не хотите наперегонки, мистер Хаархаус?!

– Вот как бегают в Европе, герр доктор! – добавила Бенедикта, косы которой летели по ветру. Мяч был забыт, и началась игра в догонялки. Хаархаус был хорош на длинных дистанциях, но не на коротких. Ему стало тяжело. Носиться за девушками показалось ему странным. Как-то не соответствовало его статусу. И все же он продолжал бежать. Но девушки были проворнее, ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы их нагнать.

Наконец он почти поравнялся с Бенедиктой. Мужчина не знал, как ее поймать. За косы не получалось, а за юбки было неприлично. Так что он обхватил ее за талию и прокричал:

– Виктория!

Разгоряченная смеющаяся Бенедикта на мгновение задержалась в объятиях доктора, переводя дыхание. Но тут же вырвалась и густо покраснела. Доктор и сам почувствовал себя неловко. Сердце Труды болезненно сжалось.

– Ох уж эта Дикта! – пробормотала она. – Специально дала ему себя поймать!

В три часа пополудни у Бернда с Дитером закончились уроки. Фрезе думал пойти к себе, чтобы написать Рейнбольду и передать ему пожелания графини, но по пути столкнулся с мисс Нелли. Маленькая англичанка остановилась и несколько нерешительно посмотрела на студента.

– Ах, герр Фрезе, – произнесла она, – не сердиться на меня, у меня к вас большой просьба.

– Исполнить вашу просьбу для меня удовольствие, мисс Мильтон, – вежливо ответил Фрезе. – Чем могу служить?

Нелли посмотрела на свои розовые ноготки, после чего снова подняла глаза.

– Понимаете, герр Фрезе, – начала она, – я говорить такой убогий немецкий… А уж грамматика… Все перепутать «мне» и «меня», «она» и «оно»… Хотеть спросить, не дать ли вы мне уроки немецкого? По грамматика.

От этой просьбы на сердце у Фрезе потеплело. К нему, человеку, который мало что мог предложить, с просьбами обращались редко.

– Конечно же, мисс Мильтон, с удовольствием, – сказал он. – С радостью. Я смогу при этом немного освежить знания английского. Можем начать хоть завтра. Какое время вам подойдет?

– О, любое время, герр Фрезе! От вам зависеть.

– Скажем, с четырех до пяти.

– All right [27], герр Фрезе.

– А где? У меня?

Нелли принялась судорожно соображать. Это удобно? А иначе где? У нее? Это точно было бы неловко. Кроме того, ее комнатушка была крошечной. Огромная ванна – символ англосакской чистоты, занимала слишком много места. Девушка кивнула.

– Хорошо, герр Фрезе. Благодарить вас very much indeed [28].

Она протянула ему руку. Теплую мягкую маленькую ладошку! Студента снова обдало горячей волной. Сев за стол в своей каморке, чтобы написать Рейнбольду, он на удивление никак не мог собраться с мыслями. Перо не слушалось. Он все еще чувствовал теплую мягкую маленькую ладошку в своей руке.

В дверь заколотили.

– Герр Фрезе! Герр Фрезе! – вопили Бернд и Дитер.

Студент вскочил.

– Да! В чем дело?!

– Герр Фрезе, лошади уже ждут!

– Герр Фрезе, мы же собрались кататься!

Об этом Фрезе забыл. Мальчики его так донимали, что он согласился. Он, в целом, бы не прочь освоить верховую езду, но в тот момент его сердце колотилось. Ему было стыдно выглядеть неуклюже перед собственными учениками.

– Уже иду, – сдался он и надел шляпу.

У подъезда стоял Август, держащий под уздцы бесформенную утомленную сонную бурку. Рядом Штупс перекинул через руку поводья пони. Последних звали Джуль и Кристиан, и обычно их запрягали в повозку, но мальчиков могли возить и верхом.

Фрезе с совершенным недоверием посмотрел на толстого коня. В том, как животное моргало, ему померещилось коварство. Казалось, человек и животное совершенно не понравились друг другу.

Однако Фрезе не терял чувства юмора.

– Это Гвадалквивир? – спросил он. – Да это же целый слон!

Август от души рассмеялся и потрепал толстое чудовище по холке.

– К примеру, герр доктор, – сказал он (он охотно начинал тирады с вводного «к примеру»), – в молодости это была весьма бодрая лошадь. Герр барон перелетал на Галкире через все канавы, правда, и он тогда был порасторопнее. Теперь он слишком много жрет и слишком мало двигается, оттого так и раздулся.

Речь, конечно же, шла о Гвадалквивире. Тут на веранду вышел барон.

– Давайте, студент, залезайте! – закричал он. – Толстый испанец ничего вам не сделает! А ведь когда-то я хотел отправить его к Швенингеру [29]. Можете вообразить, что это был конь, как с картинки? С тех пор прошло пятнадцать лет. Его подарила мне жена. Поскольку тесть как раз получил испанский орден, мы назвали зверя Гвадалквивир. До того его звали иначе, а сейчас не грех было бы окрестить его Мастодонтом.

Мальчики уже сидели в седлах, а Фрезе только начал вставлять ногу в стремя. Август подсадил его, и Фрезе внезапно взлетел и тяжело приземлился на седло.

– Браво! – взревел Тюбинген. – Теперь сожмите покрепче бедра, дорогой Фрезе! И посильнее натяните поводья. Кулаки должны быть на расстоянии ладони от холки!

Студенту не слишком-то понравилось сидеть на высоте Гвадалквивирова роста. Чтобы сжать бедра покрепче, восседая на такой спине, нужно было придать ногам форму транспортира. И где же поводья? Что такое холка? Бернд и Дитер подъехали поближе, чтобы помочь. Гвадалквивир поднял голову и пренебрежительно фыркнул. Кристиан попытался пожевать его гриву, а Джуль так прижался, что у Фрезе выпала из стремени одна нога. Наконец, все было в порядке. Тюбинген еще раз напомнил ехать только шагом или «самой медленной рысью», и кавалькада тронулась. Поначалу Гвадалквивир и не думал двигаться с места, но после того, как Август подтолкнул его сзади, а Бернд взял поводья и потянул толстое животное вперед, конь пошел, и неплохо. Он затрусил рядом с пони, поднял голову и стал отгонять мух своим пышным хвостом. Тюбинген, Август и Штупс еще долго смотрели вслед удаляющейся троице.

– Только бы все прошло гладко, Август, – заметил барон.

– Все будет в порядке, герр барон, – ответил тот. – К примеру, Галквир повторяет все за пони.

Поначалу так оно и было. На зеленом лугу, покрытом тысячами маргариток, гоготали налезающие друг на друга гуси, а водившие хоровод деревенские дети останавливались и с открытыми ртами смотрели на странную троицу.

Фрезе приспособился к седлу и принялся смотреть вокруг. Ехать верхом оказалось не так уж и плохо! Пока, во всяком случае, все шло гладко. Кроме того, в этом было нечто прекрасное, даже захватывающее. Так скакали крестоносцы навстречу сарацинам и прованские трубадуры к прекрасным дамам. Имя Гвадалквивир звучало по-рыцарски романтично, жаль, что толстое пузо коня колыхалось при каждом шаге – это нарушало возвышенный ход мыслей и мешало!

Бернд и Дитер смотрели на учителя с некоторой гордостью. Они радовались тому, что верховая езда явно доставляет ему удовольствие. Однако в лесу мальчики начали проявлять нетерпение.

– Может, попробовать пойти рысью, герр Фрезе? – спросил Бернд.

– Да, герр Фрезе, – присоединился Дитер, – совсем небыстрой!

Поскольку студент уже обрел уверенность в себе, он кивнул.

– Попробуем, – сказал он. – Но не слишком резво, дети, без безумств. Не забывайте, что я впервые сижу на четвероногом!

Мальчики возликовали, пришпорили пони и натянули поводья. Те радостно заржали и рванули вперед. Однако рыцарский испанец вовсе не хотел ускоряться. Он мечтательно посмотрел вслед пони, махнул хвостом и не торопясь потрусил дальше.

Бернд и Дитер обернулись.

– Зарядите ему каблуками в бока! – закричал Бернд.

– Дайте ему разом по обоим ушам! – завопил Дитер.

Фрезе так живо обрабатывал толстяка ногами и пятками, что черные штаны поднимались все выше и выше по ногам. Но Гвадалквивиру было все равно. Тогда молодой человек слегка приподнялся в седле и, по совету Дитера, дал коню по ушам. Гвадалквивир помотал головой, будто отгоняя муху, и пошел дальше.

Студент начал ругаться. Ему совершенно не хотелось опозориться перед детьми. Те должны были видеть, что смелости ему не занимать. Он подогнал коня к ближайшему дереву и сорвал ветку.

– Ну, что же, мой королевский Гвадалквивир, – заявил он, – пора!

Ветка засвистела, рассекая воздух, и смачно приземлилась на меховом крупе бурки. Толстяк на мгновение будто застыл, после чего скакнул так, что Фрезе, пожалуй, выпал бы из седла, не будь он готов к такому развитию событий. Поэтому он просто качнулся вперед, потом назад и вместе с насмерть перепуганным Гвадалквивиром, который заложил уши и закрутил хвостом, понесся мимо мальчиков в самую чащу.

– Не так быстро, герр Фрезе! – закричал Дитер.

– Мы за вами не поспеваем, герр Фрезе! – завопил Бернд.

Студент хотел бы повернуться и что-нибудь ответить, но не стал даже и пытаться. Он чувствовал себя в седле слишком свободно и опасался вылететь при малейшем неосторожном движении. Удар веткой, кажется, пробудил в Гвадалквивире давно и крепко спавшие благородные чувства. Кроме того, его злила вожжа, попавшая под крутящийся, будто лопасти ветряной мельницы, хвост. Коня было не удержать. Он промчался мимо межевого столба, на котором было написано «Поместье Лангенпфуль», после чего свернул направо и перешел на галоп.

Крики мальчиков затихли далеко позади всадника. Фрезе откинулся назад и со всей силой натянул поводья. Но от этого натянулась и вожжа, так что Гвадалквивир припустил еще быстрее. Студент пришел в ярость.

– Бестия! – заорал он. – Я научу тебя манерам! – и снова стеганул коня веткой. Такого с толстяком еще не бывало. Он притормозил, будто хотел прочитать указатель «Эрленбрух, три километра», после чего запрокинул голову и рванул с такой скоростью, что его жирные ноги буквально воспарили над землей, а изо рта забрызгала пена.

Фрезе вцепился в гриву Гвадалквивира обеими руками. Его охватило безразличное оцепенение. Мысли скакали с одного на другое.

– Если это чудовище упадет, я сверну шею, – сказал себе молодой человек. – Жаль. Я обещал мисс Нелли уроки немецкого. Видела бы она меня сейчас! Наверняка я неплохо смотрюсь. Почти как призрак из Роденштейнера [30], только в седле держусь покрепче. Главное не вывалиться. Попробую-ка я его увещевать.

Гулким голосом всадник закричал:

– Эй ты, эй ты, ти-и-и-и-хо, ти-и-и-и-хо!

Гвадалквивир чихать хотел на благие намерения ездока. Он мчался без удержу, храпя, плюясь и покрываясь пеной. Пару раз они пронеслись мимо детей, собирающих в лесу землянику.

– Остановите его! – кричал им Фрезе. Но дети только прятались за деревьями. Затем ему повстречался работник со связкой хвороста за спиной. – Остановите! Остановите! – завопил Фрезе, но тот в крайнем испуге отскочил в сторону, и Гвадалквивир понесся дальше.

Он летел так, будто за ним гнались мифические эринии. Надежда покинула Фрезе. «Lasciate ogni speranza [31], – вспомнил он Данте. – Мазепа по сравнению со мной был образцовым наездником [32]. Я уже и не человек вовсе. Еще пять минут, и по собственной воле свалюсь с этого моржа. Наверное, это лучшее, что можно сделать. Сверну шею – значит, сверну. И это-то спокойное животное! Разве что я разбудил в нем Сатану и тому это не понравилось…»

– Эй! – внезапно закричал он. – С дороги! Эге-гей! С дороги!

Происходящее достигло кульминации. Лес сменился лугом. Слева, словно зеркальце, поблескивал на солнце поросший камышами пруд, на берегу расположилась усадьба. А посреди пути стояла детская коляска – и именно на нее и несся Гвадалквивир.

– С дороги! – еще раз прокричал Фрезе и как сумасшедший натянул поводья. Страх удвоил его силы, но упрямого коня в ту минуту не смог бы остановить и сам неистовый Роланд.

Вокруг не было ни души, а Гвадалквивир все приближался к коляске. Тут студенту пришла в голову безумная мысль. Он же все еще сжимал в руке прут! Правой рукой он снова хлестнул коня и одновременно всадил ему в бока каблуки.

– Але-оп! – прокричал молодой человек, невольно ослабив поводья.

Гвадалквивир одним махом перескочил через коляску и с ржанием понесся дальше. Фрезе же внезапно ощутил, что летит, после чего не слишком мягко плюхнулся на землю.

С минуту перед глазами у него было темно, а в ушах шумело, будто в отдалении волновалось море. После этого он, однако, снова пришел в чувства. Рядом послышался крик разбуженного младенца и одновременно раздался женский вопль. Служанка или нянька – на ней был традиционный костюм жительницы Шпреевальда – выбежала из леса, в ужасе заламывая руки, и выхватила ребенка из коляски.

Фрезе с трудом поднялся. Это далось ему нелегко. Казалось, будто он переломал все кости, будто его колесовали. Он хотел было обратиться к пейзанке со словами успокоения, но тут на месте действия появились две новые фигуры.

Из палисадника при небольшой усадьбе к месту происшествия торопились господин и дама. Дама – в панике и сильно спеша, господин – спокойно, но тоже быстро. Внезапно он остановился будто вкопанный. На его лице отразились удивление и совершенное замешательство.

– Герр Фрезе?! Это вы?!

Студент поклонился сыну хозяина дома, в котором работал.

– Да, герр барон, – ответил он. – Но я вовсе не виноват в том ужасе, который учинил. Я отправился с мальчиками на конную прогулку, и моему коню вожжа под хвост попала.

Дама забрала ребенка у няньки, прижала его к сердцу, расцеловала и убедилась, что прыжок Фрезе через коляску не нанес ему ни малейшего вреда.

– Слава тебе боже! – рассмеялась она сквозь слезы. – Макс, как же я испугалась! Едва не упала в обморок, когда услышала, как мальчик закричал, и увидела несущуюся прочь лошадь.

– Это детский ангел, сердце мое! С детьми редко случается несчастье. Но почему же у коляски не было Кати?

Пейзанка разрыдалась. Маленький Эберхард так крепко спал, а она хотела только сорвать пару лесных цветов, но тут внезапно появился обезумевший конь… Она закрыла лицо передником и продолжила плакать.

– Прекратите уже рыдания! – велел, наконец, Макс. – Вы же видите, что, слава богу, ничего страшного не случилось! На ком вы скакали, герр Фрезе?

– На Гвадалквивире, герр барон.

– Он еще жив?! И взбесился?

– Именно так, герр барон. Возможно, я слишком круто взял его в оборот.

– И он сбросил вас перед коляской?

– В прыжке, герр барон. Через коляску он перелетел.

Макс будто оцепенел.

– Мое почтение, герр Фрезе, – сказал он, наконец, – вы, должно быть, блестящий наездник. Заставить этого толстяка прыгнуть – да такой номер не всякому удастся, святые угодники!

Фрезе не знал, следует ли ему чувствовать себя польщенным. Он хотел еще раз поклониться в знак благодарности, но спина слишком сильно болела.

Дама взяла Макса под руку и нежно прижалась к нему.

– Любимый, кто этот господин? – прошептала она.

– Точно! – лицо Макса снова приняло озабоченное выражение. – Студент герр Фрезе, учитель Бернда и Дитера… Герр Фрезе, прошу прощения: представить вам мою спутницу я не могу. Причины подобного поведения я позволю себе разъяснить позже. Пока же пройдемте в дом. Вы наверняка чувствуете себя неважно.

– Немного, герр барон. Будто меня только что колесовали. А перед тем еще и пытали.

Макс рассмеялся.

– Мне казалось, у Гвадалквивира такая прослойка жира на спине, что сидеть на нем весьма удобно.

– Пока он идет шагом, да. Но когда Гвадалквивир демонстрирует темперамент, сидеть становится неудобно. В конце концов он, скорее, начал напоминать качели, только ход их был не плавный, а бешеный. Удивительно, что я еще могу перебирать ногами. Видимо, мое тело гораздо крепче, чем я полагал.

Тем временем они вошли в небольшой и симпатичный, но весьма уединенный домик. Макс провел студента в просто, но уютно обставленную комнату и указал на удобный диван напротив окна.

– Прилягте-ка на полчасика, герр Фрезе, – сказал он. – Элиза, милая, организуй, пожалуйста, стакан вина – шерри или мадеры, – чтобы наш неудачливый всадник немного пришел в себя. Не пугайся, родная, я поговорю с герром Фрезе. Он все сохранит в тайне, не переживай!

Молодая дама вышла, а Макс сел на стул рядом с Фрезе, который растянулся на диване.

– А где же мальчики? – спросил он.

– Не знаю, герр барон. Я потерял их из виду. Думаю, они уже вернулись домой.

– Это самое разумное, что они могли сделать. Гвадалквивир сам найдет дорогу назад. Теперь послушайте меня, герр Фрезе. Как джентльмен джентльмена. Один раз я вас уже, так сказать, подобрал на дороге. Нужно, чтобы эта история повторилась, на этот раз в несколько иной форме. Никто, понимаете, никто не должен знать, что мы повстречались в Эрленбрухе. Никто не должен знать, что дама, которую вы только что видели, здесь живет. Дома я сказал, что отправился в Лангенпфуль навестить фрау фон Зеезен. Пусть так оно и остается, с одним только дополнением: мне пришлось поворотить назад, поскольку я нашел вас в лесу, упавшим с лошади, и решил отвезти домой в Верхний Краатц. Вы все поняли?

Студент кивнул.

– Так точно, герр барон, я понял.

– Дайте честное слово, что не выдадите меня!

– Вот вам моя рука, герр барон!

Макс с облегчением вздохнул и встал.

– Сердечное спасибо, герр Фрезе! В данный момент я не могу дать вам дальнейших объяснений, но заверяю, что стыдиться этой маленькой лжи вам не придется. К ней вынуждают обстоятельства, но они рано или поздно изменятся.

– Один вопрос, герр барон. Как мне обращаться к милейшей даме, оказавшей мне такое гостеприимство?

– Просто «сударыня».

Юная дама вернулась с подносом, на котором стояла бутылка шерри и рюмка. Она наполнила рюмку и подала ее Фрезе.

– Подкрепитесь, сударь, – сказала она с улыбкой. – Это, увы, не седельная, но, когда вы снова прискачете в Эрленбрух на лошади, я непременно подам вам и ее.

– Бесконечно благодарю вас, сударыня! Боюсь только, что Гвадалквивир меня к себе больше не подпустит. Я с ним слишком плохо обошелся.

– Это ему только на пользу, – вставил Макс. – А теперь попробуйте подремать часок, герр Фрезе, или просто отдохнуть. В пять я вас разбужу. Запрягаю и правлю экипажем я сам. Вот увидите, как осторожен я буду, только бы сохранить «тайну Эрленбруха»!

Он отворил дверь в соседнюю комнату, пропустил даму вперед и вышел.

Фрезе остался в одиночестве. Его это вполне устраивало. Молодой человек не только чувствовал себя скверно, но и был странным образом возбужден. «Тайна Эрленбруха», как в шутку назвал происходящее барон Макс, живейшим образом занимала его фантазию. Что это был за секрет? Являлась ли дама любовницей молодого господина? Она показалась ему красивой: золотистые волосы, темные глаза, нежная кожа и роскошная фигура. Фрезе ее как следует рассмотрел.

Он обвел взглядом комнату. Она напоминала жилище лесника: многочисленные рога на стенах, притаившиеся между ними тихо тикающие часы с кукушкой и пара раскрашенных английских фотографий, изображающих спортивные сцены. На обоих окнах висели белые занавески, а на столах стояли вазы и стаканы с лесными и полевыми цветами и лежали немногочисленные книги, журналы и газеты.

Фрезе не смог сдержать улыбки. Барон Макс создал для своей тайной возлюбленной милейшую лесную идиллию. Но у этого укрытия были очевидные недостатки. Не так уж далеко находилось оно от торных путей, чтобы не обнаружиться по совершенной случайности. Как назвал барон Макс эту крошечную усадьбу? Эрленбрух. Фрезе раньше не слышал этого названия, но Эрленбрух едва ли располагался дальше, чем в паре часов от Верхнего Краатца…

Студент ощутил усталость. Равномерное тиканье часов убаюкивало. Он невольно закрыл глаза.

Комната, в которую Макс удалился вместе с юной дамой, была такой же скромной, как и соседняя. Единственное окно стояло распахнутым настежь. Из него был виден пруд, со всех сторон окруженный буковым лесом. Лишь у самой воды росли плакучие березы. Их низко спускающиеся ветви переплетались между собой. Прямо под окном был разбит небольшой, несколько запущенный садик, огибающий дом, будто пестрая полоса. Комнату наполняли свежесть воды, аромат цветущих роз и пряное дыхание леса.

Молодая дама с легким вздохом опустилась в кресло, стоящее у небольшого письменного столика под окном. Макс подвинул поближе еще одно.

– Твой вздох, Элиза, – спросил он, – кому он был предназначен? Мне?

– Нет, любимый, не тебе, – возразила она. – Тебе предназначены только мои взгляды, а они безмолвны. Почему я вздыхаю? По правде сказать, сама не знаю. Быть может, и в самом деле из-за тебя. Потому что ты так скоро уезжаешь.

– Я хочу, я мог бы провести здесь всю жизнь. Видит бог, всю жизнь. В любви быстро учишься довольствоваться малым. Даже крошечная хижина становится желанной.

– Да, но лишь для разнообразия. Я сама привыкла к скромной жизни и лишь изредка страдаю от нехватки свободы. Но ты-то, мой бедный Макс, боюсь, тебе «крошечная хижина» быстро окажется тесна!

– Мне хватит самой малости, только бы ты была со мной, Лизель.

– Нет, Макс, нет, мой милый! Оно, конечно, звучит хорошо и до какого-то момента так и будет. Но этот момент придет. Его не избежать. Он предопределен твоим воспитанием и темпераментом. Скройся мы навеки от мира в тихом уголке, поначалу ты будешь восхищаться его красотами…

– Да, буду, – перебил Макс. – Вспомни только гнездышко в горах близ Ниццы!

– Я помню. Каждые три дня мы отправлялись оттуда в Ниццу или в Монте-Карло. Нет, любимый, покой не для тебя. Оно и хорошо. Мужчина должен принадлежать миру. И это единственная причина, по которой я бы хотела, чтобы наше положение по возможности скорее прояснилось. Я говорю лишь по возможности, поскольку и сама прекрасно знаю, что революция нам на пользу не пойдет, хотя, по сути, мы ее уже совершили.

Макс встал и нервно заходил туда-сюда по комнате.

– Хаархаус только сегодня снова советовал мне разрубить гордиев узел, – сказал он. – Ему-то хорошо говорить. Ему терять нечего. Если бы не этот чертов кодекс о первородстве! Его писали еще в те времена, когда дворянство было всем, а мещанство ничем. Сейчас этот параграф теоретически можно обойти посредством распоряжения кабинета. Я подумал уже и о даровании титула задним числом. Один мой друг, граф Юзинген, также женился на мещанке, на фройляйн Шмидт, и какой-то герцог сделал ее фройляйн фон Шмидтхаузен.

Элиза несколько невесело улыбнулась.

– Я бы и на это согласилась, – ответила она, – хотя славное имя отца мне милее безо всяких довесков. Наверное, превратилась бы во фройляйн фон Варновска. Звучит по-польски и легко вписалось бы в какой-нибудь вымерший по мужской линии род. Ну да бог с ним. Если тебе пришлось бы отказаться от имения, Верхний Краатц перешел бы по наследству к Бернду или к Дитеру. Отказываться всегда сложно, сама знаю, но в данном случае это разве не самое подходящее решение?

– Я бы немедля согласился с тобой, поскольку ощущаю себя в достаточной степени мужчиной, чтобы обеспечивать себя и семью. Но нужно думать и о будущем Эберхарда. Так или иначе, мне и самому хочется поскорее все прояснить. Говорю тебе, darling [33], моему положению в доме не позавидуешь. Я непрестанно хожу по лезвию, выискивая очередную годную фразу из романа, чтобы сказать что-нибудь про Африку. Это как плясать на раскаленных углях. Вполне могу представить, каково было святому Лаврентию, трем мученикам в печи или жертвам инквизиции. Святой Педро Арбуэсский [34] ничто в сравнении с моим дедушкой и его колониальной лихорадкой. Он уже учит какие-то африканские диалекты, чтобы проверить мои знания.

– Максерле, я сочувствую тебе от всего сердца, – рассмеялась Элиза. – Иди сюда, поцелуй меня! Какие же мы оба все-таки трусы! Почему мы не послали наше свидетельство о браке в Верхний Краатц прямо из Парижа? Тогда сейчас все было бы уже позади.

– Или только началось бы. Дипломатия, дитя мое…

– Твой дедушка тоже все время это говорит. А кое-кто, кто знает жизнь получше нашего, потешается над нашей дипломатией.

– Фрау фон Зеезен, разумеется.

– Да, Маринка! Могу с ней только согласиться. Она с самого начала была за честную игру. Постарайся ты год назад настоять на своем…

– Ах, Лизель, не мучь меня! – взмолился Макс, стоящий перед молодой женщиной на коленях. – Я не трус, но и не железный лоб! Охотно огибаю препятствия и избегаю столкновений. Я внук моего деда и предпочитаю тысячу обходных путей, ведущих к цели, если следовать ими приятнее, чем прямой дорогой. Ничего не могу с собой поделать. Скажи мне, что я дурак! Так ты меня накажешь.

Говорить этого дама не стала. Она просто прервала речь возлюбленного поцелуем.

– Ладно, Макс, – сказала она. – Но могу ли я хотя бы знать, какие обходные пути намечены дальше?

– Разумеется. Зеезен должна сойтись с дедушкой и начать по капле лить ему в уши яд. Ну или мед, как посмотреть. Папу я беру на себя. Маму новости должны застать врасплох. Когда ты в последний раз видела Маринку?

– Она приезжала вчера. Частенько тут бывает. С радостью забрала бы меня в Лангенпфуль, но это, разумеется, невозможно. Я и тут-то не чувствую себя в безопасности. Поселить меня на полпути между Верхним Краатцем и Лангенпфулем было слишком смело.

– Да ну! Эрленбрух лежит в стороне от главной дороги. Кроме того, как ты знаешь, обитатели Верхнего Краатца избегают пруда с тех пор, как в нем утонул дядя Конрад. А у нас дома весьма привержены традициям.

– Этот твой студент – надежный человек?

Макс пожал плечами.

– Надеюсь, Элиза. Но мне пора. Склони еще раз голову ко мне на грудь. Это не та сторона – сердце вот здесь. Для кого оно бьется? Для Лизель?

– Не для нее одной. Еще и для него.

– Да, еще и для него. Береги мальчика, сокровище мое! Кати, кажется недалекого ума.

– Но она выполняет свои обязанности. Ты же видишь, что ребенок прекрасно растет. Я присматриваю за ним: такие атаки кавалерии, как сегодняшняя, случаются не каждый день. Adieu, любовь моя!

– Ах, как же прекрасно это звучит! Тебе нужно сказать это трижды. Улыбнись еще хоть разочек, хочу запомнить эти ямочки на щеках. И этот вишневый ротик! До чего же мне не хочется в Верхний Краатц! Здесь используют язык любви, а там – багири…

Герр Фрезе в самом деле уснул. Когда Макс его разбудил, тот буквально упал с небес на землю. Боль в теле помогла ему быстро восстановить в памяти недавние события.

– Пора, благородный дон, – сказал Макс. – Будьте так любезны, помогите мне запрячь коней. Только осторожно: передняя коренная кусается.

Фрезе ударил себя в грудь.

– Кто пустил Гвадалквивира галопом и заставил брать препятствия, герр барон, – заявил он, – тот не боится кусачих коренных!

Десятью минутами позже они уже ехали по лесу. Поднявшись повыше от пруда, Макс обернулся и кому-то помахал.

– Видите белый платок там в окне, герр Фрезе? – спросил он. – Знаете, что это?

– Полагаю, что носовой платок, герр барон.

– В повседневной жизни так оно наверняка и есть. Но для меня это белый флаг, знак мира, сияющий мне на прощание. А теперь дорога ведет меня в зону военных действий. Черт побери!

Фрезе счел за лучшее промолчать. Легкий экипаж тарахтел по дороге. Через стволы пробивался солнечный свет, танцуя на папоротниках, можжевельнике, черемше, анемонах и крокусах.

Через какое-то время Макс взял плетку и указал на резво перебирающих ногами лошадей.

– Эти две сивки мне особенно симпатичны, – заметил он. – Старые черти, и зовут их по случайности Геро и Леандр [35]. Трогательно.

– Но Леандр же кусается, герр барон!

– Да, он кусается, но никогда не скалит зубы на свою Геро – только на тех, кто пытается на него что-нибудь навьючить. Знаю я одного Леандра, которому не повредило бы кусаться поэнергичнее, вместо того чтобы позволять навешивать на себя что ни попадя…

Тут Фрезе заметил, что барону Максу охота поговорить по душам, но решил не торопить события. Он молчал. Молчал и Макс. Тот был погружен в свои мысли и лишь время от времени яростно щелкал плеткой. Перед самым Верхним Краатцем он спросил:

– Так наша договоренность остается в силе, герр Фрезе?

– Я пожал вам руку и дал слово, герр барон.

В усадьбе экипаж встречали с криками. У подъезда собрались все. Бернд и Дитер оглушительно ревели, радуясь тому, что их учитель вернулся. Они еще долго гнались за ним по лесу, но в конце концов потеряли след. С четверть часа назад воротился Гвадалквивир без всадника, но в добром расположении духа. Тут все перепугались. На поиски Фрезе отправили Августа и трех слуг.

– Да угомонитесь уже, сорванцы! – прикрикнул Тюбинген на мальчиков, которые взялись за руки и с воплями принялись танцевать вокруг Фрезе. Они прочитали у Герштекера, что так делало племя апачи «Черная змея», возвращаясь домой с победой. – Фрезе, рассказывайте! Все кости целы? Ключица не сломана? Сотрясение мозга? И в глазах не двоится? Даже растяжений нет?

Фрезе ответил отрицательно на все вопросы и принялся врать. Как он пытался преподать Гвадалквивиру хорошие манеры, а тот взбесился и сбросил седока, после чего его, Фрезе, подобрал проезжавший мимо молодой герр барон. Сочувствие со всех сторон совсем не радовало молодого человека. Он бы с куда большей охотой закончил рассказ победным прыжком через препятствие, но это было невозможно. Пришлось смириться. Баронесса хотела тут же отправить студента в постель и приготовить для него чай. Тюбинген советовал холодные обертывания, Тойпен – свинцовую мазь, Хаархаус – притирание из арники. Фрезе чувствовал себя крайне неловко. Он отказался от всего и заявил, что никогда не ощущал себя бодрее, после чего едва не упал в обморок, потому что на самом деле у него болело все тело.

Молодой человек собрался было к себе, но его остановила скользнувшая следом Нелли Мильтон.

– О, мистер Фрезе, – сказала она (она всегда невероятно мило выговаривала это «о», аккуратно округлив ротик), – я хотеть только сказать, что очень радоваться, что вы снова здоровы. О, я иметь ужасный страх!

Фрезе посмотрел сверху на светлый пробор и взял в руки маленькую теплую ладошку.

– Большое спасибо, дорогая мисс Нелли, – ответил он, и в его голосе будто послышалась легкая дрожь. – Представьте себе, как странно: когда конь нес меня через лес и я в любой момент мог свалиться и свернуть шею или разбить голову о ствол дерева, я думал только о вас.

Нелли склонила свою светлую головку.

– О, о я? – тихо произнесла она.

– Да, о вас. Странно, не правда ли? Я думал: как жаль, теперь и занятий по немецкому не будет! А я был им так рад!

– Мы начать занятия завтра! Я тоже очень рада!

– Хорошо. Завтра после обеда.

– И, мистер Фрезе, обещать я, что вы никогда не сесть на этот ужасный Гвадалконь!

– Посмотрим, мисс Нелли. Не в ближайшее время. В ближайшее время я стану заниматься с вами. Сначала вы выучите немецкий, потом, может быть, я попробую еще раз…

Тут появились Бенедикта и Труда, студент осекся, поприветствовал их и отправился в свою комнату.

– Дикта, – прошептала Труда подруге на ухо, – Нелли с ним заигрывает!

– Да ну!

– Точно говорю. Она делает влюбленные глаза всякий раз, как видит герра Фрезе, и уже третий день носит золотую брошку в форме сердца.

– Труда, как ты только все замечаешь! От тебя в самом деле нужно все скрывать.

– Разумеется, я вижу больше, чем остальные! Потому что я смотрю.

– Когда дойдет дело до меня, ты ничего не заметишь!

– Это мы еще поглядим!

Бенедикта посмотрела на аптекарскую дочку большими испуганными глазами, после чего так густо покраснела, что ей пришлось отвернуться.

В тот вечер все разошлись по своим комнатам раньше обычного. После ужина доктор Хаархаус прочел вслух еще одну главу рукописи. Едва он закончил, как Макс поднялся и ушел к себе. Он чувствовал себя немного простуженным. На деле он просто хотел избежать вопросов, которые всегда сыпались после чтения, как из рога изобилия. Граф Тойпен, казалось, только того и ждал, чтобы начать очередные колониальные дебаты.

Бенедикта слушала с особенным вниманием. Хаархаус был не только прекрасным чтецом, но и даровитым писателем. Он знал, как построить текст так, чтобы читатель проживал описанное вместе с автором. Несмотря на кажущуюся объективность, он выдвигал собственную фигуру на передний план. Он был героем, искателем приключений, преодолевающим все невзгоды. Экспедиция меркла на его фоне. Он был превыше всего – он один. К сожалению, Хаархаус еще не продвинулся настолько, чтобы приняться за описание совместного с Максом восхождения на Килиманджаро, но уже пообещал прочесть вслух и эту главу. Сделал это он с совершенно серьезным выражением лица, поэтому перед тем, как отправиться спать, заглянул к Максу.

– Макс, – сказал он, – если я задержусь в этом доме еще дольше, то стану преступником уже и в собственных глазах. За гостеприимство твоих родных я собираюсь отплатить позорной неблагодарностью. Не буду говорить о том, сколько мне приходится врать. Но ведь вскоре это будет еще и записано, и прочтено людьми, свято верящими в истинность моих слов. Если ты немедленно не прояснишь ситуацию, то вранье будет даже напечатано. Серьезно тебя спрашиваю: когда все это закончится?

– Я тоже хотел поговорить с тобой об этом, – ответил Макс. – Садись-ка в кожаное кресло дедушки. Оно пережило уже три поколения и будто создано для размышлений. Вот сигары. Можешь их курить – это не папины длинные голландские.

– Очень мило с твоей стороны, – отозвался Хаархаус. – При всем уважении к твоему папе, его голландские просто невыносимы. Их нельзя курить и на самой вершине Килиманджаро. Что ж, сигара зажжена, рассказывай!

И Макс начал.

Девушки также отправились спать в оживленном настроении. Дверь к Нелли была, как обычно, открыта, так что можно было переговариваться из комнаты в комнату. Труда Пальм сидела перед зеркалом и накручивала волосы на папильотки. Этот способ она называла «естественным», считая щипцы «искусственным».

– Нелли! – прокричала она. – За кого ты больше хочешь замуж? За немца или за англичанина?

– Кто взять, – ответила мисс из соседней комнаты, где Нелли плескалась в своей огромной ванне.

– Я бы пошла за русского, – продолжила Труда. – Когда я была с мамой зимой в Монтрё, рядом со мной за табльдотом [36] сидел какой-то граф с фамилией на «Ку» и строил мне куры. Он был не женат и носил на большом пальце левой руки кольцо с бриллиантом. Такого я еще не видела. Мне кажется, он охотно бы меня взял, но я не стала с ним крутить, потому что он всякий раз лил в кофе по две рюмки коньяку.

– Все русские – пьяницы, – прокричала в ответ мисс Нелли и заплескалась сильнее, – они все пить юхть [37]!

Бенедикта весело рассмеялась.

– Нелли, из юхти делают сапоги! Ты имеешь в виду водку!

– Доктор Хаархаус тоже много пьет, – не унималась Трудхен. – Недавно подавали шампанское. Вы же видели, как доктор Хаархаус подносил бокал ко рту и выпивал одним махом?

– Ах, Труда, кончай уже болтать, – отозвалась Бенедикта, залезая в постель. – Граф Брада делает точно так же. Это мода.

– Знаешь, Дикта, нужно хорошенько потренироваться, чтобы этому научиться.

– Да у тебя про каждого что-нибудь найдется!

– Нет, не про каждого. Но доктор Хаархаус всегда много о себе воображает. Он очковтиратель. И еще кое-что хочу тебе, Дикта, сказать. Он грабитель.

– Да ты с ума сошла, Труда!

– Похититель девичьих сердец. Ему все равно, что еще одна станет несчастной. Он над ней просто посмеется. За него я бы ни за что не пошла. Он ломает лилии, а потом топчется по ним. Таких называют развратниками или, по-французски, roué.

Поскольку Бенедикта не ответила, она продолжила:

– Я его сразу раскусила. Вы-то еще жизни не видали. А по Монтрё такие толпами ходят. Он и браслет носит – это их опознавательный знак. Бьюсь об заклад, у него и на ноге такой болтается. Все эти люди тайно связаны между собой и подают друг другу знак всякий раз, как собираются составить несчастье очередной бедняжке. Глаза у него как у тигра, а как начнет хохотать, так все зубы видны, будто у леопарда. Говорю тебе: я знаю мир – это отвратительный человек. Для него нет ничего святого, это наверняка… Дикта, ничего святого! Дикта!

– Ах, оставь меня в покое! Я спать хочу.

Труда довольно докрутила папильотки. Дикта все слышала!

Баронесса взяла в свою комнату присланные из библиотеки книги.

Тюбинген постучал в ее дверь, чтобы пожаловаться, что у него нет полотенца. В таких случаях он обычно оставался посидеть у жены еще с четверть часа. На этот раз он смотрел, как та распаковывает книги.

– Ты делаешь это слишком аккуратно, Элеонора, – сказал он, – будто швы снимаешь. Я просто перерезаю бечевки.

– Потому что ты мот, а я рачительная хозяйка. У меня ни одна бечевка не пропадет… Да что же такое этот Мольденгауэр мне опять прислал! Шпильгаген, который вечно принижает дворянство; Фриц Маутнер, кажется, еврей; разумеется, что-то новенькое пера Тео фон Клетцля; роман Иды Бой-Эд, эти двойные мещанские фамилии всегда кажутся мне нелепыми, и «Кактус» Отто Юлиуса Бирбаума. Мольденгауэр в самом деле умом не блещет. Боже, Эберхард, что за прекрасные романы писали раньше! К примеру, Паальцов и «Замок Гудви» – в девичестве я проглотила его от корки до корки, а теперь совершенно не помню, кто автор, и англичанки Уэзерелл и Флюгаре-Карлен, хотя она, кажется, была шведкой или датчанкой. Да сейчас ничего подобного нет! Читаешь название, и оно уже портит настроение.

– Это верно, – согласился Тюбинген. – Раньше названия были длиннее, а истории короче. В названии обычно было что-то таинственное, возбуждающее любопытство. Теперь же они ни о чем не говорят, а если и говорят, то непонятно. Или же становится понятным в самом конце книги, когда смысла в этом уже нет.

– Там внизу еще и для папы что-то! – баронесса развернула тяжелый фолиант. – Разумеется, опять колониальная литература. Стэнли «В дебрях Африки». Отдай ему книгу утром потихоньку, Эберхард. Иначе Хаархаус опять втянет его в болтовню об Англии. Скажи-ка мне, раз уж ты тут: устроить двадцать третьего званый ужин или просто подать три перемены? Мне нужно знать, чтобы при необходимости вызвать кухарку из Цорнова.

– Дорогая Элеонора, на этот вопрос лучше тебя самой никто не ответит. Могу лишь сказать, что для меня одной переменой блюд больше, одной меньше… Хорошего вина к ужину я не дам, а вот бокал игристого будет к месту. Его можно разлить еще до жаркого, чтобы настроение не упало. Разумеется, Sillery mousseux, а не Pommery.

– Его потихоньку выпьет Хаархаус. Он ужасно избалован. Обеспечь, пожалуйста, хотя бы приличные сигары и коньяк.

– Все останется по-старому, дорогая Элеонора. Специально для Хаархауса я ничего менять не буду. Henry Clay и Hennessy с тремя звездочками на столе не будет. Сигары, которые я предлагаю гостям, вполне можно курить, а коньяк – пить. Я не советник коммерции из Берлина и не генеральный консул.

– Хорошо-хорошо, – повинилась баронесса, – я в полной мере разделяю твои взгляды. Мне тоже не нравятся излишества. Теперь еще рассадка гостей. Клетцель между Кильманом и аптекарем. Там она может разгуляться. А Зеезен между Максом и Хаархаусом, мне кажется.

Тюбинген со смехом поднялся и поцеловал жену.

– Ты ж моя умница! – сказал он. – Ты в самом деле полагаешь, что я не замечаю, как вы закидываете невод в Лангенпфуль? Дети, если вам удастся просватать Зеезен за Макса, без моего Hennessy с тремя звездочками не обойдется! Мне кажется, Элеонора, ты все же хочешь вовремя устроить год брачных союзов. Доброй ночи, девочка моя!

Спустя пару дней прибыли африканские подарки Макса. Август с Видерхопфом забрали ящики из Пленингена. Когда их начали распаковывать на веранде, Бенедикта внезапно взвизгнула.

– Боже всевышний! Как я испугалась! – закричала она. – Вы только посмотрите! – Она указала на аллею. По ней на Тетке Больте не торопясь подъезжал к особняку граф Земпер Брада. Однако того, что случилось мгновением ранее, большинство присутствующих не заметили. Лейтенант на своей кобыле перемахнул через закрытые ворота парка. Фрезе, вышедший на веранду с Дитером и Берндом, внутренне сжался, вспомнив о прыжке Гвадалквивира. Он все еще чувствовал себя разбитым.

Брада тем временем подъехал ближе.

– Добрый день, господа! – прокричал он, не спускаясь с лошади. – Могу ли я провести у вас пару часов?

Все кинулись его приветствовать. Тюбинген позвал Штупса, чтобы тот отвел Тетку Больте в стойло. Барон спустился с веранды, пожал графу руку и потрепал кобылу по шее.

– Снова в полном порядке? – спросил он.

– В совершеннейшем, герр фон Тюбинген. Исааксон мастер. Понимает в лечении лошадей больше, чем дюжина полковых ветеринаров. Он присматривал за Теткой пару дней. Вы не видели, как она взяла садовые ворота? Ничто не напоминает о недавней травме.

Он спустился, поцеловал руку баронессы, поприветствовал остальных и обменялся парой шуток с девушками, после чего достал из кармана аттилы [38] конверт и протянул его Бенедикте.

– Что это, герр граф?

– Вклад в вашу коллекцию, сударыня: видовые открытки из Цорнова. Да, Цорнов становится известным на весь мир, даром что в нем всего шесть тысяч жителей. Вот ратуша с аптекой, а вот вид на так называемое кольцо. В маленьком домике справа, в том, что с покатой крышей, живу я. Фотограф не зря включил его в кадр. Когда я стану министром военных дел, эти открытки вырастут в цене, так что берегите их, фройляйн Бенедикта!

Бенедикта сделала книксен.

– Премного благодарна, граф Брада! Эти карточки станут достойным завершением моей коллекции. Доктор Хаархаус недавно объяснил мне, что собирать видовые открытки – глупейшее веяние культуры конца нашего столетия.

Хаархаус принялся живо возражать. Он не знал об увлечении девушки и говорил общо. Да, он враг всяческого коллекционирования. Занятие это ведет к узколобию и сужает круг знакомств, вместо того чтобы его расширять. Всякий фанатичный коллекционер заканчивает тем, что становится эгоистом… И так далее, и тому подобное.

Макса этот разговор, по всей видимости, не интересовал. Он казался подавленным и явно был не в настроении. Тем интереснее было то, что происходило вокруг. Из сена и соломы на свет божий извлекались всяческие диковины: щиты, наконечники, копья, рога, меха и пугающие военные маски.

При появлении каждого нового предмета Бернд и Дитер поднимали рев. Бернд хотел все потрогать, а папа шлепал его по рукам. Граф Тойпен призывал к осторожности: оружие могло быть отравленным. Он напомнил о яде кураре, бывшем в ходу у индейцев, и о соке легендарного дерева упа с Малайских островов.

Хаархаус заявил, что об этом не может быть и речи. В Африке яды не в ходу. Он говорил за Макса, давая объяснения по любому поводу.

– Посмотрите, герр фон Тюбинген, вот дубинка одного из вождей племени угого, утыканная гвоздями наподобие нашего средневекового моргенштерна [39]. Темные пятна – это кровь.

– Отвратительно, – сказала баронесса.

– А это подойдет юным дамам: железная цепь на шею. Такие носят в качестве украшений дамы из племени банту. Черные женщины весьма кокетливы. Они вставляют в мочки ушей тростник, мажут щеки охрой и выбивают себе передние зубы. Последнее считается особенно изящным. Иногда они заплетают волосы во множество маленьких косичек или накручивают на папильотки и так и носят.

Бенедикта незаметно ткнула Трудхен в бок, и та надулась.

Поскольку шкуры оказались страшно пыльными и неприятно пахли охотой, граф Брада отнес их под каштаны перед верандой и осмотрел их там.

– Макс! – внезапно воскликнул он. – Идите-ка сюда! Это интересно!

Макс ринулся к нему.

– Что такое, Земпер?

– Откуда вы все это взяли?

– Купил и выменял в разных местах: в Ухехе, Макате, Чуту, частично в Занзибаре, да мало ли где еще!

– Это смешно. Вы только подумайте: и там в моде плутовство. Люди в Ухуху или как там его закупаются в Париже!

Он указал Максу на красивую шкуру леопарда, на которой болталась этикетка с надписью «Шарль Перье. Магазин восточных товаров. Париж, 117, Фобур-Монмартр». Макс побледнел. Он бросил взгляд на веранду, убедился, что никто не обращает на него внимания, быстро оторвал этикетку и сунул ее в карман.

– Это по недосмотру, – сказал он вполголоса, – это… – тут он перешел почти на шепот. – Молчите, Брада! Я вам позже все объясню. Теперь бегом на веранду! Помогите мне проверить все вещи. Если еще где-то найдется этикетка, незаметно оторвите ее. Обнаружится что-то подобное – я пропал. Перевозчик – совершеннейший осел…

У Брада была светлая голова. Не задавая вопросов и не размышляя, он взлетел по ступеням и набросился на подарки. От его острого взгляда не ускользнуло ничего… Хаархаус продолжал свои объяснения.

Наконец все подарки были розданы. Никто не остался обиженным, даже три девушки, каждая из которых получила по украшению, и Фрезе, которому достался расписной горшок. Самой искренней была радость старого Тойпена. Он собирался повесить подаренное ему церемониальное оружие в своей комнате на втором этаже. Бернду достался барабан племени суахили, а Дитеру – что-то наподобие свистульки. Мальчики тут же убежали в парк и подняли там невыносимый шум, показывающий, что подарки в полной мере удовлетворили их жажду знаний.

Граф Брада остался в Верхнем Краатце на весь вечер. При первой же возможности он поймал оказавшегося в одиночестве Макса за рукав.

– Скажите же, наконец, Макс, что это за таинственная история? Я нашел и оторвал еще одну этикетку.

Макс остановился и взял графа за пуговицу аттилы.

– Земпер, вы человек слова, – сказал он серьезно.

Брада в недоумении посмотрел на собеседника.

– Да, Макс, а если кто в этом сомневается…

– В этом никто не сомневается. Вы умеете молчать?

– Если нужно – как могила.

– Тогда слушайте: я никогда не был в Африке!

Граф Брада дернулся так, будто его поразила молния.

– Что? Макс! Ничего себе! Никогда? Вовсе никогда?

– Вовсе никогда! Ни в этот раз, ни раньше!

– Боже ж ты мой, вот это история! Где же вы были все это время?

– В свадебном путешествии, Брада.

Маленький граф посмотрел на Макса так, будто усомнился в здравости его рассудка.

– Где? Прошу прощения, дорогой Тюбинген, верно, я не так вас понял. Вы в самом деле сказали: в свадебном путешествии?

– Именно это я и сказал. На Ривьере, в Италии, а потом в Париже.

Брада потер лоб.

– Не могу понять, сплю я или бодрствую. Вы же Макс фон Тюбинген, не так ли? Самое главное: чтобы отправиться в свадебное путешествие, нужно жениться. Это мне кажется очевидным.

– Совершенно верно, Брада.

– Так откуда же у вас, позвольте спросить, взялась жена?

– Этого я, к сожалению, пока что вам сказать не могу. Приходится держать все в тайне. Именно поэтому я хочу попросить вас об одном исключительном одолжении, дорогой Брада. Не могли бы вы приложить все усилия, чтобы поддержать иллюзию того, что я побывал в Африке? Мне и так до крайности сложно не обнаружить себя, поверьте.

– Разумеется, сердечный друг… Мне только нужно немного успокоиться, я все еще в полном смятении… Сердечный друг, вам стоит только приказать! Я с радостью помогу вам, вот только не знаю, что именно нужно делать. Не могу же я сказать, что встретился с вами на Виктория-Ньянза… А вот упомянуть, что вы неоднократно писали мне из Ухухуху, – это запросто. Если бы я только знал парочку африканских названий! Дорогой Макс, происходящее интересует меня колоссально. За вас я готов в огонь и в воду! Невероятно таинственная история. Такое мне по душе. Скажите же мне: чем именно я могу быть вам полезен?

Земпер пребывал в необычайном возбуждении. За все время однообразной гарнизонной службы с ним не случалось ничего настолько интересного. Макс тайно женат, вовсе не был в Африке, все, оказывается, не то, чем кажется, – это же волшебно! Он с нетерпением ждал ответа друга.

Но Макс охладил пыл маленького графа.

– Если мне понадобится ваша помощь, Земпер, я дам вам знать. Пока что от вас необходимы только молчание и такт. Больше ничего.

– Очень жаль. Я как раз в настроении совершить ради вас что-нибудь безумное, то есть не только ради вас, но и ради вас тоже… Silentium! [40] Уже молчу. Однако мне нужно остыть. Прогуляюсь-ка я по парку, поищу девушек.

Проходя мимо западного фасада особняка, он услышал, как его окликнули по имени. Подняв глаза, граф увидел Бенедикту, выглядывающую из окна своей комнаты.

– Я как раз сортирую видовые открытки, граф Земпер, – сказала она. – Хотите посмотреть мою коллекцию?

– Конечно же! – Брада помчался вверх по черной лестнице. Лишь когда он вошел в «песочницу», как Тюбинген окрестил покои девушек, Бенедикта сообразила, что, возможно, приглашать графа в ее общую с Трудой спальню было не лучшей идеей. К тому же дверь в кабинет Нелли была открытой. Но Бенедикта тут же отринула волнения. Брада был почти как еще один господский ребенок. Они даже обращались друг к другу по имени. Стало быть, мало чем отличались от брата с сестрой.

– Честь имею, – сказал маленький гусар, входя и наивно осматриваясь. – Так вот какая она – женская половина! Очень мило. Но вот пудреница на туалетном столике – такого коварства я не ожидал!

– Pardon, она принадлежит Труде.

– Тогда другое дело. Отец фройляйн Труды аптекарь, соответственно, она может пользоваться химическими продуктами. Боже, что за непомерная ванна! Да туда целый эскадрон влезет!

– Но Нелли и ее недостаточно. Она заливает пол утром и вечером.

– В высшей мере уважаю подобную основательность. Здесь очень уютно. Могу ли я курить? В будуаре обычно допустим исключительно аромат духов.

– Духи имеются только у Труды. Видите, граф Земпер, мне до модной дамы еще далеко.

– Ах, как это прекрасно, фройляйн Бенедикта! Я не слишком-то люблю моду. Быть может, потому что роскошь мне не дозволяется. В нашем «бедном графском полку» есть один-единственный богатый офицер, граф Киркхузен, для которого Цорнов в какой-то мере гауптвахта. Он всегда надушен, и парфюм доставляют ему прямо на дом. Ему вообще все доставляют на дом, например, белье из Лондона. Чем дальше, тем изысканнее – известное дело. Покажите же мне ваш альбом с открытками!

Бенедикта раскрыла альбом перед Брадой, проявившим живейший интерес.

– Продолжайте собирать, фройляйн Бенедикта, – сказал он. – Доктор Хаархаус разбирается в Африке, но не в видовых открытках. Так-то он приятный человек?

– О да! Во всяком случае, я против него ничего не имею.

– Мне кажется, вы произнесли это как-то неуверенно.

– В какой мере? Нет, он мне в самом деле нравится. Ну, как один человек может нравиться другому.

С этим она захлопнула альбом, из которого тут же выпала на пол фотокарточка. Брада наклонился, чтобы ее поднять, Бенедикта тоже, и их головы невольно соприкоснулись.

– Pardon, – сказали они одновременно и рассмеялись.

– Вы ее знаете? – спросила Бенедикта, показывая графу карточку.

Брада покивал головой.

– Да, во всяком случае, где-то видел. Разве это не… подождите… не…

– Вы не вспомните! Это фройляйн Варнова, которая жила у нас до мисс Нелли.

– Верно! Красотка с чудесными волосами! Видел ее пару раз. Но почему вы прячете портрет?

– Если вы сохраните секретность, я вам скажу. Потому что папа и мама не хотят, чтобы его увидел Макс. Поскольку… – она осеклась. – Ладно, ничего такого в этом нет. Макс был тайно влюблен во фройляйн Варнову и даже хотел на ней жениться, но это было невозможно.

Граф Земпер с трудом сдержал возглас удивления. Пелена внезапно спала с его глаз. Никаких сомнений: фройляйн Варнова была суженой Макса, его супругой! Он невольно наморщил нос. Простой роман с гувернанткой! Он ожидал куда большего, какого-то приключения, а не истории старой, как мир. Однако его по-прежнему в высшей мере интересовало, куда Макс запрятал жену. Мысли графа понеслись дальше. Вот же чертяка этот Макс! Плюнул на все и выбрал любовь. Это было, так сказать, удалью, а удаль Земпер ценил.

Он попробовал разговорить Бенедикту. Та и рада была поболтать о фройляйн Варновой и рассказывала о ней в восторженных выражениях.

– Знаете, Земпер, вообще-то это было нечестно со стороны родителей: заставить Макса бросить фройляйн Варнову. Оно же так и было? Обоих отослали прочь – его в Африку, а ее – неведомо куда. Конечно же, речь шла о параграфе в семейном законе. Для нас он до сих пор действует, но только в том, что касается перворожденных. Ко мне, слава богу, все это не относится. В вашей семье тоже такое есть?

– Мне кажется, нет. Мы же итальянцы…

– Да, я слышала. Маркиз или что-то вроде того…

– Conte di Brada, Marchese Piatti dei Stramone e Bismanta [41] и еще пара титулов. Имена остались при мне, а вот относящиеся к ним графства пропали. Удивительно, как все меняется с ходом веков.

– С такой ужасно длинной фамилией вы непременно женитесь на богатой, граф Земпер.

– Бенедикта! Как вы можете такое говорить?! Вам должно быть стыдно до самой глубины души! Я не жиголо!

Бенедикта испугалась и протянула графу руку.

– Простите меня, – попросила она с мольбой в голосе. – Я вовсе не думала вас обидеть.

Он взял ее руку в свою.

– Как я могу на вас сердиться, Бенедикта, – ответил он, и она услышала теплые нотки в его голосе. – Меня это просто задело – но все уже позади! Пойдемте в парк!

– Пойдемте! Мне же нужно собрать цветы к столу! А вы могли бы мне помочь…

Проходя мимо комнаты Фрезе, они услышали громкий голос, звучащий почти в приказном тоне.

– Кажется, студент репетирует строевой устав, – предположил Брада.

– Замолчите-ка, граф Земпер… Да это же голос Нелли!

Следом снова послышался голос Фрезе:

– Это нёбный звук, мисс Мильтон. Скажите «ма-хен»!

– Мак-кен! Нет: мак… нет: ма… Я не могу, мистер Фрезе, я это никогда не выучить!

Бенедикта тихонько прыснула со смеху.

– Нелли берет урок немецкого, – хихикнула она. – Это невыносимо. Уходим!

В парке они встретили Труду, которая уже искала подругу, и втроем принялись собирать цветы, чтобы вечером украсить стол. Граф Брада ушел вперед, и Бенедикта улучила минутку, чтобы отомстить Труде за очернение доктора Хаархауса.

– Граф был в нашей комнате, – прошептала она.

– Что ему там было нужно?

– Ах, я просто показывала ему видовые открытки. Но он заметил и твою пудру. И шкатулку с миндальной мукой. И коробочку для ногтей. И прочее. Всякий раз качал головой и ухмылялся.

Труда оцепенела.

– О, Дикта! – шикнула она, чуя злую волю. Но тут подошел граф Брада с охапкой полевых цветов, и Труда замолчала. Вскоре она украдкой достала носовой платок и энергично потерла им лицо, чтобы уничтожить остатки утренней пудры. Ей было очень стыдно.

В комнате Фрезе продолжался урок. Отсутствие способностей у мисс Нелли поражало. А ведь она изо всех сил старалась следовать указаниям Фрезе. Ей никак не давался звук «х». В некоторых словах он произносился сам собой, а в некоторых – не произносился вовсе, неизменно превращаясь в звук «к». Это приводило англичанку в смятение. Она покраснела, пепельные завитки над ее лбом затряслись, и дело кончилось слезами.

Фрезе к такому был совершенно не готов.

– Милая мисс Мильтон, – сказал он, – умоляю вас, ради всего святого, не так уж и важен этот несчастный звук «х». Он точно не стоит ваших слез.

– Стоит, – возразила Нелли, улыбаясь сквозь слезы, – я так ужасно злиться. Обычно я выговаривать «х» отлично, но не в слово «ма-ма-ма-кен» [42]… Снова не то! Я лопнуть со злости!

Вскоре она утешилась и вернулась к грамматике. Фрезе ждал занятия с Нелли каждый божий день. Близость миленькой маленькой англичанки со светлыми кудряшками и серыми глазами была бальзамом для его души. Он еще не знал любви и не размышлял о том, любит ли Нелли, но никогда в жизни ему не было так хорошо и счастливо, как в Верхнем Краатце.

Удивительным образом молодого человека стала занимать собственная внешность. Он начал уделять особенное внимание внешнему виду, одевался с особой тщательностью и время от времени даже вставлял в петлицу цветок, что раньше показалось бы ему смехотворным. Юность его была тоскливой и скучной, и теперь он стремился наверстать упущенное.

За ужином – в честь приезда Брады – подали горячее блюдо [43]. После короткой молитвы, которую девушки читали по очереди, все сели, и баронесса в изумлении всплеснула руками.

– Дети! – воскликнула она. – Что это за выставка цветов?!

– Это граф Земпер виноват, – ответила Бенедикта. – Ему все было мало. Лютики тоже он собрал.

– С удовольствием признаю себя виновным, сударыня, – сказал Земпер. – Я натура поэтическая и предпочитаю полевые цветы садовым. К тому же сегодня…

Он запнулся.

– Так что же? – спросил Тюбинген. – Элеонора, прости, но твои карпы сегодня слишком костистые.

– Что сегодня, граф Брада? – повторила вопрос Бенедикта.

– Вообще-то я не хотел этого говорить. Но почему бы не дать разок себя почествовать? Сегодня день моего рождения.

Началось всеобщее ликование. К Земперу со всех сторон потянулись руки. На него пролился дождь из наилучших пожеланий. Одна лишь баронесса проявила смешанные чувства.

– Дорогой Брада, какое коварство с вашей стороны! Какой мне толк в вашем признании? Я бы с такой радостью заказала для вас торт, да и рыбой бы дело не ограничилось.

– Исправим то, что еще можно исправить, – предложил Тюбинген. – Вопрос только один: пунш или игристое?

Земпер принялся возражать, он умолял ничего не устраивать. Но Тюбинген заткнул ему рот.

– Тут у вас нет права голоса, Земпер! Вы обвиняемый – мы судьи. Я за самую мягкую меру: за пунш – и то только потому, что моя дорогая жена только что шепнула, что у нас есть свежие лесные ягоды. Кто поддерживает, поднимите руки!

Руки подняли все, а мальчики еще и заулюлюкали.

– Позволю себе предложить еще кое-что, – сказал Хаархаус. – Сегодня полнолуние и погода великолепная. Мы не могли бы выйти с пуншем в сад? Лучи луны озарят вино и создадут невероятный эффект, который усилит вкусовое наслаждение.

– Браво! – воскликнул граф Тойпен. – Это эпикурейство. Это так возвышенно. Единение эстетического с материальным. Наполовину Вителлий, наполовину Овидий. Я поддерживаю вас, Хаархаус!

Девушки также решили внести свою лепту в эту поэтичную идею. Труда хотела сплести венки, чтобы надеть на голову. Эдакий симпозиум. Но Тюбинген выступил против возвращения к язычеству.

– Если инспектор, явившийся с вечерним рапортом, обнаружит меня в венке из лютиков, пастушьей сумки и роз, он сочтет меня за сумасшедшего или подвыпившего. Так или иначе пострадает мой авторитет.

Бенедикта предложила фейерверк. После дня рождения кайзера осталось несколько ракет и бенгальские огни. Но и это Тюбингену не понравилось.

– Что за царские замашки, дети! Сначала венки, потом фейерверк. Такое мог позволить себе Нерон, он даже Рим поджег. У меня нет такой хорошей страховки. Ридеке, ключ от подвала у тебя. Четыре бутылки Sillery mousseux [44], шесть Moselblümchen [45] и одну Rauenthaler [46]. Для начала хватит. И лед.

Когда Ридеке вернулся с бутылками, ужин уже закончился. Все были довольны. На дворе светила луна, и в кустах сирени пели поздние соловьи.

Ридеке принес огромную чашу, стоящую на еще более внушительной бронзовой подставке, наполненной колотым льдом. Посудина эта была прощальным подарком Тюбингену от товарищей по лейб-гвардии. Всякий раз, когда толстый барон ее видел, он принимался самым душещипательным образом ворошить прошлое.

– Дети, сколько же мы тогда выпивали, – рассказывал он, выливая в чашу мозельское. – Чего уж тут таить: времена стали куда как спокойнее. Сейчас по жизни можно идти легко. Тогда же все было тяжелым, мощным и, как говорится, доброкачественным. И пунши тоже. Они напоминали те, что готовит старый Кильман. Мы добавляли в них пару бутылок портвейна. На следующее утро, приветствуя друг друга перед строевой подготовкой эскадрона, каждый добавлял: «У тебя тоже черепушку ломит?» И все отвечали утвердительно и радовались. Качество должно было ощутить… Ридеке, открывай игристое!

Старик потерял бдительность. Пробка вылетела из бутылки. Раздался хлопок, и она устремилась к потолку, ровно в ухо нимфы, которое Бенедикта раскрасила в духе голландских художников, после чего отскочила и приземлилась посреди стола. Мальчики взревели, а игристое полилось из бутылки через край. Тут Бенедикта кое о чем вспомнила.

– Папа, – сказала она, – ты не мог бы налить мне бокал шампанского? Я тут поспорила с Трудой. Труда говорит, что выпить бокал шампанского залпом, как это делают доктор Хаархаус или Земпер, невозможно. А я думаю, что это легко.

Мама заявила, что такие фортели стоит оставить мужчинам, но Тюбинген возразил, что поддерживает жажду знаний в любом ее проявлении, и велел Ридеке подать пару бокалов. Для начала трюк должны были продемонстрировать Хаархаус и Земпер. Оба поднесли бокалы к губам, немного запрокинули головы и вылили игристое прямо в глотку, не опуская бокала. Затем пришла очередь Бенедикты.

– Ха! – кичилась она. – Это легче легкого! – но тут ей в нос ударил пенный напиток. Она стала чихать, смеяться, продолжила пить, подавилась и пролила шампанское на блузу. Тут уже и взрослые впали в детство. Баронесса была против, но Тюбинген непременно хотел проверить, удастся ли ему этот номер. Наконец под общим давлением сдался и сам граф Тойпен, которому выпить «по-гусарски» не составило ни малейшей сложности.

– Видите, все возможно, – рассмеялся он. – Да, дети, времена меняются. Я был членом саксо-борусского братства, и мой старый гейдельбергский желудок долго служил мне верой и правдой. Но дипломатические обеды разрушают человека. Sillery mousseux в те времена не было в ходу. Пили Cliquot или Mumm, а к десерту подавали Lacrimae Christi или Cap Constantia. Это была вишенка на торте. Напоследок иногда бывало еще и токайское. А до того – тяжелые красные вина! Эберхард прав: нынче мир стремится к легкости.

– Готово! – провозгласил Тюбинген, выливая последнюю бутылку пенящегося игристого. – Ридеке, стол под каштанами накрыт?

– Как приказано, герр барон! Его накрыл Штупс.

– Тогда вперед! – заявил Хаархаус. – Устроим праздник юности, подобно жителям Эфеса в храме Дианы! Ридеке, отправляйтесь вперед с жертвенным сосудом, будто верховный жрец и хранитель священного огня. Затем пусть следует граф Брада, триумфатор. Раз уж мы не можем увенчать ему главу розами, предлагаю увить его гирляндами из цветов и засунуть в рот маргаритку.

На это Земпер возразил, что он, так сказать, герой дня, а не жертвенный козел. Мальчики, впечатленные до крайности уже одним видом сосуда, тут же принялись громкими голосами выводить геройскую песню племени индейцев надовеси.

Под каштанами в самом деле было прекрасно. Теплый воздух полнился ароматами цветов. Полная луна поднималась над кленами, оберегающими парк от деревни, будто огромные неподвижные черные часовые. Все вокруг будто поблескивало золотом. Ридеке хотел поставить на стол садовый фонарь, но его отослали. Было светло, как днем. Гравийные дорожки сияли, будто покрытые свежим снегом. Вокруг людей с радостным лаем запрыгали Цезарь, Лорд и Морхен. Они обнюхали корзинку, в которой дремал Кози, сделали пару кругов вокруг розовой беседки и покорно улеглись.

Хаархаус поставил чашу с пуншем так, что в нее и в самом деле полился лунный свет. Все дивились такой красоте, однако принялись шумно возражать, когда граф Тойпен в шутку предложил не пить, а только любоваться.

– Я против, поскольку люблю проявлять характер, – заявил Хаархаус. – Не стоит чрезмерно долго длить момент прекрасного. Следует обладать достаточной силой, чтобы вовремя его прервать. И это время, мне кажется, настало. Фройляйн Пальм, передайте мне, пожалуйста, бокалы!

Макс вел себя до крайности тихо. Это уже никого не удивляло: в Африке он подрастерял былую живость характера. Посвященные полагали, что это отголоски романтической истории с фройляйн Варновой. Однако, когда на столе появились наполненные бокалы, Макс откашлялся, встал и ко всеобщему удивлению произнес премилую небольшую речь в честь новорожденного.

Тут уж развеселился и он. Все браво пировали и болтали, перескакивая с пятого на десятое. Даже баронесса пребывала в добром расположении духа, но, когда Бенедикта собралась выпить третий бокал, возмутилась.

– Что ты, – сказал Тюбинген, – не будь такой строгой, Элеонора! Хороших вещей должно быть три, а чопорности я не выношу. Герр Фрезе, сколько можно смотреть то на луну, то в глаза мисс Нелли?! Поговорите с нами! Ваш друг Рейнбольд еще не ответил?

При упоминании глаз Нелли студент покраснел.

– Ответил, герр барон, но письмо пришло лишь сегодня вечером, и я не хотел вас беспокоить…

– Так, и что же он пишет? Прислал свою физию?

– Прислал, герр барон.

Фрезе достал из нагрудного кармана конверт, вынул из него фотокарточку и протянул Тюбингену.

Барон поднялся и вышел туда, где было посветлее.

– Не может быть! – воскликнул он. – Послушайте, Фрезе, вы мне что-то не то дали. Это какой-то гимназист с, так сказать, сопливым носом… Элеонора, ты только посмотри! Такой уж никак не может быть пастором. С таким-то веселым лицом!

Баронесса взяла карточку и изобразила крайнюю степень изумления.

– Нет, это совершенно невозможно, Эберхард! Во-первых, это дитя, во-вторых, этот молодой человек кажется мне слишком смешным. Его никто не станет воспринимать всерьез.

– Быть может, фотограф сказал ему: «Улыбочку!», – и он несколько переборщил?

– Да он же только что не хохочет, Эберхард! Ему не хватает достоинства – достоинства нет.

Фотокарточка пошла по рукам. Фрезе тем временем открыл сопроводительное письмо от Рейнбольда.

– Прошу прощения, фрау баронесса, – скромно начал он, – я бы хотел кое-что добавить. Когда я познакомился с Рейнбольдом, то поначалу тоже был фраппирован его, так сказать, юмористическим лицом. Мне показалось, что выбранная профессия ему совершенно не подходит. Вскоре после этого он излил мне душу. Его отец, дед и прадед были духовными лицами. Сам он по внутреннему складу склонен к созерцательности, к размышлениям о духовном. В нем куда больше серьезного, чем беззаботного. К несчастью, никто ему не верит, потому что по капризу природы он родился с таким невероятно забавным лицом.

Весь стол живо заинтересовался герром Рейнбольдом.

– Напоминает роман Виктора Гюго «Человек, который смеется», – сказал Хаархаус. – Не знаю, знакомы ли господа с этой книгой. Она построена вокруг антитезы: духовная красота в физическом уродстве и духовная мерзость в прекрасном теле.

– Я припоминаю, – вставил граф Тойпен. – Герой проклят природой вечно смеяться, и смеяться ужасно, но вопреки всему становится счастливым, когда какая-то слепая дарит ему свою искреннюю любовь.

– Нельзя сказать, – Макс взял фотокарточку и заговорил, – что лицо этого герра Рейнбольда несимпатично. Он производит впечатление человека дружелюбного и благонадежного. В нем нет ничего пугающего, несмотря на забавный нос и смеющийся рот, который, кажется, просто расплылся в улыбке.

– Заверяю вас, герр барон, – сказал Фрезе тепло и с сердцем, – что и сама личность Рейнбольда в высшей мере симпатична. Если только моя рекомендация может хоть как-то повлиять на ваше решение, позвольте мне покорнейше просить дать Рейнбольду шанс.

– Пожалуйста, папа, – присоединилась Бенедикта. Мольба Труды Пальм за «несчастного», как она окрестила молодого человека, была еще живее.

– Хорошо, пусть приезжает, – решила баронесса. – Но должна признаться: вечно веселое выражение лица будет меня несколько удручать.

– Вечно мрачное было бы, как по мне, еще хуже, – вставил Тюбинген.

Фрезе заметил:

– Полагаю, Рейнбольд может стать для вас срединным путем, герр барон. После всего, что он пережил из-за невольно веселого лица во времена студенчества, он полагал, что вызовет подобную реакцию и у вас. Он пишет, что, к вящей радости, у него стала расти борода. Теперь он собирается отпустить ее и усы и надеется, что с этой мужественной чертой в самом ближайшем будущем станет выглядеть серьезнее и представительнее, чем ранее. Остается только подождать, пока борода разовьется во всей своей красе.

Тюбинген добродушно рассмеялся.

– Смотрите-ка, герр Фрезе, теперь ваш Рейнбольд мне в полной мере по душе! Всегда питал слабость к людям, отмеченным судьбой, а тут отметиной судьбы и вовсе оказалось лицо. Напишите ему, пусть приезжает и проведет службу. Если нам понравится его речь и манера, мы распахнем ему и объятия, и души, потому что ищем мы не нос, а доброе сердце. Да и Господь Бог будет доволен.

Фрезе не мог сдержаться и со всем теплом пожал руку этого прекрасного человека.

На другом конце стола, там, где расположилась молодежь, атмосфера становилась все свободнее. Граф Земпер, сидящий между Нелли и Бенедиктой, веселился как мог и благодарил счастливый случай, позволивший ему справить день рождения именно здесь. По чистой случайности следующим утром у него не было службы, так что он мог гулять, сколько захочется. Быть может, ему даже предложат остаться ночевать в Верхнем Краатце, что случалось уже не раз. Это, пожалуй, было бы лучше всего. Он уже чувствовал легкое опьянение, а Тетка Больте после успешного лечения Исааксона стала не в меру резвой.

С другой стороны от Бенедикты сидел Хаархаус, тоже не в меру оживившийся. Он, как обычно, рассказывал девушкам о своих африканских путешествиях и врал без удержу, время от времени ставя Макса в неловкое положение своими возгласами: «Помнишь, Макс?» или «Макс, в тот раз – в Вахиведе – мы как раз приехали из Вазамбары?»

Старый Тойпен позволил Ридеке закутать свои ноги в плед и пододвинуть под них скамеечку. Он сидел и слушал, подставив лицо свету луны, магнетические свойства которой неизменно вызывали у него восторг, поскольку среди прочего он был приверженцем учений Месмера и Дюпоте. Баронесса пребывала в полусне. Ридеке и Штупс перешептывались. То есть Ридеке рассказывал юноше о том, как служил камердинером в Лондоне, и заливал не хуже Хаархауса.

Брада довольно долго сохранял удивительное спокойствие, и Бенедикта спросила:

– Вы, должно быть, что-то обдумываете, Земпер?

– Да, – согласился тот, – на этот раз вы угадали. Я как раз нашел нужные слова. Надо же как-то отблагодарить Макса за его речь. Поднимите, пожалуйста, камушек, фройляйн Бенедикта, – самому мне не наклониться – и постучите им по бокалу.

Бенедикта сделала, как было велено, причем трижды, поскольку это показалось ей уместным. Брада поднялся и начал:

– Многоуважаемые господа!

– Ага, – вставил Хаархаус, – теперь и этот речь держит!

– Не перебивайте, доктор, – сказал Тюбинген. – Порывы здорового человека не стоит подавлять или сдерживать. Это может иметь непредсказуемые последствия. Земпер уже делает плаксивое лицо.

– О нет, герр Тюбинген, – возразил Брада, вытягиваясь во весь свой невеликий рост. – Орлиный полет моей мысли не так-то легко прервать, а мою благодарность в ваш адрес и вовсе ничем не остановить. Именно последнее хотел я, насколько это возможно, выразить в словах. Я мог бы просто сказать: да здравствует дом Тюбингенов! И это в полной мере отразило бы то, что у меня на душе. Но поскольку Макс как представитель милейшего дружелюбного дома Тюбингенов меня буквально чествовал, пусть и мне дозволено будет обратиться напрямую к нему, центру всеобщего внимания, с продуманной речью. То, что великие и отважные приключения на Черном континенте пошли на пользу его здоровью, мы, благодаря Господу, можем ежедневно и ежечасно наблюдать воочию. Да и доктор Хаархаус зажег над его головой счастливую звезду. На Макса не напал ни лев, ни крокодил, ни кенгуру, и даже дикари признали в нем носителя цивилизации и принесли ему в дар оружие, которое он привез нам. Теперь он снова с нами и будет, как прежде, трудиться на мирной ниве своего министерства. Еще немного, и он станет советником посольства, а потом и тайным, ведь тайная служба всегда была его слабостью. Так и вижу его представляющим наш кабинет при каком-нибудь значительном дворе. Надеюсь, к тому моменту он введет в дом возлюбленную супругу, которая мягкой рукой утрет с его лба пот политических забот. За все это я и хотел бы поднять бокал: за карьеру нашего Макса, дипломатическую и человеческую, за будущего герра посла и его жену, и за всяческое грядущее счастье дома Тюбингенов! Ура-ура-ура!

Мальчики кричали так, что пришлось отослать их спать, но и все остальные радостно присоединились к победным крикам и подняли бокалы за Макса, который приложил все усилия, чтобы скрыть кислую мину.

– Спасибо, дорогой Земпер, – сказал он, – за все ваши добрые пожелания. Хочу все же отметить, что отсутствие укусов кенгуру следствие не столько моей удачи, сколько фауны Восточной Африки. Но это ничего. Я все равно очень тронут.

– Я тоже, – добавил Тюбинген. – Вы так красиво набросали будущие перспективы, Брада. Хотел бы я дожить до появления фрау супруги посла. Иди сюда, Макс, и поцелуй меня! Ты же не собираешься дать обет безбрачия, мальчик мой?

– Нет, папа, – возразил Макс и поцеловал его в щеку, отчего у него самого защемило сердце. – Торжественно даю тебе честное слово, что этого не случится.

– И прекрасно, – сказал граф Тойпен. – Дети, вы не поверите, насколько важно для посла иметь супругу. Не могу не вспомнить о шестидесятом годе в Париже. Пруссия была представлена графом Пурталесом, а Австрия – Рихардом Меттернихом. Но Пурталес не имел во дворце Тюильри никакого веса, в отличие от Меттерниха. А почему? Дело было не в послах, а в их женах. Княгиня Паулина Меттерних прекрасно вписалась во французское общество. Графине Пурталес больше подошла бы протестантская Англия. В смысле и происхождения, и воспитания, и склонностей. Ведь Меттерних была дочерью Шандора, удалого венгерского графа-наездника, а Пурталес – бывшего министра культов Бетманна-Гольвега. Шандорская кровь оказалась французам роднее… Однако, господа, начинает холодать. Не пора ли подумать о постели?

– Так точно, герр граф, пора! – воскликнул Брада. – Штупс, вели седлать Тетку!

– Даже не думайте, граф Брада, – возразила баронесса, поднимаясь. – Оставайтесь у нас. Ваша комната готова. А куда делась Бенедикта?

– Она хотела посмотреть, как луна освещает остров, сударыня, – ответила Труда.

– Снова простудится и завтра будет кашлять.

– Я сообщу ей, сударыня, – воскликнул Хаархаус и вскочил. Труда и Нелли хотели было пойти с ним, но баронесса возразила. Не хватало еще, чтобы к утру все три девушки проснулись в соплях.

В мерцающем лунном свете парк позади господского дома напоминал волшебный сад Клингзора [47]. Над лугами серебристым тюлем распростерся тонкий полупрозрачный туман. Акации все еще стояли в цвету и при легчайшем дуновении ветра с них будто сыпался снег. На фоне светлого неба контуры темных суровых елей напоминали о картинах Бёклина.

Хаархаус быстрым шагом приближался к острову.

– Фройляйн Бенедикта! – громко позвал он.

– Я тут! – раздался ответ.

– Тут – это слишком мало, сударыня. – Хаархаус остановился. – Важно, где именно.

– Так вы меня не видите?! Я залезла на спину старому Трауготу, а слезть не могу. Как мне повезло, что вы пришли!

Только теперь Хаархаус разглядел маленькую баронессу. На мысу стоял развалившийся, до крайности примитивный монумент. Когда-то он претендовал на звание обелиска, воздвигнутого в честь некого Траугота фон Тюбингена, павшего геройской смертью в битве при Прейсиш-Эйлау. Со временем он порос плющом, через который тут и там проглядывали голубые и фиолетовые вьюнки.

Хаархаус подошел поближе.

– А теперь скажите мне, многоуважаемая милейшая фройляйн Бенедикта фон Тюбинген, что вы делаете там наверху?

– Ищу вид получше, больше ничего. Я притащила сюда березовый пень, на котором мы обычно сидим, и забралась. Но пень предательски упал. И вот я стою тут и не могу спуститься.

Хаархаус повнимательней посмотрел на необычную картину. Она в самом деле изображала монумент, пусть и не в честь покойного Траугота. Бенедикта стояла на когда-то заостренной, но уже давно ставшей плоской верхушке камня и не могла толком пошевелиться. Обеими руками она приподняла юбки, из-под которых выглядывали простые деревенские сапожки. Абрис красивой соблазнительной женской фигуры выступал на фоне ночного неба. Девушка смеялась, ее белые зубы блестели.

– Помилуйте, фройляйн Бенедикта, – сказал Хаархаус, – но что бы вы тогда делали, если бы я не пришел?

– Закоченела бы за ночь в этом положении… Конечно же нет, я бы смело спрыгнула и наверняка подвернула бы ногу.

– Разумно ли это? Подобает ли это баронессе Тюбинген?

– Будьте любезны, перестаньте читать мораль, доктор Хаархаус! Вместо этого помогите мне! Левая нога у меня уже онемела, а правую покалывает.

– Да погодите же! Это не так просто. Так: сейчас я встану потверже. А вы наклони́тесь слегка и храбро прыгайте в мои объятия. Я вас поймаю.

Бенедикта шумно вздохнула. Все это было неприятно и неловко.

– Послушайте, – сказала она, – поставьте пень обратно. После этого отвернитесь, а я попробую спуститься. Пусть я при этом и испорчу платье.

– Не выйдет, баронесса. Пень мокрый, вы с него соскользнете. Sempre coraggio [48] – прыгайте!

Бенедикта набрала в грудь воздуха, зажмурилась и прыгнула. Хаархаус ловко поймал ее и даже не покачнулся. В силе ему было не отказать. Однако же и отпускать девушку он не собирался. Пунш, как обычно, ударил ему голову.

– Что ж, – сказал он, – пришло время расплаты за беспечность. Домой я вас понесу, чтобы вы никуда не делись.

Бенедикта ничего не ответила. Она все еще держала глаза закрытыми. Ее переполняло совершенно новое неосознанное чувство. Душа ее будто обрела крылья и возжелала улететь в неизведанные дали. Девушка вовсе не ощущала, что покоится на мужской груди. Все ее естество охватила неведомая сладость. В сердце девушки раскрывались бутоны и разворачивали лепестки волшебные цветы, всю ее пронзало игристое волшебство весны [49]…

Хаархаус сделал несколько шагов по лугу. После этого он остановился и посмотрел в освещенное луной лицо Бенедикты, на ее вишневый прекрасный рот. Его сердце забилось чаще. Да что с ним такое?.. О нежная, нежная летняя ночь! Туман окутывает вуалью зеленые луга и повисает дрожащими нитями на кустах. Тихо шелестит тяжелая листва буков, а серебристые ясени поблескивают ветвями. И повсюду: за кустами и живыми изгородями, в клевере и ароматном чабреце, даже в дебрях шиповника хихикают амуры!

Хаархаус склонился к Бенедикте и поцеловал ее прямо в губы.

По телу девушки прошла дрожь. В испуге она широко распахнула глаза. Бесплотное унеслось восвояси, и к ней вернулось сознание. В Бенедикте проснулась женщина.

Она негромко вскрикнула и выскользнула из объятий доктора.

– Дикта! – раздался голос Труды неподалеку.

– Бене-бене-бенедикта! – прокричал граф Брада.

– Мы здесь! – отозвался Хаархаус. С его глаз будто спала пелена. Сердце все еще билось часто, но теперь тревожно. Мужчину охватило чувство глубочайшего стыда. Он взял себя в руки и сделал вид, будто ничего не произошло.

На мосту показались Земпер и Труда.

– Посадил дед репку… – пошутил Брада.

– Да, господа, тянут-потянут, вытянуть не могут, – продолжил Хаархаус. – Фройляйн Бенедикта изволила наслаждаться видом с непомерной высоты. Пришлось помочь милостивой государыне спуститься с памятника Дагоберту. Или его не Дагобертом звали?

Бенедикта натянуто рассмеялась.

– Нет, он Траугот, – сказала она. – До чего же скверно вы разбираетесь в истории отечества, герр доктор!

Земпер посмотрел ей в глаза.

– Все вас ждут, Бенедикта, – в его голосе послышался легкий упрек. – Дайте мне вашу руку.

– А вы мне вашу, фройляйн Пальм, – Хаархаус поклонился Труде. Ее не пришлось просить дважды. Для девушки это был триумфальный марш, от луга до особняка, и поражение Бенедикты. Да что был ее зеленый лейтенант против знаменитого африканца!

Под каштанами дочь встретила бранящаяся баронесса.

– Дикта, это переходит все границы! Подождем до завтра. Чихни только, и тебе обеспечен постельный режим и сиреневый чай! А теперь спать!

Прежде чем погасить свет и пожелать подруге доброй ночи Труда, как обычно, долго болтала. Однако она воздержалась от миндальной муки и не стала накручивать волосы на папильотки. Бенедикта этого, казалось, вовсе не заметила. Она отвечала односложно и всячески демонстрировала сильную усталость.

Усталость эта была напускной. Девушка не могла уснуть. Ее губы все еще жег поцелуй, в котором сгорело ее детство.

В полночь Труда проснулась и оторвала голову от подушки. Она прислушалась, села и склонилась над Бенедиктой, кровать которой стояла рядом.

– Дикта, ты что, плачешь?

Бенедикта с бледным лицом резко поднялась.

– Я… Да!.. Да, Труда, я плачу!.. У меня… У меня невыносимо болят зубы!

Труда выскользнула из кровати и подошла к туалетному столику.

– Возьми ватку, смоченную одеколоном, и заткни ее в зуб, – сказала она. – Погоди, я все приготовлю. Он же с дуплом?

– Нет, Трудхен, у меня все целые.

– Тогда, дорогая Дикта, у тебя зуб дергает. Ты простудилась. И зачем только ты понеслась в темноте на этот мокрый остров! Тебе повезло, что у меня с собой прованское масло. Вотру его тебе в щеку.

– Трудхен, все и так пройдет! Мне уже лучше.

– Боль снова вернется, Дикта. Когда зуб дергает, так частенько бывает.

У дочки аптекаря под рукой всегда был целый арсенал медикаментов. Она капнула прованское масло в оловянную ложку и нагрела ее на свечке, после чего села на кровать Бенедикты.

– Правая или левая щека, Дикта?

– Ах, милая Трудхен, ты слишком добра ко мне. Оставь все это. Я и сама не знаю, которая щека. Боль скачет.

– Тогда я натру тебе обе. Не шевелись, Дикта!

Бенедикте пришлось покориться, и Труда натерла ее щеки теплым маслом. На душе от этого легче не стало. Сердце все еще болело. Но девушка не сказала подруге ни слова.

С ноющим сердцем, мокрыми глазами и намасленными щечками Бенедикта наконец-то счастливо задремала. Однако проснулась она очень рано. Часы на прикроватной тумбочке показывали пять. Под окном чирикали ласточки и воробьи, природа пробуждалась навстречу утру.

Бенедикта посмотрела на Труду, которая крепко спала, приоткрыв ротик. На этот раз никакие мысли о безобразии ей в голову не пришли. Девушка снова легла и стала размышлять. Она ощущала необычайное спокойствие.

Итак: Хаархаус ее поцеловал. При мысли об этом Бенедикта невольно покраснела, однако сердце ее быстрее не забилось. Случилось то, что случилось. Каковы последствия? Очень просто: Хаархаус попросит ее руки! Конечно же, так оно и будет. Бенедикте отчего-то стало не по себе. Она села.

Родители! Что они на это скажут?! Это же почти как роман Макса, только наоборот. Хаархаус не из благородных. Папа-то широких взглядов, а вот мама и дедушка! Правда, доктор Хаархаус – знаменитость. Возможно, это их успокоит. «Фрау доктор Хаархаус»… Легкая улыбка тронула губы девушки. Есть фамилии и звучнее. Но знаменитость! Внезапно Бенедикта снова бросилась на кровать. Ерунда! Хаархаус ей даже в любви пока что не признался. Сначала должно случиться объяснение. Минувшим вечером оно было невозможно. Не в присутствии же Труды и Земпера. Пришлось ломать комедию… Итак, нужно подождать объяснения в любви, предложение последует за ним. Или все же сначала будет предложение?..

Бенедикта не знала, что и думать. Ей снова стало не по себе, со страху она не могла даже сглотнуть. Девушка прислушалась к собственному сердцу. Удивительно: вместо «несказанного счастья» – это выражение она недавно вычитала в каком-то романе – его наполнял один лишь страх. Чего же она боялась?! Бенедикта не знала. Может, так и должно быть. Или же…

Ее поразила чудовищная мысль. Она не любит Хаархауса?! Бенедикта не стала думать об этом дальше. Почти что бессознательно она выпрыгнула из постели, подлетела к туалетному столику и принялась тереть губкой свой хорошенький свежий ротик, будто пытаясь смыть с него вчерашний поцелуй.

Взгляд ее случайно упал в зеркало. Ну и вид! Бледное, утомленное от бессонной ночи лицо с блестящими от прованского масла Труды щеками. Уж точно не счастливая невеста. Девушка еще раз умылась.

Она вернулась в кровать и принялась думать снова. Втайне она смеялась над собой. Да понятно же, что она любит Хаархауса. То невероятное ощущение, которое охватило ее вчера, пока он нес ее на руках, – это же была любовь! Или нет? Но как же тогда она себя обнаруживает, эта любовь?! Надо бы спросить Труду. Труда, по ее собственным рассказам, уже неоднократно любила: учителя рисования в пансионе, провизора в папиной аптеке и невероятно красивого незнакомца, которого случайно увидела на Лейпцигской площади в Берлине. Труда должна знать. Но спрашивать ее Бенедикта не хотела. Труда не умела молчать.

Бенедикта сказала себе, что Хаархаус уже при первой встрече произвел на нее сильное впечатление. Конечно же, не в виде простуженного мастерового, а на следующее утро. Он был в куда большей степени героем, чем Макс. Сразу ясно – великий человек. Девушка в ярости хлопнула ладонями по одеялу и воскликнула:

– Но это же еще не любовь!

– Ты о чем? – спросила Труда, приподнимая голову с подушки и зевая. – Уже семь?

– Нет, – возразила Бенедикта, – спи!

Труда перевернулась на другой бок.

– Как твои зубы, Дикта?

– Спасибо, хорошо. Все прошло.

– Видишь! Это горячее масло… – и Труда снова уснула.

Бенедикта пожала округлыми плечами. Горячее масло – курам на смех! Ее беспокоило совсем другое. Тут она разом припомнила все чудовищные обвинения Труды. Хаархаус похититель девичьих сердец! Он ломает лилии, а потом топчется по ним! Он носит браслет! Может, даже еще один на ноге! Кровь ударила девушке в лицо. А что, если Труда права?! Что, если Хаархаус в самом деле… Она снова зарылась под одеяло. Не на ту напал! Себя она растоптать не даст… Ох уж этот подлец! Оставаться в постели сил не было. Бенедикта встала и начала одеваться. От этого в соседней комнате проснулась Нелли.

– Дикта, – позвала она, – что ты делать?

Девушке в голову пришла превосходная идея. Она прокралась в комнату Нелли и села на краешек кровати.

– Не могу больше спать, Нелли, – сказала она. – Мне приснился совершенно безумный сон. Только представь себе: мне приснилось, будто я влюбилась.

Нелли испугалась.

– Но, Дикта, такое же никто не снить!

– Что поделать! Не веди себя так странно, Нелли! Нелли, ты когда-нибудь была влюблена?

Нелли сначала побледнела, потом покраснела и зарылась лицом в подушку.

Бенедикта наблюдала за происходящим с удивлением. Она наклонилась и поцеловала подругу в шею.

– Нельхен, darling, Господи Иисусе, мне-то ты можешь сказать! Ты уже влюблялась?

Нелли повернулась к ней, и Бенедикта с еще большим изумлением увидела, что в глазах маленькой англичанки стоят слезы. Она бросилась подруге на шею и крепко прижалась к ней.

– Ах, Дикта, – всхлипнула она, – откуда ты все знать?!

Бенедикта совершенно не понимала, что у Нелли на душе.

– Нельхен, боже ж ты мой, почему ты рыдаешь? – спросила она.

– Я не мочь иначе, – не прекращала всхлипывать Нелли, все крепче прижимаясь к Бенедикте. – Я любить его так сильно, так сильно…

– Нелли, но кого? Кого же?!

– Ах, да ты все знать, милая, хорошая, добрая Дикта… А я точно знать – он тоже меня любить, хоть я так плохо говорить немецкий…

– Так вот в чем дело! – лицо Бенедикты озарила догадка. – Герр Фрезе?!

– Ну, да… – Нелли отпустила подругу и спряталась под одеяло.

Бенедикта кивнула. Можно было и догадаться. Она возликовала. Слава богу, теперь было, кого порасспросить! Она погладила Нелли по светлой головке и еще раз поцеловала.

– Поздравляю, Нельхен, – сказала она мягко, – я ужасно за тебя рада… Вы уже обо всем поговорили?

– О, нет! – воскликнула мисс Нелли, сильно подчеркнув звук «о».

– Но хотя бы поцеловались?

– Да что ты! – звук «о» прозвучал совсем уж по-американски.

Бенедикта задумалась и робко спросила:

– Откуда же вы знаете, что друг другу нравитесь?

– По глаза, по голос, по всему! О!

Бенедикту разрывало любопытство. Она подвинулась поближе.

– Но, Нельхен, но, Нельхен… Нельхен, я не понимаю… Нельхен, как это, когда человек любит? Как это ощущается? Чувствуешь себя очень счастливой?

– О, ужасно!

– Нельхен, но ты же только что рыдала?

– Счастливый, но и несчастливый… Я не знать… Все… все… в куча!

Тут проснулась и Труда. Бенедикта было поднялась, но Нелли ее удержала.

– Дикта, – прошептала она, – только ничего не говорить! Дать мне святой честный слово – ничего не говорить!

Бенедикта пообещала. Теперь она знала. Все в кучу: слезы и радость, томление и страх – так оно и было. Она любила. На самом деле ничего хорошего. Что если Труда права про похитителя сердец? Тогда ей не повезло…

Труда одевалась в приподнятом настроении. Она сама заговорила о Хаархаусе.

– Послушай, Дикта, – начала она, сидя перед зеркалом и накручивая волосы, – ты вчера наверняка разозлилась, когда доктор предложил руку мне, а не тебе?

– С чего бы мне злиться, Труда? Серьезно, с чего? У Хаархауса нет ни малейшей причины быть с тобой менее любезным, чем со мной.

– Это так, но я думала… Знаешь, я все-таки ошибалась.

– В чем?

– Доктор не так уж и плох. Я спросила его, почему он носит браслет, и он ответил, что в память о бабушке.

– Ах, вот что! – Бенедикта, поставившая правую ногу на стул, чтобы застегнуть сапожок, замерла. – То есть ты больше не считаешь Хаархауса похитителем сердец?

– Нет, Дикта, не считаю. Он очень милый мужчина. Иногда люди ошибаются. Да и глаза у него добрые…

Бенедикта была до крайности возмущена, но вида не подала. У Труды язык просто как помело! Сегодня одно, завтра другое… Хуже всего, однако, было, что Бенедикта и сама не знала, что думать о Хаархаусе. Не оставалось ничего другого, как ждать. В ней проснулось любопытство. Вчерашние страдания, которые Труда ошибочно пыталась исцелить масляными притираниями, испарились. Бенедикте стало интересно, что случится дальше. Ведь что-то должно было произойти. Например, торжественное объяснение доктора с ней или с папой. Наверняка.

Девушка оделась с особенным тщанием: свежая блузка и широкий ремень из мягкой кожи. После этого она быстро стянула сапожки, которые носила каждый день, и надела пару поэлегантнее. Но ее все еще беспокоило бледное лицо.

– Труда, у тебя есть румяна? – спросила она.

– Дикта, как тебе такое пришло в голову! Зачем они тебе?

– Сейчас объясню. Я плохо спала – из-за зубной боли – и выгляжу бледной. Если мама заметит, то сразу же скажет, что это начинается простуда, и засунет меня в кровать.

Труда тут же придумала решение.

– Очень просто, Дикта. Садись: я натру тебе щеки. Удивишься, какими красными они станут!

Бенедикта села, и Труда принялась массировать ее лицо. Средство помогло. Уже через три минуты Бенедикта была розовой, как утренняя заря.

– Спасибо, Труда, – сказала она, крутя головой перед зеркалом. – Просто удивительно, что ты знаешь ответы на все вопросы.

Завтрак прошел как обычно. Мальчики снова захотели кататься, да и Фрезе был готов еще раз оседлать Гвадалквивира, несмотря на испуганные взгляды, которые бросала на него мисс Нелли. Хаархаус был, как всегда, в оживлении и хорошем расположении духа, что до крайности удивило Бенедикту. Он вел себя так, будто вечером ровным счетом ничего не произошло, и тут же согласился на предложение Макса отправиться на прогулку по буковому лесу.

«Какой странный человек, – подумала Бенедикта. – Это комедия, рассеянность или он что-то задумал? Быть может, ждет удачного момента, чтобы со мной поговорить?» Весь день она старалась держаться подальше от Нелли и Труды и много ходила по парку. Она даже отправилась на остров и долго стояла там под памятником Трауготу. Девушку слегка знобило. Она не знала, чего ей не хватает.

Иначе, чем обычно, вел себя за завтраком только старый Тойпен. Он молчал и время от времени с интересом поглядывал на Макса. После еды он на несколько часов заперся в своей комнате, и Штупс, убирающий в коридоре, слышал, как старик ходит туда-сюда. В одиннадцать он вышел из дома в шляпе и накидке – обычно он набрасывал на плечи короткое легкое пальтишко – с тростью в руке и осведомился, где баронесса. Та оказалась в молочном погребе. Фрау Элеонора заказала новую маслобойку и собиралась ее опробовать. Она сильно гневалась: устройство было до крайности сложным, а приложить к нему инструкцию механик забыл. В результате экономка тут же сломала какой-то винт.

– Остается только злиться. Ты что-то хотел, папа? Только погляди: машина стоит целое состояние. Думаешь, это кого-то волнует? Меня зовут только после того, как новая вещь сломана. Что такое, папа? Ты, кажется, несколько возбужден.

– Да нет, я хотел с тобой поговорить, Элеонора. Ты не могла бы на четверть часа пойти со мной во фруктовый сад?

Баронесса тотчас поняла, что речь идет о делах семейных. Для них граф Тойпен неизменно выбирал фруктовый сад. Будто для таких поводов ему непременно требовались в свидетели молчаливые жертвы его ботанических экспериментов. Элеонора тут же согласилась, дала несколько указаний экономке и двум служанкам, прицепила связку с ключами на пояс и последовала за графом, который осторожно поднимался по ступеням.

– Папа, в чем дело?

– Выяснилось нечто важное, почти что невероятное и немедленно требующее нашего внимания. Я не спроста сначала пошел к тебе, Элеонора. Горячность Тюбингена тут ни к чему.

– Я знаю, папа, – вставила баронесса, – понимаю тебя. Это тот случай, когда требуется тойпеновская рассудительность.

– И дипломатия, дитя мое. Так и есть… – он раздавил ползущую по дорожке гусеницу и свернул самокрутку. – Мне нужно сделать пару затяжек, чтобы успокоиться. Я в самом деле в сильнейшем возбуждении.

– Папа, ты меня пугаешь!

– Бояться нечего. Но я переживаю. Самое плохое: из-за чего-то непонятного. Помнишь то подозрительно длинное и подробное письмо, которое Макс прислал нам из Кимвани?

– Я совершенно не в состоянии запоминать африканские названия, папа.

– То письмо, которое я хотел напечатать в местной газете – так мило и живо оно было написано. Но Эберхард счел, что Максу это может не понравиться, и я оставил эту затею. Святые небеса, что за удача!

– Теперь припоминаю. Письмо из лагеря в тропическом лесу, где молодые носороги опрокинули котел, а какая-то обезьяна обожгла пятку на углях.

– Совершенно верно! Теперь, пожалуйста, не пугайся и, главное, не падай в обморок, Элеонора: письмо было не от Макса.

Баронесса остановилась.

– Как это, папа? От кого же тогда?

– От Стэнли, Элеонора.

Баронесса ничего не понимала. Она покачала головой.

– От Стэнли? Англичанина? Но он же никогда не виделся с Максом!

Тойпен взял дочь под руку и пошел с ней вдоль дынной грядки, на которой уже лежали желто-зеленые завязи.

– Я объясню. Вечером я не мог уснуть. Пунш ударил мне в голову. Тогда я взял книгу Стэнли «В дебрях Африки», чтобы полчасика почитать. Могу даже назвать тебе главу: тридцать четвертая во втором томе. В ней содержится письмо Макса, – клянусь, – я даже сравнил. То есть Макс переписал все из труда Стэнли!

Баронесса не слишком быстро соображала. Она все еще не поняла значения этого открытия.

– Нечестно со стороны Макса, – сказала она. – Но писать он никогда не умел.

– Дело не в этом, Элеонора, – с жаром сказал Тойпен, который начал терять терпение. – Едва ли ему нужно было присочинить, чтобы поразить нас необычайными приключениями. Раз он это сделал, то наверняка неспроста, чтобы что-то от нас скрыть. Почему он с такой опаской избегает разговоров об экспедиции? Почему вместо него все время говорит Хаархаус? Почему он не понимает ни слова на языке багири? Почему так долго ехали его подарки и почему они оказались такими новенькими, лакированными, полированными и вычищенными? И как так вышло, что он подарил мне кусок слоновьего зуба, который не имеет ничего общего со слоном? Да, Элеонора, он упал и разбился! Это оказалась не слоновая кость, а какая-то масса для лепки. Якобы он выменял этот зуб у вамбутти! Элеонора, соберись с силами! Я думаю, Макс вовсе не был в Африке.

Но баронесса все же почувствовала себя дурно и сильно побледнела. Новость оказалась для нее слишком ошеломительной. К несчастью, в этот момент из-за японских ползучих огурцов показалась голова Гельриха, садовника, который со всеми почестями приветствовал господ. Тойпен не обратил на него внимания. Он встал перед баронессой и тихо сказал:

– Внимание и умеренность, Элеонора! На забывай, что ты Тойпен! Дай мне руку и улыбнись! Там стоит Гельрих. Улыбайся, Элеонора!

Фрау Элеонора изо всех сил постаралась улыбнуться. Вышло так, будто она надкусила лимон.

– Папа, – прошептала она, – ради всего святого, это же ужасно! Почти отвратительно. Бедная моя голова! Скажи мне: где же он был все это время, этот Макс?!

Граф пожал плечами.

– Не знаю. Передо мной тысяча загадок. Я блуждаю во мраке. Но раз уж в Лондоне я раскрыл заговор против лорда Пальмерстона, то и тут справлюсь. Не сомневайся, Элеонора.

Баронесса все еще дрожала, да так, что ключи на связке на ее поясе звенели.

– Не могу себе этого представить, папа! В это невозможно поверить. Тогда доктор Хаархаус сообщник! И… – радостная улыбка внезапно озарило лицо бедной матери. – Нет, папа, ты ошибаешься! Брада вчера вечером говорил о письмах, которые Макс писал ему из Африки!

– Что ты хочешь этим сказать, дитя мое?! Разве эти письма не могли попасть к нему тем же путем, что и плагиат Стэнли к нам? Нет, Элеонора, меня не проведешь! Подозрения опытного дипломата никогда не бывают беспочвенными. Когда старая графиня Киселева представила меня в Баден-Бадене Гатцфельд и Лассалю, я сразу понял: этот человек хорошо не кончит. Почему? Так сказал мой внутренний голос. Он говорит и сейчас: Макс не был в Африке.

– Если этот ужас – правда, папа, если он все это время где-то шатался, Тюбинген разъярится, лишит его наследства и выгонит. Все это приведет к целому ряду омерзительных сцен!

– Нам следует их предотвратить, Элеонора. Эберхард, слава богу, слеп. Пусть и дальше пребывает в неведении. Действовать будем мы – ты и я, – мы, Тойпены. Наказание должно настигнуть Макса, но не слишком суровое. Конечно, если речь идет просто о легкомыслии. Но для начала нужно прощупать почву. У меня есть еще одно опасение. Ты только что спросила, где же был Макс, если не в Африке? А я в ответ пожал плечами. Пожимаю и сейчас, но также думаю: повесой Макс никогда не был. Раз он не поехал в Африку, у него на то была серьезная причина. И тут совершенно уместно спросить: où est la femme? [50] Что, если он использовал это время, чтобы продолжить флиртовать с фройляйн Варновой?

Баронесса снова испугалась, но на этот раз быстро пришла в себя.

– Нет, папа. Это чересчур. Дар великого комбинатора заводит тебя слишком далеко. Я знаю Варнову. Она никогда не допустила бы бесчестия, никогда. И Макс тоже.

– Дорогое дитя, что есть «бесчестие»? Пара молодых горячих влюбленных… Ладно, оставим эту тему! До нее я еще доберусь. И по кратчайшей дорожке: через Зеезен!

Баронесса обрадованно кивнула.

– Очень хорошо, папа! Блестящая идея.

– Не правда ли? Старая голова еще соображает. После нашего званого ужина я возьму Зеезен под локоток, отведу в сторонку и мило с ней поболтаю. Она в свое время интересовалась Варновой, интересуется и Максом. Да, я все вижу! Она расспросит Макса, по-дружески, станет его доверенным лицом, отчего оба сблизятся еще сильнее, и в итоге из этой псевдоафриканской авантюры Макса получится счастливый брак!

– Только бы так и вышло! – вздохнула баронесса.

Тойпен приложил к губам указательный палец.

– Тихо, дитя! К нам направляется Земпер, видно, хочет попрощаться. Больше ни слова о деле! Улыбайся, Элеонора!

На этот раз улыбка вышла куда лучше.

Хаархаус и Макс отправились в лес, надев войлочные куртки и шапки и взяв с собой по крепкой палке. Шагали они тоже крепко.

– Боже, Макс, ты несешься так, будто за тобой гонятся, – сказал Хаархаус, сдвинул шляпу на затылок и отер со лба пот. – Это что угодно, только не прогулка!

– Это и не прогулка, Адольф. Мы торопимся в Эрленбрух. Там меня ждет Зеезен.

– Но это же бесконечно далеко, насколько мне известно! Мы собирались вернуться к обеду.

– Опоздаем – так скажем, что заблудились.

– Как все просто. Вранье становится чем дальше, тем привычнее.

– Боже ж ты мой! Да! Я опутан сетью лжи. Еще пара дней, и она, наконец, порвется.

– Четыре недели назад ты говорил то же самое.

– Мне все не удавалось повстречаться с Зеезен. На этот раз я ей написал. В понедельник при всем честном народе правда выйдет на свет – если, конечно, удачно будут расставлены все ловушки. Опасность все ближе. Знающих все больше. Фрезе и Земпер теперь тоже заговорщики. Фрезе молчит и не болтает. Но вот Земпер! Первоклассный гусар. Его вчерашняя речь… да я чуть сквозь землю не провалился! В особенно захватывающих местах он пытался незаметно ткнуть меня ногой под столом, а вместо этого до синяков запинал бедного студента. Чудовищный человек – как соучастник, конечно, в остальном милейший малый…

Они упорно шагали дальше. Буковый лес был полон жизни. В кронах шелестело, пело, чирикало и стучало. Издали долетали удары топора, а где-то в деревне тихий нежный колокольный звон возвещал то ли похороны, то ли крещение.

– Как тебе вчерашний пунш, Макс? – возобновил беседу Хаархаус.

– Хорошо. А тебе?

– Даже не знаю. Утром у меня было похмелье. Правда, скорее морального свойства.

– Почему морального?

– Потому что… – Хаархаус взмахнул палкой. – Макс, я тебе помог, теперь помоги и ты мне. Я сделал чудовищную глупость. Пил слишком быстро, и этот водянистый пунш ударил мне в голову. Я вроде и не пьян был, но совершенно не соображал, что делал. Такое обычно случается только с пойлом в Шниттлаге. В общем, вчера я вел себя не в меру развязно. А тут еще пришлось идти за твоей сестрой Бенедиктой, которая бродила по озаренному лунным светом острову. Там она забралась на старого Дагоберта, павшего при Таураге.

– Бог мой, да ты все перепутал! Дядю звали Трауготом, и он пал при Эйлау.

– Пусть так. Она забралась на Траугота и не могла спуститься. Я подставил руки, и она спрыгнула. И, представь себе, сам не знаю, как это вышло, я ее поцеловал!

Макс резко остановился.

– Доигрались, – сокрушенно воскликнул он, то ли в шутку, то ли всерьез. – Ты ополоумел, Адольф?! Нельзя же целовать первую попавшуюся девушку, только потому что ты выпил стакан пунша! И что на это сказала Дикта? Надеюсь, она тебе этого не спустила? Она тебе не…

И Макс изобразил пощечину. Доктор с горечью покачал головой.

– Ах, если бы… – ответил он. – Тогда мы были бы квиты. Но она, видно, сама была капельку не трезва, если говорить честно. Только тихо вскрикнула, да и Брада с фройляйн Пальм как раз подошли… Я полночи не спал. Все думал о случившемся. Как мне теперь вести себя с твоей сестрой, ума не приложу.

– Ну и ну, дорогой друг! Слава богу, она еще почти дитя, не приняла все слишком близко к сердцу. Меня радует хотя бы то, что ты осознаешь собственную низость, ты, mauvais sujet [51], и что тебе стыдно.

– По мне не скажешь, но я каюсь. Я уже даже готов жениться на Бенедикте, если она восприняла поцелуй всерьез.

– Неужели?! Уж кто-кто, а ты вовсе не создан для брака.

– Я не был бы так категоричен. Но, боюсь, твоя сестра и я… мы, право слово, не очень друг другу подходим.

– Вовсе не подходите, сын мой. Кроме того… О, я знаю, что тебе делать! Расскажи эту историю Браде, он вызовет тебя на дуэль, пристрелит и сделает Бенедикте предложение над твоим телом!

– Прекрасная мысль! Но начнем с того, что я и сам весьма неплохой стрелок…

– А теперь серьезно, Адольф. Из кое-каких случайно брошенных слов я знаю, что Брада имеет виды на Дикту. При первой же возможности попроси у нее прощения, повинись, поругай себя, поклянись на кресте и уладь все до того, пока об этом кто-нибудь узнает. Особенно Брада. Пожалуй, эта история куда более серьезна, чем я думал поначалу. Да, дорогой Адольф, не могу не отметить, что совершенно от тебя такого не ожидал! А что, если Дикта пожалуется маме? Если папа потребует от тебя сатисфакции? Или я, как брат несчастной девушки?

Хаархаус отер лоб носовым платком.

– Прекрати, Макс! Прекрати! – воскликнул он. – Каждый человек может разок набедокурить. Я сделал глупость – да, – и сам постараюсь все уладить. Устрой мне после обеда или вечером возможность с четверть часа побыть с твоей сестрой наедине. Пока что это все, о чем я прошу. Не так уж и много в сравнении с тем, что я для тебя уже сделал. Эх ты, неблагодарный! Сам грешишь напропалую, а стоит мне разок оступиться, как ты тут же возводишь ошибку в ранг злостного преступления. Тьфу на тебя!

Беседа стала принимать шутливый юмористический характер. На деле признание Хаархауса Макса вовсе не волновало. В его глазах Бенедикта все еще была ребенком. Украсть у нее поцелуй не казалось ему чем-то хоть сколь-нибудь опасным. Событие, ясное дело, из ряда вон, но раз уж такое случилось, лучше всего вытереть губы и забыть. О том, что даже один-единственный поцелуй может оказаться роковым, Макс не подумал. Он хорошо знал Хаархауса. Тут и говорить было не о чем.

В буковый лес вклинились еловые посадки. Макс, похоже, отлично знал дорогу. Вместо того чтобы и дальше идти прямым торным путем через темень хвойного леса, он свернул на узкую тропинку, извивающуюся среди мха. Время от времени она выводила на поляны, на которых работали лесорубы или росли молодые деревца. Путь довольно долго лежал вдоль огороженных проволокой охотничьих угодий, за которыми последовали молодые дубравы, сменившиеся полным света березовым лесом, снова перешедшим в буковый с его поблескивающей, будто вырезанной из металла листвой. Наконец Макс резко остановился перед внезапно разверзшимся посреди леса ущельем. Оно было полно обломков скал, а ступенчатые края выдавали в нем заброшенную каменоломню.

– Так, – сказал Макс и устало сел, – передохнем пять минут. Через четверть часа будем в Эрленбрухе.

– Слава тебе господи, – отозвался Хаархаус. – Твои прогулки неприятно длинны. Я не только помираю от жажды, но и начинаю хотеть есть. Надеюсь, в Эрленбрухе найдется выпить и закусить.

– Угомонись, слабак! Тебе предложат завтрак. И ты-то покоряешь Африку!

– Там столько пешком ходить не приходится. В основном верхом или на носилках. Ну, пойдем же дальше! От отдыха только еще больше устаешь. Кстати, мне кажется, собирается гроза. Что-то не верится, что мы сегодня вообще вернемся домой. Выкручиваться тебе, сын мой. Я больше врать не стану.

Макс ничего не ответил. Он уже вскочил и стал карабкаться по краю ущелья. Подъем между камнями оказался не из легких. Хаархаус сыпал ругательствами и проклятиями. С другой стороны каменоломни обнаружилась просека, идти по которой было удобно. Не прошло и десяти минут, как показался Эрленбрух. Голубое озеро, окаймленное зеленью, и охотничья сторожка, утопающая в цветах.

Макса уже приветствовали белые флаги. У околицы стояли две дамы и махали носовыми платками.

Барон попробовал испустить тирольский клич. В ответ донесся прекрасный чистый йодль.

– Это Зеезен, Адольф. Владеет йодлем, как альпийский сыродел. К тому же поет, рисует, скачет, как амазонка, охотится, пишет стихи и превосходная хозяйка. Эта женщина может все.

Дамы пошли навстречу господам. Макс ринулся к Элизе и заключил ее в объятия. Фрау фон Зеезен протянула Хаархаусу руку.

– Доктор Хаархаус, не так ли? – сказала она. – Так я и полагала. Узнала бы вас и среди сотни других мужчин. Не из-за тропического флера, которого у вас не отнять, а из-за каиновой печати сообщника разнообразных злодеяний Макса Тюбингена. Вы производите впечатление верного соратника.

Хаархаус ответил в той же шутовской манере и поцеловал руку фрау фон Зеезен. Пока они шли к дому, он улучил момент и исподтишка оглядел спутницу. Великолепная женщина. Серая амазонка выгодно подчеркивала ее стройную гибкую фигуру. На высоком глухом воротнике мерцала незатейливая золотая брошь: два продетых друг в друга кольца. Лицо было скорее интересным, нежели красивым, но с аристократическими чертами и пикантным выражением: узкий, слегка вытянутый овал с выдающимся подбородком и изысканным тонким носом, над которым почти смыкались темные брови. Серые глаза с зелеными искрами, слегка смуглый тон кожи и редкие веснушки на щеках. Просто уложенные темно-рыжие волосы. Общее впечатление элегантности, лоска и свежести, от которого сердце начинало биться чуть быстрее.

В комнате, где ранее отдыхал после дикой скачки на Гвадалквивире Фрезе, был накрыт деревенский завтрак: колбаса, ветчина, яйца, вино и пиво. Только все сели, как нянька принесла маленького Эберхарда. Макс по-отцовски расцеловал его и хотел поиграть с малышом, но Эберхард пребывал в дурном расположении духа и принялся рыдать, после чего его тотчас же снова унесли. С некоторой торжественностью Макс представил свою супругу Элизу доктору, который не замедлил ее поздравить. Поздравления были совершенно искренними. Элиза очаровала Хаархауса, пусть она, по его собственному мнению – в этом он признался себе лишь в самой глубине души, – и не шла ни в какое сравнение с фрау фон Зеезен. Какая женщина! Она не завтракала со всеми, а сидела в кресле-качалке, поигрывая хлыстом. На ее руках не было ни колец, ни браслетов. Возможно, из кокетства, подумал Хаархаус, глядя на ее чудесные руки: тонкие, благородные и нервные. Такой же была и ножка: не маленькая, но узкая и изящная. «Совершенно аристократична», – подумал Хаархаус. Даже смешно, насколько эта женщина овладела его мыслями!

Часы с кукушкой пробили полдень.

– Если господа уже оправились после марша через леса и поля и достаточно подкрепились, – сказала фрау фон Зеезен, – мы могли бы перейти к делу. Все имеющие отношение к заговору в сборе. Не хватает только Эберхарда. Но поскольку он у нас corpus delicti [52], его присутствие необязательно.

– Перейдем к делу, – сказал Макс, положил салфетку на стол и долил себе вина. – Могу ли я начать? Пришло время принять решение. Африка мне уже как кость в горле. Да и Хаархаус не поддерживает меня в необходимом объеме.

– Но-но, попрошу, – тут же вставил тот, – я уже сам себе опротивел от чудовищного вранья, которым потчую окружающих!

– Не шуми, Адольф! Вранье – это еще не все. От тебя мне не хватает эмоциональной поддержки. Ты вечно превращаешь трагическое в юмористическое. Повторяю: пора положить этому конец, а то все выйдет на свет божий в самый неподходящий момент. Но сделать все это насильственным образом я не могу. Поэтому необходимо ваше участие, фрау Маринка!

Элиза встала и поцеловала фрау фон Зеезен.

– Дорогая Маринка, помилуй нас! – сказала она. – Ты помогала нам до сих пор, так доведи же дело до конца. Что тут могу сделать я? Совершенно ничего. Мне приходится держаться в стороне, так сказать, за кулисами, пока суфлер не подаст знак. Надо было, конечно, с самого начала действовать энергичнее. И Максу, и мне. Но этого не случилось. Теперь мы увязли по самые уши.

– Да, дети, вы увязли, – спокойно согласилась фрау фон Зеезен. – Хуже всего, что вы сами загнали себя в угол. Ведь во всей этой комедии не было ровным счетом никакой необходимости. Я бы на вашем месте уж точно повела бы себя иначе. Дипломатия, конечно, хороша, но только когда она к месту. Давайте теперь подумаем, как нам распутать этот клубок!

– Да, давайте подумаем, – повторил Макс, в голове у которого не было не единой мысли. Слишком уж счастлив он был сидеть рядом с Элизой и гладить ее по руке.

– Мне кажется, – продолжила фрау фон Зеезен, – что для начала нужно привлечь на нашу сторону вашего дедушку, дорогой Тюбинген. Я постараюсь сойтись с графом Тойпеном поближе и сделать его, так сказать, моим доверенным лицом. Он любит интриги и заговоры, возможно, ему доставит удовольствие стать частью заговора и повлиять на происходящее. А вы, дражайший Макс, возьмите на себя папу.

– О боже, – сказал Макс и залпом осушил стакан.

– Любезнейший друг, вы хотите отказаться от участия в решении вашего же вопроса? Пренебрегите разок привычным удобством, чтобы штурмовать врага вместе со всеми!

Макс сложил руки на груди.

– Не кипятитесь, фрау Маринка! Вспомните о том, как упорно я отбивался от того, чтобы вступить с вами в брак!

– Так ты уже был несвободен, – вставил Хаархаус. – Иначе я никак бы не мог объяснить твоего нежелания.

Фрау фон Зеезен улыбнулась.

– Это же был комплимент, доктор Хаархаус, не так ли? Merci! [53] Но не будем отвлекаться. С учетом имеющегося положения дел мне кажется разумным обработать папу Тюбингена и дедушку Тойпена по отдельности. Их нужно до некоторой степени натравить друг на друга. Не поймите меня неверно! Каждого из них следует постараться убедить, что единственное правильное решение – противопоставить неизбежному необузданному гневу, так сказать, противника собственное благоразумие и великодушие. Нужно сделать так, чтобы оба они захотели сохранить в семье мир и во имя этого были готовы увещевать друг друга простить и отпустить Максу его грехи.

– Почти что гениально, – сказал Хаархаус.

– Остается еще мама, – вставил Макс.

– Ее придется препоручить доктору Хаархаусу.

– Сударыня, ну какой из меня политик! – возразил тот. – Не говоря уже о грядущем позоре. Подумайте только: ведь и мне придется повиниться во вранье!

– Этому баронесса особенно обрадуется, многоуважаемый герр доктор. Кающийся грешник всегда вызывает симпатию у женщин.

– А я снова не у дел, – звонко заявила Элиза.

– Милая, дорогая Элиза, ваше участие тут никак не поможет! Быть может, уже на следующий день после званого ужина в Верхнем Краатце вас триумфально введут в ваш новый дом!

Элиза молчала. Она мужественно превозмогала ощущение унижения, которое сообщала ей вся эта интрига. Макс почувствовал это, притянул жену к себе, обвил ее рукой за плечи и прошептал на ухо:

– Последнее испытание, любовь моя, последнее!

Фрау Зеезен поднялась. С ее тонкой душевной организацией нельзя было не понять чувств Элизы.

– Все это совершенно не в твоем вкусе, Элиза, – сказала она. – Я вполне тебя понимаю. В тайной любви есть что-то сладкое, в тайном браке – постыдное. Но не забывай, что мы имеем дело с обстоятельствами, которые сильнее правоты. Сожги вы после бегства в Италию – да, я спокойно говорю о том, что это было бегство, – все мосты, вынеси все нападки со стороны родителей, нам не пришлось бы сейчас так выкручиваться. И, между прочим, Элиза, не стоит сгущать краски! Нет ничего позорного в том, чтобы пытаться избежать острого и болезненного разрыва. Я бы даже сказала, что мы выполняем наш долг, подготавливая в Верхнем Краатце почву для немедленного примирения. Ведь это не только в ваших интересах, но и в первую очередь в интересах вашего сына.

Навстречу фрау Маринке тут же протянулись две пары рук.

– Вы правы, фрау фон Зеезен, – воскликнул Макс, а Элиза со слезами в голосе добавила:

– Да-да, Маринка, ты права! Я не хочу жаловаться, боже, да я и не жалуюсь! Хочу лишь дождаться того момента, когда случится поворот к лучшему и нам больше не придется скрывать, что мы муж и жена! Я понимаю, что без обходных путей не обойтись, да, я это понимаю! Прошу только об одном: не надо больше медлить, действуйте решительно!

Стоящий у окна Хаархаус наблюдал за приближающейся грозой. Он обернулся.

– Без сомнения, сударыня, – начал он, – дальнейшее промедление лишь увеличит опасность. Фрау фон Зеезен, вы видите: я готов победить или погибнуть. Я готов выполнять любые ваши приказы. Назначьте меня стратегом, назначьте пушечным мясом – я повинуюсь.

Вдалеке загрохотал гром.

– Ты верно предсказал, Адольф, – заметил Макс, – начинается гроза. Надеюсь, она быстро пройдет.

– Иначе нам придется ночевать тут в стойле, если там есть место, и рассказывать дома какие-нибудь разбойничьи истории. На выдумку мы мастера, а одной ложью меньше, одной больше – роли не играет.

Погода разбушевалась. Элиза поднялась проведать Эберхарда и закрыть окна. Фрау фон Зеезен подозвала к себе Хаархауса, чтобы дать ему последние указания. Удар планировалось нанести во время званого вечера в Верхнем Краатце. Оставалось только устроить так, чтобы трое заговорщиков примерно в одно и то же время завязали беседу с бароном, баронессой и графом Тойпеном и поведали им о «тайне Эрленбруха». Решили сделать это после ужина, когда все будут пребывать в добром расположении духа. Фрау фон Зеезен как глава заговорщиков должна была в подходящий момент подать условный знак Максу и Хаархаусу и попросила обоих по возможности не терять ее из вида.

– Я бы не спускал с вас глаз и безо всяких указаний, сударыня, – заметил Хаархаус.

– Только посмотрите: вы решили мне польстить, драгоценный герр доктор! Никак не ожидала услышать подобное из уст современного конкистадора.

– Почему же сразу конкистадор? Я вовсе не завоеватель, от силы покоритель пустыни и скалолаз! Кроме того, при чем тут лесть? Неужели все, что приятно слышать другому человеку, является лестью? Разве это не может быть правдой?

– Лесть всегда любезна, герр доктор, или хотя бы стремится быть таковой. Но не правда.

– Что еще не означает, что любезность не может быть правдивой, сударыня.

– Не будем ссориться. Вы мне и так нравитесь. Даже когда не прилагаете особенных усилий, чтобы казаться любезным.

– Могу ли я в честь этого поцеловать вашу руку?

– Да. Но, пожалуйста, сядьте на место. Пока Макс вышел, расскажите мне: не оказалась ли миссия, которую он возложил на вас, фатальной?

– Нет, сударыня. Совсем наоборот: я с радостью за нее взялся. В особенности потому, что не ожидал от Макса таких энергичных действий. Всегда полагал, что предрассудки и приверженность традициям в нем сильнее зова сердца. Рад был, что обманулся. Потому и счастлив выполнять все его просьбы!

– Вы помолвлены, герр доктор?

– Да что вы, всемилостивая! Как вам это в голову пришло?

– Предположила, потому что вы носите браслет.

Хаархаус улыбнулся.

– Прошлым вечером меня также спросили о природе этого браслета, сударыня. Поскольку вопрос исходил от юной девушки, а у меня не было ни настроения, ни желания пускаться в длительные объяснения, я рассказал ей, что ношу этот предмет в память о бабушке. Бабушки своей же я, однако, не знал и не получал от нее в наследство никакого браслета. Просто удачная выдумка. Вам же, сударыня, я охотно скажу правду, весьма охотно…

– Только не надо разглашать чужих тайн, дорогой доктор.

– Никакой тайны нет. Посмотрите на этот браслет! Он серебряный, но самой простой работы, без замка, без механики и болтается вокруг руки. Женщины племени суахили иногда носят такие на запястьях и щиколотках. Мой на самом деле ножной браслет, но лодыжка, которую он украшал, была такой нежной, тонкой и хрупкой, что я с легкостью надел его на руку. Ношу как воспоминание о незабываемом событии, случившемся в Африке, незабываемом по большей части потому, что оно было пронизано волшебством поэтической романтики…

За окном началась буря. Гроза достигла апогея. Грохотало почти непрерывно, по временам гром указывал на близкий удар молнии. Небо полыхало. Вспышки тут и там пронзали желто-зеленые тучи, кучно тянущиеся за горизонт. Буйство природы яростно катилось по лесу. Из окна было видно, как гнулись и качались деревья, как проносились по воздуху обломившиеся ветки и оторвавшиеся листья. Даже крошечное озеро пошло волной, вспенилось и стало заливать зеленый берег. Его синие воды потемнели.

Элиза все еще занималась ребенком, испугавшимся грозы. Макс пошел в стойло, где громко ржала и гремела цепью скаковая лошадь фрау фон Зеезен. Маринка поставила стул к самому окну. Она любила грозу и могла смотреть на молнии не моргая.

– Буря помогает мне оживить воспоминания, – продолжил Хаархаус. – Из Мачаме мы пошли дорогой, которой еще в начале шестидесятых барон Декен отправился покорять Килиманджаро, но на плато подняться не успели: началась тропическая гроза чудовищной силы. Я, видно, был не слишком осторожен, поскольку на следующее утро меня стало лихорадить. Это было тем неприятнее, что с севера приближалась экспедиция американцев, к которой я собирался присоединиться. Пришлось отправить моих людей вперед с наказом забрать меня, когда найдут американцев. Со мной остались только слуга, бывалый парень из Занзибара, и здоровенный негр племени джагга с дочерью по имени Асса. Женщины племени джагга в целом некрасивы, но Асса была не такой. С прекрасным гордым профилем, какой иногда встречается у женщин племени галла, и точеными формами. Дамские туалеты там, в Африке, как вы, сударыня, понимаете, весьма примитивны. Стыдятся там тоже куда меньше, чем у нас… Мне не повезло. Уже в первый день болезни – мы устроились в пещере в скале – слуга мой пропал, а во второй слег отец Ассы и через несколько часов умер, полагаю, отравившись рудничной водой, выпитой по легкомыслию. Я остался вдвоем с Ассой. Положению моему едва ли можно было позавидовать. Подлый слуга обобрал меня, перед тем как сбежать, забрав все, что смог, даже большую часть консервов, сам же я был так слаб, что едва ли мог подняться. Оставалось рассчитывать лишь на помощь Ассы, и, видите ли, сударыня, именно эта девушка, эта маленькая дикарка научила меня уважать женщин… Признаю, это звучит странно. Но я критично отношусь к себе. Полагаю, натура я страстная, нрава необузданного, оттого избыток силы моей превратился в брутальность. Да-да, не качайте головой, дражайшая сударыня, в Африку я уехал человеком несдержанным, и, говоря по чести, то, что я сейчас так хорошо собой владею, по большей части заслуга той прелестной негритянской девушки, через которую я познал женственность!

Фрау фон Зеезен, облокотившись на подоконник, смотрела на молнии, время от времени озарявшие ее черты розовыми отблесками. Лицо ее приняло странное выражение. Это была не то чтобы улыбка, а скорее какое-то отражение проносящихся в ее голове веселых мыслей, которые, видно, быстро закончились, поскольку фрау фон Зеезен тотчас снова стала серьезной.

– Вы, верно, – сказала она несколько медленнее, чем обычно, – очень нежно относились к этому юному созданию?

Щеки доктора залил румянец.

– Да, сударыня, – ответил он. – И в этом тоже есть нечто необычайное. Асса была моей первой любовью. В походе я вовсе ее не замечал. Познакомился с ней лишь во время болезни. Она стала для меня всем: подругой, возлюбленной, нянькой. Без нее я бы умер – от голода или от лихорадки. Она непрестанно заботилась обо мне: ловила или стреляла диких кур и разделывала их, проходила много миль, чтобы добыть пару бананов, которые варила или жарила на раскаленных углях… Но еще больше, чем все эти усилия сохранить мне жизнь, мне помогало само ее присутствие. Она была воплощением женственности в самом простом, элементарном ее понимании. Ничего искусственного, никакого налета культуры – одно лишь хрупкое, лишенное всякого воспитания первозданное творение божие, и при том в полной мере женщина! Настолько женщина в каждом своем проявлении, что и не описать! Природный материал, но какой! Я чувствовал, как раскрывается мое сердце, очищается душа, как я становлюсь мягче, как меняется моя личность. В самом деле – как я становлюсь лучше! Тут нет никакой сентиментальности. Все так и было – это непреложный факт, если говорить языком прессы. И потому я ношу этот серебряный браслет!

Вошел Макс, и фрау фон Зеезен встала. Мощный ливень сменил ярость грозы.

– Что с ней стало? – успела спросить Маринка.

Хаархаус провел рукой по лбу, будто пытаясь унять боль.

– Она по неосторожности утонула в горном потоке. Тело найти не удалось.

Макс указал за окно.

– Только посмотрите на это! Если так будет продолжаться, мы в самом деле останемся тут ночевать. В Верхнем Краатце в это время обычно садятся за стол. Придется снова сочинять, Хаархаус!

Погода в самом деле не давала ни малейшей надежды на скорое улучшение. С темно-серого неба непрестанно лило, дорожки превратились в ручьи, а с крыш и углов обрушивались на землю целые водопады. Буря стихла. Казалось, Юпитер Плювиус своей влажной рукой с непреодолимой силой придавил к земле укрощенного Борея. Грозный рев беснующейся природы прекратился, слышен был лишь ритмичный шелест дождя.

Мужчинам не оставалось ничего иного, как ждать. Обоих это устраивало. В Верхнем Краатце пришлось бы снова выступать перед публикой с лживыми историями, так что лишний час в Эрленбрухе погоды не делал. Компания разделилась. Хаархаус и фрау фон Зеезен беседовали в первой комнате, а Макс с супругой предавались мечтам о счастливом будущем в соседней. Все произошло само собой. Ни одна пара не хотела мешать другой.

Час быстро превратился в два, а потом и в три. Дождь не прекращался. Уже не ливень, но все еще довольно сильный. Похоже было на затяжной дождь, так необходимый лугам и полям.

Макс начал беспокоиться. Отправиться в такую погоду пешком в Верхний Краатц возможным не представлялось. Лесные дорожки наверняка превратились в ручьи, а мох – в топи и болота. Эрленбрух походил на место изгнания, на одинокий остров посреди моря. Единственной прислугой в доме была пейзанка. Она не только нянчилась с ребенком, но и готовила, убирала или, во всяком случае, помогала с этим, ведь привыкшая к труду Элиза не могла сидеть без дела. Послать за экипажем было решительно некого. Наконец фрау фон Зеезен пришла в голову мысль завернуться в пледы, чтобы хоть как-то защититься от сырости, и верхом отправиться в Лангенпфуль, а оттуда послать в Эрленбрух экипаж для спасения утопающих. Хаархаус и Макс решительно выступили против подобной жертвенности. Оба готовы были сами отправиться в путь, чтобы победить обстоятельства, но не умели держаться в дамском седле.

Все остались в доме и старались не терять надежды. Время от времени один из них подходил к окну и выглядывал на улицу. Дождь не прекращался. Близился вечер, всеобщее беспокойство росло. В Верхнем Краатце наверняка уже начали подозревать неладное.

Макс метался по комнате, словно лев в клетке.

– Так продолжаться не может, – сказал он. – Я должен попробовать добраться до Лангенпфуля в дамском седле. Подложу одеяло. Ваша лошадь хотя бы смирного нрава, фрау Маринка?

– К сожалению, нет, милый Тюбинген. Боюсь, вы на ней даже с места не сдвинетесь.

Макс выругался и тут же извинился за собственную несдержанность. Извинение прозвучало фальшиво. Стихия не унималась: тихий равномерный шум, мягко убаюкивающая колыбельная.

– Слышите! – Хаархаус, курящий сигарету в углу дивана, внезапно вскочил.

– Снова гром?

– Нет! Это экипаж! Да, в самом деле экипаж!

– Никак в Лангенпфуле кто-то неожиданно додумался до чего-то разумного, – отметила фрау фон Зеезен, качая головой. Все подошли к окну.

– Закрытый экипаж.

– Запряжен двумя рыжими.

– Хаархаус, святые угодники!

– Что такое?!

– Это же четырехместная коляска из Верхнего Краатца!

– Из Верхнего Краатца?! Прячемся! В подвал! Давай-давай, Макс! Где подвал?! Сударыня, как попасть в подвал?!

Великий путешественник, исследователь Африки, не дрогнувший ни перед одной из сотен опасностей, которым подвергался, схватил Макса за рукав и потащил за собой. Он совершенно потерял голову. Фрау фон Зеезен призвала сохранять спокойствие.

– Сначала поглядим, кто из нее выйдет, – сказала она. – Если взрыву суждено случиться сейчас, уже ничто не поможет. Будем считать это божественным провидением! Идите сюда, Макс! Кто это? Что за господин?

– Студент Фрезе! Этот нам не навредит. Он в курсе дела. Однако он снова заглядывает в экипаж. Там еще кто-то. Теперь он идет сюда…

Через струи дождя было видно, как Фрезе, подняв воротник, спешит к дому. Он пытался миновать лужи и потоки воды и прыгал туда-сюда, один раз промахнулся так, что брызнуло во все стороны, а под конец со всего маху приземлился в образовавшееся перед входной дверью озеро.

Когда он, скромно постучав, наконец вошел и снял шляпу, с него текло. Макс бросился к нему и принялся расспрашивать, что к чему, и дружески хлопнул по плечу, но сделал только хуже, потому что одежда студента оказалась мокрой насквозь.

– Слава богу, герр барон, – сказал Фрезе, окинув глазами комнату, – пока все в порядке. В Верхнем Краатце забеспокоились о господах. Фрау баронесса предположила, что вы укрылись от непогоды в Лангенпфуле, и герр барон отправил туда меня с закрытым экипажем. Но я не один. Сначала со мной хотели отправиться мальчики, потом фройляйн Бенедикта, а когда мы прибыли в Лангенпфуль, оказалось, что там никого нет, – студент громко дышал, он явно выбился из сил. Кроме того, ему мешали капли, стекающие со лба на нос. Но Макс подгонял его с рассказом.

– Как вы попали сюда, дорогой герр Фрезе, именно сюда?! Вы же знаете, что…

– Я все знаю, герр барон, но я ничего не мог поделать. Один из слуг в Лангенпфуле сказал, что любезнейшая фрау фон Зеезен частенько наведывается верхом в Эрленбрух, а кто-то из работников, занятых на лесоповале, утром видел неподалеку от Эрленбруха и господ. Тут юные дамы уже никак не хотели успокоиться.

– Что за юные дамы?

– Фройляйн Бенедикта и мисс Мильтон!

– Только этого не хватало: и они обе сидят в экипаже?

– Обе, герр барон! Стремясь предупредить опасность, я попросил их не выходить, пока не разведаю обстановку…

– Фрезе, вы великолепны! – Макс хотел было обнять студента, но тот оказался слишком мокрым. – Великолепны! Отправляйтесь назад в экипаж и скажите девушкам, что мы укрылись здесь от дождя и тотчас же явимся…

Слова застряли у него в глотке. Дверь отворилась, и в комнату в брызгах дождя, смеясь и напевая, радостно впорхнули Бенедикта и Нелли с поднятыми юбками.

– Благословенный дождь! – воскликнула Бенедикта и сделала книксен. – Добрый день, сударыня, добрый…

Тут осеклась и она. Воцарилась тишина. Широко распахнутыми глазами Бенедикта уставилась на Элизу, которая мгновение поколебалась, после чего распахнула ей объятия.

– Фройляйн Элиза! – завопила Бенедикта и бросилась ей навстречу.

– Дитя мое, любимая, дорогая, маленькая Бенедикта! – Элиза прижала ее к себе и расцеловала. Глаза ее при этом увлажнились.

Макс снова заходил туда-сюда по комнате.

– Ну и каша! – ругался он. – Еще двое! Хаархаус, делать нечего! Возьми Бенедикту и расскажи ей все. Фрезе, а вы – мисс Нелли! Пусть обе поклянутся держать рот на замке!

– Но, Макс… – возразила было Бенедикта, однако Хаархаус взял ее под руку, указал на приоткрытую дверь в соседнюю комнату, и они вышли. Затворив дверь, доктор предложил совершенно сбитой с толку девушке сесть.

– Что же, – сказал он, – я очень рад, сударыня, что мы оказались наедине. Весь день хотел с вами поговорить.

Бенедикта предпочла бы закрыть глаза. Она не решалась взглянуть на Хаархауса. Сердце ее бешено колотилось под блузой и пальто. Вон оно – объяснение, которого она так ждала, нет, так боялась.

Хаархаус прислонился к письменному столу. Видно было, что и ему нелегко.

– Любезная фройляйн… позвольте мне быть кратким… мне нужно сделать признание… – последнее слово заставило Бенедикту содрогнуться, она побледнела и понурила голову. – Перед вами кающийся грешник… – Бенедикта слегка приподняла голову. – Вчера вечером я совершенно потерял голову, чего обычно со мной не случается… думаю, я слишком много выпил… – Бенедикта резко запрокинула голову. Щеки ее залил румянец, быстро ставший пунцовым. Что это такое она слышит?! Что сказал доктор Хаархаус?! Он слишком много выпил?!

В самом деле, он повторил это еще раз, после чего наклонился, молитвенно сложил руки и продолжил:

– Дорогая, милая фройляйн, мне не остается ничего, кроме как молить вас о прощении, от всего сердца и со всем смирением… Скажите мне, что больше не злитесь! Я повел себя несдержанно, дерзко, бесстыдно и сожалею об этом. Я полночи не спал. У меня тяжелое моральное похмелье. Будьте милосердны. Да? Вы прощаете меня?

Бенедикта резко поднялась. Она больше не была вчерашним ребенком. Она внезапно поумнела. Ева внутри молодой женщины пробила себе дорогу.

Она изобразила улыбку и весьма неплохо.

– Многоуважаемый герр доктор, – с легкостью возразила она, – если бы я только знала, что именно должна вам простить?! Не будете ли вы так любезны объясниться?

Хаархаус оторопел.

– Любезная фройляйн, не могли бы вы избавить меня от описания совершенного бесчинства?

– Не имею ничего против. Но, повторяю вам: я в самом деле не понимаю, по какому поводу вы просите у меня прощения.

– Фройляйн Бенедикта, вы надо мной потешаетесь! Это нехорошо с вашей стороны.

– Герр доктор, нам не удастся понять друг друга, пока вы будете решительно отказываться сказать, что именно вы натворили.

Хаархаус внимательно посмотрел Бенедикте в лицо. Сама невинность и дружелюбие. Что все это значит? Она притворяется? Разыгрывает его?

– Дражайшая фройляйн, – начал он снова несколько неуверенным голосом, – вы, должно быть, помните, что вчера вечером на острове в момент слабости я позволил себе… что ж, нужно это сказать: я позволил себе украсть у вас поцелуй?!

Бенедикта снова запрокинула голову и надменно посмотрела на Хаархауса, после чего легко и весело рассмеялась.

– Вы – у меня – поцелуй?! Дорогой доктор, вы, должно быть, размечтались или в самом деле слишком много выпили! Успокойтесь, такое безграничное бесстыдство никак не может числиться среди ваших грехов! Полагаю, мое прощение вам больше без надобности?

Девушка сделала шаг в сторону двери, но Хаархаус ее удержал. Щеки его слегка порозовели, глаза заблестели.

– Фройляйн Бенедикта, – сказал он резко, – я не позволю над собой шутить. Я не привык к тому, чтобы меня так… так… унижали. Я попросил у вас о прощении и большего сделать не могу. Ежели вы изволите и дальше гневаться, мне придется покориться. Но смеяться над собой я не дам!

Бенедикта пожала плечами.

– Герр доктор Хаархаус, – ответила она спокойно и с некоторой полной достоинства серьезностью, – очень прошу вас, оставим этот разговор. Мне прощать вам нечего, разве что грешные мысли. Однако же даже и мысль о том, что вы могли желать меня поцеловать, оскорбительна!

Она вышла. Хаархаус остался стоять, будто пригвожденный к полу. Кровь ударила ему в голову. Как она его! Великого африканца поставила на место какая-то девчонка… Хаархаус не знал, гневаться ему или смеяться?! Но он был умен и потому расхохотался. Смеясь, он прищелкнул пальцами и сказал себе:

– Вот же ж карапуз! Милый, хитрый, заслуживающий всяческого уважения карапуз…

По велению Макса Фрезе отвел мисс Нелли на кухню, чтобы там посвятить ее в подробности дела. Другой комнаты для этого не нашлось, поскольку в гостиной находились Макс, Элиза и фрау фон Зеезен, в кабинете – Хаархаус и Бенедикта, а в детской – нянька с Эберхардом.

Но и на кухне оказалось весьма уютно. Там топилась печь, в которой приятно потрескивали дрова, а на беленых стенах танцевали отблески пламени.

Фрезе поднял с табуретки вилок капусты, осторожно положил его на стол, дополнив таким образом натюрморт из морковки и петрушки, после чего предложил мисс Нелли сесть.

Нелли, с удивлением и любопытством глядя на Фрезе, села и сложила руки на коленях. Она ждала разъяснений, но студент, кажется, напрочь забыл, зачем он здесь. Он встал рядом с печью, и от него повалил пар: одежда начала сохнуть. Фрезе вздохнул.

– Герр Фрезе, – заговорила, наконец, сама Нелли, – что вы делать? Вы вдыхать.

– Это называется вздыхать, мисс Нелли. Но ничего страшного. Тут что вдыхай, что вздыхай, ничего не поменяется. А повод у меня есть: на сердце тяжело.

– О, мистер Фрезе! Вы сильно простудиться. У вас мокрый ноги!

– Ах, милая мисс Нелли, да что мне мокрые ноги! Они высохнут, а простуда пройдет. Но не сердце. Оно пустилось вскачь и бьется куда быстрее, чем раньше. Уже давно! С тех пор, как я даю вам уроки.

– О, герр Фрезе, вы так сильно на я сердиться! Потому что я такая глупая и всегда говорить «к» вместо «х».

– Нет, мисс Нелли, потому что вы такая хорошенькая, добрая и милая! От этого мое сердце в полном смятении!

– О, мистер Фрезе! – Нелли склонила голову. Она покраснела до самых корней светлых волос, и это были не отблески огня. Они по-прежнему танцевали на беленой стене, а голова молодой англичанки клонилась все ниже… Фрезе взял руки девушки в свои. Он был так тронут, что едва мог говорить.

– Нелли, – произнес он, – хорошо, что мы теперь можем объясниться. Сидя напротив вас в экипаже, я едва не сделал глупость, едва не пал к вашим ногам. Но там было мало места, и фройляйн Бенедикта… И все же меня так и тянуло к вашим ногам. Никогда еще не казались вы мне такой манящей, никогда еще ваше милое лицо не было таким хорошеньким… Нелли, я вам ужасно благодарен, я так вам благодарен, я…

И тут все случилось. Фрезе упал перед Нелли на колени прямо посреди гороховой шелухи и морковной ботвы и принялся целовать ей руки. Печка потрескивала, и огонь, казалось, запылал ярче, будто обрадовался. Нелли обвила шею Фрезе руками и прижала свое заплаканное лицо к его щеке.

– О… I love you with all my heart [54], – прошептала она. В этот момент она не стала бы говорить на своем ломаном немецком и за все сокровища мира.

Случаю было угодно, чтобы Фрезе с Нелли вернулись в гостиную одновременно с Хаархаусом и Бенедиктой.

– Ну, наконец-то! – воскликнул Макс. – Господа посвятили юных дам?

– Ах ты ж! Это-то я и забыл! – выругался Хаархаус, шедший следом за Бенедиктой.

Фрезе сделал удивленный жест.

– Покорнейше прошу герра барона меня простить, – ответил он, – я тоже об этом забыл!

Макс переводил взгляд с одной пары на другую.

– Но что же, что же, ради всего святого, вы все это время делали?! – воскликнул он.

– Ах, – отозвался Хаархаус, – я слегка заболтался с фройляйн Бенедиктой и не вспомнил, зачем мы с ней вышли!

– Прекрасный друг! – заметил Макс. – Фрау фон Зеезен, что вы на это скажете?! Мыслимо ли это, Элиза?! Ну, а вы, дорогой Фрезе?

Студент помедлил, после чего взял Нелли за руку.

– Покорнейше прошу герра барона меня простить, – начал он с привычной вежливостью, – мы с мисс Нелли только что обручились на кухне.

Бенедикта вскрикнула и бросилась в объятия Нелли. Все окружили счастливую пару.

– Gratulor [55], герр Фрезе! – воскликнул Макс. – Gratulor, мисс Нелли! А теперь, мои юные дамы, внимание! Бенедикта, отпусти мисс Нелли, ты ее потом доцелуешь! Бенедикта, отпусти же мисс Нелли, иди сюда, дитя мое. Кто это? Фройляйн Варнова? Нет, она раньше была фройляйн Варновой, а теперь стала твоей невесткой и моей женой! Давай-ка, падай в ее объятия и пока что не рассказывай никому о том, что может случиться в Эрленбрухе в дождь.

Бенедикта на мгновение застыла в изумлении. Но, став женщиной, она сильно поумнела: тут же все поняла. Охотничий домик, за окнами которого лил дождь, внезапно будто наполнился светом. Через него пролетел на своих легких крыльях ангел любви.

Дорога домой в огромном закрытом экипаже, который Тюбинген окрестил повозкой комедиантов, выдалась престранной. Говорили мало. В одном углу в счастливом молчании прижались друг к другу Фрезе и мисс Нелли. Губы их не шевелились, но сердца ликовали. Подле них примостился Хаархаус, а напротив него разместились Бенедикта и Макс. Каждый был погружен в собственные мысли. Макс думал о своей Элизе, а великий африканец – о фрау фон Зеезен, произведшей на него неотразимое впечатление. Ее серые глаза с зелеными искорками будто все еще смотрели на него… Живее всех работала, однако, голова Бенедикты. В ней царил пестрый беспорядок. Час в дождливом Эрленбрухе принес ей больше впечатлений, чем вся предыдущая жизнь. Помолвка, тайный брак, еще и история с Хаархаусом… слишком много всего и сразу. Бенедикта решила начать вести дневник. У Труды такой уже был: в сафьяновой обложке и с ключиком. Бенедикта собиралась для начала купить простую тетрадку у Кремера. Главное, чтобы было, куда писать. Удерживать в себе все, что творилось на душе, становилось невозможным…

Прием дома нельзя было назвать теплым, особенно поначалу. Но Хаархаус, как всегда, принялся гениально врать, а когда Фрезе, наконец, представил смущенную мисс Нелли баронессе, барону и старому Тойпену как свою невесту, небо над Верхним Краатцем окончательно прояснилось. Поздно вечером, когда Тюбинген зашел к жене, чтобы поцеловать ее на ночь, баронесса не без триумфа в голосе заметила:

– Смотри-ка, Эберхард, он все же начался!

– Кто он, Элеонора?

– Наш год брачных союзов.

Тюбинген рассмеялся.

– Но, Элеонора, Фрезе и маленькая Нелли не тойпеновской и не тюбингеновской крови!

– Неважно. Они часть нашего дома. И я желаю видеть в их помолвке добрый знак.

– Прекрасные слова, Элеонора. Добрые знаки я люблю. А теперь спокойной ночи, девочка моя!

В пятницу вечером в Верхний Краатц пришла телеграмма от кандидата в священники Рейнбольда. В ней сообщалось о прибытии оного в субботу с тем, чтобы с дозволения патрона в воскресенье провести службу.

Во избежание повтора казуса, случившегося с Фрезе, Тюбинген велел встретить Рейнбольда в Пленингене. Обычай требовал, чтобы Рейнбольд ночевал не у господ, а в доме пастора, но вечером он все же должен был нанести патрону визит вежливости.

Благодаря фотографии и рассказам Фрезе все были подготовлены к встрече с «веселым носом» Рейнбольда. И все же живьем молодой человек напугал баронессу еще сильнее, чем на фотографии.

– Ничего не могу с собой поделать, Эберхард, – сказала она перед сном супругу, – этот нос будет меня непрестанно беспокоить. Такая шутка природы вызывает нескончаемое удивление окружающих, что, безусловно, влияет на склад характера. Прошу тебя, поразмысли как следует, хочешь ли ты оставить этого человека.

– Это зависит от завтрашней проповеди, дорогая Элеонора, – отозвался Тюбинген. – Но я тебе уже и сейчас могу сказать, что Рейнбольд мне весьма мил, да, весьма. Его уверенная, честная и полная достоинства манера являет сильный контраст внешности. К тому же мы же не родичи Лафатера [56], так какая же нам разница, какое у него лицо?! Кроме того, этот Рейнбольд вызывает у меня сочувствие. Я убежден, что с такой веселой физией ему тяжело будет найти место у людей, в меньшей степени свободных от предрассудков, чем мы. Быть может, ему годами придется скитаться без прихода. Привычка судить о человеке по лицу укоренилась в нашем обществе. Я выступаю против нее.

– А его юный возраст? Это тебя не волнует?

– Но, Элеонора, должны же быть и молодые пасторы! Теологи не рождаются стариками. Я вот чем старше становлюсь, тем сильнее тяготею к молодежи. Даже святой Августин был юнцом и успел наворотить дел. Лета Рейнбольда меня вовсе не смущают. Кстати, он уже отпускает бороду и усы.

– Зачатки их весьма скромны. Издалека совсем не видно, разве что пушок. Я и сама не хочу дольше об этом говорить: обождем. Полагаю, жена для герра Рейнбольда найдется быстро, а брак компенсирует его юный вид. Кстати говоря: помолвка Фрезе для меня как гром среди ясного неба. Придется снова искать домашнего учителя.

Тюбинген пожал плечами.

– Что поделать, дитя мое. Если я не ошибаюсь, брак является веской причиной даже для того, чтобы прерывать театральный контракт. Но едва ли свадьба будет скоро.

– Отнюдь. Фрезе собирается сдавать второй экзамен, а Нелли уже написала в Шеппертон-на-Тайне. Там живет ее дядюшка. Она совсем не дурная партия, имеет небольшое состояние. Да, что уж говорить, со свадьбой ничего поделать нельзя. Кто любит, должен быть вместе. Но…

– Погоди-ка, Элеонора! – и Тюбинген с усмешкой покрутил ус. – Тут-то я тебя и поймал! Кто любит, должен быть вместе, говоришь? Что было бы, примени ты эту догму к Максу и Варновой?!

Баронесса внезапно стала серьезной.

– Дорогой Эберхард, против этого союза имелись аргументы, и весьма весомые. Кроме того, Макс и сам быстро покорился. Оставим эту историю. Надеюсь, нам больше не придется ее обсуждать. Очень на это надеюсь.

Баронесса внимательно посмотрела на пилочку для ногтей, которую держала в руках. Казалось, она о чем-то думала, что-то важное вертелось у нее на языке. Она быстрым движением положила пилочку на туалетный столик.

– Очень на это надеюсь, – повторила она еще раз. – Итак, эти двое обручены. Они, правда, ведут себя с достоинством и прилично, не целуются и не милуются, во всяком случае не у нас на глазах. Но все же встает вопрос: не влияют ли они неподобающим образом на подрастающее поколение?

– Есть поводы для опасений?

– Честно говоря, не знаю. Бенедикта стала удивительно тихой, почти как Макс. Кажется, она много думает. Раньше за ней такого не водилось. Вопрос – о чем же?

– Это мне тоже неизвестно. Но едва ли ее занимает помолвка Нелли.

– Помолвки занимают любую юную девушку. Кроме того, я заметила кое-что еще. Недавно я зашла в комнату девочек и застала Бенедикту, записывающую что-то в тетрадку в синей обложке. Цвет обложки я хорошо запомнила. Увидев меня, она тут же спрятала тетрадку в ящик.

– Ты не спросила ее, что она делает?

– Спросила. Ответ: кое-какую работу. Я поинтересовалась, что за работу. Ах, просто небольшое сочинение. Дальше я выспрашивать не стала. Эберхард, я думаю, что Бенедикта ведет дневник.

Барон фыркнул.

– Но, Элеонора, это же смешно до чертиков! Хотел бы я его почитать! Наверняка кладезь мудрости!

– Не смейся, Эберхард. Дело серьезное. Когда я познакомилась с тобой – тоже начала вести дневник. Через год после свадьбы я его спрятала, до того странным стало казаться мне его содержание.

– Что же там такое было?

– Разные фантазии. Еще стихи, излитые на бумагу чувства и прочее подобное.

– Ах, Элеонора, с какой охотой я бы все это прочел! Никогда не думал, что могу вызывать чувства, которые стоит изливать на бумагу. Еще и стихи, ты сказала?

– Эберхард, мы же не собираемся это обсуждать. Мы с тобой люди пожилые, причем ты еще и старше меня. То, что я вспомнила о собственном дневнике в связи с поведением Бенедикты, наводит на размышления. Нам нужно внимательней присматривать за дочерью. Она вошла в тот возраст, в котором запросто начинают руководствоваться чувствами. Еще об одном хочу тебя попросить. В твоей комнате в книжном шкафу рядом с «Рациональным кормлением скота» все еще стоит «Вечный жид». Убери его. Труда вечно проявляет излишнее любопытство.

– Будет сделано, женушка. Все как ты велишь. «Вечный жид», кстати, папина книга. Он лично познакомился с Эженом Сю в Сен-Клу. Во всяком случае, так он говорит. Что касается дневника Дикты, предлагаю не мешать девочке его вести, если ей это нравится. Прорежься чуждый нашей семье писательский дар у Макса, я был бы рад несравненно больше, но, видимо, и Бенедикте нужно облегчить душу. Не вижу ничего плохого в том, что она выльет это на бумагу. Ты качаешь головой, но нельзя же ей в самом деле запретить дневник!

Это и в самом деле был дневник, и он лежал в единственном запирающемся ящике, к которому у Бенедикты был доступ. Там хранились и другие секреты. Например, письма Труды из Монтрё, которые следовало прятать от матери, маленький календарь, подаренный в знак внимания графом Брадой, и уже совершенно увядшая роза, не так давно преподнесенная девушке Хаархаусом. Еще странная фигурка из свинца, которую Бенедикта отлила годом ранее, гадая. По мнению дедушки, она походила на цветочный венок. Если поднести ее к стене и смотреть на тени, при большой фантазии можно было увидеть огромного паука или молодого тарантула. В грошовой тетрадке, ставшей дневником, пока что написано было немного. На первой странице был выведен заголовок: «Воспоминания о моей жизни». Завершался он кляксой, которую пытались промокнуть, вследствие чего она стала напоминать бледную комету. Сам дневник начинался на следующей странице.

«Я берусь за перо, чтобы запечатлеть на бумаге важнейшие моменты моей жизни, дабы мои потомки знали, что мне пришлось пережить уже в юные годы. До сих пор со мной почти ничего не случалось, разве что происшествие в день конфирмации, когда Бернд поставил на мое белое платье чернильное пятно и в церкви мне пришлось закрывать его рукой. Однако же эта клякса оказалась аллегорией (символом) всего моего будущего существования, ведь с того дня началась череда странных событий, не прекращающихся до сих пор. В особенности вчерашний и позавчерашний дни останутся навсегда записаны в моем сердце огненными буквами».

Далее следовало несколько строк, выражающих решительные и резкие мысли, после чего начиналось непосредственное описание событий.

«Что же мне на все это сказать? Сказать я ничего не могу, поскольку дала нерушимый святой обет молчания. Но бумага все стерпит. Труда уже спит. Я объяснила ей, что хочу закончить сочинение на английском, и она поверила. Не так уж она и умна, как хочет казаться. Мнит, что много пережила, но что весь ее опыт против моего и той тайны, в которую меня втянули!!! Мне даже дышать тяжело, когда я об этом вспоминаю. Сначала вечером в глубине острова доктор Хаархаус… Что я думаю об этом человеке? Стоит ли мне вообще о нем думать? Земпер как-то прошептал мне на ухо, что считает его болтуном и хвастуном, однако, полагаю, права и Труда в том, что она сказала о Хаархаусе в первый раз. Позже он снова стал ей мил только потому, что предложил руку. Труда ровным счетом ничего не смыслит в жизни. Она не заглядывала в самую бездну, как я! Но я его отбрила и пристыдила, как иногда говорит папа. Этот человек будет сам себя поедом есть – вот моя месть. Но я не бессердечна и наказываю лишь тех, кто того заслуживает.

[…]

О сути истинной любви я больше не гадаю. Нелли ничего толком объяснить не может. Мне кажется, каждый чувствует ее по-разному. Нелли определенно по-английски, а Фрезе мне спрашивать не хочется. Можно было бы поинтересоваться у Макса, но тот все еще держит меня за неоперившегося птенца. Я ему это прощаю. Никому не должно заглядывать в глубь моей души и читать то, что начертано там золотыми буквами и сияет, будто звезда в темной ночи. Лучше страдать молча. Макс ведь тоже страдает. И бедная Элиза. Над нами тяготеет ужасное проклятие и, кто знает, будет ли оно когда-нибудь снято. Еще пара дней, и Макс заговорит. Я знаю, что это будет ужасно, но решила твердо принять его сторону как единственная сестра и помочь ему нести груз жизненных невзгод. Я не убоюсь родительского гнева, ведь пусть я сама толком ничего и не знаю, я чувствую, что любовь – лучшее, что может случиться с человеком. Кроме того, для обоих нет обратного пути, как в «Сиде» Гердера (1740 – примерно 1800), ведь они едины в жизни и в смерти и имеют маленького ребенка. Его я, правда, пока не видела, потому что он спал и меня к нему не пустили.

[…]

Перо все еще дрожит в моей усталой руке. Меня едва не застала мама. Но присутствие духа в очередной раз меня спасло. Мне кажется, я не ошибусь, если скажу, что стала сильна духом. Мою юную грудь распирает от мужества. Великие события последних дней меня невольно закалили. Сегодня утром я по рассеянности опрокинула на штаны Дитера маленький молочник. Дитер ругался со всей своей детской несдержанностью. Я лишь отсутствующе улыбнулась. Что мне эта брань! Я самым серьезным образом переменилась. Раньше я нагрубила бы Дитеру в ответ или даже дала бы ему оплеуху, а тут смолчала. Я могла бы вынести и куда больше. А вот выговориться иногда хочется очень. Но я одинока на этом свете. С Трудой не поговоришь, скорее уж с Земпером, но его все нет и нет. Он куда в большей мере рыцарь, чем доктор Хаархаус, пусть ростом невысок и не был в Африке. Как там говорил Гете? „С женщинами нежным будь“. Хотя, может быть, это и Гейне. Надо в книге посмотреть.

[…]

Не нашла. Труда говорит, что это Гёте. Неважно. Последняя строфа, которую продекламировала Труда, снова сбила меня с толку. Смелым и отважным может оказаться любой. Да и не все, что говорит Гёте, правда. Мама теперь все время ходит за мной по пятам, а папа сегодня днем, когда речь зашла об африканском дневнике доктора Хаархауса, заметил: „Да-да, дневник – это жемчужина, – и посмотрел при этом на меня. Я задрожала, покраснела и с присущим мне присутствием духа сказала: „Сегодня так жарко“. Но все же испугалась. Ужель родители что-то заметили? Не буду, пожалуй, писать дня три. Возьмусь за перо снова после званого ужина».

Утро воскресенья, в которое Рейнбольд должен был проводить службу, выдалось чудесным. Спал молодой человек плохо. Пышные перины пастора Стримониуса превратили постель в печку, подогреваемую внутренним беспокойством. Уже ранним утром Рейнбольд был на ногах и выскользнул в сад, пока седой пастор и его также приближающаяся к библейскому возрасту экономка мирно почивали.

Что это было за восхитительное утро! Деревня дремала, окутанная покоем праздничного дня, даже в стойлах было тише обычного. Идиллию нарушало лишь кудахтанье кур да сопровождавшие его гогот и кряканье прочих пернатых. Концерт дополнял птичий хор в кронах деревьев. Рейнбольд вышел через черный ход. Тот вел в сад и огород пастората, к которым примыкал луг, тянущийся до самого берега. Хозяйство содержалось в чистоте и порядке. Рейнбольд порадовался, мысленно уже вступая во владения своим новым домом. Душа его, однако, робела. Патрон еще не сказал решительного слова. Герр фон Тюбинген принял кандидата в пасторы со свойственной ему безыскусной любезностью, но вот баронесса держалась холодно, что не ускользнуло от глаз Рейнбольда. Очевидно было даже то, что она нет-нет да поглядывала на его лицо, в особенности на злосчастный нос. Молодому человеку это было до крайности неприятно. Mulier taceat in ecclesia [57], – гласит старое изречение. Однако в данном случае голос супруги патрона, несомненно, имел вес. Так было повсюду. Поэтому фрау фон Тюбинген Рейнбольд втайне опасался.

По узкой тропинке он через луг спустился к реке. Травы еще покрывала роса, но и здесь во влажной зелени уже пробуждалась жизнь. Над цветами порхали бабочки и стрекозы, гудели шмели и пчелы, а мир жуков готовился к завтраку. Ольхи и молодые ивы у реки покачивались под порывами легкого ветерка, будто пританцовывая. На серебристые березы, обозначающие границу между лугом пастора и парком господского дома, опустилась стая ворон, поднявшая там неуемный грай. С другой стороны реки луг продолжался до самой границы леса. Зелень его в утреннем свете казалась синеватой. Меж трав бродила пара аистов.

Было так красиво! Так красиво! Рейнбольд распростер руки так, будто хотел прижать к сердцу всю эту сотворенную богом природу. Он пребывал в веселом и приподнятом расположении духа. О несчастном носе своем он и думать забыл – удивительная благость переполнила его и сообщила всему его существу такую солнечную радость, что он обрел уверенность в себе. Даже воспоминания о строгом лице баронессы поблекли.

Прогуливаясь туда-сюда, молодой человек повторял проповедь. Он тщательно ее подготовил, постаравшись сделать интересной и для крестьян. Это далось ему нелегко, ведь он мало был знаком с сельской жизнью. Однако Рейнбольд вложил столько сердца и души в это великое и прекрасное задание, что надеялся на хороший результат.

За четверть часа до начала службы к нему заглянул Фрезе.

– Как вы спали, дорогой герр Рейнбольд? – спросил он, поприветствовав старого пастора Стримониуса и сердечно пожав другу руку.

– Плохо, герр Фрезе, беспокойно, мне снились кошмары. Но с новым утром пришла и новая надежда.

– Оно и хорошо, – сказал Фрезе. – То есть вам не стоит беспокоиться. В доме патрона склоняются в вашу сторону. Барон – превосходный человек, еще старой школы.

– Но фрау баронесса… – жалобно вставил Рейнбольд.

– Для баронессы вы просто слишком молоды и не женаты, – улыбнулся Фрезе. – Первая проблема становится все менее значимой с каждым новым днем, да и вторая со временем решится. В Верхнем Краатце дует ветер помолвок, он закрутил в своем вихре и меня. Кроме того, за вас обе юные дамы. Фройляйн Бенедикта считает, что с бородой и усами вы станете излучать одновременно и достоинство, и радость жизни, во всяком случае примерно так она выразилась. А фройляйн Труда Пальм во всякой беседе горячо принимает вашу сторону. Не стану от вас скрывать, что на нее вы произвели впечатление, которого наверняка уж никак не ожидали: пикантное.

– Перестаньте подшучивать надо мной, герр Фрезе!

– Да что вы, дорогой друг! Фройляйн Пальм, которую тоже нужно принимать такой, какая она есть, сказала это совершенно серьезно. Не нужно, конечно же, воспринимать это высказывание как фривольное. Тут речь идет о вкусе, о физическом чувстве вкуса.

– Уже понял: как разносол или маринованный огурец.

– Примерно, – рассмеялся Фрезе. – Юную даму не интересует повседневное, скорее исключительное. Ей до крайности любопытно, как вы будете выглядеть в облачении.

– Что ж, ее любопытство будет в самом скором времени удовлетворено. Понятно, что пастор должен нравиться приходу и внешне, иначе ничего путного не выйдет. Нет ничего дурного в том, что фройляйн Пальм ожидает некоторого пикантного контраста, создаваемого различием моего поведения и внешнего вида. Ведь и ей придется принять меня как есть. Лучшее, что может сделать человек, это быть собой. Это и есть мой план. С божьей помощью и патрон, и приход увидят, что за молодым лицом студента и не в меру веселым носом скрывается хороший, верный и честный учитель слова божьего. А теперь прощайте. Колокола зовут, мне пора надевать облачение.

В церковь явилась вся паства. Старый пастор Стримониус, которого в дом божий внесли в креслах, был поражен. Он еще никогда не видел у себя в церкви столько народу. Пришла даже старая Рабич, появляющаяся раз в год к причастию и неизменно оставляющая в качестве пожертвования два блестящих пфеннига в углу алтаря. Напряжение царило колоссальное. Рейнбольд это заметил, как и то, что люди то и дело наклонялись друг к другу и перешептывались. Ему даже показалось, что он услышал:

– Молоденький какой! А что за дурацкий нос!

Но, дойдя до алтаря, Рейнбольд собрался и успокоился. Наверху, на господских местах, сидели Тюбинген, баронесса и граф Тойпен, а позади них Макс, Хаархаус, три девушки и Фрезе с Берндом и Дитером. И тут явились все. Однако на лицах присутствующих читалось не благоговение, а любопытство.

Рейнбольд поднялся на кафедру и начал службу. Голос его звучал полно, тепло и красиво, казалось, что говорит сама душа. Было четвертое воскресенье после Троицы, и в соответствующей главе Евангелия речь шла о сучке и бревне в глазу. Рейнбольд пошел дальше, упомянул древо и его плоды и постарался на примерах из повседневной жизни разъяснить прихожанам глубокий смысл каждой из этих мудростей. Удивительно, но лица слушателей из любопытных превратились в серьезные и полные внимания. Все глаза были устремлены на молодого проповедника. Никто больше не замечал его веселого носа, подарка, положенного не чуждой сатиры природой в колыбель человеку, который стремился постичь глубины души. Когда Рейнбольд говорил, внешность его переставала иметь значение. Он становился воплощением святого слова, которое произносил и толковал.

Даже баронесса казалась довольной. Выражение ее лица смягчилось. Лишь однажды покачала она головой, и то невольно, – когда Тюбинген, нередко засыпающий во время проповеди, прошептал ей:

– Ну, Элеонора? Каков, а? Это бриллиант, скажу я тебе. Он остается…

Баронессе не понравилось, что ее потревожили во время молитвы.

По окончании службы Тюбинген отправился в ризницу поздравить Рейнбольда. Он протянул ему руку.

– Благодарю за проповедь, мой дорогой герр Рейнбольд, – сказал он. – Она мне чрезвычайно понравилась. Видите ли, это именно то, что я люблю: просто и ясно, без финтифлюшек и лирически-элегической сентиментальности. Есть люди, которые обожают выжимать слезу. Я этого терпеть не могу. Лицу духовному не пристало прибегать к дешевым эффектам. Действие слова Божьего должно быть непосредственным, без искусственных приемов. Итак, решено: вы остаетесь у нас! Я немедленно сообщу суперинтенданту, и через четырнадцать дней вы будете посвящены в сан. Завтра вечером вы мой гость. Узкий круг, фрак не требуется.

После этого он еще раз крепко пожал до крайности тронутому Рейнбольду руку и вышел так быстро, что тот даже не успел его поблагодарить.

На следующий день в господском доме поднялись рано. Царила суета, бо́льшая, чем обычно. К вечернему приему следовало подготовиться. Бернд и Дитер были так возбуждены, что на уроке истории перепутали все эпохи, а на латыни изобрели какой-то чудовищный варварский диалект. Папа пообещал им, что в случае примерного поведения можно не ложиться до одиннадцати, а еще посмотреть, как будут вылавливать рыбу. Мальчики согласились и даже поклялись вести себя примерно. Но плоть оказалась слабее доброй воли. Бернд провалился в рыбный садок, и его пришлось немедленно доставить домой, а Дитер, вырезая дудочку, отхватил себе кусок большого пальца. В итоге один оказался в постели и пил мамино средство от всех болезней – сиреневый чай, а другой сидел рядом и перевязывал палец. Оба рыдали.

В пекарне готовилось печенье к чаю. Три девушки помогали. В больших белых передниках и повязанных вокруг хорошеньких головок ярких платках они были премиленькими. Руководящая происходящим экономка считала, правда, что они только мешают, поскольку ни малейшего понятия не имеют о высоком искусстве замешивания теста и выпечки, но она была в доме уже тридцать лет и умела при необходимости проявлять терпение. К примеру, когда мисс Нелли закатала в тесто новенькое сияющее помолвочное кольцо, что обычно считалось дурным знамением, шесть ручек, точнее, шесть белых чистеньких лапок немедленно погрузились в тесто, отчего поиски только затянулись. Кольцо оказалось глубоко, да еще и зацепилось за толстую изюминку, чему Труда снова придала символическое значение. О форме печенья спорили долго и горячо. Предусмотрены были ромбики, крендельки, розетки и звездочки, однако Труда непременно хотела сердечки, и экономке пришлось искать подходящие формы. Зато их Труда делала сама и поместила на каждое сердечко по три изюминки, а на некоторые даже по пять.

– Это для доктора Хаархауса, для графа Брады, для барона Макс и для нашего нового пастора.

На последнем сердечке изюминок оказалось целых шесть штук.

– Труда, что за ерунда! – воскликнула Бенедикта. – На блюде печенье перемешается. Как господа догадаются, что какое-то ты выпекла специально для них?

– Симпатия сама положит нужное печенье им в руки, – возразила Труда. – Это то, что называется от сердца к сердцу.

Чуть позже девушкам пришлось пережить и несколько болезненных мгновений. К ужину надлежало забить восемь молодых курочек, каждую из которых Бенедикта любила всем сердцем. Именно в это время ее нашел граф Брада. Он снова был в увольнении и потому явился рано, чтобы помочь накрыть на стол, как он сказал. Это он всегда делал с удовольствием и, как знала Бенедикта, умел собрать прекрасный букет для украшения салона.

– Так точно, уважаемый герр граф, – рассмеялась Бенедикта, – это мне известно. На ваш день рождения вы набрали столько зелени, что стол напоминал свадебное пиршество царя Навуходоносора. Поэтому цветы подождут. Сначала нужно выбрать на убой восемь курочек. Я ужасно огорчена. И почему только человек хищник!

На это Земперу сказать было нечего, но он с готовностью последовал за Бенедиктой на птичий двор, где старая птичница уже ловила жертв грядущего ужина. Гарбичанка была в дурном расположении духа. Она объяснила внимательно слушающему ее графу Браде, что утром выпустила куриц из загона, поскольку никто ей не сказал, что их будут забивать, и теперь стоптала все ноги в попытках поймать резвую птицу. Это ей и в самом деле не удавалось, и на помощь пришли Труда, Нелли и Штупс. Началась игра в догонялки, в которой хотел принять участие и граф Брада. Но ему вскоре пришлось отказаться от этой затеи, поскольку он боялся, что птицы испортят его парадную аттилу. Он предложил воспользоваться достижениями Дикого Запада и поставить себе на службу лассо. Мысль эта вызвала радостный отклик у всех, кроме гарбичанки, решившей прибегнуть к старой хитрости. Она насыпала вокруг себя побольше корма, а когда пернатый народец собрался клевать зернышко по зернышку, бросила сверху передник и таким образом поймала ничего не подозревающую жертву. Так, приложив немало усилий, удалось поймать семь курочек и запереть их в ивовой корзине. Схватить восьмую никак не удавалось. Гарбичанка нацелилась на любимицу Бенедикты, милейшую птичку с белыми перьями и черным хвостом, которым та кокетливо помахивала.

– Оставим ее в живых, – попросила Бенедикта, – семи хватит.

– Ну уж нет, фройляйн, – отвечала гарбичанка, – что мне приказано, то и выполню. Пусть хоть всю птицу разом… – Она снова устремилась со своим передником вслед черно-белой курочке.

– Разве это не ужасно? – обратилась Бенедикта к Браде. – Как катакомбы в Древней Греции или Риме.

– Гекатомбы [58], – поправил ее Брада.

– Как бы то ни было, какие-то там омбы, и чудовищные. Я этих курочек есть не стану. Боюсь услышать их приветливое кудахтанье, склонившись над тарелкой. Вам их вовсе не жалко, граф Земпер?

– Воин обязан быть привычным к крови, мисс Бенедикта. Если вы хотите когда-нибудь стать бравой солдатской женой, нужно и вам немного закалиться.

Бенедикта поджала губы.

– Кто вам сказал, что я хочу стать солдатской женой? Почему бы не крестьянской или не учительской?

– О нет, никоим образом! Крестьянину приходится нынче бороться за выживание, и он не сможет заботиться о вас так, как полагается всякому добропорядочному супругу. А при упоминании учителя я не могу не рассмеяться. Сразу думаю о красных чернилах и тридцати ошибках в классной работе.

– Не скажите. Чем старше я становлюсь, тем больше интересуюсь наукой. Учитель мне весьма импонирует. Вы посмотрите, к примеру, на герра Фрезе! К сожалению, он уже не свободен.

Брада весело рассмеялся.

– Не будем ссориться. Вы станете офицерской женой. Уже только потому, что так много понимаете в товариществе, да и сама вы отличный товарищ… Только потому, что вы такая прекрасная девушка, Бенедикта… Потому что вы в некотором смысле прирожденная лейтенантская жена, лейтенанта легкой кавалерии. Последнее само собой разумеется, ведь супругой кирасира я вас уж никак представить не могу… Ах, Бенедикта!

На последнем вздохе Бенедикта начала что-то подозревать.

– Боже, Земпер, – сказала она, – вы же не собираетесь объясняться со мной посреди птичьего двора?!

Выражение его симпатичного лица и глаз вызвало у нее оторопь. Девушка быстро отвернулась и со смехом побежала прочь. Что этот смех вызвало, не знала и она сама. Зато она знала кое-что другое: Земпер перестал быть старым верным товарищем! Внутри нее что-то кричало: Земпер в нее влюблен! Его выдали глаза! Он хочет на ней жениться! И тут же: ну погоди же, доктор Хаархаус! Еще раз получишь за твое бесстыдство! Берегись, дерзкий африканец! В Верхнем Краатце не будет растоптано ни одно сердце! Да здравствует кровавая месть!

Брада остался стоять на месте. Счастливое выражение сползло с его лица. Внезапно в него врезалась размахивающая передником гарбичанка.

– Шу-шу-шу! – кричала она. – Держите ее, достопочтенный герр граф! Держите ее! Шу-шу-шу!

Брада отскочил в сторону.

– Да чего вы хотите к…

– Белую курочку, герр граф! Шу-шу-шу!

И гарбичанка понеслась дальше, будто госпожа Метелица, а в другом углу птичьего двора появились Нелли, Труда и Штупс. Но голова Брады была занята отнюдь не птицей. Чтобы не показаться невежливым, он немного побегал за курицей вместе с остальными, после чего пропал.

Когда в столовой накрывали стол, граф Тойпен случайно столкнулся с баронессой.

– Ах, Элеонора, видишь ли, – сказал граф, – хотел еще раз проверить рассадку гостей. Ничего же не поменялось?!

– Ничего, папа. Фрау фон Зеезен между Максом и Хаархаусом. Тюбинген с этим полностью согласен.

– Прекрасно. После ужина займусь Зеезен. Думаю, уже сегодня мы узнаем, был ли Макс в Африке.

Баронесса озабоченно вздохнула.

– Ах, папа, – ответила она, – каких только сюрпризов не преподносит нам жизнь! Одно разочарование за другим. Я была готова поклясться, что в Максе тойпеновская кровь сильнее тюбингеновской. Опасаюсь, что это не так. В Тюбингенах хороша честность, но ее перевешивают революционные настроения. Сейчас Эберхард в летах, но раньше он со всей страстью совершал поступки, совершенно противоречащие нравственности и добропорядочности. До сих пор с ужасом вспоминаю первый год нашего супружества, когда мы частенько наезжали в Берлин. Там он как-то раз собрался в оперу в серых брюках, а когда его отказались впускать, устроил такой спектакль, что герр фон Гильзен, знакомый с ним, вынужден был вмешаться лично.

– Да-да, – сказал граф Тойпен, читающий лежащие на тарелках карточки и слушающий вполуха, – он был довольно резв.

– И до крайности падок на женщин, – продолжила баронесса с тихим вздохом. – Он знал почти всех актрис, а с Требелли, знаменитой в то время певицей, даже завтракал. Майер, которая пела партию маленькой перчаточницы в «Парижской жизни», он вечно называл Линой, а Шрамм – Аннекен. Был к ним вхож. А Дэвид ты знал?

– Ну как же: маленькую Дэвид из оперы и балета? Послушай, это была такая привлекательная… – тут внезапно оживившийся граф осекся, склонился над очередной тарелкой и, помедлив, продолжил: – Да, Элеонора, я ее знал, во всяком случае в лицо.

– Ей Эберхард как-то раз кивнул прямо из ложи, папа. Он это, конечно, решительно отрицает, но я-то все видела. В декабре шестьдесят седьмого, я даже день запомнила. А ведь тогда Эберхард уже был отцом! В лейб-гвардии служило столько ветреников! Они специально ездили в Берлин из Потсдама. Никак не думала, что Макс пойдет по стопам отца. Полагала, что мое влияние окажется сильнее. Эта история потрясла меня до глубины души, скажу я тебе.

Граф Тойпен обошел вокруг стола.

– Не надо перегибать палку, дорогая Элеонора, – ответил он. – Юность тоже должна взять свое. Кроме того, пока неизвестно, в самом ли деле Макс под предлогом поездки в Африку волочился за женщинами. Все наладится. Он знает, к чему его обязывает имя. Да и в тюбингеновской крови ничего плохого нет.

– Упаси боже, – заявила баронесса, – этого никто и не полагал. Иначе союз с Тойпенами был бы просто невозможен. Но… нет, не хочу больше жаловаться! Остается только ждать развития событий.

– Самое лучшее решение на все времена, – с улыбкой согласился Тойпен. – Ценится даже стратегами. А теперь скажи-ка мне: почему ты не посадила Фрезе и мисс Нелли рядом? Я думал, для помолвленной пары это в порядке вещей.

– В обществе – да. Но ведь они все-таки не нашего круга! Нужно все же подчеркнуть разницу между нами и ними. Хотя бы ради Бенедикты, которая частенько забывает, кто она. Оставь все как есть, папа: мы и так проявляем достаточную терпимость.

В семь семья собралась на веранде встречать гостей. Это была летняя деревенская привычка, которую, несмотря на все усилия, так и не смогли побороть ни граф Тойпен, ни баронесса.

Тюбинген в черной паре и начищенном до блеска монокле сидел на бамбуковом стуле и давал последние указания.

– Герр Фрезе, – сказал он, – проследите, чтобы мальчики получили только по два бокала игристого и ни каплей больше. Бенедикта, и ты тоже не вздумай много пить!

– Но, папа…

– Тихо! Ты не переносишь алкоголь. Твое лицо алеет, будто мак. Пить игристое залпом я тебе тоже запрещаю.

– Я присмотрю за ней, герр фон Тюбинген, – выразил готовность Брада. – Буду наливать фройляйн Бенедикте только четверть бокала и разбавлять водой.

– Сами это и пейте, – состроила недовольную рожицу Бенедикта. – Вы, может, мой воспитатель, граф Земпер?!

– Немного воспитания тебе бы и в самом деле не повредило, дорогая Дикта, – вмешался Тюбинген. – Хотите снова произнести речь, Земпер, как прошлый раз?

– Это было в честь Макса. Сегодня я воздержусь.

– Спасибо. Во время речей обычно подгорает жаркое. Элеонора, если Густа будет прислуживать, пусть не сует блюда прямо под нос. Кажется, колеса грохочут. Спорим, старый Кильман снова явится первым!

Грохот стал отчетливей, и это в самом деле оказался старый Кильман. Было еще светло, но на чудовищном экипаже из Штиннлаге уже висели фонари. Он сияли, будто огненные глаза какого-то сказочного животного, несущегося по аллее. Собаки пришли в возбуждение и залаяли на все лады, слышно было даже звонкое сопрано Кози. В ярости Кози выглядел до крайности комично. Он стоял на верхней ступени ведущей на веранду лестницы, с поднявшейся дыбом коричневой шерсткой и время от времени притопывал задними лапами. Едва экипаж остановился, как раздался пронзительный дискант советника:

– Всем мое почтение! Всем мое почтение! Весьма польщен неожиданно полученным приглашением. Не знал, что будет за общество, великое ли, малое ли. Потому нацепил фрак, чтобы не ударить в грязь лицом, ха-ха!

После этого он высунул из коляски ногу и махал ею, пока Ридеке не ухватил ее и не установил на ступеньку. Спустить советника на землю Ридеке помог Штупс. Это был презабавный человечек: маленький, толстенький, с пронзительным фальцетом, одетый в три пальто и валенки, несмотря на летнюю погоду. На шее у него красовался шарф, а на голове – огромный цилиндр, ворс которого намеренно был начесан в обратном направлении. Кильман полагал, что подчеркивает свою исключительность костюмом и мелкими грубостями.

Поприветствовав хозяев дома, он обратился к кучеру.

– Грипенштир, рыбки! – заорал он. – Ридеке, возьми у Грипенштира чан с рыбками! Позволил себе прихватить пару рыбок, милостивая государыня. Нужно слопать их сегодня же вечером. Что значит: рыба и так будет? Не страшно, милостивая государыня, мои рыбки – особенные. Без костей, мой старый Тюбинген, но хрустят. Милостивая государыня, прошу, теплыми и со свежим сливочным маслом, если можно. Тюбинген, осталось ли у тебя еще выдержанное рауэнтальское? Оно к ним подойдет. Дети, будьте осторожны с рыбками! Будьте…

Повторное предупреждение запоздало. Штупс внезапно завопил. Холстинка, которой был накрыт чан, держалась еле-еле, поэтому он подсунул под нее руку и взялся прямо за край емкости. Тут что-то пошло не так. Парень взревел и начал прыгать с одной ноги на другую. Вокруг него собрались собаки и затявкали.

– Да что ж это такое! – принялся ругаться Тюбинген. – Ты очумел, Штупс? Отпусти рыбину!

– Никак не могу, герр барон, – взвыл Штупс. – Там вовсе не рыбы, там раки!

– Да какие раки! Это омары, дурачье! – сказал советник. – Зачем ты сунул руку под ткань? Принесите соли! Если насыпать омару на хвост соли, он ослабит хватку.

– Я его загипнотизирую, – заявил Хаархаус. – С ракообразными это вовсе несложно. Будут потом бегать за мной, как собачонки.

К особняку уже направлялся второй экипаж. Повозка советника покатила дальше, чтобы освободить подъезд. Кильман дернул Штупса и тут омар отцепился. Одновременно с чана слетела холстина, огромные ракообразные попадали в песок и начали судорожно щелкать огромными клещами. Все вокруг заголосили. Макс ринулся ко второму экипажу – это были Клетцели – и остановил, спасши таким образом тварей морских от гибели под колесами. Дитер, Бернд и девушки тем временем пытались собрать омаров, а граф Тойпен и Кильман давали им ценные, но бесполезные советы.

– Крепче хватайте их за зад! – кричал советник. – Только за зад, только за зад!

Тойпен считал, что нужно принести сачки. Хаархаус также присоединился к советчикам.

– Представь себе, что перед тобой лев, Дитер, – сказал он. – Решительно посмотри ему в глаза, а потом вцепись в холку, чтобы его обездвижить.

Штупс ползал по земле, время от времени отбиваясь ногами от не прекращающих лаять собак. Трудхен Пальм делала вид, будто тоже хочет помочь, но на деле боялась чудищ с клешнями и просто бегала туда-сюда, шурша юбками.

Тюбинген пришел в ярость.

– Скажи-ка мне, – шипел он на ухо жене, – Кильман вообще в своем уме? Разбросал омаров перед нашим крыльцом! А мне еще и в подвал идти, искать рауэнтальское. Что за причуды у этого старика! Земпер, не хотите ли нам помочь? Всех уже собрали?

– Должно быть семь штук, – закричал советник. – Шесть мелких и один большой с зеленым пятном на спине!

Нашлось, однако, только шесть. На аллее друг за дружкой стояли уже три экипажа. Герр и фрау фон Клетцель вышли и с живым интересом принимали участие в поиске седьмого. Маленькая пикантная женщина веселилась при этом от души. Травля лис и петушиные бои – все это меркло в сравнении с охотой на омаров! Внезапно мисс Нелли взвизгнула. Она обнаружила сбежавшего омара на подоле Бенедикты. Тот вцепился в него сзади и повис. Разжимать клешни он не собирался, так что девушке пришлось переодеться и отправить животное на кухню вместе с платьем.

Советник успокоился и принялся вылупляться из своей скорлупы. На нем оказался старомодный темно-синий фрак, белая жилетка с золотыми пуговицами, черный галстук, очень маленький, в форме узла, и такого же размера бриллиант в манишке. Симпатичной черноглазой фрау фон Клетцель он трижды поцеловал руку, влюбленно глядя в глаза и называя ее не иначе как «восхитительная госпожа». Супруга ее, светловолосого господина с миловидным лицом лейтенанта, он именовал не иначе как «поэт» или «магистр изящных искусств». Герра фон Клетцеля он особенно ценил. За то, что тот проявил мужество в любви и, несмотря на сплетни, ввел в дом свою прекрасную черную театральную овечку. Ему нравилось и то, что плодами своего пера он возродил почти опустошенное имение отца. Чего только не писал этот молодой человек! Не проходило и дня, чтобы он не способствовал бракам, не разбивал сердца, не становился свидетелем позорной неверности, а то и вовсе убийства. Все это на бумаге, за что ему платили, и, по слухам, хорошо.

Третий экипаж привез в Верхний Краатц фрау фон Зеезен. Она была одета в наряд цвета морской волны, за что советник немедленно окрестил ее «милостивой Мелузиной». Затем явился старейшина фон Лохузен, привлекательный пожилой господин, увы, имеющий в качестве супруги угрюмое, вечно недовольное, длинное, как оглобля, существо, чихнувшее в носовой платок в ответ на приветствие Кильмана и тут же принявшееся разглядывать Клетцелей, что весьма развлекло оных. Обстановка в доме оживлялась с каждой минутой. Прибыли несколько офицеров из Цорнова: ротмистр фон Каленег с женой, напоминающей тучную вдову мясника, но происходящей тем не менее из некогда влиятельного рода, а также обер-лейтенант барон Грис и лейтенант граф Дахсберг-Дахзинген. Кроме них явились глава налоговой службы Бибрих с супругой и сыном, маленьким, вечно голодным на вид кадетом, и аптекарь Пальм с женой, родители Труды. Эти играли заметную роль в местном обществе. Во-первых, поскольку фрау Пальм, урожденная фон Трузен, состояла в родстве с местными дворянскими семьями, во-вторых, поскольку сам Пальм имел репутацию серьезного бактериолога. Последнее, правда, только в местном обществе. Науке об этом ничего известно не было. Пальм в самом деле владел лабораторией, в которой проводил много времени, а также двумя морскими свинками, выполняющими роль «подопытных животных» и толстеющими с каждым днем. По некоторым его высказываниям можно было понять, что он уже почти открыл какую-то новую бациллу, однако о свойствах ее говорил только намеками. Бургомистр как-то раз за обедом упомянул, что микроб этот обычно обнаруживается в сливовом пюре, но, когда об этом спросили самого Пальма, тот лишь усмехнулся. Он производил впечатление важного человека.

Общество собралось в так называемом зале, большой гостиной, расположенной между комнатами Тюбингена и баронессы. Двери в ярко освещенный зал стояли распахнутыми. Ридеке разносил гостям чай, а Штупс маршировал за ним, предлагая печенье. Рядом с ним шла Труда в надежде, что знаки ее симпатии – сердечки с изюмом – попадут в предназначенные для них руки. К сожалению, все пошло не так. Тогда Труда взяла у Штупса блюдо с печеньем и прошептала ему на ухо:

– Штупс, иди и проверь, положили ли на лед сельтерскую, а я пока займусь печеньем.

Как только юноша ушел, она внимательно изучила содержимое тарелки и с радостью обнаружила, что сердечко с шестью изюминками еще на месте. Украдкой положив его на самое видное место, она сделала книксен перед Рейнбольдом.

– Прошу вас, герр пастор, печенье? – предложила она.

– Как любезно с вашей стороны, сударыня! Позвольте поинтересоваться, не сами ли вы… – он сделал жест рукой.

– Сама пекла, герр пастор, как же иначе… – с этими словами Труда незаметно подтолкнула сердечко, и оно почти что упало в руку пастора. Тот взял печенье и обмакнул его в чай. Пару минут спустя мимо проходила Бенедикта, и Труда прошептала ей на ухо:

– Видишь, Дикта! Вот что значит симпатия! Герр Рейнбольд взял печенье с шестью изюминками – выбрал его среди всех! Честное слово!

Но Бенедикта была слишком возбуждена, чтобы интересоваться секретами подруги. Незадолго до приема гостей она улучила минутку и написала в дневнике пару строк.

«Итак, это точно: Земпер меня любит. Мне об этом сказали его глаза, пока все охотились за черно-белой курочкой. И, ах, о, боже, я тоже чувствую, что он мне не безразличен! Откуда я это знаю – сама не пойму, но мне и тревожно, и радостно, видно, это и есть любовь. (…) Я поднялась и посмотрелась в зеркало: в глазах у меня стоят слезы. Я плачу только оттого, что о нем думаю. С Х. такого никак случиться не могло. Х. впадет в ярость, когда узнает, что я люблю Земпера. Ну и пусть. Это самое легкое наказание, какое он может понести. Мы не в Африке. Скорее бы вечер прошел! Я полна ожиданий, но совершенно не хочу поддаваться предрассудкам. Для этого я слишком взрослая».

Не одна Бенедикта пребывала в состоянии возбуждения. Так же чувствовали себя Макс, Хаархаус и фрау фон Зеезен. Тюбинген и баронесса тоже волновались. Вторая, правда, по иным причинам, нежели первый. Пора было садиться за стол, а омары все еще готовились. При этом старый советник бродил туда-сюда по залу, он постоянно осведомлялся о своих рыбках и рауэнтальском. С Рейнбольдом он тут же подружился. Его привлек нос. Ему показалось, что за ним скрывается родственная душа со схожими взглядами. Походив вокруг молодого человека, советник остановился рядом.

– Весьма рад познакомиться с вами, герр пастор, – начал он. – Позвольте мне обращаться к вам так. Тюбинген сказал, что рукоположение не за горами. Я тоже из вашей паствы: Шниттлаге относится к тому же приходу, что и Верхний Краатц. Вам непременно нужно меня как-нибудь посетить, герр пастор. Вы предпочитаете рауэнтальское или йоханнисбергское?

Рейнбольд улыбнулся.

– Полагаю, что не пробовал ни того ни другого, герр советник, – ответил он. – Но не потому, что я враг вина, просто бедным студентам пить его доводится нечасто.

– Верно, герр пастор, верно. Об этом я не подумал. Вам нужно посетить мой винный погреб. Предпочитаю рейнские и мозельские французским, во-первых, из патриотических соображений, во-вторых, по состоянию здоровья. Совершенно неверно считать бордо молоком старцев. Любое красное вино сгущает кровь, а от нашего мозельского винограда она быстрее бежит по жилам. Эх! Что я хотел сказать: хорошее мозельское – а оно ценится выше рейнского – это поэзия, а хорошее бордо – от силы философия. Поэзия мне ближе.

– Всему свое время, господин советник. Если верить Шопенгауэру, юность – час поэзии, а старость – философии; одно – мозельское, другое – красное. Первое влияет на ви́дение мира, второе – на способ мышления. Не так ли?

– Полагаю, что так. Гром и молния, надо непременно попробовать! Из Бернкастеля для фантазии, а из Леовиль-Лас-Каз для размышлений. Роскошная идея! Пастор, прошу вас ко мне в гости в самое ближайшее время. Я знаю: мы споемся! Уже только потому, что у вас, похоже, есть чувство юмора. А почему бы пастору им не обладать!

– Полностью разделяю ваше мнение, герр советник. Во всяком случае, если исходить из того, что именно по наличию чувства юмора можно узнать человека серьезного. Ведь я в самом деле куда более серьезен, чем кажусь. Так или иначе юмор я считаю даром Божьим, который облегчает жизнь и нередко становится лучом света во мраке. Кроме того, он наделяет человека качеством, столь необходимым всякому духовному лицу: умением даровать умиротворение.

Подошел Тюбинген.

– Советник, все готово, – сказал он. – Ридеке сообщает, что можно садиться. То, что ждать пришлось так долго, исключительно ваша вина, мой старичок. Омар с пятном на спине буянил. Он ни в какую не хотел отцепиться от платья Дикты, и пришлось разжимать его клешни клещами. А теперь будьте так любезны и предложите руку фрау фон Клетцель. А вам, дорогой герр Рейнбольд, я вынужден презентовать фрау фон Лохузен. Превосходная дама, однако время от времени необходимо напоминать ей четырнадцатый стих тридцать третьего псалма. Помните, как он звучит?

Рейнбольд кивнул и процитировал:

– Удержи язык твой от зла и уста твои от лукавых слов.

– Именно так, пастор, вижу, Писание вы знаете назубок. По другую руку от вас сядет маленькая Пальм, дитя мира, которой не хватает главного, что в этом мире есть: внутреннего порядка. А теперь пойдемте к столу. Надеюсь, дорогой Кильман, ваши омары восстановят в моем желудке покой, нарушенный печеньем.

Тут Штупс распахнул двери столовой, а Ридеке, украсивший фрак галунами, провозгласил:

– Милостивая государыня, все готово.

В столовой люстру еще не зажигали. На столе красовались восемь натертых до блеска серебряных подсвечников. Стол был хорош. Бенедикта оборвала все клумбы, да и оранжерею не пощадила. Перед тем как все сели, Тюбинген попросил будущего пастыря Верхнего Краатца прочесть молитву. После этого задвигались стулья, зашуршали дамские юбки и началась оживленная беседа.

Деревенский званый ужин по обычаю начался с бульона в чашках. К ним подавались тарталетки с паштетом, которые разносила камеристка баронессы Августа. Тюбинген не преминул сказать ей:

– Не суй прямо под нос, Густа! Держи на расстоянии ладони!

Фрау фон Лохузен, которую барон терпеть не мог, удачно сидела между Рейнбольдом и толстым Пальмом. Он это нарочно устроил. Аптекарь охотно рассказывал неаппетитные истории про свои бактериальные культуры, и Тюбинген решил доставить это удовольствие именно Лохузен. Далее размещался ротмистр фон Каленег с супругой главы налоговой службы. Он говорил исключительно о лошадях, а она безо всякой на то причины чувствовала себя польщенной. Граф Дахсберг, длинный худой господин, будто выросший из своей коротенькой аттилы, сидел подле фрау фон Каленег. Они говорили о дворе. В конце стола между Берндом и Дитером приткнулся Фрезе, а Нелли оказалась рядом с маленьким кадетом, который обжегся бульоном и быстро цапнул вторую тарталетку. Нелли довольно долго ждала, не начнет ли тот беседу, после чего заговорила сама:

– Вы скоро станете лейтенантом, герр Бибрих?

Кадет, только что укусивший вторую тарталетку, испугался, покраснел, поперхнулся и ответил:

– Через шесть лет, фройляйн, если ни разу не останусь на второй год.

После этого оба снова замолчали. Немой сосед вполне устраивал Нелли. Она живо переговаривалась с Фрезе одними только глазами. Молодые люди прекрасно понимали друг друга и так. Удивительно, как быстро они, еще вчера бывшие наивными детьми, развили в себе эту способность. Если Нелли слегка прикрывала левый глаз, Фрезе вытягивал губы в подобие поцелуя. Если Нелли моргала, лицо Фрезе освещала радостная улыбка. Это был теперь совершенно другой человек. Давно уже не прежний бедный голодный студент, а красивый статный мужчина с загорелым лицом и сверкающими от счастья живыми глазами.

Тюбинген перевел взгляд на Кильмана и фрау фон Клетцель. Старый советник являл собой презабавное зрелище: он хихикал, болтал без остановки и заражал своей веселостью маленькую женщину. Та смеялась много и от души, что до крайности злило сидящую напротив фрау фон Лохузен. Она склонилась к Рейнбольду, прикрыла лицо веером и вполголоса спросила:

– Вы хорошо разбираетесь в людях, герр пастор?

– Не знаю, милостивая государыня. Боюсь, что нет, я не слишком склонен к критическому мышлению.

– Я, в целом, тоже нет. Но, думается мне, чтобы составить верное мнение о фрау фон Клетцель, особенного знания людей не требуется.

– Она мне не знакома, а я, основываясь на собственном опыте, взял за правило не судить о других, пока не узнаю их мыслей и поступков. Внешность обманчива.

– Возможно, герр пастор, но о Клетцель много судачат, очень много.

– Милостивая государыня, полагаю, люди часто говорят о тех, кто вызывает у них зависть.

Фрау фон Лохузен несколько обиженно посмотрела на соседа, который спокойно продолжил:

– Могу лишь сказать, что и она, и ее супруг мне симпатичны, а сплетни меня не интересуют.

– О сплетнях речи и не идет, – фрау фон Лохузен перешла на шепот, – речь идет о неслыханно свободном поведении молодой женщины! Об этом знает весь свет.

– Ах, милостивая государыня, весь свет! Не уверен, что его мнение всегда тождественно правде. И в чем же, собственно, выражается «свободное поведение» нашей визави? В стремлении к независимости и желании отказаться от повседневного притворства? В таком случае меня это даже трогает, ведь мужество предстать перед людьми без маски и костюма дорогого стоит.

Фрау фон Лохузен откинулась на стул.

– Я ожидала от вас других взглядов, герр пастор, – сказала она все так же тихо, но со значением.

Рейнбольд подумал о четырнадцатом стихе тридцать третьего псалма, но цитировать его не стал. Он лишь заметил:

– Сударыня, повторяю: сегодня я вижу фрау фон Клетцель впервые. У нее наверняка имеются недостатки. Однако, пусть и рискуя вызвать ваше недовольство, хочу напомнить вам слова Еврипида: прикрывать женские недостатки – женская обязанность.

Лохузен ничего на это не сказала, поскольку принесли омаров. Однако есть их она не стала – у нее пропал аппетит. Будто проглотила свой острый язык.

Омары ожидаемо произвели фурор. Увидев поданный к ним соус-ремулад, советник пришел в бешенство.

– Несите прочь! – закричал он. – Только свежевзбитое масло! Только свежевзбитое масло! Милостивая государыня, простите, но внутри у меня все кипит! Штупс, поставь ремулад в буфет! Задвинь его подальше или лучше вовсе унеси! Нет, милостивая государыня, омарами нужно наслаждаться ровно в том виде, в котором их вынимают из кипящей воды, голыми! Лично мне и масло к ним не нужно. Аромат мяса не менее важен, чем его вкус. Иногда омаров подают à l’américaine [59], с трюфелями и прочим, en bellevue [60] или à la bordelaise [61], но это же просто варварство! Да, варварство, говорю я вам и спрашиваю вас, милостивая государыня, где же тут природа?!

Выступление это продолжалось довольно долго. Баронесса успела с улыбкой приказать заменить ремулад на свежее сливочное масло, а Тюбинген – разозлиться. Легкая вражда считалась у них с советником хорошим тоном.

– Всегда найдет к чему придраться, – пробурчал он себе под нос, после чего поднял бокал. – Выпьем, Кильман! – пророкотал он через весь стол. – Такое рауэнтальское нужно еще поискать! Прекрасный букет, а?!

Советник взял бокал, наморщил нос, вдохнул аромат, покачал головой, слегка прикрыл глаза и сделал задумчивое лицо.

– Послушайте-ка, Тюбинген, – заявил он, – в букете есть что-то чужеродное! Туда кто-то добавил немного духов… сейчас попробую… Да, так и есть, но лишь самую малость… один атом… но пить можно! Выпьем, Тюбинген!

Хозяин дома рассердился еще больше, но уже знал, как возьмет реванш. Он подготовился заранее: перевязал дюжину своих дешевых сигар лентами и положил в сигарную коробку, которую собирался подсунуть Кильману. Сигары были большими, черными, по виду напоминали импортные, но курить их мог только человек богатырского здоровья, причем на свежем воздухе. Тюбинген уже предвкушал выражение лица старого Кильмана после первой же затяжки.

– Погоди же, милый мой, – пробормотал он себе под нос, – уж я тебе устрою! Парфюмированные вина в моем доме! Хрипеть и стонать, кривиться и плеваться ты у меня будешь, милый мой!

Омары оказались хороши, и все их хвалили. Бернд и Дитер получили по клешне и ссорились, пытаясь выяснить, чья больше. Трудхен Пальм, сидящая рядом с баронессой фон Грис, сделала вид, будто уже сто раз ела омаров, и принялась разделывать лежащую у нее на тарелке часть ножом. Нож соскочил, кусок омара подпрыгнул и, описав в воздухе дугу, шлепнулся на тарелку Рейнбольда, сидящего по другую руку от Труды. Рейнбольд, вместо того чтобы возмутиться, со смехом вспомнил какую-то детскую песенку. Фрау фон Лохузен сочла подобное поведение неуместным и недовольно наморщила нос. Этот мимический жест она отточила до совершенства.

Фрау фон Зеезен туго свернула перчатки и положила их в бокал, предназначающийся для рейнского вина.

– Означает ли это, что вас следует считать поборницей умеренности, сударыня? – спросил Хаархаус.

– Да, сударь, сегодня лишь один бокал игристого. Мне нужна ясная голова и лишь самая легкая степень нервного возбуждения.

– Понимаю. И тут же вспоминаю о собственных грехах. Боюсь, сегодняшнее празднование может завершиться трагически. Мне в самом деле следует взять баронессу на себя?

– Дорогой герр доктор, мы уже обо всем договорились. Не нужно портить наш план! У вас самое простое задание. Взывайте к сердцу матери и бабушки! Расскажите баронессе побольше о маленьком Эберхарде!

– Хорошо. Надеюсь, мне удастся найти подходящий переход к теме. Это всегда самое сложное. Пока что я даже не знаю, как объяснить мое бесконечное вранье. Можно, конечно, сказать, что я пошел на это ради моего друга Макса. Но ведь ложь противоречит самому понятию дружбы.

– В данном случае это было всего лишь стратегическое оружие. Что вовсе не означает, что я оправдываю эту ложь. Но оставим данную тему. Фрау фон Лохузен начала прислушиваться. Она меня недолюбливает. Никак не может мне простить, что я носила траур по покойному мужу всего полгода. Хотя даже этим я противоречила его последней воле.

– Он был против траура?

– Именно. Вы о нем еще услышите. Он был весьма своеобразным человеком большого таланта, но мы не сошлись характерами. Такое, должно быть, не редкость в современных браках, и потому я никогда не жаловалась. Думаю, и он на меня пожаловаться не мог, в особенности после того, как я смирилась с тем, что нельзя было изменить. Так что он, как я уже сказала, не хотел, чтобы я носила по нему траур. Он охотно философствовал, увлекался буддизмом и считал смерть не убийцей, а гением, провожающим нас в новые сферы бытия. Особенно увлекала его тема перерождения душ.

– Ах, так он полагал, что душа станет жить в новой оболочке?

– Да. И даже разработал на основе этой идеи целую теософскую систему. Припадки жажды жизни чередовались в нем со склонностью к затяжным размышлениям. К примеру, он среди прочего хотел, чтобы я снова вышла замуж, дабы его блуждающая душа освободилась от влияния моей – ведь хоть мы, как я уже упомянула, и не сошлись характерами, он был убежден, что привычка, возникшая между нами за время совместной жизни, будет связывать нас и после его смерти.

Хаархаус покачал головой.

– Своеобразно! Могу предположить, сударыня, что вы… – он осекся, пригубил вино, после чего с серьезным лицом продолжил: – А я бы все же уважил эту его последнюю волю.

На лице молодой вдовы мелькнула улыбка.

– Не получится. Тот, кого он для меня выбрал, больше не свободен.

– Он хотел, чтобы Макс…

– Да. Во время какого-то спиритического сеанса он договорился об этом с духом покойного Карла Августа фон Тюбингена. Именно из-за него Тюбингены потеряли Лангенпфуль: у него была падчерица фон Зеезен. Сейчас, когда я все это говорю, мне это кажется смешным. Однако хочу вас заверить, что мне пришлось приложить немало усилий, чтобы избавиться от страхов, которые очень долго меня преследовали. Даже в солнечном свете мне мерещились призраки, оставившие меня в покое лишь тогда, когда Макс счастливо обручился. Теперь вы понимаете, почему я приложила столько усилий, чтобы этот брак состоялся? Он освободил меня от демонического влияния души, господство которой надо мной я по временам ощущаю до сих пор.

Оба говорили так тихо, что их беседа осталась никем не замеченной в общем гуле голосов. Граф Тойпен неожиданно задал фрау фон Зеезен какой-то вопрос, и она тут же отвернулась от Хаархауса. Доктор пребывал в странном настроении. Фрау фон Зеезен представляла для него загадку. О ее покойном муже он слышал совершенно невероятные вещи: безудержные оргии в Лангенпфуле, чередующиеся со спиритическими сеансами и иллюминатскими фокусами. Поговаривали даже, что Зеезен умер, приняв какой-то таинственный эликсир для продления жизни, сделанный постоянным гостем дома французским шарлатаном, называвшим себя графом Петрузе. В одном все рассказчики сходились: покойный, как никто другой, обладал властью над умами. Он, видно, и в самом деле имел невероятно сильное влияние на собственную жену, иначе та точно бы подала на развод.

Хаархаус затих. Он думал о том, что же так привлекает его во фрау фон Зеезен. Быть может, он просто обманывался необычным внешним видом. В зеленоватом сиянии ее глаз крылись сотни неотвеченных вопросов. Казалось, что спокойствие и ясность ее поведения лишь маска, а в глубине души ей еще много нужно решить, разъяснить, отпустить.

Звонкий дискант советника перекрыл гул застольной беседы. Ридеке разлил по бокалам игристое, и Кильман решил высказаться о своих предпочтениях в этом вопросе. Обычно он пил исключительно «Мум кордон руж» [62] или, на худой конец, «Поммери гу американ» [63].

– Так не пейте же налитое вам сийерийское! [64] – прокричал с другого конца стола Тюбинген с совершенно красным лицом.

– Что вы, – каркнул в ответ советник, – человек привыкает ко всему! – после чего опрокинул себе в рот бокал, вздрогнул и блаженно прикрыл глаза.

Покраснел и маленький Брада. Он решил именно этим вечером объясниться с Бенедиктой. До сих пор о его чувствах знал только Макс, который подбодрил друга, однако также дал понять, что получить согласие родителей будет не так просто. Брада был беден. Даже необходимость обзавестись новой аттилой или лошадью представляла для него проблему. Захочет ли Бенедикта ограничить себя в средствах, было большим вопросом. Она, конечно же, никоим образом не была воспитана в роскоши, но все же в Верхнем Краатце жили на широкую ногу.

Брада поднял бокал с игристым и кивнул соседке.

– За нас, фройляйн Бенедикта, – сказал он. – Я эгоист, потому не говорю «за вас», а пытаюсь к вам, так сказать, примазаться. Если вам хорошо, то хорошо и мне. А теперь скажите мне, почему вы так поспешно сбежали давеча с птичьего двора?

Бенедикта пила шампанское так медленно, как могла. Она чувствовала, как кровь приливает к ее щекам, и хотела скрыть свое замешательство.

– Почему? Сама не помню… Должно быть, меня позвала мама. Или дедушка. Кто-то меня позвал…

– Я ничего не слышал. Вы что-то пробормотали и тут же сбежали. Во всяком случае, выглядело это почти как бегство.

– Прошу вас! Сбегают только, когда боятся.

– Быть может, вы чуть-чуть, совсем капельку испугались?

– Чего же?!

– Объяснения на птичьем дворе… В самом деле, есть куда более поэтические места для подобных моментов, вот только подходящий случай выпадает не так часто. Но вот он случился, не знаю почему, но случился. В романах в такие минуты обычно светит луна, по возможности полная. Ее я упустил, полнолуние, как вы помните, было на мой день рождения. В ту ночь все наверняка выглядело бы куда красивее. Я уже поднялся, чтобы забрать вас с острова, но меня опередил африканский доктор.

Сердце Бенедикты заколотилось. Что, если Земпер знал! Если нет, то ему предстояло узнать. Она не хотела начинать помолвку с такой тайны. А то, что помолвка будет, она чувствовала… Дрожащими пальцами девушка взяла один из лежащих на столе цветков и начала обрывать лепестки.

Брада ее тут же остановил.

– Одно мгновение, – сказал он, – станьте моим оракулом! Отрывайте лепестки ромашки, которую вы держите в руках, по одному, по очереди повторяя «да» и «нет». Последний лепесток все решит.

– Мне начинать с «да» или с «нет»?

– Всегда только с «да»…

– Нет, – сказала Бенедикта, отрывая последний белый лепесток.

Браду это нисколько не напугало.

– Как солдату, мне не остается ничего, кроме как подчиниться: здесь и сейчас! – сказал он. – Я бы хотел задать вам один вопрос, Бенедикта.

– Пожалуйста, – согласилась она и тихо добавила: – Только не так громко!

– Я прибегну к иероглифам, тогда будет не так заметно.

Он тут же нарисовал на обратной стороне карточки с именем кривовато вышедшее сердце и вместе с карандашом протянул его Бенедикте.

– Что ж, Бенедикта, этим все сказано. Теперь отвечайте!

Бенедикта держала себя в руках. Она даже не покраснела. И все же было неплохо, что в этот момент на нее никто не смотрел. По лицу ее будто скользнул солнечный зайчик. После этого она неровно и неловко накорябала маленькое сердце посреди нарисованного Земпером.

– Ну-ка, дети, чем это вы там заняты?! – тут же прокричал Тюбинген. – Играете в морской бой?

– Никак нет, герр фон Тюбинген, – возразил Брада, убирая карточку в карман. – Я показал Бенедикте иероглифы, и она тут же поняла, как их читать. Не так ли, Дикта? – последнее он почти прошептал.

– Да, Земпер, – прошептала Бенедикта в ответ, после чего положила руки на колени и принялась болтать с соседями по столу, чтобы не привлекать к себе внимания.

Однако происходящее не осталось незамеченным фрау фон Зеезен. Она наклонилась к Максу и сказала:

– Смотрите, дорогой Тюбинген, сегодня еще и Брада объяснится с вашей сестрицей. У них обоих это на лбу написано.

– И очень неплохо, – ответил Макс. – Давно пора. Хотел бы я, чтобы полночь наступила поскорее, а гроза осталась позади…

Граф Тойпен, увидев, что молодые люди перешептываются, довольно ухмыльнулся.

– Прекрасно, прекрасно, – пробормотал он себе под нос. – У них уже есть общие секреты. Это добрый знак. Они явственно сближаются. Как только встанем из-за стола, тут же возьму Зеезен под руку…

Настроение в столовой становилось все живее. Пенистое сийерийское делало свое дело. Даже маленький кадет набрался храбрости и спросил мисс Нелли, бывала ли она в Грос-Лихтерфельде и умеет ли кататься на велосипеде. Когда подали десерт, он трижды взял мороженое, после чего на него строго посмотрела мать, которой герр фон Каленег рассказывал о поставках эскадрону новых лошадей. Старый советник, который уже основательно набрался, заявил герру фон Клетцелю, что «магистру изящных искусств» следует произнести тост, после чего герр фон Клетцель в самом деле заговорил в своей веселой манере. На словах «Да здравствует Верхний Краатц!» все по старому обычаю поднялись, чтобы чокнуться. Дитер пролил шампанское себе на жилетку. Фрезе и Нелли хотели незаметно поцеловаться, но в испуге отпрянули друг от друга, когда поблизости появилось узкое недовольное лицо фрау фон Лохузен. Рейнбольд с трудом освободился из цепких рук старого Кильмана, который никак не хотел его отпускать. Граф Тойпен ходил туда-сюда с полупустым бокалом и изысканной улыбкой. Чокнувшись с баронессой, он прошептал:

– Ура, Элеонора! Они уже сближаются. Сделай довольное лицо! И улыбайся, улыбайся!

После этого он направился к фрау фон Зеезен.

– Я бы хотел после поговорить с вами с глазу на глаз, любезнейшая Маринка. Это возможно?

– Конечно же, дорогой граф Тойпен. Я с вами тоже.

– Как? И вы со мной? Ах да, понимаю. Осторожно, Маринка!

Он незаметно нежно пожал ей руку и с дипломатической миной совершенного равнодушия вернулся на свое место.

За стенами зала в коридоре Штупс собирал пустые бутылки игристого. В одной обнаружился остаток, который привлек его внимание. Юноша дважды посмотрел на него, поднес бутылку ко рту, свернул язык трубочкой и пробормотал:

– Вот же ж вкусно!

В тот же момент он отхватил подзатыльник, и тихий голос Ридеке за его спиной произнес:

– Видишь, сынок, правосудие не дремлет. Это что за шалости? Ты каждый раз допиваешь остатки?

– Нет, герр Ридеке, никогда! Богом клянусь, никогда! Я просто ни разу в жизни не пробовал шампанского.

– Есть ли в этом необходимость? Ты же еще мальчишка! От горшка три вершка! Станешь камердинером – напробуешься шампанского. Желаю тебе, чтобы это было Клико, а не сийерийское. Будь ты поумнее, понял бы, почему я говорю об этом с некоторым сожалением. Между моим первым бокалом Клико и этим вот сийерийским лежит целая жизнь. Первое я пил в Лондоне, когда мой любезный герр граф был вторым секретарем прусского посланника графа Бернсторфа, при обстоятельствах, о которых я и сейчас распространяться не стану. Скажу только, что это было наслаждение, это было… Ах… А сийерийским я заканчиваю. Sic transit gloria mundi [65], как обычно говорил мой любезный герр граф, возвращаясь утром домой и отправляясь прямиком в кровать. Этого ты тоже не понимаешь, поэтому поясню: из князи в грязи.

Штупс ухмыльнулся. Он и так все понял и сказал:

– Я бы, герр Ридеке, был вполне доволен пить всю жизнь и сийерийское.

– Ты осел, сынок, а теперь иди-ка назад в столовую! А когда ротмистр фон Каленег перед самым отъездом спросит тебя, не разменяешь ли ты ему десять марок, спокойно соглашайся. Иначе он нас и на этот раз оставит без чаевых.

В столовой весьма шумно поднялись. Граф Тойпен отвел свою даму в салон и принялся искать фрау фон Зеезен.

– Что ж, любезнейшая Зеезен, – обратился он к ней, – поболтаем пару минут! Вам не будет холодно в саду?

– Ни в коей мере, дорогой граф. А вам?

– А я наброшу накидку. В Биаррице я как-то полночи провел на пляже с Бисмарком и графом Валевски. И это в шторм! Но пальтишко и вы возьмите, очень прошу! Итак, послушайте, Маринка, у меня к вам серьезный разговор.

– У меня к вам тоже, дорогой граф.

– Прелестно. Мы друг друга дополним. С моей стороны речь пойдет о Максе.

– С моей тоже.

– Так я и думал… – Они шли по кленовой аллее. Вокруг чайных кустов, спирей и сирени гудели жуки. Граф ненадолго остановился. – Знаете ли, Маринка, – продолжил он, – я опасаюсь, что наш Макс со своим путешествием по Африке обвел нас всех вокруг пальца.

Фрау фон Зеезен кивнула.

– Так и есть, граф Тойпен. Обвел. Вместо Африки он был в Париже и в Италии. И не один.

– Не один?! – содрогнулся Тойпен. – С Варновой?!

Фрау фон Зеезен взяла пожилого господина под руку и медленно повела его дальше по аллее, в конце которой блестела черная решетка садовых ворот.

– Именно так, дорогой граф. С Варновой! Но никакого бесстыдства. Я сама играла роль dame d’honneur [66]. Приняла Варнову у себя, когда тут ей дали от ворот поворот.

– Да что вы, Маринка…

– Но, любезнейший граф, ей строжайшим образом запретили здесь появляться, пусть и в самой вежливой форме! В Верхнем Краатце не хотели признавать любовь двух юных сердец, и они нашли защиту у меня в Лангенпфуле!

– Маринка… я предчувствую ужасное!

– Крепитесь, дорогой друг. Иногда и ужасному приходится мужественно заглянуть в глаза. Макс и Элиза…

Тойпен не дал женщине договорить. Он снова остановился, схватил ее за руки и пристально посмотрел ей в лицо.

– Маринка, – прошелестел он, – Зеезен, да не женаты ли они тайно?!

– Слава богу, слово сказано! Да, любезный граф, они обвенчались в Берлине, но оттуда отправились не в Африку, а в более подходящий климат. У них есть уже и маленький мальчик, и Элиза сидит с ним в одном из удаленных уголков моего имения в ожидании того, когда Макс наконец наберется мужества поведать миру правду. Подождите, граф, я не закончила! Хочу сказать еще пару слов. Вы можете заявить, что я повела себя неверно, можете накинуться на Макса и его бедную маленькую жену, но изменить уже ничего нельзя. Я надеялась, что вы как самый разумный человек в семье примете нашу сторону.

– Я в совершенной растерянности, – простонал Тойпен. – Боже ж ты мой! Я представлял себе все совершенно иначе! Надеялся, вы… вы…

– Я выберу Макса себе в суженые! Я знаю, на это надеялись все в Верхнем Краатце. Видите ли, ваше превосходительство, быть может, я бы и согласилась на ваши уговоры, если бы Зеезен не обнаружил такое желание в своем завещании. Ничто, ничто не должно и далее напоминать мне о нем! Вы знаете, как я жила подле него, как была его рабой. Вы должны меня понять, граф Тойпен! Именно потому я так старалась способствовать любви этих двоих. Пусть они будут счастливы! Капля мещанской крови не повредит, а проклятый параграф о наследстве можно как-нибудь обойти!

– А если нет? – ответил Тойпен все еще несколько бесцветно. – Тогда я позже могу отдать Максу Драке.

– Mon dieu [67], разве это плохо?! У миллионов людей есть куда как меньше. Возьмем хотя бы маленького Браду с его пестрой аттилой. Завтра он может оказаться учителем верховой езды или каменщиком! И станет трудиться, не моргнув глазом, чтобы пробить себе дорогу. От этого из короны его фамильного герба не выпадет ни одна жемчужина. Именно гордость за наши старинные роды должна стать нам защитой от предрассудков. Иначе мы уже не горды, а заносчивы и высокомерны. Но зачем я говорю вам все это, граф! Я понимаю, что вы неохотно отказываетесь от одной из своих любимых идей, но не думаю, что от этого вы станете поборником несправедливости. Повторяю: что случилось, то случилось. Результатом этого стал толстый карапуз. Хотите ли вы, чтобы барон фон Тюбинген выставил за дверь сына, невестку и внука, чтобы случился неслыханный скандал?!

Тойпен замахал руками.

– Боже упаси! Тут надо действовать дипломатично…

– Дипломатично! – Маринка намеренно повторила это слово. Теперь она была уверена, что Тойпен стал ее марионеткой. – Конечно же, бесценный граф, только дипломатично! То же самое я сказала Максу: если дедушка будет на нашей стороне, мы спасены.

Они повернули на боковую дорожку, змеящуюся сквозь боскеты назад к дому. Та вывела их на полукруглую полянку с огромной скамейкой, где они увидели нечто, что едва не заставило их вскрикнуть от удивления.

После ужина свет зажгли также в садовом салоне и на веранде. Граф Брада быстро отвел Бенедикту в сторону и прошептал ей:

– В парк, Дикта! На пять минут! Мы вернемся раньше, чем на каштанах загорятся лампионы. Никто ничего не заметит!

Они выскользнули в погруженный в летний сон сад, где за кустами и розами опять хихикали амуры, остановились неподалеку от той самой скамейки под тремя туями и взялись за руки, не в силах говорить. Они смотрели друг на друга широко распахнутыми, полными страсти глазами, и громко-громко бились их юные влюбленные сердца.

Брада искал слова́. Он не хотел вести себя совсем уж неловко, но все то прекрасное, что он хотел сказать, вылетело из головы.

– Дорогая Дикта, – начал он, запинаясь, – благодарю тебя, благодарю тебя тысячу раз за твой ответ… за то, что ты меня сразу поняла… Я так ужасно тебя люблю… не могу подобрать других слов, но и эти ясны. А теперь и ты скажи мне…

Они яростно сжали руки друг друга, но совершенно не почувствовали этого: физическую боль вытеснила душевная радость, омраченная, однако, слабым, но отчетливым страхом.

– Я тоже люблю тебя, Земпер, – ответила Дикта. – Я думаю, что люблю тебя уже долго. Только не знала этого. Совсем ясно стало мне это сегодня. И потому я убежала…

Тут он резко прижал ее к себе и хотел поцеловать. Она стала отбиваться. Запрокинула голову и оттолкнула его обеими руками.

– Не целуй! – воскликнула она. – Земпер, я должна тебе кое-что сказать! Ты… ты не первый, кто меня целует!

Он разжал руки, побледнел, потупил глаза и закусил губу.

– Что это значит, Дикта?.. Не первый… Да, еще папа и дедушка…

– Нет, – она резко помотала головой. – Недавно вечером меня поцеловал доктор Хаархаус… В твой день рождения… На острове…

Он хотел уйти, но она крепко держала его за руки и смотрела ему прямо в глаза. Бенедикта казалась совершеннейшей женщиной, таким зрелым был ее взгляд.

– Сначала дай мне сказать, – попросила она. – Доктор в тот вечер слишком много выпил. Я стояла на монументе на острове, и он меня оттуда снял – тогда это и случилось. На следующий день он молил меня о прощении, и я обошлась с ним довольно жестоко, честное слово. Ничего страшного, но я все же хотела тебе это сказать. Это тяготило меня все время… Рот я с тех пор вымыла сто раз. Поцелуй меня, Земпер, и мои губы станут совсем чистыми…

Поэзия не была сильной стороной Бенедикты, но все же в этих словах было что-то неосознанно изящное. Земпер почувствовал это, распахнул объятия и притянул малютку к себе.

Именно этот момент и застали Тойпен и фрау фон Зеезен. Оглохшие и ослепшие от счастья влюбленные ничего не замечали. Тойпен замер, а Маринка улыбнулась.

– Это что еще такое? – сказал, наконец, Тойпен вполголоса. – Дикта? Земпер?!

Раздался легкий вскрик, и тут же позади в сирени запел соловей.

Брада схватил Бенедикту за руку.

– Герр граф, прошу прощения… Мы любим друг друга и собирались поговорить с герром и фрау фон Тюбинген.

Старый господин, однако, был вне себя. А как же этикет!

– Ладно, ладно, – сказал он, – все образуется. В нашем кругу без согласия родителей такого не делают… Граф Брада, прошу вас отойти в сторону. Пойдем, Бенедикта, ты знаешь маму. Не выходить из комнаты и сиреневый чай. А потом либо для тебя найдется пенсион, либо для графа подходящее место. Поговорим через год… В этом доме будто вся молодежь с ума посходила!

Он громко вздохнул и промокнул губы шелковым платком. Брада с мрачным видом смотрел перед собой. Фрау фон Зеезен не решалась вмешаться в эту новую семейную историю.

Внезапно Бенедикта с громкими рыданиями бросилась на грудь графа.

– Дедушка, – всхлипывала она, – я же больше не ребенок… Я утоплюсь во рву, если ты будешь так строг ко мне, или отравлюсь…

Граф Тойпен невольно улыбнулся. Это теплое, юное, дрожащее создание на его груди было его кровиночкой! Он обнял Бенедикту и погладил ее по голове.

– Ну-ну, дитя мое, – сказал он. – Вода и яд… не настолько все плохо. Теперь давай-ка…

Он замолчал, поскольку рядом раздался голос зятя.

– Папа! Фрау фон Зеезен! – кричал Тюбинген. – Куда вы запропастились?!

– Мы здесь! – закричала в ответ Маринка. После этого она быстро обратилась к Браде. – Проявите мужество, граф Земпер, – прошептала она. – Немедленно объяснитесь. Если начнется буря, пусть отбушует, только не отступайте…

На поляне появился раскрасневшийся Тюбинген в возбуждении и тяжело дыша.

– Так вот вы где! Мне нужно с вами поговорить. Тут черт-те что творится! Оп-ля! Что еще произошло? Почему ты рыдаешь, Дикта?

Бенедикта, не прекращая всхлипывать, бросилась в объятия отца. Все молчали. Фрау фон Зеезен незаметно подтолкнула Браду, и тот откашлялся. В самый ответственный момент он снова не мог найти слов.

– Ну, могу ли я наконец узнать, в чем дело? – спросил Тюбинген.

– Помолвка, – коротко сказала фрау Маринка.

– Да, герр фон Тюбинген, – нашелся наконец Брада.

– Да, папа, – всхлипнула Бенедикта.

– Так и есть, – завершил рассказ Тойпен. – Земпер и Дикта хотят пожениться…

Наступила тишина. Тюбинген переводил глаза с одного лица на другое. На его грубоватой доброй физиономии по очереди отразились всевозможные эмоции. Гнев – надвигающаяся непогода с мрачными тучами и молниями на горизонте. Окончание бури – через облака начали пробиваться солнечные лучи. И, наконец, небо прояснилось и засияло солнце. Тюбинген громко, от души расхохотался.

– Дети, скажите мне, какие еще сюрпризы готовит мне сегодня вечером наша уважаемая семья?! Не реви, Дикта, все в порядке. Ты его очень любишь, теперь я знаю! Я не против, маму тоже уговорим. Идите сюда, Земпер, иди сюда, мой мальчик, поцелуй меня! И дедушку тоже поцелуй, по мне, так и фрау фон Зеезен заодно, а теперь возьмите друг друга под руку и угомонитесь! У меня сейчас голова лопнет! Папа, послушай. Это совершеннейшее сумасшествие. Макс только что сделал заявление. Полное безумие…

– Я все знаю, – вставил Тойпен. – Маринка мне рассказала.

– И что теперь? Мальчишка уже родился… Элеонора упала в обморок. Хаархаус вел себя дико. Начал сразу с ребенка, и Элеонора не знала, что и думать. Теперь она лежит, а Макс растирает ей лоб одеколоном. Сделай мне одолжение, утешь ее! Я уже ничего не понимаю. В голове гудит. Папа, как нам поступить со всей этой историей?!

– Единственным верным образом: с достоинством принять неизбежное. Самое главное: знает ли уже об этом общество?

– Нет, господа в моем кабинете, где Кильман до сих пор ругает предложенные ему сигары. Дамы в салоне. Но если Элеонора вскорости не явится, они заподозрят неладное.

– Тогда вперед! Для начала нужно успокоить Элеонору…

Они направились прямиком к особняку, где на каштанах у веранды уже светились лампионы. Через открытые двери на ступени падал желтый свет. Тюбинген, фрау фон Зеезен и граф Тойпен шли впереди.

– Любезнейшая Зеезен, – сказал Тюбинген, – мы с вами еще поговорим. Вы главная виновница этого безобразия. Какие у него глаза?

– У кого? Ах, у малютки! Голубые, дорогой Тюбинген, такие же прекрасные и добрые, как ваши!

Барон ничего не ответил, но быстро отер глаза тыльной стороной ладони. Чуть погодя он выдавил из себя:

– Папа, они назвали его Эберхардом… Бог ты мой, у меня есть внук, а я с ним не знаком! Зеезен, как вы думаете, мы можем еще сегодня успеть забрать мать и дитя?

– Нет, мой отважный Тюбинген, это невозможно. Маленький Эберхард еще не так закален, как большой. Но, думаю, если все будет в порядке, по пути домой я могу завезти в Эрленбрух Макса, чтобы он сказал своей бедной жене, что мытарства окончены. А завтра вы сможете воссоединиться.

Брада и Бенедикта шли позади рука об руку. Они почти не говорили. Земпер время от времени произносил:

– Моя Дикта! – и целовал ее, на что та привычно отвечала:

– Ах, Земпер! – и целовала его в ответ. Такая беседа была им куда милее оживленной болтовни.

Баронесса лежала в будуаре на шезлонге. В ногах ее стоял Хаархаус с флаконом английской соли, а в головах на коленях примостился Макс с одеколоном. К тому моменту, как вошли Тюбинген и Тойпен, она уже несколько успокоилась.

– Папа! – воскликнула она, увидев графа, и села. – Твои предположения! Ты был совершенно прав!

– Да, дитя мое, я был прав. Я редко ошибаюсь. Не ошибся я и в Максе. Он не стал ставить на кон честь той, которую любит. Элеонора, покоримся. Мы тоже допустили ошибку. Надо было с самого начала подойти к вопросу более дипломатично.

– Опять эта дипломатия! – вставил Тюбинген. – Довольно, дети: нельзя заставлять гостей ждать! Элеонора, прояви благоразумие! У тебя есть внук: его зовут Эберхард и у него голубые глаза!

– Боже, в этом вечно сыром Эрленбрухе! Макс! Макс!

Во время последовавших за этими восклицаниями объятий Тюбинген ввел в комнату Бенедикту и Браду.

– Женушка, – сказал он, – раз уж ты все равно этим занята, этим двоим тоже не помешает твое благословение. Они еще не женаты, но хотели бы помолвиться…

Многоуважаемые читательницы и дорогие читатели! Автор вполне мог бы дать занавес прямо сейчас. Завершать пьесу, показывающую небольшой фрагмент жизни, вопросительным знаком нынче в моде. Неотвеченные вопросы зрителям следует обдумать дома, где у них достаточно времени распутать оставшиеся ниточки. Но этот роман не разыгрывается на сцене, да и автор его не самых современных взглядов, так что, надеюсь, никто не останется обиженным, если занавес останется поднятым еще пару мгновений. Все, что хотелось бы узнать читательницам и читателям, автор вряд ли расскажет, но кое-что…

Гости и в самом деле начали подозревать неладное. Советник Кильман лежал на диване в хозяйском кабинете и сердился.

– Герр фон Клетцель, быть может, вы знаете, в чем дело? – прокричал он. – Тюбинген исчез, Тойпен исчез, Хаархаус исчез, все исчезли! Герр фон Гриз, видали вы подобное гостеприимство?! Герр фон Каленег, если вы хотите курить, советую вам этот ящик. Только выйдите с ним на свежий воздух. Ну и крендель этот Тюбинген! Решил меня провести! А я, покорная овечка, в самом деле взял в рот мерзкую махорку! До сих пор ощущаю ее вкус! Тут есть коньяк?! Ридеке тоже пропал. Все пропали. Дети, да что только творится в этом доме!

Ридеке и в самом деле не было, как и Штупса, но не просто так. Оба получили приказ, за выполнение которого принялись в совершеннейшем недоумении.

– Вперед, вниз в подвал! – проревел барон Тюбинген. – Еще шесть бутылок шампанского! Но не сийерийского, а Клико – вторая полка слева наверху! Оно достаточно холодное. И чистые бокалы! Порезвее!

Штупс бросился вниз по лестнице. За ним, покачивая головой, последовал старый Ридеке. Что произошло?! Не сийерийское, а Клико! Его подавали всего раз, когда Верхний Краатц посещал обер-президент!

Тюбинген между тем позвал всех господ в парадный зал.

– Что такое? – удивился старый Кильман. – Танцевать будем? Тюбинген вечно придумает что-то странное.

Но язык отказал ему, как только он увидел, что Ридеке и Штупс вносят Клико. В глазах его промелькнула догадка.

– Дети, осторожно! – закричал он. – Это как с сигарами! Пшеничное пиво с этикеткой от шампанского! Ридеке, давай пробки! Штупс, покажи пробки! Хочу их понюхать!

– Дорогие гости! – начал Тюбинген, пока советник нюхал пробки и со все растущим изумлением понимал, что шампанское настоящее. – Вы знаете, что я люблю устраивать сюрпризы. И сегодня вечером тоже приготовил для вас один. Макс побывал в Африке, не так ли? Скажу по-простому: не был он там – вместо этого я отправил его в свадебное путешествие! Но, – речь казалась пораженной публике не слишком убедительной, – событие это до́лжно было держать в секрете, потому мы все это время разыгрывали уморительную комедию, срежиссированную нашим другом доктором Хаархаусом. Макс женился на юной даме из мещанской семьи, на фройляйн Элизе Варновой, и нам нужно было уладить различные вопросы, связанные с наследством. Следовало избегать слухов. Я вообще против лишней болтовни! Кто говорит не по делу…

– Эберхард, – с опаской прошептала на ухо супругу стоящая позади него баронесса. Она опасалась, что тот войдет в раж и сгоряча нагрубит гостям. Но Тюбинген тут же опомнился.

– Что ж, теперь о случившемся можно говорить свободно, – протрубил он. – Завтра в Верхний Краатц приезжает моя невестка вместе с маленьким внуком. Его зовут Эберхард, и у него голубые глаза. В дополнение к этой радостной новости хочу сообщить господам, что моя дочь Бенедикта помолвилась с графом Земпером Брадой. Но поженятся они только через полтора года. Прошу всех поднять бокалы. Как свекор и отец невесты хочу прокричать громогласное «ура!» в честь обеих юных пар!

Крики «ура!» в самом деле потрясли весь зал. После этого началась кутерьма: рукопожатия, объятия, похлопывания по плечу, смех и поздравления. Фрау Лохузен сделала такое лицо, будто давно уже все знала и только ждала момента, чтобы поделиться с мужем. Рейнбольд сказал Фрезе:

– Дорогой Фрезе, в самом деле, в Верхнем Краатце веет ветер помолвок.

Стоящая рядом Труда покраснела и отвернулась. Старый Кильман отчитывал своего племянника Хаархауса за то, что тот не посвятил его в тайну. Закончив, он взял за пуговицу герра фон Клетцеля.

– Дорогой Клетцель, вы заметили? – прошептал он. – Это же не просто история. Поспрашивайте немного тут и там, и выйдет целый роман. Быть может, даже комедия. Бьюсь об заклад.

– Вряд ли это понравится фрау фон Лохузен, – ответил герр фон Клетцель, и советник весело хрюкнул.

Баронесса лила слезы, Тюбинген, тщетно пытающийся справиться с возбуждением, вел себя не в меру шумно, а граф Тойпен, качая головой, переходил от одной группы говорящих к другой, толком не принимая участия ни в одной беседе. Его несколько задевало, что, несмотря на весь дипломатический опыт, дети обвели его вокруг пальца. А уж то, что во главе заговора стояла фрау фон Зеезен, было вишенкой на торте! Однако скверным настроение Тойпена назвать было нельзя. Он улыбался и потирал руки. Проходя мимо фрау фон Зеезен, он кивнул ей и сказал:

– Мог бы и догадаться, Маринка, что вы не собираетесь снова выходить замуж!

Хаархаус отвел Бенедикту и Браду в уголок.

– Дорогая фройляйн, – сказал он. – Вы вновь меня жестоко наказали, но, уверяю вас, справедливо. Однако дайте же мне вашу руку в знак того, что между нами снова мир. Ведь это так?

Она протянула ему руку и указала на жениха, розовое лицо которого было счастливым, как у школьника, получившего хорошую отметку.

– Хорошо, герр доктор, – сказал она, – все забыто и прощено! Но дайте руку и ему, ведь, по большому счету, ему пришлось простить вам больше, чем мне.

Хаархаус крепко потряс предложенную ему руку Брады.

Спустя час огни в нижнем этаже господского дома в Верхнем Краатце погасли. Последний экипаж выезжал через ворота парка. Он направлялся в Лангенпфуль. Макс ехал напротив фрау фон Зеезен, которая собиралась высадить его в Эрленбрухе. Говорил он немного. Его сердце переполняли эмоции. Будет ли успешным запрос в министерство о наследстве, придется ли ему уступить имение одному из близнецов – все это его совершенно не занимало. Он думал только об одном: о женщине и ребенке, наконец-то обретших дом.

В господском доме еще долго не спали. В комнатах девушек царило невероятное оживление. Бенедикта, правда, стала тише, как и ее брат, но ее сияющие глаза говорили громче, чем уста. Ей больше не нужно было спрашивать, что такое любовь. Теперь она это знала… Зато Труда трещала без умолку.

– О, Дикта, что за день! – сказала она, забираясь в кровать. – Великий день. То, что твой брат женат, удивило меня меньше всего. Он уже давно выглядит сильно женатым. Но твоя внезапная помолвка! Правда, такое всегда случается внезапно. Не так ли, Нелли?! Помолвка ведь всегда происходит неожиданно?! Она снова сидит в ванне. О, Дикта, я не понимаю, что со мной! У меня так колотится сердце. Дикта, у пастора Рейнбольда великолепные зубы. Когда его борода опустится на грудь, он будет напоминать апостола. Нос станет совсем незаметным. В нем есть что-то милое… Дикта, ты уже спишь? Ты заметила, какие глаза у доктора Хаархауса, когда он рядом с фрау фон Зеезен? Дикта, я кое-что подозреваю. Бьюсь об заклад, нет, не бьюсь! Нелли, ты уже в постели? Дикта, да скажи хоть что-нибудь! О, до чего же вы скучные! У меня сердце так и колотится!

В спальне баронессы Тюбинген ходил туда-сюда, а его супруга сидела в кресле рядом с письменным столом.

– Прими порошок, Элеонора, – сказал Тюбинген. – Прошу. Это тебя успокоит. Я вижу, как ты возбуждена. Такое не каждый день случается. Видишь, я все же рад за Макса. Можешь говорить что хочешь, но он с честью последовал зову сердца!

– Но как же наследство! – пожаловалась баронесса и поднесла к носу нюхательную соль.

– А что наследство? Если не удастся изменить порядок наследования законным способом, придется Максу от него отказаться.

– Ах, милый мой муж, в таком случае у нас начнутся новые сложности! Ни одна живая душа не знает, кто из близнецов старше: Дитер или Бернд! И кто тогда должен унаследовать Верхний Краатц?!

Тюбинген провел рукой по волосам.

– Снова эта дурацкая история! Ты права. Близнецы одного возраста. Ну, что же, придется им подбросить монетку. Элеонора, до этого еще далеко. Всему свое время. Пока что я дедушка, а ты бабушка. Бабушка, Элеонора! Его зовут Эберхард, и у него голубые глаза. Завтра утром мы пойдем гулять с нашим внуком.

– Но, Эберхард, он еще не умеет ходить!

– Тогда мы поедем с ним гулять!

– Ты совершенно без ума от этого мальчишки! Боже, если бы только он уже сейчас был тут!

– Видишь, Элеонора, ты и сама от него без ума, и так мы и будем сходить с ума по очереди, пока… Одним-то дело не ограничится. А через два года очередь дойдет и до Дикты.

– Ах, Эберхард, разве об этом говорят! Помолвка Дикты также произошла неожиданно. Меня застали врасплох со всех сторон. Все случилось не так, как я думала. Макс оказался тюбингеновских, а не тойпеновских кровей, а от Дикты я как раз ожидала куда более демократичного выбора.

– Человек полагает, а господь располагает, Элеонора. Кое-что все же осталось неизменным, кое-что совершенно тойпеновское: знаменитый год брачных союзов.

– Нет уж, я не стану сама себя обманывать. Макс женился еще полтора года назад. Так что опять все не так…

Барон со смехом наклонился к жене и поцеловал ее.

– Не принимай это близко к сердцу, старушка. Я же могу в этот поздний час говорить тебе «старушка»? Нас никто не слышит. Я вполне доволен, да что там – пожалуй, даже счастлив, Элеонора, ведь я вижу, что счастливы наши дети. А когда подрастут Бернд и Дитер и наступит их год брачных союзов, мы и им дадим самим выбрать, кто им люб. Есть что-то прекрасное в возможности самому определять свою жизнь и, не обижайся, что-то варварское в нашем брачном кодексе.

– Но он же тюбингеновский, Эберхард.

– Да. Но и от тюбингеновских традиций можно отказаться. Потому я буду просить аудиенцию у короля, чтобы его милость стряхнула с нас пыль веков. Согласна, Элеонора?

– Да, друг мой, но с тяжелым сердцем. То, что ты называешь пылью, для меня патина: благородный золотой налет времени. И все же счастье детей мне важнее всяческих личных предпочтений.

– И это правильно, Элеонора! Счастью детей всегда жертвуешь кусочек сердца. Теперь тебе и порошок не нужен. Уверенность в том, что ты поступила верно, позволит тебе заснуть лучше, чем шипучка. Доброй ночи, любовь моя! Завтра утром он будет у нас. Мне кажется, он мне приснится. Его зовут Эберхард, и у него голубые глаза. Он из Тюбингенов. Но то, что он родился в Париже, а не в Верхнем Краатце, указывает на высшую дипломатию. То есть он из Тойпенов…

Конец

Бога ради! (англ.) Здесь и далее – прим. пер

Пятилетие по римскому календарю. По повелению Августа Октав для сбора податей был введен т. н. индиктион, 15-летний цикл, разделенный на три периода по пять лет. В первый люструм платили железом и медью, во второй – серебром, в третий – золотом. После этого цикл повторялся. Выплачивая подати, люди радовались их невеликому размеру и жгли свечи. Отсюда и название люструм, т. е. «светлый».

Ежегодник по генеалогии европейской аристократии. Издавался в немецком городе Гота.

Сейчас Веловесь, деревня в Польше.

Немецкие колониальные владения в восточной Африке.

Так в обиходе называлась «Новая прусская газета», эмблемой которой был железный крест.

Буэн-Ретиро – парк отдыха в Мадриде.

Родом из села Гарбич. Сейчас в Польше.

Да (англ.).

О, нет! (англ.).

Роман Густава Фрейтага, написанный в 1872 году.

Роман Марии Натузиус «Елизавета. История, которая не окончилась женитьбой», написанный в 1858 году.

Брек – четырехколесный рессорный экипаж для охоты.

Сытое брюхо к ученью глухо (лат.).

Джованни Суччи, один из т. н. «художников голода», устроивший в 1896 г. знаменитое «голодное турне».

Тысяча чертей! (англ.).

Боль волос (фр.).

Слава богу (фр.).

Внуки Бисмарка, дети его дочери Марии, носили фамилию Рантцаус.

Морген – старонемецкая мера земли, 0,25 га.

Добрый день! (фр.).

Например (фр.).

Итальянский вариант игры в шары.

От всего сердца (фр.).

Иронично (лат.).

Мой мальчик (англ.).

Хорошо (англ.).

Очень, честное слово (англ.).

Эрнст Швенингер – личный врач Отто фон Бисмарка.

Персонаж немецкой саги «Роденштейнер».

Оставь надежду (ит.).

Отсылка к эпизоду из одноименной поэмы лорда Байрона или «Истории Карла XII» Вольтера, в котором юного Мазепу за любовную связь с чужой женой обнаженным привязывают к спине лошади и отправляют в поле.

Дорогая (англ.).

Педро де Арбуэс – испанский инквизитор.

Жрица Афродиты и ее возлюбленный, герои древнегреческого мифа.

Комплексное питание, например, на курорте.

Также известна как «русская кожа». Кожа растительного дубления. Изготавливается из шкур крупного рогатого скота.

Один из видов гусарского мундира.

Металлическое шипастое навершие в форме шара, использовавшееся для разного оружия.

Молчание (лат.).

Граф Брада, маркиз.

Machen по-немецки означает «делать».

Обычный немецкий ужин состоит из холодных блюд.

Марка игристого вина, широко распространенная в Англии того времени.

Кюве из белых мозельских вин.

Вино из одного из виноградников на Рейне.

Место действия второго акта оперы Вагнера «Парсифаль».

Соберите все свое мужество (лат.).

Намек на 58-й опус Иоганнеса Брамса.

Где женщина? (фр.).

Негодяй (фр.).

Вещественное доказательство, улика (лат.).

Спасибо (фр.).

Я люблю вас всем сердцем (англ.).

Поздравляю! (лат.).

Писатель, богослов, апологет физиогномики.

Женщина в церкви да молчит (лат.).

Большое торжественное жертвоприношение.

По-американски (фр.).

Красиво (фр.).

По-бордосски (фр.).

Mumm Cordon-Rouge, марка шампанского.

Pommery Gout Americain, марка шампанского.

Sillery, область во французской провинции Шампань.

Так проходит мирская слава (лат.).

Поверенная (фр.).

Мой бог (фр.).