Иллюстрация на обложке А. Власовой

© Пересказ, Задунайская З.М., насл., 2024

© Пересказ, Гессе Н.В., насл., 2024

© Пересказ, Платонов А.П., насл., 2024

© Власова А. Ю., ил. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Вы знаете, что есть на свете люди и хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые бога не боятся, своего брата не стыдятся: к таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой маленькой; взяли её эти люди, выкормили и на свет божий не пустили, над работою каждый день занудили, заморили; она и подаёт, и прибирает, и за всех и за всё отвечает.

А были у хозяйки три дочери большие. Старшая звалась Одноглазка, средняя – Двуглазка, а меньшая – Триглазка; но они только и знали у ворот сидеть, на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работала, их обшивала, для них и пряла, и ткала, а слова доброго никогда не слыхала. Вот то-то и больно – ткнуть да толкнуть есть кому, а приветить да приохотить нет никого!

Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую корову, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжко жить-поживать:

– Коровушка-матушка! Меня бьют, журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрему дали пять пудов напрясть, наткать, побелить, в трубы покатать.

А коровушка ей в ответ:

– Красная девица! Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – всё будет сработано.

Так и сбывалось. Вылезет красная девица из ушка – всё готово: и наткано, и побелено, и покатано.

Отнесёт к мачехе; та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а ей ещё больше работы задаст. Хаврошечка опять придёт к коровушке, в одно ушко влезет, в другое вылезет и готовенькое возьмёт принесет.

Дивится старуха, зовет Одноглазку:

– Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая! Доглядись, кто сироте помогает: и ткёт, и прядёт, и в трубы катает?

Пошла с сиротой Одноглазка в лес, пошла с нею в поле; забыла матушкино приказанье, распеклась на солнышке, разлеглась на травушке; а Хаврошечка приговаривает:

– Спи, глазок, спи, глазок!

Глазок заснул; пока Одноглазка спала, коровушка и наткала и побелила. Ничего мачеха не дозналась, послала Двуглазку. Эта тоже на солнышке распеклась и на травушке разлеглась, матернино приказанье забыла и глазки смежила; а Хаврошечка баюкает;

– Спи, глазок, спи, другой!

Коровушка наткала, побелила, в трубы покатала; а Двуглазка всё ещё спала.

Старуха рассердилась, на третий день послала Триглазку, а сироте ещё больше работы дала. И Триглазка, как её старшие сестры, попрыгала-попрыгала и на травушку пала. Хаврошечка поет:

– Спи, глазок, спи, другой! – а об третьем забыла. Два глаза заснули, а Третий глядит и всё видит, всё – как красная девица в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала. Всё, что видела, Триглазка матери рассказала; старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу:

– Режь рябую корову! Старик так, сяк:

– Что ты, жена, в уме ли? Корова молодая, хорошая!

– Режь, да и только!

Наточил ножик…

Побежала Хаврошечка к коровушке:

– Коровушка-матушка! Тебя хотят резать.

– А ты, красная девица, не ешь моего мяса; косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их рассади и никогда меня не забывай, каждое утро водою их поливай.

Хаврошечка всё сделала, что коровушка завещала: голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки каждый день в саду поливала, и выросла из них яблонька, да какая – боже мой! Яблочки на ней висят наливные, листвицы шумят золотые, веточки гнутся серебряные; кто ни едет мимо – останавливается, кто проходит близко – тот заглядывается.

Случилось раз – девушки гуляли по саду; на ту пору ехал по полю барин – богатый, кудреватый, молоденький. Увидел яблочки, затрогал девушек:

– Девицы-красавицы! – говорит он. – Которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.

И бросились три сестры одна перед другой к яблоньке. А яблочки-то висели низко, под руками были, а то вдруг поднялись высоко-высоко, далеко над головами стали. Сёстры хотели их сбить – листья глаза засыпают, хотели сорвать – сучья косы расплетают; как ни бились, ни метались – ручки изодрали, а достать не могли.

Подошла Хаврошечка, и веточки преклонились, и яблочки опустились. Барин на ней женился, и стала она в добре поживать, лиха не знавать.

Жил да был в стародавние времена один бабай[1]. Как-то раз пришла старику нужда отправиться на базар. Взял он мешок и пошёл в соседнюю деревню. А путь неблизкий. Шёл он, шёл, и встал на его пути дремучий лес. И вот идёт бабай по лесу, и вдруг выбегает ему навстречу серый волк.

– Эй, бабай! Помоги мне! – просит волк. – Гонятся за мной охотники, вот-вот догонят. Спаси меня, сделай доброе дело!

– Можно доброе дело сделать, – отвечает старик. – Но как же мне тебе помочь?

Призадумался волк, а потом и говорит:

– Давай сюда свой мешок, я в него спрячусь. А ты мешок на плечо закинешь и понесёшь меня. Охотники и не заметят.

Так они и сделали. Посадил бабай волка в мешок и побрёл себе дальше.

Идёт старик по лесной дороге, мешок на себе тащит, и вот заслышал он конский топот. Вскоре показались двое всадников.

– Эй, бабай! – окликают старика охотники. – Не встречался ли тебе по пути волк?

– Нет, – отвечает старик. – Никого не видел, никого не встречал – ни зверя, ни птицы.

Поблагодарили старика охотники. Решили, видно, что разминулись с волком, и поскакали обратно. А волк до того тихонько сидел, а тут понял, что беда прошла, и говорит из мешка:

– Эй, бабай! Ловко ты их обманул! Теперь уж они сюда не вернутся. Развяжи-ка мешок, да разойдёмся с тобой в разные стороны.

Поставил старик мешок на землю и выпустил волка. Отряхнулся серый, хвостом повёл и вдруг, щёлкнув зубами, прорычал:

– Ну, бабай, раз ты мне помог, теперь ещё помоги! Проголодался я, сидя в мешке. И теперь тебя съем, – осклабился волк. – Ты старик мудрый, вон седых волос сколько, давно на свете живёшь. Знаешь небось, что за добро добром не платят.

Испугался старик, но виду не подал. Он и верно давно жил на свете и решил обхитрить разбойника.

Говорит бабай:

– Ну вот что, серый волк. Давай пойдём по этой дороге дальше и всех, кто нам по пути встретится, будем спрашивать, правдивы ли твои слова. Если трое путников подтвердят, что нынче на добро злом отвечают, то и незачем жить тогда жить в таком мире. Позволю тебе меня съесть.

Усмехнулся волк, но спорить не стал.

Вот идут они по дороге, видят невдалеке лошадь пасётся. Бока у лошади ввалились, волос не блестит и одной подковы не хватает.

Подошли старик с волком ближе, поздоровались и спрашивают:

– Лошадь, а лошадь, ответь по совести: на белом свете нынче за добро добром или злом платят?

Прянула лошадь ушами, переступила с ноги на ногу, да и говорит:

– Ну что ж, послушайте мою историю. Четверть века верой и правдой служила я хозяину. Пока молодая была, всякую работу исправно выполняла: и землю пахала, и воду возила, ни от чего не отказывалась. А как состарилась и стало тяжело мне работу делать, взял хозяин кнут да и прогнал меня из стойла. Вот вы мне теперь и скажите, – грустно закончила свой рассказ лошадь, – добром или злом мне хозяин за моё добро отплатил?

Старик только тяжело вздохнул. А волк пасть оскалил и прорычал:

– Ну что, бабай, прав я оказался.

– Погоди, – отвечает старик, – ещё двоих спросим.

Пошли они дальше. Вышли на зелёный луг. На лугу корова – на шее обрывок верёвки болтается, один рог обломан, хвост плетью висит.

Подошли старик с волком к корове, поздоровались и спрашивают:

– Корова, а корова, ты, верно, давно на свете живёшь, рассуди нас: в этом мире нынче за добро добром платят или злом?

Корова грустно взглянула на них и говорит:

– Ну что ж, послушайте мою историю. Много лет жила я у одного человека. Каждый день я кормила всю его семью – и его самого, и жену, и малых детушек. Угощала их и молоком, и жирными сливочками, и вкусным маслицем. Но вот состарилась я и не могла уже давать так много молока. Рассердился на меня хозяин, взял длинную хворостину, да и прогнал со двора, – грустно закончила свой рассказ корова. – Тут и думать нечего: на белом свете только злом на добро и отвечают.

Нахмурился старик, а волк пуще прежнего ухмыляется:

– Гляди, бабай, опять моя взяла!

– Погоди, – снова отвечает старик. – Ещё спросим.

Долго на этот раз бродили старик с серым волком, никто им на пути не попадался. Уже отчаялись они повстречать кого-нибудь, как вдруг откуда ни возьмись – лиса. Старик с волком к ней. Поздоровались и спрашивают:

– Лисонька, а лисонька! Помоги нам спор разрешить. Волк говорит, что в этом мире за добро злом платят, я говорю – что на добро добром отвечают. А ты что скажешь, кума?

Удивилась лиса.

– Вот уж сроду не видывала, чтобы человек дружбу с волком водил. А вы вон вместе ходите. С чего бы это? Ну-ка, расскажите мне всё по порядку.

Принялся было старик рассказывать, как дело было, но лиса его перебила:

– Нет, бабай, ты погоди. Я хочу сперва волка послушать.

Рассказал волк, как всё было, ничего не утаил. А потом добавил:

– Ты, лиса, и без меня знаешь, что всегда на белом свете только злом на добро и отвечают. Вот потому я теперь должен бабая съесть.

Прищурилась лиса и просит:

– Ну-ка, бабай, покажи мне мешок, в котором ты волка от охотников спрятал.

Показал старик мешок. Тогда и говорит лиса:

– Что-то я никак в толк не возьму, серый, как ты, такой большой, смог в этом мешке поместиться?

– Что, рыжая, не веришь? – прорычал волк. – Ну так смотри!

И волк одним махом прыгнул в мешок. А старик, недолго думая, мешок-то и завязал. Через время слышит старик из мешка волчий голос:

– Эй, бабай! Давно хотел спросить: как из пшеницы хлеб получается? Прямо с поля колосья пекарю везут?

– Нет, серый, – отвечает старик. – Сначала колосья обмолотить надо.

– Это как же, бабай? – опять спрашивает серый волк.

– А вот как! – Схватил старик палку, да как начал со всех сторон мешок охаживать! А потом бросил мешок под ближайший куст, а сам на базар пошёл.

«Того, кто отделится от людей, растерзает медведь, того, кто отстанет, – съест волк», говорит старинная башкирская пословица. «Когда на дикого зверя идёте, нужно идти в согласии между собой, быть дружными и выручать товарища», – так говорят старые охотники на Урале.

Не такими были товарищи Юлдыбая, поэтому-то чуть и не погиб молодой охотник. Юлдыбай был сыном старого, опытного уральского охотника Янхары. Хозяин леса – косолапый медведь; любитель чужих телят – острозубый, толстохвостый волк; любительница уток и кур – хитрая лиса; длинноухий трусливый заяц – все они были как послушные бараны в руках старого охотника Янхары.

Янхары жил на краю небольшого аула со своей женой; у них был единственный сын, которого звали Юлдыбай.

С малых лет Юлдыбай вместе с отцом ходил на охоту. Сколько бы они ни охотились, никогда не уставал молодой батыр[2]. Какой бы зверь им ни повстречался, не трусил Юлдыбай, а смело помогал отцу.

– Ты – верный и надёжный товарищ, – говорил своему сыну старый Янхары, и это очень радовало молодого охотника Юлдыбая.

Но не долго пришлось Юлдыбаю охотиться вместе с отцом. Умер старый охотник. Юлдыбай остался один со своей матерью. Жили они бедно.

Молодой Юлдыбай взял колчан[3] и стрелу отца и стал один ходить на охоту. Этим он кормил себя и свою мать.

Однажды двое сверстников Юлдыбая попросились с ним на охоту. Юлдыбай согласился, и они втроём пошли в лес. Дело было летом. Охотники попали в малинник. Как красные бусы украшают шею девушки, так и малина красовалась на лесной опушке. Недалеко от охотников, возле старого вяза, кто-то грузно шагал. Это был медведь. Страшным голосом зарычал медведь при виде охотников.

– Вынимайте кинжалы, все как один, нападём на косолапого! – сказал Юлдыбай своим товарищам.

Он выхватил кинжал и, как пущенная из лука стрела, бросился на медведя. А спутники Юлдыбая струсили и побежали назад без оглядки. Они прибежали домой и сказали матери Юлдыбая, что сына её растерзал медведь.

– Так не поступают друзья в беде! Сына моего оставили на растерзание медведю, а сами убежали, как зайцы! – закричала мать Юлдыбая.

Взяла она старый меч своего мужа и сказала:

– Где тело моего сына? Идёмте вместе, покажите мне! Если и при мне будете трусить, то я брошусь не на медведя, а на вас!

Пошли они туда, где остался Юлдыбай с медведем. Прошли через малинник.

Тихо подошли к огромному старому одинокому вязу.

Услышали они слабый, невнятный стон и тяжёлые вздохи.

Под большим деревом лежал издыхающий медведь. В груди у него торчал глубоко всаженный кинжал. Около медведя лежал окровавленный Юлдыбай без памяти. Втроём содрали они шкуру с медведя и завернули в неё ослабевшего Юлдыбая; раны ему смазали медвежьим салом и на руках понесли его домой.

Вскоре Юлдыбай выздоровел. С тех пор в ауле его стали звать батыром, а двух его товарищей – трусами.

У одного уорка[4] был пшитль[5] и у этого пшитля жена злющая-презлющая. Он – слово, а она – два, да ещё замахнётся на него кочергой. Одним словом, не было от неё житья; и как бедняга ни старался, избавиться от неё никак не мог.

Однажды поехал он в лес за дровами и на обратном пути заметил в стороне от дороги глубокую яму. «Вот хорошо бы туда отправить свою злодейку!» – подумал пшитль.

Вблизи ямы он заметил яблоню со спелыми сладкими яблоками. «Вот и приманка! – смекнул пшитль. – Жёнушка ведь любит лакомиться яблоками». Первым делом он закрыл яму хворостом, а сверху набросал сена; затем хорошо потряс яблоню, отчего посыпалась сотня-другая яблок. Когда всё было готово, он сунул несколько яблок в карман и поехал домой.

– Где ты пропадал так долго, бездельник! – заслышал он свою сварливую жену, лишь только его арба[6] с дровами показалась на дороге. Поглядите на него, люди добрые! – Развалился, как уорк какой-нибудь!

Но и этого было мало сварливой бабе: она схватила старую кочергу, чтобы попробовать, крепко ли сидит на арбе её муженёк. А пшитль не растерялся, достал из кармана наливные яблочки и протянул жене.

– На-ка вон, прежде чем кричать, попробуй! Смотри, какие румяненькие! Как всё равно для тебя поспели! – сказал догадливый муж.

– Где ты их взял?

– Нашёл в лесу! Натряс-то их много, да пришлось бросить: на старой арбе столько не увезти. Хочешь, поехали в лес, там всё и соберёшь?

– Дело говоришь! Вези меня в лес утром пораньше!

Сказано – сделано. На рассвете уселись на арбе муж с женой и отправились в лес за яблоками. Дорóгой жена веселилась. Развеселился и муж и давай хвастаться перед женой:

– Другой бы мимо проехал! А я, знаю, что ты до яблок охотница, набрал тебе, да не бросил кое-как, а на соломке разложил, чтобы не сопрели. Всё сделал, чтобы тебя порадовать.

Когда они подъехали к яблоне, жена соскочила с арбы и ну бежать к яблоне с мешком. Лишь только она ступила, как полетела вниз, в глубокую яму.

Стоя на краю ямы, пшитль хорошо слышал, как его жена грохнулась на дно и как оттуда раздались её проклятия. Ухмыльнулся пшитль, а сам и в ус не дует; выручать её и не думает. Сел в арбу, повернул быков домой и поехал домой. Зажил пшитль без жены припеваючи.

На дне той ямы, куда свалилась злая жена, жило чудовище. Лишь только она его увидела, сейчас же набросилась на беднягу с бранью:

– Вот чёртово отродье! Уселось тут, человеку ступить негде! А ну-ка посторонись, иначе худо будет!

И давай его пилить и пилить, будто это муж, а не чудовище.

Так ругала она его с утра до вечера изо дня в день. Чудовище и рта боялось открыть. Только крестьяне, приезжавшие за дровами, слышали из ямы крик да брань, да крестясь, отходили подальше.

Однажды приехал в лес за дровами старик крестьянин. Услышал крик и решился подойти к яме. Заглянул туда и закричал:

– Чего разорались, черти?! Простым людям покоя от вас нет.

– Помоги, добрый человек! – взмолилось из ямы чудовище. – Совсем заела злая баба! Никакой жизни от неё нет

– Отчего не помочь?! Помогу, дай только клятву, что меня потом не обидишь!

– Да не только что не обижу, я тебе и, случись беда, пригожусь, – заголосило чудовище.

Крестьянин срубил длинную-предлинную ветку и опустил её на дно ямы. Чудовище вцепилось в неё когтями, и старик вытащил его из пропасти. А злая жена хотела было схватиться за ветку, да чудовище так мотнуло хвостом, что она отлетела в сторону. Так и осталась она одна на дне глубокой ямы.

Очутившись на земле, чудовище взвилось в воздух и приземлилось на верховья реки, протекавшей через ближайший аул[7]. Загородило своим телом страшное чудовище речку так, что ни одна капля воды не могла просочиться дальше.

Тяжко без воды стало несчастным жителям аула! Они, бедные, мучаются от жажды, скот ревёт, в ауле стоит стон и плач!

Один только старик, вытащивший чудовище из ямы, живёт припеваючи: придёт к чудищу, наберёт полные вёдра воды и уходит довольный. Видят соседи, что чудовище старика уважает, сказали об этом старейшинам. Те давай уговаривать старика помочь их горю – вернуть в аул воду. А за помощь ещё и кошелёк золотых пообещали. Старик согласился, взял деньги и отправился к чудовищу.

– Сделай милость! – попросил старик. – Пропусти воду в аул, ведь я тебя как-никак от злой бабы избавил. Пришёл твой черёд мне помочь.

– Что ж, – вздохнуло чудовище, – твоя правда, старик! Ты меня от гибели спас, отплачу и я тебе, отдам воду людям. И будем мы с тобой квиты.

Сказано – сделано. Бурным потоком устремилась вода вниз, да так, что чуть не затопила аул. Все жители рады-радёхоньки, сами напились, скот напоили, огороды полили. А воды-то ещё сколько хочешь!

А чудовище взвилось в небо, да и опустилось на верховья речки в другом ауле. Теперь там стоит стон и плач, так как воды нет ни для людей, ни для скота.

Прознали старейшины, что в соседнем ауле есть такой старик, который знается с чудовищем, запрудившим воду, пришли к нему с просьбой, да два кошелька золотых с собой прихватили. Помоги, говорят, брат, пусти воду в аул, погибаем!

Старик не прочь помочь. Взял деньги, пошёл к чудовищу:

– Чего народ жаждой – засухой мучаешь? Отпусти и в этот аул воду!

– Стой, старик, не кричи! – зашипело чудовище. – Мы же с тобой расквитались! Чего ты ещё от меня хочешь?!

– Пока ты в яме со злой женой сидел, у людей воды было вдоволь! Наверное, зря я тебя тогда вытащил. Сидел бы на дне да брань злой бабы слушал.

– Ну, ладно, что вспоминать то? Так и быть, пропущу воду. Но смотри, старик, уж больше меня не тревожь. Я тебе сполна за твою доброту заплатил.

– А ты впредь народ не мучай, и я докучать тебе не стану, – сказал старик и пошёл довольный домой с двумя кошелями золотых монет.

Радость пришла и в этот аул, поднялся радостный крик: и люди, и скот утолили жажду.

А чудовище тем временем понеслось в третий аул, запрудило и там воду. Явились к старику люди с просьбой помочь и их горю, принесли три кошелька золота.

Старик согласился и на их просьбу. Но чуял он, что в этот раз чудовище по доброй воле не отпустит воду. И решил тогда старик окончательно разделаться с чудовищем, чтобы больше не обижал он добрых людей.

Бежит старик к чудовищу, в рваной рубахе, с взлохмаченными волосами, кричит на бегу:

– Бегите, люди добрые, спасайтесь! Злая жена выбралась ямы, теперь всем нам достанется от неё, никого не помилует!

Услыхало чудовище крик старика, испугалось до смерти! «Ведь эта злая баба меня ищет! То-то мне от неё достанется! Если уж эта проклятая баба выбралась из ямы, нам двоим нельзя жить вместе на свете!»

Вскочило чудовище, взвилось высоко в небо и бросилось вниз с высокой. Ударилось чудище со всей силы об землю и убилось до смерти.

Вода снова потекла по своему руслу, и все люди навсегда избавились от ненавистного чудовища.

А умный старик построил себе прекрасную саклю[8], завёл быков, лошадей и целую баранту[9] и зажил себе на славу.

В одном ауле жили три умных брата; вели они хозяйство нераздельно и всегда вместе ходили на заработки. У них была серая лошадь, на которой они по очереди ездили на охоту.

Однажды случилось, что средний брат, вернувшись с охоты, забыл запереть на замок конюшню, в которой поставил лошадь. Утром лошади не оказалось. Очевидно, вор воспользовался оплошностью среднего брата. Но кто её украл? Начали три умных брата раскидывать умом, не смогут ли они по догадкам определить приметы вора.

– Я думаю – сказал старший брат, – человек, который украл у нас лошадь, среднего роста и курносый.

– Ну, если он среднего роста и курносый, – сказал средний брат, – то и борода у него рыжая!

– Если же, – добавил младший, – он среднего роста, курносый и с рыжей бородой, то и глаза у него серые!

– Пойдемте искать по этим приметам! – сказал старший.

И все братья с ним согласились

Отправились искать вора три умных брата и пошли, не разбирая, первой дорогой. Долго ли, коротко ли они шли, но им пришлось идти по полю, засеянному созревшим просом.

– По этой дороге, – сказал старший брат, – шёл верблюд, слепой на один глаз.

– И хромой, – сказал второй.

– И на нём лежали два бурдюка: один с молоком, а другой с мёдом, – сказал третий. Высказав друг другу свои предположения, они пошли дальше. Навстречу им – человек, который искал сбежавшего у него верблюда.

– Не видали ли вы верблюда? – спросил он.

– Видать-то не видали, но его приметы описать можем. – И они начали наперебой описывать приметы верблюда. Приметы оказались верными.

– Ну, если так, – сказал погонщик верблюда, – то не кто иной, как только вы его и угнали!

Стали братья отказываться и оправдываться. Погонщик не поверил и потащил их на суд и расправу в ближайший аул, в котором был знатный хан.

Призвали братьев к грозному хану, и он стал их допрашивать, как всё это случилось. Братья повторили сказанное в своё оправдание.

– Да как же это вы могли по догадкам рассказать приметы верблюда? – спросил хан, заинтересованный рассказами братьев.

– Очень просто, – ответил первый, – след верблюжий всегда заметен, а что он был слеп на один глаз, то это легко можно было узнать: верблюд шёл своей дорогой и щипал просо только с одной стороны – с той, где глаз был цел.

– А что верблюд был хромой, – сказал второй брат, – то нет ничего легче, как об этом догадаться: всякое животное приподнимает здоровую ногу выше хромой, а хромую волочит за собой и цепляется ею за землю; оттого и след идёт как бы бороздой.

– А что на верблюде лежали два бурдюка – один с молоком, а другой с мёдом, – сказал третий, – то и это можно было легко заметить: по правую сторону от дороги сидели на просе мухи, которые лакомятся молоком; стало быть, бурдюк с молоком висел справа; а что бурдюк с мёдом висел слева, – это видно было из того, что лакомившиеся мёдом пчелы сидели в просе с левой стороны.

Хана поразила необыкновенная догадливость братьев. Тогда он отправился в сад и вернулся оттуда со сжатым накрепко кулаком.

– Ну, угадайте теперь, что в моём кулаке?

– Предмет этот весьма твёрдый, – сказал первый брат.

– И круглый, – добавил второй.

– Ну, если он и твёрдый и круглый, – сказал третий, – то это – орех! – Хан раскрыл руку, и в ней действительно оказался орех.

Это ещё больше поразило хана, и ему захотелось ещё кое о чём расспросить умных братьев. Он пригласил их переночевать у себя. Братья согласились; их отвели в кунацкую и принесли им ужинать. Поужинав плотно, гости улеглись спать. Но хан, догадываясь, что они, прежде чем уснуть, станут говорить о том, что видели в продолжение дня, принялся их подслушивать.

– Ох, да и вкусная же была у нашего хозяина каша! – сказал старший.

– Только она отдавала мертвечиной.

– Да и баранина, – сказал второй, – была тоже вкусная, только от неё несло собачиной!

– Да и хан-то, кажись, добр и не глуп, – сказал младший, – но он выглядит простым человеком: должно быть, он простого звания! – С этими словами гости уснули.

Замечание младшего из братьев задело хана за живое. Недолго думая, он отправился к старухе матери и спросил её, какого он происхождения.

– Конечно, – отвечала старушка, – ты достойный сын твоего отца.

– Говори правду, иначе я с тобой расправлюсь по-своему: велю снести тебе голову.

Тогда старушка открыла сыну всю правду. Оказалось, что ханша и её рабыня родили в одну ночь: ханша родила дочь, а её рабыня сына; но так как старый хан был последним в своём роде, то, желая подарить ему наследника, ханша подменила детей: себе взяла мальчика рабыни и воспитала его вместо сына, а дочь отдала ей взамен.

Таким образом, предположение младшего брата, как ни тяжело оно было для хана, оказалось верным. Тогда хан решился проверить и два других утверждения братьев. Он велел немедленно позвать к себе управляющего и спросить его, отчего каша отдавала мертвечиной.

– Да, должно быть, оттого, что-просо-то скосили на могиле убитого в прошлом году человека! – Итак, сказанное старшим братом тоже оказалось правдой.

Теперь оставалось ещё проверить слова среднего брата относительно баранины. Сейчас же велел он призвать к себе пастуха.

– Что же тут удивительного, – сказал пастух, – в третьем году волк зарезал всех овец: остались только два барашка, и они погибли бы, если бы как раз в это время не ощенилась собака; я и заставлял сирот-барашков её сосать. Барашки уцелели, и вот от них и пошло всё стадо.

Хан узнал не только о своём происхождении, но и о том, что творилось у него в хозяйстве.

На следующий день, когда гости проснулись, хан велел их позвать к себе.

– Скажите откровенно, – сказал хан, – чего вы ищете?

– У нас украли лошадь; приметы-то вора мы знаем, но он нам пока не попадался на глаза. Нет ли его в твоем ауле?

Тогда хан велел собрать сход, и братья сейчас же узнали того, кого искали: среднего роста, курносый, рыжебородый и с серыми глазами. Хан приказал ему сейчас же возвратить лошадь, что он сразу же и исполнил. Вора наказали, а братья получили от хана богатые подарки. Вернувшись домой, они стали вести свое хозяйство по-прежнему, следуя пословице: один ум хорошо, а два лучше.

В Кавказских горах жил-был охотник Шамиль, храбрый и статный юноша, который охотой только и кормил себя и свою старушку мать. Однажды охотился он в густом лесу. Солнце уже клонилось к закату, а между тем ему ещё ничего не попадалось на глаза. Шамиль хотел уже возвращаться домой с пустыми руками, но какое счастье – он заметил на большой чинаре[10] орла необыкновенной величины. Шамиль прицелился и хотел уже спустить курок, как вдруг орёл молвил умоляющим голосом: «Не убивай меня, Шамиль! Я пригожусь тебе в беде. Вот тебе одно из моих перьев; когда тебе придётся плохо, согрей его на огне, и я тотчас явлюсь». Шамиль спрятал перо орла и пошёл дальше.

Немного погодя попалась ему дикая коза. Шамиль хватается опять за ружьё, но коза взмолилась человеческим голосом: «Пощади меня, Шамиль! Вот тебе волосинка от моей бороды; в случае опасности она тебе пригодится!» Шамиль взял волосинку и отправился дальше.

Сделалось уже совсем темно. Шамиль съел последний кусок хлеба, взобрался на развесистое дерево и заснул между двумя ветвями. Когда солнце встало, он соскочил с дерева и продолжал охотиться. Дичи ему не попадалось никакой, а между тем есть страх как хочется. Спустился Шамиль к морскому берегу и решил закинуть удочку. Вытащил необыкновенную рыбу с золотистой чешуёй. Золотая рыба стала его умолять человеческим голосом: «Отпусти меня, Шамиль! Я тебе пригожусь в беде. Вот тебе на всякий случай одна из моих чешуек!»

Шамиль взял чешую, отпустил рыбу и опять отправился в лес. В лесу ему попалась лиса. Шамиль прицелился, но лиса взмолилась: «Не трогай меня, Шамиль! Я тебе пригожусь в случае опасности. Возьми лучше волосинку из моего хвоста!» Сказав это, она выдернула из хвоста волосинку и отдала её Шамилю.

Голод донимает Шамиля сильнее и сильнее, и он пошёл уже по берегу моря, надеясь там что-нибудь раздобыть. Долго ли, коротко ли он шёл, но достиг незнакомого города. Войдя в городские ворота, он зашёл в бедную избёнку, в которой у очага возилась древняя старушка. Шамиль спросил у неё еды; оказалось, что и старуха сама сидит целый день без хлеба.

Недолго думая, Шамиль вынул золотой и послал её на базар за провизией. Скоро вернулась старушка и принесла всего вдоволь. Шамиль накормил и старушку, а когда оба они наелись досыта, он спросил её, что нового в их городе.

– Лучше и не спрашивай, дорогой гость! – вздохнула старушка.

Шамиль стал просить её, чтобы она рассказывала всё, о чём знает.

«В нашем городе, – начала свой рассказ старушка, – правит хан, у которого одна-единственная дочь. Есть у неё подзорная труба, в которую видит всё на земле, на небе и в море. Вот она и заявила отцу, что выйдет замуж только за того, кто сумеет так спрятаться, чтобы его нигде нельзя было найти. Прятаться можно всего три раза, а несчастный, которого она найдёт, будет казнён.

А красавица дочка хана такая, какой свет не видывал. Многие юноши из нашего города делали попытку добиться её руки, но были казнены. В городе слышны плач и стон, так как нет семьи, которая бы не лишилась одного или двух молодых людей. Вот и я оплакиваю двух сыновей, моих кормильцев. Ровно девяносто девять мужчин погубила злодейка! Одного не хватает до сотни. Как бы тебе, добрый человек, не пришлось испытать судьбу!»

– А что ж?! Попытаюсь и я, – сказал Шамиль и, простившись со старушкой, направился в ханский дворец.

Красавица-дочь хана сидела на расшитом золотом диване в окружении прислуги. Вскинув глаза на Шамиля, она надменно спросила, обращаясь к гостю:

– Сотый пожаловал?

– Поживём – увидим! – кротко ответил Шамиль.

– Если ты желаешь, – надменно сказала красавица, – рисковать из-за меня своей жизнью, то знай, что в эту ночь ты должен спрятаться куда хочешь, а днём я стану искать тебя.

В сумерки Шамиль вышел из дворца и, дойдя до окраины города, зажёг пёрышко орла. Явился к нему орёл.

– Сделай милость: спрячь меня как можно лучше! – попросил Шамиль.

Орёл, подхватив его своими когтями, поднял в поднебесье и унёс далеко в тёмные облака, где у него было гнездо; туда он посадил Шамиля и сам сел на него.

На рассвете ханская дочка стала осматривать в свою трубу всю поверхность земли. На земле нигде не оказалось Шамиля. Тогда она навела трубу на поднебесную высь, искала долго по всему воздушному пространству и, наконец, где-то далеко-далеко заметила гнездо, на котором сидел орёл; всмотревшись хорошенько, она увидела несколько шерстинок от папахи Шамиля.

– Вот он! – радостно закричала девушка.

Когда вечером явился Шамиль, ханская дочка рассказала ему в точности, где он прятался.

Опечалился Шамиль своей неудаче. Надеясь второй раз спрятаться лучше, вышел он из дворца и в кустарниках, за городом, зажёг шерстинку козы. Тут же явилась к нему коза.

– Спрячь меня как можно лучше! – попросил козу Шамиль.

Коза посадила его себе на спину и понесла с быстротой ветра чуть ли не на край света. Там она спрятала юношу за выступом в яме. Сверху улеглась сама, прикрыв его своим телом.

На следующее утро начала ханская дочь поиски. Долго искала она Шамиля, наконец, за скалой, под лежащей козой, заметила она край бешмета[11], который Шамиль по неосторожности забыл подвернуть.

Повторилось потом всё, как в первый раз.

«Вторая неудача!» – подумал Шамиль, грея у огня чешую золотой рыбки. Рыба, явившись к нему немедленно, повела его к берегу моря и вызвала оттуда огромную щуку; щуке она велела разинуть рот и, посадив Шамиля в её объёмистую утробу, послала её опять в морскую пучину.

На следующий день долго высматривала дочь хана в свою подзорную трубу, но всё напрасно: не было Шамиля нигде – ни на земле, ни в поднебесье. Она хотела уже признать себя побеждённой, но мать посоветовала ей направить трубу в глубину моря. Случилось так, что как раз в это время прожорливая щука, в утробе которой спрятался Шамиль, открыла пасть, чтобы поймать карася. Неудивительно, что дочка увидела беднягу.

Шамиль совсем пал духом. Злая дочь хана хотела уже приказать его повесить, как вдруг он вспомнил о волосинке лисицы:

– О, прекраснейшая дева! Я пришелец из чужой страны и гость в вашем городе, разреши мне в последний раз спрятаться – ещё раз попытать счастья!

Девушка согласилась.

Шамиль вышел за город и зажёг волосинку лисы. Прибежала лисица.

– А ну-ка, спрячь меня, да получше! – попросил лису Шамиль.

– Не беспокойся, Шамиль! Уж я так тебя спрячу, вовек никто не найдет!

Лиса уложила его под кустом и велела спать спокойно до тех пор, пока сама его не разбудит. А сама принялась рыть подземный ход до ханского дворца, в комнату ханской дочери.

На заре лиса разбудила Шамиля и велела ему ползти за собой. Вскоре они очутились в подполье комнаты ханской дочери, в таком месте, которое приходилось как раз под её ногами. Шамиль слышал каждое слово, которое произносила ханская дочь и её слуги. Было слышно даже, как шуршало её платье.

Сколько ни смотрела ханская дочь в подзорную трубу, где только ни искала храброго юношу – всё напрасно, его словно след простыл. Ей и невдомек, что он стоит под её ногами, чуть ли не в складках её платья. В отчаянии бросила она свою подзорную трубу об пол. А Шамиль слушает и знай себе посмеивается.

Когда стемнело, лисица вывела Шамиля из подземелья, и он отправился к ханской дочери.

– Однако тебе повезло, – сказала она недовольным голосом, завидев юношу, – ты так спрятался, что даже сам шайтан не смог бы тебя разыскать!

– В таком случае, могу ли я рассчитывать, что ты сменишь гнев на милость? – спросил Шамиль.

– Нет, – воскликнула ханская дочь и даже топнула от злости ногой, – прячься ещё раз, а мне позволь получше поискать тебя ещё один день!

Делать нечего. Шамиль согласился. Повторилось то же самое. Шамиль спрятался в прежнем месте. Конечно, все поиски девушки остались безуспешными. С досады она разбила свою трубу вдребезги!

Когда вечером Шамиль снова явился во дворец, недоступная красавица бросилась к нему, сказав: «Ты победил меня: я согласна быть твоей женой!»

На следующий же день отпраздновали свадьбу. Все жители города были необыкновенно рады, что избавились от тяжкого для них испытания, и таким образом свадьба ханской дочери сделалась всеобщим праздником.

Жил-был Мышонок. Жил, не тужил, но вдруг вздумал жениться. Он был очень гордым, спесивым, и ни одна мышка ему не нравилась, всех он считал недостойными себя. Он хотел взять в жёны дочь того, кто сильнее всех на свете.

Первым делом пошёл Мышонок к Месяцу, ночному светилу. Поговаривали, что нет сильнее него, раз он может развеять ночную тьму.

– Месяц! – крикнул Мышонок. – Я хочу взять себе в жёны дочь самого сильного на свете. У нас говорят, что ты всех сильнее. Давай породнимся с тобой?

– Верно говорят твои сородичи, я силён, – отвечал ему Месяц. – Везде проникает мой свет, в самые тёмные уголки и щели. Освещаю я всю землю по ночам. Но есть то, что сильнее меня. То, что заставляет мой свет тускнеть, исчезать и уступать место ему – великому светилу. Солнце сильнее меня. Иди к нему и, может, захочет оно с тобой породниться.

Отправился мышонок к солнцу.

– Солнце, – сказал Мышонок, – я хочу жениться на дочери самого сильнейшего на свете. Говорят, что ты самое сильное. Отдай свою дочь за меня!

– Правда, я могущественно, – отвечало Солнце. – Я освещаю всю планету. Ни месяц, ни звёзды не смеют светить при мне. Я дарю тепло и свет растениям, зверям и людям. Я дарю жизнь земле! Но есть то, что сильнее меня. Это Туча. Она может меня заслонить и лишить всех моего света. Отправляйся к ней.

Обратился Мышонок к Туче со своей просьбой. Думала Туча, думала и ответила:

– Верно сказало Солнце, я сильнее его. Растянусь на всё небо, покрою тёмным ковром, и мгновенно день сменится ночью. Закрою собой солнце, звёзды, месяц и луну. Я могущественна. Но сильнее меня Ветер. Налетит он, разорвёт, разбросает меня по небу… Иди к нему.

Пришёл Мышонок к Ветру. Рассказал ему о своём желании.

– Я могуч, я разрываю тучи, – заговорил Ветер. – Я властвую на просторе. Повелеваю погодой, призываю дождь. Но есть те, кто сильнее меня будут. Смотри! Видишь быков на пашне? Их всего двое, но я ничего не могу с ними поделать. Бредут они и будто не чувствуют моего дыхания, как бы я ни старался.

Прибежал Мышонок к быкам и захотел с ними породниться. Ответили быки:

– Нет животных сильнее нас, не подчиняемся мы Ветру. Но есть то, что и нас может одолеть. Зацепится Плуг за что-то, и не можем сдвинутся мы с места. Хоть четверо, хоть десяток нас. Плуг могущественнее нас будет.

Пришёл Мышонок к Плугу, поведал о поисках невесты.

– Я могучий, разрезаю сырую землю, стопорю быков, – заговорил Плуг. – Но существует то, что может и меня остановить. Это Корень. Я не в силах его перерезать. Иди к нему, Мышонок. Может там настигнет тебя счастье.

Добрался Мышонок и до Корня.

– Правду говорит Плуг, – сказал Корень, – не может он меня одолеть. Но есть то, что и мне страшно. Обыкновенная, даже самая маленькая Мышь легко перегрызает меня и может совсем со свету сжить. Она сильнее меня.

– Вот так дела! Сильнее мыши зверя нет! – воскликнул Мышонок и побежал к своим сородичам.

Вскоре состоялась весёлая мышиная свадьба самых сильных на свете зверей.

Жил на тундре ворон – старый и жадный. Мало еды на тундре – один мох да ягоды.

Летал, летал ворон – ничего не нашёл. С пустым брюхом домой воротился.

«Полечу, – думает, – к морю. Жирной морской пищи добуду!»

Вот прилетел ворон к морю, сел на камень. Тихо на море, ни одной волны не видно. Сидит ворон на камне, добычи ждёт.

Попалась ему камбала-рыба. А что еды в камбале? Сама сухая, и глаза с одного боку.

– Не хочу тебя, кособокая, – сказал ворон, – уж очень ты суха!

Убил ворон камбалу-рыбу и бросил назад в море. Упала в воду камбала. Пошли по морю волны.

Сидит ворон на камне, ждёт добычи.

Попался ему тюлень. Молодой тюлень, спина пёстрая, брюхо белое.

– Не хочу тебя, – сказал ворон, – уж очень ты молод, жиру не нагулял!

Убил ворон тюленя и толкнул ногой назад в море. Упал тюлень в воду. Ещё выше поднялись морские волны.

Сидит ворон на камне, добычи ждёт. Попался ему морж – старый морж, усатый, оба клыка сломаны.

– Не хочу тебя, – сказал ворон, – уж очень ты стар, мясо у тебя жилистое!

Убил ворон старого моржа и спихнул его назад в море. Упал морж в воду – потемнело море, поднялись волны горами.

А ворон всё на камне сидит, добычи ждёт.

Попался ему кит – большой, жирный, на спине плавник, будто парус. Лежит кит – хвост в воде, голова на берегу и рот открыт. Заглянул ворон киту в рот, а там рыбы всякой, как в неводе, полным-полно.

– Вот это по мне добыча! – сказал ворон и прыгнул киту прямо в рот. Наелся там рыбы досыта, а самую большую рыбу, самую жирную треску, с собой про запас взял.

Потом выскочил изо рта, крыльями взмахнул и домой на тундру полетел.

Летит ворон, а навстречу ему лиса бежит.

– Откуда, ворон, треску несёшь?

А ворон и не отвечает – будто не слышит.

– Знаю тебя, старого, – говорит лиса, – подобрал на берегу дохлую рыбёшку и рад!

Рассердился ворон, разинул рот:

– Врёшь ты, рыжая плутовка! Я нынче кита живого поймал!

Только он это крикнул – выпала треска у него из клюва. Подхватила лиса треску и убежала.

«Ничего, – думает ворон, – много ещё рыбы у кита во рту. Сыт буду!»

Замахал крыльями и полетел назад к морю. Прилетел ворон к морю, а на море буря шумит.

Качается на волнах кит – хвост в воде, голова на берегу, и рот открыт.

Прыгнул ворон киту прямо в рот.

А кит ударил хвостом по волнам, распустил плавник на спине, будто парус, рот закрыл и в море ушёл.

Вот и всё.

На берегу большой реки стоял домик. В домике жила старуха. С ней жила девочка – внучка, собачка лохматая да зелёная лягушка.

Девочке у старухи хорошо было. Старуха её любила, жалела, в хорошее одевала, хорошим кормила.

Собачке мохнатой похуже было. Старуха её не так жалела, остатками кое-как подкармливала.

А лягушке было совсем плохо. Не любила её старуха, совсем не жалела. Работать на всех заставляла, днём и ночью воду таскать посылала, а кормить – не кормила. Когда-никогда крошек ей со стола бросит.

Вот однажды старуха лягушку целый день ругала, а поесть и крошки не дала. Весь день лягушка голодная работала. Вечером послала её старуха за водой на реку к проруби. А у лягушки и сил уж нет. Позвала она с собой собачку.

Пришли они на реку, сели у проруби и давай плакать. Смотрят на луну и плачут. Плачет лягушка, приговаривает:

– Пожалей нас хоть ты, месяц! Ква-ква-ква!…

– Спустись, месяц, к нам с неба! Ква-ква-ква!..

– Возьми нас с собачкой к себе! Ква-ква-ква!..

Вот плакали они, плакали, месяц их и услышал. Услышал, пожалел и спустился вниз с неба. Спустился он к реке, забрал лягушку с собачкой, посадил на себя и мигом наверх взлетел, на место стал.

А старуха воды ждала, ждала, – не дождалась, пошла на берег. Смотрит – нет на реке ни лягушки, ни собачки. Искала, искала их старуха, не могла найти. Смотрит на луну, – а на луне её лягушка с собачкой играют.

Стала тут старуха плакать:

– Я ли вас не кормила, я ли вас не жалела, я ли вас не любила. Ты, лягушка, дороже всех мне была!..

Сколько она ни плакала, всё же осталась без работников.

А лягушка с собакой с тех нор на луне и живут. Всегда их там видно.

Жила-была мышка. У самого озера жила, на берегу. А в озере том рыбаки рыбу ловили. Вот раз пообедали рыбаки и оставили корочку хлеба.

Прибежала мышка, схватила корочку да и спихнула в воду, а сама села на неё и поплыла по озеру, будто в лодке.

Плывёт мышка, а по берегу заяц бежит.

– Мышка, мышка, короткая ножка, возьми меня с собой!

Ну, мышка и взяла его. Вдвоём на корочке поплыли.

Плывут, плывут, а по берегу лисица бежит. Бежит и кричит:

– Мышка, мышка, короткая ножка, возьми и меня с собой!

Мышка и её взяла. Втроём поплыли.

Плывут, плывут, а по берегу медведь идёт. Увидел медведь корочку, остановился.

«Чьё оно, – думает, – судёнышко по морю бежит?»

Видит – мышкино. Он и закричал:

– Мышка, мышка, короткая ножка, возьми и меня с собой!

– Ну, возьмём!

И взяли. Опять поплыли. Плывут по озеру все четверо. А на берегу волк сидит.

«Чьё оно, судёнышко, по морю плывет? – думает волк. – Кто ему хозяин?»

Видит – мышкино судёнышко. Он и давай просить:

– Мышка, мышка, короткая ножка, толстое стёгнышко, возьми с собой уж и меня!

Мышка, толстое стёгнышко, всех с собой забирает. Взяла и волка. Плывут все пятеро.

Долго ли плыли, коротко ли плыли, лиса и говорит:

– Сидим, сидим, – кто похуже, того съедим!

Схватили они медведя и съели. Вчетвером дальше поплыли.

Долго ли плыли, коротко ли плыли, лиса опять говорит:

– Сидим, сидим, – кто похуже, того съедим!

Волк-то и рад:

– Кого будем есть?

А лиса ему:

– Тебя, волчище, тебя длиннохвостище!

Съели волка. Втроём остались.

Долго ли плыли, коротко ли плыли, а лиса опять своё:

– Сидим, сидим, – кто похуже, того съедим!

Ну, съели зайца.

Остались вдвоём – мышка да лиска.

Лиска и говорит:

– Мышка-хозяйка, а теперь кого будем есть?

Испугалась мышка и скорей к берегу причалила. Причалила к берегу и – шмыг в нору. А корку с собой утащила.

Сидит и ест. А как съест корку, тут сказке и конец будет.

Жила на земле рыбка. Не в воде она тогда ещё жила, на земле. Было у неё трое детей.

Один раз заболела рыбка. Лежит, бедная, в своём чуме[12], подняться не может. Плачут её дети, день и ночь плачут. А рыбке уже совсем худо.

Вышла старшая дочка из чума, стоит, плачет да смотрит, не пройдёт ли кто, не поможет ли матери.

И вот прилетела ворона, села на дерево возле чума. Спрашивает:

– О чём ты, рыбка, плачешь?

– Заболела у нас мать, уже два месяца в чуме лежит, встать не может – вот я и плачу.

Говорит тогда ворона рыбке:

– Не плачь, я её вылечу. Выходите все из чума.

Я одна в чум пойду, лечить рыбку буду. Если закричит мать, – не слушайте, звать вас будет, – не ходите. Криком из неё болезнь выйдет, сразу станет здоровой рыбка-мать.

Послушались дети, отошли подальше на берег моря, а ворона в чум вошла.

Глядит ворона – в углу лежит больная рыбка. Стонет рыбка, худо ей.

Подскочила ворона, разинула клюв, стала клевать больную рыбку.

Закричала рыбка:

– Детки мои, где вы? Помогите, детки, клюёт меня ворона!

Услыхали дети, побежали в чум, а старшая сестра говорит им:

– Нельзя нам входить в чум. Сказала мне ворона: «Если кричать будет мать, – не слушайте, позовёт, – не приходите». Криком из неё болезнь выйдет. Вылечит её ворона.

Послушались дети, не пошли в чум. Кричит, стонет рыбка-мать:

– Помогите мне, детки! Убивает меня ворона! Скорей, детки!

Всё слышат дети. Больно их сердцу. Страшно. А в чум войти не смеют.

И вот замолчала мать, тихо стало.

Вышла из чума ворона. На дерево уселась. Клюв чистит. А дети скорей в чум побежали. Видят – лежат в углу косточки. Слышат – смеётся с дерева ворона;

– Глупые рыбы! Вот как я их обманула.

Горько заплакали рыбки. Потом кости матери на берег вынесли, в воду бросили и сами тоже в море ушли.

Только от берега отплыли, старшая рыбка выглянула из воды и говорит вороне:

– Убила ты, съела нашу родную мать. Да не радуйся! Теперь сама пропадёшь, никуда тебе не спрятаться.

Ударила хвостом по воде старшая рыбка. Поднялась вода, прибывать стала. И вот затопило море землю, затопило деревья.

Некуда сесть вороне. Летала, летала она и упала в воду.

А в воде накинулись на неё рыбки, по кускам, по косточкам растащили.

С тех пор рыбы в воде стали жить. И теперь живут.

Подружились однажды кошка с белкой. Прожили вместе целое лето. Вот осень пришла, холодно стало. Потом снег пошёл. Говорит белка кошке:

– Холодно, дружок, стало. Пора на зиму тёплый дом делать.

– Где же мы с тобой тёплый дом будем делать? – спрашивает кошка.

– На дереве хорошо бы, – говорит белка.

– Нет, под землёй лучше, – говорит кошка. – По деревьям зимой лазить трудно, замёрзнут у меня лапки.

Так и порешили. Стала кошка землю рыть. Вырыла землянку. Вот дом и готов. Ну, а если кошка дом сделала, так она дому и хозяин.

Улеглись друзья в землянке. Тепло им. Только согрелись, вдруг слышат – какой-то тяжёлый зверь поверху ходит, в дом ломится. Посылает кошка белку:

– Выйди, – говорит, – посмотри, кто там пришёл.

Вышла белка, посмотрела. А там медведь. Испугалась белочка, однако виду не подала, спрашивает медведя:

– Ты, дедушка, что тут делаешь?

– Землю рою.

– Зачем роешь?

– А вот разрою твой дом и съем тебя.

– Ты подожди, дедушка, не рой, я пойду хозяину своему скажу.

– А хозяин твой кто такой?

– Хозяин мой, – говорит белочка, – самый важный хозяин.

– А как его звать?

– Ой, дедушка, не спрашивай! Боюсь и выговорить.

Призадумался медведь, а белка побежала в землянку и говорит кошке:

– Медведь пришёл, хочет дом наш разрыть и нас съесть. Пропали мы с тобой.

А кошка говорит:

– Ну, зачем пропадать! Ты пойди скажи медведю: хозяин велел тебе лося убить и сюда притащить. А не притащишь, – худо тебе будет.

Вышла белка из землянки и говорит медведю:

– Сердится мой хозяин, велит тебе, медведю, лося убить и сюда притащить. А не притащишь, – худо тебе будет.

– Ну, – говорит медведь, – это дело не большое.

И пошёл лося убивать. Убил лося, на спину взвалил и к землянке принёс.

Встречает его белка.

– Ты, – говорит, – здесь подожди, а я к хозяину сбегаю, скажу.

Побежала белка в землянку.

– Ну как, – спрашивает кошка, – принёс медведь лося?

– Принёс. Целого!

– Поди скажи ему: пусть ещё оленя принесёт, да побыстрее чтобы.

Вышла белка. А медведь сидит, устал.

– Ну, дедушка, хозяин тебе ещё дело делать велит.

– Какое такое дело?

– А вот какое дело: оленя принести, да поскорее.

– Ну, это дело маленькое.

Побежал медведь, торопится, вприпрыжку пустился. Убил оленя, на спину взвалил и к землянке принёс. Белка в землянку бежит.

– Ну как, – спрашивает кошка, – принёс медведь оленя?

– Принёс. Целого!

– Ну, поди теперь скажи ему: пусть уходит подальше да никогда больше сюда не показывается!

Пошла белка. Сказала. А медведь-то и рад: легко отделался. Побежал скорей прочь.

А кошка с белочкой смеются:

– Теперь нам на целый год еды хватит!

У одного человека было два сына. После его смерти они разделились, один разбогател, а другой жил в горькой нужде.

– Чем горе хлебать, пойду-ка утоплюсь, – рассудил бедняк про себя.

Пришёл он к реке, увидел на берегу опрокинутую лодку, лёг под неё и стал думать. Думал, думал и раздумал топиться.

– Ещё одну ночь проночую под лодкой, – сказал. Не успел уснуть, как к лодке подошли трое и начали разговор:

– Ну, расскажите теперь, кто что замышляет? – спросил кто-то.

Вот начал один:

– У одного попа дочь два года больна. Я знаю, чем её вылечить. Надо собрать листья чёрной травы, напоить её отваром, и она выздоровеет.

– А ты что знаешь? – спросили другого.

– Для постройки моста через море строители ставят столбы. Но только поставят – в полночь те столбы уносит водой. Я знаю, как их укрепить: нужно опустить в яму под каждый столб по серебряной монете, тогда никакая сила их не возьмет.

Спросили третьего:

– Ты что знаешь?

– Недалеко отсюда в эту реку брошена бочка с золотом. Чтобы вытащить бочку, нужно бросить в воду лист травы-неувяды. Как только бросишь, бочка сама выплывет.

Так поговорили и ушли. Всё, о чем они говорили, мужик слышал. Теперь он совсем раздумал топиться. Вернулся домой и начал собирать листья чёрной травы. Собрал, отварил и пошёл лечить дочь попа. Поп сразу и спросил его:

– Не знаешь ли лекарств? У меня дочь уже два года больна.

– Дочь твоя за три дня поправится, не пожалей только ста рублей, – говорит мужик.

– Если вылечишь, – я двести рублей уплачу, – говорит поп.

Мужик как сказал, так и стало: поповна выздоровела. Поп обрадовался, отдал ему двести рублей и угостил как следует. Мужик вернулся домой. Немного погодя пошёл к строителям. Не успел он поздороваться, как те жалуются:

– Вот ставим столбы для моста, но не успеваем отвернуться, как их водой сносит. Уж давно бьёмся, а придумать ничего не можем.

Мужик-то знает, как укрепить столбы. Он немного подумал и говорит:

– Уплатите мне триста рублей, укреплю столбы.

– Сумей только, дадим и пятьсот.

Он взял серебряные монеты и опустил в каждую яму под столбы. Строители проснулись утром и видят: столбы как были поставлены, так и стоят. Пришлось отдавать мужику пятьсот рублей. Пришёл мужик домой и радуется, сколько у него теперь денег! Пошёл искать траву-неувяду. Собрал листья и пошёл к реке, чтобы вытащить бочку с золотом. Как бросил лист, бочка сама и выплыла. Взял он бочку и пошёл домой. Дома решил высыпать золото в амбар, а пудовки[13] нет. Пришлось идти к богатому брату и просить пудовку. Позднее он выгреб из бочки золото и понёс пудовку обратно, оставив на дне её несколько золотых монет. Богатый взял пудовку, увидел на дне золото и удивился.

– Откуда ты столько золота взял? – спрашивает брата.

– Хотел утопиться, – говорит бедняк, – пошёл к речке и лёг под лодку. Ночью пришли на берег трое и мне: там-то, на таком-то месте лежит бочка с золотом. И научили, как выкатить её. Я всё сделал так, как они говорили, и нашёл целую бочку золота.

– Ну, браток, спасибо тебе, теперь и я пойду, – говорит богатей.

Пришёл он к реке и, как говорил бедный брат, лёг спать под лодку. Лежит, тяжело дышит, а сам боится, как бы его не обнаружили воры. Вот слышит – идут трое. Остановились недалеко от лодки и стали прислушиваться.

– Возле нас кто-то чужой притаился, – говорит один из них.

Все трое подошли к лодке, подняли её и вытащили богача. Тот и слова сказать не успел, как взяли его за ноги, за руки и кинули в воду. Тут и смерть богачу пришла.

Пошёл на охоту Сергевань – сын Сергея, внук Андрея, правнук Матвея, праправнук Эвана, прапраправнук Пеура. Идёт по старым отцовским, дедовским, прадедовским, прапрадедовским тропам. Идёт день, другой, третий. Всю еду, что с собой из дому взял, пришёл – ни одного зверя не убил.

Рассердился Сергевань:

«От деда слышал, от отца слышал – в этих местах диких оленей много, только бы стрел хватило! А теперь одни тропы истоптанные остались…»

Тут Сергевань увидел ещё тропу. Давно, верно, по ней никто не ходил, вся травой заросла. Сергевань на эту тропу свернул.

Шёл, шёл и подошёл к избушке, поросшей мохом. У избушки на камне сидит старуха. Старая-престарая старуха. Увидала охотника и говорит:

– Вот и привела тебя тропа ко мне, Сергевань!

Сергевань удивился.

– Здравствуй, бабушка, – сказал, – никогда я тебя не видел, не знаю, кто ты такая.

– Ты не знаешь, – отвечает старуха, – я знаю. Я твоего прапрапрадеда прапрапраневеста.

Видит Сергевань – старушка совсем худая, одна кожа да кости. Может, давно ничего не ела, голодная. Порылся в кисе, на самом дне нащупал сухую корку, дал старушке.

Старуха взяла корку, принялась сосать. Корка-то сухая, а зубов нету.

Сергевань спрашивает:

– Ты, верно, в молодости красивой была?

– Красивой не красивой, а молодой всё-таки была.

– Почему же ты замуж не вышла за моего прапрапрадедушку?

– А вот потому и не вышла: я говорю – холодно, он говорит – жарко, я ему – снег, он мне – дождь, я скажу – направо, он идёт налево. Эх, Пеур, Пеур, как бы мы с тобой хорошо жили, если бы ты хоть раз мне уступил!

Сказала так старушка и заплакала. До того горько и жалобно заплакала, что Сергевань не выдержал и тоже заплакал.

Тогда старуха засмеялась и говорит:

– А ты чего плачешь над тем, что целый век назад случилось? Смотри – услышат вороны, разнесут по всей тундре, будут над тобой смеяться все, у кого рот есть.

Так поговорили, посмеялись-поплакали, поплакали-посмеялись и легли спать.

Встали утром, Сергевань говорит:

– Надо на охоту идти, а зверя в тундре нет. Перевелись в тундре олени.

Старуха говорит:

– Есть звери. Не перевелись в тундре олени.

– Как же есть! – рассердился Сергевань. – Я три дня шёл, по сторонам смотрел – ни одного не убил.

– Не так шёл, не туда смотрел, – стоит на своём старуха. – Вот твой прапрапрадед, мой прапрапражених, оленей песней подманивал, а когда к зверю крался, заходил с наветренной стороны, чтобы ветер в спину дул. Вот у твоего прапрапрадеда…

Не стал Сергевань дослушивать, схватил лук и стрелы и выбежал из избушки.

Полдня ходил Сергевань по тропам и без троп. Всё песни пел – оленей подманивал. Наконец устал петь, замолчал. Тут и увидел оленя. Зашёл с наветренной стороны, только начал подкрадываться, олень махнул хвостом и ускакал.

Очень сердитый вернулся Сергевань к старушке.

– Всё ты мне не так рассказывала! – кричит.

А старушка смеётся.

– Ты, прапраправнук, совсем такой, как твой прапрапрадед, мой прапрапражених. Я одну сказку сказываю, он другую к концу ведёт. Не дослушал ты, Сергевань, с утра, послушай вечером. А я с того слова начну, с которого ты из избушки убежал: вот у твоего прапрапрадеда… потому и добычи не бывало. Песней зверя не приманишь – только отпугнёшь. Ветер со спины человеческий запах зверю несёт. Зверя надо скрадывать тихо, а ветер пусть тебе в лицо дует, твой запах подальше от зверя отгоняет.

Засмеялся Сергевань от радости.

– Ну, – говорит, – сейчас опять на охоту пойду. По-твоему буду делать.

– Эх, Сергевань, Сергевань, прапраправнук своего прапрапрадеда! Куда ты на ночь глядя собираешься? С вечера спать ложатся, на охоту утром идут.

В этот раз послушался Сергевань.

Лёг спать, чуть свет на охоту отправился.

Идёт тихо, не идёт – крадётся. Увидал вдали оленя, песца увидел. Зашёл с подветренной стороны – так, чтобы ветер в лицо дул. Подобрался поближе, не торопясь натянул тетиву, стрелу выпустил.

К вечеру пришёл с богатой добычей. Поели они со старушкой мозг из оленьих костей. Сергевань говорит:

– Эй, прапрапраневеста моего прапрапрадеда, нету у меня ни матери, ни бабушки, иди ко мне жить, будешь мне вместо матери, вместо бабушки.

Покачала старушка головой.

– Нет, Сергевань, целый век я тут прожила, здесь деревья на моих глазах выросли, камни мохом пркрылись. Сам знаешь – каждую птицу в своё гнездо тянет, каждый зверь в свою нору бежит. Никуда я отсюда не пойду.

– Что ж, – говорит Сергевань, – можно и по-другому. Ты ко мне не идёшь, я к тебе приду. Возьми меня в прапраправнуки.

Так и зажили они вместе – старый ум, молодая сила. Песни в лад пели.

Решил как-то старый охотник женить сына. Женить не долго, а вот как жену хорошую выбрать? Чтобы добрая была, хозяйка заботливая, бережливая. Думал, думал и придумал.

Продал он связку шкурок, а купил голубых бусин. Крупных. Красивых. Сложил их в мешочек, сыну велел собак запрячь и поехал.

Приехал в одно селение, остановил упряжку и так закричал:

– Эй, девушки, кто хочет бусину голубую получить?

Сбежались девушки, заблестели у них глаза. А старик на ладони держит голубую бусину, всем показывает, дальше говорит:

– Даром не отдам и много просить не стану. Шьёте вы одежду своим отцам и братьям, тащите мне у кого какие обрезки остались. Кто больше обрезков принесёт, тому и бусина достанется.

Девушки обрадовались. За такую бусину целую шкурку отдать не жалко, а этот приезжий только обрезки, никчёмный товар просит. Каждая в свою ярангу[14] кинулась. Собирают меховые обрезки, торопятся. Вы бы и мигнуть не успели, а девушки опять старика окружили. Одна в подоле обрезки притащила, другая в охапке, третья на нартах[15] целый ворох привезла.

– Ну, всё тут? – старик спрашивает.

– Всё, – отвечают девушки.

Начал старик товар смотреть.

– У тебя обрезков много, да мелкие. У тебя крупные, да мало их. Вот у этой возьму, ей бусину отдам.

И отдал бусину той, у которой целая куча крупных обрезков была. Зажала счастливица бусину в кулаке, подружки на неё с завистью глядят, а старик дальше поехал.

Отъехал от стойбища, дорогую свою покупку в сугроб выкинул и погнал собак вперёд.

Быстро несётся упряжка, а ещё быстрее летит по тундре весть: едет бусинный хозяин, меняет у девушек меховые обрезки на бусы.

Добежали собаки до второго стойбища, а бусинному хозяину уже встреча готова. Посреди стойбища разложили девушки свой товар, будто пять племён на большой торг съехались. Только товар у всех один – меховые обрезки.

Недолго тут старик задержался. Посмотрел, поглядел, вздохнул, сказал:

– Ай, девушки, ай, хозяюшки, видно, хорошо кроите, ладно шьёте! Замуж станете выходить, выбирайте добычливых охотников, чтобы шкурок на вас напаслись.

Отдал бусину по уговору, за стойбищем обрезки, что выменял, в сугроб закопал, дальше едет.

Скоро большое стойбище завиднелось, старик к нему упряжку направил. На краю стойбища маленькие девочки на снегу топчутся, высматривают. Увидели его, побежали между ярангами с криком.

– Едет! Бусинный хозяин едет!

Из каждой яранги девушки с меховыми обрезками выходят. Да что девушки! Старухи и те на торг приковыляли.

Думают: может, приезжий старую с молодой перепутает, на обрезки, что всю жизнь копили, польстится.

Все лоскуты перебрал бусинный хозяин, наконец дошёл до той девушки, у которой самый большой ворох был. Присмотрелся попристальней – оказывается, девушка целую лисью шкуру на куски разрезала.

Задумался старик – неужели этой бусину отдавать? А девушка улыбается, на других лукаво поглядывает, радуется, что перехитрила всех.

Но тут вдруг приметил старик ещё одну девушку, что далеко в стороне стояла. Верно, подойти поближе не смеет. Бусинный хозяин сам к ней подошёл. Быстрым взглядом всё разглядел. Кухлянка[16] на ней кусочками оленьего меха расшита, узор непростой, красивый. Хоть и не новая кухлянка, но опрятная. Торбаса[17] с разноцветными вставками – сразу видно, что эта девушка из лучших мастериц лучшая. Да и собой хороша.

– Ты что ж в стороне стоишь? – спросил у неё приезжий. – Разве не хочется тебе бусину получить?

– Хотелось бы, только менять не на что, – тихо сказала девушка. – Вот два лоскутка, да и те подружки подарили.

– А своих неужели нету?

– Я больших лоскутков не оставляю, сколько ни крою, узенькие полоски отрезаются. Вот такие, – и разжала кулак.

На ладони лежали узенькие-преузенькие ремешки, что ни в какое дело уже не годны.

Старик спросил:

– Что ж ты так скупо кроишь?

– Отца жалею, – девушка сказала. – Не молод он, на охоту ему уже трудно ходить.

Повернулся старик к толпе девушек, крикнул:

– Расходитесь все по ярангам, я свой торг кончил! Бусину этой девушке отдаю. Мало у неё лоскутков, да дорого стоят.

Отдал он ей самую большую, самую яркую бусину и сказал:

– Подожди, никуда её не нашивай.

Может, к этой бусине ещё другие прибавятся. Жди в скором времени гостей.

И уехал. В сторону своего стойбища направил собачью упряжку.

Приехал. Сын вышел собак распрягать. Отец ему говорит:

– Получше собак накорми. Издалека они вернулись, а долго им отдыхать не придётся. Теперь вдвоём поедем жену для тебя сватать. Нашёл я тебе невесту. Много девушек перевидал, красивых, словно ясные звёздочки, она среди них – что незакатное солнце. Всю твою жизнь осветит и мою старость пригреет.

У края леса, у края тундры стояла, говорят, рубленая избушка. В ней женщина с тремя сыновьями жила. Два старшие сильные были, а младший – Куначжи его звали – всё на печи лежал. Не ходил совсем, не держали его ноги. Отчего так, сам не знал и мать не знала. А если и знала, ничего не говорила.

Мать всегда с Куначжи дома сидела, разве только за хворостом в лес сходит. А братья всё по лесу бродили, у речки дневали. Дичи добудут, рыбы наловят, сами наедятся, объедки домой несут. С утра уйдут, вечером вернутся.

Так и в тот день, с которого наша сказка начинается. Первый раз Куначжи проснулся, когда братья на тихой зорьке промышлять собирались. Дождался он, пока хлопнула за ними дверь в избушке, и опять уснул. Второй раз проснулся – снаружи буря бушует. Дверь избушки настежь распахнута, всё тепло выдуло, и печь уже остыла. Куначжи позвал мать, она не откликается. Хотел он сам слезть с печки, чтобы дверь закрыть, да не сумел, упал на пол. Бок ушиб, руку ушиб, однако пополз к порогу.

Дополз, опёрся о порог руками, глянул направо. Увидел подобные ворчливому тощему медведю буреломы, увидел подобные голодному изогнувшемуся волку кривые пни.

Посмотрел налево – свою мать увидел. Стоит она, за угол избушки держится, вверх глядит. Вдруг блеснула молния, грянул гром. Зажмурился Куначжи, а когда открыл глаза, матери уже нет на том месте, где стояла.

– Мама! Мама! – позвал Куначжи.

То ли послышалось ему, то ли ветер прошумел, то ли и правда мать ответила:

– Приходи ко мне, сынок!

– Куда приходить, мама? – закричал Куначжи.

Только ничего больше не услышал.

Заплакал тут Куначжи. Кое-как дверь прикрыл, забился в угол, братьев ждёт.

К вечеру вернулись братья. В избе не топлено, в углу убогим щенком Куначжи свернулся.

– Куначжи, почему лежишь на полу? – спрашивают братья.

– Упал с печки.

– Почему в избе холодно?

– Ветер раскрыл дверь, тепло выдул.

– Где же мать?

– Не знаю.

И рассказал, что видел.

Выбежали братья из избушки, кругом обежали. Не нашли ни следа, ни знака. Ни с чем вернулись. Затопили печь, Куначжи накормили, поели сами и легли спать. Братья спят, Куначжи всю ночь проплакал.

Утром Куначжи говорит:

– Надо к матери идти.

– А куда идти? – спрашивают братья.

– Не сказала она, – отвечает Куначжи.

– Как найдёшь, если следа нет! Где искать?

– Может, я след увижу, – говорит Куначжи. – Посадите меня в сельницу и везите.

Старшие братья так и сделали. Посадили Куначжи в сельницу – корыто, над которым мать муку просеивала. Привязали к ней крепкий ремень и потащили младшего брата по лесу, по тундре.

Братья идут, под ноги себе глядят. Куначжи в сельнице сидит, по сторонам смотрит. В первый раз вольный свет видит! На западе видит землю с яркими цветами, с подобной кривому ножу осокой. На востоке видит землю с пестреющими лесами. На юге краснеют горы. На север глянет – там снега белеют.

Сколько дней так шли, столько ночей ночевали, а на трижды третий день подошли к старому, заглохшему озеру, что густо поросло высокой травой.

Куначжи говорит:

– Тут остановимся. Надо траву рвать.

– Зачем? – спрашивают братья.

– Потом увидите. Ну, начинайте, я пока посплю.

Спит Куначжи. Братья не столько работают, сколько не работают. Куначжи проснулся – стоит высокая трава, как стояла, лишь кое-где проплешины виднеются. Младший брат говорит:

– Мало вы наработали. Верно, я только чуточку вздремнул.

– Какое там! Ты долго спал, – старшие отвечают, – а мы работали, не разгибались. Трава очень жёсткая, устали.

– Устали – поспите.

Братья повалились, захрапели.

А когда глаза раскрыли – на сухом озере ни одной стоячей травинки не осталось. Вся сорвана, вся собрана, зелёной горой возвышается.

– Ну, отдохнули? – говорит Куначжи. – Теперь новая работа есть. Траву я всю повыдергал, не такая уж она жёсткая. Однако руки у меня заболели, спина заныла. Я спать лягу, а вы из травы верёвку вейте.

Второй раз Куначжи просыпается.

Рядом братья лежат. Валяется возле них на земле маленькая, тоненькая верёвочка. А куча травы будто не тронута. Вздохнул Куначжи, сам взялся за дело.

Долго ли, коротко ли спали братья, долго ли, коротко ли работал Куначжи – разбудил их, когда в куче ни одной травинки не осталось. Толстая травяная верёвка три раза вокруг озера змеёй обвилась.

Удивились братья. Стало им стыдно. Спрашивают:

– Говори, что дальше делать?

– Вон видите дерево? Выкопайте его с корнями и принесите сюда.

Пошли братья. Скоро вернулись.

– Очень толстый ствол у дерева, – говорят, – глубокие корни, длинные ветки. Не можем его выкопать.

– Ну, подтащите мою сельницу к тому дереву.

Подвезли его братья. Куначжи толкнул дерево, оно до земли наклонилось. Ухватил за нижние сучья, с корнями выворотил. Потом взял конец верёвки, привязал к вершине лежащего дерева, а дерево в небо швырнул. Летит оно всё выше и выше, корнями вверх, вершиной вниз. Травяную верёвку за собой тащит. Долетело дерево до неба, вросло в него корнями. С вершины его верёвка свисает до самой земли.

Удивляются братья: откуда у худоногого Куначжи, что век на печи пролежал, столько силы? А Куначжи говорит:

– На Земле следа нашей матери нет. Значит, на небе она. По этой верёвке подымемся.

Опять удивляются братья: откуда у худоногого Куначжи, что белого света не видел, столько ума?

Полезли все трое. Лезут. Братья себе ногами помогают. Куначжи только руками перебирает.

Поднялись на небо. Куначжи смотрит – бегут во все стороны серебряные дороги, блестят, переливаются под солнцем. А братья кругом себя глянуть боятся, всё вниз, на землю, смотрят.

Куначжи говорит:

– Надо идти мать искать!

– Никуда мы не пойдём, шагу не ступим. Тут хоть верёвка к земле тянется, не так страшно.

– Что ж, – сказал Куначжи, – придётся мне самому идти. По этим красивым дорогам, может, пойдут мои ноги.

Подполз к серебряной дороге, встал на неё. Встал, стоит, держат его ноги. Потом шаг ступил, другой… И пошёл, как будто весь свой век ходил. Только раз обернулся, братьям крикнул:

– Ждите меня здесь три года. Если жив буду, вернусь. Если хоть на один день опоздаю, – значит, в живых меня нет. Тогда спускайтесь по верёвке на землю. Вспоминайте меня добром.

– Хорошо, будем ждать три года, – ответили братья. А друг другу сказали: – Видно, не простой человек наш Куначжи, а мы и ведать не ведали!

Развели они костёр, сели у огня, приготовились ждать три года.

Идёт Куначжи по серебряной дороге. Сколько дней, сколько ночей идёт, только он один знает. Наконец до перекрёстка дорог дошёл. Смотрит – стоит маленькая избушка. Стены у неё серебряные, крыша серебряная. Вертится-крутится избушка, то одна сторона её на солнце блеснёт, то другая. А у избушки сидит красавица. Лицо у неё белое, как летнее облачко, щёки нежные, как тучка на восходе.

– Куда идёшь? – спрашивает красавица у Куначжи.

– Ищу свою мать, – отвечает он.

– Напрасно ты её здесь ищешь, – говорит девушка. – Что тут делать женщине с Земли? Оставайся в моей избушке или назад иди.

– У тебя не останусь и назад не пойду, – говорит Куначжи. – Мать меня звала. На Земле я следов её не нашёл, значит, здесь должна она быть.

– Может, так, может, не так, – сказала девушка. – Позади тебя дорога длинная, впереди ещё длинней. Зайди в избушку, отдохни, поешь.

Послушался её Куначжи, вошёл в избушку. Поел, чем девушка его угостила, отдохнул немного и опять в путь собрался.

Девушка ему на прощанье сказала:

– Нету здесь твоей матери. Если мне не веришь, спроси у моей старшей сестры. А идти к ней надо по дороге, что направо ведёт.

Пошёл Куначжи направо. Шёл, шёл и пришёл к избушке. Если бы Куначжи сам дорогу ногами не мерил, подумал бы, что на месте стоит, до того избушки похожи. И девушка подле неё такая же красивая. Только щёки у этой девушки не нежные, как облачко на утренней заре, а яркие, как туча на закате. Глаза у неё мерцают, словно первая звезда в темнеющем небе.

Рассказал ей Куначжи, куда идёт, кого ищет.

Девушка ввела его в избушку, накормила, напоила, потом сказала:

– Не напрасно ты мать ищешь. Здесь она, её злой Гром с земли унёс, взаперти держит. Хочешь освободить, убей Грома.

Тут она сняла со стены острый меч, Куначжи подала.

– Иди всё прямо, никуда не сворачивай. Увидишь сполохи[18], тоже не сворачивай. Увидишь всадника на белом быстроногом коне, тут остановись. Это и есть Гром, твой обидчик. Он с коня соскочит, подойдёт к тебе, а ты ударь его мечом.

– Не побоюсь! – сказал Куначжи и пошёл по дороге.

Шёл, шёл, смотрит: играют впереди сполохи. Меняют цвет с красного на зелёный, с синего на жёлтый. Если вглядеться, чего только в них не увидишь: и леса, и горы, и луга с цветами, и озёрные края. Смотрит Куначжи, однако не останавливается, дальше идёт.

Вдруг показался всадник на белом коне. Изо рта коня огонь пышет, из ноздрей искры летят. Тут Куначжи остановился. И всадник коня остановил, соскочил с седла, подошёл. Выхватил меч Куначжи, как девушка ему говорила, и ударил всадника.

Блеснуло что-то, загремело раскатами. Куначжи меч из рук выпустил, упал лицом вниз, ничего больше не помнит. Долго ли лежал, мало ли лежал, тоже не знает. Наконец открыл глаза – кругом ничего нет, расстилается белый снег, сколько глаз хватает.

– Тут мне, видно, и погибнуть! – сказал Куначжи.

– Так тебе и надо! – раздался голос над белой равниной. – Не спросил, не сказал сам, чего хочешь, а меч поднял!

Дочерей облаков послушался, а они тебя обманули.

Замолк голос. Такая тишина настала, что слышно, как снежинки пересыпаются. Встал Куначжи, побрёл по глубокому снегу. Ноги в сугробах вязнут, хоть ползи, как двадцать лет ползал.

Упадёт – тонкий наст руки до крови режет. Совсем выбился из сил Куначжи.

– А ведь и вправду погибну здесь! – говорит себе.

– Погибнешь! – сказал тот же голос.

Куначжи выпрямился, кулаком невидимому погрозил.

– Не погибну! Мать я должен найти. Она меня звала, может, плохо ей.

– Не надо было дочерей облаков слушаться! – опять сказал голос. – Ты виноват.

– Так ведь мать не виновата! – закричал Куначжи.

– Это ты правду сказал, – ответил голос. – Тогда иди. Увидим, твёрдо ли ты решился.

Куначжи идёт. Снега меньше стало, кое-где земля виднеется. Ногам легко ступать. Обрадовался Куначжи – теперь дойдёт он!

И вдруг заблестело, заплескалось перед ним озеро. Большое озеро, ни вправо, ни влево берега не видно, а впереди чуть чернеет берег. Не замёрзло озеро, вал по нему ходит, ветер с гребней пену срывает.

Остановился Куначжи, что делать, не знает. Потом сказал:

– Путь к матери не назад, а вперёд лежит. Только как по воде пойду, утону ведь!

И прислушивается – не даст ли какого совета голос. Нет, молчит голос. Видно, надо самому решаться.

– Будь что будет, пойду!

Тут голос сказал:

– Иди, не утонешь.

Ступил Куначжи ногой на воду – ногу не замочил. Ступил другой – твёрдо. Под его ногами вода льдом становится, на шаг впереди замерзает, на шаг позади опять плещется. Так Куначжи всё озеро пересёк. Вышел на берег – перед ним дорога лежит, гладкая, серебряная.

Быстро зашагал Куначжи. По гладкой дороге будто сами ноги его несут. Вон и сполохи вдали. Отливают красным, синим, зелёным, каждый миг меняются. То словно леса встают, то горы вздымаются, то открываются широкие реки…

Дошёл до самых сполохов Куначжи, до того места, где встретил всадника на белом коне. Остановился, не знает, то ли тут ждать, то ли дальше идти. Постоял – нет никого, дальше пошёл.

Сколько прошёл, Куначжи не считал, и мы не мерили. Наконец увидел просторный дом с восемьюдесятью окнами. Подошёл он к нему, с десятью золотыми балками высокий порог переступил. Очутился на золотом полу, по которому с приглядкой ходят, на цыпочках переступают. Красивый дом, с нарядной карнизной печью, с певучей скамьёй, с говорящей сказки лежанкой.

Тут выбежала к нему женщина, закричала:

– Куначжи пришёл! Сыночек мой пришёл на своих ногах!

Куначжи смотрит, глазам своим не верит – и мать его это, и нет. Красавицей она стала, какой, видно, смолоду была. Куначжи её такой не помнил. А голос ласковый сразу узнал.

Мать сына на певучую скамью усадила, сама рядом села. О том говорить тали, что Куначжи знал, мать не знала. Рассказал Куначжи, что с ним было, что видел, что слышал, что делал. Всё выслушала мать, потом головой покачала:

– Ох, сыночек, нехорошо ты сделал! Ты отца своего убить хотел!

– Как отца? – закричал Куначжи.

Мать сказала:

– Всё тебе расскажу, ты послушай.

И стала она говорить, о чём сама знала, о чём Куначжи не знал.

Много лет назад это было. Мать кочевала с мужем своим и двумя маленькими сыновьями. По лесу на оленях они ехали. Вдруг напал на них медведь. Мужа насмерть придавил, на мать бросился. Тут бы ей конец пришёл, да загремел среди ясного неба гром, слетела молния, убила медведя. А перед молодой женщиной появился всадник на белом коне. Начал он заботиться о ней и её детях, не дал им от голода, от холода пропасть. Прожили так год, и родился у них мальчик Куначжи. Стал Гром в дорогу собираться, сказал, что не может больше оставаться на Земле, к себе на небо должен вернуться. Целый год грозы нигде не было, плохо это для всего растущего, для всего живущего. Пообещал прийти, когда сможет. И приходил. Три раза за эти годы приходил, всё с собой звал. А куда пойдёшь, когда сын худоногим родился, как его бросишь! В последний раз Гром ей так сказал, так уговаривал: «Сын наш вырос. Если любит тебя, станет искать. Доберётся до неба, тут я ему помогу, будут его ноги ходить, не зная усталости». Женщина послушалась мужа, унёс он её. Только и успела она крикнуть: «Приходи ко мне, сынок!»

– Это я слышал, мама, – сказал Куначжи. – Вот я пришёл к тебе.

– Хороший ты сын у матери, – сказала женщина. – А что отец скажет, надо его спросить.

– Где же он, мама?

– Не знаю, где сейчас. У него дел-забот много.

Стал Куначжи жить с матерью в просторном доме с восьмьюдесятью окнами. Дрова ей рубил, воду носил, во всём помогал.

Однажды на рассвете услышал Куначжи тяжёлые раскаты. Затряслись стены, золотые балки золотым звоном зазвенели. Потом разом всё стихло. Куначжи подумал: «Верно, это мне во сне почудилось!»

И опять заснул. А уже когда солнце поднялось, пришла мать, сказала:

– Вставай, сынок, твой отец на белом коне домой вернулся. Тебя зовёт.

Пошёл Куначжи к своему отцу Грому. Гром ему говорит:

– Оказался ты добрым сыном. Теперь сам выбирай: хочешь – с нами живи, хочешь – на Землю возвращайся.

Куначжи отвечает:

– Вижу, матери хорошо живётся.

Защитник ей не нужен. А земному человеку на Земле лучше. И братья меня у края неба ждут. Я им пообещался через три года вернуться.

– Верные ты слова сказал, – говорит Гром. – Иди к братьям. Только сначала выбери из того, чем я владею, себе долю.

Три амбара стояло на широком дворе у Грома. Гром подвёл Куначжи к первому амбару, двери перед ним открыл.

Глянул влево Куначжи – замерцал у него в глазах лунный блеск. Глянул вправо – ослепил его солнечный блеск. Это груды серебра, груды золота у Грома в амбаре лежат.

– Бери, сколько унесёшь, – сказал Гром.

Куначжи головой покачал.

– Не надо мне золота, не надо серебра.

– Значит, не хочешь богатства? – говорит Гром и ведёт его к другому амбару.

В том амбаре семицветные радуги в углу свалены, молнии белым и малиновым огнём светят, ветры из кожаных мешков рвутся.

Куначжи и тут головой покачал:

– Нет, отец, и отсюда ничего не возьму. Да тебе и самому это нужно.

– И могущества, значит, не хочешь, – отец сказал. – Ну что ж, сам я тебя подарком наделю. Тот подарок в третьем амбаре.

Удивился Куначжи: совсем пуст третий амбар, только посредине лежит палочка небольшая с тремя сучками.

Поднял палочку Гром, отдал Куначжи, сказал:

– Когда скучно тебе станет, когда тоска на душу ляжет, вынь любой сучок, посмотри в дырочку. И в беде тебе эта палочка поможет.

Попрощался Куначжи с отцом, с матерью попрощался и отправился в обратный путь.

Быстро шёл, к братьям спешил.

Ноги его устали не знали. Вот уже сполохи перед глазами из цвета в цвет переливаются. Куначжи только самую малость на них полюбовался, дальше спешит. Серебряная дорога перед ним расстилается, будто сама из-под ног назад убегает. Дошёл до избушки. Вертится-крутится она, то одна сторона, то другая блеснёт. Сидит перед избушкой старшая сестра, дочь облаков. Куначжи ей говорит:

– Хочу у тебя спросить, знала ли ты, что Гром мой отец, что мать жена ему?

– Знала, – отвечает девушка.

– Зачем же ты мне меч дала, правды не сказала? Ведь я мог отца убить, мать вдовой сделать!

– Теперь скажу тебе правду. Не должен был Гром земную женщину себе в жёны брать. Не место ей на небе. Вот почему я тебе в руки меч дала, почему тебя научила его на Грома поднять.

– Моя мать никому зла не желает и тебе не желала.

– Может, и так, – сказала дочь облаков. – А только что сделано, то сделано. Гром мне теперь не простит.

Возьми меня с собой на землю.

– Что ж, – ответил Куначжи. – Если хочешь, пойдём.

Пошли вдвоём. Долго ли, коротко ли идут, дошли до той серебряной вертящейся избушки, где младшая дочь облаков живёт.

– Куда идёшь? – спрашивает младшая сестра у старшей.

– На землю иду, хочу там пожить.

– Возьми и меня с собой.

Теперь втроём идут. Куначжи быстро шагает, девушки по серебряной дороге скользят, будто летят над ней.

Наконец до братьев дошли.

Братья уже в путь собираются, костёр потушили.

– Разве три года миновали? – Куначжи у них спрашивает.

– Всего три дня осталось. Мы уже думали, ты погиб. Чего зря время терять! – отвечают братья.

А сами с красавиц глаз не сводят.

Стали по верёвке вниз спускаться.

Первыми красавицы, потом старшие братья. Куначжи ждёт, пока все ногами земли не коснутся.

Спустились красавицы, спустились братья. Куначжи наверху только за верёвку схватился. Братья на красавиц посмотрели, друг на друга глянули.

Старший среднему шепнул:

– Пускай Куначжи на небе останется. Разве плохо ему там? А мы на красавицах женимся.

Пока средний брат успел головой кивнуть, старший уже верёвку поджёг. Высохла травяная верёвка за три года, побежал по ней огонёк, будто жёлтая птичка крылья расправила, вверх полетела. Куначжи по верёвке вниз спускается, огонёк по верёвке вверх бежит. Как раз на середине встретились. Тут потух огонёк. Остался Куначжи между небом и Землёй.

Посмотрел вниз. Далеко Земля, а всё-таки видно, как братья с красавицами прочь убегают. Висит Куначжи, что делать, не знает. Ветер его раскачивает, дождь сечёт. Вдруг вспомнил Куначжи про подарок отца своего, Грома.

Взял палочку, приставил к верёвке. Расти стала палочка, до самой Земли дотянулась. По ней и спустился Куначжи.

А палочка какой была, такой опять сделалась. Сел Куначжи на траву, палочку на колени положил. Стал вспоминать, что давно было, что недавно случилось. До двадцати лет кормили его братья и о матери заботились. А сейчас обманули, зло против него замыслили. Обо всём забыли, увидев красавиц.

Даже про мать не спросили, – нашёл ли её Куначжи, плохо ли, хорошо ли ей? Дочери облаков – они сами что облака переменчивы. На них Куначжи не в обиде, они уже его обманывали. А братья?.. На братьев Куначжи, как на себя, надеялся.

Скучно ему стало, тоска на душу легла. Вдруг палочка будто сама на его коленях перекатилась. Вспомнил Куначжи, что отец говорил. Взял палочку в руки, вынул верхний сучок, посмотрел в дырочку. Разом обо всех своих думах забыл. Смотрит, оторваться не может.

Увидел Куначжи широкую тундру, ненецкие чумы, нарты, оленей. Чумов много, оленей не сосчитать. В расшитых одеждах люди, мясо едят, в бубны бьют, веселятся… И у Куначжи на душе стало весело, легко стало.

Вложил он верхний сучок на место, средний сучок вынул. Увидел горные места, увидел лесные места. Узнал, как живёт народ хантэ, как народ эвенков живёт-охотится. Как пушнину они добывают, как перегоняют оленьи стада с пастбища на пастбище. Трудятся, не жалея сил, зато и повеселиться умеют. Возле чумов игры играют, борются, смеются… Смотрит Куначжи, и так ему самому весело, будто он с ними вместе наперегонки бегает, оленей арканом ловит, из луков в цель стреляет.

Потом вынул третий сучок. Увидел вековую тайгу. По тайге река Енисей течёт, широкая река, глубокая. Лодки плывут, пароходы. На пароходах русские люди. Выгружают они товары на таёжные берега – красивые материи, муку, вино. А люди, что живут в лесах, несут им пушнину. Грузят на пароходы мамонтовые бивни, оленьи шкуры, песцов, горностаев, выдр, белку… Русские люди вино пьют, вином угощают, песни поют… А пароходы бегут вверх по течению, вниз по течению. Дым из их труб валит, над тайгой стелется.

Нагляделся Куначжи, налюбовался. Задумался. Потом песню запел. Всё, на что насмотрелся, в песне рассказывает.

– Однако, – сказал себе, – я песенным человеком стал! Если сам побываю в тех местах, что видел, ещё лучше петь буду.

Встал Куначжи, палочку под мышку сунул и пошёл. Где только не побывал, где только свои песни не пел, каких краев своими ногами не измерил, с какими людьми словом не перемолвился!..

А однажды на долгом песенном пути повстречались ему братья. Бегут братья, что под ногами, не видят, всё вверх смотрят. Споткнутся, упадут, глаз от неба не отрывают. А по небу два лёгких облачка плывут. Это за ними братья гонятся.

– Что, – спрашивает Куначжи, – и вас дочери облаков обманули?

– Обманули! – отвечают братья. – Бросили нас, а не отпускают, за собой манят.

И опять бежать пустились.

Пожалел их Куначжи, да что сделаешь! Дальше пошёл.

Сто лет живёт, весь век песни поёт, людей радует.

Жил-был птичий хан, и была у него злая, властная жена. Что захочет она, то и делает, а хан и слова сказать боится. Вздумала раз злая ханша испробовать птичье мясо. Приказал хан исполнить волю жены. Всякого птичьего мяса отведала ханша, а всё ей мало.

– Всякого птичьего мяса я отведала, вот только не пробовала мяса филина. Хочу теперь попробовать мяса филина, – сказала она мужу.

Послал хан за филином быстрого ястреба. Разыскал ястреб филина и передал приказание хана:

– Тебя хан зовёт к себе. Задумала ханша твоё мясо отведать.

Подумал филин и говорит:

– Не могу днём лететь, глаза ничего не видят. Ты иди, а ночью и я явлюсь к хану.

Улетел ястреб, передал хану слова филина. Прошла ночь, прошёл день, а филина всё нет. Ханша сердится и хана попрекает:

– Какой же ты птичий хан, раз к тебе филин не является! Скоро ли я попробую его мяса?

– Скоро, скоро, – отвечает ей хан. – Вот наступит ночь, он и прилетит.

Прошёл день, и прошла ночь, а филина всё нет как нет.

Переполох в стойбище хана. Птицы-прислужницы пищат, боятся на глаза ханше попадаться, не ровен час, заклюёт злая ханша.

Наконец, на исходе третьей ночи, явился к хану филин. Спрашивает его разгневанный хан:

– Почему ты, лупоглазый, медлил, когда я тебя звал?

– В первую ночь я попал на большую сходку. Вот потому и задержался, хан мой, – отвечает спокойно филин.

– А что там было? – заинтересовался хан.

– Спорили – каких деревьев после бури больше бывает: сваленных или устоявших.

– И каких же деревьев больше? – продолжает любопытствовать хан.

– Сваленных больше, хан мой.

– А почему больше?

– Потому что ветер согнул много деревьев, и они тоже считаются сваленными, хан мой.

– Ну хорошо, а где ты был во вторую ночь? – спрашивает филина хан.

– Задержался я на большой сходке, хан мой.

– О чём же там спорили? – опять заинтересовался хан.

– Спорили о том, чего в году больше бывает: дней или ночей. Решили, что ночей в году больше, чем дней.

– А почему?

– Потому что в пасмурный день солнца не видно, и он тоже считается ночью, хан мой.

– Ну хорошо, а где ты был этой ночью?

– Уже вблизи от вашего аала[19] задержался я ещё на одной большой сходке, хан мой.

– О чём же там спорили? – полюбопытствовал хан.

– Спорили – кого на земле больше: мужчин или женщин. Решили, что женщин больше, чем мужчин.

– А почему женщин больше? – удивился хан.

– Потому что мужчины, которые выполняют глупые прихоти, не могут считать себя мужчинами, хан мой.

– А к ханам это тоже относится?

– Относится, хан мой, – смиренно ответил филин и закрыл в знак покорности свои круглые, как плошки, глаза.

Засопел хан и стал думать:

«Зря я подчинился своей жене и истребил много птиц».

И запретил хан своей ханше с тех пор убивать птиц. А птицы радовались и благодарили мудрого филина.

Шёл один старик из селения и встретил юношу. Юноша спросил его:

– Чьё это селение?

Старик ответил:

– Это селение одного скупого богача.

Удивился юноша и спрашивает опять:

– Почему вы называете его скупым?

– А потому, что я живу в этом селении много лет и никогда не видел, чтобы богач ел что-нибудь днём. И все, кто с ним вместе живёт, не знают, когда и что он ест.

– Этого не может быть.

– Нет, это правда. Пусть я умру, если это ложь.

Тогда юноша сказал:

– Я не только разузнаю, какая у жадного богача пища, но и возьму себе в жёны его дочь.

– Где тебе, не выйдет у тебя, – ответил старик. – Не один мужчина этого добивался, но уходил ни с чем, а тебе и вовсе не удастся.

– Я сумею, – сказал юноша и пошёл в селение.

Поздним вечером незаметно подошёл он к задней стене кибитки скупого богача и лёг там. Долго лежал. В селении уже все уснули, не спал лишь скупой богач, в его кибитке горел огонь.

Заглянул юноша в щель и увидел: старик палит на огне задние бараньи ножки, а дочь его печёт пресные лепёшки. Поглядел, поглядел и пошёл в кибитку.

Старик услышал шаги и спрятал бараньи ножки под рубашку, а дочь спрятала лепёшки под подол.

Вошёл юноша в кибитку и говорит:

– Шёл я к вам в селение и по пути увидел в степи кровожадного змея, как раз такого, как бараньи ножки под рубахой у старика. Взял камень и ударил им змея. Тогда змей полетел и стал как раз таким, как лепёшки под подолом у дочери старика.

Богач испугался, молчит, а бараньи ножки всё-таки не показывает.

Тогда юноша сказал, что идти ему ночью некуда и потому придётся ему здесь переночевать. Нечего делать, пришлось богачу согласиться.

Лёг юноша, а богач не ложится. Вот богач решил, что юноша уснул, и говорит жене:

– Надо выжить этого юношу, не то он наболтает про нас. До утра я сожгу его сапоги и утоплю в колодце его лошадь. А сейчас сделай мне ещё лепёшку, я выйду во двор и съем, а то этот шайтан не даст спокойно поесть. Откуда его только к нам принесло!

На рассвете, когда богач ещё спал, юноша встал, взял свои сапоги и поставил их на место сапог богача, а его сапоги поставил к себе, вышел из кибитки, взял чёрную лошадь богача и обсыпал её мукой, а свою белую выкрасил чёрной краской. Вернулся после этого в кибитку и лёг спать.

Проснулся богач, схватил сапоги. Потом взял свою лошадь и утопил её. А подумал, что утопил чужую лошадь.

Ранним утром богач будит юношу и кричит:

– Эй, твои сапоги сгорели!

Юноша встал и говорит:

– Мои сапоги не сгорели, вон они стоят, я их сразу узнаю, они рваные.

Взял свои сапоги и надел. Богач остался без сапог. Тогда богач опять кричит:

– Эй, твоя лошадь утонула!

А юноша спокойно отвечает:

– Моя лошадь учёная, у неё хватит ума, чтобы не утонуть в колодце. Вы ошибаетесь.

– Нет, я не ошибаюсь, пойдём посмотрим.

Вышли из кибитки. Юноша обмыл свою лошадь водой, и она опять стала белая.

– Видите, моя лошадь белая, а ваша – чёрная, значит, это моя лошадь.

Так богач остался без лошади. Побежал он скорее домой и говорит жене:

– Пропал я, дай мне скорее лепёшек, я с собой возьму, в степи поем, а то этот шайтан не даст мне спокойно поесть.

Вынула жена лепёшки, старик взял и уже хотел положить в карман, да не успел.

Юноша вошёл в кибитку и спрашивает:

– Куда это вы, старик, собираетесь?

– На работу иду.

– Ну тогда прощайте. – И протянул старику руку. Нечего делать старику, бросил он со злобы лепешки, схватил косу и выбежал из кибитки.

Юноша поднял лепёшки, съел, а потом пошёл вслед за стариком. Догнал его в степи и говорит:

– Старик, ваша дочь взяла мой бешмет[20] и никак не отдаёт, я бы давно уехал из селения.

Разозлился старик, испугался, что юноша теперь всем наболтает про его дочь, и говорит:

– Бери, шайтан, и свой бешмет, и мою дочь вместе с ним.

Юноша скорее вернулся в кибитку и говорит:

– Старик разрешил мне взять в жёны вашу дочь. Если вы не верите, то спросите у него сами.

Старуха кричит, ругается, не отдаёт дочь. Пришёл старик, юноша и говорит ему:

– Старик, мамаша не даёт мне в жёны дочь.

– Отдай, старуха, – сказал жадный богач, – пусть проваливает отсюда, шайтан.

Юноша взял дочь богача в жёны и жил с ней счастливо.

Когда-то в одном ауле жил-был дровосек. Приехал он однажды в лес. Рубит себе дрова, песни поёт. Вдруг из тёмной чащобы вышел к нему навстречу шурале (леший). Весь он покрыт чёрной шерстью, длинный хвост извивается, длинные пальцы шевелятся, длинные лохматые уши тоже шевелятся. Увидел шурале дровосека и захохотал:

– Вот с кем я сейчас поиграю, вот с кем я сейчас посмеюсь! Как тебя зовут, человек?

Дровосек понял, что дело плохо. Надо что-то придумать. И говорит:

– Меня зовут Прошлый Год.

– Давай, Прошлый Год, с тобой поиграем, пощекочемся, – говорит шурале, – кто кого перещекочет.

А все шурале ох мастера щекотаться! Как от такого уйти?

– Некогда мне играть, у меня работы много, – говорит дровосек.

– Ах так! – сердится шурале. – Не хочешь со мной играть? Ну тогда я тебя так закружу в лесу, что ты никогда из него не выберешься!

– Ладно, – говорит дровосек, – буду играть, только ты сперва помоги мне вот эту колоду расколоть. – Размахнулся он и всадил топор в колоду. Она треснула. – Вот теперь помогай, – кричит дровосек, – суй скорей пальцы в трещину, чтобы она не закрылась, а я ещё разок ударю!

Глупый шурале сунул пальцы в трещину, а дровосек быстро дёрнул топор. Тут пальцы лешего крепко защемило. Дёрнулся он, да не тут-то было. А дровосек схватил топор и был таков.

Закричал шурале на весь лес. Сбежались на его голос другие шурале.

– Что с тобой, что кричишь?

– Пальцы Прошлый Год защемил!

– Когда защемил? – спрашивают шурале.

– Сейчас защемил, Прошлый Год защемил!

– Тебя не поймёшь, – говорит один шурале. – Сразу у тебя и сейчас и прошлый год.

– Да, да! – кричит шурале, а сам дёргает пальцы. – Прошлый Год, Прошлый Год! Догоните его! Накажите его!

– Как можно догнать прошлый год? – говорит другой шурале. – Как его можно наказать?

– В прошлом году защемил, а сейчас вдруг закричал. А в прошлом году что молчал? – спрашивает его третий шурале.

– Разве теперь найдёшь того, кто тебя защемил? Это ведь было так давно! – говорит четвёртый шурале.

Глупый шурале ничего не мог им растолковать, и все шурале убежали в лесную чащу. А он взвалил колоду на спину и ходит до сих пор по лесу и кричит:

– Пальцы Прошлый Год защемил! Пальцы Прошлый Год защемил!

Жила-была женщина. С утра до вечера она работала, чтобы накормить и одеть трёх своих дочерей. И выросли три дочери быстрые, как лани, лицом похожие на светлую луну. Вышли девушки замуж и уехали.

Прошло несколько лет. Тяжело заболела мать, и посылает она к своим дочерям белочку.

– Скажи им, милая, чтобы ко мне поспешили.

– Ох, – вздохнула старшая, услышав от белочки печальную весть. – Я бы рада пойти, да мне надо почистить грязные тазы.

– Почистить тазы? – рассердилась белочка. – Так будь же ты с ними навсегда неразлучна!

И тазы вдруг вскочили со стола и обхватили старшую дочь сверху и снизу. Она упала на пол и выползла из дома большой черепахой.

Прискакала белочка ко второй дочери.

– Ах, – отвечала та. – Я сейчас побежала бы к матери, да очень занята: надо мне к ярмарке холст наткать.

– Ну и тки теперь всю жизнь, никогда не останавливаясь! – сказала белочка. И вторая дочь превратилась в паука.

Младшая дочь месила тесто, когда белочка постучала к ней. Дочь не сказала ни слова, даже не обтёрла рук, побежала к своей матери.

– Приноси же ты всегда людям радость, любезное дитя, – сказала ей белочка, – и люди будут любить тебя, детей твоих и внуков, и правнуков.

И правда, третья дочь жила много лет, и все её любили. А когда пришла пора ей умереть, она превратилась в золотую пчёлку.

Всё лето день-деньской собирает пчёлка мёд людям… А зимою, когда всё вокруг гибнет от холода, пчёлка спит в тёплом улье.

Жил в селе бедный старик, и был у него сын Ахмад. Вот собрался старик умирать и зовёт к себе сына.

– Мальчик мой, – говорит, – хочу я перед смертью оставить тебе завещание.

Удивился сын.

«Какое, – думает, – завещание может оставить мой бедный отец, если всю жизнь работал, не покладая рук, а добра не нажил?»

А старик вздохнул и говорит:

– Хочу, чтобы было у тебя в каждой из соседних деревень по дому.

Ещё больше озадачили эти слова Ахмада.

«Какие дома, если и наш-то не сегодня, так завтра развалится?»

А старик продолжает:

– Не спеши, сынок, с людьми первым здороваться, пусть сначала они тебя поприветствуют. Вот тогда и сам шапку снимешь да поклонишься.

Призадумался сын:

«Совсем плох мой несчастный отец. Как это я могу ни с того ни с сего возгордиться? От меня в первый же день все отвернутся, да ещё и невеждой назовут».

Старик взял сына за руку.

– И последний мой наказ, – ешь всегда вкусно…

Что-то ещё хотел добавить. Но вздохнул в последний раз и умер.

Поплакал сын, погоревал, а делать нечего – работать надо. Пора в поле ехать, пахать.

Запряг Ахмад свою тощую кобылку. Видит – по улице люди идут, все его знают чуть ли не с пелёнок, с каждым нужно поздороваться. Вспомнил завещание отца. Как его нарушишь?! Вернулся Ахмад в дом, сел за стол и сам про себя рассуждает:

«И чего это я в поле собрался? Ведь отец перво-наперво наказывал позаботиться о доме в каждой деревне».

И столько он думал, что ему есть захотелось. Нашёл Ахмад корку чёрствого хлеба. Уже собрался укусить, да вспомнил: отец велел есть вкусно, а тут корка чёрствого хлеба.

Уже свечерело, а Ахмад всё думает, как жить дальше. Слышит – в дверь стучат. Входит в дом странник с ног до головы в дорожной пыли, пустая сума за плечами.

– Проходи, добрый человек, – говорит ему Ахмад, – моим гостем будешь. Угол у меня всегда найдётся. Только вот за угощение не взыщи: кроме этой чёрствой корки, в доме ничего нет.

– Отчего так? – спрашивает странник.

– По родительскому благословению живу, – отвечает Ахмад. – Но и эту корку нельзя мне грызть. Отец завещал есть вкусно. Нельзя мне и в поле ехать. Да и как ехать, если надо о доме в каждой деревне подумать? Отец не велел мне первым ни с кем здороваться, а всех добрых людей стороной не обойдёшь.

Грустно улыбнулся странник.

– Мудрый, – говорит, – человек был твой отец. Верный ты сын и достоин отца своего. Да не так ты его понял. Вот что я тебе скажу: сейчас ложись спать, а утром поднимайся с зарёю и поезжай в поле. Об остальном не печалься. Всё придёт само собой.

Ещё предрассветный туман не рассеялся, а Ахмад был уже на ногах. Выехал за ворота. Глядит – никого нет. Версту проехал – никого. Уже и село позади – ни одного встречного. Повеселел Ахмад. «Повезло, – думает, – или я первым на селе проснулся. Надо и завтра так же сделать».

К полудню вспахал и заборонил он свой клочок земли. Посеял рожь. Ещё отрадней на душе стало. Хотел прилечь на меже, передохнуть немного, но видит – идёт к нему через поле человек. Испугался Ахмад: «Теперь-то уж точно придётся мне первому здороваться!» И хотел было спрятаться. Да куда там! Человек сам шапку снял.

– Здравствуй, добрый человек, – говорит. – Хорошо ты работаешь. А вот у меня лошадь пала. Теперь и делянка моя недопахана, и рожь не посеяна, и, видно, голодать моим ребятишкам всю зиму.

– Не бывать тому, – говорит Ахмад. – Где твоя делянка?

– Да вот она, за полем, у соседнего села.

Солнце на закат пошло, когда Ахмад с новым своим другом бросили в землю последние семена и наконец-то сели передохнуть.

– Как мне отблагодарить тебя? – спросил человек. – Просто так я тебя, Ахмад, не отпущу. Пойдём ко мне. И пусть отныне мой дом станет твоим. Двери в этом доме для тебя всегда будут открыты.

– Сегодня не могу, – говорит Ахмад, – мне бы засветло в своё село успеть. Но есть у меня теперь дом в вашем селе, вот что главное!

– Тогда уважь, возьми на дорогу лепёшку, – попросил человек. Она из тех же семян, из того же зерна, что мы с тобой сеяли.

Первым выехал в поле Ахмад, вернулся в село последним. А люди всё примечают. Любят люди добрых и работящих. Каждый рад поприветствовать Ахмада, о здоровье справиться.

Приехал Ахмад домой. Сел за стол. Стал жевать лепёшку да отцовское завещание вспоминать. Тут и напутствие странника само собой вспомнилось. А лепёшка после трудного денька такой вкусной показалась – слаще мёда!

Однажды весной встретились медведь, волк, собака и заяц. Они пожаловались друг другу на то, как плохо жилось им зимой: было холодно и трудно добывать пищу. И стали они держать совет.

– Давайте жить вместе, так будет лучше! – сказал медведь.

Все согласились с этим. Построили они избу на лесной поляне и начали жить вместе. Как-то раз медведь говорит:

– Друзья, пора готовиться к зиме: надо бы купить нам корову. Собака будет пасти ее. Глядишь, к зиме наберем батман[21] масла.

Остальные охотно согласились с медведем. В тот же день они пошли на базар, продали шкурки убитых ими зверей и на вырученные деньги купили корову.

Собака каждый день выводила корову на поляну и пасла её, а волк каждый вечер доил её. Заяц выведывал, где лучше трава для коровы, а медведь распоряжался всем хозяйством.

Так прошло всё лето, и к осени друзья собрали целый батман топлёного масла.

– Надо поставить батман с маслом в избу, под крышу, – сказал медведь. – Пусть никто пока не трогает масло. Когда наступит зима, будем брать его понемногу и жарить картошку.

Опять все согласились с медведем – батман с топлёным маслом подняли и спрятали под крышей избы.

Однажды вечером они сидели за чаем: вдруг кто-то постучался. Послали зайца открывать дверь.

Видят – пришла лиса, а в лапе кумган[22] держит, а сама кроткая, тихая и низко кланяется.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Добрый вечер! – Хозяева поздоровались с ней и пригласили пить чай.

Села лиса за стол и начала говорить тихо и скромно:

– Я одинокая сирота. Возьмите и меня в свою семью.

– Ладно, сегодня будем держать совет, взять или не взять тебя в нашу семью, завтра придёшь за ответом, – сказал ей медведь.

Лиса поблагодарила хозяев за чай и ушла.

– Жаль её. Такая она скромная и тихая, надо принять, – решили хозяева.

На другой день утром пришла лиса. Объявили звери о своём решении принять её в свою семью. И стала лиса жить у них.

Вела она себя скромно, всех слушалась и всеми силами старалась угождать не только медведю, волку и собаке, но даже и зайцу.

Вскоре лиса узнала, что под крышей избы спрятан батман с топлёным маслом. Любит лисонька масло! Решила она одна съесть масло и стала придумывать хитрость.

Наконец придумала – на то она и лиса!

Как-то вечером лиса сказала, что идёт проверить, крепко ли заперты ворота. Вышла она за дверь, подошла к окну, постучала в него и спросила не своим голосом:

– Дома ли лиса-сирота?

– Дома, дома, сейчас придёт со двора, – ответили ей.

– Скажите ей, чтобы она сейчас же шла к нам-дать имя новорождённому барсуку.

– Хорошо, – ответили из дому. Лиса вернулась в избу.

– Лисичка, сейчас только приходили звать тебя к новорождённому барсуку, – сказал медведь.

– Что ж, надо сходить, – ответила лиса. Собралась она и вышла из избы. Обошла она избу кругом, вспрыгнула под крышу, нашла батман с маслом и стала его есть. Наелась лиса досыта, отдохнула и вернулась домой.

– Чем угощали? – спросили ее.

– Жареным гусем, вареной курицей и маслом, – ответила лиса и облизала жирные губы.

– Каким именем нарекли? – спросила собака.

– Початок, – ответила лиса.

На следующий день лиса сказала, что ей опять надо идти давать имя, а сама вышла, забралась под крышу и съела масло до середины батмана.

– Какое имя дали новорождённому? – спросил лису заяц, когда она вернулась.

– Серёдка, – ответила лиса. На третий день лиса опять залезла под крышу и съела всё масло. Она дочиста вылизала батман и вернулась домой.

– Каким именем нарекли? – спросил её медведь.

– Последок, – ответила лиса.

А тут подошла и зима с морозом и вьюгой.

Вот однажды медведь говорит:

– Ну, друзья, надо принести немного масла и нажарить картошки.

– Давайте, давайте! – радостно согласились остальные.

– Иди, лиса, принеси немного масла, – сказал медведь.

Все вышли в сени. Лиса полезла было по стене под крышу, да упала на землю и притворилась, что не может вскарабкаться по стене.

– Очень уж высоко, я не могу залезть, – жалуется лиса.

Собака взялась помочь лисе. Подсадила лису. Вот взлезла она, и все внизу услышали из-под крыши писклявый голос лисы:

– Никакого, масла тут нет! Есть только пустой батман.

Ей никто не поверил. Тогда лиса скатила вниз пустой батман. Глядят – и правда, батман пустой.

– К нам никто чужой не приходил. Кто это, бессовестный, сожрал масло? – зарычал медведь. – Сейчас же найти разбойника!

Долго они гадали, как найти вора. И вот что придумал медведь:

– Давайте разведём большой костёр и рассядемся вокруг него. У того, кто съел масло, оно растопится и потечёт наружу.

Так они и сделали: развели костёр.

Вскоре они пригрелись у костра и уснули. Так как были уже первые зимние морозы, то крепче всех спал медведь.

Лишь одна лиса не спала. Видит она: по всей шерсти её течёт масло. Испугалась лиса, что это может выдать её и тогда ей не избежать наказания. Решила она свалить свою вину на медведя: стёрла масло с себя и обмазала им спящего медведя.

Когда они проснулись, увидели: все, как были, сухие, а у медведя шерсть в масле.

– Вот кто съел масло! – закричали звери и захотели наказать медведя.

– Не торопитесь! Тут какая-то хитрость, – сказал медведь. – Надо развести костёр ещё жарче и испытать всех снова.

Все согласились. Одна только лиса сказала, что не надо разводить костра, а то жарко будет.

Опять развели костёр, и все расселись вокруг него. Медведь, по своей зимней привычке, опять захрапел. А волк, собака и заяц притворились спящими. На лисе опять стало выступать масло.

Лисица дождалась, когда звери заснули, начала опять стирать с себя масло и натирать им медведя.

Увидели это волк, заяц и собака, вскочили и с криком набросились на лису:

– Вот где настоящий вор! А ещё прикинулась тихоней-сиротой!

Шум разбудил медведя. Ему рассказали, как было дело.

– Я не ела масла! Нет, нет! – отказывалась лиса.

Тогда все набросились на лису, связали её, – стали держать близко к огню за лапы и за хвост. Масло с неё так и потекло на костёр.

После этого они сказали:

– Уходи сейчас же! Чтобы и духу твоего здесь не было. Нет тебе места в нашей дружной семье!

Лиса подхватила свой кумган и ушла скорее куда глаза глядят.

Во времена давно прошедшие была одна злая-презлая женщина. У неё жили две девушки: одна – родная дочь, другая – падчерица. Падчерицу звали Гульбика. Мачеха заставляла Гульбику работать день и ночь: прясть нитки, теребить шерсть, стирать бельё. Сколько бы Гульбика ни работала, она не могла угодить мачехе. Однажды ей не понравились нитки, которые спряла Гульбика. Мачеха рассердилась и выбросила клубок. Гульбика горько заплакала и стала искать клубок. Долго она искала, но нигде его не было, и она пошла искать его на дороге.

У всех встречных она спрашивала:

– Укатился мой кругленький клубочек, не видали ли вы его?

– Вон в ту сторону какой-то клубок катился – твой, наверно, и был, – отвечали ей люди.

Девушка пошла дальше, и вот она повстречалась с пастухом, который пас коров.

– Укатился мой кругленький клубочек, не видал ли ты его? – спросила она у пастуха.

– Видал, дочка. Недавно покатился вон туда – наверно, твой и был, – ответил пастух.

Гульбика пошла дальше и повстречалась с пастухом, который пас коней.

Расспросила она его. Дал он такой же ответ, как и прежние.

Горько плача и причитая, шла дальше Гульбика.

– Кругленький мой клубочек, куда же ты делся? Скоро ли я найду тебя? Если не найду, как же я вернусь домой? Мачеха моя будет ругать и бить меня.

Шла и шла Гульбика, а клубочка всё не было. Она шла по степи, затем по берегу реки. Прошла через страшные овраги и леса.

Наконец настал вечер. Стало темно. Никого не было кругом. Только страшный вой зверей был слышен в лесу.

Вдруг Гульбика увидела впереди огонёк. Он чуть мерцал вдали. Девушке, пока шла она на этот огонёк, пришлось ещё пройти через глубокие овраги и густые заросли. Приблизилась она к огоньку и увидела маленькую избушку. Заглянула в окошко, а там сидит старуха и прядёт шерсть. Девушка робко вошла в избу.

– Здравствуйте, бабушка! – поздоровалась она со старухой.

– Здравствуй, дочка! Зачем ты сюда пришла? – спросила старуха.

– У меня, бабушка, укатился кругленький клубочек. Пошла я его искать и вот забрела сюда. Если я не найду клубка, то мачеха не впустит меня в дом, – ответила девушка.

– Ладно, доченька, не тужи понапрасну, – утешила её старуха. – Поживи у меня несколько дней, а там – и домой.

– А что я у тебя буду сделать? – спросила девушка.

– Поухаживаешь за мной, за старым человеком, будешь варить мне обед, – ответила старуха.

– Ладно, бабушка, – согласилась девушка и осталась жить у старухи.

Наутро старуха ей сказала:

– Доченька, в амбаре есть пшено. Ты потолки его в муку и затей-ка назавтра блины.

– А как затеять, бабушка? – спросила девушка.

– Как затеешь, так и ладно. Налей воды, всыпь муки и взболтай, – сказала старуха.

Девушка истолкла пшено мелко-мелко, затеяла, тесто очень хорошо.

– Бабушка, а как испечь блины? – спросила девушка.

– Как испечешь, так и ладно: пусть подгорают да коробятся, пусть коробятся да подгорают, – ответила старуха.

Гульбика испекла пышные блины, намазала их маслом и угостила старуху.

На другой день старуха сказала девушке:

– Доченька, я хочу помыться, надо бы баньку истопить.

– А как её истопить, бабушка? – спросила девушка.

– Как истопишь, так и ладно: наложи в печку дров да подожги, – ответила старуха.

Девушка хорошенько истопила баню и вовремя закрыла трубу.

– Бабушка, баня готова, как тебя довести туда? – спросила девушка.

– Держи за руку да толкай в шею, – ответила старуха.

Девушка осторожно подняла старуху с места, взяла под руку, тихо и осторожно довела до бани.

– А как тебя попарить, бабушка? – спросила гульбика.

– Колоти до колоти меня ручкой веника, – ответила старуха.

Гульбика попарила её не ручкой веника, а его душистыми листьями, хорошенько вымыла её и отвела в избу.

– Ну, доченька, уж как-нибудь напои меня чаем, а потом пойдёшь домой, – сказала старуха.

Гульбика накормила её досыта и напоила сладким чаем.

– Ну, бабушка, я теперь пойду домой, – сказала девушка после этого.

– Ладно, доченька, иди, только прежде поднимись на чердак. Там есть один зелёный сундучок. Ты возьми его себе и не открывай, пока не войдёшь к себе в дом, – сказала старуха.

Девушка распрощалась с нею, взяла сундучок и, радуясь подарку, пошла домой. Когда она стала подходить ко двору, из подворотни выбежала их маленькая собачонка и затявкала:

– Тяв, тяв, тяв, тётенька шла умирать, а назад идёт живой и богатой!

Гульбика удивилась словам собачонки и крикнула:

– Уходи прочь, не говори так! – а сама приласкала ее.

Собачонка не послушалась и продолжала тявкать:

– Тяв, тяв, тяв, тётенька шла умирать, а назад идёт живой и богатой!

Мачеха услышала тявканье собаки и увидела, что падчерица вернулась домой. От зависти и злости она чуть не лопнула.

Гульбика вошла в дом, открыла сундучок и глазам своим не поверила: весь он был полон золота и серебра.

Увидела это мачеха и решила: «Пусть и моя дочь разбогатеет так же, как и Гульбика».

Мать взяла клубок своей родной дочери и выбросила его за дверь. Клубок укатился. Ее дочь стала искать свой клубок, но не нашла. Тогда она, хоть и боязно ей было, вышла в поле и пошла по дороге. Ей так же, как и падчерице, попадались навстречу пастухи, и она у каждого спрашивала:

– Укатился мой кругленький клубочек, не видали ли вы его?

Ей отвечали:

– Видели, видели, вон в ту сторону он катился. Шла девушка, шла и дошла до той же старухи. И девушка также осталась у неё жить. Как-то старуха сказала ей:

– Доченька, ты бы мне блинов испекла.

– А как их, бабушка, испечь? – спросила девушка.

– Как испечёшь, так и ладно: пусть подгорают и коробятся, пусть коробятся да подгорают, – сказала старуха.

Девушка так и испекла. Блины все подгорели и покоробились.

На другой день старуха попросила:

– Доченька, я хочу помыться, надо бы баню истопить.

– А как её истопить? – спросила девушка.

– Как истопишь, так и ладно: наложи в печку соломы да подожги, а как она вся сгорит, подбавь ещё, – сказала старуха.

Девушка затопила баню соломой, а не дровами. Не дождавшись того, когда уйдёт дым и угар, она закрыла её.

Затем он вошла в избу, чтобы повести старуху в баню, и сказала:

– Бабушка, баня готова, как тебя туда повести?

– Да уж ладно, возьми за руку да толкни в шею, – сказала старуха.

Девушка так и сделала.

– Бабушка, как тебя попарить? – спросила она в бане.

– Как попаришь, так и ладно. Возьми до поколоти мне спину ручкой веника, – сказала старуха.

Девушка так и сделала. Потом она как вела в баню, так и домой повела старуху: она держала её за руку и толкала в шею.

Когда они вернулись домой, старуха сказала:

– Я, доченька, после бани пить захотела. Ты уж напои меня чаем, а потом пойдёшь домой.

Девушка кое-как напоила старуху чаем. После этого она сказала:

– Бабушка, не пора ли уж мне домой пойти?

– Иди, доченька, только не с пустыми руками. На чердаке есть один жёлтый сундучок, ты возьми его себе. Только не открывай его, пока не войдёшь к себе в дом, – сказала старуха.

Девушка взяла жёлтый сундучок и пошла домой. Когда она стала подходить ко двору, собачонка увидела её, выбежала из подворотни и затявкала:

– Тяв, тяв, тяв, тётенька шла, чтобы разбогатеть, а идёт ни с чем!

Мачеха услышала тявканье собаки, очень рассердилась на неё и даже поколотила.

Девушка вошла в дом, сломала замок на своём сундучке и открыла его.

И что же они увидели? Весь он был полон змеями да лягушками. Змеи с шипеньем выползли из сундучка и стали их жалить. Мачеха стала кричать, но никто на помощь не являлся. Собачонка не только не забыла обиды за полученные побои, а ещё злорадствовала и приговаривала;

– Ты меня поколотила, Гульбику обижала, так пусть тебя змеи жалят!

Она стала защищать только Гульбику, которая пожалела и приласкала её, когда её колотила мачеха.

Собачонка всех змей, которые подползали к падчерице, хватала и разрывала на части.

Мачеха и дочь её умерли от змеиного яда, а Гульбика с собачонкой остались живы и навсегда забыли о мачехе.

Это ещё тогда было, когда птицы человеческий язык понимали.

Жил на горе Дарбайты орёл. Однажды сидел он голодный на вершине горы и высматривал, не покажется ли из норки сурок – тарбаган. Ждал-ждал, разморился на солнце да и уснул. Проснулся орёл от шума крыльев. Большой серый ястреб схватил тарбагана и на ближайшей сопке стал его клевать. Возмутился орёл, подлетел к ястребу и чуть не задавил его.

Не испугался ястреб и говорит:

– Чего ты, орёл, взъерошился? Если хочешь кусок получить, то проси, да повежливей.

– Не нужно мне твоё угощение! – ответил надменно орёл, а сам жадных глаз с тарбагана не сводит. – Просто хочу посмотреть, как ты такого дохлого тарбагана будешь есть.

Засмеялся ястреб:

– Зачем же ты тогда сам целый день караулил тарбагана, коли он дохлый!

Отвечает орёл сердито:

– На тарбагана я не смотрел. Одним глазом я высматривал косулю, а другим – зайца. Тебе в жизни их мяса не попробовать. Ешь своего тарбагана, пока он не протух.

Сильно поссорились между собой орёл и ястреб. Такой шум подняли, что все птицы слетелись и решили птичьего хана избрать, чтобы он споры разбирал.

Загалдели, зашумели птицы. Всем хотелось стать ханом.

Выступил вперёд орёл и говорит:

– Я должен быть вашим ханом. Выше меня никто в поднебесье не залетает.

– Не нужно нам такого хана, – хором возразили птицы. – Гордость у тебя большая, потому и живёшь один на неприступных скалах. Не согласны!

Тогда выбралась вперёд летучая мышь и сказала:

– Я хочу быть ханом. Крылья у меня не из перьев, как у вас, а из кожи. Уши мои слышат далеко.

Взъерошилась серая кукушка:

– Не может быть летучая мышь ханом. Нам говорит, что она птица, а зверям говорит, что зверь. Да ещё всю ночь летает, нам спать не даёт. То ли дело я, кукушка. От моего пения вся земля весной в зелёный убор наряжается. Лучше меня хана не найти вам.

Замахали крыльями большие и малые птицы:

– Не бывать кукушке нашим ханом. Она своих птенцов не высиживает.

Разгорелся тут великий спор, каждая птица предлагала себя в ханы.

Долго шумело птичье сборище. А на верхушке высокого кедра сидел старый ворон-волшебник.

Слушал, слушал он птичьи споры и сказал:

– Раз не можете договориться, то совсем не будете говорить! Каждый хочет быть ханом…

Как сказал ворон-волшебник, так и случилось – разучились птицы говорить.

У одного богача было три дочери: двое любили работу, а третья была лентяйка. Двое старших вышли замуж, третью никто не берёт. В этой же деревне жил бедняк. У него была ветхая избушка, не было ни коровы, ни лошади. Пошёл он к богачу сватать за себя лентяйку. Богач ему говорит:

– Что ты с ней будешь делать? Она ведь очень ленивая, ты с ней заплачешь.

Бедняк говорит богачу:

– Я её научу работать.

– Если так, бери её и научи работать, а я тебя сделаю богатым.

В приданое отец построил дом, дал корову, лошадь, свиней, овец, одежду. Женился бедняк на лентяйке и увёл её к себе. Мать бедняка ставит по утрам самовар, будит сына и сноху чай пить. Сын встаёт, попьёт чаю и на работу идёт, а сноха не поднимает даже головы, притворяется спящей. Сын наказывает матери:

– Ты, мама, её не буди и не корми, пускай целый день спит.

Сноха перед обедом встаёт и просит есть. Свекровь ей говорит:

– А ты сегодня работала или нет? Кто не работает, того мы ведь не кормим. Иди сперва поработай, потом покушаешь.

Ей работать не хочется: сидит день, два, три, а кушать хочется. Идёт домой к отцу и говорит:

– Меня муж не кормит, а работать заставляет, вот уже три дня ничего не ела.

Отец говорит:

– Я тебя, дочь, тоже не буду кормить. Сегодня для тебя хлеб не приготовлен.

Обиделась лентяйка, ушла обратно к мужу и говорит ему:

– Дай мне какую-нибудь работу, я очень есть хочу.

Муж говорит:

– Пойдём на поле лён теребить.

Пошли лён теребить. Жена немного потеребила, и спать легла.

– Недалеко от них рос клён, а под ним был муравейник. Муж и посадил жену на муравейник и привязал к дереву. Как только муравьи стали кусать её, лентяйка взмолилась:

– Отвяжи, пожалуйста, теперь я не буду лениться, что заставишь сделать – всё сделаю.

Муж отвязал её и дал толокна с хлебом. Потом целый день вместе теребили лён. С тех пор жена бедняка стала любить работу. Если вдруг жена снова начнёт лениться, то муж ей напоминает:

– Эй, жена, вспомни клён у полосы! – И у ней тотчас появляется трудолюбие.

Однажды отец пришёл к дочери в гости. Долго сидел на лавке. Ждал приглашения к столу, а дочь и не думает угощать.

Отец говорит:

– Дочь, хоть самовар поставь, я ведь в гости пришёл.

А дочь и отвечает:

– Иди-ка, поработай во дворе, мы не кормим тех, кто не работает.

Так приучил бедняк лентяйку-жену к работе.

Сделал старик человека из глины. Сделал и поставил у себя под окошком. Потом пошёл к старухе и говорит:

– Посмотри, какого я человека сделал.

Старуха посмотрела в окно, а глиняный человек ожил.

Испугалась старуха и говорит:

– Что ты, старик, сделал? Ведь он теперь убьёт нас.

А уж за окном слышно: туп-туп-туп! Глиняшка идёт.

Отворилась дверь, вошёл Глиняшка в избу.

Посмотрел туда-сюда: в углу старик сидит, сети вяжет, а старуха поправляет.

Схватил Глиняшка старика и старуху и съел, сразу обоих съел – с руками, с ногами и сетью. Проглотил и пошёл на улицу.

А по улице девушки идут, одна – с ушатом, другая – с коромыслом. Ну, он их обеих и съел: одну – с ушатом, другую – с коромыслом. Идёт дальше.

Навстречу ему три старухи ягоды несут, он и старух съел вместе с ягодами. И опять пошёл.

Смотрит – трое рыбаков лодку чинят. Он всех троих съел вместе с лодкой и опять пошёл дальше.

Дальше идёт, а там трое дрова рубят. Он и тех троих съел с топорами вместе и опять пошёл.

Идёт, идёт. Видит – гора стоит, а на горе молодой олень пасётся.

Говорит оленю Глиняшка:

– Я тебя съем.

Олешек с горы ему отвечает:

– Глиняшка, Глиняшка, ты стань под горой, рот пошире открой, а я с горы прямо к тебе в рот прыгну.

А Глиняшка и рад.

– Гы, гы! – смеётся.

Вот он стал под горой, открыл пошире рот и смотрит, как олешек к нему в рот прыгать будет.

А олешек как спрыгнет сверху да как рогами ему в живот – трах!

Глиняшка и рассыпался.

А все, кого он съел, вскочили на ноги и побежали по домам: старик со старухой сети тащат, девки с коромыслом бегут, бабы с ягодами, дроворубы с топорами, рыбаки в лодке плывут, а олешек за ними бежит.

Тут девушки золота принесли, мужики оленю рога позолотили, и стал он с тех пор олешек – Золотые Рожки.

Жил-был один крестьянин. От зари до зари трудился он в поле – очищал его от камней, выращивал кукурузу.

Нелегко было ему: никто ему не помогал.

Был у него только сын, лентяй – другого такого на всём белом свете не сыщешь! Отец выходил в поле ещё затемно и возвращался, когда совсем стемнеет, а сын с утра до вечера бездельничал.

К отцу тем временем старость подкралась, стали его силы покидать. Тогда решил он отдать своего сына в батраки. Отвёз его в соседний аул батрачить за один золотой в год.

Удивился хозяин, почему старик крестьянин запросил за своего сына такую малую плату.

«Видно, этот человек богач, – подумал хозяин, – неспроста отдал мне своего сына. Чтобы не обидеть старика, не буду заставлять работать этого парня».

А лентяю только того и надо: живёт в своё удовольствие – поздно встаёт, вкусно ест, наряжается да веселится.

Когда прошёл год, хозяин дал лентяю золотой и с почётом проводил его домой.

Приходит лентяй домой.

– Как тебе жилось-работалось, сынок? – спрашивает отец.

– С утра до вечера трудился я не покладая рук. Хозяин остался доволен мною.

Протянул сын золотой, отец взял деньги и, даже не взглянув, бросил в огонь.

Ни слова не сказал лентяй. Не удивился, отчего это отец вдруг стал деньги в огонь бросать. Повернулся и пошёл себе спать. Подумаешь – один золотой!

Понял отец, что ничему не научился его сын, и решил отдать его другому хозяину. Отвёз он сына в другой аул.

Новый хозяин, как и первый, решил, что неспроста старик отдаёт своего сына в работники. И тоже не заставлял лентяя работать.

Незаметно пролетел год. И снова лентяй получил золотой. Приходит он к отцу.

– Ну как, сынок, тебе работалось?

– Работал я от зари до зари. А вот и мой заработок, – ответил сын.

– Давай-ка его сюда!

Протянул сын золотой, и снова отец взял деньги и, даже не взглянув, бросил в огонь. И опять ни слова не сказал лентяй. Даже не спросил, почему это отец деньги в огонь бросает. Повернулся и пошёл себе спать. Подумаешь – один золотой!

Видит отец, что напрасно прошли два года. Решил в третий раз отдать сына в работники. Отвёз его в самый дальний аул. Выбрал бедного крестьянина, у которого в доме было много едоков да мало работников.

– Вижу я, трудно тебе живётся, – сказал старик отец бедняку, – нет у тебя помощников. Оставляю тебе на год своего сына: научи его работать как следует, а платы с тебя никакой не надо!

Новый хозяин с первого же дня заставлял лентяя работать наравне с собой. Вставали они чуть свет, работали без отдыха и заканчивали затемно.

Медленно тянулись дни, каждый казался лентяю таким длинным! Трудно было ему с непривычки: пот катился градом по его лицу, а хозяин даже не разрешал утереться.

Тяжко пришлось лентяю, да делать нечего: стал он понемногу привыкать к работе и вскоре уже не мог и сидеть без дела. И снова быстро побежало время. Кончился год.

Теперь парень уже не был похож на прежнего лентяя: нарядная одежда его поизносилась, на руках появились мозоли.

Пришла пора отправляться домой. На прощанье хозяин и говорит ему:

– Твой отец не просил с меня никакой платы, но ты хорошо потрудился! Вот тебе два золотых – купишь себе новый бешмет.

Приходит сын к отцу.

– Ну как, сынок, тебе работалось?

– Хорошо работалось, отец.

– А заплатил ли тебе хозяин за твои труды? – Протянул сын отцу два золотых, а тот даже не взглянул на них – в огонь бросил.

Не выдержал тут сын, закричал, стал голыми руками раскалённые угли разгребать.

– Как же можно, отец, трудовые деньги в огонь бросать!

Отбились от стада несколько молодых барашков и заблудились. Напал на них голодный волк и растерзал. Наелся он мяса, напился он крови и пробирается отдыхать в лес. Увидел он, что на лугу, около леса, пасётся старый баран, приблизился к нему и говорит:

– Как ты, баран, смеешь пастись на моём лугу? Кто тебе позволил?

– Луг вовсе не твой, а моего пастуха, – спокойно ответил баран.

– Врёшь ты! – крикнул волк. – Твоего пастуха ещё на свете не было, а я уж давно владел этим лугом.

– Не верно, – по-прежнему отвечал баран. – Я хорошо знаю, что луг принадлежит моему пастуху.

Разозлился волк и хотел растерзать барана, но так как он был сыт, то только зарычал на него. «Пусть пока живёт, а завтра, когда я проголодаюсь, расправлюсь с ним по-своему», – подумал он.

– Вот что, баран, – сказал волк. – Если мы будем спорить, то никогда не решим, чей этот луг: ты будешь говорить, что он твоего пастуха, а я, – что он мой. Поступим лучше так: соберёмся завтра здесь, и кто из нас поклянётся вон около того куста, что луг принадлежит ему, за тем он и останется. Согласен?

– Согласен, – отвечал баран.

И затем они разошлись: волк направился в лес, а баран в село.

Рано утром пришёл он на луг вместе с большою, сильною собакой. Спряталась собака в кусты, а баран принялся тут же неподалёку пастись. Вышел волк из лесу, увидел барана на лугу и обрадовался. «Теперь-то я наемся на целую неделю», – подумал он и пустился бежать на луг. Вдруг навстречу ему попадается лисица.

– Здравствуй, волк! Куда ты так спешишь? – спрашивает она.

– На луг, – ответил волк и рассказал ей, как он вчера поспорил с бараном.

– Гм… Дело хорошее, – говорит лисица, – но только тебе, конечно, известно, что никакой спор без свидетелей не решается; поэтому, возьми меня в свидетели, – я твою руку подержу, а ты, в благодарность, мне за это отдашь бараньи внутренности, ножки и голову.

– Что ж, это можно сделать, – ответил волк. – Пойдём!

Пришёл волк с лисой на луг и спрашивает барана:

– Ну, что? Ты по-прежнему утверждаешь, что луг принадлежит твоему пастуху?

– Да, по-прежнему, – ответил баран.

– Ах, баран, как тебе не стыдно лгать! – с укоризной проговорила лисица и покачала головой. – Ведь, кажется, всем уж давным-давно известно, что этот луг с самых давних времен принадлежит не кому-либо другому, а волку.

– Да ты-то от кого слышала об этом? – спрашивает баран.

– Как от кого?! – воскликнула лисица. – Да об этом все тебе скажут, спроси кого хочешь. Я помню, это было давным-давно, когда я была ещё совсем маленькой, родители мои, отец и мать, часто между собой разговаривали про этот луг: «На волчьем лугу, – говорили они, – мыши жирнее, чем в других местах». Значит, если бы этот луг был твоего пастуха, то его не называли бы волчьим.

– А поклянёшся ли ты в том, что говоришь правду? – спросил баран.

– Конечно, поклянусь, – ответила лисица.

– Хорошо, – сказал баран. – Стань ногой вот в этот куст и скажи: клянусь, что луг этот принадлежит волку.

Лисица приблизилась было к кусту, но, увидя в нём два сверкающих глаза, верть назад, отбежала подальше и говорит:

– Если по правде сказать, то мои родители, разговаривая про этот луг, упоминали и барана… Да, подлинно я не могу сказать, кому он именно принадлежит, а потому и не хочу грешить, давать напрасно клятву… А если волк первый поклянётся, то и я не прочь сделать то же.

– А что же ты думаешь? – проговорил сердито волк. – Вот возьму и поклянусь, трусить не стану, как ты.

Стал он лапой в куст и только сказал: «клянусь», как вдруг из куста выскочила собака, сгребла его за шиворот и принялась трепать. Насилу-то волк вырвался из собачьих зубов и без оглядки пустился бежать в лес. А лисица давно уже взобралась на высокий курган и кричит оттуда волку:

– Не предупреждала ли я тебя, волк, не давать ложную клятву? Не послушался ты меня, вот и получил должное.

На опушке дремучего леса, у родника с чистой водой, жил один бедный старик, и была у него дочь. Каждый вечер девушка ходила с кувшином по воду к роднику. Приметила её лягушка и говорит человеческим голосом:

– Ты ловкая и красивая! Но замуж выйдешь за спящего джигита. Девушка не поверила. «Разве бывают такие джигиты? Напрасно лягушка пугает меня», – успокоила она себя, набрала воды в кувшин и пошла домой.

На другой день опять пришла с кувшином к роднику. И снова лягушка проквакала:

– Ты ловкая и красивая! Но суждено тебе замуж выйти за спящего джигита.

Девушка не поверила. «Придумывает что-то лягушка. Вчера говорила о спящем джигите, сегодня о спящем. Видно, дразнит меня от нечего делать», – успокоила себя девушка, набрала воды в кувшин и пошла домой.

На третий день она опять к роднику спешит. Не успела воды зачерпнуть, а лягушка уж тут как тут. Глянула на девушку выпученными глазами и проквакала:

– Ты ловкая и красивая! А всё-таки замуж выйдешь за джигита, зачарованного злыми колдуньями.

На этот раз девушка испугалась. Прибежала она домой и рассказала отцу, что ей лягушка наквакала.

– Этого быть не может, – ответил отец. – Если и есть где зачарованный джигит, то к чему тебе замуж за него выходить? Давай уедем отсюда – надо от беды подальше держаться.

Так и сделали. Собрали свои пожитки и пошли искать место поспокойнее. Шли-шли и в густом лесу наткнулись на замок, окружённый высокой стеной. Отец подошёл к воротам, хотел их открыть. Но ворота были на запоре. Навалился плечом, нажал что было сил – не помогло. А дочь его подошла, легонько толкнула – ворота широко распахнулись. Она прошла во двор, а отец не успел: ворота сразу захлопнулись. Девушка испугалась, хотела отворить ворота, чтобы впустить отца, но не смогла.

Посмотрела вокруг – нигде ни души. Решила в замок зайти. Поднялась по ступенькам, зашла в одну комнату – пусто, зашла в другую – тоже пусто, зашла в третью – опять пусто. Осмотрела весь замок. И только в последней, комнате увидела наконец человека. Это был молодой джигит. Он лежал на постели, и девушке показалось, что он спит. Она окликнула его, потом ещё раз, погромче, но джигит не шевельнулся. Села девушка рядом на стул, взяла опахало, которое здесь лежало, и принялась им помахивать, чтобы джигиту легче дышалось.

День проходил за днём. Девушка не покидала замка, за спящим джигитом присматривала. Два года миновало с того дня, как она в замок вошла. Пошёл третий год. И вот однажды, когда и третий год был на исходе, в комнату, где сидела девушка, зашла незнакомая женщина. Это была служанка хозяина замка.

Девушка попросила:

– Будь добра, посиди возле спящего джигита, а я сбегаю посмотрю, что с моим отцом сталось.

Служанка молча взяла опахало и села на стул. А девушка вышла из замка и отыскала в лесу отца. Он сделал себе саклю[23] у дороги, вырезал для прохожих безделушки всякие и ждал, когда дочь вернётся. Обрадовались они друг другу, наговорились, и девушка опять в замок пошла. Отец наказал ей на прощание:

– Если тебе грустно станет, пришли кого-нибудь, я передам тебе говорящую куклу и прыгающего человечка. А если помощь потребуется, получишь от меня чудесный нож-самокол.

Пока девушка ходила к отцу, истёк третий год её пребывания в замке. Недвижный джигит очнулся и открыл глаза. Злые колдуньи усыпили его ровно на три года, но как только пошёл четвёртый год, их колдовство пропало.

Джигит поднялся и увидел рядом с собою служанку с опахалом в руке. А служанка потому и пришла в тот день, что последний год был на исходе. «Постою часок у его изголовья, он очнется и решит, что это я за ним три года смотрела», – ликовала она, когда девушка ушла отца проведать. Всё вышло так, как она задумала. Хозяина замка растрогала верность служанки.

– Теперь здесь всё твоё, – сказал он служанке и объявил, что намерен на ней жениться. А девушку, которая вернулась из лесу, они сделали служанкой.

Нелегко жилось новой служанке: и хлопот по горло, и тоска да обида одолевают. Но вот хозяин замка собрался в город за свадебными покупками. Пришёл он к новой служанке и спрашивает:

– Что тебе из города привезти? Она ответила:

– Из города мне ничего не надо. Но возле замка, у самой дороги, ты увидишь саклю. В ней старик живёт, разные безделушки мастерит. Привези мне от него говорящую куклу, прыгающего человечка и нож-самокол.

Джигит не забыл её просьбу. Приезжает вечером и привозит все, что просила служанка: говорящую куклу, прыгающего человечка и нож-самокол.

Девушка поблагодарила его и ушла в свою комнату. Скоро оттуда плач раздался.

Хозяин тихо подошёл к двери и слушает.

А девушка посадила куклу и человечка перед собой и принялась рассказывать, что ей лягушка наквакала, как она потом в замок попала, что здесь случилось с нею, как она стала служанкой. Говорит, сама слезами заливается. А когда кончила рассказывать, воскликнула, глядя на живую куклу:

– Кукла, кукла, почему ты не плачешь от горя, разве тебе не жалко меня? – Кукла громко заплакала. – А тебе не жалко меня? – спросила девушка, обращаясь к человечку. – Почему ты не подпрыгнешь, не упадёшь на каменный пол и не разобьёшься от горя на мелкие кусочки?

Прыгающий человечек взлетел в воздух, упал на пол и разбился на мелкие кусочки.

– А тебе за меня не обидно? – повернулась девушка к ножу-самоколу. – Почему ты не взлетишь вверх от горя, не ударишься о потолок, не упадёшь на меня и не вонзишься в моё сердце?

Взвился нож в воздух, ударился о потолок и полетел обратно. Но джигит рванул дверь, вбежал в комнату и успел оттолкнуть девушку в сторону. Нож-самокол упал на каменный пол.

– Я стоял за дверью и всё слышал. Теперь я знаю, кто за мною три года присматривал, – объявил джигит. – Будь моей женою.

Девушка побежала за отцом, привела его в замок. Устроили они свадьбу. За столом вспоминали свои злоключения и радовались, что всё дурное уже позади. На радостях и коварную служанку простили.

Бабай (татарск.) – старик, уважаемый в роду.

    Батыр – герой, храбрый воин

   Колчан – футляр для ношения стрел.

Уорк (орк) – дворянин у адыгов.

Пшитль – крепостной.

   Арба – четырёхколёсная телега, повозка.

   Аул – горное селение.

   Сакля – изба.

  Баранта – стадо баранов и овец.

    Чинара – дерево с зеленовато-серой корой и широкими листьями.

   Бешмет – верхняя одежда у тюркских, монгольских и кавказских народностей в виде кафтана со стоячим воротником.

Чум – переносное жилище

   Пудовка – ёмкость (ведро или кадка), вмещающая жидкость весом в один пуд.

   Яранга – жилище чукчей и эскимосов. Остов делается из костей кита или жердей, покрывается моржовыми или оленьими шкурами. В яранге устраиваются пологи – тёплые спальные отделения.

   Нарты – деревянные сани у северных народов.

   Кухлянка – верхняя цельношитая меховая одежда с капюшоном или без капюшона; надевается через голову.

   Торбаса ́ – мягкие сапожки из оленьей шкуры мехом наружу.

  Сполохи – северное сияние.

   Аал – поселение у тувинцев.

Бешмет – кафтан со стоячим воротником у тюркских, монгольских и кавказских народностей.

   Батман – мера веса, равная 20 кг.

   Кумган – металлический сосуд для воды.

Сакля – традиционное жилище на Кавказе.