© Тронина Т., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Я четко запомнила тот момент, с которого началась эта невероятная история. Правда, тогда я еще не догадывалась, что скоро мне предстоит отправиться в прошлое, чтобы спасти там человека, который с детства занимал все мои мысли.

В марте мы все, бывшие одноклассники выпуска 1979 года, решили встретиться. Сорок шесть лет прошло после школы! На круглую дату в прошлом году мы не смогли прийти в полном составе, зато в этом нас всех оставшихся собрал у себя на даче Николай Дельмас (ударение на последнем слоге, это французская фамилия). Он спросил меня, когда показывал мне свой зимний сад, помню ли я его старшего брата Артура?

А я ответила:

– Коля, я не просто его помню, я вообще очень часто о нем вспоминаю. Если честно, то я была в него влюблена. Знаешь, такой глупой, безответной, девчачьей любовью…

Николай вдруг растерялся – черты его лица словно поплыли, размазались, взгляд тоже расфокусировался – как будто я исчезла, и мой бывший одноклассник смотрел теперь сквозь меня куда-то далеко в прошлое. Вот именно тогда все и началось, с этого неслышного «щелчка» в голове Николая, когда он заметил в своем прошлом и меня тоже. Как будто переместил меня туда. Но я это уже позже поняла…

– Алена, но ты никогда не говорила об этом, – вырвалось у него.

– О том, что влюблена в Артура? А должна была разве? – удивилась я. – Да ты и не спрашивал никогда. Ты вообще о нем не говорил, ну а мне как-то неудобно… Зачем бередить тебе раны.

– Это так неожиданно… Сорок шесть лет спустя я вдруг узнаю, что ты любила моего брата!

– А я должна была тебе сразу доложиться? – засмеялась я. – Ты странный! Я же говорю, то мое состояние – обычная девчачья влюбленность. Все ли о них рассказывают? Да и с чего бы я вдруг стала тебе исповедоваться? Тогда, давно, признаваться в своем неравнодушии к Артуру – как-то неловко. Потом, позже – мы с тобой и не встречались вот так, как сейчас, практически наедине. Помню еще, одноклассники назначали встречи, но то я их пропускала, то ты. Да и нечасто эти встречи происходили, класс-то наш не такой уж и сплоченный. И смысл мне говорить о несбывшемся тебе или кому-то еще?! Ну вот как-то внутри все остается… Поначалу живешь с этим ощущением влюбленности, а потом оно с течением времени превращается словно в облако, во что-то очень эфемерное. И думаешь – а существовало ли оно вообще? Или пригрезилось? Артур ушел из жизни тогда же, сорок шесть лет назад, и все внутри меня словно запечаталось… Короче, я не знаю, как это объяснить – мое молчание, в смысле.

– Скажи мне, Алена Кирюшина, моя дорогая подруга… Артур был в курсе, что ты в него влюблена? – чеканя слова, с жадным любопытством спросил Николай.

– Откуда?! Да в него все девчонки были влюблены, мне кажется, – ответила я. – И потом, эта его девушка…

– Валерия.

– Да, точно, Валерия! – вспомнила я. – Лера-холера, точно-точно, я слышала, ее так Бабаня называла.

– Кто?

– Ты сам ничего не помнишь! – засмеялась я. – Это соседка по дому, из первого подъезда. Вы жили в третьем подъезде, а мы с мамой в четвертом. Моя бабушка Муся и Бабаня – подруги, они обе из Кострова, после войны и эвакуации оказались тут, в Москве, в одном доме, нашем. Кстати, покойный сын Бабани, Володя, и моя мама…

– Ты погоди… Прости, что перебиваю. У меня в голове все смешалось, – нервно произнес Николай. – Артур ведь не просто умер, он погиб. Его убили!

– Да, все так, – послушно согласилась я. – Страшная история, непонятная. И вот в том числе и поэтому не хотелось об Артуре говорить, вдруг это вызовет у тебя боль. А сейчас ты меня сам спросил прямо – помню ли я Артура? Помню. – Я постаралась вежливо улыбнуться.

– Наверное, его только ты и помнишь. И еще я помню, конечно, – с тоской произнес Николай. – Больше некому. А ведь Артур был самым настоящим гением. Все его преподаватели так говорили. Только они тоже все давно умерли! Но моему брату тогда прочили невероятное будущее. Кто знает, если бы Артур остался жив, то он, возможно, уже стал бы нобелевским лауреатом.

– Да, очень-очень жаль, что с ним все так произошло, – согласилась я. – Нелепо. Жестоко!

Мы некоторое время молчали, уставившись друг на друга поверх цветочных листьев, словно находились сейчас в джунглях. Николай выглядел очень хорошо для своих шестидесяти трех лет – пусть и седой весь, и морщинки на лице, но достаточно подтянутый, бодрый. Без животика, характерного для мужчин его возраста. Ну, оно и понятно – он никогда не пил и не курил вообще. А его жена Наташа, как поняла, следила за питанием всей семьи. У Николая с Наташей было трое взрослых сыновей, все как на подбор красавцы, их портреты висели на одной из стен дачи.

Дача – не роскошный особняк, нет, но насколько я могла судить – хорошая, крепкая дача, построенная очень давно, в середине двадцатого века. Наверное, ее уже можно было назвать старинной.

Николай заказал для нас, бывших одноклассников, специальный микроавтобус, что-то вроде «маршрутки», какие раньше были. А называется «Газель»! На ней нас сюда привезли, на ней же и развезти обещали – ведь до пригорода не всем удобно добираться. Да и возраст сюда прибывших… Мне хозяин уделил чуть больше внимания, чем остальным гостям, затащил в этот зимний сад для отдельного разговора, ведь мы с Николаем не только одноклассники, но и жили когда-то в одном доме.

…Закуску на дачу доставила кейтеринговая служба – очень вкусные салаты, горячее, на десерт жена Николая обещала торт, который делала сама «из настоящего сливочного масла», как сообщила она всем с тихой гордостью. Очень милая женщина. Я ее видела несколько раз раньше, она неизменно присутствовала рядом с Николаем, они оба – как попугайчики-неразлучники, даже на встречах бывших одноклассников вечно вместе, хотя жена Наташа всем нам, здесь собравшимся, и не одноклассница.

Нас, бывших, осталось немного. Посчитали при встрече – всего двенадцать человек; где еще пять выпускников – никто не знает, то ли живы, то ли разъехались по разным уголкам страны и земного шара. Остальные уже умерли. А было в два с половиной раза больше… Но «святые девяностые» и пандемия не пощадили наш класс.

– Ты работаешь? – спросила я Николая, прислушиваясь к голосам в соседних комнатах. Гости смеялись, переговаривались громко, ахали иногда – наверное, когда делились новостями.

– Да, мне еще год с небольшим до пенсии, – ответил он. – Но это ничего не значит, буду и дальше работать. А ты?

– Так я уже давно на пенсии… Если помнишь, я библиотекарь, всю жизнь с книгами.

– Непонятное время. Женщинам нашего года рождения повезло, они не попали под новые законы о пенсии, мужчинам – нет. Это переходный период, когда каждый год разный для женщин и мужчин, – усмехнулся Николай. – В одном году одни выходят на пенсию, в другом – другие… Потом-то уже наступит единообразие, женщины пойдут с шестидесяти лет на пенсию, мужчины с шестидесяти пяти… если только не повысят возраст еще раз. Но нет, я не жалуюсь, я… Да я даже не знаю, о чем я. А я технарь, инженер, нужная профессия. Нарасхват сейчас.

– Ты тоже гений.

– Алена, не льсти мне, – засмеялся Николай. – Гением был Артур, а я так, способный, да и только.

– Коля! Коля, ты где? – послышался голос Наташи.

Мы вернулись в гостиную, там уже почти все собрались за столом, явились со двора Камынин и Абросимов – они любовались видами вокруг дачи.

Праздничный стол, ни одной бутылки крепкого алкоголя, только вино.

Но и от вина большая часть присутствующих отказалась – мало уже кому было можно пить. Думаю, не все являлись такими сознательными, но Николай нас с самого начала предупредил, что в нашем возрасте уже надо сдерживаться, это раз, а еще мы не для того собираемся – это два. Кто хочет напиться – пусть собираются где-то отдельно.

Наша встреча не для возлияний, она про воспоминания о прошлом. Николай – строгий, правильный. Не командир, нет, но именно лидер. Им все восхищались – тому, как он сохранился, каким прекрасным отцом и мужем он показал себя, какая у него нужная профессия.

Он не всегда выглядел столь значимо; раньше, сорок шесть лет назад, он терялся, заслоненный фигурами других мужчин его семьи – во-первых, главным тогда являлся Петр Дельмас, отец Николая и Артура, известный архитектор. Потомственный. Собственно, история Дельмасов в России началась с их предка, тоже архитектора, француза – Жана-Батиста Дельмаса, похороненного на Введенском кладбище Москвы в семейном склепе еще в девятнадцатом веке. Ну а во-вторых, тогда, сорок шесть лет назад, еще был жив старший брат Николая – Артур. Гений, учившийся на последнем курсе Бауманки. Красавец и однолюб. Нелепо погибший из-за рыжеволосой девы по имени Валерия.

Я ее, оказывается, смутно помнила. Такая… яркая и смелая девушка. С громким смехом, решительная. Интересно, что с ней стало потом? И можно ли было как-то спасти Артура тогда?

Я ведь правда была в него влюблена. С раннего детства. А в десятом классе он мне, юной, семнадцатилетней, вообще казался каким-то неземным недоступным существом.

В семидесятые парни ходили с длинными волосами, была такая мода. Не слишком одобряемая, неприемлемая для некоторых профессий и некоторых мест, для определенных территорий, но к этой «патлатости», в отличие от более «строгих» шестидесятых, население уже привыкло. Тем более в таком большом городе, как Москва. Сейчас, наверное, Артур смотрелся бы фриком – с этой его гривой волос, штанами-клеш и батнике с огромным воротником. Но тогда подобный образ шел на «ура» у молодежи.

На меня Артур не обращал внимания – я выглядела стеснительной книжной девочкой. Одеваться я не особо умела, да и сложно было тогда с одеждой, красивую приходилось специально «доставать», а это столько усилий, да ну; с волосами я тоже ничего не делала, меня стригла мама по своему вкусу.

Как и большинство книжных девочек, с людьми я тоже не умела общаться. Одним я, думаю, казалась слишком пресной, другие мною либо пользовались в своих интересах, либо отыгрывались на мне. Наверное, я была чем-то похожа на героиню фильма «Влюблен по собственному желанию», только не такая пухлая и не такая решительная, я – больше ленивая мямля. Жизнь у меня не задалась, это я честно признаю, и к своим шестидесяти трем годам я ничего не накопила в прямом и переносном смысле. У меня не было ни семьи, ни детей, ни больших вкладов в банке. Мама умерла десять лет назад, другая родня отсутствовала.

Я и не изменилась особо с годами, мне кажется. Осталась все такой же скучной, одинокой, ленивой и тревожной. Не девочкой, но уже тетушкой, которая все свободное время посвящала чтению книг.

Собственно, именно поэтому я и помнила об Артуре все эти годы. Просто потому, что ничего более яркого, чем эта юношеская любовь, в моей жизни и не случилось.

Бывший муж Гена не в счет, он тоже мной пользовался, вернее, моей жилплощадью. Когда Гена нашел более обеспеченную женщину, согласную его содержать и тоже давать ему кров, то муж быстренько покинул меня. Мы развелись, и я незамедлительно поменяла свою фамилию на девичью – Кирюшина, не хотела никакого напоминания о нем.

…Вечером нас, гостей, развезли по домам все на той же «Газели», по дороге мы дружно восхищались Дельмасами и много смеялись.

Но дома, в своей квартире, оставшись одна, я почувствовала себя совсем разбитой. Вот что значит не приняла вовремя таблетки. Я человек мнительный, старалась придерживаться распорядка, и любое его смещение вызывало у меня панику. Наверное, надо не забывать брать с собой лекарства, чтобы не отклоняться ни на час от режима.

Ночью мне приснился Артур, каким я его помнила. И я во сне была тоже молодая и почему-то красивая. Мы с Артуром гуляли по городу. Как будто лето – июль, скорее всего. Светило солнце, все дышало счастьем и красотой, а потом пошел дождь – «грибной», – когда одновременно светит солнце и идет дождь. Настоящий июльский дождь, теплый и ласковый. В моем сне отчетливо пахло мокрым асфальтом. Запах земли или асфальта под дождем называется «петрикор», вспомнила я во сне мудреный термин. Мне приснился запах дождя, как странно…

Я проснулась в четыре утра от ужасного сердцебиения, приняла очередную порцию таблеток, в этот раз тех, которые мне прописал кардиолог. Кажется, и давление тоже поднялось? А вдруг я сейчас умру от инфаркта или инсульта? Надо срочно померить давление…

Если я сейчас умру, то мой труп найдут не сразу. Собственно, почему пожилые люди так часто звонят в скорую без особых причин? Потому что страшатся смерти в одиночестве.

Нет, я совсем не старушка, в моем возрасте люди еще о-го-го, но не все, а лишь отдельные счастливчики с хорошей генетикой и следящие за своим здоровьем. Ну и еще повезло тем, у кого есть деньги на врачей. Большие деньги, уточню.

Снова заснуть я так и не смогла, принялась читать книгу. Я последние несколько лет перешла на чтение на ридере, иначе бы разорилась, бумажные книги стали дороги, да и негде уже их было складывать.

В десять утра раздался звонок, на экране телефона высветилось имя – Николай Дельмас.

– Алло, Коля, привет, – вяло отозвалась я и дежурно зачастила: – Все хорошо, добралась вчера нормально. Спасибо за вечер, такой чудесный, огромное спасибо Ната…

– Алена… – перебил меня Николай. – Алена, ты не спишь уже? Сейчас я подъеду к тебе. Срочно. Очень важный разговор.

– Ты меня пугаешь, – с тоской призналась я. Прислушалась к сердцу – да, оно опять забилось сильнее обычного.

– Потом… Я приеду и все объясню. Но это очень важно, ты обязана меня выслушать.

С этими словами Николай завершил звонок.

Я некоторое время лежала в мучительной задумчивости, положив ридер себе на грудь, затем заставила себя встать. Умылась, причесалась, приготовила завтрак – подогрела в микроволновке вчерашние сырники. Заварила цикорий с молоком; на чашку напитка из цикория – одна маленькая ложка сахара.

За завтраком опять читала по привычке и даже забыла, что жду гостя. Вздрогнула от звонка домофона, не сразу вспомнила, что к чему.

– Да? – сорвала я трубку переговорного устройства.

– Алена, это я, открывай, – услышала я голос Николая. – Какой у тебя этаж?

– Пятый. Открываю.

Через минуту Николай уже заходил ко мне в прихожую в красивом современном пальто из непромокаемой ткани. Это пальто его очень молодило, надо признать.

– Здравствуй, Алена, – быстро поцеловал он меня в щеку. – Там то ли дождь, то ли снег на улице… Все в грязи. Есть что на ноги надеть, тапочки какие-нибудь?

– Ой…

– Ничего, понял, я в носках. – Николай скинул ботинки, свое шикарное пальто небрежно бросил на стул в прихожей. – Куда идти?

Мы расположились на кухне, я предложила напиток из цикория Николаю, он согласился. Пока готовила, все хотела спросить, знает ли его жена Наташа, что он поехал ко мне домой, не будет ли она его ко мне ревновать. Но это было так глупо, что я молчала.

– Алена, ты бы хотела вернуться в прошлое? – вдруг спросил мой гость.

– Не знаю, – подумав, ответила я. – Это же невозможно.

– Ладно, переформулирую вопрос. Ты бы хотела вернуться в прошлое – молодой и начать все заново?

– Это невозможно, – повторила я.

– Ну допустим! Теоретически! – настаивал Николай. – Хотела бы?

– Ну-у, да-а… – Я протянула ему кружку. – Держи.

– Спасибо. – Он отпил из кружки. – Мм, а вкусно… Короче, а если я тебе это все смогу устроить? Возвращение в прошлое?

– Как? – удивилась я. Мне не хотелось думать, что Николай сошел с ума. Наверное, он просто шутит. Дурачится…

– Не пугайся, я не сошел с ума, – словно услышав мои мысли, поспешно сказал Николай. – Если помнишь, мой брат Артур учился на энергетическом факультете Бауманского университета. Вернее, тогда еще – МВТУ, наша «альма-матер» называлась техническим училищем, но не суть важно… Артур занимался исследованием солнечной энергии.

– Я в это не вникала, – растерянно ответила я.

Николай энергично продолжил:

– Ты в курсе, что на Солнце постоянно происходят вспышки плазмы? Солнечный ветер – это потоки плазмы, которые исходят от светила… Казалось бы, с ним все понятно – заряженные частицы преодолевают сопротивление звезды и разлетаются во все стороны, а примерно через сутки они достигают земной поверхности. И вот тут начинается странное! Пролетев почти сто пятьдесят миллионов километров, заряженные частицы должны остыть, так ты думаешь, да? Но это только в теории. На практике же они почти не остывают, понимаешь?! А излучение неравномерно, более быстрый поток солнечного ветра догоняет медленный, они сталкиваются и в определенной точке вообще высвобождают огромное количество энергии. У нас под носом источник энергии невероятной силы! И что мы можем? Мы можем только измерить плотность солнечного потока. Мы можем узнать о приближении магнитных бурь…

– У меня, когда магнитные бури, голова болит, – пробилась я сквозь речь Николая.

Но он меня словно не слышал:

– А ты в курсе, что снаружи Солнце в двести раз горячее, чем внутри? Это противоречит основным законам физики! Ну как это тебе объяснить попроще… Все мы знаем, что горячая каша холоднее у края тарелки, да? Значит, и Солнце должно быть горячее внутри, чем снаружи. А на деле все наоборот, но почему? Только недавно астрофизики выяснили, что на поверхности Солнца есть быстро движущиеся магнитные волны. Они-то и разогревают края светила. И именно эти волны генерируют огромное количество энергии. От этого греется корона – верхние слои Солнца. Но главная тайна Солнца – его ядро. Ученые давно предполагали, что в нем может быть сконцентрирована темная материя – загадочная субстанция, из которой состоит большая часть массы космоса. Темную материю открыли еще в начале двадцатого века. Вернее, вычислили, а вот уловить таинственное вещество никому еще не удавалось!

– Понятно, – вырвалось у меня.

Николай посмотрел на меня внимательно, выдохнул и подытожил уже спокойнее:

– Короче, ты ничего не поняла. Попытаюсь простыми словами… Помнишь старый черно-белый фильм «Весна»? Там играет Любовь Орлова, Фаина Раневская еще… Эффектная и строгая ученая работает в институте Солнца, расположенном в фантастическом сферическом здании, где она и другие советские деятели науки занимаются поиском нового вида возобновляемого топлива… Ну, короче, если бы Артур был жив, то на основе его исследований тоже открыли бы особый институт Солнца и стали бы добывать энергию светила. И заодно бы разобрались с темной материей. То есть это было бы комплексное грандиозное исследование Солнца, и мы бы обладали источником энергии почище всех электростанций, вместе взятых…

– Но и сейчас есть солнечные батареи, – решила я возразить.

– Да, но тот способ добычи энергии Солнца, что существует сейчас, – как бы слишком сложный, дорогой и не очень эффективный. У Артура имелось свое ноу-хау, современные солнечные батареи и в подметки не годились бы его изобретению.

– Институт Солнца – это фантастика? – уже с интересом спросила я.

– Нет, подобные институты существуют, пусть их и немного… В Иркутске есть Институт солнечно-земной физики, например. В Ташкенте, это Узбекистан – есть так называемый Гелиокомплекс «Солнце», он же Физико-технический институт, его организовали во времена СССР в 1943 году на базе Физико-технической лаборатории, существовавшей в Ташкенте с 1940 года. Это невероятное сооружение, выглядит фантастически, туда экскурсии ездят. В 1948 году ученым Азимовым в институте была основана лаборатория космических лучей, положившая начало работам в области физики высоких энергий в Узбекистане. Если бы не распад СССР… – Николай не договорил, махнул рукой. – А во Франции есть Одейлийская солнечная печь – тоже своего рода институт Солнца. Подобных вычурных, необычных внешне сооружений в мире всего два, одно во Франции, второе в Узбекистане. Короче, все эти институты – у нас в Иркутске, и в Узбекистане, и во Франции – изучают влияние солнечного излучения на климат Земли, на человека и среду его обитания.

– Понятно, – скромно произнесла я.

– Ох… ладно. Я слишком увлекся. Но если бы Артур был жив… и у него все бы получилось с исследованиями, то мы бы, наша страна, сейчас жили лучше всех в мире, – усмехнулся Николай. – Ты понимаешь, источник энергии и еще вдобавок темной материи – он совсем рядом. Это наше Солнце. Так вот про темную материю. Время от времени Солнце излучает немного больше нейтрино от аннигиляции темной материи, идущей из центра самого Солнца.

– Так, запуталась… – призналась я.

– Все, не гружу, – помахал перед лицом ладонью Николай. – Но я еще не сказал тебе главное. Если бы Артур разработал устройство, которое в состоянии поймать неуловимую темную материю из центра Солнца… то мой брат был бы в шаге от того, чтобы проникнуть в пятое измерение. И… люди могли бы путешествовать во времени!

Я молчала. Ну я просто не знала, что сказать, что спросить… В принципе, я верила в то, что Артур работал над чем-то таким сенсационным, я, как страстный книголюб, читала и истории о путешествиях во времени тоже…

– Артур изобрел машину времени? – наконец выдавила я.

– Да. Нет. Вернее, почти изобрел. Если бы он не погиб, то довел бы свои исследования до конца. Но он не успел. И я всю жизнь, последние сорок шесть лет, пытался разобраться и довести до логического конца все его наработки. С вопросом солнечной энергии я не особо разобрался, скажу честно, а вот с устройством, которое ловит темную материю из центра Солнца и дает возможность путешествовать во времени я справился. Ну, как справился… Я сделал это устройство, но еще не проверял возможности своего изобретения.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – удивилась я. – Запатентуй свое открытие, напиши исследование, монографию, ну, чего там ученые делают… И именно тебе дадут Нобелевку, я уверена. Если все подтвердится, конечно.

Николай сморщился, замахал руками:

– Мне не нужны ни деньги, ни слава… Про Нобелевку вообще нет смысла говорить. Я хочу спасти брата. Если бы Артур был жив, он бы совершил гораздо больше открытий и научных прорывов. И вообще… мои родители не умерли бы раньше срока. Артур погиб – и это очень ударило по нашей семье. Маму это ужасное событие буквально подкосило, она умерла, отец ушел из жизни за ней следом.

– Мне так жаль, – вздохнула я.

– Спасибо. Но это все лирика. В общем, Аленушка, я перехожу к самой сути. Итак, я доработал устройство, изначально придуманное Артуром и позволяющее отправиться в прошлое. Я собирался поставить эксперимент на себе.

– На мышах надо сначала попробовать! – вырвалось у меня.

Но Николай словно ждал это фразы и отреагировал моментально:

– Нет времени на пробы. В конце апреля произойдет мощная вспышка на Солнце, она позволит захватить часть темной материи и с ее помощью отправить человека в прошлое. Такие глубинные вспышки случаются крайне редко, один-два раза в столетие. Но… это будет выглядеть как исчезновение – в настоящем. Да, я исчезну. Полностью. Я «умру» для Наташи, для своих сыновей… Меня не будет в этом мире. Короче, я ничего им не сказал. Если я решусь отправиться в прошлое – я просто стану без вести пропавшим для своих родных. Ну и для прочих окружающих соответственно.

– Ужас какой! – возмутилась я.

– Не то слово, – согласился Николай.

– Ну так предупреди родных. Они поймут!

– Они не поймут. И у Наташи слабое сердце, мое исчезновение ее убьет. Поэтому я решил путешествовать во времени, никого не предупредив. Так лучше. В общем, собрался я в прошлое и вчера хотел со всеми попрощаться. И заодно с вами, моими бывшими одноклассниками. И тут ты мне вдруг заявляешь, что прекрасно помнишь Артура, что ты любила его… Алена. – Он пристально посмотрел мне в глаза. – Ты одна, тебе нечего терять. Надеюсь, я не обижаю тебя этими словами? Но ты никого не осиротишь, если отправишься назад, в прошлое. Ты, а не я. Да, приятный бонус – ты вновь станешь молодой. Ты словно попадешь в петлю времени, которая отбросит тебя назад, в нужную точку.

– А если я помру во время твоего эксперимента? – спросила я.

И тут Николай мне ответил – да так, что я поняла, что он не псих и не фанатик науки, готовый на обман, лишь бы добиться желаемого результата. Он ответил мне как нормальный человек:

– Не исключено. Риск есть.

– А если я откажусь?

– Ну… это твое право, я не стану тебя заставлять и уговаривать. – Он вдруг сник, осунулся, весь пыл его словно испарился.

– Если я откажусь, ты можешь рискнуть сам отправиться в прошлое? – спросила я.

– Нет. Я окончательно передумал. Я не слабак, но… моя семья, ее спокойствие дороже мне, чем спасение брата. Когда я доделал труд своей жизни, я вдруг понял, что он мне, этот труд, и не нужен вовсе. Я определился со своими ценностями, пусть и поздно.

Мы опять замолчали.

– Коль… – Я заговорила первой. – И что, твоя жена Наташа даже не догадывалась, чем ты занимаешься?

– Наташа – бухгалтер, она из другого мира, – ответил Николай. – А я инженер, я бауманец до мозга костей, я вечно обложен со всех сторон электросхемами… Сижу в компьютере, а на экране у меня тоже эти схемы, формулы, диаграммы. Таблицы расчетов. Раньше, в девяностые, я подрабатывал, чинил разные приборы – телевизоры, магнитофоны, холодильники, компьютеры, да все подряд ремонтировал. Тем и выжили мы тогда… То есть Наташа привыкла, что я всегда вожусь с проводами, что-то там подключаю, паяю, запах канифоли витает в воздухе, стол забрызган застывшими каплями припоя, все полки в моей комнате забиты коробками с резисторами, транзисторами, самыми невероятными деталями… Что пробки то и дело у нас вылетали, пока я не поменял всю проводку в квартире… Наташа все время сравнивала меня с Шуриком из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» и даже не догадывалась, насколько она была близка к истине, – засмеялся Николай. – Ведь я работал над машиной времени. Той, которую придумал мой брат Артур, мне лишь надо было довести эту схему до ума.

– Это больно? – спросила я.

– Что? – вздрогнул Николай.

– Пронзать время? – с торжественной интонацией произнесла я, чувствуя, как мои губы при этом невольно кривятся в улыбке.

– Надеюсь, нет. Ведь все завязано на электричестве, мощном разряде. Если путешественнику во времени суждено умереть, то он умрет мгновенно, не успев ничего почувствовать. Человек превратится практически в пепел!

– Это хорошо, – призналась я задумчиво. – Легкая и быстрая смерть. И кремация не нужна. Я иногда представляю, что я умираю у себя дома одна и лежу тут… Возможно, мучаясь перед смертью, а потом превращаюсь во что-то такое… брр.

– Алена, перестань. Не концентрируйся на этом.

– А ведь правда, мне нечего терять, никто не заплачет, если я вдруг пропаду. Квартира, наверное, отойдет государству… Слушай, а давай попробуем! – оживилась я. – Перебросим меня в прошлое!

– Алена, не иронизируй. Шутки тут неуместны, – ласково произнес Николай. – Я открылся тебе, а ты…

– Все, не буду. Я согласна. Я готова отправиться в прошлое вместо тебя.

– Ты серьезно? Ты уверена в своем решении? – настойчиво переспросил он.

– Да. Мне действительно нечего терять. Ну и потом… я никогда не жила – в прямом смысле этого слова, а тут у меня появится шанс именно прожить свою жизнь, а не как прежде – просуществовать ее, уткнувшись в книги, спрятавшись от реальности в выдуманные писателями миры.

– Ты мне веришь?

– Я покоряюсь твоей воле, твоим убеждениям и твоим знаниям. – Эти слова я проговорила как заклинание.

– Что тебя больше всего пугает? Скажи, это важно.

– Меня пугает и все, и ничего одновременно, – подумав, ответила я уклончиво. – Но больше всего не нравится, что мне придется опять переживать все эти грустные эпохи… Развал СССР, девяностые… да и как обходиться без смартфонов, компьютера, без всех этих благ цифровизации?!

– Мы попробуем минимизировать эти потери, и я тебе скажу как. У меня уже все подготовлено и продумано. Не бойся, ты встретишь непростые времена во всеоружии.

– Я вновь стану молодой? – спросила я.

– Да, тебе будет семнадцать. Ты попадешь в 1979 год. Все, как тогда. И плюс твой сегодняшний опыт. Но ты должна спасти Артура, я тебя очень прошу, – умоляюще произнес Николай.

– Я постараюсь. Обещаю! Но как именно мне придется спасать Артура? – с интересом спросила я. – И что именно тогда произошло? Я ведь знаю эту историю только в общих чертах, без подробностей.

– Сейчас я тебе все объясню. – Николай встал, прокашлялся и принялся ходить по кухне туда-сюда, сложив руки на груди и сосредоточенно глядя себе под ноги. – Что тогда произошло, сорок шесть лет назад? Итак, конец весны, начало лета 1979 года. Мы с тобой оканчиваем школу, сдаем выпускные экзамены, а мой старший брат Артур учится на предпоследнем курсе Бауманки, он готовится к сессии, в следующем году у него защита диплома. Артуру двадцать два.

– Двадцать два… – завороженно повторила я. – Мальчишка же совсем. Ребенок еще!

– Да, он очень юн, особенно с нынешней точки зрения… но он не юнец, он мужчина и по характеру, и по уму, – возразил Николай, не прерывая своего движения по кухне. – Он влюблен в Валерию, они уже договорились о свадьбе – это должно было быть через год, когда Артур закончит вуз. Валерия – девушка яркая и… даже не знаю… она очень с характером, короче. Валерия учится в педагогическом институте, ее отправляют пионервожатой в детский лагерь на Черном море. На целое лето, до сентября. Возвращаться в пересменки почти невозможно – дорого, с билетами напряженка, да и муторно в поезде мотаться… Короче, она должна уехать из Москвы на целых три месяца. Причем уезжает она почему-то раньше, где-то в конце мая. Надо лагерь к летней смене подготовить – кажется, так было дело. Вопросы?

– Пока все понятно, – послушно кивнула я.

– В лагере Валерия знакомится с неким Борисом. Он тоже вожатый, и он… как это сказать? Он принадлежит к «золотой молодежи». Его родители занимают высокий пост. Откосить от работы в лагере Борису нельзя, времена такие, но и сложностей в этом деле он не видит, поскольку рядом Черное море и прочие прелести… Да и Борис не просто сын высокопоставленных родителей… Они у него, как понимаю, так называемые «цеховики». Его отец – директор крупного предприятия. Ты помнишь, кто такие цеховики?

– В жизни с ними не сталкивалась, а по советским детективам помню. Цеховики – это те, которые гнали на предприятии «левую» продукцию, продавали ее и денежки за нее клали себе в карман. Подпольные миллионеры в советское время. Их сажали, да не пересажали всех, зато в девяностые годы настало их времечко.

– Да, все примерно так, про цеховиков ты в курсе, значит, – кивнул Николай. – Продолжаю. Итак, у Валерии с Борисом бурный роман на фоне Черного моря. Борис делает ей предложение, влюбленная пара возвращается в Москву в конце августа, Валерия приходит к Артуру домой и сообщает, что между ними все кончено. Артур запирает ее в комнате и не хочет ее выпускать. Во дворе появляется Борис – он был в курсе, что его невеста пошла расставаться со своим бывшим женихом, и потому решил держать ситуацию под контролем. Валерия ему кричит из окна, что ее заперли. Артур выпускает Валерию и идет вниз – разбираться теперь с Борисом. Во дворе происходит ужасная сцена. Скандал – два парня и одна девушка, рыжая бестия. Затем скандал перерастает в поножовщину. У Бориса нож, им он в пылу ссоры убивает Артура. Артур очень быстро истекает кровью и умирает. Все.

– Помню, ужасная история, – пробормотала я. – Я не видела, но мне мама потом рассказала… Но там непонятно. Говорят, Артур сам на свой нож наткнулся? Когда из ревности напал на Бориса.

– Ха-ха, – жестко отчеканил Николай. – Вообще-то мой брат вышел из дома без ножа! Он не собирался убивать своего соперника! Нож изначально имелся у Бориса, но Бориса отмазали его родители. У них же связи! У нашей семьи тоже были связи, допустим, но как выяснилось, не совсем те и не с теми… Мы проиграли процесс. К тому же Валерия, будучи свидетелем, подтвердила невиновность Бориса. Я сейчас рассказываю хронологию тех печальных дней… – Он помолчал, переводя дыхание. – Кстати, я не стал потом узнавать в подробностях, как там дальше жили Валерия и ее хахаль Борис… Да хорошо они жили, чтоб им пусто было, такие подлые и страшные люди они оказались!

– Бориса не посадили?

– Нет же, говорю. Ему удалось уйти от наказания, – продолжил чеканить Николай. – Твоя задача, когда ты окажешься в прошлом – отговорить моего брата от всяких решительных действий. Вообще от любых разборок с Борисом.

– Сразу начать отговаривать, как попаду в прошлое?

– Нет. Временной переход мы осуществим в конце апреля, значит, ты окажешься в прошлом тоже в конце апреля. Пока еще ничего не произошло, у Артура и Валерии – любовь-морковь, и ты ничего не сможешь сделать. А вот пото-ом, как Валерия уедет, в конце мая, вот тогда и попытайся привести Артура в чувство. Эти моменты мы с тобой еще сто раз успеем обдумать и обговорить, сейчас только общий план обсудим. Главное: когда Валерия уедет из Москвы, у тебя будет время до конца лета. Вот тогда и действуй.

– А что значит – действуй? – озадачилась я. – Я что, должна буду, э-э… соблазнить Артура? Я?!

– Попробуй. Если пожелаешь. Ты же всю жизнь любила его? Либо повлияй на него с помощью доводов рассудка. Потихоньку, не сразу расскажи брату об опасности конфликта с Борисом.

– Но как? Сказать Артуру, что я из будущего? И открыть ему, что он может погибнуть?

– Да. Он поверит и не разболтает никому. Потому что сам занимается этой темой – путешествиями во времени. Так и скажи ему: «Я из будущего от твоего брата Николая». Я передам тебе доказательства, чтобы Артур тебе сразу поверил. – Он помолчал, потом добавил веско: – Самые простые решения, как правило, самые верные. Вопросы?

Я задумалась. Вопросов у меня возникло слишком много. Но, пожалуй, главный вопрос – о том, кем я стану в мире прошлого.

– Коль… – с сомнением произнесла я. – Тебе не кажется, что там, в прошлом, люди с недоверием отнесутся к моей копии. Это что же, у меня в 1979 году вдруг появится сестра-близнец? Или я, как в популярном литературном жанре (кстати, он так и называется – «попаданцы»), окажусь в своем собственном юном теле? – сказав это, я нервно хихикнула.

Николай ответил, тоже несколько нервничая (и от меня это не укрылось):

– Попасть в собственное тело ты не сможешь, это уже совсем из фантастики что-то такое… Ты будешь собой, отдельной второй собой, и да, ты будешь похожа на себя саму из прошлого. Но не слишком сильно.

– Вторая я?!

– Господи, Аленка, все люди примерно одинаковые, все девушки похожие, достаточно сменить прическу, стиль одежды… И вот уже не отличить! Но я понимаю, это проблема, да… Поэтому при перемещении твой фенотип поменяется. И количество меланина в организме тоже.

– Что поменяется? – растерялась я.

– Ты станешь немного другой э-э… масти. Я поменяю настройки твоего физического тела при переброске в прошлое. В первую очередь возраст. И чуть изменятся твои рост, телосложение, гормональный фон… Мозговая и двигательная активность! Разумеется, в лучшую сторону с моей подачи! При перемещении многие показатели человеческого организма можно корректировать, собственно, именно поэтому я так и затянул все исследования… Об этом и Артур когда-то задумывался, кстати, но он не считал этот момент принципиальным.

– И кем же я там стану? – с осторожным любопытством спросила я.

– Собой, но лучшей версией себя. Физически и умственно. У тебя поменяется цвет волос и глаз, именно это я имел в виду, когда говорил о масти.

– Разве эти показатели можно изменить?

– Да. Если усилить или ослабить воздействие энергии Солнца на определенные отделы организма, отвечающие именно за эти показатели. Ну, короче, ты будешь похожа на Алену из прошлого, но совсем немного. Лишь чуть-чуть похожа. Так что никто не сможет всерьез придраться, что вы с ней сестры-близнецы. Да, и еще – ты при трансформации не превратишься в совершенное существо, в робота, не знаю еще в кого… нет, ты просто станешь чуть лучше. Повторю, опять же – чуть! Да и вообще, любой человек может стать более совершенной версией самого себя, если захочет. Правда, не у всех хватает на это сил и мотивации… Гормонов, в конце концов! Да и воли – чтобы развиваться, а не тормозить, не лежать, как Обломов на диване…

Я вздохнула. «Можешь, но не хочешь», – когда-то твердила мне мама. Эти слова ассоциировались у меня с безнадежностью. Они не вдохновляли, наоборот, они убивали все желание действовать.

И вообще… Чем дальше, тем больше я сомневалась в успехе предприятия, которое затеял Николай, хотя он и приводил вполне логичные аргументы в пользу своей машины времени.

– А как я объясню окружающим, кто я? – Вопрос этот не давал мне покоя. – Где мне там жить? На что жить? А вдруг случится это, как его… нарушение пространственно-временного континуума, когда я встречусь с собой прошлой? А вдруг будущее изменится из-за моего появления… ну как в том рассказе про бабочку у Рэя Брэдбери? «И грянул гром», рассказ так называется. Я попаду в прошлое, а в этой реальности, здесь, где ты остался – вдруг начнется какой-нибудь апокалипсис?

– Ты, Аленка, слишком много читала, – засмеялся Николай. – И судишь о ситуации по популярной фантастической литературе. Ничего этого не произойдет. Само по себе твое появление в прошлом ничего не изменит. Никакого нарушения континуума тоже не случится – потому что ты будешь уже другой. Даже не близнецом себе, а сестрой-двойняшкой, а двойняшки, если ты обращала внимание, иногда довольно сильно различаются. Но вот если ты начнешь предпринимать некие действия в прошлом, вовлекать в них других людей – то да, некоторые события можно изменить, я надеюсь. Кстати, деньги не проблема, их у тебя будет много, объясню потом про этот аспект подробнее… А ты, повторю, должна аккуратно вывести Артура из той опасной ситуации, из которой он не смог выйти живым в прошлом, и ты это сможешь сделать, если заранее предупредишь его о последствиях встречи с Борисом и заставишь моего брата забыть о Валерии.

– Соблазнив его? – с сомнением произнесла я. – Я?! Ну даже если сделать меня чуть лучше, добавив мне чуть больше энергии… я не смогу заставить кого-то влюбиться в меня.

– Опять двадцать пять! – рассердился Николай. – Мы же это только что уже обсудили. Действуй по обстановке, не надо никого соблазнять, просто обрисуй Артуру ситуацию – думаю, этого хватит для того, чтобы прошлая трагедия не повторилась.

– Ладно, с этим примерно разобрались, а что с документами? – не унималась я. – С жильем? Не на вокзале же мне там ночевать?

– Документы я тебе сделаю. Настоящие. Написанные чернилами и ручкой того времени. Ты возьмешь с собой деньги того времени, сделанные, кстати, в период до 1979 года, чтобы ты нигде не могла проколоться. Мы подберем тебе какую-нибудь легкую, не отнимающую времени работу…

– Коля! Я не для того ждала пенсии, чтобы опять начать работать! – засмеялась я нервно.

– Тогда поступи в какой-нибудь вуз, мы придумаем, что ты – приезжая из другого города, тебе дадут общежитие, а до того снимешь квартиру, тогда это было сложно, но не невозможно…

– А как я сдам экзамены? – схватилась я за голову. – Хотя, погоди… В принципе, я же многое знаю, многое запомнила. Язык у меня подвешен плюс еще какие-то общие фразы тогда было принято говорить про ведущую роль партии… Я, кстати, когда работала в библиотеке, очень неплохо вела общественные мероприятия, выступала с докладами.

– Не забывай, что мы немного усилим твою мозговую активность при переброске в прошлое, – мягко произнес Николай. – Эффект примерно тот же будет, как если бы ты пропила курс специальных таблеток, ноотропов, например. Ты можешь просто перечитать учебники тех времен – и вот он результат, ты легко поступишь в вуз. Тебе просто надо вспомнить все то, что ты и так учила когда-то.

– Ну и, безусловно, пусть это будет какой-нибудь гуманитарный вуз! – неохотно соглашаясь, произнесла я. – Остальные я не потяну, да и не хочу… А на что мне жить, пока я учусь? Нет, что деньги у меня будут, это я уже поняла. Я о другом. О том, чтобы окружающие не удивлялись – откуда у меня деньги вдруг взялись…

– Алена, ты забыла? В те времена студентам вполне хватало стипендии на жизнь. Жили при этом очень скромно, и конечно, многие подрабатывали в свободное время… Но стипендии хватало! Если хотелось чего-то большего, то юноши, я точно помню, разгружали вагоны или работали ночными сторожами… Как Шурик в фильме «Операция “Ы”», помнишь?

– Я не хочу разгружать вагоны!

– И не надо. Просто постарайся создать видимость очень скромной жизни, – терпеливо произнес Николай.

– Погоди… я что, увижу маму? – озарило меня внезапно. Я обмякла, сердце у меня забилось. – Коль, я же этого не выдержу.

– Ты увидишь свою маму молодой, живой и здоровой, и это должно тебя поддержать и дать сил, – спокойно произнес он. – Да, кстати, про общежитие можно забыть, если ты представишься маме какой-нибудь дальней родственницей, приехавшей поступать в Москву. Не исключено, что мама разрешит тебе поселиться у себя. У вас. Ты тогда сможешь проживать рядом с мамой, рядом с другой Аленой, которая и есть ты, но только из прошлого. За проживание заплатишь, само собой, заодно и маме с деньгами таким образом поможешь.

– Гениально, Коль, гениально. – Я разволновалась еще сильнее. Заплакала. – Нет, ты все-таки сумасшедший. Так сумел меня вовлечь во все это… Но это же невозможно, это чистая фантастика. Литература, жанр «попаданцы», точно!

Николай произнес успокаивающе:

– Мы все продумаем, мы все-все предусмотрим и выясним, у нас еще есть время подготовиться и все досконально изучить. К тому же я сам довольно давно работал над этой темой. Ведь изначально это я собирался отправиться в прошлое! Изучил рынок винтажа и антиквариата, где до сих пор торгуют предметами из прошлого, одеждой, например… Нашел, где можно достать архивные документы, печати, бланки… Чернила! У меня есть пишущий плоттер, который может красиво заполнить эти документы, как будто от руки написано, причем можно сделать настройки под определенную паспортистку из прошлого, чтобы и почерк совпадал. Печати поставим – не отличишь! Я… да ты не представляешь, сколько всего нужного и важного я сумел подготовить к этому моменту!

– А кем бы ты сам стал в прошлом? – с любопытством спросила я. – Если бы отважился вернуться?

– Я собирался представиться внебрачным и до того неизвестным сыном папиного друга, – немного смущенно произнес Николай. – Друг умер где-то в середине семидесятых, и тут я прибываю в Москву издалека – так и так, примите-помогите, правда о моем происхождении открылась совсем недавно, отец перед смертью рассказал мне о вас, своем лучшем друге, собираюсь поступать в Бауманский… Ну, в общем, та же история с общежитием и прочим. Я собирался дружить с самим собой из прошлого и с ним вместе, с собой то есть, спасать вместе Артура, – уже серьезно заключил Николай.

– Неплохо, неплохо… – одобрительно произнесла я.

– Значит, отправим в прошлое тебя? Рискнем? – В его глазах вновь вспыхнул азарт.

– Рискнем, – почти твердо проговорила я, соглашаясь. – Как будто это такая игра. Даже забавно!

– Это не игра, но… ладно, пусть будет игра, если это тебя успокаивает. Я сейчас поеду к себе, еще очень много дел, а ты пока продумывай свою легенду, чтобы я смог заранее учесть некоторые моменты в ней и подготовить все нужные вещи и документы. Будем переписываться.

– Погоди! Главное-то… – спохватилась я. – А что с вирусами? Вдруг я перенесу в прошлое те опасные вирусы, которые ходят сейчас? И начнутся страшные эпидемии…

– Это тоже исключено, – твердо произнес Николай. – Ты перенесешься в прошлое совершенно стерильной, если можно так выразиться. Все эти моменты я тоже учел.

– Да? А вдруг я перенесусь и как начну болеть тогдашними вирусами… – не унималась я.

– Не начнешь. Ты ими уже переболела когда-то, – усмехнулся он. – Ладно, все, мне пора!

Я немного успокоилась. Николай уехал, и я принялась честно продумывать свою легенду. Нашла старые мамины тетради, которые не смогла выбросить, достала альбомы с фотографиями…

Вся мамина и моя жизнь. Сначала черно-белые пожелтевшие фото – где на них еще запечатлена бабушка, потом я маленькая, наши с мамой снимки. Несколько фото с Бабаней – подругой моей бабушки. Бабаня – это баба Аня, так я маленькой называла ее, ну и привязалось к ней это прозвище. И много фотографий молодого мужчины в белой рубашке и в галстуке. Это был Володя, сын Бабани.

Они с мамой собирались пожениться. Но Володя погиб в автомобильной аварии. Мама вышла замуж примерно через два года после того за моего папашу. Когда мне исполнился год, развелась с ним. Бедная мама, бедная Бабаня, потерявшая своего единственного сына. Бедный Володя, чья жизнь оборвалась столь рано! Про своего папашу ни слова сожаления не скажу.

Я почему-то больше думала о маме, чем об Артуре. И еще я думала о себе – той, из прошлого.

Таких дурочек, как я, только поискать, просто чудо, что со мной ничего особо ужасного тогда не случилось, наверное, какие-то высшие силы хранили меня. Я в те годы совершенно не думала о жизни, не подозревала, что ее надо планировать и совершать какие-то определенные действия затем, чтобы пользоваться их результатом потом.

Я общалась в юности с какими-то странными людьми, от которых мне было больше вреда, чем пользы. Например, с этой ненормальной Ниной, своей одноклассницей – странной, завистливой, немного сумасшедшей. Она ведь пакостила мне всю дорогу и сплетничала за моей спиной. Занимала деньги и не отдавала их. Вечно просила помощи и не помогала, когда помощь требовалась уже мне. Она говорила только о себе, своих проблемах, я на долгое время стала ее утешительницей и жилеткой для слез. Выслушивала ее «страдания» часами. Позже, уже во взрослом возрасте, сидела вечерами с ее детьми, когда Нина развелась с мужем, сидела просто потому, что она меня уломала: «У меня же дети! Приезжай, помоги мне, посиди с детьми! Мы же друзья, ты должна меня поддержать, ты же подруга». В тот период она активно искала второго мужа, вечно отсутствовала дома, а я превратилась в няньку ее детей.

Все мои дела не шли ни в какое сравнение с ее делами, она же мать, у нее дети. Учеба моя никуда не убежит, работа тем более, личную жизнь мне не надо торопиться устроить, так считала она. А у нее все срочно, ведь она мать-одиночка! Как-то так вышло, что все стали вдруг ей должны и обязаны, а уж я особенно. Это был тот случай, когда она за помощь мне уже не то что спасибо не говорила, а возмущалась – чего я так мало ей помогаю.

И только когда мне исполнилось лет тридцать пять, я догадалась разорвать с Ниной все отношения. И мне сразу стало легче.

Зачем я столько лет терпела Нину возле себя?

А зачем я выбрала себе в спутники жизни Гену? Нет, дело не так было – это он выбрал меня, я показалась ему удобной, а я просто согласилась стать его женой. И это чудо, что я не лишилась квартиры, когда разводилась с ним! Ну, во-первых, тогда была еще жива мама, она бы не позволила свершиться подобному. И во-вторых, Гена решил, что не стоит тратить на меня силы – поскольку его новая дама сердца оказалась намного богаче меня. Правда, и старше, но что такого. Гена понимал, что чем быстрее на ней женится, тем больше у него шансов завладеть ее ресурсами. А та дама еще и пьющей оказалась… Если сопьется, то все ее имущество станет принадлежать ему, удачно получится.

Чтобы дама быстрее спилась, Гена стал пить вместе с ней. Он умер первым в конце девяностых, его сердце не выдержало обильных возлияний.

Да, а почему я не стала строить свою карьеру? После школы пошла работать курьером на одно предприятие, затем, в двадцать пять, наконец соизволила поступить в институт культуры на вечернее отделение, во время учебы и после нее работала в библиотеке – и уже до конца жизни там. Ой, вернее, до пенсии.

Это прекрасная профессия – библиотекарь. Тем более я не могла без книг, я читала все свободное время. Но выжить библиотекарю в те времена – задачка не из простых. Если бы не пенсия мамы…

Господи, я же ничем не помогала маме, это она всю жизнь тянула меня.

Вспоминая прошлое, я принялась рыдать, у меня поднялось давление и опять началась тахикардия. Их надо спасти – маму и меня. Помочь им деньгами хотя бы. Советами! Действиями… Ну да, и Артура заодно надо спасти, но это так, между прочим, само собой.

Надо отредактировать собственную бездарную жизнь.

Ну а если ничего не получится с переброской и меня шарахнет электрическим разрядом, то тоже ничего страшного. Быстрая и легкая смерть взамен долгого и наверняка мучительного одинокого угасания в настоящем.

Я закинула в себя очередную дозу лекарств, заставила немного успокоиться.

Итак. 1979 год. СССР. Не работать и не учиться тогда – нельзя. Ибо существовал закон о тунеядстве. Надеяться на удачное замужество? Ведь домохозяйкам с детьми можно было не ходить на работу, если я ничего не путаю?

Нет, так не пойдет. Я должна взять в руки собственную жизнь, потому что брак – слишком ненадежное предприятие. Мне надо поступить в вуз. Ну и себя, свою другую версию, изначальную, будем называть ее Леной-прошлой… так вот, неплохо бы и ее затолкать тоже куда-то, заставить учиться, не дело становиться курьером после школы. В те времена еще работали социальные лифты, надо пользоваться моментом. Что делать с Леной-прошлой, буду размышлять потом, сейчас важнее продумать собственную легенду.

Хорошо бы подобрать мне легкую и достаточно денежную специальность. Хотя, конечно, работать мне уже совершенно не хотелось. Я в свои шестьдесят три не горела энтузиазмом, надо признаться. Да, работа – это важно, все люди должны трудиться, с этим я полностью согласна, но сил и желаний у меня в мои годы и после всего пережитого уже не было.

Вот если бы можно было работать, не ходя при этом на саму работу… Где найти такую?

Стоп, сказала я себе. Ответ же у тебя всю жизнь маячил перед глазами. Стань писателем. Поступи в Литературный институт. Там же сплошные гуманитарные дисциплины, ничего сложного. Все книги, которые надо там прочитать, всех эпох и стран, – ты уже прочитала. Самой что-то там писать? Ну, пока учусь в институте, можно писать небольшие рассказы, это легко. Разве мало я в своей жизни докладов и презентаций для библиотеки сочинила…

Я отправила Николаю сообщение: «Хочу стать писателем в прошлом. Это возможно? Только я не знаю, что именно писать».

Ответ от Николая пришел быстро: «Отличная мысль. Я дам тебе с собой в прошлое компьютер, в нем будет несколько важных программ, в том числе ты сможешь воспользоваться нейросетью и создавать тексты по тем образцам, которые тебе нравятся».

«Коля, я хочу поступить в Литинститут!» – написала я Николаю, уверенная, что ошарашила его.

Но Коля лишь деловито ответил: «Я все узнаю об этом и подготовлю нужные сведения».

Я с облегчением вздохнула, и мне сразу стало легче. Или это лекарства стали действовать?

Теперь мне надо было вспомнить своих родственников по материнской линии – чтобы как-то объяснить маме свой визит к ней. Вроде же как я родственница, прибыла в Москву из провинции…

Но я ничего не помнила. У нас не так и много было родни – это раз, да и как «встроиться» в те родственные связи? Сказать, что я племянница тети Вали из Самары? Но мама с тетей Валей созванивались раз в год, иногда они писали друг другу письма-поздравления с праздниками…

Меня в любой момент могли разоблачить. Не в том смысле, что могли узнать, что я прибыла из будущего, а заподозрили бы во мне обычную самозванку. Да и мама моя – пусть и очень добрая, готовая помогать, но очень здравая женщина, обмануть которую было непросто.

Снять квартиру и ждать поступления в вуз, где мне дадут комнату в общежитии? Но если съемная квартира окажется далеко от нашего старого дома? А ведь я должна быть там, в гуще событий, я должна быть вписана в ту жизнь как бы «своим» человеком. Иначе я не смогу никому помочь – ни себе прошлой, ни маме. Ну и Артуру заодно. Да и не сдавали тогда квартиры целиком, если только комнаты… Где человек был прописан, там и жил, тогда такого, как сейчас, разделения просто не существовало, когда одновременно были и «адрес прописки», и «адрес фактического проживания».

Я листала альбом со старыми фотографиями, и мне то и дело попадались фото Володи. Володя с Бабаней, Володя с юной мамой… Моя бабушка с Бабаней – подруги часто фотографировались. Бабушка умерла, когда я еще ходила в детский сад, и за мной иногда присматривала Бабаня, живущая в соседнем подъезде.

Я взяла в руки мамину записную книжку – старую, сохранившуюся еще с послевоенных годов, густо-густо исписанную. Мама любила новые вещи, но вот именно к этой записной книжке относилась особо трепетно, считала ее своего рода «дневником жизни». Ее жизни.

…Пожелтевшие страницы, на них адреса, телефоны. Часть из них начиналась с букв (это совсем давние времена), потом шли обычные московские семизначные номера, потом городские номера стали еще длиннее, впереди стояли уже коды. Затем пошли номера сотовой связи.

Вот опять про Бабаню – ее адрес, старый семизначный телефонный номер. Надо же, я его помню, оказывается. Рядом с ее именем – Анна Яковлевна – написано какое-то слово. Потом зачеркнуто. Интересно, что там было написано? И я вдруг догадалась, что именно. Тут стояло имя – Володя. Вот я странная, только сейчас догадалась! Володя ушел из жизни, и мама зачеркнула его имя, потому что слишком больно. И осталось только имя его матери, Бабани.

Бабаня. Абсолютно одинокая под конец жизни женщина, родившая без мужа и затем потерявшая единственного сына Володю. Затем потерявшая лучшую подругу (мою бабушку). У Бабани никого не было больше, только племянница, да и то не родная, она в Кострове осталась. Племянница (официально удочеренная бездетной сестрой Бабани), кстати, тоже умерла, я помню, я тогда как раз оканчивала школу.

У племянницы оставалась дочь, Бабаня много о ней говорила. Моя ровесница или чуть старше? Тоже Елена. То есть Лена, Алена, как и я. Хорошая девочка. Послушная, добрая… так о ней Бабаня отзывалась, со слов племянницы, изредка писавшей ей.

Господи, ну почему они все называли тогда друг друга одинаковыми именами? И у нас в классе, если вспомнить, было четыре Алены, три Татьяны и пять Наташ!

Еще одна Алена из прошлого, получается. Которая так никогда и не приехала из Кострова в Москву навестить Бабаню. Никогда ей не писала и не звонила. Это я помню, мы об этом с мамой говорили, когда Бабаня умерла в конце восьмидесятых. Ну, с другой стороны, та Алена, из Кострова которая, – Бабане даже по крови неродная.

Решено. Я стану Аленой из Кострова. Пусть и не родной, но формально – внучатой племянницей Бабани. Я приеду к старой подруге своей бабушки после смерти матери из своего провинциального городка поступать в Литературный институт в Москве. Я буду жить с Бабаней, и все нужные люди окажутся рядом со мной – мама, Лена-прошлая (моя другая версия), Артур. Бояться разоблачения мне нечего, потому что я уже знаю – внучатая племянница Бабани никогда не появится в Москве. Никогда.

Я немедленно написала об этом Николаю – о том, кем я стану в прошлом.

Он попросил у меня максимально полные сведения о внучатой племяннице Бабани, чтобы найти нужные сведения в архивах, подготовить документы.

А я ничего не помнила и не знала, кроме имени той девушки. Сколько ей было лет, какое у нее отчество, фамилия… Когда у нее день рождения?! Бабаня же наверняка была в курсе всего этого? Да, пусть та Алена ей и неродная, но официально внучатая племянница же!

На некоторое время я впала в отчаяние, но скоро Николай написал ответ – ничего страшного. Раз Бабаня не особо плотно общалась с племянницей и ее дочерью, только в переписке, возможны допущения. Отчество сделаем любым, фамилию девушке (то есть мне в прошлом) дадим Бабанину – Морозова. Если Бабаня удивится несовпадению имен, отчеств, дат и прочего – можно свалить все на конфликт девушки с близкими, повлекший за собой перемены в ее паспортных данных. Риск, конечно, но что поделать.

Не мою же девичью фамилию брать – Кирюшина!

Остальные дни мы с Николаем лихорадочно переписывались. Обсуждали детали моего путешествия в прошлое и все то, что может мне пригодиться – из вещей и сведений, касающихся того времени и всех участников событий.

Мою легенду приходилось постоянно корректировать просто потому, что некоторые детали прошлого уже забылись, хотя мы с Николаем и жили в те времена. Пока выясняли и уточняли все нюансы – всплывали новые тонкости, которые тоже надо было подогнать под легенду.

Например, мы выяснили, что в те времена в Литературный институт принимали только после двух лет работы (да и то желательно по профилю, например, лучше всего поработать заранее в каком-нибудь издательстве, да хоть кем там, хоть рабочим). Считалось, что писатель должен иметь какой-никакой опыт в жизни, что справедливо, кстати. Потом, правда позже, это правило отменили.

Но в 1979 году оно ломало нам весь план. Николай предложил мне «сменить» вуз, выбрать что-то другое, но я не согласилась. Предложила изменить свою легенду – пусть мне будет не семнадцать, а девятнадцать лет. И как будто я после школы уже успела поработать два года в какой-нибудь «многотиражке» города Кострова. Тем более что у Николая в запасе имелись пустые трудовые книжки той эпохи (помимо других документов – настоящих и незаполненных).

Николай сначала противился моей просьбе, затем согласился. И согласно новой легенде получалось вот что: я работала после школы в газете секретаршей в местной газете, ухаживала за больной матерью (она же неродная племянница Бабани). Когда моя «мать» умерла, то я рванула из Кострова в Москву в надежде успеть поступить в Литературный институт в этом, текущем 1979 году. Отправилась к своей бабушке-тетушке, двоюродной, пусть и неродной – Бабане. Там было еще несколько нюансов с особенностями поступления, касающихся творческого конкурса и его сроков, но мы с Николаем и с этим разобрались.

Новая, усовершенствованная легенда, как нам казалось, блистала непогрешимостью и логикой. Вызывала печаль и восхищение – талантливой девушкой-самородком из провинции, сиротой по сути.

Некоторое время у меня ушло на то, чтобы научиться программам, которые закачал в планшет Николай – чтобы я могла сама ими пользоваться. Это оказалось довольно сложной задачей, ведь я являлась не самым технически подкованным человеком. В том числе в силу своего возраста и склада характера… Я, честно сказать, не из тех продвинутых немолодых дам, которые на «ты» с новыми технологиями.

Самой неприятной частью нашего плана стало то, что Николай заставил меня снять коронки и вырвать два зуба (хорошо хоть не передних). Поскольку в них присутствовали штифты.

Оказывается, никакого металла в моем организме быть не должно, это каким-то образом могло сильно повредить ему при переброске во времени. Также металла не должно быть в одежде и в других моих вещах – тех немногих, что предполагалось взять с собой в прошлое. Нужную технику Николай собирался запаковать особым образом, отдельно и супертщательно, чтобы переход во времени не испортил ее (поскольку там имелись детали из металла).

Николай сделал все необходимые мне в прошлом документы – свидетельство о рождении, паспорт, аттестат об окончании школы, трудовую книжку, наштамповал довольно много справок на все случаи жизни… А, и еще изготовил комсомольский билет. Красная книжечка с печатями за каждый месяц – «уплачено». Две копейки были взносы в те годы, это я помню. А как же! В те времена, в том возрасте, в той стране – да и не быть комсомолкой? Это невозможно! Все документы были настоящими, заполненными так виртуозно, с неотличимыми печатями – что, пожалуй, ни одна экспертиза того времени не придралась бы к ним.

Отдельно Николай сделал мне медицинскую справку определенной формы и номера – ее требовали при поступлении в вуз. Справка якобы выдана мне в середине апреля 1979 года в Кострове. Если придерутся и скажут, что нужна свежая справка – мне уже придется получить ее где-нибудь в московской поликлинике прошлого. Фото на студенческий – тоже сделаю в прошлом, ну это само собой, неизвестно же, как я буду выглядеть в новом облике.

В 1979 году у меня не будет возможности подключиться к интернету. Да вообще он еще очень нескоро охватит весь мир своей паутиной!

Поэтому Николай закачал в планшет, которым мне предстояло пользоваться, все возможные сведения о том времени и тех людях. И сведения о том, что происходило потом. По сути, вся история человечества за последние почти пятьдесят лет станет мне доступной в прошлом – чтобы знать, чего и когда ждать, ведь мне же придется жить словно заново, да еще в непростую эпоху, так что надо учитывать все даты, все события и имена тех, кто к ним причастен.

О самом планшете. Как я поняла, он был каким-то особо дорогим, особо мощным (в него вместилось много информации) и прочным, так что если он переживет временной скачок в прошлое, то сможет еще долго работать. Планшет способен заряжаться от розеток того времени (как я поняла, они немного отличались от современных), тут никаких трудностей у меня не возникнет. Еще Николай дал мне с собой телефон, вернее, смартфон, в который были загружены карты тех времен, фотографии Москвы и страны (вдруг придется ориентироваться на местности). Этим телефоном, как средством связи, даже можно было пользоваться – но не просто так, а подсоединив к нему специальную антенну (кстати, в виде небольшой коробочки, совсем не похожей на антенну). Она позволит подключиться к ближайшему абоненту, то есть звонок пойдет с его номера. Но! Надо помнить, что тот абонент может услышать мои переговоры (если будет в тот момент сам говорить по телефону), поэтому лучше не болтать лишнего, если придется пользоваться таким способом связи. Фотографировать моим смартфоном тоже было можно, конечно же.

Еще Николай дал мне в дорогу книгу. Выглядела она довольно потертой, старинной, на обложке название – «Учетные списки и сведения о населении и сословиях Тобольской губернии за 1900 год». Слова с ятями на старинной гладкой бумаге, старинный выцветший шрифт. Скучнейшая книга, перелистать, да тут же отложить – имена, фамилии, цифры… бюрократический обломок старой эпохи.

Но в той книге «под старину» на самом деле были спрятаны сведения о моем окружении, всех соседях того времени и тех людях, что могли мне встретиться. Когда они родились, когда и отчего умерли. Книга – на тот случай, если планшет сломается. «Знающий судьбы – видит на несколько шагов вперед», – как высокопарно выразился Николай, объясняя мне, как ею пользоваться.

Деньги. С собой мне предстояло взять деньги того времени (напечатанные, как мы с Колей уже говорили, не позже 1979 года, разумеется).

А, и еще важное. В той же книге, похожей на дореволюционную, прятались и дополнительные сведения – о результатах лотерей, кладах; еще о специалистах, которые могут мне понадобиться в прошлом, там же способы и пути получения тех или иных благ и возможностей, варианты всевозможных лазеек, позволяющих добиться нужного – каких-то вещей и услуг (эти сведения взяты из воспоминаний, мемуаров, признаний и рассказов очевидцев того времени). Разумеется, не все эти сведения и не всегда отличались точностью, но и отказываться от подобной информации – тоже глупо.

Короче, все то, что было на мне и то, что я собиралась взять с собой в прошлое – было максимально стилизовано под прошлое и пряталось в «упаковке», которая тоже не могла вызывать подозрений. Смартфон с антенной хранился в компактной книжечке, оформленной под словарь Владимира Даля (скрывался в прорези внутри книги, как футляре). А планшет таким же образом прятался в фолианте, где на обложке красовалось скучнейшее название «Археологические раскопки в Кыштыме».

Почти все это Николай подготовил, оформил и сделал еще задолго до встречи со мной. И на первый взгляд к моему скарбу, отправляющемуся со мной в 1979 год, придраться было, конечно, сложно. Хотя, конечно, было бы лучше, чтобы «футляры» были оформлены под классику литературы… «Под меня» то есть. Впрочем, что есть, то есть, переделывать поздно, да и смысл.

Дело в другом – если бы в моих вещах стали целенаправленно рыться, то, разумеется, нашли бы в стилизованных под книги футлярах планшет с телефоном. А уж если бы расшифровали «Списки Тобольской губернии» – то даже не знаю… Что бы тогда случилось? Наверное, мной бы заинтересовался КГБ? В общем, тогда это был бы мой полный и безоговорочный провал.

С другой стороны… наверное, в этом случае мне пришлось бы рассказать своим разоблачителям всю правду о будущем. О конце двадцатого века и начале двадцать первого. Пусть специалисты прошлого мучаются, переживают из-за грядущего распада СССР. Может, чего и придумают, чтобы его предотвратить? В общем, каких-то особых ужасов от своего возможного разоблачения, даже при всей своей тревожности, я в своем воображении не рисовала. Я ведь жила в то время, пусть и формализованное, расписанное от и до, но достаточно мягкое при этом.

Если же меня отправят в дурдом – ведь кто поверит россказням попаданки, – то как мне тогда действовать? Я решила, что по ситуации – и эта беззаботность на миг порадовала меня.

Где конкретно должен произойти переход во времени? Как я поняла, Николай собирался сделать это в месте, которое последние сорок шесть лет оставалось неизменным (первое условие) и скрытым от чужих глаз (второе условие). Николай пока не уточнял, где именно, сказал, что я узнаю о нем в день перехода. Ну я и не настаивала, Николаю виднее.

Что еще мне пришлось сделать. Я оплатила коммунальные услуги на год вперед (совершила так называемый «авансовый платеж»), мимоходом сообщила нескольким соседям, что уезжаю далеко и надолго. Также сказала и нескольким оставшимся приятельницам о своем скором отбытии и возможном исчезновении со всех «радаров». Словом, я сделала все, чтобы меня не хватились, не стали искать. И чтобы подозрения не упали на Николая – что он как-то причастен к моему исчезновению. Даже если нас запечатлеют где-то рядом друг с другом, меня и Николая, камеры видеонаблюдения, например, то ничего страшного, ведь видеозаписи долго не хранят. Никто обо мне не станет беспокоиться. Если меня и станут искать, то очень, очень нескоро. Наверное, не раньше, чем через год. А к тому времени вообще все забудется.

О нашей нынешней переписке в мессенджере тоже можно было не беспокоиться – как объяснил Николай, мы вели ее в секретном чате, где все сообщения автоматически удалялись, и главное, восстановить их было уже невозможно.

…Рано утром двадцать первого апреля Николай позвонил мне и велел спускаться вниз – он ждал меня на соседней улице со всеми нужными вещами. В этот день должен состояться переход во времени.

Если честно, я накануне смогла заснуть только со снотворным. Проснулась по будильнику, приняла успокоительное. Давление не стала мерить – поздно уже метаться. Приняла душ, надела на себя ту одежду, что заранее принес мне Николай. Трусы, лифчик, колготы – все из советских времен, новое, даже бирки и ценники сохранились. Разумеется, я все это постирала, бирки отпорола.

Надела винтажное платье. Сверху – старинное пальто (железные пуговицы я срезала, пришила старинные пластмассовые). Какие-то старомодные боты фабрики типа «Скороход» – на ноги, узорчатый платок – на голову. Максимально надвинула его на лицо.

В зеркало я не стала смотреться, побоялась своей эмоциональной реакции (представляю, какое я чучело сейчас), сразу спустилась на лифте вниз.

Проходя мимо почтовых ящиков, заметила, что из моего торчал белый уголок какого-то письма. Не знаю, может, мне надо было как-то отвлечься, зацепиться хоть за что-то в этом мире – я вытянула письмо за уголок.

Но ничего особенного – это был обычный рекламный проспект какого-то сетевого магазина, оповещающий о скидках.

…Я вышла на улицу – не холодно, достаточно сухо. Но как будто поднимается ветер? Николай помог мне сесть в машину.

Мой бывший одноклассник выглядел неважно – бледный, с покрасневшими глазами. Тоже плохо спал?

– Не волнуйся, Коля, – сказала я, когда машина тронулась с места.

– Ты просто ангел, Аленка. Ты еще умудряешься меня успокаивать! – нервно засмеялся он.

Мы минули метро «Семеновская», затем свернули в переулки. Я эти места знала прекрасно – дальше располагался Головинский парк (он же парк Лефортово).

Вот ограда Введенского кладбища из красного кирпича…

Неожиданно Николай остановил машину неподалеку от входа на кладбище.

– Ты что? – шепотом спросила я.

– Приехали.

– Здесь?!

– Не пугайся, – нервно произнес он. – Я потому и не говорил тебе раньше, чтобы ты не переживала лишнего.

– Но на кладбище!!!

– Алена, успокойся. Вот теперь и ты запаниковала! Этого еще не хватало. Да, я в курсе, что тема смерти тебя пугает. Но именно здесь находится то место, которое не изменилось за сорок шесть лет. Это наш фамильный склеп. Он официально, по документам – мой. Я имею право там находиться, заходить в него, вести какие-то небольшие ремонтные работы. Склеп стоит тут с девятнадцатого века и до сих пор. Его внутреннее содержание скрыто от посторонних глаз. Мы войдем туда спокойно, не вызывая подозрений.

– Нас увидят! Там везде камеры! – запаниковала я. – Увидят, что мы вошли в склеп, а из него ты один вышел!

– Угомонись. Камеры там не везде. На том участке, где наш склеп – их нет. Вход внутрь склепа вообще не просматривается. Да никто специально просматривать камеры и не станет – это сделают только в том случае, если произошло нечто чрезвычайное, кто-то подерется или разгромит что-нибудь на кладбище, вот тогда да… да и то, кадры с нами промотают. Не станут вглядываться. Никто не станет следить специально за тем, сколько вошло на кладбище и сколько вышло оттуда… Тем более что там два входа! Мониторить все это без всякого повода, да кому это надо…

– Но если…

– Алена… – терпеливо произнес Николай. – Накануне отмечали Пасху, на кладбище в этот период обычно ходят люди, навещают могилы своих близких. Это нормально. Кто, с кем, куда идут – не наблюдают. Мы никому не нужны, мы обычная парочка пенсионеров – если смотреть со стороны. Нас никто не заметит и не запомнит, что в склеп мы зашли вдвоем, а потом я вышел один.

– Вот именно – вокруг люди!

– Введенское кладбище небольшое, тут давно не хоронят, а лишь подхоранивают к родственникам, или как это назвать… Короче, здесь нет толпы посетителей. И час сейчас еще очень ранний. Охранник на входе меня знает и знает, что склеп – мой.

– Охранник тебя знает!!!

– Вот именно. Я ни у кого не вызываю тут подозрений. Я войду первым на территорию, а ты пойдешь следом. Идем прямо, потом я сворачиваю, ты за мной.

Я выдохнула, затем заставила себя выйти из машины.

Николай тоже покинул авто, достал из багажника довольно объемную тканевую сумку-шопер, направился ко входу на кладбище.

Я шла за своим бывшим одноклассником, отстав шагов на двадцать.

На входе нас никто не остановил, я даже не поняла, наблюдал ли кто за нами вообще.

Я только сейчас начала осознавать действительность.

Было раннее весеннее утро: небо пасмурное, все в серых тучах. Очень ветрено. Первая зелень на деревьях. Лужи на дорожках. Запах краски. Людей и правда мало – вон кто-то вдали идет по соседней аллее, какая-то женщина стоит на перекрестке, уткнувшись в телефон, ветер треплет подол ее платья. Совсем далеко едет небольшой трактор с прицепом и кучей веток в нем… Тихо.

Николай шел сначала по центральной аллее, затем свернул на боковую, я, соответственно, за ним. Потом он еще свернул, и тут я чуть не потеряла его из виду. Ускорила шаг и увидела его – он стоял перед склепом, напоминающим часовенку.

Кивнул мне, подзывая.

Я подошла к Николаю, огляделась. Деревья, ограды, кусты. Нагромождение старинных надгробий.

– Тут никого. В этом месте давно уже никого не хоронят, – сказал Николай. – Смотри, на нас никто не смотрит. За нами не наблюдают. Даже если сейчас заметят, что мы вошли в склеп – ничего страшного. Повторяю: я имею на это полное право, – ровным голосом произнес он. – Алена, ты не того боишься. У нас не так много времени. Скоро случится гроза, нам надо успеть до нее.

– А причем тут гроза?

– Для нашего плана понадобится электричество. Много. Только так устройство, которое совершает переход во времени, сможет поймать волны темной материи, исходящей из центра Солнца, – сказал Николай, открывая ключом дверь, ведущую в склеп.

Мы вошли, Николай закрыл дверь, включил свет. Да, тут был свет, под потолком горела лампочка.

Совсем небольшое помещение, темно-серые стены, вверху, под потолком, что-то вроде узких бойниц. На одной из стен организован колумбарий.

– Внизу, у нас под ногами, в могиле покоится предок, тот самый Жан-Батист, но больше в склепе хоронить нельзя, только урны с прахом вот стоят, в стене замурованы. Узнаешь? – Николай указал на одну из ячеек фамильного колумбария с фотографией. В небольшом овале – знакомое лицо. Нестерпимо сияющие глаза, грива черных волос, открытые в улыбке белые зубы… Артур.

Мне вдруг стало нехорошо. Я не знала, что именно тут лежит его прах, меня никогда не тянуло узнать, где похоронена моя первая любовь.

Даты жизни и смерти Артура.

Я хотела шагнуть ближе, но тут заметила, что на полу лежит… я не знаю, как это описать. Нечто, напоминающее лодку. Каноэ? Светло-серое, белесое. Формой как овал. Большое.

– Это капсула, – пояснил Николай. – Ты должна лечь внутрь. Но прежде… посмотри вот сюда, на это углубление в стене. Тут прячется еще один ключ от склепа, запасной. Он всегда тут находился на всякий случай. Я не шучу, он тут буквально с прошлого века лежит. Когда ты окажешься в прошлом и выберешься из капсулы, возьми этот ключ, он поможет тебе выйти. Затем запри им снаружи дверь в склеп, чтобы сюда никто не смог войти. Потом, позже, когда вы с Артуром уже все выясните и поговорите, отдай ему ключ, он просто положит его на место. И пусть польет капсулу водой. Капсула сделана из особой смеси – она отчасти напоминает и гипс, и картон, со временем сама растворится, распадется. Но если ее водой полить – это произойдет еще быстрее. Ну, будет тут чем-то белым посыпано, как песком… Вокруг капсулы – провода. Это электрический контур, этим тоже не заморачивайся, будут тут провода валяться, что такого. А вот это важная вещь. – Николай указал мне на небольшую коробочку сбоку капсулы. – Это то самое устройство, которое и совершает переход во времени. В нем все настройки, ну и прочее… Оно на клеммах. Их надо потом отсоединить от проводов и спрятать устройство. Не оставляй его тут. Но вообще об этом всем пусть Артур думает, когда ты ему расскажешь правду о себе, поэтому сильно не заморачивайся.

– Хорошо, – прошептала я. – А вдруг там, в прошлом… когда я там окажусь и покину склеп… а сюда на следующий день зайдут твои родственники? А капсула еще валяется тут, и запасного ключа на месте нет…

– Ой, они нечасто сюда заглядывали в то время, – отмахнулся Николай. – Да и то больше снаружи сидели, на лавочке у входа, я помню. Пока не похоронили тут Артура… Что еще я тебе с собой даю. К документам, твоим документам (а я постарался предусмотреть их на все возможные случаи жизни!) я положил еще письмо для Артура. Отдельно лежит, в другой папке. Оно от меня, что называется. Чтобы брат тебе поверил. И там еще медальон. Медальон Артура. Сняли с него, мертвого… Я хранил эту вещь сорок шесть лет. Тоже можешь ему показать. Ну все, давай прощаться. Ни пуха тебе ни пера. – Николай обнял меня.

– Прощай, – потерянно произнесла я, обнимая его в ответ, параллельно думая о том, что медальона, получается, тоже будет два, что ли? Один у меня, другой на живом Артуре?..

– Живая и неживая материя переносится во времени и пространстве по-разному, – словно услышав мои мысли, сказал Николай. – Твое тело изменится, а предметы, которые ты возьмешь с собой – нет. Все твои вещи тоже в отдельных капсулах, это, опять же, из того же вещества, что и большая капсула. Но оно достаточно хрупкое, ты его просто расковыряй чем-нибудь. Только аккуратно, не испорти планшет и смартфон, они же хранятся внутри оболочки.

– Поняла.

– Ну, тогда вперед!

Николай помог мне забраться в большую капсулу. Я вытянулась во весь рост, Николай положил мне на живот маленькую капсулу с вещами.

– Не тяжело?

– Нет, – глухо пробубнила я, глядя в темно-серый потолок склепа на тускло светящуюся лампочку.

– Сейчас я тебя закрою крышкой, а снаружи, по ее краю, положу замазки. Но ее немного. Она, конечно, застынет, но ты сможешь вытолкать крышку. Дышать ты тоже сможешь, хотя все-таки постарайся потом побыстрее вылезти из капсулы, ладно?

– А что сейчас произойдет?

– А сейчас случится гроза, я тебя уже предупреждал. Над склепом, в куполе – антенна. Я ее подниму, у меня пульт есть. – Николай похлопал себя по карману. – Молния ударит в антенну, устройство должно поймать электрический разряд со сгустком темной материи, и ты перенесешься в прошлое. В двадцать третье апреля 1979 года.

– Почему в двадцать третье, а не двадцать первое? Сегодня же двадцать первое?!

– Потому что абсолютную точность очень сложно соблюсти. Это будет следующий день после той Пасхи. После Пасхи в 1979 году. Ты станешь другой, молодой. Выходи из склепа не сразу, прислушайся, чтобы не было никого рядом. Ну а придерется кто – скажи, было открыто, ты сюда просто случайно заглянула.

– Коля, а вдруг я попаду совсем не в то прошлое?

– Это исключено. Вот это как раз я точно все рассчитал. Сам день может быть, что называется, «плавающим», плюс-минус сутки-двое, а вот месяц и год – это все точно.

– Коля, а что я почувствую?

– Ты увидишь очень яркую вспышку. Ты ее ни с чем не спутаешь, – коротко ответил он. – И вот именно после нее и постарайся выбраться из капсулы.

– Вспышку? А вдруг я умру? Или… а если вообще ничего не произойдет? – со странным любопытством спросила я, дрожа всем телом. – И я останусь тут, живая… Что ты будешь делать?

– Если ничего не получится, то и вспышки не будет, и вообще ничего и не произойдет. Я вернусь, помогу выбраться из капсулы. И отвезу тебя домой.

– Коля, а если все получится?

– Это будет научный прорыв, – засмеялся Николай, наклоняясь надо мной. – Жди вспышки. Осторожнее, я закрываю капсулу.

– Коля, это не капсула. Это ладья.

– Ладья, Аленушка, ладья. Я тебя очень любил тогда, в десятом классе. Но ты на меня не смотрела даже.

– Ты серьезно? – оцепенела я и уже больше не дрожала. Это было очень неожиданное признание, я на некоторое время даже забыла о том, зачем я здесь и что сейчас должно произойти. Николай был в меня влюблен?!

– Ага. Я долго не мог привыкнуть к Наташе, я буквально заставлял себя… как это назвать? Сродниться с ней. Да – просто заставлял себя.

– Коля, погоди! Это правда? Ты был в меня влюблен?

– Нет времени. Все, прощай. Кладу крышку. Не шевелись.

Темнота. Шкрябающие звуки снаружи. Мне стало так жутко, что я хотела закричать, но вместо этого у меня из груди вырвался какой-то слабый стон. «Что я делаю, зачем согласилась на этот эксперимент? Это безумие!» От ужаса я стала совсем слабой и не могла пошевелиться. Но дальше ничего не происходило, и я подумала, что зря так переживаю.

Сколько прошло времени? Не знаю. «Наверное, ничего у Коли не вышло, – с надеждой подумала я. – Надо отсюда вылезти!»

Но в следующее мгновение я вдруг увидела яркий оранжевый свет перед закрытыми глазами. Ослепительная, невероятная вспышка! Свет был вокруг меня, я находилась внутри яркого потока, и он меня словно нес куда-то… Ощущение стремительного движения, полет, да. Я стала прозрачной, невесомой, я растаяла в этом потоке, слилась с ним. И тут я потеряла сознание.

…Это был какой-то тяжелый, неприятный сон, потому что я проснулась очень разбитой. Надо срочно принять лекарства – была моя первая мысль при пробуждении.

Я открыла глаза. А перед ними – сплошная темнота. И в этот момент я вспомнила все. Была яркая вспышка, как и сказал Николай. Или она мне померещилась от страха? Я сейчас, считай, что в гробу, в ладье Харона, и мне надо срочно выбираться из нее. Я все-таки в прошлом? Или эксперимент не удался? Помню еще одну книгу, прочитанную в детстве, какого-то немецкого автора про Древний Египет и скульптора Тутмоса. Там говорилось о ладье Усерхат, на которой почившие переправлялись в царство мертвых… И еще викингов, что ли, так хоронили, отправляя в загробный путь на лодке, вот вам еще вариант похорон. Бедная моя книжная головушка, чем ты только ни забита, какими книжными премудростями…

Я принялась толкать крышку над собой, она не поддавалась. Ощутила тяжесть другой, маленькой капсулы у себя на животе. Выбраться не получалось, и я явно ощутила нехватку воздуха. Какие-то камешки во рту, это что такое? Я повернула голову в сторону, языком вытолкала камешки изо рта.

Ударила вверх с силой, и вдруг крышка поддалась. По ощущениям – так прорывается нечто картонное, напоминающее коробку из переработанной рыхлой бумаги, в которой продают яйца.

Я оторвала крышку, осторожно села, сдвинув капсулу с багажом вниз на ноги. Очень темно, мало что видно, свет едва пробивался сквозь узкие бойницы сверху. Я с трудом встала, переложив капсулу с багажом в сторону. Голова кружилась, все тело болело и ломило как при тяжелом гриппе. Мутило. Я выплюнула еще один камешек. Что это за дрянь такая у меня во рту, когда я умудрилась наглотаться камней?

Я в этот момент была полностью уверена, что эксперимент не удался. Машины времени не существует! Это невозможно!

Я это только что осознала. Как же ловко мой бывший одноклассник «развел» меня. Ну да ладно, все технари немножко странные.

Мои глаза к этому моменту немного привыкли к темноте, я потянулась к нише, где должен лежать ключ. Нашарила его – тяжелый, холодный.

Передо мной находилась стена, исполнявшая роль колумбария. Ячеек в ней как будто стало много меньше, да и квадрата с именем и фото Артура я вдруг не нашла.

Мои глаза окончательно привыкли к темноте, я еще раз осмотрела все стены.

В склепе не было никакого намека на то, что здесь покоится прах Артура. Нигде нет ни его фото, ни имени, ни скорбных дат. Да и ячеек с именами родителей Артура тоже не было. Они исчезли! Но я все еще не хотела верить в произошедшее. А так все было прежним – эти серые стены, этот сырой, немного затхлый, какой-то «подвальный» запах замкнутого пространства… Включить свет я так и не решилась, вдруг снаружи заметят.

Все-таки придется признать, что я попала в прошлое. И яркая вспышка мне не померещилась!

Как там у поэта Блока: «Все это было, было, было, свершился дней круговорот. Какая ложь, какая сила тебя, прошедшее, вернет?»

Очень сложно принять эту мысль – что я уже пересекла Стикс на своей ладье. Причем в обратную сторону. Я все-таки попала в 1979 год.

Я отсоединила перемещающее во времени устройство от проводов, прикрепляющих его к капсуле (ух, небольшое, но какое тяжелое!), положила его пока в ту нишу, где прежде лежал ключ.

Села на остатки капсулы (мягко, с хрустом прогнулись ее детали подо мной), принялась ковырять ключом уже другую, маленькую капсулу, в которой прятался мой багаж. Замочка на ней не было, она должна была просто открыться, но поддавалась пока плохо. Я ковыряла ее крышку, подцепляла ключом, отщипывала руками кусочки… Получилось. Переложила содержимое маленькой капсулы в тряпичную сумку-шопер, которую дал мне с собой Николай. Обычную такую сумку из ткани типа дерюги, без надписей.

Встала, отряхнулась, повесила сумку на плечо. Огляделась – весь пол усыпан обломками капсулы. Ее остатки валялись на полу склепа и напоминали скорлупу разбитого яйца. Огромного. Ну вот я и вылупилась из яйца.

Физически лучше мне не стало, но я хотя бы могла держаться на ногах и двигаться. Ключом отперла дверь склепа, вышла наружу.

Было светло. И холодно. И снег с дождем. Оказывается, в прошлом очень холодно!

А все остальное выглядело как раньше. Кладбище с надгробиями, памятниками, бумажными цветами, узкими дорожками между рядами захоронений. Или как будто зима? Но нет, уже заметна первая листва на кустах и деревьях.

Я закрыла дверь, ведущую в склеп, повернула ключ в замке. Затем положила ключ в карман и заковыляла в сторону центральной аллеи.

Я чувствовала себя настолько плохо, что меня мало что волновало.

По центральной аллее под руку медленно шли две пожилые женщины. В широких пальто, обуви, которую условно можно назвать «ботами», обе в платках на голове. Как я.

Дальше, на одной из боковых аллей, я увидела двух работяг в синих халатах, они мели дорожку метлами – такими, с прутьями. Еще люди вдали… Старуха с мрачным лицом, с растрепанными седыми волосами, в телогрейке набирала у колонки воду в ведро.

Ворота распахнуты, возле них никого.

Я вышла и побрела по улице в сторону знакомой дороги. Я ощущала себя сейчас кем-то вроде зомби.

Мир точно был каким-то другим. Да, здания вроде прежние, в основном особняки (это старинный район). Но то, да не то. Что именно не то – пока трудно сказать.

Знаменитый госпиталь на месте, а вот откуда тут старый деревянный дом неподалеку? Он тут стоял или нет? И этот деревянный забор-штакетник? Он был в будущем? Хотя вход в парк вроде тот же… И цвета самих зданий какие-то другие?

Мимо проехал грузовик «ЗИЛ-130» с сине-белой кабиной, следом «Запорожец» оранжевого цвета. За ним череда других «винтажных» машин, я даже не все марки сумела вспомнить. Словно я оказалась на параде ретроавтомобилей…

И в воздухе пахло иначе, у этих выхлопных газов определенно имелся какой-то другой оттенок, отличающийся от автомобильных выхлопов в моем времени.

Люди, что иногда встречались у меня на пути, выглядели непривычно, хотя и узнаваемо. Одежда, прически странные. Платки у женщин, как в старом кино. Но это мое прошлое, чему я удивляюсь? Я уже была тут, я жила в этом мире.

Ограда парка закончилась, я стояла у перехода. Мост через реку Яузу тот же. То, что слева, примерно такое же, как в будущем. Справа – не узнать. И боже мой, опять этот недострой!

Это здание, кажется, учебно-лабораторный корпус Бауманки, я прекрасно помнила. Несколько десятков лет стоял незавершенным, а потом его достроили, наконец, и он ожил. Также в той стороне соорудили еще один мост через Яузу. И там, дальше, в моем времени, в двадцать первом веке, уже победно сиял очередной многоэтажный новый корпус Бауманки, общежитие. Я не особый знаток города и окрестностей своего района, хотя и большой любитель пеших прогулок.

Но ничего этого прежнего, знакомого тут не было.

Вообще весь горизонт какой-то низкий, придавленный, скудный. Там, вдали, ближе к Третьему транспортному, ведь еще много зданий воткнули в моем времени. Где они? Их еще не построили? И существует ли вообще это Третье транспортное?

Только сейчас я окончательно осознала, что действительно нахожусь в прошлом.

И это было ужасно. Еще сорок шесть лет ждать, когда окружающий пейзаж станет привычным! Спустя несколько десятков лет доделают один корпус Бауманки, возведут другой. Другие! Перекинут мост через реку, построят новый квартал… Ближе к метро «Электрозаводская» тоже все изменится.

И это только про перемены в моем районе, о том, как преобразится столица к концу первой четверти двадцать первого века, и вспоминать теперь больно… Широкие тротуары, удобный и быстрый общественный транспорт, власть искусственного интеллекта везде! А удобные Госуслуги, когда даже из дома не придется выходить?! Как я могла отказаться от этого комфорта?

Зачем я вообще на это согласилась? На переброску в прошлое? Я ведь даже не до конца во все это верила! Да, я внимательно слушала Николая, он инженер и всякое такое, он старался, он делал машину времени, я готовилась, но в то, что все должно было получиться именно так, как и задумывал мой друг, – я не особо верила. Допускала вероятность – да, в принципе, такое возможно, но я больше подчинялась чужой воле. Авторитету своего бывшего одноклассника. Думала – а попробую, все равно нечего терять.

И вот все получилось. И как теперь все отменить? Как попасть обратно? Я, как та кошка, которая мяукала под дверью, требуя открыть ее, а потом передумала выходить. Выглянула наружу, втянула носом холодок свободы и, испугавшись, попятилась. Зачем мне это прошлое, такое серое, холодное и бесприютное? Прошлое, в котором меня никто не ждет, даже родная мать. Бабаня? Зачем я ей, она меня на порог не пустит. Очень нужна ей приживалка…

Я вдруг вспомнила фильм «День сурка» с Биллом Мюрреем и Энди Макдауэлл – он ведь тоже о петле времени, в которую попал герой. Немного другой сюжет, но про петлю же… Это мой любимый фильм, я его впервые посмотрела… когда? Не помню уже, в начале или середине девяностых. Сам фильм вышел в 1993 году, ну вот примерно тогда или чуть позже я и познакомилась с этой историей. Фильм мне невероятно понравился, я столько раз его потом смотрела! В последние годы я пересматривала его каждый год второго февраля. Традиция, ритуал! И все вокруг говорили, обсуждая «День сурка» – ну сколько можно это смотреть, больше тридцати лет этому фильму. И молодежи он уже старьем казался…

А я сейчас в 1979 году, о сценарии «Дня сурка» никто еще даже не задумывался. Фильм начнут снимать только через четырнадцать лет! Куда я попала, в какие глубины мироздания…

Мимо проехала легковушка, чуть притормозила у светофора. Я мельком увидела свое отражение в стекле – и тут мне стало совсем нехорошо. Я что, не изменилась? Ну это вообще тогда конец света – попасть в прошлое, да еще старухой! Лучше бы сразу умереть.

Едва не плача, я перешла дорогу, остановилась рядом с припаркованной «Волгой», в которой никто не сидел. Осторожно заглянула в зеркало сбоку, затем прищурилась и отстранилась (вблизи зрение все так же, как и раньше, подводило меня).

Нет, в зеркале отразилась не старуха. А довольно молодая, но очень некрасивая женщина. В чертах ее лица было что-то узнаваемое. Из-под платка торчали пряди волос какого-то неопределенного, сероватого, «мышиного» оттенка. Это все-таки я. Но где обещанная красота? Тьфу на тебя, Николай, что ты там в своих настройках накрутил!

Я реально хотела плюнуть себе под ноги от досады, но слюны во рту было как-то мало. Зато были на месте зубы. Все зубы. Даже те, что пришлось вырвать перед этим путешествием. Вообще все! Вот это открытие…

Не то чтобы это меня обрадовало, но… удивило. И кажется, я поняла, что за камушки мешали мне, когда я очнулась. Возможно, это мои старые пломбы? Зубы у меня выросли, а пломбы выпали, остались во рту, я выплюнула именно их.

Но почему мне так плохо физически? Быть может, у перерождения в молодую есть и минусы? И вообще, похожа ли я на именно на девятнадцатилетнюю девушку?

Я посмотрела на свои руки – красноватые, с неровной кожей, какие-то опухшие. Ногти почему-то бугристые…

Новая я совсем себе не понравилась. Отвратительная молодая женщина.

Я брела по знакомым переулкам. Какие-то здания оставались прежними, другие еще не построили. Специализированный магазин для ветеранов, столовая для студентов… Да, эти заведения были тут когда-то, помню их смутно. Старого Немецкого рынка нет, наверное, уже построен Басманный, ой, тогда он Бауманский рынок назывался, который потом обрушится. Спустя годы на его месте возведут красивые дома по реновации.

Время от времени на моем пути попадались телефонные будки красного цвета, одна была занята – какой-то мужчина в плаще и шляпе, с длинными бакенбардами, вертясь из стороны в сторону, оживленно говорил с кем-то, прижав к уху черную трубку.

Школа. Господи, ну совсем не изменилась. Все тот же бюст юного Пушкина перед ней… Детского городка еще нет, его скоро построят, в следующем году, кажется.

Вот и мой старый дом. Его ведь лет через десять тоже снесут, а жильцов расселят. А он еще стоит и неплохо выглядит, кстати.

Как ни странно, но, увидев свой дом, я немного успокоилась и преисполнилась решимости. Да, пусть тяжело, но надо пройти это испытание.

Я открыла дверь первого подъезда (никакого намека на домофон, разумеется). Лифт. Нажала на панели широкую, с продавленной серединой кнопку. Спустился лифт с открывающимися дверцами. Я распахнула железную дверь, вошла в кабину, захлопнула дверцы со стеклянными окошечками сверху. Нажала на такую же продавленную кнопку четвертого этажа. Лифт поднялся (в окошках мелькали этажи), я вышла на лестничную площадку.

Вот дверь Бабани, я помню эту дверь, сколько раз я прибегала к ней в детстве. Кнопка звонка. Мой палец давит на кнопку… Какой знакомый звук. Неприятный и резкий.

Шарканье.

– Кто там?

– Анна Яковлевна? Я Алена. Алена из Кострова, – ответила я.

Это мой голос? Не сильно изменился.

Тишина. Я стояла и ждала. Долго. Прошло минуты две, не меньше. Наконец дверь распахнулась, и я увидела перед собой маленькую старушку в выцветшем байковом халате; с седыми волосами, зачесанными назад и закрепленными в этом положении гребнем. Это была Бабаня, которая умерла лет тридцать пять назад от рака печени. Но это была она, живая.

– Алена? – глядя на меня, переспросила она с изумлением.

– Ну да. Ваша внучатая племянница. Из Кострова, – выпалила я. – Хотела остановиться у вас ненадолго. Можно?

– Алена! Так это… конечно! – вдруг страшно засуетилась Бабаня. – Заходи! Я и не ждала… А как выросла-то! – Она впустила меня в прихожую, закрыла дверь за моей спиной. – Севастьяновы ушли, я сегодня одна.

– Севастьяновы?

– Да, это соседи мои… Да ты проходи! Ой, выросла-то! – улыбалась Бабаня тусклыми вставными зубами, вокруг ее светло-серых глаз собирались глубокие морщины. – Давай, давай, сымай пальто, вся замерзла как! Чичас чаю сделаю. Кушать хоца?

– Не знаю, – честно ответила я. – Как-то не по себе, в поезде то ли укачало, то ли простудилась…

– Проходи, проходи. – Она буквально затолкала меня в комнату. Мне сразу бросился в глаза большой портрет молодого мужчины на стене.

– Это Володя, – сказала я, глядя на портрет.

– Володя, да! – обрадовалась она. – Посылала вам его фото в Костров. Ты узнала его… садись. – Она усадила меня за круглый стол, покрытый скатертью с бахромой, а поверху – клеенкой. – Голодная, холодная… Чичас все будет. Сиди-сиди, помогать не надо.

Она бегала из кухни в комнату. Скоро на столе стояли горячий чайник, чашки с тарелками, сахарница с кусками сахара, миска с темно-коричневыми яйцами, тарелка с батоном-косичкой, посыпанным маком, такой хлеб назвали «хала».

– Не брегуешь? – Бабаня произносила это слово именно так, пропустив «з». Она указала на яйца скрюченным пальцем. – Ну вроде как Пасха вчера была…

– Буду, – сказала я. Я помню, в детстве Бабаня часто угощала меня этими яйцами, сваренными к Пасхе в луковой шелухе. – Кто кого?

Бабаня радостно засмеялась, мы с ней стукнулись яйцами.

– Вы победили, Анна Яковлевна…

– Зови меня бабой Аней, ну какая я Яковлевна. И на «ты», мы ж с тобой не чужие.

Хлеб был вкусный. Вареные яйца тоже, хотя и суховаты. Чай – выше всех похвал. Я помнила эти вкусы, вот что удивительно. Были ли эти продукты реально вкусными, если отделить свои субъективные ощущения? Не знаю. Быть может, все знакомое, привычное и есть вкусное? Едят же французы свой странный пахучий сыр и восхищаются, потому что традиции и привычка.

Жевала я новыми зубами с аппетитом – словно после долгой голодовки. Но устала очень быстро после еды, глаза сами стали закрываться.

– Спать хочу, Бабань, в поезде трясло очень, вообще глаз не сомкнула, – призналась я.

– Чичас постелю, ляжешь, – опять вскочила Бабаня. – В той комнате, где Володина. А чемодан твой где?

– Да тут у меня все. – Я указала на свою сумку.

– Надолго? Ой, ладно, потом поговорим!

Бабаня приготовила мне постель в соседней, совсем крошечной комнатке без окон. И тоже с портретом Володи на стене. И тут я вспомнила, как Бабаню все хотели переселить в какую-нибудь другую комнату в доме после смерти Володи, она рассказывала об этом, точно; ведь две комнаты для одной – это много. Но кому отдать ее жилплощадь? Эта вторая комнатушка без окон никого не привлекала, ее и комнатой назвать было сложно. В результате Бабаня так и осталась здесь жить.

Я положила сумку с вещами под кровать с железным пружинящим основанием, легла сама и тут же заснула.

Проспала я до утра следующего дня.

Открыла глаза, прислушалась к собственным ощущениям – кажется, чуть получше себя чувствую. Вышла из комнаты.

Бабаня сидела за столом: оказывается, она стерегла мой сон, сказала, что даже телевизор не включала. Убежала, потом вернулась с соседями, Севастьяновыми. Пожилая супружеская чета – Семен Петрович и Клавдия Ивановна. Я их почти не помнила. Они церемонно познакомились со мной, поговорили о погоде, о том, как дела на моей родине, в Кострове, затем ушли. Только общие фразы и дежурные любезности.

Все происходящее казалось мне странным, ненастоящим. Но, с другой стороны, тогда именно так и жили, если вспомнить. Существовал некий соседский этикет – когда надо познакомиться, поздороваться, немного о чем-то поговорить.

Мы с Бабаней позавтракали все теми же яйцами с остатками халы, плюс на столе стояло масло в масленке, которое отчетливо пахло свежим сливочным маслом, а я и забыла, что так бывает. В моем времени (в будущем) масло уже не пахло.

Масло хранилось в низком приземистом холодильнике «Юрюзань», он стоял в углу комнаты и время от времени принимался трястись, словно его разбирал озноб.

Потом я решительно отправилась на кухню мыть посуду. На общей кухне плита, два стола. Холодильников нет, холодильники в коммуналках того времени обычно стояли в комнатах у жильцов, даже при самых лучших отношениях между ними, так было принято, вот как у Бабани с ее «Юрюзанью». На коммунальной кухне никто не трапезничал, неудобно, все тарелки и кастрюли с готовой едой несли в комнаты.

У раковины с одной стороны – отдельная мыльница, отдельная тряпочка (у Севастьяновых все свое, с другой стороны), это мне показала Бабаня. Тряпочка для мытья посуды меня не сильно шокировала, она не выглядела ужасающей – грязной и вонючей, как часто расписывали на форумах в том времени, которое я покинула. Равно как и мыло, и вообще сам способ мытья посуды меня тоже не сильно шокировали, но было в этом что-то, от чего я уже безнадежно отвыкла.

Как и от туалета того времени без туалетной бумаги – вместо которой на полочке у унитаза (бачок сверху, надо дернуть за цепь, звуки при этом, как у настоящего водопада, шум и грохот) лежали аккуратно порванные в прямоугольники газеты и спички еще. Спички играли роль освежителя воздуха. Спичку зажигали, она дымила и сильно пахла горелым – этот запах перекрывал все остальные «ароматы», перегоревшую, ее бросали в воду в унитазе. Я помнила, что в те годы туалетная бумага была дефицитом, за ней приходилось специально «охотиться». Когда я жила с мамой, у нас почти всегда она была, мама старалась постоянно что-то доставать, а вот Бабаня и ее соседи, судя по всему, не слишком зацикливались на комфорте.

Бедность и скудость того времени – она неоднозначная. Зависела от многих факторов – где, на какой территории, в какой местности человек жил, а также от его личных убеждений и привычек. Мама газет не признавала, она тратила время и силы на поиски бумаги, Бабане же было все равно. Ну вот так…

Но везде в квартире было чисто. Идеально чисто. Тогда почти все были помешаны на чистоте, в коммуналках обычно висел график, когда какая квартира должна убираться в местах общего пользования. Посуду мыли сразу же после использования, полы – иногда согнувшись в три погибели, руками, постели застилали сразу после того, как встали, белье обязательно кипятили. Нерях и грязнуль осуждали, поэтому все, даже самые ленивые, были вынуждены убираться.

…Я сказала Бабане, что мне бы надо купить себе недостающих вещей и одежды. Их отсутствие (на очередной вопрос «А где твой чемодан?») я объяснила Бабане тем, что не захотела тащить с собой в столицу «старье».

Она тогда рассказала мне о ближайших магазинах и где что можно купить в Москве. Рвалась меня сопровождать, но я сказала, что сама.

– Все-таки в ГУМ поеду, это далеко и надолго, наверное, – призналась я. – А завтра – в институт.

– Не рано ли – в институт? – удивилась Бабаня.

– Так мне надо свое литературное произведение на творческий конкурс подать. И то, может, опоздала я уже, – призналась я. – Ну, если не успела, что ж… буду здесь работу искать.

– Без прописки – работу? – удивилась Бабаня.

– А вдруг с общежитием получится… – растерялась я.

– Чичас строго, только по лимиту берут, да и то на завод, – сказала Бабаня. – Ну и в следующем году сама знаешь, что будет, Олимпиада. Ну, может, придумаем с тобой чего… Про матерь не спрашиваю, знаю, похоронила ты ее недавно.

Я сделала скорбное лицо, замолчала. Потом заплакала. Не специально, просто с нервами у меня сейчас было не в порядке. Бабаня обняла меня, потом заплакала сама. В сущности, ведь она не старуха еще, она почти моя ровесница? Или старше? Я не помнила, сколько Бабане сейчас лет.

– А денег-то у тебя хватит на обновки? – вдруг забеспокоилась Бабаня.

– Да. Получила по детской страховке, я ее не тратила, берегла. Ну не в Кострове же вещи покупать.

– Много денег дали?

– Тысячу рублей, как обычно, – спокойно произнесла я. И это было чистой правдой. В свое время, сорок шесть лет назад, я тоже получила тысячу рублей по детской страховке. Тогда так принято было – пока ребенок рос, родители отчисляли несколько лет небольшие суммы на его счет, потом на свое совершеннолетие ребенок получал всю сумму целиком.

Мы с Николаем специально обговаривали этот момент – как объяснить потом в прошлом окружающим, откуда у меня вдруг взялись деньги, и немало.

– На всякую ерунду деньги не спускай! – испугалась Бабаня. – И с собой много не бери – вдруг украдут!

– Я знаю, – серьезно произнесла я. – Абы что покупать не стану, только если мне подойдет и недорого.

– С тобой поехать? – спросила она опять.

– Там очереди и толкучка. Тяжело будет, – терпеливо обрисовала я ситуацию.

– Это да… – согласилась Бабаня. – А у меня вот чего, ноги и руки слабые уже. – Она показала свои руки со скрюченными суставами. – Артрит. Ревматоидный. Вторая группа, я инвалид.

– Ну вот, куда тебе по очередям стоять. Поеду. Если что, буду к вечеру.

…К метро я отправилась другой дорогой, не дворами, а улицей.

Сквер напротив, часть домов, церковь – все те же, старинные, узнаваемые, но многого еще не построили. Торгового центра не было, на его месте сквер. Я словно заново узнавала свое прошлое.

Метро. В кассе я разменяла бумажный рубль, кинула пятачок в прорезь турникета… Эти страшные дверцы, которые выскакивали из створок, не пропуская «зайцев». Эскалатор. Вагоны. Люди. Схема метро на стене вагона. Какое маленькое было метро в прошлом, не узнать! И названия некоторых станций другие. Не все, но много прежних, забытых.

Иногда мне казалось, что ничего не изменилось. Большинство людей в вагоне, да и потом на улице не выглядели странными, старомодными, смешными. Они были живыми – улыбались, хмурились, читали в метро книги, листали журналы. Большинство прохожих одеты хорошо, полно модниц и модников. Сложные прически у многих. Портфели у мужчин и сумочки у женщин.

И что-то не то, я не могла понять… Но что-то очень сильно меня беспокоило, удивляло. Что-то было другим, совсем другим. Но что?

И вдруг я поняла что.

Только славянские лица вокруг! Не было тех, кого в моем будущем называли сначала гастарбайтерами, а позже мигрантами. Москва в эту пору – закрытый город, режимный, она принимала не всех, я это вспомнила.

…Выйдя на улицу, я обнаружила, что Никольская улица – проезжая, а по тротуарам передвигаются толпы людей! И вообще она никакая не Никольская, а улица 25-го Октября, я и забыла… табличка на одном из домов напомнила.

А это важно – помнить старые, прежние названия улиц и метро, ну как я ошибусь в разговоре с кем-то и назову «Театральной» станцию, которую все называют «Площадь Свердлова»?!

В ГУМе тоже бурлила толпа. Мое первое, главное ощущение от ГУМа – что это тоже был живой магазин. В глаза бросались вывески «Белье», «Обувь», «Школьные товары», «Мужские сорочки», «Головные уборы»…

Я уже и не помнила такой энергетики внутри ГУМа – когда все вокруг продавалось, покупалось, мерилось… В пространстве чувствовалось движение. На кассе пробивали купленное, очереди в зале и в примерочные, сновали продавцы в спецодежде, шум, гам. Пустых, без посетителей, павильонов, где только одежда на вешалках и манекенах висела, да скучающие консультанты топтались в отдалении – просто не существовало. Здесь, в ГУМе конца семидесятых, – везде были покупатели. Если кто из посетителей ГУМа и сидел возле фонтана с мороженым – так только для передышки между забегами по секциям…

И никаких иностранных названий, никакого намека на вот эту псевдосоветскую эстетику двадцать первого века, которая создавала удивительный диссонанс в моем будущем – когда оформление одно, а содержание другое. Когда в галереях звучали советские хиты времен пятидесятых годов, а в витринах блистали бриллиантами часы от швейцарского бренда.

Хотя и сейчас в ГУМе продавались дорогие часы. Отечественные. Все так, да не так.

ГУМ конца семидесятых пах… даже не знаю, чем. Чем-то живым, а не специальной отдушкой – маркетинговым изобретением из будущего для привлечения покупателей. Сюда сейчас приходили и приезжали за определенными товарами – платьем, сумочкой, туфлями. И, в общем, это было удобно, когда товары разделялись по категориям, а не по брендам.

В отделе готового платья, например, висело одно и то же платье, но разных размеров. Иногда в каком-то отделе что-то «выбрасывали» – и тогда там начиналось столпотворение, мгновенно выстраивалась очередь.

В этом магазине продавались в основном отечественные товары, и никто не чувствовал себя в нем бедным родственником. И посетители не казались чужими людьми… За чем-то конкретно импортным, я это тоже прекрасно помню, ездили в другие универмаги – «Ванду», «Ядран», «Лейпциг», «Ганг»…

Я была просто поражена, насколько этот ГУМ отличался от ГУМа будущего, который на моей памяти превратился в большое прогулочное пространство для москвичей и гостей столицы, где за стеклами павильонов с брендовыми товарами скучали охранники и продавцы. А богатые люди, как мне кажется, появлялись там нечасто, наверное, они заказывали товары за границей либо сами ездили туда на распродажи? В ГУМ обычно ходили за мороженым и просто поглазеть на оформление, на знаменитый фонтан или погреться зимой, нагулявшись на морозе по центру города.

Некоторое время я просто бродила по настоящему универмагу из своего прошлого, наблюдая за людьми, читая вывески, переходя от одной линии к другой, затем заставила себя все же сосредоточиться на своих покупках. Иногда призывала на помощь продавцов-консультантов – они помогали. Энергично, иногда немного вяловато, иногда чуть грубовато, но, в общем и целом, в той же стилистике – «покупай-покупай-покупай». Продавцы заворачивали товары в так называемую крафтовую бумагу, перевязывали ее шпагатом… Тогда, вернее, теперь ее называли просто «оберточной».

Что я себе купила в ГУМе.

Белье. Колготы (правда, не самые лучшие, материал, из которого они сделаны, их цвет мне не понравились, но других, красивых колгот не нашла). Купила юбку классической формы. Две водолазки – белую и черную. Сарафан. То ли пиджак, то ли кофту – из джерси, в клетку. Туфли-лодочки, чехословацкие, фирмы «Цебо», моего размера! Красивый платок под мое пальто. Светло-серый тонкий плащ. Сумку. Берет. Платье для дома. Тапочки. Японский зонтик (с зонтиком, как и с туфлями, мне очень повезло, надо признать – я стояла как раз у прилавка, когда их «выбросили»).

Бесцветную помаду. Так называемую «наплевательскую» тушь для ресниц. Дезодорант «Свежесть». Платки носовые. Зубную пасту «Старт». Зубную щетку. Расчески двух видов. Шампунь! В стеклянном пузырьке, коричневого цвета. Тот самый, мой любимый, из прошлого, который почти не пах, от которого не чесалась голова и он отлично промывал волосы. Назывался просто «Шампунь с хной». Был он вроде оттеночным, но это все ерунда, так-то он особо и не красил волосы, я прекрасно помнила это.

Халат Бабане. Это мой подарок ей.

На что я невольно обратила внимание: большая часть обуви, которая лежала на полках в отделах, напоминала дорогую ортопедическую обувь из моего будущего, из двадцать первого века, которая тоже дорогая и довольно страшная. И тоже кожаная.

Кстати, и то белье, что продавалось в ГУМе, тоже показалось мне крайне актуальным – сделано из хлопка, вискозы и в основном без кружавчиков и «косточек». Нет, присутствовали и кружевные «черемушки», да и синтетики хватало – из модного на тот момент полиэстера, но чаще попадалось то, за чем гонялись в будущем солидные дамы. Ну и я в том числе… Расцветки трусов? Да те же самые, что и в будущем – ромашки и клубнички… У Бабани, кстати, были панталоны с такой игривой расцветкой, я обратила внимание. Вот форма бюстгальтеров показалась мне странной, уж слишком конусовидные какие-то были чашечки, ну да ладно…

Все свои покупки, завернутые в оберточную бумагу, я поместила в две авоськи, приобретенные тут же в ГУМе в одном из хозяйственных отделов.

Я возвращалась домой уже поздно, купила у метро жареный пирожок с мясом за десять копеек с пылу с жару из недр тележки, дышащей паром. Продавщица подала мне его в обрывке все той же оберточной, в смысле, крафтовой бумаги. Пирожок я съела с жадностью, не отходя далеко от тележки. Он был ужасен и прекрасен одновременно.

Когда я ела пирожок (авоськи в одной руке, пирожок в другой), то увидела группу молодых парней. Обычные ребята с тубусами в руках (в такие складывали свернутые в трубочку чертежи). В центре группы – Артур.

Я его узнала сразу. Так «показывать» зубы и сверкать глазами мог только он… Этот его длинный «французский» нос с горбинкой. Его черные волосы, довольно длинные, до плеч, словно не знавшие парикмахерской.

Артур Дельмас не вызвал у меня никаких нежных чувств, никакого волнения. Только приступ внезапного страха. Словно я увидела живого мертвеца. Он же ненастоящий, этот парень!

Да, в этом путешествии во времени я смогла встретить тех, кого давно уже не было в живых, но лишь Артур произвел на меня столь молниеносно-гнетущее впечатление. Ведь ради него, этого человека, все и затевалось. Ради него Николай почти пятьдесят лет работал над машиной времени. И ради него в прошлое отправилась я.

Не представляю, как мне с ним, с Артуром, придется общаться. К нему и подойти-то страшно, на нем словно печать смерти.

…Дома меня уже ждала Бабаня. К моему приходу она приготовила селедку с картошкой. И за ужином я опять ощутила то, что можно назвать «взрывом вкуса». Картошка меня поразила. Настоящая, всеми забытая, сорта «синеглазка», или как тот сорт, почти исчезнувший в будущем, назывался… Ну и селедка тоже – она ничуть не напоминала то расползающееся рыбное суфле с нотками формалина, что продавалось в супермаркетах двадцать первого века.

Картошку и селедку Бабаня, как она призналась, купила на Бауманском рынке.

После я устроила показ: наряжалась в своей комнате и выходила в ту, что называлась «зала», демонстрировала наряды. Внезапно в один из показов явились Севастьяновы и принялись вместе с Бабаней активно обсуждать мои покупки. Причем без зависти, без осуждения, без какого-либо негатива или, наоборот, лести. Все очень серьезно, что вы!

Мои наряды все безоговорочно одобрили, юбку после бурных прений рекомендовали подшить, а вот сарафан оставить как есть. Всех поразило, насколько умело я смогла подобрать вещи… Я напомнила присутствующим фильм «Служебный роман» (1977 года, дату выхода помнила точно), ведь именно там мелькнуло это слово, обозначающее сочетание элементов одежды – «комбинаторность».

Все внезапно прониклись этой мудростью – что Севастьяновы, что Бабаня, и еще долго не расходились, приводя примеры уже из своей одежной биографии.

Правда, в связи с «комбинаторностью» подсказали мне, что я забыла купить комбинацию.

И вот точно! Действительно, про комбинацию-то я совсем забыла. А как не забыть, в моем времени, в двадцать первом веке, это была уже архаика. Никто не носил комбинации.

В этом же времени, в последней четверти двадцатого века, комбинация все еще являлась важным элементом женского гардероба – с нею платья сидели лучше, не электризовались и не «ползали» по телу – то задираясь, то скособочиваясь, и стирать сами платья приходилось реже, то есть одежда сохраняла «приличный вид» дольше, срок ее носки увеличивался.

В финале импровизированного модного шоу выступила и Бабаня – она продемонстрировала халат, который я ей купила сегодня. С размером и ростом я угадала – жизненный опыт, как-никак. Севастьяновы меня похвалили за хороший подарок, а сама Бабаня, мне кажется, растерялась, когда осознала, что халат ей очень к лицу. Дарили ли ей вообще подарки? Хотя что такого, ведь в эти времена (да и во все времена) было принято преподносить «гостинцы» хозяевам, приютившим гостей. Ну вот я и подарила халат Бабане в благодарность за то, что она предоставила мне кров.

На следующий день я чуть не силой вручила Бабане еще и три рубля на еду. Она сначала решительно отказывалась, но я все-таки заставила ее принять эти деньги, сказала, что тогда мне придется бегать по магазинам и что-то искать на ужин, а я еще не очень хорошо знаю Москву. Только тогда Бабаня согласилась и обещала, что «сообразит чего-нибудь вкусненькое».

Я вымыла голову своим новым старым шампунем с хной. Вот странно – когда мыла, то вода стекала какая-то темная. Нет, волосы мои не порыжели, а стали как будто светлее, приобрели немного золотистый оттенок. Я к своим новым волосам еще не привыкла.

Изначально мои волосы, те самые, с какими я родилась шестьдесят три года назад, – были темно-каштанового цвета, с возрастом, конечно, сильно поседели, но я их не красила.

Николай обещал, что мои волосы при временном переходе посветлеют, и поначалу я этого особо и не заметила, когда покинула склеп и разглядывала себя в зеркалах машин. Волосы не стали светлыми (хотя, и седина исчезла, надо признать), они показались мне какими-то выцветшими, белесыми, что ли? Неприятного, мутного оттенка, который я бы назвала мышиным.

Но сейчас, после мытья, они определенно стали выглядеть лучше, потеряли этот неприятный оттенок.

Сегодня было достаточно тепло, небо хоть и заволокли облака, но пока никаких осадков. Чудесное весеннее время.

Я надела все новое – белье, колготки, водолазку с сарафаном, плащ, платок на шею… Туфельки-лодочки. Волосы распустила. Они у меня были до плеч, никакой стрижки.

Я не смотрелась красавицей, скорее выглядела как среднестатистическая девушка этого времени, не дива, но и не уродина. Обычная москвичка. Как много, оказывается, зависит от правильно подобранной одежды и вымытой головы! Хотя позавчера я показалась себе самым настоящим чучелом, даже несмотря на вновь обретенную молодость.

В метро я немного запуталась. Собиралась ехать до «Тверской», но на схеме ее не обнаружила. Потом вспомнила, что ее еще нет. Станцию откроют позже и, кстати, именно в этом, 1979 году. И она будет называться «Горьковской», и лишь потом, спустя почти десятилетие, приобретет привычное для двадцать первого века название – «Тверская».

Я с пересадками доехала до «Пушкинской», вышла на Тверскую улицу. Тут же мысленно поправила себя – теперь это улица Горького, надо буквально зазубрить это название.

По Тверскому бульвару (хоть это название не поменялось) направилась к дому под номером двадцать пять. В одном из флигелей на двери была вывеска – «Приемное отделение».

Я вошла внутрь, один из кабинетов оказался открыт, за столом на фоне большого несгораемого шкафа сидела немолодая женщина в строгом полосатом костюме. Я поздоровалась. Женщина подняла на меня глаза:

– Здравствуй! Так, с чем пришла, голубушка?

Я объяснила, что принесла свой рассказ на творческий конкурс.

– А ты опоздала. Надо было раньше приходить. Или почтой присылать. Все-все, приходи на следующий год, – весело сказала она.

Мне стало нехорошо, но я решила не сдаваться.

– Раньше не могла, – тихо ответила я. – За мамой ухаживала.

И замолчала.

– Умерла мама? – тихо спросила женщина. – Ох ты. Давай свой рассказ, посмотрю.

Я достала из сумочки рукопись. Нейросеть сочинила текст о первой юношеской любви, за основу программа взяла популярные истории из литературы и кино, созданные в 70-е, в начале 80-х, многие из которых были экранизированы. Рассказ нейросети – о чем-то в духе «Вам и не снилось», «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и других похожих историй. Первая любовь, первая печаль.

Текст был напечатан на бумаге этого времени и на старинной пишущей машинке. Бумага изрядно пожелтела, конечно, но что такого… Это же были времена, когда ничего не выкидывали. Зато если бы какой-то настырный следователь вздумал бы сделать экспертизу бумаги, шрифта и ленты, с помощью которой печатался текст, то не нашел бы подвоха!

– Автор Елена Морозова. «Вместе справимся». Хорошее название, доброе. А я – Зинаида Михайловна… – Женщина вчиталась в первые строки моего рассказа, подняла вдруг брови. Молча дочитала до конца страницы. Быстро перевернула ее, начала читать вторую страницу, потом словно опомнилась, подняла голову и спросила меня:

– Ты откуда?

– Из Кострова.

– Понятно. Не москвичка. Сама решила приехать, не стала почтой свой рассказ присылать?

– Не вытерпела. Уволилась и приехала, – сказала я.

– А вот зачем уволилась? – удивилась Зинаида Михайловна. – Мы бы тебе вызов прислали на экзамены, если бы ты творческий конкурс прошла. А если твой рассказ не пройдет конкурс? А если пройдет, но ты на экзаменах провалишься? Зачем мосты-то сразу сжигать?

Я молчала, опустив глаза.

– Ох, горе ты луковое… и все вы, молодые, чудны́е. Натворят дел, нарубят дров. Горячку порют. А вдруг у тебя стаж прервется? Это очень нехорошо! Тут ты у кого живешь?

– У бабушки, – тихо сказала я.

– Прямо не знаю… Давай телефон своей бабушки, я позвоню. Напиши вот здесь. Прямо на своей рукописи – пиши номер.

– Зачем? – испугалась я.

– Результаты конкурса объявят в начале лета. Но нам в комиссии они станут известны раньше. Я тебе позвоню и скажу, прошла ли ты конкурс.

– Спасибо! – обрадовалась я.

– Только ты без дела не сиди, найди себе тут какое-нибудь занятие. Да хоть газеты иди разносить, чтобы стаж не прерывать. И обязательно готовься к экзаменам. Чем раньше, тем лучше! Даже если не поступишь – хоть умнее станешь. Все, ступай, девочка.

Я попрощалась, вышла из флигеля во внутренний дворик института. Обошла его, полюбовалась на табличку у главного входа – Литературный институт имени А. М. Горького…

Мне было немного жутко. Ну да, мне удается потихоньку встроиться в этот мир, но кто я? Я ведь, получается, аферистка. Мошенница. Обманываю хороших людей. Бабаню и вот эту женщину, добрейшую Зинаиду Михайловну из приемной комиссии. Не очень страшно обманываю, от моей лжи никто не умрет, дома не рухнут, но… Это все равно жульничество. Да и ведь я не просто обманываю в случае с поступлением, в этом деле еще и искусственный интеллект, то есть нейросети задействованы! Именно нейросеть выдала продукт под названием «Вместе справимся», я его только немного подправила, а Николай распечатал рассказ по всем правилам прошлого.

Да и что там с авторскими правами тех, кто сочинил те изумительные истории, которые стали образцами для нейросети, сочинявшей «мой» рассказ?

Я некоторое время бродила по двору, затем постояла у памятника Герцену, а когда уже возвращалась к воротам, то опять оказалась у флигеля, где размещалась приемная комиссия. Я увидела в окне Зинаиду Михайловну. Она сидела и внимательно читала мою рукопись (эти желтые страницы и ядовито-фиолетовые буквы уже не перепутаешь ни с чем даже издалека). Мой рассказ так заинтересовал это женщину?

Мне стало не по себе. Я вышла на Тверской бульвар.

Светило солнце. И было почти тепло.

Вдоль аллеи размещены стенды с газетами за стеклом. Я прочитала несколько статей, пока не заболели глаза. Вот с глазами тоже странное происходило, я то видела вблизи, то приходилось значительно напрягать зрение, чтобы вчитаться. А вдаль я по-прежнему видела хорошо. Но, получается, мне иногда не хватало моих привычных очков для чтения. И что теперь, новые очки тут придется выписывать?

В начале седьмого я вернулась к своему дому.

Во дворе гуляли дети, возле дома на лавочке сидели старушки, и всех их я, кажется, помнила в лицо. У первого подъезда стояла Бабаня и разговаривала с кем-то. С какой-то женщиной и совсем юной девушкой рядом.

Я направилась к ним, и сердце мое вдруг заныло. Это была моя мама, а с ней рядом стояла я. Я прошлая. В синем плаще нараспашку. Я внезапно вспомнила этот плащ – да, был у меня такой…

– Алена… вот ты где! – обрадовалась Бабаня моему появлению. – Знакомься – это тебе теть Лида, а это тоже Лена. Десятый класс заканчивает. А это моя Алена из Кострова, – с гордостью представила она меня.

– Так вот ты какая, Алена из Кострова! – засмеялась мама. – Столько о тебе слышали!

Мама выглядела очень молодой. Одета кокетливо. Тоже помню это ее замшевое коричневое пальто с блестящими пуговицами, кажется, чешское. Волосы у мамы так красиво лежат – короткая стрижка, но пышная. Я помнила, как она делала эти завитки – накручивала с утра локоны на бигуди с помощью пива. Волосы потом не пахли пивом, кстати, а вот запах французских духов, добытых мамой с неимоверными ухищрениями, я почувствовала сейчас, и его я тоже мгновенно узнала. Позолоченные часы завода «Слава» на маминой руке и рубиновые сережки в ушах… Но это были не рубины, конечно, а искусственные красивые камни, очень модные в то время.

Мама попыталась меня о чем-то расспросить, но я в ответ смогла только мычать и кивать. Наверное, в первый момент я показалась маме совсем дурочкой. Другая я, Лена-прошлая – тоже не выглядела особо коммуникабельной. Молчала, опустив глаза. Темные волосы зачесаны назад, заправлены за уши, тоже гребешок на голове, как и у Бабани. Господи, какой я была дикой и странной тогда! И главное, почему? Ведь ничего страшного со мной не происходило тогда, даже папашу бесполезно обвинять в своем странном характере – во-первых, мама с ним быстро развелась, во-вторых, он был просто нудным и гнусным дядькой, говорящим гадости, никаких реально злых дел он не совершал. И других настоящих злодеев я в своем детстве не знала. Мама вообще меня всегда любила и баловала до своей смерти. Да и почему я всю юность считала себя несчастной уродиной – вот же, вполне милая девочка, если смотреть со стороны? Загадка.

Мимо энергичным шагом прошли к своему подъезду Артур и Николай, поздоровались с нами. Николай в школьной форме – синем костюме.

Нашивка на его рукаве такая знакомая… У мальчишек разных классов она отличалась цветом. Если я ничего не путаю, то красную с солнцем и открытым учебником носили младшие школьники и те, кто из средних классов. Синюю с летающим по орбите атомом и тоже открытой книгой – старшие ребята.

Ох, и какой же Николай юный! Ни седины, ни морщин у него, ни знания о том, что впереди, в будущем, его ждут жена Наташа и трое замечательных сыновей. И уютная дача. Я его сразу узнала – своего бывшего одноклассника, того, кто отправил меня сюда, а он на меня даже не посмотрел, поздоровался со всеми, глядя при этом только на Лену-прошлую. Лена-прошлая при этом смотрела на Артура. Ну надо же, как все очевидно и просто… параллельные прямые не пересекаются.

На Лене-прошлой была школьная форма для девочек того времени – коричневое платье, черный фартук. Из-под плаща выглядывал белый воротник, на фартук приколот комсомольский значок.

Да, я в такой форме ходила в школу. В торжественных случаях девочки надевали белый фартук вместо черного. У всех была еще и отдельная пионерская форма, но ее носили преимущественно в пионерских лагерях и на чисто пионерских праздниках. Белая рубашка, синяя юбка, у мальчиков синие шорты летом, в холодное время – брюки. Помнится, на смотре строя и песни я маршировала в летнем лагере в пионерской форме… В белой блузке, синей юбке, белых гольфах, точно! Еще был ремень светло-коричневого цвета с изображением пятиконечной звезды и пламени на бляшке, пионерский галстук повязан на шее, пионерский значок – на груди.

…Эти школьные платья некоторые женщины ругали потом в будущем, в соцсетях, предавшись воспоминаниям о своем советском детстве – и колючие они, и душные, и воротнички с манжетами надо часто стирать и пришивать… Но, подозреваю, нет такой формы да и вообще одежды, чтобы она всех устраивала. А уж людям с особенностями организма, например, с повышенной потливостью – хоть в чем будет неуютно ходить. Я в той форме не испытывала каких-то особых неудобств. А натуральный лен я никогда не любила – вот он точно колючий и мнется зверски.

У меня в будущем, в двадцать первом веке, рядом с домом находилась школа, там и девочки, и мальчики ходили тоже в белых рубашках. Слышала, как ворчали мамы детей – эти рубашки приходилось часто стирать и гладить (даже если на ярлычке обещали, что изделие «non iron»). Много хлопка и ткань натуральная – одежда быстро мнется, мало хлопка в составе – меньше мнется, зато в такой ткани душно… Подростки почти всегда потеют, да и вообще воспоминания о поре взросления обычно связаны с ощущением мучительного несовершенства собственного тела. Так что дело не только в одежде, хлопоты с белыми рубашками присутствуют в каждой эпохе…

Вот о чем думала я, разглядывая Лену-прошлую, то есть себя, со стороны.

Потом мама с Леной-прошлой ушли, и мы с Бабаней тоже отправились домой. Я не спрашивала, Бабаня сама немного рассказала о жильцах дома, в том числе и про семейство Дельмасов – кто они, какие они, что они за люди вообще. Местная элита, высшее общество – вот такой вывод можно было сделать из ее нехитрого рассказа. Что в общем-то являлось правдой. Еще Бабаня мельком упомянула, что Артур Дельмас обычно бегает на стадионе неподалеку по утрам. Как раз в то время, когда она сама выходит из дома…

Кстати, Бабаня сейчас выглядела очень довольной, прямо сияла. Таинственно намекнула, что завтра придет один человек. А кто именно – не призналась. Хихикала и делала загадочное лицо на все мои расспросы. У нее явно был какой-то план, и меня это немного напрягало.

На следующий день в десять утра, когда я за обеденным столом подшивала юбку на капризной ручной швейной машинке венгерского производства под названием «Паннония», в дверь позвонили.

Бабаня побежала открывать. А через минуту она вошла в комнату с милиционером в форме и папкой в руках. Дыхание у меня так и перехватило. Я поняла, что меня все-таки разоблачили.

– Вот она, Алена наша… – сложив молитвенно руки на груди, сказала Бабаня.

– Участковый капитан Никитин, – представился милиционер. – Идите, Анна Яковлевна, на кухне пока побудьте, сам хочу с девушкой поговорить.

Бабаня покинула комнату, а капитан сел на стул рядом со мной, папку положил на стол, возле машинки.

– Я – Станислав Федорович. Не кусаюсь. Чего ты вдруг испугалась, Алена? – спокойно спросил участковый. На вид ему было лет сорок. Светлые волосы, аккуратная стрижка, правильные черты лица, серые глаза. Лицо словно с плаката… Мягкий низкий голос. Я этого человека не помнила. Наверное, не приходилось с ним сталкиваться.

– Я чувствую себя самозванкой, – честно сказала я. – Мне кажется, что меня в любой момент могут разоблачить. Скажут: «А ты тут чего делаешь?!»

– А ты самозванка? – серьезно спросил он.

– Наверное, да. Претендую стать писателем. Вчера вот ездила в Литературный институт, отдавала свою рукопись на творческий конкурс. – Я закрыла лицо ладонями и засмеялась. – Кто я такая, кто меня туда возьмет, я же чепуху какую-то пишу…

– Погоди. Так ты в Литинститут собралась поступать? – удивился Никитин. – Вот эта Анна Яковлевна… Она говорит, ты литературу собралась учить. Но это же разные вещи… Ты хочешь стать писателем, Алена?

– Да. Только какой я писатель?!

– Ой, ну все, начались творческие сомнения! – засмеялся он. С одной стороны лица на его зубах были коронки стального цвета, они ярко блеснули.

Заметила, у многих в это время были коронки из железа или из золота. Или вставные пластмассовые, вот как у Бабани. Она их на ночь клала в банку с водой.

Я уже забыла о популярности золотых зубов, в какой-то промежуток времени коронки из золота вышли из моды, но в последнее время в своем двадцать первом веке я слышала, появились так называемые грилзы – съемные декоративные накладки на передние зубы под серебро или золото, иногда с драгоценными камнями или стразами. Рэперы и другие представители шоу-бизнеса еще нередко выступали с такими украшениями во рту. Словом, рано или поздно все повторяется.

– Сомнения не на пустом месте… Вдруг не получится, – пожала я плечами.

– Короче, Алена. Анна Яковлевна хочет тебя прописать у себя. Меня вот позвала для решения вопроса.

Я выдохнула. Меня никто не собирался разоблачать!

– Если я поступлю, то мне дадут общежитие, – неуверенно произнесла я.

– Это понятно, – мягко произнес Никитин. Он говорил спокойно, смотрел на меня вполне доброжелательно, но меня не покидало ощущение, что этот человек видит меня насквозь. Он чувствует, что я чего-то скрываю, он прекрасно ловит это беспокойство, идущее от меня… Пусть думает, что это действительно из-за творческих сомнений. – Но пока там что-то решат… ты ведь уже уволилась с твоей прежней работы, как я понял?

– Да. В приемной комиссии меня уже вчера за это отругали. Я сглупила. Я сама не знаю, почему я так внезапно с места сорвалась, поехала сюда… Сейчас только в себя стала приходить.

– Да это понятно как раз, – меланхолично произнес участковый. – Мамы не стало, ты одна. Мечешься бессмысленно, как слепой кутенок, тычешься всюду. У тебя есть примерно месяц, чтобы ни о чем не беспокоиться, но потом надо куда-то устраиваться. Закон о тунеядстве никто не отменял. И это как раз моя задача – искать тех, кто от закона увиливает. Я сначала должен сделать два предупреждения тунеядцу, и только потом уже у него возникнут проблемы.

– Я поняла, – подавленно согласилась я.

– О чем ты пишешь? – вдруг спросил он.

– О любви, конечно!

– Ты хочешь жить в Москве?

– А кто не хочет, – ответила я, сама коренная москвичка. И Николай был москвичом. Именно поэтому мы не до конца продумали с ним этот вопрос с московской пропиской. Нам все далось легко когда-то, ведь мы родились в столице, хотя и жили в то время, когда прописаться здесь, поселиться просто так было почти невозможно. О, эта столичная безмятежность, так раздражающая всех тех, кто здесь не жил! Нам наш план казался безупречным – именно из-за того, что мы с Николаем не видели эту ситуацию (с пропиской, с возможностью поселиться в Москве) со стороны. А могли хотя бы фильм «Москва слезам не верит» пересмотреть. Там ведь в основе история именно о прописке.

– Я хотел сначала на тебя посмотреть. Понять, что ты за человек, можно ли тебе доверять, – сказал участковый. – Анна Яковлевна за тебя очень просила. – Он помолчал, ну и я тоже молчала. – Я помню ее сына, Володю. Он немного старше меня был. Мне сейчас тридцать восемь, а ему… ну да, он постарше меня. В общем, я на тебя посмотрел, и ты мне кажешься хорошей девушкой. А если вдруг поведешь себя не очень… ну, как прописали, так и выпишем тебя, проблемы нет. Я тебя не запугиваю, я сейчас просто объясняю ситуацию. Алена… Постарайся собрать все справки, которые подтверждают твое родство с Анной Яковлевной.

– Мы с ней очень дальние родственники. Мою маму удочерила ее сестра… – запаниковала я.

– Я знаю, – кивнул он. – Официально удочерила? Ну и вот. Значит, доказать родство хоть и сложно, но возможно, – спокойно заключил Никитин. – Наша Яковлевна одна, у нее инвалидность.

– И что?

– Ну это плюс. То есть, минус, но в нашем деле – плюс, прописать тебя у нее будет проще. Это тот момент в законе о прописке, который нам поможет.

– Серьезно, Бабаня хочет прописать меня у себя?! – переспросила я.

– Да, Алена. У нее никого нет. А ты тоже одна. Сирота. И не люблю я эти общаги, тем более, где одни творческие люди живут. Тебе тут будет лучше. Ну а не поступишь – найдешь работу. С пропиской тебе будет проще это сделать.

– Вы такой добрый, – недоверчиво, смятенно сказала я.

– Я не добрый, но у меня на участке должно быть все в порядке. Она ведь пьет, – тихо произнес участковый.

– Кто?

– Яковлевна. Думает, я не знаю и никто не знает. Ходит в дальний магазин. Покупает бутылочку винца и вечером выпивает тайком, одна. А ты ей не дашь пить. Если ты будешь рядом с ней, у нее в жизни смысл появится, я знаю.

– Это как у Лескова? У Лескова рассказ есть… только у женщины там жених погиб, его зарезали.

– «Тупейный художник»? Да, похожая история. Бутылочка – это такой «флакон забвения» у нашей Яковлевны, – опять улыбнулся участковый. – Есть какие-то справки с собой?

– Есть вроде. Меня мама перед… перед своим уходом… буквально заставила их собрать… – Я бросилась в свою комнату, достала из сумки стопку документов, где отдельно лежали справки.

Участковый принялся смотреть эти справки, заботливо и тщательно сфальсифицированные Николаем. Я нервничала – вдруг заметит какие-то несоответствия? Иногда участковый поднимал брови, покачивал головой. Но в результате отложил в сторону несколько листочков:

– Вот это возьму. И вот еще что… такое впечатление, будто твоя мама специально все продумала, она тебя к переезду в Москву готовила. Словно мечтала, чтобы ты тут стала жить. И это правильно, она о твоем будущем думала, не хотела, чтобы ты по чужим людям таскалась. Да. – Он вздохнул, сложил все в папку. – А, и у Анны Яковлевны еще нужные документы возьму. Сам сделаю все, чтобы вы с ней не бегали по инстанциям. Вам с Яковлевной потом только в ЖЭК надо будет прийти, запишем тебя в домовую книгу.

– Да, поняла.

– Почему такая хмурая? Ты не рада?

– Как-то все слишком хорошо, – пожала я плечами.

– Хорошо – это когда все живы, – опять улыбнулся он. – А так… так мы можем лишь немного исправить действительность.

– Спасибо, – сказала я.

– Я в память о Володе все это делаю, – сказал участковый. – И в надежде, что Яковлевну еще можно спасти. И тебя тоже хоть как-то уберечь. От слишком ярких огней большого города, выражаясь литературно. Сиди-сиди, я на кухню к Яковлевне пошел. С ней теперь поговорю.

– До свидания, – растерянно сказала я.

– Всего доброго, – сдержанно произнес участковый и вышел из комнаты.

Честно говоря, я не ожидала, что вопрос с моей пропиской решится столь быстро и легко. Мало того – не я сама стану его решать, а все сделают за меня другие люди и причем по доброй воле.

Участковый капитан Станислав Федорович Никитин вовсе не являлся каким-то особо душевным человеком, если подумать. Довольно холодный, расчетливый, разумный человек. Добрый к тем, кого он знал и кому сочувствовал. Он знал Бабаню и сочувствовал ей. Не мне. Меня он не знал, и я могла вполне оказаться какой-то прохиндейкой из провинции, жаждущей оказаться в Москве. Он бы такое смог определить с первого взгляда, профессия у него соответствующая, вынуждавшая видеть людей насквозь. Но он счел мои эмоции искренними (а я искренне считала себя самозванкой), и к тому же, полагаю, его поразил мой выбор профессии. Писатели в то время считались людьми серьезными… Я же не в театральный институт собиралась поступать. Ну и внешне я выглядела, что называется, вполне прилично – не крашеная красотка с вызывающими манерами.

Никитина нельзя назвать и особо положительным, плакатно-правильным, какими экзальтированно представляют участковых того времени слишком ярые поклонники СССР. Никитин – обычный. Нормальный. Не все участковые тогда такими являлись, в любые эпохи существовали и довольно противные типы. Но Никитин все же был типичным человеком именно советского времени – без налета распада, без двойного дна… Человеком не позднесоветского времени, нет, в восьмидесятые годы таких людей как он, было меньше… А именно «чисто» советского. Ну, мне так кажется, это опыт моей жизни так подсказывал.

Я не идеализировала советское прошлое. И не особо критиковала будущее – то есть то время, из которого сбежала. Там, в середине двадцатых годов двадцать первого века, я своего участкового знать не знала, хотя однажды порывалась попасть к нему на прием, но тот то болел, то был в отпуске, то у него приемные часы в неудобное время и вообще не дозвониться… словом, та небольшая проблема, с которой я хотела попасть к участковому, рассосалась как-то сама. Ну и ладно.

Жизнь не так плоха и не так хороша, как может показаться, и, в общем, она всегда одинакова, главное – соблюдать баланс.

Эта жизнь, моя вторая жизнь в семьдесят девятом году – уже дала мне много авансов. Поэтому мне надо «отработать» их. Я должна помогать Бабане, отвратить ее от вина и стать ей утешением в старости; я обязана каким-то образом облегчить жизнь маме и вправить мозги самой себе – Лене-прошлой. И главная моя задача – спасти Артура, я же обещала его брату Николаю.

Хотя меньше всего мне хотелось лично общаться с Артуром Дельмасом. Вот как так? Я же была в него влюблена когда-то, я очень часто вспоминала о нем… Он снился мне иногда во снах – молодой и прекрасный. Но с ним меня не связывал даже незакрытый гештальт! Его не существовало просто, этого незакрытого гештальта, поскольку не было того, что потребовалось бы закрывать. Ведь нас с Артуром не связывало вообще ничего.

Артур – это просто мечта. Но кто знал, что как только мечта начинает обретать реальные черты и с ней сталкиваешься нос к носу, то она почему-то теряет свой романтический ореол.

Итак, Артур Дельмас вставал в шесть утра и сразу же отправлялся на пробежку на ближайший стадион, который находился на Новорязанской улице рядом с троллейбусным парком.

Я решила, что лучший способ как-то пересечься с Артуром и хотя бы познакомиться с ним ближе – это во время его пробежек на стадионе.

Я купила спортивный костюм сине-фиолетового оттенка – штаны и джемпер из хлопка, и кеды.

Мое желание заняться спортом не удивило никого – ни Бабаню, ни ее соседей, ни кого-то еще в доме. В то время (и я это тоже помнила сама) – было принято заниматься спортом. Бегать летом, кататься на лыжах и коньках зимой. Также зимой во многих дворах заливали катки, на лыжах в нашем районе отправлялись в Измайловский парк или другой, поменьше, – Лефортовский. Спорт тогда был достаточно массовым видом досуга. Устраивались любительские турниры («Золотая шайба», «Кожаный мяч»), был очень популярен спортивный туризм (вот как тут не вспомнить печальную историю о гибели молодых туристов на перевале Дятлова, которая тем не менее не отвратила людей от сложных маршрутов).

В учреждениях и на предприятиях выделялось особое время на производственную гимнастику, по радио транслировали комплексы специально разработанных упражнений. Сцена с производственной гимнастикой изначально присутствовала, например, в фильме «Служебный роман», но ее вырезали – не подходила по хронометражу.

На крупных предприятиях даже существовали должности инструктора-методиста по производственной гимнастике и физкультурно-оздоровительной работе – вариант современного фитнес-тренера. В восьмидесятые отношение к производственной гимнастике стало совсем формальным: где-то ее заменили настольным теннисом в обеденный перерыв (как в фильме «Самая обаятельная и привлекательная»), но постепенно от нее стали отказываться совсем.

Физкультминутки проводились в советское время и в учебных заведениях. Учителя посередине урока просили детей отложить в сторону ручки и карандаши, вытянуть перед собой руки и под присказку «мы писали, мы писали, наши пальчики устали», несколько раз сжать пальцы в кулак и разжать их…

Зимой с вокзалов отправлялись специальные «лыжные электрички», назывались «Лыжные стрелы» – они везли всех желающих к местам, где собирались любители этого вида спорта…

И большинство стадионов были открыты для всех желающих.

Даже для пожилых спорт являлся привычным – стоит только вспомнить фильм «Семь стариков и одна девушка», снятый в 1968 году. Там по сюжету выпускница физкультурного института ведет «группу здоровья» – с семью разными мужчинами в возрасте, которые хотят сохранить бодрость и меньше болеть.

Потом о спорте для пожилых словно забыли на долгие десятилетия, и лишь позже все стало возвращаться на круги своя. Например, в Москве развернулся оздоровительный, образовательный и досуговый проект для москвичей старшего возраста – «Московское долголетие».

Ну и без всяких программ пожилые стали охотно заниматься спортом сами, уже никого не удивляли пенсионеры в парках с палками для скандинавской ходьбы. И на лыжах люди в возрасте снова катались, и бассейны охотно посещали. А в последние годы, в том будущем, что я покинула, традиция «лыжных электричек» тоже начала возрождаться – появились похожие поезда для любителей прогулок по лесу в разных областях страны.

Но лично я не являлась спортивным человеком никогда. Даже в детстве. Лыжи я ненавидела, от бега у меня кололо в боку. Плавать я не только не умела, но вообще боялась воды. Прыгать через «козла» в школе я так и не научилась, лезть на канат боялась, бросала «гранату» (обычный мяч) в «опасной» от себя близи. Не могла сдать нормы ГТО и была нещадно ругаема нашей учительницей физкультуры за «вялость организма».

Но сейчас – надо. Поскольку знакомство с Артуром на стадионе – это самый простой способ войти к этому человеку в доверие.

Меня смущало только одно в этом вопросе – мой собственный «вялый организм». Он не был приспособлен к спорту еще с детства, а уж в мои пенсионные годы и подавно. Единственное приемлемое для меня физическое движение – это пешие прогулки по городу.

Да, я вроде бы помолодела сейчас, стала крепче, и мышцы у меня ощутимо подтянулись, но внутри я оставалась все той же шестидесятитрехлетней тетушкой, которая, спускаясь или поднимаясь по лестнице, всегда держалась за перила на всякий случай. У меня в двадцать первом веке перед перемещением в прошлое болели колени, часто кружилась голова и начиналась одышка от слишком быстрого движения.

И вообще, бегать – это, наверное, страшно скучно?

Я буквально заставила себя встать с первыми сигналами радио «Маяк» – в шесть часов утра. В качестве позывного звучала мелодия «Подмосковные вечера». Бабаня тоже засобиралась, она подрабатывала лифтершей. Я быстро умылась и отправилась на стадион.

…Конец апреля, уже пробивалась на деревьях молодая листва. Светило солнце. Но было свежо, я мерзла в своем спортивном костюме.

На стадионе, на беговой дорожке, я согнула руки в локтях, сжала руки в кулаки и неуверенно затрусила вокруг большого футбольного поля, которое показалось мне каким-то огромным. Бег трусцой – вот так называлось то, что я пыталась изобразить. Где находится Артур в данный момент, я не заметила. Моя задача сейчас – просто показать, что я занимаюсь спортом, как-то примелькаться Артуру.

Начиная пробежку, я готовилась страдать. Я ждала боли в животе и коленях, я настолько погрузилась в собственные ощущения, что на время немного отключилась от окружающего. Но я все-таки бежала!

– Расслабься, – крикнул кто-то рядом. – Не надо прижимать к себе так тесно руки. И смотри, как ноги ставить… а то ты так все колени разобьешь. И не забывай разминаться перед каждой пробежкой!

Надо же, это был Артур. Он показал мне, как правильно ставить ноги при беге, а затем умчался вперед. Думаю, в его советах не заключалось никакого так называемого «подката». Тогда это было принято – давать советы посторонним людям и вмешиваться в их дела. У этого явления имелись и отрицательные стороны, я понимаю. В двадцать первом веке давать советы посторонним и вмешиваться в чужую жизнь – дурной тон, даже если кто-то рядом буквально помирал от незнания правил.

Везде плюсы и везде минусы. В прошлом окружающих «душили» советами и незваной-непрошеной помощью, в будущем – никому до тебя не было дела. Кому какая эпоха больше подходила – тот в ней и чувствовал себя счастливым. Вот поэтому одни хвалили СССР за открытость людей, другие его ругали за навязчивость – это уже другая сторона открытости.

Я постаралась следовать советам Артура. Через некоторое время Артур опять догнал меня и вновь придрался: сказал, что я не слежу за дыханием. Показал и рассказал коротко, буквально в нескольких словах, как правильно надо дышать.

На третьем кругу он меня похвалил:

– Молодец, так держать!

Вообще-то меня еще в школе учили правильно ставить ноги и правильно дышать при беге. Та самая сердитая учительница физкультуры почти пятьдесят лет назад показывала нам, ученикам, как заниматься тем или иным видом спорта «по науке». Но меня тогда не интересовали ни верная постановка ног, ни ритм дыхания во время бега.

Людей из прошлого представляют бодрыми и крепкими, готовыми в любой момент сдать нормы ГТО, но это не так. Не все такими являлись, не всем давались эти нормы. Эта история про нормы ГТО, которые обязаны были сдавать все, абсолютно все люди прошлого, – отчасти легенда. Плакат на стене, не отражающий деталей большой картины.

Моя подруга Нина, например, усердно ходила по врачам и выбила себе в школе освобождение – и от занятий физкультурой, и от сдачи экзаменов.

Была ли Нина реально больна? Трудно сказать. Возможно, она страдала от психосоматики. У нее всегда что-то болело, но врачи не находили у нее каких-то особых, смертельных болезней. Или вовсе ничего не находили. Например, Нина жаловалась на сердце, а результаты ее многочисленных ЭКГ показывали норму. Но на всякий случай врачи давали моей подруге справки и освобождения…

Медицина была тогда недостаточно развита, или врачи некомпетентны? Я не знаю. Все окружение Нины было подчинено ее «недугам», и я в том числе. История с ее загадочными болезнями длилась все то время, пока мы с ней дружили, да и потом продолжалась, судя по слухам. И в шестьдесят три она все страдала от разных неподтвержденных до конца хворей, ругала врачей, которые по-прежнему ничего страшного у нее не находили, но при этом спокойно ездила на авто и собственноручно делала ремонты у себя в квартире и на даче. По-прежнему требовала заботы – уже у новых знакомых, но их становилось все меньше, и в результате Нина разругалась со всем своим окружением. Она пережила почти всех тех, кто считал ее больной, а себя – здоровыми. Наверное, и меня бы пережила, останься я в будущем. Кто же Нина на самом деле? Ипохондрик? Энергетический вампир? Реально недообследованный пациент? Несчастная девочка, которая хотела, чтобы окружающие заботились о ней, и получала эту заботу, только будучи «больной»?

Впрочем, в конце жизни я стала вспоминать Нину с сочувствием – когда уже мой собственный организм стал давать сбои. И я порой не понимала – как относиться к тем симптомам, что появились у меня, – это серьезный повод для беспокойства или все пока в рамках возрастной нормы?

Я не виню Нину за то, что она от всех требовала внимания, я предъявляю претензии только к себе – за то, что подчинялась ей и позволяла ей себя использовать.

…Но сейчас мне почему-то нравилось бегать. Я чувствовала свое тело, я хотела им управлять, я нуждалась в этих знаниях. И я буквально «с лету» их впитывала. Если бы от меня сейчас потребовали сдать нормы ГТО – я с интересом и любопытством согласилась бы их сдать. И это было так странно… Похоже, Николай действительно сумел что-то «подкрутить» в моем организме, мой друг сделал меня лучше, если можно так выразиться.

В результате я этим утром смогла пробежать довольно долго, я даже поразилась сама себе. Но все-таки я устала. Я покинула стадион и побрела к дому. Если дело так и дальше пойдет, то Артур действительно станет относиться ко мне как к знакомой. Я ему примелькаюсь. И он не удивится, когда я подойду к нему для важного разговора – потом, в конце мая, когда его девушка Валерия уедет вожатой в пионерский лагерь. Но для этого мне придется вскакивать каждый день в шесть утра и бегать на стадионе.

…Дома никого не было – ни Бабани, ни Севастьяновых. Я приняла душ, а после буквально упала на кровать без сил. А перед тем, пока никто не мешал, из «футляра» достала планшет и включила. Представьте себе, он работал! Я погрузилась в ответы на билеты к экзаменам, которые мне предстояло сдавать в институте. Еще мне необходимо выучить наизусть довольно длинный текст, его тоже нейросеть сочинила – к другому, особому экзамену, где требовалось написать небольшое эссе. Что-то вроде свободного сочинения. Темы сочинений были известны из прошлого, нейросеть создала для меня на эту тему эссе, которое тоже было закачано в планшет, мне надо было только выучить этот текст наизусть.

Часа через два я услышала, как провернулся ключ в замке входной двери. Я спрятала планшет в книгу-футляр, а ее поставила на полку.

Я не прятала специально свои замаскированные под книги гаджеты, я их открыто поставила рядом с другими книгами, оставшимися от Володи. Только предупредила Бабаню, что готовлюсь по этим книгам к экзаменам и что мои книги – очень ветхие и их надо смотреть с осторожностью, иначе они совсем развалятся. «Больно надо! – испуганно ответила на мои пояснения Бабаня и для убедительности замахала руками. – Да я ни в жизнь к ним не притронусь!»

…Это пришла Бабаня. Мы с ней, как и было обговорено еще вчера вечером, отправились на кухню – печь пироги. С начинкой из риса и яиц. Тесто, поставленное рано утром, уже поднялось. Думаю, Бабане было приятно учить меня готовить, хотя, если честно, я последние лет двадцать своей будущей прошлой жизни вообще никаких пирогов не пекла. Эпоха именно домашних пирогов и именно на постоянной основе закончилась, как мне кажется, где-то в начале двадцать первого века. Их стали вполне прилично готовить в общепите, ну и само отношение к выпечке изменилось, ее уже считали не самым полезным продуктом.

Пироги мы с Бабаней пекли долго, очень долго, потом, уже готовым, дали им время немного «отстояться». Затем угостили пирогами Севастьяновых, а вечером отправились в гости к маме и Лене-прошлой (то есть ко мне) – угощать пирогами уже их. Я не противилась, поскольку понимала, что Бабаня хочет мной гордиться. Она показывает меня всем, и я, по сути, ее дитя сейчас. Умная, достаточно симпатичная, послушная девочка-хозяюшка. Пока у нее есть я, ей незачем прикладываться к «флакону забвения».

Вот так я попала в собственную квартиру. Увидела мебель и вещи, о которых давно забыла. Свой собственный школьный стол, заваленный книгами и тетрадями, книжный шкаф, который был готов лопнуть от книг, маленький черно-белый телевизор «Старт» в гостиной, а в серванте (производства ГДР) – очередное Володино фото, выглядывающее из-за хрустальных бокалов.

Если бы Володя не погиб, то мама бы вышла за него замуж. И я была бы не дочерью своего папаши, а другого человека, очень хорошего, которого все помнили и уважали. И Бабаня приходилась бы мне настоящей бабушкой, родной по крови.

Мама так и не вышла замуж второй раз. Хотя у нее имелся «друг сердечный»: она встречалась с неким мужчиной (я называла его почему-то Беня, полное имя – Вениамин). Это происходило в тот период, когда я еще ходила в детский сад.

Они довольно долго встречались, мама и Беня, но проблема заключалась в том, что Беня был другой национальности, и в его окружении браки с «не своими» не приветствовались. А еще Беня, хоть и был старше моей мамы лет на десять, находился под сильным влиянием уже своей матери, ее звали Златой (отчества не помню). Злата сказала – свадьбе не быть, и Беня ее послушался.

Они расстались, моя мама и Беня, затем Злата нашла ему невесту, Беня с этой девушкой поженился и уехал к теще очень далеко, на Дальний Восток, что ли, или куда-то в Биробиджан, и там он отравился грибами. Вместе с тещей, кстати. Они умерли. А вот его молодая жена выжила, ей повезло. Нет, это совсем не криминальная история. Получается, что Злата невольно погубила собственного сына, когда разлучила его с моей мамой.

Остался бы Беня с ней, не женился бы на женщине своей национальности и не поехал бы в дальние края к теще – то и жил бы себе дальше. Понятно, что и в этом случае могло произойти что угодно, от всего не убережешься, но по крайней мере смерть от отравления грибами Бене в ближайшее время не грозила бы.

Сожалела ли Злата о том, что разлучила мою маму и Беню и тем самым косвенно поспособствовала его кончине? Не знаю. В конце восьмидесятых Злата уехала с родней в Америку, поселилась где-то в русскоязычном квартале Нью-Йорка, прожила еще очень долго.

…Я очень мило побеседовала сама с собой, то есть с Леной-прошлой, постаралась подружиться с ней. Она рассказала о Нине – своей подруге, обещала меня с ней познакомить. О нет, только не Нина. В ближайшее время надо расстроить их дружбу – Лены-прошлой и Нины. Я-то знаю будущее! Ничего хорошего дружба с Ниной мне не дала.

На следующее утро все мое тело болело после вчерашней пробежки. Я буквально заставила себя вылезти из постели, опять под лиричные сигналы радио «Маяк», и кое-как собралась на очередную пробежку.

Я оказалась на стадионе первой, с трудом заковыляла по беговой дорожке. Никого вокруг, я одна. Я чуть не плакала – так ныли мои мышцы. Потом услышала стремительные легкие шаги за собой, меня нагнал Артур, улыбнулся с обаянием хищника всеми своими зубами:

– Привет, спортсменка! Как тебя – Алена, да? Разминку сделала? Что с настроением, почему такая кислая?

– А… – махнула я рукой. – Лучше не спрашивай.

– Понял. – Он без лишних слов умчался вперед.

Я следила издалека за ним. Артур не бежал, а словно парил, почти не касаясь ногами беговой дорожки, я бы его сравнила сейчас с римским богом Меркурием в крылатых сандалиях. Хотя внешне Артур Дельмас ничем не напоминал волшебное существо, парень как парень – тренировочные штаны синего цвета, белая футболка, кеды. Волосы, конечно, непривычно длинные и лохматые – настоящая грива. Рост обычный, телосложение вроде тоже. Ладно, гармоничное у него телосложение!

Из разговоров с Николаем перед моим перемещением во времени я поняла следующее: Артур – какой-то необыкновенный гений и все-то у него получалось легко и быстро. Но может Николай уж слишком идеализировал своего брата? И причиной тому ранняя и нелепая гибель Артура? Ведь это именно Николай создал машину времени, Артур лишь начал эту работу. Вундеркиндов часто переоценивают, прочат им великое будущее, но по факту юным талантам мало что удается во взрослом возрасте.

И почему я была так влюблена в Артура когда-то? Я ведь совсем его не знала. С таким же успехом я могла любить какого-нибудь киноактера, которого видела только на экране телевизора или в кинозале, тоже на экране.

Артур словно ненастоящий – слишком умный, слишком красивый, слишком спортивный. Слишком коммуникабельный, в конце концов. Идеальный парень. А идеала, как известно, не существует.

Но я его все равно спасу. Не сейчас, позже, я открою ему тайну будущего…

Я бегала на стадионе и на следующий день, и на следующий… С какого-то момента мне вдруг стало так легко во время этих занятий, а тело перестало болеть и уже само ждало этой утренней разминки. Удивительное чувство, которого у меня не было даже в молодости. Наверное, от занятий спортом у меня стали вырабатываться гормоны радости.

Часть свободного времени я проводила в библиотеке, а еще я много гуляла по Москве. Так интересно было заново с ней знакомиться. В одной соцсети в двадцать первом веке я была подписана на сообщество, где публиковали старые фото времен СССР, с любопытством разглядывала их. А тут мне посчастливилось самой оказаться там, на тех же улицах в прошлом. Второй раз в своей жизни! Получается, пословица «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку» – неверна?

Почему я не слишком хорошо запомнила Москву «с первого раза»? Наверное потому, что мне все эти знаки времени не казались тогда такими уж важными.

Дома я часто отсутствовала, но для окружающих, для Бабани – я готовилась к экзаменам. Вечерами ходила с книгами в руках по квартире, иногда принималась вслух рассказывать ответы на экзаменационные вопросы по истории, литературе, русскому языку – Бабане, или терзала Севастьяновых… Все они внимательно слушали меня! Словом, я самозабвенно творила образ старательной девушки, у которой одна цель – поступить в вуз. Обо мне уже многие знали в доме от Бабани, от Севастьяновых… С некоторыми соседями по подъезду, по дому мне тоже пришлось пообщаться, когда я с ними сталкивалась во дворе или у лифта.

А ведь меня, насколько я поняла, сначала приняли за очередную «покорительницу Москвы», севшую на шею своей дальней родственнице (Бабане) и практически вынудившую ее прописать меня.

Так вот, я всеми силами и средствами ломала эти стереотипы, доказывая окружающим, что я не такая. Иногда подсаживалась к старушкам на скамейке, болтала с ними. Не притворялась, не льстила им, а вела себя достаточно открыто. Они все удивлялись – как это я собираюсь стать писательницей, ведь я совершенно не знаю жизни еще? И наперебой начинали рассказывать мне истории уже из своей жизни.

Я всегда внимательно их выслушивала. И это важно: если начинаешь кого-то внимательно слушать, то тебе начинают доверять. И дело дошло того, что они при мне начали обсуждать все новости нашего дома, тайны его жильцов. Словом, я оказалась в курсе всех событий окружающего мира.

А, и несколько раз я видела Валерию – девушку Артура, его невесту. Она и вправду выглядела красавицей даже на мой привередливый вкус человека из двадцать первого века.

Валерию, кстати, мои собеседницы с лавочки недолюбливали. Она казалась им грубоватой. Валерия слишком громко смеялась. Слишком рыжие волосы у нее были, слишком открыто она обнималась с Артуром, словно провоцировала окружающих – а вот только попробуйте сделать мне замечание, я вас живенько отбрею.

Я расспросила старушек, а кто она, эта яркая девушка, кто ее родители? Как выяснилось, Валерия «из простых». Жила где-то в старом доме под скорый снос с матерью, та работала киоскершей, отца не было. Училась Валерия в пединституте, собиралась стать учительницей младших классов.

Мои дворовые собеседницы иногда спорили о том, а хорошо ли это, что Артур выбрал совсем не пару себе – девушку не из своего круга, что называется. Я своих пожилых подружек с лавочки подвела к мысли о том, что Артур просто влюбленный парень, а Валерия затеяла этот роман с дальним прицелом, она хочет пристроиться в хорошую семью. Причем я подала эту мысль очень осторожно, невзначай. Подвела к ней Марию Сергеевну, за Марией Сергеевной в бездны чужих отношений устремилась Клара Рафаиловна, а затем и Надежда Петровна. И все они согласились с этой мыслью!

Я ужасно интриговала среди жильцов дома, признаю. Но таким образом я готовила будущее. Заранее, на всякий случай. Чтобы к концу лета Валерию уже все считали хищницей.

…Первого мая мы с Бабаней, мамой и Леной-прошлой ходили смотреть демонстрацию. Музыка, бумажные цветы, транспаранты. Словно яркая пестрая река текла по улице между домами – так выглядела демонстрация со стороны.

Потом, находившись и насмотревшись, немного охрипнув от песен, которые пели в толпе, мы с Леной-прошлой пили газировку из автоматов, сравнивали разную, какая вкуснее – с грушевым сиропом или лимонным. Хохотали, брызгались.

За одну копейку можно было купить стакан обычной газированной воды, за три – воду с сиропом. При желании можно было наливать воду не сразу, а вытащить стакан и затем бросить в монетоприемник еще три копейки и получить вторую порцию сиропа. Или просто вынуть стакан, не дожидаясь, когда он начнет наполняться простой водой – вкус у напитка был более концентрированным.

В каждом автомате имелось устройство для мойки стакана, его можно было ополоснуть изнутри струей холодной воды.

Вроде бы не самое тщательное мытье, обычное ополаскивание, но, насколько я знала, за многие годы использования автоматов не случилось ни одного официально зафиксированного случая распространения инфекционных заболеваний. То есть, может, кого-то и подвел желудок, но именно эпидемий из-за этого способа питья никогда не происходило. Или в этом и был смысл, что таким образом, опосредованно, у населения повышался иммунитет? В двадцать первом веке в большом городе с гигантскими толпами приезжих такой «фокус» уже не провернуть.

Кроме того, в прошлом еще существовали нормы обслуживания автоматов, их положено было периодически чистить.

Автоматы по продаже газировки работали с мая по сентябрь, а в холодное время года их закрывали специальными металлическими коробами.

Так странно было вновь ощутить вкус газировки с сиропом из своего детства… Мы с Леной-прошлой надолго застряли у этих автоматов.

Я Лене-прошлой (себе в юности, получается) нравилась, она ко мне явно тянулась. Потом подошла Нина, но я эту Нину словно не заметила и целенаправленно оттирала ее куда подальше. Буквально – то и дело вставала перед ней спиной, словно не пуская ее вперед, перебивала ее, не давала слова сказать. В результате Нина обиделась, надулась и ушла. А я уже не дала Лене-прошлой ее догнать, всеми силами отвлекала ее.

Пятого мая в квартире, где я поселилась, раздалась телефонная трель. Я сняла трубку и услышала в ней знакомый голос – это звонила Зинаида Михайловна.

– Алена? Очень хорошо, что я тебя застала, вчера так и не дозвонилась, испугалась, что ты уже уехала… Адрес все тот же в Москве, что ты указала? Прекрасно. Алена Морозова, радуйся – ты прошла творческий конкурс. Мы на заседании приемной комиссии обсуждали твою кандидатуру, одобрили ее единогласно – все согласились, что ты большая молодец. Из тебя может получиться неплохой писатель! Только не вздумай зазнаваться, готовься к экзаменам, ты поняла?! Позже пришлем тебе вызов на экзамены. Особо никому не болтай, это пока неофициальная информация. По остальным абитуриентам мы так и не пришли пока к согласию, будем еще обсуждать.

– Ой, спасибо! – обрадовалась я. – Но бабушке-то можно сказать?

– Бабушке можно! А сама готовься! Все, до встречи в июле – августе, на экзаменах. Не подведи меня, Алена Морозова!

Я положила трубку на рычаг. Мне было немного не по себе – и страшно, и еще какая-то лихость овладела мной. Словно я сейчас летела с высокой горки вниз. Долечу благополучно до цели или разобьюсь?

Но что со мной такое? Я же раньше по жизни была очень спокойным человеком, я старалась не рисковать и не делать ничего, что нарушало бы закон, было бы против общепринятых правил, морали и даже религиозных заповедей (хотя я не считала себя религиозным человеком). Ведь я даже дорогу переходила только на зеленый сигнал светофора!

А тут я лгала, обманывала всех подряд! Это Николай поменял мои «настройки» при перемещении во времени, переформатировав мой гормональный фон? Или просто вновь обретенная молодость добавляла мне сейчас азарта? Непонятно.

Я больше не могла находиться внутри замкнутого пространства, ограниченного квартирой. Мне надо было что-то сделать, срочно!

Быстро одевшись, я вышла из дома. Шла, шла, сосредоточенно глядя себе под ноги… Очнулась где-то в дальних дворах своего района посреди палисадника, в котором росли кусты сирени.

В то время часто встречались эти так называемые палисадники, обычно огороженные забором-штакетником. С калиткой, но всегда незапертой – внутрь мог зайти любой. В те годы многие жители самостоятельно разбивали эти палисадники, высаживали там цветы. Иногда встречались настоящие сады между домами. И эти кусочки городского пространства назывались именно палисадниками; двор при доме или сквер – это уже другое…

В палисаднике не позволялось гулять с собаками, мусорить, рвать там цветы и топтать клумбы. Неравнодушные граждане гоняли оттуда хулиганов и пьяные компании. Словом, палисадники в то время были местом тихого отдыха, особенно часто там можно было встретить мам с колясками.

Я и забыла о существовании подобных местечек в городе, для меня стало неожиданностью, когда я вдруг оказалась посреди мокрого весеннего сада (недавно шел дождь). Как раз собиралась цвести сирень, некоторые гроздья уже начали распускаться. Сыро, прохладно, чуть-чуть пахнет сиренью… И тихо.

Я так отвыкла от этой особенной, именно городской тишины… Ее уже не было в конце первой четверти двадцать первого века в Москве. Даже на пустой улочке там непременно гудел какой-нибудь трансформатор на вышке связи, не давая погрузиться в отрешенное одиночество, или вдруг мимо проезжало авто с содрогающимся на полную мощь сабвуфером.

Вот интересно, почему сейчас судьба словно сама идет ко мне в руки? И у меня получается все, ну буквально все задуманное. Даже творческий конкурс в Литинституте я прошла без всяких проблем! Или в основе моего успеха точный расчет, знание темы, знание психологии советских людей и существующих здесь правил?

Вот и нейросеть сочинила за меня рассказ, полностью соответствующий настроениям конца семидесятых!

– Алена! – услышала я.

Я оглянулась – ко мне по тропинке шел участковый Никитин. Но не в форме, а в обычной гражданской одежде – брюки, цветная рубашка в «огурцах» и с большим остроугольным воротником.

– Здравствуйте, Станислав Федорович, – поздоровалась я.

– Здравствуй, здравствуй. А я смотрю – бежит и ничего не замечает как будто. Случилось что? – Он подошел ближе, вгляделся в мое лицо. – Хотя нет, на несчастную ты не похожа. Скорее, наоборот.

– Мне только что из Литинститута позвонили, из приемной комиссии. Сказали, что я прошла творческий конкурс. Официально пока еще не объявляли результаты, но…

– Поздравляю, – серьезно произнес Никитин.

– Еще рано! – нетерпеливо, с досадой сказала я и даже топнула ногой.

– Экая ты нравная! – весело, с чувством произнес он. – Как там Яковлевна? Не пьет?

– Не замечала. Но один раз что-то такое было… Поздно вечером, уже спать все легли. Я услышала, как в той комнате что-то звякнуло, как стекло о стекло. Я сразу начала спрашивать, что там, почему не спишь… Бабаня ответила, что пить захотелось, но потом никакого звяканья, тишина. Думаю, она даже налить себе ничего не успела. А может, и правда воды из графина себе хотела налить…

– Ты молодец. Я это сразу понял, поэтому не стал лишней бюрократии затевать вокруг твоего приезда, запросы там по прежнему месту жительства слать и прочее. Так держать. О тебе хорошо отзываются.

– Кто?

– Население! – с веселой язвительностью ответил Никитин. – Очень ты непростой человек, Алена Морозова.

– Это почему?

– Потому что не похожа ты на обычную девушку. Взгляд у тебя…

– Ну, кто кого пересмотрит?! – Я сделала шаг вперед, уставилась Никитину в глаза. Делать нечего – и он, не моргая, смотрел в мои глаза.

Я в этот момент ему транслировала вот что:

«Я Алена Морозова. Мне девятнадцать лет, недавно у меня умерла мама, я отчаянно нуждаюсь в поддержке. Я простая девушка из маленького городка, приехала покорять столицу. Я умна и талантлива, и я добрая, в конце концов!»

Не знаю, что это было, но я как будто гипнотизировала Никитина, что ли? Он первым отвел взгляд, отступил назад.

– Ты победила, – печально улыбнулся он, опять показав свои железные зубы с одной стороны лица. – Сразу видно – опыт играть в «гляделки» у тебя есть. Эх, молодежь… Стар я уже для этих игр.

Я в этот момент хотела ему напомнить о фильме «Влюблен по собственному желанию», где в главных ролях Янковский и Глушенко, и там есть сцена, где в колхозном клубе играют в эти самые «гляделки» вполне себе взрослые люди, но что-то меня остановило. В каком году снят это фильм? До семьдесят девятого года или позже?

– Почему вы считаете себя старым? – осторожно спросила я.

– А разве нет? – удивился он. – Мне под сороковник уже. Дочке пятнадцать! Еще немного, глядишь, и дедушкой стану.

– А где дочка? – заинтересовалась я. Участковый Никитин ответил сдержанно, почти официально:

– Дочка с мамой своей живет. С моей женой. – Он помолчал и добавил вдруг с отстраненной печалью, словно не со мной сейчас говорил, а с самим собой, что ли: – Мы не в разводе, но уже давно не вместе.

– Так разведитесь, найдите себе еще жену, – вырвалось у меня. Наверное, это говорила не я, не та Алена девятнадцати лет из провинциального городка Кострова, а другая – шестидесятитрехлетняя тетушка из будущего, которой не зазорно давать советы молодому участковому. Я сказала это и мне стало неловко. Но вообще странно, как во мне путались два человека – совсем юная девушка и женщина солидного возраста.

– Зачем? – холодно спросил Никитин.

– Для счастья, – ответила я. Подняла голову, уставилась в небо.

– Молода ты еще советы давать, – вздохнул Никитин. – А если я и без того счастлив? И вообще, так нельзя, Алена. Я, конечно, понимаю, ты творческий человек, немного не от мира сего, как говорится, но мне же больно. И я не боюсь в этом признаваться. Может, если я тебе про себя правду скажу, ты так быстрей людей поймешь и в книжках своих потом дело напишешь?

– Расскажите, – попросила я.

– История простая – не по Сеньке шапка получилась, – пожал плечами Никитин. – Жена у меня искусствовед, в музее работает, с иностранными делегациями встречается. Кандидатом наук, между прочим, стала. А я кто? Ми-ли-ци-о-нер. Участковый. Очень непривлекательная профессия.

– Да что вы такое говорите! – возмутилась я. – Это же замечательное, очень нужное дело. Вы для людей стараетесь.

– Алена, детка, ну что за наивность, – ласково сказал Никитин. – Мне с такими элементами приходится общаться, что страшно сказать. Я ведь, по сути, сродни ассенизатору. Ассенизатор человеческих душ, вот кто я. Мои подопечные – пьянь всякая, тунеядцы, аферисты… Воюю с алкашами, с теми, кто своих жен бьет, разнимаю драчунов, на мне все соседские склоки… Приличные люди со мной постольку-поскольку общаются, ну надо ж кому-то их проблемы решать. Я для них вроде посредника – с низами общества, которые им жить мешают. Милиционеров принято сторониться. Понятно, что, когда припрет – ко мне и побегут, но это, девочка моя, все от нужды. И какая хорошая женщина согласится со мной отношения иметь? А нехороших я ой сколько навидался, не надо мне их. Лучше уж одному.

Меня эта исповедь удивила и ошарашила. Какой неожиданный ракурс… С другой стороны, в словах Никитина заключалась та правда, которую я отказывалась замечать. Оказывается, эта двойственность, неоднозначность всегда были и в прошлом, и в будущем. И признавать некоторые вещи нельзя, и отрицать их тоже не получается.

– Да, вот что еще хотел с тобой обсудить, – внезапно спохватился Никитин. – Я, конечно, всеми силами буду тебя прикрывать, поскольку вижу, что ты девочка сознательная и ты сейчас изо всех сил готовишься к поступлению. Но существует уголовная статья за тунеядство. Сама знаешь, в СССР, кто не работает, тот не ест. Если ты в институт не поступишь – тебе придется искать работу. Статья существует, но это не значит, что я обязан по ней всех неработающих привлекать. У меня нет задачи посадить кого-то обязательно. Бездельникам и настоящим тунеядцам, попрошайкам и тем, кто живет на нетрудовые доходы – у меня пощады не будет, но ты ж особый случай. Короче, захвати свою трудовую книжку и завтра дуй с ней на почту, ту, что за церковью, поняла? Там тебя оформят на полставки. Но на работу можешь не ходить, там ты только числиться будешь. А работать, газеты разносить, будет дочка почтальонши… Она матери помогает, у них очень непростое положение, отец их бросил, семья многодетная… А ты сама к экзаменам готовься. Поняла?

Все-таки настигла меня судьба с этой почтой и газетами! Зинаида Михайловна словно в воду смотрела.

– Да, Станислав Федорович, поняла, – послушно кивнула я. – И вот еще что… Спасибо вам большое. Вы очень хороший человек. Если я не поступлю, то потом обязательно куда-то устроюсь уже сама.

– Я тебе дам «не поступлю»! – возмутился Никитин. – Ладно, бывай. Яковлевне привет. И следи за ней, поняла!

Он ушел, а я осталась в мокром палисаднике одна. Никитин мне нравился. Очень.

…Девятого мая был выходной.

Рано утром я застала нашего соседа Севастьянова, препирающегося в коридоре с женой. Но дело не в этом. На Севастьянове был военный китель с орденами и медалями на груди!

– Семен Петрович! – восхитилась я. – Ух ты… с праздником!

От избытка чувств я бросилась его обнимать.

– Спасибо… – Он закряхтел, похлопал меня по спине. Пожаловался: – А меня вот не пускают.

– Опять до ночи пропадет. А я волнуйся, – немедленно пожаловалась мне и Севастьянова. – Сидел бы дома, ну куда его все несет! Разве обязательно каждый год с однополчанами встречаться? Можно и пропустить разок.

– Да вы что, Клавдия Ивановна, это же его праздник, Семена Петровича! – возразила я.

– Я бы с ним пошла, но у меня ноги еле ходят… – попыталась оправдаться соседка. – А кто-то его должен удерживать. И потом обратно до дома его довести надо. А то я знаю… Устроят там полевой банкет!

– Клав, а если Аленка со мной пойдет – отпустишь? – подмигнул мне Севастьянов.

– Ну-у… – задумалась его жена. И повернулась ко мне: – Пойдешь?

– Пойду, – сказала я. И добавила шутливо: – Глаз с Семена Петровича не спущу.

Клавдии Ивановне пришлось согласиться и отпустить мужа. Нет, история этих двоих была не про мужа-подкаблучника и жену-командиршу, как я понимала; происходящее больше напоминало некий ритуал. Жена показывала, что ей сложно отпускать мужа одного, муж доказывал, что все будет хорошо, не надо волноваться. У супругов Севастьяновых был давний крепкий брак, сильно омраченный отсутствием детей. Наверное, они потому и вели себя сами как дети отчасти, видели друг в друге несмышленышей. В таких отношениях заключалось много трогательного и много трагичного. Старухи на лавочке во дворе жалели Севастьянову и одновременно сочувствовали ее мужу, но и восхищались им – что не бросил бесплодную жену. С другой стороны, ну кто знает, почему у этих двоих не получилось когда-то стать родителями…

Я быстро собралась, и мы с Севастьяновым вышли из дома.

– Уф, удалось улизнуть… – радостно произнес он, выходя из подъезда. – Спасибо, деточка. Ну ты иди, куда тебе надо, теперь уж я сам… как-то неудобно тебя задерживать.

– Нет, хочу с вами пойти, – призналась я.

– Да? Отлично! – обрадовался он. – А то там все с женами, детьми да внуками… А вот теперь меня тоже есть кому сопровождать!

В метро царила атмосфера праздника, почти у всех цветы в руках, много ветеранов с наградами на груди.

Мы с Севастьяновым доехали до метро «Парк культуры».

Я увидела цветочный магазин. И спохватилась, вспомнила, потянула за локоть Севастьянова:

– Семен Петрович, мне надо цветы купить!

– Ох ты… ну, пошли. Кому цветы? – с любопытством спросил он.

– Ветеранам. И вам.

– Детка, мне не надо, а на других, если всем дарить, у тебя денег не хватит! – смущенно засмеялся он.

– Ну, насколько хватит!

– Я заплачу, – немедленно предложил он.

– Нет, я хочу на свои. Я сама. Я очень хочу сама все. Чтобы от меня цветы!

– Вот упрямица, хуже Клавы. И какой я тебе Семен Петрович, зови меня дядей Сеней.

В цветочном я хотела купить розы, но Севастьянов запротестовал: розы колючие и дорогие. Я купила охапку красных гвоздик. Через Крымский мост мы направились к парку Горького. Вот тут на мосту была толпа так толпа!

– Дядь Сень, а почему в этот парк идем? – решила я спросить. – Вроде бы принято в сквере у Большого театра всем воевавшим собираться?

Насколько я помнила, традиция встречаться в Москве в сквере у Большого театра на День Победы появилась у ветеранов сразу же после окончания войны. Многие фронтовики приходили к скверу в надежде увидеть там своих однополчан, а потом ветераны, которые нашли друг друга, стали объединяться и договариваться о следующих встречах, приходили на них вместе со своими детьми и внуками.

– А несколько «точек» встреч по Москве – и у Большого театра, и у Белорусского вокзала, и в парке Горького… Ветераны разных подразделений иногда в разных местах назначают встречи. И вообще, сквер-то у Большого – маленький, – с улыбкой ответил мне Севастьянов. – Все не помещаются. А в парке удобнее. Парк, конечно, огромный, но ничего, найдем своих. У каждого полка, дивизии, корпуса – свое место, для того чтобы все нашлись и никто не потерялся.

Перед входом в парк и в самом парке бурлила толпа. Ветераны – мужчины и женщины, их взрослые дети и внуки.

Над толпой несли таблички: «21-я дивизия народного ополчения города Москвы», «23-й гвардейский», «9-я гвардейская армия», «37-й, 38-й, 39-й гвардейские стрелковые корпуса», «54-й Клинский краснознаменный ордена Кутузова авиационный полк»…

Звучали такие диалоги вокруг:

– А Уланова Юрку давно не видели?

– Давно, года два уже не приходит.

– Я в сорок четвертом на фронт ушла.

– Я помню, тебе пятнадцать лет было.

– Мы встретились в Яссах в первый раз.

– А мы ушли в тыл противника и там воевали.

– Встретил бы командира нашего танкового взвода, его ранило в сорок третьем году… но больше я его не видел…

Люди вокруг здоровались, обнимались, целовали друг друга.

– Миша! С праздником!

– А Зину кто видел?

Со всех сторон звучали мелодии из репродукторов: «Синий платочек», про Брестскую улицу пел Утесов, Бернес – «Бьется в тесной печурке огонь».

– Зинка! Ребята, вон она, легка на помине! – К группе ветеранов, грузно топая, бежала немолодая женщина в военной форме – юбка до колен, сапоги, китель весь в наградах. На седых кудрях – пилотка.

Всюду цветы, глаза то и дело ловили блеск орденов и медалей на людях вокруг.

Слезы, опять поцелуи.

– Нас поставили охранять подступы к дороге…

– Надо было вывезти раненых, и мы выполнили эту задачу. Но там погибло очень много ребят. Было нас триста сорок человек. Осталось сто двадцать.

Повсюду сновали люди с фотоаппаратами, кто-то снимал происходящее на маленькую кинокамеру. Много школьников в толпе. Кто-то из старшего поколения играл на баяне, а вокруг плясали. В отдалении стояли столы с закуской, вероятно, это и был тот самый «полевой банкет».

– О, Волков появился!

– Ребята, сюда! Мы здесь!

– Севастьянов! Сенька!

Происходило что-то невероятное. Севастьянов нашел свой отряд, все обнимались, опять целовались, и я всех обнимала, и меня целовали, и я дарила цветы.

Это был день, полный объятий. Поцелуев. Опять слез. Стебли цветов мокли в моих ладонях от волнения… А награды на груди ветеранов сверкали, отражая солнце.

Мы с Севастьяновым то сидели за специально организованным для встречи столом, то забредали к набережной. То я говорила с кем-то… Цветов, конечно, не хватило – я их раздала очень быстро.

День промчался тоже очень, очень быстро, потом я заметила, что Севастьянов уже то и дело вытирает платком вспотевшее утомленное лицо. Мы тогда простились с его однополчанами и их родными, и я повела своего соседа к метро.

– Ну что, девочка, скажешь? – тяжело, с усилием ступая, спросил меня Севастьянов.

– Словами не описать, что я чувствую сейчас, дядь Сеня, – призналась я. – Такое впечатление, что все ветераны, хоть уже не молодые, но… они все равно молодые.

– Так тридцать пять лет почти прошло… – тихо произнес он. – В следующем году юбилей будет. А так да… Которые не пришли, те навсегда остались молодыми.

«Знали б вы, дядь Сеня, как вас мало будет в том году, из которого я вернулась сюда, – подумала я. – Но если бы можно было спасти вас всех? Всех. Не дать вам уйти! Хотя это невозможно, нет лекарства, дарующего бессмертие».

Я хотела бы остановить время. Еще и потому, чтобы не наблюдать во второй раз черный морок девяностых годов. Но, наверное, невозможно отменить «святые девяностые»?

Если бы можно остаться навсегда в 1979 году, в этом стремительно летящем вперед паровозе, в своем шумном, но уютном плацкартном вагоне…

Но я ничего не могла сейчас исправить и изменить, отменить девяностые годы – потому что была в этой реальности девятнадцатилетней девушкой-абитуриенткой, у меня не имелось ни возможностей, ни связей, ни знаний, чтобы переключить какой-то рычаг на путях, по которым страна мчалась к пропасти.

Нет, наверное, ничего уже нельзя исправить в истории.

А ночью я думала уже об Артуре Дельмасе. Допустим, я спасу его от гибели. Он останется жив. А теперь предположим, что он действительно гений и в состоянии совершать какие-то невероятные, меняющие мир открытия.

А вдруг он в конце восьмидесятых – начале девяностых, как и многие ученые в то время, тоже решит уехать из страны? И отдаст свои достижения чужим людям? И станет очередным нобелевским лауреатом, выросшим и получившим знания в стране, которой больше нет? И я, получается, спасу Артура, да, но при этом дам козыри в виде научных открытий чужой стране. Хотя тем ученым, которые решили все-таки остаться здесь, пришлось пережить здесь очень непростые времена, тогда мало кому было дело до науки.

Нет, вынудить Артура остаться тут, развивать науку самому, в одиночку, в условиях ломающейся системы, когда все рушится и вокруг хаос, тоже не выход. Гений в науке или искусстве – часто профан в политике, как показала история.

Но если именно Артур со своими научными открытиями и станет исключением из правил, именно он всех и спасет? Всех и всё?

Да ну, это фантастика. Понятно, что Николай с годами стал уж слишком возвеличивать способности брата. Вот Николай – да, он настоящий ученый, изобрел машину времени… Правда, этого еще пятьдесят лет надо ждать. Ну ладно, сорок шесть.

В девяностые годы Николай не был востребован как ученый, он тогда выживал, занимаясь починкой сломавшихся телевизоров и магнитофонов, на эти деньги он кормил свою семью.

Мне надо как-то смириться с тем, что будущее уже не изменить, что у меня нет способов и возможностей сделать его другим. Да и сама я кто – аферистка, которая выдает себя за другую девушку и делает литературную карьеру с помощью нейросети, захваченной из двадцать первого века, из будущего.

…Откуда-то вместе с занятиями бегом у меня вдруг появилась энергия и желание что-то делать. Итак, какой план я начала воплощать в жизнь в ближайшие дни.

Во-первых, я купила на другом конце Москвы конверт и открытку – такую, сгибающуюся, из двух половинок. Почему покупка была совершена столь далеко? Но уж очень не хотелось, чтобы меня заметили на нашей почте, на которой меня все знали как ту, за которую работает дочка почтальонши, и запомнили, что я там зачем-то покупаю конверты.

Потом в эту открытку я вложила купюру фиолетового цвета – двадцать пять рублей. Достаточно крупная сумма для того времени! Конверт с такой открыткой уже невозможно прощупать, отгадать, что внутри нее спрятаны деньги.

Я написала на конверте адрес и имя моей мамы печатными буквами, ручкой, которую купила специально для этих целей и тут же выкинула ее, развинтив на составляющие. Письмо бросила в почтовый ящик, который находился в другом районе.

Возможно, это у меня была паранойя, но я очень не хотела, чтобы меня «вычислили». Как я тогда объясню, что посылаю деньги какой-то чужой женщине (а формально моя родная мама была мне именно чужой сейчас)? Меня же начнут подозревать в каких-то тайных мотивах, за шпионку вряд ли примут (хотя кто знает), но за мошенницу – точно. Потянут за ниточку, размотают целый клубок моей лжи: и что я не родня Бабане, и что меня прописали, соответственно, незаконно, и что в Кострове живет совсем другая Алена, настоящая внучатая племянница Бабани, и что не работаю я тут, в Москве, на почте, а только числюсь… Кто я? Откуда я? Каковы мои цели? Непременно захотят узнать компетентные органы.

Поэтому мне надо соблюдать особую бдительность, иначе пострадает слишком много людей – мама, Лена-прошлая, Бабаня, участковый Никитин – как не проявивший бдительности…

Во-вторых, я решила потихоньку «освоить» клады, что были зашифрованы в книге, которую дал мне с собой Николай.

Один из кладов – самый «простой», если можно так сказать.

В 2019 году сносили гаражи, что располагались в одном из тихих московских переулков, и заодно перекопали и пустырь рядом (собирались что-то построить на этом месте). И вот там, у четырех сросшихся берез, напоминающих букву «W», нашли бутылку из-под шампанского. В бутылке – одни десятикопеечные монетки. Судя по всему, вернее, судя по датам на монетках, бутылку закопали где-то в середине семидесятых и забыли о ней.

Это была типичная копилка того времени. Если вспомнить, я и сама так делала когда-то – бросала в бутылку «Советского шампанского» десятикопеечные монетки, иногда и мама туда подкидывала гривенников (так их еще называли). Правда, копить мне скоро надоело, бутылка наполнялась очень медленно, и я все деньги вытряхнула обратно.

Но кто-то из людей той эпохи проявил терпение и заполнил монетками бутылку целиком. Затем спрятал ее и, наверное, забыл про свою копилку или что-то с ним случилось.

Я видела репортаж о том, как этот клад, уже потерявший всякую ценность, откопали в 2019 году. Сказали адрес, показали место… Мне именно этот клад показался сейчас самым простым в «добыче», это раз, и его появление тоже было легко объяснить окружающим, это два.

Я взяла из дома небольшую хорошую лопатку, захватила свою сумку из дерюги и старый цветочный горшок. В одном из палисадников выкопала проросший из желудя этой весной дубок, пересадила в горшок и с ним отправилась к тем самым гаражам.

Мне очень не хотелось как-то объяснять любопытным гражданам, которые могли мне встретиться, что я там делаю и зачем копаю землю, мне проще было сунуть под нос тем любопытным людям горшок с проросшим дубом и сказать, что вот, деревце у меня на подоконнике проросло, пересаживаю я его тут.

Но, к счастью, на том пустыре за гаражами мне никто не встретился, да и время я выбрала достаточно удобное – дети еще в школе, взрослые на работе, ну а пенсионерам на том пустыре тоже делать было нечего. Ближе к вечеру, наверное, у гаражей станет людно – тогда в таких местах часто собирались компании. Что-то вроде мужского клуба – выпить, поговорить, сыграть в домино.

Я довольно легко обнаружила бутылку с монетками – она была закопана неглубоко и ровно под скрещенными стволами берез, образующими букву «W». Вероятно, тот, кто прятал клад, посмотрел популярный в то время американский фильм «Этот безумный, безумный, безумный мир», его начали показывать в СССР с середины шестидесятых годов. Герои там прятали клад именно под «большим дабл вэ».

Я вытерла бутылку от земли и принесла ее домой в сумке. И горшок с ростком дуба заодно принесла домой, не стала я его пересаживать в землю, почему-то мне вдруг стало жалко расставаться с этим растением.

Бабане же я рассказала следующую легенду. Что монетки я собирала все детство, а когда уезжала из Кострова, то не знала, где остановлюсь, и потому отправила посылку с копилкой на Главпочтамт, до востребования. Самой себе, в фанерной коробке. И вот сегодня получила посылку. Ну заодно на обратном пути и деревце решила у себя на подоконнике поселить. Два дела в один день, что такого…

Бабаню дуб на моем подоконнике не смутил. В те времена часто выращивали дома садовые растения – фасоль, Ваньку мокрого… Бутылка с монетками Бабаню тоже не особо удивила. Мою старенькую покровительницу поразило совсем другое – то, что мне удалось заполнить бутылку монетками целиком!

– А вот Ленка у Лиды тоже собирала монетки в бутыль, да бросила, терпения не хватило! А ты смотри какая целеустремленная! – одобрила она меня. – Однако ж неудобно, столько мелочи-то. В магазине заругаются, скажут, что, на паперти собирали?

– Ничего, мы с тобой потихоньку потратим, на мелкие расходы будем брать. Так и разойдется все, – беззаботно предложила я.

– И сколько ж тут?

– Я не знаю, не считала, – тоже с легкомысленным видом ответила я. Хотя я примерно знала, сколько в той бутылке должно быть денег. Рублей двести. (Все уже было посчитано до меня, все ответы – в интернете.)

Бабаня, как я и ожидала, пересчитывать монетки не стала – эта задача была сложной для ее артритных непослушных рук. Она только посетовала на то, что я выбросила фанерную коробку для посылок, в которой лежала бутылка. Но я уверила Бабаню, что коробка совсем развалилась, пока я ее открывала на почтамте, и, в общем, нечего ее жалеть.

Что в-третьих? В-третьих, я все эти дни старалась провести рядом с Леной-прошлой. Я хотела с ней подружиться как можно ближе и вообще заменить ей Нину. Ну а саму Нину я собиралась решительно отвадить от нас.

Бабаня мою дружбу с Леной-прошлой одобряла, и мама тоже. Я помнила, как она не любила Нину. Не любила, но и не запрещала дружить с той, будучи очень демократичным человеком. «Восставала» мама лишь в крайних случаях и вот тогда строго выдерживала свою позицию.

Мы с Леной-прошлой сходили в кино – неподалеку, на Новорязанской, был Дом культуры автомобилистов. Мы посмотрели там сначала фильм «Призрак замка Моррисвиль», а в другой день «Служебный роман». В один из выходных мы с Леной-прошлой отправились в чебуречную в Сокольниках, отстояли там в очереди час и получили тарелку вкуснейших чебуреков на двоих. Стоя за высокими столиками, мы ели чебуреки и запивали их кофейным напитком, который показался мне просто божественным, у нас такой и в школе, помнится, делали, но в этой чебуречной он был вкуснее. Наверное, с тех пор, со школьных времен, у меня нежная любовь к напиткам из цикория… А так, думаю, каждому свое – кому настоящий кофе по особому рецепту в особой турке, а кому – кофейный напиток из граненых стаканов. (Ну и общепитовский пышный омлет я запомнила еще с детского сада и с ностальгией вспоминала!)

– Скоро у вас в школе последний звонок, – сказала я Лене-прошлой, когда мы после чебуречной бродили по парку. Я чувствовала себя на подъеме после чебуреков и напитка, еда моего детства подействовала на меня бодряще. – Грустно, наверное?

– Не очень, – ответила та. – Школа надоела. Скучно.

– А куда поступать собираешься? – не отставала я.

– Не знаю.

«Не знаю»… Господи, как я в этот момент разозлилась сама на себя! Вернее, на Лену-прошлую.

– Ты думала о замужестве? – не отставала я.

– Не-ет, – ошарашенно ответила Лена-прошлая. – Ну так, теоретически…

– Тебе кто-то из класса нравится?

– Нет, – ответила Лена-прошлая.

– А кто тебе из парней нравится?

– Да что ты пристала, никто мне не нравится. – Она явно покраснела.

– Хочешь, угадаю.

– Попробуй, – оживилась она. Думала, что я не знаю!

– Артур Дельмас, – немедленно выпалила я.

Щеки Лены-прошлой приобрели пунцовый цвет.

– Я угадала, – мстительно произнесла я. – Но это бесперспективно все. Обрати внимание на его брата, твоего одноклассника Колю Дельмаса.

– На Кольку? Ой, не знаю…

– Лена, ты сама подумай – Артур на тебя даже не посмотрел ни разу, а вот Коля с тебя глаз не сводит.

– Колька с меня глаз не сводит?! С чего ты взяла? – поразилась Лена-прошлая.

– Я наблюдательная, я это заметила, – жестко произнесла я. – Ты хоть понимаешь, что Артур – совершенно не твой человек?

– И у него есть Валерия, – печально заметила Лена-прошлая.

– И у него есть Валерия, да. Но дело не только в этом. Артур никогда, никогда не обратит на тебя внимания, ты только время потеряешь, если будешь думать о нем. Я вот не понимаю – зачем тратить время и силы на того, кто на тебя даже не смотрит? Ну вот представь – ты его любишь, любишь тайком, вздыхаешь, годы идут, ты его все любишь, он там уехал куда-то, пропал, женился, в конце концов, на своей Валерии… а ты все никак из своих чувств к нему не можешь вырваться. А жизнь прошла, и ничего не сделано!

– А почему ты мне про Колю говоришь?

– Потому что он очень хороший парень. И у тебя с ним могут возникнуть реальные отношения. Пожалуйста, обрати на него внимание, – настойчиво повторила я. – Он на тебя смотрит! И ты на него тоже иногда поглядывай. Вообще, покажи ему, что ты его замечаешь! Скоро последний звонок – встань рядом с Колей на торжественной линейке.

– Я сама?! Я должна сама к нему подойти? – возмутилась Лена-прошлая.

– Ну как-то незаметно, случайно, без навязывания – окажись вдруг рядом с ним… – не сдавалась я. – Улыбнись ему, посмотри ему в глаза. Он сам протянет тебе руку! Главное, не хлопай ушами, лови момент!

– Я с Ниной в паре вообще-то, – растерянно произнесла Лена-прошлая. – Как я ее оставлю?

– Так, как она тебя оставляла сколько раз.

– Но мы же с ней друзья! – упорно не соглашалась Лена-прошлая.

– Это ты ей друг, а она тебе нет. Ты, например, в состоянии проанализировать ваше с ней общение? Она же тебя использует. Ты у нее вроде приживалки, прислуги, компаньонки, как в старых книгах про девятнадцатый век, когда у какой-нибудь старухи богачки вот такая «подруга» рядом. Это не про настоящую дружбу! Ты ее постоянно сопровождаешь, когда она ходит по врачам, и ждешь ее в коридоре, чтобы ей не было грустно и скучно, ты ездишь вместо нее по каким-то ее делам, когда у нее голова болит или в сердце колет…

– Она больная. А я ее друг, – твердо произнесла Лена-прошлая.

– Какой у нее диагноз тогда? – не сдавалась я.

– Но ее же освободили от физкультуры! От экзаменов! Значит, у нее серьезный диагноз. Вегетососудистая дистония вроде?

– Это значит, что Нина любит по врачам ходить и уже настолько допекла их, что они ей все нужные справки дали, – не сдавалась я. – Ты вспомни, о чем Нина постоянно твердит – что все плохие, что ей завидуют… Она командует тобой, а ты у нее на побегушках. И ведь что за всем этим прячется, послушай меня… Это ее характер. Она всю жизнь будет такой, и если ты не оставишь ее, она еще годами будет тебя эксплуатировать. А твоя собственная жизнь пролетит мимо тебя. И это уже судьба, Лена.

Лена-прошлая задумалась. Потом призналась, что тоже самое ей говорила мама. И пообещала, что постарается отдалиться от Нины, а на последнем звонке она незаметно подойдет к Коле Дельмасу, чтобы стать с ним в пару.

Это меня немного успокоило, и мы сели на трамвай.

Я к этому времени уже успела запомнить (вспомнить!), что проезд в трамвае стоил три копейки. (Для сравнения: проезд в метро – пять копеек; автобус – пять копеек; троллейбус – четыре копейки. Ну и варианты проездных еще были – на месяц, на квартал. Разделялись они на виды транспорта, были условно единые на все (за шесть рублей), а были только на автобус, были специальные для школьников и студентов, и они стоили дешевле. Стоимость билетов не менялась лет двадцать, кажется? Да, вроде стоимость проезда оставалась неизменной более двадцати лет – с 1961 по 1985 год.)

В 1985 году, как раз в перестройку, стоимость проезда и начала повышаться.

– У меня десять копеек, – сказала я Лене-прошлой. – У тебя сколько?

– Давай мне, разменяю. – Затем, покопавшись в кармане, она сунула мне горстку мелких монеток: – Вот, это тебе, семь копеек. А я заплачу за нас двоих, – кивнула она на кассовый аппарат. – Шесть копеек, значит, с меня.

Она бросила деньги в специальный кассовый аппарат с прозрачной крышкой – на черную ленту транспортера, на которой были отчетливо видны все монетки, затем вручную выкрутила два билета и оторвала их. Один для себя, другой отдала мне.

Над кассовым аппаратом висела надпись: «Совесть пассажира – лучший контролер».

В советское время предполагалось, что контроль должны осуществлять другие пассажиры, поскольку социалистическая собственность – она общая, народная. На самом деле так и происходило, салоны транспорта всегда были хорошо заполнены, деньги передавали из рук в руки, и все видели, сколько денег ты передаешь и сколько билетов просишь.

Бдительные граждане не молчали, если замечали вдруг, что кто-то из пассажиров шел на обман – делали замечание, возмущались. То есть этот лозунг был вполне работающим в эти времена. Люди могли контролировать процессы, внутри которых они находились. И в этом тоже были свои плюсы и минусы – в этой жизни у всех на виду.

Кстати, в правилах проезда было записано, что проездной билет нужно предъявлять при входе «окружающим тебя пассажирам», тем самым показывая им, что ты не «заяц». В фильме «Джентльмены удачи» был такой эпизод – когда один из героев, войдя в автобус, показывал свой билет пассажирам.

Граждане постоянно бдели, следя за окружающими, но еще на линии периодически работали и настоящие контролеры. При неоплаченном проезде они прямо на месте взимали штраф. Если же на пути контроля попадался упрямый гражданин, отказывающийся оплатить положенное, его отводили в отделение милиции.

Не знаю, правомерно ли сравнивать оплату проезда в СССР и в «мое» время, то есть в конце первой четверти двадцать первого века?

В советское время не было социальных карт, дававших право бесплатного проезда некоторым категориям граждан. Я, например, будучи пенсионеркой в своем времени, в первой четверти двадцать первого века, за проезд не платила, просто прикладывала социальную карту к валидатору в транспорте, за меня таким образом платило государство.

Но в это время, в 1979 году, плата за проезд была минимальной, социальная карта и не требовалась. Кто-то в будущем даже пытался подсчитать, что выгоднее – платить пенсионеру за проезд в советском времени или пользоваться льготами пятьдесят лет спустя?

…Словом, в это время проезд был недорогим, зато имелся и минус – транспорт ходил нерегулярно, его долго ждали и потом битком набивались внутрь. Часто происходила давка и многим приходилось ждать на остановке следующий автобус или троллейбус… Да и советские контролеры были при этом реально суровы и безжалостны, трепетные «снежинки» из будущего пришли бы от их методов и манер в ужас.

В советское время штраф был относительно небольшим – один рубль, и «заяц» был наказан не столько «рублем», сколько стыдом: обокрасть родное государство на несчастные пять, а тем более на три копейки было действительно стыдно, и другие пассажиры «зайца», как правило, осуждали.

Еще в транспорте был вот какой вариант оплаты проезда – компостер, который в конце концов вытеснил кассы. Пассажир покупал билеты заранее и по мере необходимости производил гашение проезда с помощью компостера. Такой вид оплаты билетов назывался «абонементные талоны». Талоны можно было купить у водителя или в специализированном киоске, ленту или книжечку билетов на десять поездок, а во время поездки отрывал один из них и пробивал на компостере. Каждый автомат выбивал разную комбинацию дырочек, так что зашедший в вагон контролер пробивал для наглядного примера свой билет, а затем сравнивал положение и количество отверстий на билетах всех пассажиров.

В наземном транспорте в те годы «зайцы» встречались редко, а вот где действительно их было много, так это в пригородных поездах – в электричках.

…Мы тряслись с Леной-прошлой в трамвае и разглядывали свои билетики, счастливые они или нет. Билет считался «счастливым», если сумма первых трех цифр на нем совпадала с суммой последних трех. Счастливый билет полагалось съесть после поездки. В этот раз никому из нас не повезло.

Лена-прошлая позвала меня к себе домой. А там я застала Бабаню. Они с мамой о чем-то оживленно шушукались, Володя на фотографии в серванте благосклонно взглянул на меня.

– Ой, девочки пришли… Голодные? – спросила мама.

– Нет, мам, мы в Сокольниках чебуреки ели, – отрапортовала Лена-прошлая.

Мама с Бабаней тут же забыли про нас и продолжили беседу. Мы с Леной-прошлой сели рядом за стол играть в шашки.

– …и кто мне эти деньги прислал, Бабань, я не знаю! – шептала мама.

– Но адрес-то твой на конверте, Лид? И имя твое? – спросила Бабаня.

– Да! Но кто, кто это сделал?! – изнывала в нетерпеливых сомнениях мама.

– Отец, быть может? – отвлекшись от шашек, сделала предположение Лена-прошлая и повернулась ко мне: – Маме кто-то двадцать пять рублей по почте прислал в конверте. А обратного адреса нет.

– Ха, отец! – азартно закричала мама. – Дождешься от него… Или кто-то занимал у меня когда-то, а я не помню?

– Или у Муси четвертак занимали, давно, а только чичас решились вернуть? – сделала предположение Бабаня. Мусей звали мою покойную бабушку, ее лучшую подругу.

– Или это не долг, а кто-то свою вину хочет загладить, – сказала я. Все замолчали и разом повернулись ко мне.

– Какую вину? – с изумлением спросила мама.

– Ну, я не знаю, – сказала я. – Может, есть такой человек, кто перед вами виноват? А теперь раскаивается. Ну, или не буквально перед вами виноват, а просто понимает, что когда-то ошибался, а вы правы в чем-то оказались. Может, это мужчина, может, женщина. Сам своей ошибки он признать не может, зато деньгами решил помочь, тайно. Вероятно, у человека больше нет никого, теперь грехи замаливает, как может…

– Я знаю, кто это, – вдруг побледнела мама. – Злата… а я о ней не очень хорошо думала. Точно! Надо, наверное, позвонить ей, спасибо сказать. Она же одна там.

– Если бы эта, как вы говорите, Злата, от одиночества тосковала, то сама бы к вам пришла, – возразила я. – А так она деньги тайно вам посылает, потому что никаких разговоров не хочет. И адрес потому свой не написала, и имя свое скрыла. Наверное, гордая она очень. Высокомерная. Но, судя по подарку – что-то человеческое в ней еще осталось…

– Уверена, это она. Злата! – душераздирающе вздохнула мама. – Господи, Аленушка, какая же ты умная… Поначалу я тебя не разглядела, ты мне обычной девушкой показалась, уж прости, а теперь я понимаю, какая ты умничка.

– Настоящее расследование провела, – уважительно произнесла Лена-прошлая.

– Писательша она у меня! – веско подняла кривой палец Бабаня. – Знаток человеческих душ!

– Да-да-да-да, – запричитала мама с раскаянием.

– Мне кажется, – хладнокровно продолжила я, – что эта женщина, теть Лид, вам еще денег пришлет. Ведь больше ей некому помогать, как я поняла, только вам. Но я серьезно – добрые дела требуют тишины. Никому не рассказывайте об этом, теть Лид, и не пытайтесь разыскать эту самую Злату. Она все равно не признается.

– Да-да-да-да…

– Тебе определенно надо писать детективы, – серьезно сказала мне Лена-прошлая. – У тебя получится.

…Двадцать пятого мая я с Бабаней отправилась к школе смотреть на последний звонок у десятого «А», в котором училась Лена-прошлая. Было жарко, совсем по-летнему…

И что же?

Лена-прошлая стояла в паре с Ниной. А Николай – далеко впереди. В паре с Абросимовым.

Я же знала их всех, моих бывших одноклассников, знала о том, как сложатся их судьбы, кем станут эти мальчишки и девчонки и сколько их соберется на даче Николая Дельмаса – на сорок шестом году после окончания школы.

Бабаня скоро ушла – у нее ноги устали, да и солнце еще сильно пекло, а вот я достояла до конца торжественной линейки, выслушала долгие речи директора школы, завуча, старшей пионервожатой, классного руководителя и первой учительницы Марины Викторовны… И я их всех тоже помнила, оказывается.

Это все было очень трогательно, и эта погода еще, совсем летняя. Самое время окунуться в воспоминания, расслабиться, на миг отпустить все свои нынешние заботы, но нет, я опять злилась на Лену-прошлую. На себя, получается.

И мне ни капли не было жаль Наташу, будущую жену Николая. И я совсем не думала о трех их сыновьях, что должны родиться у этой пары позже. Я думала только о себе в эти мгновения. О том, как сделать счастливой свою жизнь. Вернее, жизнь Лены-прошлой.

После линейки, когда все стали расходиться, я буквально выдернула Лену-прошлую из толпы школьников, учителей и их родителей и потащила за собой.

– Ты обещала, – прошипела я. – Почему ты не в паре с Колей?

– Ничего не получилось! – прошептала она в ответ.

– Лена, ты куда? – строгим голосом позвала сзади Нина.

Я обернулась к ней и произнесла презрительно:

– Дорогуша, а вот не надо командовать. Ты бы еще крикнула – «к ноге!» Как своей собаке.

Я помнила – у Нины была собака, дворняжка по кличке Мирон, за которым она вообще не следила и никак не занималась им. Мирон лаял на прохожих, не знал команд и иногда сбегал посреди прогулки. Но Нину это не волновало – пес вернется, куда он денется.

– Слушай, она же обидится! – пришла в отчаяние Лена-прошлая. – И куда ты меня ведешь?

– В сад имени Баумана, там какой-то концерт сегодня обещают.

…В седьмом часу вечера мы с Леной-прошлой вернулись домой. Она зашла в свой подъезд, а я направилась к своему. И тут увидела во дворе Валерию.

Она качалась на качелях. На наших старых скрипучих качелях, с деревянным жестким сиденьем, с железными перекладинами, за них она держалась руками.

Совсем не безопасные качели, кстати – никак не напоминавшие те, что появятся потом на детских площадках в будущем.

«Валерия еще здесь! – с досадой подумала я. – Да когда ж она уедет?» Я вернулась во двор, села на лавочке напротив качелей. Это был повод познакомиться с основной фигуранткой (если говорить языком советских детективов) той истории, в которой мне предстояло разобраться. Я раскрыла учебник русского языка, с которым не расставалась, положила его на колени, сделала вид, что читаю.

Валерия раскачивалась все сильнее, ее волосы рыжими волнами плескались взад-вперед. Я оторвалась от учебника и теперь смотрела на девушку с максимальной дружелюбностью и одобрением.

На ней было платье-сафари, которое только-только начинало входить в моду. Но основной всплеск интереса к стилю сафари произойдет позже. После того как на экраны выйдет фильм «Москва слезам не верит». Кажется, он выйдет уже в этом, 1979 году? Или в начале следующего? Словом, совсем скоро. Героиня Алентовой, уже повзрослевшая, появится там в платье-сафари в сцене с Олегом Табаковым.

А в 1981 году выйдет другой фильм, «Карнавал», где девушка-провинциалка (героиня Ирины Муравьевой) обращается к мачехе: «Вы мне где ГУМ, скажите, у меня список, девчонкам всем «шпильки» купить, а Галке – сáфари».

Так-то этот стиль, сафари, «открыл» еще в конце шестидесятых Ив Сен-Лоран, но в СССР стиль сафари появится позже. Станет невероятно модным и популярным среди советских женщин на протяжении всех восьмидесятых.

Да она модница, подружка Артура, получается! Мне вот так и не удалось достать такое платье, хоть я и ездила несколько раз в ГУМ.

– Привет… – Валерия ловко спрыгнула с качелей, подошла ко мне, засунув руки в накладные карманы на платье. – Ты Алена? Слышала о тебе. Ты правда в писатели собралась идти? – Я кивнула. – Ну надо же! – восхитилась она. И представилась: – А я Валерия.

– Рада познакомиться! Ты красивая, – с ходу рубанула я.

– Ой, и ты тоже ничего. – Она засмеялась польщенно. – Свой цвет волос?

– Да. А у тебя?

– И у меня… Хотя бабки тут спорили со мной, что я хной крашусь. Что читаешь? – Она посмотрела на обложку. – О-о, какие мы серьезные…

– Готовлюсь к поступлению в институт. А ты чем занимаешься? – спросила я.

– В педагогическом уже учусь. Вот только сегодня последний экзамен был.

– Так рано? – удивилась я.

– Пришлось. Все согласовано, заранее сдала. И сегодня же еду на Черное море. Фигаро здесь, Фигаро там. Вечером, с Курского вокзала.

– На Черное море? Везет! – изобразила я восхищение.

– Да чего там, я вожатой туда, – охотно болтала Валерия. – В пионерский лагерь! До конца лета. Там особо не отдохнешь, за детьми смотреть придется. У тебя парень есть?

– Нет.

– Странно… а такая симпатичная блондинка! – опять засмеялась Валерия. Она то ли дразнила меня, то ли простодушно говорила о том, что ей в голову в данный момент приходило. Но скорее всего, эта девушка меня все-таки дразнила – в ее зеленых глазах плясали настоящие бесенята. Она была свободной, дерзкой, ничего не боялась и, видимо, вообще не унывала. И мне теперь было понятно, почему ее так любили – Артур и тот, другой, будущий парень из ее пионерского лагеря, – Борис.

– А ты девушка Артура Дельмаса, я знаю, – хитро заметила я.

– Ага, – польщенно согласилась она. – Я его невеста. Он скоро подойдет сюда.

В этот момент хлопнула подъездная дверь и во двор выбежал Артур. На меня он даже не взглянул, он смотрел только на Валерию.

– Артик! – взвизгнула она, бросилась ему на шею. – Ну ты где так долго! На поезд опоздаю.

– Все, бежим. – Он поцеловал ее, а затем подхватил большой чемодан в одну руку, а другой схватил сумку. Оказывается, багаж Валерии стоял уже тут, за скамейкой.

– Счастливого пути! – крикнула я Валерии.

– Чао! – не оборачиваясь, крикнула она в ответ. И они с Артуром убежали со двора.

Итак, я сама собственными глазами наконец убедилась в том, что Валерия уехала из Москвы до конца лета. То есть теперь я могла спокойно встретиться с Артуром и рассказать ему всю правду о будущем.

Но, честно говоря, уверенности в том, что я все делаю правильно, у меня становилось все меньше, первая эйфория схлынула. Ведь с Леной-прошлой у меня не очень получилось, я так и не смогла повлиять на нее. По сути, я с самой собой не смогла справиться! Получится ли теперь повлиять на Артура? Смогу ли я хоть в чем-то его убедить? Согласится ли он вообще меня выслушать?

И хуже всего другое. Мне нравилась Валерия. Да, она была совершенно другим человеком, не похожим на меня, непонятным мне, чужим и даже чуждым. Хотя бы потому, что в ней было столько огня и жизненной силы. Витальности, или как это еще назвать.

Она – легкая. Веселая, дерзкая девушка. Кармен, выбирающая между поклонниками – Эскамильо и Хозе. Какой пожар страстей разгорится из-за Валерии в августе! Из-за нее даже может погибнуть Артур, если я не вмешаюсь…

И все же не она будет виновата в том, что может случиться в конце этого лета, если подумать. Нож ведь окажется в руке у Бориса, не в ее. Да, своими показаниями Валерия обелит потом Бориса, и он избежит наказания… Но вина Валерии не абсолютна. Она была влюблена в Бориса, она спасала его. Конечно, это не совсем оправдывает девушку, но… но ее хотя бы можно понять.

А что, если Николай что-то напутал? При той сцене с убийством его брата других же свидетелей не нашлось? Да и Артур тоже хорош – усугубил конфликт, когда запер Валерию у себя в комнате. Валерия возмутилась, стала кричать в окно Борису, Борис испугался за свою возлюбленную, и не просто испугался, а пришел в ярость… Может, нож действительно принадлежал Борису. Но что, если во время схватки с ним Артур выхватил нож у соперника и действительно сам напоролся на острый клинок?

Я вдруг поняла, что я сейчас делаю. Я же пытаюсь оправдать Валерию! Так, а что там Николай рассказывал про ее дальнейшую судьбу? Или рассказывал, но я забыла? Память той, шестидесятитрехлетней Алены, из далекого теперь будущего, особой ясностью уже не отличалась. Это сейчас я все схватывала на лету, а вот тогда…

Вроде Николай ничего не хотел знать о Валерии после всего случившегося? И что произошло потом с Борисом – он о том тоже, как я понимаю, ничего не хотел знать? Или Николай все про всех знал, но не стал мне ничего рассказывать просто из тех соображений, что судьба Бориса и Валерии после гибели Артура уже не имеет значения?

И тут все объяснимо – слишком сильна была боль Николая, вызванная гибелью старшего брата. Да еще эта боль усугубилась ранним уходом из жизни родителей, которых, как признался Николай, очень подкосила смерть сына Артура. А кого бы не подкосила!

И мне вдруг очень захотелось узнать, что там дальше произошло с Валерией и Борисом. В будущем. Борис, как я помнила – сын цеховиков, то есть людей, совершавших экономические преступления в СССР. Николай еще назвал его «золотой молодежью». Но быть «золотой молодежью» еще не преступление. Да и не отвечают дети за родителей. Или тут другой расклад, когда «грехи отцов падут на головы детей их»?

Я побежала домой пешком, не дожидаясь лифта, взлетела на свой этаж. Севастьяновы смотрели телевизор в своей комнате, Бабаня еще не пришла.

Я достала с полки книгу о Тобольской губернии, где были зашифрованы все сведения, но там были записаны лишь судьбы жильцов нашего дома. Затем я взяла планшет, принялась искать сведения о Валерии и Борисе уже здесь. Не без труда вспомнила фамилии действующих лиц…

И выяснила следующее: отца Бориса посадили в восемьдесят втором году за экономические преступления, мать как-то сумела избежать наказания. И, судя по всему, часть денег, которые были добыты нечестным путем, этой семейке удалось спрятать.

Почему я так решила? А потому что так было написано в одной из статей о Борисе. Он сделал неплохую карьеру во время перестройки, и у него внезапно нашлись деньги на открытие своего дела. Он делал джинсы-варенки и продавал их. В начале девяностых он стал довольно крупным предпринимателем. И еще он был связан с криминалом. В девяносто пятом Бориса убили, но его дело подхватила его жена. Валерия! Дерзкая и отчаянная дама, которая не побоялась рисковать. Вот и фото ее середины девяностых… Валерия сильно изменилась, но это была именно она. Лицо – крупнее, жестче, взгляд уже не дерзкий, а хищный.

Из статьи о Валерии я поняла вот что: она кого-то там разорила, кого-то, судя по всему, убрала со своего пути, не гнушаясь даже убийствами, была связана с криминальными авторитетами того времени, нахапала денег, сбежала от конкурентов из России и под старость прекрасно зажила в своем особняке, находящемся где-то в районе Майами.

Поначалу мне показалось, что все эти статьи в планшете какие-то… ну, не совсем достоверные. Собственно, это же были сведения из интернета?

Получается, Николай действительно дал мне только одну задачу – спасти Артура и тем ограничился, понимая, что уж целиком всю эту историю я не смогу переделать. А раз не смогу, то и нечего меня грузить лишними знаниями – наверное, так он думал.

Так или иначе, я теперь знала главное о Валерии – она не просто дерзкая девушка. Она – самая настоящая хищница. Одна из тех акул, что резвились в те годы, которые лишь для небольшого круга избранных стали «святыми», а остальное население от них больше потеряло, чем приобрело.

И я теперь не испытывала уже никакой симпатии к Валерии. Совсем. Ни к ней, ни тем более к Борису.

Шесть пятнадцать утра.

И уже столько солнца… Самые длинные дни, самые короткие ночи. Я вышла из дома, на ходу перетянула себе сзади над шеей низко волосы канцелярской черной резинкой, чтобы они не мешали при беге. Мне было немного не по себе, ведь я столько раз представляла этот день. Вернее, это утро.

Я оказалась на стадионе первой. Побежала по одной из дорожек вокруг пустого стадиона. Минут через пять появился Артур – он поступью Гермеса в волшебных сандалиях промчался мимо, крикнув на ходу привычное:

– Привет, спортсменка!

– Привет! – крикнула я в ответ.

Я бежала медленнее, он быстрее. На втором кругу, когда Артур находился сзади, неподалеку, я сделала вид, что подвернула ногу. Села на дорожку, держась руками за щиколотку. Через несколько секунд Артур уже был рядом. Очень легко поднял меня на руки, отнес к пустым трибунам. Посадил на доски, образующие первый ряд, склонился над моей ногой:

– Что, растяжение? Дай посмотрю. Или судорога? А я тебе сколько раз повторял – надо делать разминку перед пробежкой!

– Спасибо. Мне надо с тобой поговорить, – быстро сказала я.

– Э, да ты нарочно! Притворилась, значит? – удивился Артур. Отшатнулся. – Да ну тебя, я в такие игры не играю…

– Я знаю тайну.

– Какую еще тайну? Тьфу ты… ладно. Сиди отдыхай, мне некогда.

Он поднялся, собираясь возвратиться на беговую дорожку, но тут я сказала:

– Смотри! – И раскрыла ладонь, до того сжатую в кулак.

На ладони у меня лежал медальон с цепочкой из серого, в зеленых пятнах, потускневшего металла. Если приглядеться, то на одной стороне его были выбиты буквы, красиво сплетенные друг с другом – «В» и «А».

Лицо Артура неуловимо изменилось – выражение стало жестким, холодным. Он схватил медальон, повертел его в руках, затем нажал на выступ сбоку и раскрыл. Медальон разделился на две соединенные половинки. Внутри на каждой половинке было фото.

Фотографии пожелтели от времени, смазались, то, что было изображено на них – и не угадаешь сразу. Вернее, тех.

Только если приглядеться можно было различить на фото знакомые черты – юных Валерии и Артура.

– Как это понимать? – отрывисто спросил Артур. – Это розыгрыш… как там тебя… Алена!

– Сейчас расскажу, – попыталась я сконцентрироваться.

– Что ты мне собираешься рассказать? Этого не может быть. Похожий медальон мне подарила Валерия. Сказала, что ей изготовили эту вещь под заказ. Тоже на днях, недавно. Повесила мне его на шею. Чтобы я ее помнил… Там, на Курском вокзале, перед отправлением поезда. Ведь мы целое лето не сможем увидеться.

Артур снял с шеи еще один медальон, сел со мной рядом. На одной ладони у него лежал раскрытым совершенно новенький, блестящий медальон с четкими и свежими фотографиями влюбленной парочки, тот, что дала ему вчера Валерия, на другой – тот же самый медальон, но сорок шесть лет спустя. Старый медальон принесла я – из будущего.

– Я не понимаю смысл этого розыгрыша, – мрачно произнес Артур, все так же держа ладони раскрытыми, где на них лежали медальоны – из настоящего и будущего. – Объяснись, Алена, что все это значит. И каким образом именно ты в этом замешана?

– Это не розыгрыш, это очень серьезное дело, – сказала я. – Это тайна, которую никто не должен знать. Дай мне слово сначала, что будешь молчать. Никому не расскажешь ее, включая Валерию. И не сделаешь ничего, вообще ничего, ни одного поступка себе не позволишь, пока не узнаешь до конца всю эту историю.

Артур некоторое время молчал, сжав губы. Пристально разглядывал медальоны, сравнивал их и те фотографии, что прятались внутри. Потом вдруг покачал головой, усмехнулся. Он как будто сам с собой в этот момент, внутри себя, спорил! Интересно, он догадался? Ведь Артур в этот момент, как понимаю, работал над машиной времени. Что-то такое должно было ему прийти в голову о времени…

– Хорошо, – бесстрастно произнес он. – Я даю тебе слово.

– Я верю тебе. Поэтому не прошу еще каких-то особых клятв и обещаний, – опять с трудом произнесла я. – Думаю, не в твоих интересах рассказывать хоть кому об этом всем. Тебя сочтут сумасшедшим. Тебе не поверят. Ты только хуже себе сделаешь, понимаешь?

– Так рассказывай скорей, что за история, – усмехнувшись, попросил он.

– Я постепенно, не сразу… – предупреждающе повела я рукой. – Не надо пороть горячку – вот это главное.

– Да понял я, понял!

– Терпение! Итак… ох ты. Ну, короче. Что ты сейчас видишь? – указала я на медальоны. – Ты видишь перед собой два предмета. Абсолютно похожих. Но есть разница, да?

– Разница есть, – согласился Артур, разглядывая медальоны.

– В чем она заключается?

– Я что, сейчас экзамен сдаю? – удивился он как-то недобро. – Именно тебе? Ладно, хорошо. Играем пока по твоим правилам.

– Это ведь один и тот же медальон, да? – настаивала я.

– Сложно сказать… Но при желании можно состарить вещь. Например, мошенники научились очень хорошо подделывать картины, и…

– Нет! – нетерпеливо воскликнула я. – Я тебе что, что-то пытаюсь продать сейчас, да еще за огромные деньги? Если бы ты был Ротшильдом, то возможно. Но смысл мне затевать эту аферу? Зачем мне – именно мне, а не кому-то еще сейчас морочить тебе голову?

– Это розыгрыш.

– А если нет?! Попробуй догадаться, что это такое и зачем оно все, если не розыгрыш. Ну зачем мне, именно мне участвовать в этом? – рассердилась я.

– Если это не розыгрыш, то у меня есть версия, – сказал Артур, глядя мне в глаза. – Но это очень фантастическая версия. – Он помолчал, потом улыбнулся, показав ровные большие зубы: – Хотя мне она откровенно нравится. Только я и в этом случае не понимаю, при чем тут ты. Именно ты.

– А ты еще подумай, – поощрительно кивнула я. – Иди дальше, не бойся.

– Я ничего не боюсь, не надо меня на слабо брать, – огрызнулся Артур.

– Твои версии? – настаивала я. Мне почему-то было очень важно, чтобы он сам начал догадываться обо всем и делать разные предположения. Думаю, что если бы я без лишних вопросов начала бы свой рассказ, то Артур бы засомневался в правдивости моих слов.

Надо же, какая я интриганка, оказывается. Раньше я такого за собой не замечала. То ли это опять сказалось воздействие Николая на мой организм при переброске, то ли дело в проснувшейся у моего возраста мудрости? Ведь реальной мне уже исполнилось шестьдесят три года.

– Я сначала хочу спросить, – осторожно произнес Артур. – Насколько этот предмет – э-эм… старше вот этого? – Он покачал медальоны в своих руках вверх-вниз, словно на весах.

– На сорок шесть лет, – сказала я.

– Сорок шесть… – Лицо Артура потемнело, показались складки возле плотно сжатых губ. – Ты хочешь сказать, что у меня все получилось.

– Да.

– Ты понимаешь, о чем я спрашиваю?

– Да, наверное, – кротко ответила я. – Ты ведь спрашиваешь об энергии Солнца, о возможностях темной материи? О том, что можно совершить с помощью темной материи, так?

Артур отдал мне старый медальон, а новый повесил обратно себе на шею. Потом взял мои руки в свои и опять спросил со странным выражением:

– Милая Алена, кто ты?

– Это неправильный вопрос, – вздохнула я. – Вернее, не совсем точный. Как-то иначе надо его сформулировать…

– Ты хочешь сказать, что ты прибыла из будущего? – все так же держа мои руки в своих ладонях, мягко спросил Артур.

Я молчала. Глядела ему в глаза. Наверное, он ужасно волновался в этот момент – ну и я не меньше. Тысячу раз представляла, как стану рассказывать ему свою историю, и вот оно случилось наконец… Поверит ли мне Артур? Не сойдет ли он с ума от свалившейся на него информации?

– Я гений. Я – гений. Я гений! – шепотом произнес Артур. Потом он вздрогнул – точно молния его пронзила. – Или ты все врешь?! И это все-таки розыгрыш? Алена, ну я ж тебя убью, если ты вздумала мне голову морочить… Да, точно, это розыгрыш, тебя подговорили, придумали, как провернуть этот финт с медальонами… О, так и Валерия в этом участвовала, получается.

Я выдохнула. Он не поверил. Я осторожно выдернула свои руки из его, отстранилась назад.

– Ну, скажи, что ты мне соврала сейчас?! – неистовствовал Артур. – Скажи!

Я встала со скамейки и пошла прочь. Честно говоря, я ожидала чего-то подобного. Реакция Артура была вполне предсказуемой. И я все сделала правильно, не стала подавать ему на блюдечке с голубой каемочкой сразу всю информацию.

Я покинула стадион и направилась к дому. На асфальте вокруг стали проступать круглые темные пятна. Шлепались тяжелые капли на дорогу. Так это дождь пошел! А я и не заметила, как небо заволокли тучи. А потом раздался гром. И капель стало больше, асфальт уже весь был темный, мокрый, и по нему побежали пузыри. Это был не дождь, а уже ливень.

Мимо проезжали троллейбусы из троллейбусного парка один за другим, двадцать второй маршрут.

Где Артур? Остался на стадионе? Покинул его какой-то другой дорогой? Вокруг меня, словно киты, в потоках воды медленно плыли пустые троллейбусы. Я достала из кармана тренировочных штанов медальон и бросила его в щель сливной решетки под ногами.

Больше не было смысла хранить этот артефакт из будущего. Артур его увидел, подержал в руках. Ну и хватит.

Но вдруг Артур начнет спрашивать своих друзей – не они ли решили подшутить надо мной? Вдруг он каким-то образом свяжется с Валерией и начнет расспрашивать ее – не в сговоре ли она со мной и с друзьями-шутниками? (Однокурсники наверняка знают о его интересах! Над какой научной задачей он бьется!) И все тогда, моя миссия будет провалена. Артур начнет про меня все разузнавать и выяснит, что никакой Алены Морозовой не существует. Вернее, существует, но это не я.

Хотя вряд ли. Честолюбие не позволит Артуру броситься в расследование. Он хочет чувствовать себя гением. А вовсе не дурачком, которого разыграли окружающие.

…В конце мая жара достигла своего пика. Температура воздуха поднялась почти под тридцать градусов.

А я как раз купила в ГУМе очень симпатичный купальник, босоножки и подбила Лену-прошлую съездить на пляж с утра. Готовиться к экзаменам (и мне в институт, и ей к выпускным в школе) можно и на пляже, кстати. Два в одном – и дело сделано, и летней погодой можно насладиться.

Мы с Леной-прошлой договорились, что я рано утром зайду за ней и мы отправимся в Измайлово на пляж. Вода в тамошних водоемах еще холодная, наверное, купаться не получится, но кто нам мешает позагорать? Я всеми силами «уводила» Лену-прошлую от Нины.

Но Лены-прошлой дома не оказалось: мама сообщила, что ранним утром сегодня пришла Нина вся в слезах и сама увела Лену-прошлую. Оказывается, у Нины пропал пес Мирон, и надо было срочно его отыскать. Лена-прошлая хотела мне позвонить, предупредить меня, что планы на сегодня отменяются. И не позвонила все-таки – поскольку час был ранний, и звонок телефона мог бы разбудить моих соседей Севастьяновых и Бабаню еще. Это все рассказала мне мама. Я поблагодарила «теть Лиду» и ушла.

Ну да, столь ранние звонки без особой надобности не приветствовались в коммунальном быту этой эпохи.

Но я все-таки опять разозлилась. Из упрямства решила съездить в Измайлово, пусть и одна. Когда уже почти подходила к метро, мне посигналили рядом из проезжающей мимо машины. Это был наш участковый Станислав Федорович. Он сидел в «Запорожце» белого цвета.

– Алена… Здравствуй. Куда направляешься? – наклонился он к открытому окну. Сегодня Никитин тоже был в гражданском – я увидела рубашку поло белого цвета на нем.

– В Измайлово, на пляж, – не стала скрывать я.

– Одна? На пляж? Одна?! – Он повторил с нажимом на последнее слово вопрос.

– Одна. Хотела с Леной из четвертого подъезда, но она не смогла.

– Садись, – открыл тот дверь. – Отвезу тебя.

– Спасибо. – Я села рядом с водителем, сразу же пристегнулась.

– О, какая ты сознательная! – одобрительно произнес участковый, трогая машину с места.

– Это вы о чем, Станислав Федорович?

– Молодец, говорю, что пристегиваешься. Я вот иногда забываю. – Он помолчал. – А у меня сегодня выходной. Решительно не знал, чем себя занять.

– Много преступников поймали?

Никитин вздохнул, ничего не ответил. Потом вдруг заговорил:

– Он пьет, бьет ее. Я ей говорю, пиши заявление, посадим его. Нет, отказывается. ЛТП по нему давно плачет.

– ЛТП? – переспросила я.

– Лечебно-трудовой профилакторий, – пояснил участковый.

– Говорят, это как тюрьма, – заметила я.

– А ты бы хотела, чтобы как санаторий? – засмеялся он. – Ох, Алена, Алена, совсем не знаешь ты жизни! Как же ты книжки свои писать будешь…

– Станислав Федорович, а вы не сказали, кто пьет и бьет, вы про кого сейчас?

– Да какая разница… Жители на моем участке, – сказал участковый. – Это я отвечаю на твой вопрос про преступников. Ну вот такие у меня на участке преступники, ничего интересного.

– Станислав Федорович, можно я вас еще спрошу? Вы о чем мечтаете?

– Я? О чем мечтаю… о том, чтобы все поумнели.

– А для себя?

Он не ответил, покачал головой, глядя только вперед, на дорогу. Я отвлеклась от разговора, смотрела по сторонам. Я и узнавала, и нет Москву. Она сейчас казалась провинциальным городком из моего будущего, тихим и уютным. Низенькие дома, в основном «хрущевки» и монументальные «сталинки», почти нет башен-новостроек в этом районе, типичных для семидесятых годов. Они все на окраинах.

Но что-то странное, отличающееся от пейзажа двадцать первого века, к которому я привыкла, все равно тревожит, опять не дает покоя, напоминает о другом времени.

Здесь, в прошлом, не встречалось никакой наружной рекламы. То есть и в Москве моего будущего с рекламой давно расправились, но в Москве моего прошлого ее вообще не было. «Храните деньги в сберегательной кассе» я не считала рекламой, это была информация. В мелькающих мимо домах окна с двойными рамами, на фасадах ни одного кондиционера. Подъездные двери без кодовых замков, без всякого намека на домофоны. О, а вот типичное для советского времени – портреты Маркса-Энгельса-Ленина рядком и баннер над ними сверху – «Да здравствует марксизм-ленинизм!». Ах нет, это называется не баннером, тогда (сейчас!) такого слова еще не употребляли…

Названия магазинов – «Гастроном», «Диета». Вон «Булочная-кондитерская».

Никитин припарковал машину у входа в парк, мы направились по аллее к пруду.

– Так вы со мной, Станислав Федорович? – осторожно спросила я.

– Да. Я тебя одну тут не оставлю.

– Почему? Нет, я не против, даже наоборот – вдвоем веселее, но почему вы не хотите оставлять меня одну? Тут опасно?

– Да нет… – пожал он плечами. – Но дураков много. В городе нормально, а вот если девушка на пляже одна и такая симпатичная, как ты, – скорее всего, начнут приставать. Если пьяные – то и наглеть начнут. Могут обидеть. Или это у меня уже профессиональное, везде непорядок вижу?

– Профессиональная деформация, – вырвалось у меня.

– Да, это так называется, – согласился Никитин и с удивленной улыбкой покосился на меня: – Ты умненькая. Книжки по психологии, оказывается, еще читаешь!

– Писатель должен быть знатоком человеческих душ, – парировала я.

– Ты пока только теоретик, – усмехнулся Никитин.

На берегу озера оказалось много отдыхающих. А, ну да, сегодня же выходной!

Я расстелила покрывало подальше от берега, не на солнцепеке, под березой. Я почему-то не испытала неловкости, когда раздевалась. Да и никто вокруг не стеснялся особо, ходили, загорали в купальниках, плавках – женщины и мужчины, дети просто в трусах. В стороне, на специально огороженной площадке, люди большой компанией азартно играли в волейбол, все были захвачены только игрой.

Как-то просто все было в это время. Время общественных бань и стихийных пляжей.

И на Никитине были плавки, кстати, словно он тоже сегодня собирался на пляж.

– Рискну, искупаюсь, – сказал он мне и направился к озеру. Купающихся – единицы, судя по всему, вода еще не нагрелась.

Но Никитин довольно долго плавал, вернулся, встал в сторонке. Довольно худой, с плоским животом. Весь в каплях воды, с мокрыми волосами.

– Хотите полотенце? – Я протянула ему свое.

– Нет, спасибо, так обсохну, – вежливо ответил он.

Почему он считал себя стариком? Сколько ему? А, тридцать восемь, точно. Ну это же молодой мужчина по меркам двадцать первого века! И с точки зрения шестидесятитрехлетней женщины, каковой я все еще чувствовала себя иногда…

Я загорала сначала на животе, потом на спине. Я чувствовала себя абсолютно счастливой в эти моменты. Солнце. Нет, мне не шестьдесят три, мне девятнадцать, я молодая. Я сильная. И у меня все получится. Это Солнце вернуло мне мою молодость. Я словно побывала внутри потока света, идущего от него.

Это были забытые ощущения, надо признать. Конечно, и в «элегантном» возрасте можно ощущать радость жизни, кто спорит – наслаждаться солнцем, теплой погодой, воздухом, но только в молодости, оказывается, есть еще и ощущение включенности, что ли, в эту жизнь. Я не знаю, как это объяснить, но с возрастом словно возникает уже противостояние из серии – кто кого. Мой это мир или он потихоньку отходит к другим людям, молодым.

Здесь же все было только моим. И все было в моей власти – и это солнце, и этот жаркий воздух, и запах леса. Это совершенно разные вещи, повторю: когда в старости сидишь и греешься на солнышке и воспринимаешь эти тепло и свет как благость, как милость природы, ее любовь и ласку даже к бренному человеческому телу. Всякому, без разбора. И совсем другое ощущение – когда в молодости чувствуешь свою власть над природой. Возможность распоряжаться миром, что ли?

– Девушка, свободна? Можно познакомиться? – раздался надо мной незнакомый голос.

Я открыла глаза – рядом стоял молодой мужчина, кажется, немного пьяный.

Никитин шагнул вперед, заслонил меня.

– Простите, – буркнул незнакомец и тут же ушел.

– Я же говорил, – сказал Никитин, сел рядом со мной, обхватил свои колени. – Будут приставать. И ведь пристали!

– А что вы сделали, отчего он ушел? – спросила я, тоже садясь.

– Ничего. Просто посмотрел ему в глаза.

– Так не бывает.

– Почему. Бывает. Мы с ним друг друга сразу поняли, – пожал плечами Никитин.

– Значит, у вас настоящий милицейский взгляд!

– Примерно так, – оживляясь, согласился Никитин. – Люди все прекрасно чувствуют сами. Кто они, что они в данный момент делают, хорошо это или плохо и что им за это будет. И кто я такой, какие функции выполняю я в этом мире. Я не про всех, конечно, сейчас, я про преступников и тех, кто охраняет порядок.

– Преступник всегда чувствует милиционера?

– Да! Представь себе! И наоборот. Мне тут один товарищ (хотя он никакой и не товарищ, я его на пятнадцать суток определял) в качестве комплимента сказал, что у меня взгляд – вычисляющий, что ли. Как будто я не просто смотрю на человека, а прощупываю его взглядом.

– Понимаю, о чем вы. У меня тоже было такое ощущение, когда я впервые вас увидела, – призналась я. – Словно я в рентгеновский аппарат попала. – Я помолчала и не выдержала, добавила мстительно: – А это, между прочим, неприятно. И даже больно. Как будто насильно раздевают.

– Господи, Алена! Ну что ты такое говоришь! – ужаснулся Никитин, поворачиваясь ко мне. – Зачем? Я ведь только с добром к тебе… Я тебе помогал, ну как ты забыла об этом.

– Все так, – быстро ответила я. – Я вам очень благодарна и всегда вас благодарила. И сейчас тоже… Когда вы этого типа развернули.

Он смотрел на меня с таким упреком, и его глаза блестели, словно на них выступили слезы. Неужели я умудрилась довести этого очень сдержанного человека до слез? Невозможно. Это капли воды на его ресницах.

– Простите, – тем не менее тихо сказала я. – Но вы мне уже столько хорошего сделали, что я теперь не могу о вас не думать.

Упрек в его глазах сменился изумлением. Потом растерянностью.

– И что ты обо мне думаешь? – наконец спросил он.

– Вы мне нравитесь, – спокойно произнесла я. – Я думаю о вас как об очень замечательном человеке. Я не должна об этом говорить, девушкам вообще нехорошо в таком признаваться… недаром же в школе письмо Татьяны Онегину учат, я все про это понимаю. Но вы, Станислав Федорович, со мной всегда были честны. Да даже дело не в этом! – рассердилась я на саму себя. – И я не знаю в чем. Но я себя не узнаю и сама за себя как будто не отвечаю. Не ходите к нам больше. Я из-за вас голову теряю.

Отчасти я говорила правду – Никитин мне нравился. Но своей речью я преследовала и другую цель – я хотела, чтобы Никитин стал меня избегать. Он слишком умный, он внимательный. Он может меня разоблачить, если будет постоянно находиться рядом.

– Я не знал, что ты так обо мне думаешь, – признался он потерянно. – Как… как о кавалере.

– Ну вот теперь знайте, – устало сказала я.

– Я больше не приду к вам с Яковлевной. Обещаю. Провожу тебя до дома сегодня – и все, больше ты меня не увидишь, – ласково, даже добродушно произнес он.

– Спасибо.

– Ты читала такую книгу… «Трудно быть богом», у Стругацких? – вдруг спросил меня Никитин.

«Какой год, когда книга была издана? – лихорадочно заметалась я. – Стоп, но он же говорит о ней, значит, книга уже вышла. И вообще… в конце шестидесятых ее, кажется, издали?»

– Да, читала. Про Румату Эсторского, который вздумал исправить народ Арканара, сделать его лучше, – ответила я.

– Ты читала. Ты знаешь! – удивился он, и в его голосе почему-то послышалось ликование. – Я думал, девчонки не любят фантастику. Но ты меня понимаешь, получается. Так вот, я себя иногда этим Руматой представляю. Пытаюсь сделать людей лучше, чтобы они меньше творили зла. А кто хороший, правильный – тех стараюсь сберечь изо всех сил. Я уже, в общем, со всем смирился. Жил себе, жил. Долг свой выполнял. И тут ты. Ты – как Кира в этой книге, – неожиданно признался он. И у меня мурашки побежали по спине. Этого еще не хватало!

– Киру убьют, если помните, – сказала я. – Киру убьют, а Румата уподобится озверевшим арканарцам.

– Не-ет… – нахмурился он. – Ну что ты такое опять говоришь!

– Ребята, не сыграете с нами? – подошел к нам парень с волейбольной площадки. – У нас часть команды ушла.

– А сыграем, – обрадовалась я. – Только я не очень умею, вы мне правила будете подсказывать, ладно?

– А давайте и сыграем, – согласился Никитин, больше соглашаясь со мной, чем желая играть. Я вскочила, схватила свою сумку, затолкала туда комом подстилку. Никитин взял стопочку своих аккуратно сложенных вещей, понес их на ладони, в другой держал свои ботинки.

Мы оставили свои вещи на скамейке внутри площадки, где была свалена одежда других волейболистов, и включились в игру.

Совершенно незнакомые люди отнеслись ко мне очень снисходительно – объяснили правила, поправляли, если я путалась…

Никитин играл просто прекрасно, кстати.

Теплый песок проминался, мягко проседал под босыми ступнями. И это солнце…

Мы играли довольно долго, у меня даже стало получаться! Разошлись, когда уже все устали. Я накинула на себя платье, Никитин тоже неторопливо оделся, и мы с ним направились по тропинке в лесу – к выходу из парка.

– Мне так понравился сегодняшний день! – призналась я. – И почему я раньше не любила волейбол? Но вообще я неумеха…

– Не придумывай, ты хорошо играла. А, понимаю, ты захотела комплиментов! – засмеялся Никитин. Потом издал звук, как будто закашлялся, остановился и вдруг обнял меня. Я машинально обняла его в ответ. Он странно пах, кстати, – как будто свечным воском, что ли?

– Ну почему так, почему… – пробормотал он, уткнувшись лицом в мои волосы. – Она удивительная, она неземная как будто. Она понимает меня, как никто другой. С полуслова буквально… Но она на двадцать лет младше. Конечно, я ей не пара. У нее – будущее, а у меня его нет уже. Я окостенелый жук, а она бабочка. Так нельзя, я не должен ей жизнь ломать. Но все, что она говорит – буквально сводит меня с ума, каждое ее слово. Делай со мной что хочешь, Алена…

Мне нравилось его обнимать. Я и не помнила, когда с кем-то вот так обнималась. С мужчиной. Да еще влюбленным мужчиной. Ведь это же очевидно, что участковый Никитин был в меня влюблен?

Я щекой прижалась к его щеке – гладко выбритой, холодной, несмотря на жаркий день. Еще секунда и мы бы поцеловались, но тут Никитин буквально оттолкнул меня.

– Что я делаю. Ну так нельзя, – опять забормотал он. И опять – в третьем лице о себе: – Но я же не мог ее отпустить… Ты обещай мне, что больше не пойдешь одна на пляж? – Схватив меня за плечи, Никитин уставился мне в глаза. Я, не моргая, смотрела в его. Мы с ним опять играли в «гляделки»! Я ничего не говорила, а Никитина, кажется, это сводило с ума еще сильнее.

Но мне не стоило так манипулировать им. Но как не манипулировать – мне это нравилось. Мне нравилось, что этот мужчина, прежде казавшийся образцом выдержки и спокойствия, почти не владел собой.

Власть. Впервые у меня была власть над мужчиной, и мне не хотелось упускать это волшебное ощущение. Вот что я, оказывается, имела в виду, когда думала о своей включенности в природный поток – что только в молодости возможно подобное. Ну и в пожилом возрасте, конечно, тоже случается нечто похожее, и тогда люди голову от любви теряют, но только уже без этого гормонального буйства, настоящего огня в крови. Это разные виды безумия, если можно так сказать, они похожи, но они отличаются примерно так, как отличается рассвет от заката.

Но, к счастью, Никитин сумел справиться с собой. Бормоча что-то себе под нос, за руку потащил меня за собой.

– Больше никогда… ты слышишь? Никогда. Не увидишь меня больше. Но! Но если что-то случится, ты должна будешь мне все сказать. Я для тебя все сделаю. Ты поняла? И никогда!

Он высадил меня за остановку до дома и уехал.

…На следующее утро я встала только в девять.

– Бабаня! – вышла я из комнаты. – Ты представляешь, я проспала сегодня!

– И ладно, – благодушно сказала она. – Надо ж и выспаться иногда как следует деточке. А я твои сырники любимые сделала, буишь?

Она так произносила «будешь».

– Буду!

Через час в коридоре звонко затрещал телефон, я подбежала, сняла трубку – это звонила Лена-прошлая, она неуверенным голосом произнесла, что нам надо бы встретиться сегодня.

– Хорошо. Через полчаса в палисаднике за домом, – согласилась я.

…Лена-прошлая сидела в глубине палисадника на узкой скамейке.

– Привет, – сказала я, садясь рядом с ней. С самой собой, по сути.

– Привет, – виновато отозвалась она. – Ты прости меня, что вчера у нас с тобой все планы сорвались. У Нины Мирон сбежал позавчера. И не вернулся. Мать ее отправила в приют искать.

– В какой приют?

– Где всех пойманных собак держат.

И тут я вдруг вспомнила. Да, было такое дело! Примерно сорок шесть лет назад, в пору выпускных экзаменов, я целый день потратила на поиски Нининого Мирона. Вернее, целый день я сопровождала Нину, чтобы ей не было скучно-грустно-сложно в ее хождениях по инстанциям.

В то время в Москве (да и везде в СССР) было практически невозможно встретить бродячих собак. Их в определенные дни и часы (до шести утра) отлавливали на улицах, а потом везли в специальный приют для животных.

Лена-прошлая рассказывала мне события вчерашнего дня, а я сравнивала этот рассказ со своими воспоминаниями сорокашестилетней давности. Словно художник подкрашивал заново наполовину стертый и выцветший рисунок. И проявлялись детали, уже потерявшие четкость, и заново осмыслялись события прошлого.

Итак, беспородный пес Мирон в очередной раз сбежал от Нины. Но она не отправилась его сразу искать, привычно понадеялась, что тот, как всегда, вернется к дому, будет бегать во дворе, дожидаясь хозяйку. Со двора собак служба отлова животных не забирала, они как бы считались дворовыми, но Мирону в этот раз не повезло, поскольку он удрал именно на улицу.

Ранним утром приехали на нашу улицу ловцы и поймали Мирона, хотя дворничиха, подметавшая свой участок, сказала, что пес хозяйский. Но ловцы действовали строго по протоколу, оставлять бесхозную собаку на улице нельзя, мало ли кто чего скажет. Тем более что на Мироне даже ошейника с биркой не было.

Мирон так и не вернулся, а вскоре та же дворничиха сообщила Нине, что ее собаку увезли ловцы. Мама Нины велела дочери ехать в приют для пойманных собак вызволять Мирона.

Нина в слезах явилась к Лене-прошлой (ко мне домой то есть) и попросила сопровождать ее в поисках питомца. Моей маме стало жалко Нину, она отпустила дочь с Ниной (дружба же, взаимовыручка, девочка, подруга дочери плачет). Кстати, маму не смущало, что мы с Леной-прошлой тоже собирались куда-то ехать, в нашем случае – на пляж. Поскольку в нашем путешествии все же прятался нюанс – я обещала заниматься с Леной подготовкой к экзаменам, формально мы не собирались бездельничать на пляже, а совмещать полезное с приятным.

Вот так наши планы сорвались, и Нина с Леной-прошлой поехали в приют, подведомственный санэпидстанции, он находился довольно далеко, за городом.

Но очень быстро их оттуда отправили обратно – нужно было привезти с собой удостоверение на собаку, где перечислены все отметки о прививках от бешенства. Самое главное – о последней прививке! Оказывается, у Мирона имелся ветпаспорт, куда вписывали каждую прививку. То есть у обычной дворняги, но хозяйской, домашней, не служебной, не охотничьей даже – тоже должно иметься удостоверение. За регистрацию собак взималась плата.

А все не зарегистрированные в срок, а также бродячие (бесхозяйные, бездомные) собаки подлежали вылавливанию и… истреблению после определенного времени. Если их никто так и не вызволил из приюта. Кое-где такие приюты назывались «собачий ящик».

Да, вот это печальный момент прошлой жизни. Собак держали примерно неделю в вольере, кормили их, поили, даже оказывали ветеринарные услуги, но если их хозяин так и не появлялся, то животных уничтожали на живодерке… Кстати, был такой момент в фильме «Я шагаю по Москве», там один из прохожих высказался, что делать с собакой, покусавшей одного из героев, куда ее отправить.

Словом, пришлось Нине и Лене-прошлой возвращаться за документами и ехать обратно.

Лена-прошлая рассказывала, а я вспоминала, словно делала реконструкцию прошлого: во дворе заведения, где располагался приют, стояли машины с кузовом, напоминающим будку, и висели сети на крюках, много сетей, Лена-прошлая призналась мне, что если не знать, где находишься, то возникало ощущение, что попала в рыбацкий поселок.

Когда подруги вернулись в приют с нужными документами, началось официальное вызволение собаки. В конторе служащий наконец достал журнал и начал расспрашивать Нину о приметах собаки. Нашел в списке пса с похожими приметами и повел подруг в отдельное помещение, где содержались собаки. Место выглядело чистым, и собак было немного, около двадцати, не больше. Каждая собака сидела в отдельной клетке метр на метр, у всех были миски, на полу клеток была постелена солома. Для крупных собак в конце помещения располагались деревянные стойла-загончики. Все они залаяли, когда девушки зашли в помещение.

Кошек содержали отдельно, но одна, роскошная, сибирской породы, сидела вальяжно в помещении конторы отдельно ото всех, в ее клетке даже лежала уютная цветастая подстилка. Если собак держали неделю, чтобы занятый человек, у которого собаку отловили в понедельник, мог спокойно доработать до воскресенья и прийти ее забрать и не волноваться, что животное утилизируют, то кошек могли держать и по две недели. Обычно в выходные в приюте начиналось столпотворение – это хозяева приезжали за своими пропавшими питомцами.

Это самый важный момент: люди, у которых по неосторожности сбежало или потерялось любимое домашнее животное, благодаря отлову могли быть спокойны, что с ним не случилась на улице беда! Приехал в приют, заплатил мизерные деньги и забрал в целости и сохранности своего любимца. Хорошо налаженный отлов не вредил, а спасал нужных человеку животных.

Итак, Нина с Леной-прошлой среди других собак нашли Мирона. Нина прицепила ему поводок и отправила Лену-прошлую с ним во двор, пока сама заполняла бумаги. Делала она это довольно долго, Лена-прошлая устала, дожидаясь ее. Наконец все бумаги были заполнены и Нине выдали справку, заверенную печатью, что собаку ей вернули. Да, и взяли с Нины штраф – рубль.

Отлов кошек и собак лично я сама никогда не видела (все это происходило очень рано), но мама как-то наблюдала процесс – грязноватые, подвыпившие, но умелые мужички ловили сетями и петлей собак. Процедура не из приятных, но особой жестокости в их действиях мама не заметила. Но вот ватные штаны, телогрейки и рукавицы на ловцах как бы намекали, что скорее это собаки наносят вред ловцам, а не наоборот.

Да, и главная причина отлова – бешенство, несущее неминуемую смерть людям и животным. И угроза людям и другим животным – если на улицах образуются стаи.

Вот почему все собаки в СССР были зарегистрированы, а бродячие – отловлены.

Кстати, служебные и высокопородистые собаки после соответствующей изоляции в карантине могли быть переданы заинтересованным государственным органам или общественным организациям. Ну или же проданы.

Тогда было такое время – когда с эпидемиями боролись целыми службами, не давали распространяться туберкулезу, чуме, холере, оспе и вот бешенству. Методы борьбы были жесткими, но эффективными, стоило вспомнить ту известную историю с гонконгским гриппом, которому не дали распространиться в СССР. Вели санитарное просвещение населения вплоть до того, что даже частушки сочиняли о том, что надо соблюдать гигиену и как именно это делать, чтобы даже самые простые люди поняли важность чистоты. И взрослые, и дети. Да и кто не помнит стихотворение о Мойдодыре?

В 1959 году в Москве едва не случилась вспышка оспы – когда вирус завез человек, побывавший в Индии. О, то была какая-то невероятная, почти детективная операция по выявлению источника заражения, всех контактировавших с ним и предотвращению распространения болезни. В результате специальные службы не допустили развития эпидемии оспы в стране и за ее пределами, а потом провели массовую вакцинацию москвичей и жителей Подмосковья.

Что касается приютов для животных в СССР. Это не были приюты длительного содержания, а именно короткого. Почему-то в детстве мою психику не жалели, я знала, что бродячих собак ждет усыпление, так же как и старых и больных животных, а коровок и свинок ждет забой, ну и все такое. В двадцать первом веке такие вещи воспринимались уже с трудом, хотя я и знала, как оно все происходило в прошлом.

Велся ли именно отстрел животных в городе? Нет. Был отлов животных на улице, затем их содержание в приютах, при отстреле в городе могли пострадать люди.

А вот в поселках и деревнях, насколько я знала, такое случалось. Раз в год, по весне обычно, давалось объявление в газету, что такого-то числа в такое-то время будет производиться отстрел бездомных животных. И ответственные хозяева заранее сажали на цепь своих собак или тщательно следили за ними, не выпуская со двора.

Все эти моменты с содержанием животных и их отловом регламентировал закон 1928 года «О мероприятиях по борьбе с бешенством собак».

За регистрацию собак взималась плата: в больших городах в размере одного рубля, а в других местах не свыше пятидесяти копеек.

И реально в Москве в то время не было свободно бегающих по улицам собак.

В конце восьмидесятых эта система потихоньку расшатывалась, начались нарушения, кое-где производили уже отстрел, не заморачивались отловом. Отлавливали только в крупных городах с большой плотностью населения.

Слушая рассказ Лены-прошлой, который расцвечивал уже мои собственные детские переживания и впечатления, я не могла не вспомнить историю Белого Бима. И еще на память приходил Шариков из «Собачьего сердца», который работал в службе очистки. Он действительно душил котов? Или это было метафорой, как и место его работы? Да и почему Шариков ни слова не сказал профессору Преображенскому о том, что служба очистки ловит и собак?

– Алена… – позвала меня Лена-прошлая.

– А? – очнулась я.

– В общем, я очень пожалела, что поехала вчера с Ниной за Мироном. Как ты думаешь, она могла со всем справиться сама и без моего участия? Она говорила, что боится ездить по городу одна еще и потому, что ей кажется, что она вот-вот упадет в обморок. Ей не хватает воздуха, сердце буквально выскакивает из груди… Только вот по-настоящему она никогда не падала в обморок. Я действительно для нее кто-то вроде компаньонки?

«А что, если у Нины так называемые панические атаки? – задумалась я. – Сказать об этом Лене? Было ли в те времена само понятие панических атак?»

Я не помнила об этом.

– Тут сложно, – сказала я. – Мы с тобой не врачи, мы не можем оценить реальное состояние ее здоровья. Но, думаю, есть способ проверить не здоровье Нины, а отношение Нины к тебе. Выбери момент, когда она будет в хорошем, бодром состоянии, и попроси у нее о какой-то помощи, небольшой услуге. Если она тебе откажет – то, наверное, что-то прояснится с ее мотивами. Причем проси о том же примерно, о чем она просила тебя, а ты ей не смогла отказать.

– Это мысль, – обрадовалась Лена-прошлая. – Она недавно поссорилась со своей мамой и захотела, чтобы я с ней встретилась и поддержала ее. Мы до вечера гуляли с ней и все обсуждали ее маму.

– Ну а ты скажи ей то же самое – поссорилась, обиделась, хочешь провести с ней время. Не забудь перед тем убедиться, что она свободна в этот день и чувствует себя хорошо. Но это вообще как-то странно. У тебя экзамены, ты должна к ним готовиться, а она дергает тебя то и дело. Ей-то ничего сдавать не надо…

– Нина говорит, что экзамены для проформы, я все равно их сдам, я же умная, столько книг прочитала.

– Нина говорит то, что ей выгодно. Ей выгодно все время держать тебя под рукой, а на то, что тебе надо готовиться к экзаменам – ей плевать. Почему ты ее вообще слушаешься? Почему ты не думаешь своей головой? – рассердилась я. – Она ж безответственная, твоя Нина. За собакой вообще не следит! А если бы не спохватилась, не поехала за ним, и Мирона отправили бы на живодерку? И вообще! Ну надо же свою собаку на поводке выводить, не отпускать никуда! Да, я понимаю, что Нине страшно ездить куда-то далеко одной, она представляет, что вот сейчас свалится в обморок, а рядом никого из знакомых. Но за Мироном могла съездить и мама Нины в свой выходной. Вместе с Ниной, – настойчиво повторила я. – Почему, как ты думаешь, мама Нины так добра с тобой? Да потому что она, взрослая тетя, на тебя, девочку, переложила свои проблемы.

– Почему ты так не любишь Нину? – с тоской спросила Лена-прошлая. Я видела, что она согласна с моими словами, но все-таки что-то еще мешает ей провести границы между собой и Ниной.

– Нет, нет… Все не так! – не согласилась я. – Она мне по большому счету безразлична. Люди все разные, людей без недостатков нет вообще. Тут дело в другом – в сочетаемости двух характеров. Вы с Ниной совершенно не сочетаетесь, вы только хуже друг другу делаете. Она превращает тебя в безответную мямлю, а ты делаешь ее какой-то рабовладелицей! Из-за тебя она привыкает командовать людьми, а сама при этом уже ничего не способна сделать. Ты понимаешь, о чем я, Лена?

– Да, понимаю, – улыбнулась она – мое второе «я» из прошлого. И вдруг сказала то, что поразило меня до глубины души: – Знаешь, Алена, я бы хотела быть похожей на тебя. Быть такой же умной и красивой.

– Я – красивая?! – изумилась я.

– А то нет! – засмеялась Лена-прошлая. – Мама говорит, что ты пожила немного здесь и сильно выправилась. Стала лучше. Это, наверное, вода была виновата.

– Какая вода? – чуть не закашлялась я.

– Обычная, водопроводная. И Бабаня так говорит. В Кострове ужасная вода, от нее портятся волосы, кожа, ногти… А в Москве вода хорошая. А еще мама в молодости ездила как-то в Екатеринбургскую область, не помню, как тот город называется, в который она попала… короче, у мамы от той воды вообще чуть все волосы не вылезли и кожа стала хуже. Мама потом вернулась сюда, и ей стало лучше.

– А, точно, помню такое. Ой, то есть точно помню, что от воды многое зависит! – закивала я.

Дома я долго рассматривала себя в зеркале. Кажется, Лена-прошлая была права – я стала выглядеть лучше. Кожа смотрелась ровнее, приобрела здоровый оттенок, ногти тоже выглядели вполне приличными, перестали идти буграми. У волос появился приятный светло-золотистый оттенок, они больше не казались какими-то мышиными.

Надо признать, что после почти полутора месяцев пребывания здесь я немного изменилась, и действительно в лучшую сторону. Вероятно, стараниями Николая? Он сказал, что при переброске во времени я стану лучше и моложе благодаря настройкам в машине времени – ну так и вышло. Только этот процесс улучшения оказался растянут во времени. Когда я появилась здесь – резко изменились все мои основные «характеристики», а потом они просто «подтянулись» до нормы – в деталях, что ли. В нюансах, в оттенках, в мелочах. Незаметно и постепенно.

Больше всего мне нравились мои новые волосы – светлые, довольно длинные (кстати, росли они еще как-то уж очень быстро) и вьющиеся немного.

Я действительно теперь была… красива?

Очень непривычное ощущение.

Наверное, именно поэтому Никитин так обо мне беспокоился, не отпуская одну на пляж?

Интересно, как долго будут продолжаться эти изменения? Что еще во мне станет неуловимо другим, новым, непривычным?

Я на следующий день встала в шесть, опять собрала волосы в хвост высоко на затылке и тут словно впервые заметила свое пальто в коридоре на вешалке. Оно так и провисело здесь весь май, надо его убрать в шкаф, а то запылится.

Я понесла пальто в комнату, по привычке проверяя карманы. В них ничего не было. Ключ от склепа, помнится, я выложила сразу, как оказалась у Бабани. Положила его на полку рядом с книгами. Кстати, надо не забыть отдать его Артуру.

Или все-таки что-то шуршало там, в одном из карманов? Я опустила руку ниже, обнаружила прореху в подкладке, а под ней, в самом низу, у подола, нашарила какую-то бумажку. Вытащила ее и охнула. Это был рекламный проспект из супермаркета. Из двадцать первого века! Вероятно тогда, в апреле, перед выходом из дома, я заглянула в почтовый ящик и машинально сунула проспект в карман. Ну точно. О чем я думала… Ведь этот проспект мог кто-нибудь найти и понять, что со мной что-то не то. Надо уничтожить эту бумажку.

Я сложила рекламный проспект в несколько раз, сунула его в карман тренировочных штанов и отправилась на стадион.

Утро было довольно прохладным – день обещался быть просто теплым, уже не жарким. Интересно, встречу ли я Артура на пробежке? И что он теперь скажет мне? Наверняка он думал о путешествии во времени, возможно ли оно… Или считал, что я разыграла его, будучи в сговоре с его друзьями и Валерией?

Туман и солнце, даль терялась в дымке. Я летела по беговой дорожке вокруг пустого футбольного поля, глядя только перед собой. Пусть будет как будет.

Я пробежала круг, а потом увидела рядом с собой Артура. Он бежал рядом, изредка поглядывая на меня.

– Привет, спортсменка. Разминку сделала?

– Привет. Да, – коротко бросила я.

– Спину прямей. Не опускай голову.

В первый раз мы бежали рядом, «ноздря в ноздрю», если можно так сказать. Молча, сосредоточенно, не разговаривая.

Когда я закончила свою пробежку, намотав определенное количество кругов, то постепенно перешла на шаг.

– Поговорим? – Артур тоже замедлил движение, кивнул на пустые трибуны. В этот раз мы с ним забрались на самый верхний ряд, словно нас могли подслушать.

– Где ты пропадала? – спросил он.

– Нигде.

– Я только об одном думал. Наврала ты мне или нет.

– Ты никому не говорил о нашей беседе? – спросила я.

– Нет.

– Хорошо. И не говори, пока все не узнаешь. – Я подумала и достала из кармана рекламный проспект, сунула его в руки Артуру.

– Что это? – с недоумением спросил он, расправив бумажный лист. – Ого, ну и цены! – Он замолчал, внимательно рассматривая проспект, потом пальцем указал на дату, которая указывала, в какой период действует скидка на некоторые продукты. – Тут нет ошибки? Скидки, скидки… Зачем они? А это как понять – колбаса такая, колбаса сякая… сколько видов!

– Это не все виды, – заметила я. – Тут указаны только те, на которые в этом месяце скидка. На самом деле видов колбас еще больше.

– Да это… О, хотел бы я там оказаться! В том волшебном магазине, где все это продается. Настоящее раздолье для гурманов, – нервно засмеялся Артур. – Если бы не цены, конечно. Цены невероятные.

– Ты не понимаешь, – возразила я. – Думаешь, сто сортов колбас – это признак пищевого изобилия? Ха, такое разнообразие говорит только о конкуренции производителей, об их желании втюхать свой товар покупателю. Называется эта система – «маркетинг». В основном все эти сто видов колбасы – гадость и химия. Найти среди этого разнообразия что-то по-настоящему вкусное и недорогое очень сложно. Уж лучше, как сейчас, здесь – отстоять в очереди и купить настоящей колбасы, по ГОСТу, сделанной из мяса, а не из куриной кожи и хрящей – как в двадцать первом веке. Допустим, тут, в СССР, какой-то производитель продукта начнет мудрить с его составом и менять пропорции, удешевлять – чтобы продать побольше, да еще «налево», что тогда произойдет? Да этого производителя ОБХСС под белы рученьки уведет в тюрьму!

– Такого деятеля посадят, да, – согласился Артур. – А может, и расстреляют, если махинации будут в особо крупных размерах.

– Знай, что в двадцать первом веке колбасу в основном делают не по советскому ГОСТу, не по государственному стандарту, а по так называемым ТУ, техническим условиям то есть. И она, такая колбаса в большинстве случаев в моем времени невкусная и неполезная. Ну да, и в будущем тоже существуют разные ГОСТы, но они не имеют никакого отношения к нынешним, и нормы в них уже другие. Это другие ГОСТы! Ну вот, короче, какую колбасу ты бы предпочел? Из какого времени: из настоящего или из будущего?

Артур задумался. На его виске пульсировала голубоватая жилка. Он спросил:

– И что, в будущем вкусной и полезной колбасы вообще нет?

– Есть. Только она стоит столько, что потом на остальные продукты у большинства населения не хватит денег. Только богачам она по карману. Конкретно вот эти цены – из дешевого магазина! – Я потрясла проспектом. – Да, и пусть тебя не соблазняет изобилие товаров. У всякого явления есть две стороны. Да, в магазинах будущего много самых разнообразных продуктов, но они, повторю, напичканы химией из-за того, что их надо далеко перевозить, долго хранить…

– Ты правда из будущего? – спросил он без всякого выражения.

– Да. Из того года, который указан на рекламном проспекте. Я эту бумажку забыла выложить из кармана пальто перед путешествием сюда. Хорошо, что Бабаня и Севастьяновы не шарят по карманам. Ну если и проверяли, то не заметили, бумажка упала за подкладку, мне повезло.

– Как там, в будущем? – Он повернулся ко мне и вдруг улыбнулся.

– В будущем все по-другому. Очень, очень долго рассказывать. Порви эту бумажку, пожалуйста. Очень не хочу, чтобы ее нашли.

Артур принялся рвать проспект на мелкие-мелкие клочки, затем засунул обрывки комом к себе в карман. Обратился ко мне с официальной интонацией:

– Скажи главное про будущее, Алена. Какое оно.

– Так нельзя. Ты умрешь от этой информации, если она разом обрушится на тебя, – покачала я головой.

– Все так плохо? – помрачнел Артур.

– Ну, как сказать… Все очень неоднозначно, – сделала я неопределенный жест. – Примерно как с той же колбасой. Да, и у меня есть письмо от твоего брата, из будущего. Где Николаю шестьдесят три года.

– Письмо от брата?

– Да. Я передам его тебе в ближайшее время. Николай отправил меня сюда с одной целью – чтобы я спасла тебя.

– Спасла от чего? – насторожился Артур.

– От смерти, – не сразу ответила я ему.

– Что?!

– Я тебе чуть позже расскажу, как все должно произойти. И мы должны избежать этого.

– Жуть какая… – пробормотал он. – А ты кто тогда? Почему согласилась отправиться в прошлое?

– Потому что Николай не смог. Он бы тогда, считай, пропал бы для своих близких. У него жена, трое взрослых сыновей… Он был не в силах их оставить. А мне терять нечего, у меня ни одной родной души рядом, какие-то мерзкие болячки стали цепляться, страхи… Ну вот я и решила рискнуть.

– С ума сойти. – Он завороженно смотрел на меня.

– Николай доработал твои исследования, сделал машину времени, и вот я здесь. Мне тоже шестьдесят три года на самом деле.

– Сколько?!

– Тихо ты, не ори! – зашипела я. – При переброске во времени я стала моложе, Николай поменял что-то там в настройках машины. И еще я немного другая внешне. Иначе бы мы с ней были похожи. Со мной то есть.

– С кем?!

– С Ленкой из четвертого подъезда. Это я, я в юности, понимаешь?! Это я!

Артур смотрел на меня совершенно безумными глазами. И он мне сейчас верил, самое главное, уж не знаю, что именно в моих словах убедило его в том, что путешествие во времени – правда.

– Алена… от чего я умру? Скажи мне! – с неистовой мольбой произнес он.

– Тебя убьют.

– Кто? За что?!

– Я скажу позже. Ты должен переварить эту информацию постепенно. Если я прямо сейчас выложу тебе причину твоей гибели – ты пойдешь и наломаешь дров, – мрачно произнесла я.

– Да откуда ты знаешь, что я сделаю? Почему ты командуешь мной? Только потому, что ты старше? – Он уже едва сдерживал ярость.

– Потому что причины твоей гибели кроются как раз в твоем характере! – Кажется, я тоже немного потеряла над собой контроль. – Ты знаешь, в чем твоя проблема? У тебя мания величия, ты считаешь себя совершенством, безупречным во всем… Ты думаешь, что ты гений и тебе все позволено. В твоей гибели виноват ты сам, потому что ты сумасбродный дурак! Не замечающий, что у всех поступков есть последствия.

Я замолчала, тяжело дыша. И Артур тоже молчал, только жилка билась на его виске.

– Ты сможешь успешно пройти этот уровень, только если изменишься сам, – не сразу выдавила я из себя.

– Какой еще уровень? – с недоумением спросил Артур.

– Я из будущего, иногда говорю непонятно, наверное. Но послушай… Не важно. Попробуй представить, что произойдет, если ты не усмиришь свой характер и снова полезешь на рожон? Ты опять погибнешь! И какие будут последствия у твоей смерти, как ты думаешь? Горе, огромное, страшное горе твоих родителей – ты можешь себе это представить? Они из-за этого заболеют и быстро умрут один за другим – твоя мама и твой папа. А Николай, твой брат, так и не сможет смириться с твоей смертью и все годы будет работать над твоими идеями. С одной стороны, это хорошо – он придумает величайшее изобретение, машину времени, но счастья ему это не даст, представляешь? Потому что он сделал это не для того, чтобы прославиться или, там, науку продвинуть, о нет, а чтобы вернуться в прошлое и спасти тебя.

– Мой брат? Колька?

– Он чудесный человек, – расслабилась я. – Ты его хоть ценишь?

– Скажи хотя бы, кто мой убийца? – настойчиво произнес Артур. – Разве я не должен об этом знать? Мне же надо быть готовым ко встрече с ним?

– Он еще даже не знает о тебе. Пока не знает.

– Ну хоть когда это все должно произойти? – не унимался Артур. – Время, скажи мне дату и время!

– Рано, – ответила я. И поняла, что я лгу. Если я расскажу сейчас Артуру всю правду о будущем, он бросит все свои дела и помчится к Черному морю. В тот лагерь, где работает вожатой Валерия. Возможно, все это произойдет очень вовремя – и романа Валерии с Борисом тогда не случится. Артур увезет Валерию в Москву и тем самым спасет свою жизнь и свою любовь. И вроде бы все хорошо и правильно. Артур останется жив, и он сохранит любовь Валерии.

Но что-то подсказывало мне, что такой сценарий событий тоже не самый удачный. Во-первых, у Валерии слишком упрямый характер, она может и не бросить свой лагерь. Все равно закрутится их роман с Борисом и может повториться ситуация с выяснением отношений в конце лета, когда один любовник убивает другого.

Во-вторых, дело в Валерии. В ее характере, опять же. Она на самом деле хищница, акула, преступница. Будущая «черная вдова», ни перед чем не останавливающаяся бизнес-вумен из девяностых. Жадная до денег, власти, комфорта. Предательница, по сути, – в любви и в делах. С такой девушкой связаться – все равно что похоронить себя. Либо самому стать преступником и хищником. Даже если она останется с Артуром и будет ему верна, то тут и гадать не надо – она заставит его потом уехать на Запад, в рай обетованный. И тогда все научные открытия Артура достанутся чужой стране. Вернее, не стране, не человечеству вообще (что само по себе вообще-то положительный факт), а только избранным богачам, могущественным корпорациям. А то я не догадалась к своим шестидесяти трем годам, как все в этом мире устроено…

Ну вот такая я была теперь принципиальная, что ж поделать. Я могла влиять на будущее, все-таки могла! По-своему, конечно, даже отчасти наивно, ну и пусть.

Артур, получается, подкаблучник? Теленок, которого можно увести на веревочке куда угодно? Нет, он обычный влюбленный, готовый бросить весь мир к ногам своей девушки. Но главное – ученые в этот период времени были еще слишком доверчивы. Да все были тогда (вернее, сейчас, в советское время) доверчивы, чего там…

Словом, говорить Артуру всю правду сразу было нельзя. Надо действовать радикально – заставить его забыть о Валерии, принудить его разлюбить эту девушку.

– Ладно… – нахмурив брови, с досадой произнес Артур. – Допустим, ты считаешь, что еще не время рассказывать о моем будущем. Твое право. Ведь ты знаешь больше, чем я, у тебя уже есть жизненный опыт и мудрость, это я могу понять. Поэтому я согласен ждать. И да, честно, я готов задуматься о своем характере и вообще о том, что некоторые поступки могут разрушить судьбу и погубить других людей… Но о будущем человечества ты можешь рассказать хотя бы?

– Да, – не сразу согласилась я. – Могу.

– Что там произойдет с человечеством через сорок шесть лет? Коммунизм во всем мире наступит? – весело, но с ноткой иронии, которую я мгновенно уловила в его голосе, спросил Артур.

– Нет, – сдержанно ответила я.

– Почему? А что с нами со всеми? – Он сделал широкий жест рукой. – Как мы тут, в СССР, живем?

– СССР не будет. Республики отделятся и станут самостоятельными государствами. Марксистская идеология как основа государства – исчезнет. Все другие страны, которые назывались социалистическими или коммунистическими… почти все, почти! Так вот, они тоже перестанут быть таковыми. Кроме некоторых, повторю, но и там все неоднозначно…

– СССР исчезнет? Ты шутишь? – побледнел Артур.

– Я не шучу. Я все это пережила, все эти… изменения. Иногда было очень плохо. Потом получше… Но дело не в этом, не только мы, весь мир как будто сломается потом.

– Что, будущее настолько страшно? – вздрогнул он.

– Ну, как сказать… Кто-то от перемен выиграл, кто-то нет. Но тех, кто не выиграл, мне кажется, больше. Это очень долго и сложно рассказывать.

– Но почему сложно? – удивился Артур. – Ты же, как я понимаю, была свидетелем этих событий, ты все видела своими глазами.

– Все видят жизнь по-разному и по-разному толкуют ее. Ну и с информацией проблемы.

– Ее скрывают? – напрягся он.

– Нет. Ее стало слишком много. Поди разберись, где фейки, а где реальные новости.

– Фейки? – переспросил он. – А, ну да… понял.

– Я не считаю социалистический строй, который здесь и сейчас – идеальным, но он мне нравится больше остальных.

– Я думал, что в будущем люди поумнеют и сделают жизнь лучше, – заявил Артур.

– В чем-то жизнь станет лучше, я не спорю, – согласилась я. – Технологии, прогресс в науке, сотовая связь, нейросети появились…

Артур, услышав о науке, буквально взвился:

– Ты мне все расскажешь? Про эти новые изобретения!

Он даже как будто забыл, что ему угрожает гибель!

– Да, – сказала я. – И я кое-что сумела переправить сюда из будущего, Николай мне помог. Некоторые устройства.

– Когда?

– Когда я покажу их тебе? Давай позже, – устало сказала я. – Меня эти разговоры ужасно выматывают, если честно. И тебя тоже, ты слишком нервно реагируешь, вот прямо весь издергался! Такое количество новой информации никому не пойдет на пользу.

– Хорошо, понял тебя, – вынужденно, очень неохотно согласился Артур. Потом вдруг повернулся и посмотрел на меня внимательно: – Но ты совсем не похожа на старушку.

– А я не знаю, кто я теперь, – пожала я плечами. – Я не похожа на саму себя, я психологически и физически другая какая-то. Я реагирую иначе на внешние раздражители, я думаю иначе, я даже бегаю теперь иначе!

– Когда мы еще встретимся? – нетерпеливо спросил он. – Я могу сегодня после шести…

– Нет, – перебила его я. – Встретимся через три дня.

– Почему так долго?! – взорвался он.

– Потому что информация должна перевариться. Ее будет очень много. Не всякий мозг и не всякая психика выдержат такой информационный удар. Ну и ты должен выработать в себе твердый характер и уравновешенность, помнишь?

– Помню, – ответил Артур, глядя мне в глаза. – Я постараюсь держать себя в руках. – Встретимся через три дня. Здесь же?

– Нет, лучше в другом месте. И еще лучше, если никто не будет видеть нас вместе. У меня репутация серьезной девушки, которая думает только об учебе, а не о мальчиках.

– Слушай, но по легенде тебе сейчас девятнадцать лет, это серьезный возраст! Ты уже о замужестве должна думать. Или ты из себя тут «синий чулок» пытаешься разыгрывать? Ты не похожа на «синий чулок», я тебе честно скажу. Ты красотка. – Он помолчал, потом добавил со странной улыбкой, разглядывая меня: – Похожа на актрису из «Шербурских зонтиков», как ее… Она играла Женевьеву.

– Катрин Денев, – вспомнила и я. – Что, я правда на нее похожа?

– Да. Зачем мне лгать? – пожал он плечами. Потом добавил все с той же странной улыбкой: – Ты ведь знаешь, перед смертью люди не лгут.

– Ты не умрешь! Обещай слушаться меня… Нет, не так, обещай сдерживать свой характер.

– Обещаю. – Он взял мою руку, пожал ее. – Спасибо. Я не дурак. Если ты так хочешь спасти меня, если от меня зависит долгая жизнь и здоровье моих родителей, судьба Кольки – то я постараюсь…

Все-таки Артур являлся по-настоящему интересным человеком. Живым и действительно умным. Я недаром была в него влюблена в юности и потом еще много лет не забывала о нем. И Николай не зря так бился над открытиями брата, совершенствовал их, дорабатывал.

И силу мужского обаяния Артура тоже нельзя отрицать.

Признаюсь, поначалу меня немного смешило то, как выглядели в эти годы именно мужчины. Клеш, длинные волосы, бакенбарды у многих, шляпы… Внешний вид мужчин казался мне комичным. Ведь подобные прически и одежда уже устарели. Но потом ощущение того, что находишься внутри какого-то ретросна или полузабытого старого кино у меня исчезло, я привыкла к моде конца семидесятых. И смогла разглядеть людей, увидеть в них ту красоту, которая не зависела от формы одежды и длины волос.

А что мода… Ведь наверняка мода первой четверти двадцать первого века покажется кринжем тем, кто будет жить в последней четверти того же века. Как и само это словечко – «кринж». Да, я, несмотря на свои шестьдесят три года, была в курсе того сленга, который использовала молодежь той эпохи, из которой я сбежала в прошлое.

Мы с Артуром ушли со стадиона не вместе, он первым, домой, а я отправилась на площадку за стадионом, где играли в «городки». Несмотря на ранний час, там уже столпились любители этой старинной забавы.

Почему о ней забыли в будущем, кстати? Увлеклись чужим (чуждым) боулингом, хотя принцип этих обеих игр (городки и боулинг) был примерно одним и тем же? У городков и боулинга много схожих черт: это довольно спокойный темп соревнований, цели, да и сама организация игрового процесса.

Ну ладно, времена тогда были сложными, переходными, когда у нас популяризировали боулинг, людям хотелось чего-то новенького, но почему потом, в конце первой четверти двадцать первого века, когда стало популярным возвращение ко всему нашему, вдруг заговорили не о возрождении игры в «городки», а о каком-то чужом и чуждом гольфе, например?

…В городки на специальной площадке за стадионом играли вполне взрослые мужчины, было несколько подростков, женщины стояли в стороне, но потом включились в процесс. Мне тоже дали поучаствовать, я даже увлеклась. Несколько раз очень удачно бросила биту, выбив фигуры с кона. Правда, один раз заступила за планку и тот бросок мне не засчитали.

Когда я шла домой, то все думала о том, как заставить Артура разлюбить Валерию. И возможно ли вообще управлять чувствами другого человека? Мои знания об НЛП, о проникающей в мозг рекламе, о технологиях, влияющих на поведение человека и вообще на общественное поведение не являлись такими уж обширными. Я интриговала скорее инстинктивно, по наитию.

На что же я рассчитываю, растягивая наши встречи с Артуром? А я предполагаю, что после наших разговоров, особенного сегодняшнего, Артур будет думать не о Валерии, а о тайнах будущего. Он изобретатель, увлеченный наукой человек – а значит, его можно «соблазнить» именно рассказами о технических новинках.

И пока голова Артура будет всем этим занята, о Валерии он не станет вспоминать. Если подавать информацию медленно, постепенно, то есть шанс, что увлечение Валерией у Артура угаснет.

Этот способ влияния на Артура казался мне самым продуктивным. Не собой же – новой, молодой и красивой – его увлекать! Нет, специально жертвовать собой и своими чувствами я не хочу.

У Бабани на сегодняшний день были планы.

Она опять поставила тесто – но на этот раз собиралась печь блины. Со стопкой блинов мы должны были во второй половине дня отправиться к моей маме и Лене-прошлой. Повод – отметить очередную годовщину смерти моей бабушки Муси, лучшей подруги Бабани.

Блинов должно быть много – чтобы хватило на всю нашу компанию из четырех человек, ну и надо еще угостить Севастьяновых.

В этой соседской вежливости имелся свой резон, не только дружеский, но и чисто человеческий. Каково это – полдня нюхать чужие ароматы с кухни? Угостить добрых соседей надо обязательно.

Я подключилась к процессу жарки блинов.

Бабаня пекла их сразу на трех (для скорости) чугунных сковородках, перед каждым блином она макала половинку сырой картошки, наколотой на вилку, в подсолнечное масло, а затем смазывала ею сковородку. А на готовый блин, уложенный на тарелке в стопку, бросала небольшой кусочек сливочного масла.

Я не удержалась, в процессе выпекания съела несколько блинов.

Это было вкусно до невозможности, и я даже не думала о том, полезно это или нет. Да уж полезнее, думаю, рафинированной муки из будущего и «сливочного» масла, в котором трансжиров больше, чем натурального продукта.

Ну и в самом факте вечных мучительных раздумий над тем, насколько полезна та еда, которой наполняешь свой желудок – тоже ничего хорошего. Психосоматика со всеми этими переживаниями, разъедающими изнутри организм, влияет на пищеварение не меньше, чем «химия» в продуктах. Если уж есть – то хотя бы любя ту еду, которую поглощаешь, а не терзая себя сомнениями – яд это или не яд и каковы могут быть последствия…

Под конец я так наловчилась, что пекла блины уже сама, успевая следить за тремя сковородками, а Бабаня сидела на табуретке в углу кухни и с расслабленной улыбкой и немного расфокусированным взглядом наблюдала за мной.

Потом мы торжественно понесли угощение Севастьяновым. Супруги ахали, охали, благодарили за блины и восхищались моими кулинарными способностями. Говорили, что мне как потенциальной жене цены не будет.

Тут я, немного в сторону и без привязки к блинам, замечу, что Севастьяновы считались людьми очень небедными. В свое время, до пенсии, работали в организации, которая называлась Госплан, ну и дядя Сеня – ветеран, у него были льготы, что совершенно заслуженно.

Как они питались: рано утром тетя Клава шла по магазинам, покупала к завтраку граммов по двести–триста свежайших сыра, колбасы, доставленных прямо с пищевого комбината… Покупала хлеб, только что привезенный из пекарни.

И тут я опять о том, что пыталась растолковать перед тем Артуру: продукты в этом, текущем времени, моем нынешнем настоящем не хранились долго, консервантов в них почти не было. И да, за вкусностями приходилось «охотиться» – помнить о времени завоза, например. Свежий вкусный товар разбирали довольно быстро, особенно по вечерам, когда люди шли с работы. Но по утрам в магазинах особых очередей не наблюдалось, и нужные продукты почти всегда были в наличии. Когда «выбрасывали» сосиски, то их, например, очень быстро расхватывали. Любимый всеми продукт! И тогда в одни руки давали не больше килограмма. Чтобы всем хватило.

Каждый населенный пункт СССР был отнесен к одной из четырех «категорий снабжения» (особая, первая, вторая и третья), именно поэтому у многих были разные представления о жизни тогда.

Были и спецраспределители для номенклатуры. Если бы я могла изменить что-то в этом времени, то пересмотрела бы и откорректировала бы категории снабжения и закрыла бы все спецраспределители. Устранила бы саму возможность купить что-то «с черного хода», по блату.

Хотя люди советского времени не боялись говорить о такой проблеме, хватало фильмов на эту тему: «Ты мне, я тебе», «Блондинка за углом», в сериале «Следствие ведут знатоки» постоянно упоминали о блате как об отрицательном явлении.

Многих в советские времена выручало свое хозяйство – стоило вспомнить, как в фильме «Три тополя на Плющихе» героиня везла в город на рынок чемодан мяса. А один из героев «Берегись автомобиля» выращивал на продажу клубнику.

В любое время были свои способы выжить. Даже в мутные девяностые.

Так вот, сейчас я вновь попала в то время, когда в магазине можно было купить всего лишь двести граммов «докторской» – чтобы спокойно съесть ее свежей на завтрак.

Время «колбасных электричек» начнется позже, с начала восьмидесятых. А с середины восьмидесятых наступит эпоха талонов – вот тогда люди начнут все скупать и запасаться, а бутылка водки станет валютой.

…Мы с Бабаней наконец отправились к маме и Лене-прошлой. С собой захватили блины, положив их между двух тарелок и замотав эту конструкцию в старый чистый платок.

Мама же сделала салат оливье и поставила на стол недопитую с Пасхи бутылку кагора, которую в свое время принесла ей Бабаня.

Но я сразу отказалась от кагора, сказала, что у меня от любого алкоголя начинается аллергия и по телу идут волдыри. И коротко, но очень красочно описала, какие именно у меня могут быть волдыри и сколь долго они не проходят, и какие страдания мне доставляют.

Бабаня подумала и, глядя на меня, заметила, что и она пить не станет. Потом добавила, что покойная Муся (моя бабушка) и без того радуется на небе – что мы помним ее и собираемся вместе.

Лена-прошлая тоже отказалась от кагора, призналась, что не любит его вкус. Только мама налила себе в рюмку вина, но отпила из нее лишь глоток.

Мы ели блины и вспоминали бабушку Мусю.

А потом в дверь позвонили, и мама отправила Лену-прошлую посмотреть, кто там пришел.

Лена-прошлая, то есть я в юности, отличалась легкомыслием и одновременно покорностью. Она спросила через дверь: «Кто там?», а ей ответили – «Свои». Вот она, то есть я в прошлом, и открыла дверь.

И впустила в квартиру своего (моего) папашу.

Когда отец вошел на кухню, я сразу все вспомнила. И почему было ошибкой открывать ему дверь.

Отец два раза смог «прорваться» к нам домой – когда я была еще в первом классе, и вот тогда (сейчас) – когда заканчивала школу, перед своим восемнадцатилетием. Все остальные встречи с ним происходили на улице, где он подкарауливал нас с мамой. Но, к счастью, это происходило нечасто.

Мой отец отличался скандальным характером, он любил «вынимать душу», по выражению моей мамы, и доводить всех окружающих до слез, истерик и скандалов. Ну, кроме тех людей, от кого зависел, от вышестоящего начальства, например. Вот тогда он вел себя безупречно… Почему мама вышла за него? Да потому что поначалу он тоже вел себя безупречно и показался маме ангелом.

Никаких особых плюсов от своей скандальности отец не выиграл. Богаче и счастливее не стал, к концу жизни растерял почти всех близких и друзей. В чем был смысл его вредного характера?

Я, кажется, это поняла, но очень поздно.

Отец дожил почти до девяноста и ничем особо не болел. Он реально «вынимал души» у других людей, пил энергию окружающих. Настоящий дементор…

Так вот, в тот день, сорок шесть лет назад, когда он попал к нам с мамой в квартиру, все происходило примерно так же – присутствовала Бабаня с блинами, на столе стояла бутылка кагора. И я открыла ему дверь, услышав волшебное слово «свои».

Отец в тот день, в прошлом, долго и надрывно вещал за столом, как ему тяжело платить алименты на меня и какое счастье, что скоро все это закончится вместе с моим совершеннолетием. Подкалывал маму, меня, Бабаню, немного проехался по покойной свекрови – бабушке Мусе. Назвал маму алкоголичкой, меня – слабоумной, Бабаню – убийцей собственного сына Володи, потому что она каким-то образом его «недосмотрела». Под конец мы все рыдали, а когда отец ушел, я еще и поссорилась с мамой – она меня обвинила в том, что я его впустила. Ну мало ли кто там скажет «свои», что теперь, всем дверь открывать?

А я тогда, в прошлом, обиделась на маму – ну я же не нарочно его впустила, а так получилось! И потом всерьез считала себя ни на что не способной дурочкой.

Бабаня, думаю, после того обвинения запила тайком еще сильнее, в результате чего сгорела быстрее. Ну вот такие были последствия от того визита отца.

Я все это быстро вспомнила и обрадовалась, что сегодня здесь в гостях я и, возможно, скандала не произойдет, и отец попридержит свой язык.

Но нет, чуда не случилось. После короткого приветствия, разговоров о том, о сем, отец приступил к «действу».

В этот раз он начал с меня. С меня нынешней, то есть с Алены Морозовой, Бабаниной родственницы.

– А, так это твоя родня из Кострова? – косясь на меня хитро и радостно, обратился отец к Бабане. – Слышал. Красотка. Блондинка. Шустрая! Приехала, и с ходу ей прописка… В писательши хочешь идти? А отчего же не в актрисы, Аленушка? – пропел он, глядя мне в глаза. – С твоими данными только туда.

И тут он начал распространяться, что еще можно сделать с моими данными. Потом плавно перешел к Бабане – как неразумно она сделала, что приютила меня, и теперь понятно, какая ждет Бабаню старость рядом с приезжей нахалкой. И тут его взгляд упал на бутылку кагора, почти пустую. А рюмка, почти полная, как раз стояла перед мамой. О, так это прекрасный повод поговорить о начинающемся алкоголизме мамы! Все, как тогда, как в прошлом… Отец радостно осклабился:

– Господи, Лидуська, ты что, одна всю бутылку сейчас выдудила? Ну, сильна, сильна, горжусь тобой. Теперь понятно, почему Вениамин от тебя в Биробиджан сбежал и там помер.

Мама не просто побледнела, она посерела. Бабаня куда-то исчезла незаметно, наверное, сбежала на кухню. Лена-прошлая готова была вот-вот расплакаться.

– Прекратите немедленно, – сказала я спокойно, обращаясь к отцу.

– Что? – вздрогнул он. Кажется, не ожидал, что здесь ему могут сделать замечание.

– Прекратите, я говорю, – спокойно повторила я.

– Да ты кто такая… – Отец начал наливаться малиновым гневом. – Яковлевна, ты где? Слышь! Ты у себя такую хамку в доме приютила, да? Отвечай! – крикнул он. – Яковлевна, ты в курсе, что она тебя тоже скоро заткнет, будешь в уголке сидеть и не вякать?

– Прекратите немедленно, – упорствовала я.

Лена-прошлая вдруг посмотрела на меня, а затем, словно набравшись решимости, тихо произнесла, обращаясь к отцу:

– Папа, уходи.

– Что-о? – повернувшись к ней, широко открыл глаза отец и даже как будто обрадовался.

– Уходи. Мы тебя не звали! – Голос Лены-прошлой вдруг обрел твердость. – Мы бабушку Мусю поминаем, и ты тут лишний.

– Кому ты замечания делаешь, отцу?! – Папаша попытался изобразить скорбное изумление, но никто в комнате не отреагировал на его ужимки. И вот это было плохо. Потому что без реакции публики отец просто не мог.

И тогда он дал Лене-прошлой подзатыльник. Судя по движению его ладони – не болезненный, чисто символический скорее.

Тут надо заметить, что мама меня никогда не била, хотя в те времена нашлепать непослушного ребенка было в порядке вещей.

Поэтому от жеста отца мама мгновенно вышла из себя – она побледнела, лицо у нее задрожало, она встала на подкашивающихся от приступа гнева ногах, явно собираясь наброситься на незваного гостя… И вот после такого, думаю, отец бы в ответ ударил и ее. А потом еще и обвинил бы ее в том, что мама напилась и стала распускать руки, а он всего лишь дочь воспитывал, дал той обычный отеческий подзатыльник.

Я не могла допустить, чтобы отец ударил маму. Оглядела стол – ничего такого, что могло бы стать угрозой ему. Кинуть в отца тарелкой? Блином или остатками салата ему в лицо? О нет, это его только раззадорит… Ни ножа, ни вилки.

Я схватила бутылку вина с остатками кагора, обернулась и молниеносным движением разбила ее о подоконник из мраморной крошки. И с этой «розочкой» наперевес пошла вокруг стола – к отцу, отвлекая его от мамы и от Лены-прошлой.

Мы с отцом смотрели друг другу в глаза.

– Я тебя не боюсь, – сказала я отцу. – Ты гад и пьешь кровь у людей, но со мной такое не пройдет.

– И что ты со мной сделаешь? – нервно хихикнул он.

– Физиономию твою испорчу, – ответила я, выставив перед собой разбитую бутылку.

Отец явно собирался мне что-то ответить, но потом словно передумал, дерзкий огонь в его глазах таял. Он испугался меня!

А потом вдруг бросился бежать из комнаты.

Я стояла с «розочкой» в руке и как будто оцепенела. Тихо стонала мама, прижимая к себе Лену-прошлую.

А потом я увидела Никитина. Он влетел в комнату, таща перед собой упирающегося папашу. Но тут же выпустил его, увидев меня с этой дурацкой «розочкой» в руках. Из коридора что-то кричала Бабаня.

Папаша удрал, и Никитин теперь смотрел только на меня.

– Алена, положи на стол бутылку, – сказал он, и я послушно положила ее. – Вот так… Молодец. Идем со мной, поговорим.

Он повел меня за собой.

Я увидела в коридоре Бабаню. Оказывается, она не пряталась на кухне, а отправилась за помощью.

Сжав губы, она перекрестила меня, затем сама перекрестилась:

– Уф, ушел ирод, папашка Ленкин. Если б не привела я чичас Станислава Федорыча, неизвестно, чем дело бы кончилось.

– Молодец, Яковлевна, ты правильно сориентировалась, – похвалил ее Никитин. – Мне только вот с Аленкой надо поговорить…

Участковый потащил меня за собой. Вытолкал на лестницу, почти бегом спустился со мной на этаж ниже.

– Алена, что ты делаешь?! – резко развернул он меня к себе в полутемном закутке.

– Так отец хотел маму ударить… – Я не заметила, что проговорилась. Впрочем, Никитин пропустил и «маму», и «отца» мимо ушей, наверное, воспринял их как – «маму и отца Лены».

– Ты бы себя под статью подвела! Надо было сидеть тихо, не разговаривать с ним, не перечить… Сам бы ушел! – яростно прошептал Никитин и вдруг обнял меня. Уткнулся мне губами в ухо: – Я как чувствовал – до беды дойдешь, отчаянная.

И мне вдруг стало так хорошо в его объятиях. Какое-то незнакомое ощущение радости и азарта. И почему-то покоя. Я как будто оказалась дома наконец.

Я обняла Никитина, потянулась и поцеловала его.

Мы стояли и целовались в полутемном подъезде, за лифтом. И это было такое счастье…

– Стас…

– Как ты меня назвала? Как она меня назвала? Я не ослышался?

– Стас. Ты – Стас, – прошептала я.

Он смеялся тихо и ликующе и покрывал мое лицо поцелуями. Кажется, он тоже был рад и счастлив до невозможности.

– Что же такое творится, люди добрые… Как ты сказала? – нетерпеливо перебил он меня, целуя. – Как она меня назвала?

– Стас! – отзывалась я.

Он целовал меня так, что у меня закружилась голова. Если бы Никитин не обнимал меня сейчас, то я бы просто упала.

– Что же делать… я не должен. Но как от нее отказаться? Это невозможно, невозможно, невозможно… – опять череда быстрых, жадных поцелуев после каждого слова.

– Стас. Стас! – закрыв глаза, шептала я. – Еще.

Он тихо смеялся. Ахал, ужасался. Восхищался. И меня тоже растрогали и восхитили его реакции на то, что я называла его теперь по имени.

И вдруг осознала, что то, что я сейчас испытываю к нашему участковому, называется любовью.

Я была уверена, что перехитрю время и людей, но меня перехитрила любовь. Если я и предполагала что-то романтическое, то это только отношения с Артуром (да и то не факт, что они бы случились).

Но наш участковый Станислав Федорович Никитин мной никогда не учитывался. Да я вообще о нем не помнила, не знала, проникая в прошлое.

А теперь вот влюбилась в него.

Мы с ним целовались столь страстно и самоотверженно, что я не знаю, каким бы случилось продолжение. Но в это время в лифтовой шахте что-то дрогнуло, зашуршали снизу доверху провода – кто-то из жильцов вызвал лифт.

Никитин мгновенно взял себя в руки, отстранил меня. В его взгляде еще мелькало искрящееся безумное счастье, когда он качал головой:

– Нет. Так нельзя. Аленушка, опомнись. И я должен… я должен все это прекратить. Так нельзя. Все, иди наверх, тебя ждут. Скажи, что я с тобой провел беседу и ушел за Ленкиным отцом, поговорить теперь с ним. Чтобы он больше сюда не приходил…

– А ты вернешься, Стас?

– К тебе? Нет. Нет, я сказал. Нехорошо взрослому женатому мужику девчонке голову морочить, – неожиданно жестко произнес он с настоящими милицейскими интонациями. И огоньки в его глазах погасли.

Он быстро побежал по ступеням вниз.

Мы договорились встретиться с Артуром в саду имени Баумана.

Начало июня, но было холодно, всего градусов пятнадцать, наверное, и с утра шел противный дождь. Я в плаще, резиновых сапогах, на голове платок розового цвета из легкой прозрачной ткани с особым переплетением нитей (из «газа», так эту модную ткань называли), платок концами завязан у меня под подбородком. Когда я выходила из квартиры, то посмотрела на себя в зеркало – и правда, похожа на юную Катрин Денев в фильме «Шербурские зонтики».

Я заметила Артура еще издалека. На нем были широкие брюки, толстый свитер. Над головой – черный матерчатый зонт, очень большой. Как интересно: оказывается, я могла прекрасно разглядеть фактуру всех тканей, величину вязки… Когда я подошла ближе, Артур сложил зонт – дождь, кажется, уже закончился. Вблизи я видела не хуже, смогла разглядеть без напряжения все мелкие детали внешности Артура: морщинку у него между бровей, царапину на щеке, оставшуюся, вероятно, после бритья. Превращение меня в молодую шло медленно, постепенно, и я даже не сразу замечала в себе эти перемены. Это что, мое зрение незаметно и плавно стало зорким? Какие еще открытия ждут меня?

Гуляющих в этом маленьком парке в этот час почти не было – будни, да и погода не располагала. Дети уже разъехались на свои дачи, на дачи от детского сада, в пионерские лагеря.

«Ракушка» летней эстрады, такая знакомая…

Мы с Артуром, не сговариваясь, по ступеням поднялись на обзорную площадку на холме, внизу которого находился каменный грот. Снизу нас не было видно, и вход на площадку тоже хорошо просматривался. Если еще кто решит сюда подняться – мы сразу увидим.

Мы сели на скамейку под деревом, раскинувшим свои ветви шатром над нами.

– Сколько лет, нет, десятков лет, этот грот и эта площадка сверху провели в разрухе… – заметила я. – Потом грот отреставрировали. Это самый милый маленький парк в Москве… а ты в курсе, что на эстраде здесь еще Утесов выступал? И Аркадий Райкин?

– В курсе. Грот был в разрухе? Кто его разрушил? Да что у вас там вообще такое произошло, в будущем? – возмутился Артур. – И почему развалился СССР?!

– Расскажу, все расскажу, но это отдельная тема, – буркнула я. – Очень непростая.

– Ладно. Потом так потом. А ты что, сегодня с пустыми руками? – разочарованно сказал Артур, оглядывая меня. – Обещала ведь что-то принести, показать… из будущего.

– И принесла, и покажу. – Я достала из кармана смартфон, протянула его Артуру.

– Что это? – с любопытством спросил он, вертя смартфон в ладонях, разглядывая его.

– Прикоснись к экрану… да. Да, это экран. Прикоснись кончиками пальцев. Ничего, да? А теперь я… – Я взяла смартфон. Прикоснулась подушечкой большого пальца к экрану. Тот вспыхнул. – Видишь? Разблокирован по отпечатку пальцев! Моих.

– Интересно… Это что, вроде телевизора? – с недоверием спросил Артур.

– Это всё. Буквально – ВСЁ! Я бы обозначила этот предмет как мобильный телефон, но это не совсем верно. Есть разница между мобильным телефоном и смартфоном. Мобильник – это просто средство связи. Беспроводной телефон, то есть.

– Знаю про такое, уже кое-где применяется, – кивнул Артур. – Тут ты меня не удивила…

– А вот смартфон – он уже как компьютер. Ты слышал про такое?

– Про компьютеры? Конечно, слышал, – усмехнулся он. – За кого ты меня принимаешь? Хотя, если честно, в наше время чаще используют слово «ЭВМ».

– Прости. Короче, это у меня смартфон. Он и как средство связи, и как фотоаппарат. Еще им можно снимать видео… То есть он и как кинокамера! С его помощью можно слушать музыку. Получается, это еще и… как проигрыватель, магнитофон, понимаешь?

– Ничего себе… – пробормотал Артур, не отрывая глаз от смартфона в моих руках. – Эта штука умеет делать снимки? Хотя тоже не удивила, я знаю про мгновенный фотоаппарат «полароид»…

– Немного не то… Посмотри на меня. – Я подняла смартфон. Сфотографировала Артура. Потом открыла его фото на экране. Увеличила фото пальцами, затем уменьшила. – Фото готово за секунду. И его можно тут же послать друзьям, которые живут на другом конце земного шара, и они его сразу же и получат. Можно отредактировать фото. То же самое можно проделать и с видеороликом… Говорить можно по видеосвязи с кем угодно и бесплатно еще благодаря мессенджерам. Что такое мессенджер? – несло меня. – Это программа для обмена мгновенными сообщениями в виде текста, фото, видео… В виде голосового сообщения! Я не знаю, как точно обо всем этом рассказать, я тебе своими словами все объясняю, как я это понимаю. Наверное, Николай поведал бы тебе это иначе, по-научному, если бы он решился вернуться в прошлое. Он умнее, он инженер. А я обычная тетушка – там, в будущем… Не самая продвинутая, как у нас там говорят. Рассказываю про этот мобильный телефон, как понимаю.

– С ума сойти, – мрачно произнес Артур, глядя на экран смартфона и повторяя пальцами мои движения – то увеличивая, то уменьшая свое фото. – И что еще можно сделать с помощью этой штуки?

– Я тебе говорю – всё! – с азартом воскликнула я. – С помощью смартфона можно оплачивать покупки. Поездки в такси заказывать и оплачивать… пересылать и получать деньги одним нажатием на кнопку, если установлена банковская программа. В смартфон можно закачать электронные книги и потом читать их. Или слушать в аудиоформате… Как радиоспектакли! Смотреть кино, разные передачи… искать информацию, любую! Вообще любую, понимаешь?! Играть в разные игры, знакомиться. Работать! А, за здоровьем следить – мерить пульс, давление, что там еще… Там вроде еще разные датчики нужны, но это мелочи. Следить за соцсетями! Ой, нет, про соцсети тоже потом… С помощью смартфона можно учиться – например, смотреть и слушать разные онлайн-курсы. А новости? Уже не нужны газеты и журналы. Не надо ждать выпуска программы «Время» – все новости уже тут! Чуть что случилось в мире – а оно уже в новостях. Понимаешь?

– А как же газеты, журналы? – спросил Артур.

– Они еще остались в нашем мире. Но их совсем мало… они уже не нужны. Бумага – это архаика.

– Дорого? – вдруг спросил он.

– Что? А, поняла, сколько стоит такая вещь, как смартфон, – догадалась я. – По-разному. Это как с машинами – есть «Запорожец», есть «Жигули», есть «Волга»… и есть «Чайка». Но нет, смартфон покупают не по цене автомобиля, конечно. В наше время у каждого, представляешь, у каждого человека практически без исключений – есть вот такой смартфон. Не знаю, получится ли установить твой отпечаток на нем. Но я тебе скажу код от смартфона. По нему ты тоже сможешь пользоваться им.

И сказала Артуру код.

Артур попробовал использовать код для входа, у него это получилось сразу, впрочем, ничего сложного тут и не было. Он вертел в руках смартфон, а потом вдруг отдал мне его и лег рядом на скамейку с безнадежным видом, закинул руки под голову.

– Эй, ты чего? – опешила я.

– Как скучно мы здесь живем, – усмехнулся он. – Почти пятьдесят лет ждать этого чуда! Господи, Алена, как ты согласилась покинуть это прекрасное будущее и вернуться в наш каменный век! Не понимаю. Это же счастье – когда вся информация доступна и можно общаться с кем угодно.

– Уточню – общаться в любое время и отовсюду. Хоть сидя в туалете… беседовать с приятелем на другой стороне Земли, – тоже усмехнулась я. – Эти телефоны, и особенно смартфоны – оказали глубокое влияние на общество. Это тебе не бумажные телеграммы или письма, которые надо посылать… идти для этого на почту, например.

– Ты меня убила, Алена, – невесело засмеялся Артур, – особенно фотоаппарат в этой игрушке. Вот как мне теперь заниматься фотографией, а? Покупать пленку, проявлять ее, в полной темноте печатать снимки… После того как я узнал, что фото можно сделать мгновенно!

Мне вдруг стало не по себе. Кажется, я немного переборщила с рекламой смартфонов и описанием будущего… Надо срочно все исправить.

– Это не вся правда о будущем, – серьезно произнесла я. – Ты удивишься, но развитие технологий и то, что обычные процессы стали такими стремительными – все это не сделало людей счастливее. Ты думаешь, люди стали умнее, и все там, в будущем, совершают научные открытия? Ха! Люди смотрят по телефону дурацкие видеоролики. Публикуют фото и видео котиков. Смотрят сиськи, то есть порно… – смутилась я. Но тут же спохватилась: – Ой, про котиков беру свои слова обратно – это важно, я в будущем подписана на десять каналов с котиками, регулярный просмотр видео с котиками умиляет и успокаивает нервы.

Артур сел и с изумлением посмотрел мне в глаза.

– Алена, какие еще котики?

– Обычные котики, шерстяные. Мяукающие, с лапками. Котиков любят все.

– Ты шутишь?

– Нет. Это я к тому, чтобы ты не слишком уж восхищался будущим. Развитие технологий поражает, но… не все столь радужно. И этот мир, в котором я нахожусь сейчас, нравится мне больше.

– Ты точно шутишь, – утвердительно произнес Артур.

– Нет. Не все то золото, что блестит. Время в какой-то момент сломалось, пошло куда-то не туда, и надо его починить. Кроме котиков, разумеется! Котиков не трогаем! – Я помолчала. – Это долго рассказывать, но, если ты готов меня слушать – я объясню тебе все.

– Попробуй, – напряженным голосом произнес Артур.

– Ну вот смотри, – начала я. – Да, смартфоны – это главный источник развлечений людей будущего. Благодаря этим устройствам люди наслаждаются музыкой, просматривают фильмы и сериалы, играют в увлекательные игры и проводят время в социальных сетях (но о них потом, ты помнишь). Смартфоны предоставили людям бесконечное разнообразие развлечений прямо в их кармане… А люди взяли и поглупели. Не соединились, а разобщились. Разучились общаться! Представь себе картинку: метро, люди сидят, уткнувшись в свои телефоны. Или к имениннику пришли родные: все сидят за столом, уткнувшись в телефоны. Дети собрались у товарища в гостях, ты думаешь, они стали играть вместе? Ха! Дети сидят, тоже уткнувшись в свои телефоны. Во всем есть плюсы и минусы, Артур! Другой момент. Каждый шаг человека теперь под контролем. Никуда не скрыться, в системе остается виртуальный след – что человек покупал, какие комментарии писал, куда ходил, ну, любое действие становится известным системе. Большой Брат знает о нас все, все наши персональные данные. Что еще плохо? Реклама замучила! Реклама в будущем лезет изо всех щелей, аж тошно. Короче, люди будущего запихали в смартфон всю свою жизнь, и теперь достаточно отключить им электричество, вырубить интернет – и они станут абсолютно беспомощными! Что такое интернет? Это… это сеть. В которую объединены все эти устройства, компьютеры и смартфоны. Система! Она хранит и передает информацию. Ну, как-то так. Понятно?

Артур внимательно смотрел на меня. Потом спросил:

– Что такое или кто такой этот Большой Брат, о котором ты только что упомянула?

– Это метафора такая из одной известной антиутопии. А, ты, наверное, не читал эту книгу… Хотя страшнее Большого Брата мошенники, которые научились воровать деньги в сетях у людей. Ты можешь себе представить виртуальное воровство? А ведь в будущем почти не пользуются наличными… Ой, кто-то идет! – Я быстро спрятала телефон в карман. И точно, на площадку поднялся какой-то старичок, сел на скамейку напротив и развернул газету. – И вообще… В двадцать первом веке стало очень модным снимать именно на пленочный фотоаппарат. Людям в кайф стало возиться с проявкой, печатанием и вот этим всем… Утверждают, что есть что-то живое, не цифровое, в пленочных фотографиях, душа в них есть!

– В кайф? Это словечко до сих пор в ходу? Н-да… Понятно. Я хочу узнать мир будущего лучше; как я уже понял, что он очень противоречив, – понизив голос, сказал Артур. – Ты обещаешь мне рассказать о нем, Алена?

– Конечно! – горячо согласилась я. – Встретимся еще через три дня и все обсудим.

– Ну что за дурацкие правила ты придумала! – с досадой произнес Артур. – Я же теперь места не найду, буду о твоем смартфоне вспоминать.

– Я просто стараюсь сберечь твою психику, – возразила я. – Это слишком большой объем новой информации, его надо переваривать постепенно, я уже тебе объясняла. Да, и в следующий раз я покажу тебе, как пользоваться уже планшетом. Это легко, там тоже интуитивно понятный интерфейс.

Артур вдруг улыбнулся. Это была обычная улыбка, веселая, и она ничуть не напоминала те иронические усмешки и ухмылки, что я видела на его лице раньше.

Эта искренняя улыбка очень красила Артура. Он вообще казался необычным внешне – эти темные, чуть вьющиеся волосы, карие глаза, длинный нос с горбинкой… Наверное, так проявлялись французские корни Дельмасов.

– Я была влюблена в тебя раньше, – вдруг призналась я. – В детстве, в юности. Долго потом вспоминала о тебе… Собственно, я проговорилась об этом Николаю на встрече выпускников. Сорок шесть лет спустя, представляешь? И вот тогда он мне и предложил вместо него отправиться в прошлое.

– Ты все еще любила меня? Любила столько лет спустя? – изумился Артур.

– Нет, конечно, – засмеялась я. – Так, наваждение, сон… Когда больше не о чем вспоминать. Я ведь и не жила, Артик, я работала, а в остальное время книжки читала.

– Артик… ладно, называй меня так. А когда ты оказалась в этом времени – что ты почувствовала? – с интересом спросил он.

– Что я к тебе почувствовала? – переспросила я и пожала плечами: – Ничего не почувствовала. Мне тут другой человек понравился.

– Кто?

– Не скажу! – засмеялась я.

– Вот непонятно… Ты старая. Но ты же красивая! Ты… – Он повернул меня к себе за плечи и стал напряженно вглядываться в мое лицо, словно тоже искал в нем что-то. – …В тебе как будто что-то неземное даже.

– Ладно, ладно, перестань, не то тебя Валерия будет ревновать! – запротестовала я и скинула его руки с плеч.

– Нет, погоди, – другим голосом произнес он. – Ты говорила, что была влюблена в меня в юности, так? Это значит, что сейчас Ленка из четвертого подъезда сходит из-за меня с ума?

– Да. И я уже провела с ней беседу. Велела ей выбросить тебя из головы и посмотреть в сторону Николая.

– Как – Николая? – немного растерялся Артур. – У него же жена в будущем, Наташа, да? Трое сыновей… ты сама говорила!

– Ну и что, – легко сказала я.

– Как что! Если Колька увлечется тобой, то есть Ленкой, то как же мои племянники, целых трое? Они что, не родятся?!

– Ну и что, – упрямо, даже мстительно повторила я. – Николай признался мне, что в это время, в школе, любил меня. А на своей Наташе он женился позже, от безнадежности. – Я подумала и добавила: – Скажи брату, чтобы он вел себя решительнее, что ли… Чтобы на выпускном он пригласил меня… ой, Лену, танцевать.

– Ты пытаешься изменить будущее? – серьезно спросил меня Артур.

– Да. И я хочу сделать себя прошлую счастливой.

– Но ты вычеркиваешь из реальности трех человек, будущих сыновей моего брата, ты меняешь судьбу его супруги! Это же… это же практически убийство. Убийство нерожденных. Разве нет? Ты читала Бредбери, кстати?

Он так и сказал – Бредбери, а не Брэдбери. Ну да, именно так раньше произносили фамилию писателя. И писали ее тоже через «е», а не через «э».

– А еще я хочу предотвратить твое убийство, – напомнила я. – Ты по-прежнему собираешься помирать? И правильно, нечего мир менять, помирай себе… Ой, нет, это ирония, если что! – спохватилась я. – Я понимаю, что ты пытаешься сейчас растолковать мне, и я даже отчасти согласна с тобой. И да, я читала Брэдбери и знаю, на что ты намекаешь. На тот его рассказ про бабочку из древнего мира. На бабочку наступили, и будущее изменилось. Причем почему-то в худшую сторону. Артур… но у нас другая ситуация. Нам всем судьба дает второй шанс, мы можем либо воспользоваться им, либо нет. Мы не убиваем никого, мы спасаем. Мы даем шанс появиться новым жизням, другим. Но подробнее – давай все-таки потом?

Мы с Артуром попрощались и разошлись в разные стороны, у парка имелось два выхода. Артур направился к тому, который вел к улице Карла Маркса (в 1990 году она была переименована в Старую Басманную), а я пошла на Новую Басманную. Там, в одном магазине, делали молочные коктейли ценой в десять копеек. Я любила эти коктейли какой-то болезненной, неукротимой любовью, сколько уже десятикопеечных монеток из клада под «большим дабл-вэ» было потрачено в этом магазинчике!

Во дворе нашего дома никого не было, старушки на лавочке не сидели, я встретила только девочку из второго подъезда, Милу, в пестром платье до колен, на ногах ее – белые гольфы, черные туфли с ремешком. Длинные распущенные волосы Милы – почти до пояса. Негустые, но приятного каштанового оттенка. Мила несла ведро, как будто с водой – полное, тяжелое.

А я вдруг вспомнила, как называется ткань, из которой было сшито платье Милы, – кримплен. Эта синтетическая материя появилась в Великобритании в лаборатории одной известной химической компании в 1946 году. Название ей дала долина Кримпал, где и располагалась эта лаборатория. Скоро в СССР был создан аналог этой ткани, получивший название лавсан. В шестидесятые и семидесятые кримплен был в моде в СССР.

Натуральные ткани – достаточно непрактичные, линяющие и мнущиеся. К тому моменту платья изо льна или крепдешина выглядели безнадежно старомодными.

А кримплен легко стирался, не мялся, не выцветал, не выгорал на солнце, не лоснился от носки, не давал усадки. Был разной фактуры – то гладким, то узорно-выпуклым.

На ощупь кримплен казался не очень приятным – довольно жестким, немного даже колючим и откровенно «синтетическим», аж до скрипа, если потереть материал пальцами. В такой одежде было очень жарко, поскольку материал почти не пропускал воздух и плохо впитывал влагу; кримплен склонен накапливать статическое электричество – снимая платье через голову в темноте, можно было порадовать близких треском разрядов, синими искрами и стоящими дыбом волосами.

Кроме того, одежда из кримплена очень долго сохла после стирки или намокания – купальники, к примеру, хоть и сидели по фигуре благодаря фактуре материала, но долго оставались мокрыми.

В эти времена купить отрез кримплена было сложно. Его «доставали». Люди часами готовы были стоять в очередях, ехали в Москву, Ленинград или в Прибалтику и штурмовали универмаги, в которых «выбрасывали» вожделенные вещицы.

Из отрезов шили платья, костюмы. А еще надвязывали рукава и подолы трикотажем. Это считалось стильным и красивым по тем временам.

Главное достоинство кримплена, эта непревзойденная износоустойчивость, его же и «убила» в результате. Скучно же годами ходить в одном и том же!

Скоро кримплен выйдет из моды.

Так вот, Миле, которую я встретила во дворе, было шестнадцать. Всегда застенчивая и молчаливая девочка… Я, попав в прошлое, с трудом ее вспомнила. Мила поздоровалась со мной, хотела пробежать мимо, спрятав лицо за «шторкой» своих густых и длинных волос, но я заметила, что в ведре у нее плещутся мелкие рыбешки.

– Ой, Мила, а что это у тебя там? – указала я на ведро.

– Да это мой дядя наловил, передал вот нам с мамой… я на Три вокзала сейчас ездила, – краснея, скороговоркой ответила она и скрылась в своем подъезде.

Я вернулась домой. Бабаня еще не пришла, Севастьяновы у себя смотрели телевизор. Судя по доносившимся голосам и музыке, шел фильм «Всадник без головы». Вдруг я вспомнила фразу из этого фильма: «Можно заставить лошадь прийти на водопой, но никто не может заставить ее пить».

Мне вдруг стало тоскливо. Получится ли у меня спасти Артура Дельмаса от смерти, сделать счастливыми Николая и Лену-прошлую, стать утешением Бабане, поставить на место собственного отца?

Я взяла с полки «Справочник Тобольской губернии», принялась его листать. Там было все о жильцах нашего дома. Николай считал эту информацию очень важной, дающей возможность для разных маневров. Я не понимала, как можно этим воспользоваться. Листала страницы, смотрела имена. Кто когда родился, женился, отчего умер…

Людмила Баранова. Дата рождения, дата смерти. Всего пятнадцать с половиной лет ей было отмерено судьбой. Сгорела у себя в квартире. На девушке вспыхнули разом одежда и волосы. Нечто подобное произошло когда-то и с актрисой Еленой Майоровой, которая тоже сгорела практически заживо.

Дата гибели Милы – сегодняшняя.

Холодок скользнул у меня между лопаток, стало трудно дышать.

И я вдруг вспомнила. Да, было такое. В лето моего выпускного в нашем доме девочка сгорела, на ней вспыхнула одежда и волосы, когда девочка готовила, стоя у плиты. Пожар не распространился дальше по дому, полыхнуло только в кухне.

Платье из синтетики сыграло свою зловещую роль. Кримплен после возгорания буквально расплавился на теле девушки, прикипел к ее коже, превратился в неснимаемый панцирь. Это горячее, липкое, расплавленное вещество вызвало у Милы локализованные и чрезвычайно сильные повреждения.

Мила погибла, два дня ее пытались спасти в больнице, но она получила слишком страшные ожоги.

Ее мать почернела от горя, потом, спустя много лет, куда-то уехала. А, ну вот так и записано в книге: «В 1987 году Полина Баранова отбыла в неизвестном направлении». Как я могла забыть эту историю? Впрочем, такие вещи и не хочется запоминать.

Я поставила книгу обратно на полку. Несколько секунд стояла неподвижно, затем бросилась из квартиры, даже не заперев за собой дверь.

Выскочила из своего подъезда, забежала во второй подъезд пешком, перепрыгивая через ступени, на тот этаж, где жили мать и дочь Барановы. Надавила на кнопку звонка. И давила ее до тех пор, пока дверь не распахнулась. На пороге стояла испуганная Мила. В халатике знакомой расцветки. То есть и платье «на выход» у нее было из кримплена, и халат из той же самой ткани… Вероятно, в их семью попал целый отрез этой ткани, из него сшили много вещей. Но шить из кримплена домашний халат? Это же чистая синтетика, кто ж такое дома носит…

– Алена, ты? – пролепетала Мила, краснея. – А что случи… – Она не договорила, в глубине квартиры что-то грохнуло, потом в коридоре стало странно светло, это на кухне вспыхнул огонь – отраженным оранжевым отблеском – он так проявился в коридоре…

Мила хотела броситься назад, но я ее удержала, цапнув за воротник сзади:

– Стой! Куда… В пожарную звони! – Я закрыла дверь на кухню. Мила дрожащими пальцами принялась крутить диск на телефоне. Продиктовала диспетчеру адрес, а затем мы с ней вышли на лестничную площадку, и я плотно прикрыла дверь, ведущую в квартиру.

– Мама ругаться будет, – прошептала Мила.

– А что там случилось? Отчего вспыхнуло?

– Не знаю, – потерянно ответила Мила. – Я рыбу чистила, хотела ее пожарить. – И она показала мне свои руки, все в рыбьей чешуе.

Из щели под дверью закурился дымок.

– Надо обойти все квартиры, предупредить людей, чтобы вышли! – предложила я.

…К счастью, скоро приехали пожарные, с грохотом промчались мимо нас, таща в руках шланг, ворвались в квартиру. Запах гари уменьшился. Жильцы, столпившиеся на лестнице и упорно не желавшие покидать дом, волновались:

– Так горим или нет? – кричал кто-то. – Вещи надо спасать?

– Нет, уже потушили вроде!

– Да что тут происходит?!

Из квартиры Барановых вышли пожарные, объявили, что пожар потушен, волноваться нечего. И надо соблюдать технику безопасности хозяйкам, которые готовят на открытом огне.

Мила рыдала, соседи шумели, скоро появилась Баранова-старшая (в платье из того же самого кримплена, той же расцветки и той же формы, только размера на три больше, чем у дочери), дала Миле звучный подзатыльник, а когда Мила сквозь рыдания принялась рассказывать, что она не знает, как все произошло, потому что в момент начала пожара она пошла мне открывать дверь, Баранова-старшая принялась орать уже на меня, что это все из-за меня произошло.

Я не стала ничего объяснять, оправдываться, просто просочилась сквозь толпу на лестнице, спустилась вниз, вернулась в нашу с Бабаней квартиру. Судя по доносившимся из комнаты Севастьяновых звукам – шли последние кадры «Всадника без головы».

Я в своей комнате села на кровать и опустила голову. Мне было страшно. Я ничего не понимала. Что же произошло, отчего возник пожар у Барановых? Я спасла Милу или, наоборот, стала виновницей этого происшествия – потому что отвлекла Милу, она покинула кухню, не уследила за чем-то и что-то там пошло не так?

У меня вдруг возникла мысль, что мое присутствие здесь как-то меняет реальность, но я не всегда и все могу исправить, а иногда делаю только хуже. Или одну ошибку меняю на другую.

Пришла Бабаня, захлопотала вокруг меня – не голодная ли я, не устала ли я, а почему возле дома пожарная машина стояла, сейчас вот только что уехала…

В этот момент в дверь позвонили. Это, оказывается, явилась Баранова-старшая. Мне стало еще тяжелее, когда я услышала ее голос в передней, мать Милы спрашивала у Севастьяновых:

– Аленка ваша где?

Через несколько секунд в комнату вошла без стука Баранова все в том же платье из кримплена ядовитой расцветки, грузно опустилась на стул.

– Алена, иди сюда, – позвала она. – Яковлевна, и ты иди.

Мы с Бабаней покинули мою комнату, сели напротив Барановой.

– Ну, что сказать… – начала та, глядя куда-то себе под ноги, в пол. – Милка рыбу собиралась жарить. Хотела в муке ее обвалять. Муки на доску насыпала много. Возле комфорки все стояло, – она так и сказала – «комфорки». – Включила ее, чтобы сковородка нагрелась. Ну что… – Она перевела дыхание. – Сверху половник на крючке висел, на стене. А у соседей за стеной полку вешали, оказывается. Они со своей стороны молотком стукнули, а с нашей – гвоздь отвалился, половник в муку бахнулся. И мука прямо на огонь словно пыхнула. И вроде небольшого взрыва случилось, мне так пожарные сказали, они потом ситуацию разбирали, отчего такое произошло, им же отчитываться надо, мало ли, плита неисправная, вдруг весь дом на воздух взлетит…

Бабаня перекрестилась. Я молчала.

– А рядом книга о вкусной и здоровой пище лежала, она тоже загорелась. Ну и занавеска тоже, и ложки там, другие половники, они все тоже деревянные… Но немного всего сгорело, да стена за плитой закоптилась, а так обошлось.

– Так вот чего пожарные приезжали, – опять перекрестилась Бабаня. – А к нам чего ж пришла, Поля?

– Аленка твоя в дверь позвонила, Милка к ней вышла, и в тот момент на плите все и вспыхнуло. Так-то мука не горит, но вот как ее тряхнуть, уронить в нее чего, чтобы она в воздухе облаком разлетелась, повисла рядом с огнем – так и взрывается словно, – пояснила Баранова. Говорила она с трудом, как будто едва ворочала языком. – Если бы Милка у плиты стояла, огонь бы прямо на нее перекинулся. Волосы могли вспыхнуть, она ж их под косынку забывала у плиты заправлять. Ну и халат на ей был синтетический. Пожарные сказали – загорелся бы сразу.

Она так и сказала – «на ей».

– Только ситчик на себе надо носить, – убежденно произнесла Бабаня. – Я всю жизнь говорю – только натуральное надо носить, а вы все – кримплен, кримплен… Тьфу.

– Мне десять метров кримплена сестра из Риги прислала. А так-то ткань красивая, броская, износу ей нет, не линяет. Ну только летом в ней жарковато, потею сильно. – Баранова оглядела свое платье. – Алена… ты прости, что я на тебя накричала, – продолжила она. – Если б не ты… Милка бы у плиты в тот момент стояла… да, а ты чего приходила-то?

– Хотела у Милы рыбу попросить. Посадила бы ее в банку. Как в аквариум, – произнесла я первое, что пришло мне в голову. – Я вашу дочь перед тем на улице встретила с ведром. С рыбой.

– У Аленушки уже дуб на окне растет, любит она природу, – важно произнесла Бабаня. – И рыба у ей бы тоже прижилась!

И она сказала – «ей»!

– Я вот думаю… – медленно произнесла Баранова. – Ну вот сгорела бы у меня Милка… а я-то как? У меня ж никого боле! Тебя Бог к нам сегодня послал, Аленка.

– Бог! – многозначительно подняла крючковатый палец Бабаня. – Точно! Я тоже это знаю.

– Ну, в общем, все хорошо, бывайте… – Тяжело ступая, Баранова вышла из комнаты.

Мы с Бабаней некоторое время сидели молча, глядя друг на друга.

– Может, аквариум тебе заведем? – спросила Бабаня. – А что, у многих чичас рыбки дома живут…

Я обещала подумать.

И вот странно – ночью я спала просто прекрасно. Думала, глаз не сомкну, так переживала из-за всей этой истории с Милой, но нет, мой организм легко пережил этот стресс. Причина этой легкости заключалась в чем? В моей вновь обретенной молодости или в том, что Николай поменял «настройки» во мне, сделал сильной и здоровой, не поддающейся разным хворям, в том числе и стрессам?

На следующий день случилось вот что – меня на улице опять «подловил» Никитин. Подъехал на своем «Запорожце» и велел садиться в машину. Я очень обрадовалась, когда увидела Никитина… Я хотела с ним встретиться, нестерпимо хотела, но сама бы ни за что не отправилась искать его первой. Вот такое поведение мне точно было свойственно, я всю жизнь боялась стать навязчивой. Возможно, именно поэтому в моей личной жизни и не случилось ничего интересного.

Мы с ним довольно долго ехали, затем остановились на каком-то пустыре, вокруг одни кусты.

Никитин некоторое время молчал, глядя на меня внимательно и строго, потом сказал:

– Алена, выйдешь за меня?

Признаюсь, меня этот вопрос обескуражил. Я была влюблена в Никитина, мечтала… о чем? Мечтала об объятиях с ним, поцелуях, вот как тогда, на лестнице, представляла возможное продолжение всех этих ласк и со всеми жгучими подробностями, но вот о браке с Никитиным я точно не мечтала, нет. Наверное, потому, что являлась уже человеком будущего, с другим мировоззрением, что ли. Но в 1979 году такой вопрос («выйдешь за меня?») перед тем, как начать воплощать все эти жгучие фантазии в реальности – совершенно логичный и правильный.

– Стас, ты же женат, – растерянно произнесла я.

Лицо у Никитина дрогнуло, когда он услышал, как я опять называю его по имени.

– Я сейчас заявление на развод подал, вот только что из ЗАГСа, – признался Никитин. – С женой туда ездили. Она сначала удивилась, когда я ее позвал наши отношения официально завершить, а потом обрадовалась. У нее уже там есть кто-то, только она почему-то шифровалась. Стеснялась, наверное. Ну, он ей не ровня, художник какой-то. – Сказав это, он вдруг помрачнел. – Я тебе тоже не ровня, я в курсе, ты, быть может, известной писательницей станешь, а я кто… Я обычный участковый.

Я взяла его руку и прижала ее к своей щеке. Никитин издал странный звук – как будто он то ли кашлял, то ли задыхался.

– Алена, я тебя люблю, – шепотом сказал он.

– И я тебя люблю, – обрадованно произнесла я.

– Ты выйдешь за меня?

– Да. Я согласна, – немедленно отозвалась я.

Он закрыл глаза и некоторое время сидел неподвижно. Потом очнулся, вздохнул глубоко. И сказал:

– Я хочу спасти тебя.

– Спасти? От чего именно? – немного насторожилась я.

– От всего и от всех. Ты как будто притягиваешь к себе что-то такое, неведомое… Я хоть и прочитал кучу книжек, но я не знаю, как это описать. Мистика это или не мистика, а фантастика – то, что происходит вокруг тебя… Ты здесь не так уж давно, а уже два раза я видел ситуации, в которых ты очень близко подходила, если можно так сказать, к краю пропасти. Ты рисковала и своей жизнью, и своей судьбой, своим будущим, своей репутацией.

– Ты про отца? – вдруг озарило меня. – В смысле, про отца Лены из четвертого подъезда? Когда я с «розочкой» на него пошла, да?

– Господи, Алена, я знаю, что он мерзкий тип, любого выведет из себя, но ты не должна была… ты бы лучше меня позвала на помощь. Вот мы все Яковлевну глупой старухой считаем – а нет, она и то тогда сообразила, что за помощью надо бежать. И тут я узнал про Барановых, как там пожар едва успели потушить. Ты пришла в ту квартиру, ты оказалась рядом с огнем, ведь ты тогда могла погибнуть, сгореть…

– Это случайность, совпадение! – воскликнула я.

– Нет, после двух таких случайностей я всегда настороже, знаю – произойдет и нечто третье. Нет, повторяю, я не мистик, в Бога не верю и во все эти суеверия тоже… Но, если ты будешь под моим приглядом, я тебя спасу.

– Так ты ради спасения на мне хочешь жениться? – вдруг обиделась я.

– Нет. Не только, – добродушно засмеялся он. – Какое же ты еще дитя… Я хочу на тебе жениться, потому что ты – чудо и счастье. И ни на кого не похожа. И ты тоже каким-то образом умудряешься всех спасать – и старую Яковлевну, и Ленку с ее матерью, и Милку Баранову… ну, представь, прихожу я к Полине Барановой, чтобы узнать, что у них тут приключилось, и она мне начинает рассказывать свой сон. У меня аж мурашки…

– Какой сон? – спросила я.

– Полине Барановой после того пожара приснился сон, будто ее дочь Людмила обгорела вся. Стала черной, черной… Мучилась два дня и потом умерла. И вот Полина стала жить одна, и было ей невыносимо плохо. Она словно целую жизнь в своем сне прожила, без дочери, представляешь? И Полина сказала мне, что если бы ты не пришла и не позвонила бы в дверь, а Милка не побежала бы тебе открывать – то так бы все и вышло. Милка бы сгорела.

– Никакой мистики, никаких вещих снов! Это пожарные испугали Полину. Они ей всю эту историю с возможными последствиями расписали, я сама слышала, – мягко возразила я.

– Ну да, возможно… – нехотя согласился Никитин. – Но я хочу тебя от всего оградить, как умею. Мы поженимся, ты будешь жить у меня. Яковлевну к себе заберем, это без разговоров.

– А где именно «у тебя» мы поселимся? – с интересом спросила я.

– У меня «двушка», я там с матерью живу, но она почти круглый год на даче, ей там больше нравится. Если с тобой поженимся и у нас дети появятся – есть шанс подать на расширение жилплощади, начальство мне навстречу должно пойти, я на хорошем счету. Ну, или обмен затеем, тоже что-то можно придумать. Ты бы хотела детей?

– Да, конечно, – сказала я. – Я очень мечтаю о детях. Я бы очень хотела, потому что… – но договорить я не смогла и принялась рыдать.

– Аленушка, ну что ты! – Он притянул меня к себе, обнял. Принялся целовать, губами стирая слезы с моего лица… Никитин был очень нежен, эта нежность проявлялась в каждом его движении, жесте, каждом его слове, каждом прикосновении ко мне. И мне казалось, что нет никого роднее его, что я словно попала домой, к своим близким, и главный близкий – это он, Стас Никитин. Он мой защитник и спаситель. Если он станет отцом моего ребенка, то… то мне больше не о чем и мечтать. Никитин тем самым (став моим мужем и отцом нашего ребенка) вернет мне мой потерянный рай, навсегда потерянный, как мне казалось раньше. А теперь вроде как у меня появилась надежда…

Зачем мне еще что-то, зачем мне еще кто-то? Не надо, лишнее. Только он, мой милый участковый инспектор.

– Ох, нет, что мы делаем… – вдруг остановился он. – Если честно, я больше не могу себя сдерживать.

– И не надо сдерживать себя, – сказала я. – Мы же все решили. Чего бояться?

– Я-то ничего не боюсь, мне за тебя страшно. Ну кто я буду, если вдруг… – Он не договорил, махнул рукой. – Пусть у нас все честь по чести будет, никто не скажет, что я девчонке голову заморочил, а потом грех свой браком прикрыл. Нет, никаких слухов о тебе не должно быть. Ты ведь как ангел… если у нас будет ребенок, то он должен родиться через девять месяцев после свадьбы, не раньше. Конечно, сейчас на такое никто не смотрит, нравы свободные, но… не хочу, чтобы тебя хоть кто словом осудил или посмотрел косо, с усмешкой.

– Но мы можем… – Я сделала неопределенный жест в воздухе. – …ну как-то… со всеми предосторожностями… Ты ведь знаешь, что можно… не допустить такого развития событий?

– Я за себя не ручаюсь, – ответил он, серьезно глядя мне в глаза. – Если мы с тобой начнем вот это все, то… – Он закрыл глаза, по его лицу пробежала судорога.

– Я не боюсь, – сказала я. – Ты обо мне ничего не знаешь. Быть может, у меня…

Я замолчала, задумалась. А и вправду, кто я сейчас? Девственница или нет? Этот факт моей физиологии изменился? Я стала окончательно новой и другой, или некоторые характеристики моего тела не поменялись при переброске в прошлое? Как отреагирует Стас Никитин, если при нашей близости я окажусь вовсе не девушкой, а женщиной?

– Меня не волнует твоя прошлая жизнь, – с улыбкой произнес Никитин и старомодным жестом поцеловал мою руку. – Как бы ты ни жила раньше, кого бы ни любила когда-то, куда бы ни зашла в пределах той своей любви, меня это не волнует. Вообще. Ты взрослая давно, тебе девятнадцать лет, ты не обязана отчитываться, тем более передо мной. Я принимаю тебя полностью такой, какая ты есть сейчас. Я тебя люблю и хочу стать твоим мужем. И буду счастлив, когда это наконец случится.

– Стас…

– Как я люблю, когда ты называешь меня по имени! – засмеялся он. – Я старый дурак, я совсем тебя недостоин, я не понимаю вообще, за что ты меня любишь. Но ты меня тоже любишь, и я рад до безумия.

– Я тебя люблю, – закивала я, улыбаясь.

Он обнял меня опять со странным звуком, то ли плача, то ли смеясь.

– Я хочу, – глядя ему в глаза, честно сказала я.

– Да я вижу, что ты тоже хочешь, но мы не должны терять голову, пусть все произойдет по закону и по правилам. Ну хотя бы просто потому, чтобы ты понимала, что идешь на это осознанно, а не потому, что в тебе молодая кровь сейчас бурлит, – поцеловав меня в лоб, серьезно сказал Никитин. – Я не просто собираюсь спасти тебя от всех опасностей, что есть в мире, но и спасти тебя от себя самой. Ты понимаешь?

– Да. Скоро? – спросила я.

– Скоро. – Никитин меня прекрасно понял, о чем я сейчас. – Заявление о разводе мы с женой подали. Делить нам с ней нечего, никаких обид, дочь взрослая и уже все понимает. Разведут нас быстро, мы с женой скрывать на разводе не станем, что давно чужие и думаем о повторных браках. А как нас с ней разведут, мы с тобой сразу же пойдем подавать заявление в ЗАГС. Думаю, в конце осени или в начале зимы мы сможем сыграть свадьбу. И вот тогда… – По его лицу опять словно судорога пробежала.

– Это хорошо, что ждать не так уж и долго, – задумчиво согласилась я. И все-таки что-то продолжало меня тревожить. – Скажи, Стас, а ты никак не пострадаешь из-за развода с женой?

– С чего бы? – пожал он плечами. – Сейчас многие разводятся, никто особо не смотрит на такое. Я не партиец, для меня развод не принципиален. И жена моя нормальная, не побежит на меня в местком жаловаться, не потребует от общественности вернуть меня в семью.

– Понятно. – Я замолчала, задумалась. Свой резон в словах Никитина был. Ну да, такое время, такие люди. Сейчас не конец первой четверти двадцать первого века, когда всем и на все уже плевать. – Стас…

– Что, девочка моя? – ласково спросил он.

– А мы можем куда-нибудь уехать?

– Куда, например?

– К морю. Я всегда мечтала жить у моря! Чтобы солнце и море… чтобы тепло всегда! Зимой здесь такая тоска, в наших краях…

– Я подумаю над этим, – серьезно сказал Никитин. – Возможно, удастся организовать перевод в Сочи, например.

– Это было бы прекрасно! – воскликнула я.

– Но что с твоей учебой? – встревожился он.

– Тоже можно что-то придумать, – отмахнулась я. – Учиться на заочном. И вообще, можно не учиться, просто жить. Растить детей и… и потом еще куда-то можно поехать. Пожить лет десять в Сочи, а потом махнуть в Беларусь.

– Куда? – с недоумением переспросил Никитин.

– В Белоруссию то есть! Это очень спокойная страна, ой, республика, конечно… Нет, я понимаю, что не надо путать туризм с эмиграцией, везде есть свои подводные камни, но…

– Какая эмиграция, ты что! – улыбнулся Никитин. – Ну не верю, что ты не знаешь таких элементарных вещей. Это ведь шутка, да?

– Конечно, шутка!

Почему я вдруг заговорила о Беларуси? Наверное, все из-за этих мыслей о девяностых годах. Там, в той стране, насколько я знала, не творилось того криминального беспредела, который я помнила по своей молодости здесь. Бандитов и всякие ОПГ в той стране просто уничтожили в те годы физически, жестко. А отсутствие криминала для меня как для простого обывателя было главным критерием выбора места жительства. Пусть бедно, пусть скромно – но только не бандиты вокруг.

– Ну не знаю… – засомневался Никитин. – А впрочем, я тебя полностью поддерживаю. Страна наша большая, интересно по ней поездить. Но ты не должна отказываться от учебы, – серьезно произнес Никитин. – Ты сейчас готова бросить все от избытка чувств, но потом ты можешь серьезно пожалеть о несделанном. О несбывшемся! И тогда ты разлюбишь меня, я для тебя превращусь в старика, который тебе жизнь заел. Ты ж меня возненавидишь тогда! Я, милая, прекрасно знаю жизнь и людей, и то, что иногда сгоряча можно наобещать всякого, а потом горько сожалеть о сделанном. Или несделанном, тут без разницы.

– Наверное, ты прав, – вздохнула я.

– Мы будем с тобой счастливы. И мы ничего не потеряем, мы только найдем и приобретем… – с нежностью глядя на меня, произнес Никитин. – И я никому не дам тебя в обиду. Сейчас я отвезу тебя домой, к Яковлевне. Не говори ей пока ничего о нас, слишком рано. И, пожалуйста, постарайся вести себя осторожно в дальнейшем. Если что – звони мне, поняла? Там, дома, у телефона – первый сверху номер на стене записан – это мой, рабочий, ниже – мой домашний. Ты поняла?

…потом, позже, уже дома, лежа в своей постели, слушая лиричный, в минорной тональности храп Бабани из соседней комнаты, я думала о том, почему так быстро согласилась на предложение Никитина. Ну, во-первых, этот человек мне очень нравился. И да, я его любила. Во-вторых, я оказалась в шаге от того, о чем мечтала все последние годы в будущем, оказавшись в ситуации «дожития». Я очень, очень горевала о том, что жизнь моя сложилась именно так, как сложилась.

Я сильно жалела о том, что не попыталась еще раз родить – для себя, после того как моя первая беременность закончилась столь печально… Ну да, были тяжелые девяностые, тогда мало кто отваживался на такой шаг, недаром то время считается демографической ямой.

С другой стороны: а вдруг и сейчас у меня ничего не получится с ребенком? И вообще, мало ли как эта переброска во времени повлияла на мой организм? С виду я молодая и красивая, но что там у меня внутри, именно с репродуктивными функциями… Неизвестно.

Но это хорошо, что у меня еще столько времени до того момента, как мы с Никитиным сможем пожениться. Итак, что мне надо сделать.

Поступить в Литературный институт. В том, что это у меня получится, я особо не сомневалась. Я знала ответы на все экзаменационные вопросы по всем предметам. Все, что надо было прочитать по литературе, я прочитала и даже перечитала несколько раз. Текст свободного сочинения (один из экзаменов) я знала наизусть, каждую букву и каждую запятую. Поступление именно в этот вуз избавит меня от обязанности работать потом. Нет, я не против работы, я как раз за труд, но человеку, проработавшему всю жизнь и вышедшему на пенсию, достаточно сложно вновь погружаться во все эти производственные подвиги. Я устала, я устала, я – устала! Пенсию совсем не зря придумали. Да и на учебу у меня уже особо не было сил, но учиться именно в этом вузе мне тоже будет несложно, я примерно представляю, как все это будет происходить, проштудировала в свое время воспоминания и мемуары тех, кто прошел обучение там. Это очень непростой вуз, он вообще не для всех, но именно для меня сейчас это идеальный вариант.

Если нам с Никитиным удастся переехать в Сочи – переведусь на заочное, что-то всегда можно придумать. Где и как потом работать, после вуза? Нейросеть поможет, напишет за меня, что надо, две или три книги, созвучные всем требованиям этого времени, меня опубликуют, и я смогу стать членом Союза писателей со всеми льготами и возможностями, с записями в трудовой книжке, чтобы меня не считали тунеядкой.

Это ведь достаточно просто – выполнить некий алгоритм по встраиванию в систему, чтобы не возникало никаких проблем… Тот же Виктор Цой сочинял песни и работал при этом кочегаром! Я не понимаю, отчего другие деятели искусств, ставшие впоследствии диссидентами, не хотели соблюдать этот момент с официальной работой… К чему страдать, терпеть преследования и уголовную ответственность, если можно ее избежать? Помнится, в романе Вайнеров «Лекарство против страха» один из героев пошел работать в натурщики при художественном училище, позировал часа по два несколько раз в неделю… Да, непрестижно, но зато уже не тунеядец.

Я не собираюсь прогибать этот мир под себя. Я уважаю и принимаю его законы, какими бы они ни были.

Маме буду посылать деньги время от времени. Она сможет пережить тяжкие девяностые, не надрываясь на нескольких работах и не голодая порой.

Лену-прошлую окончательно разведу с противной Нинкой. Еще Лену-прошлую, то есть себя, жестко заставлю не думать об Артуре Дельмасе. Пусть думает о Николае, а в свободное время – об учебе. Да-да, Лена-прошлая не должна дурака валять после школы, а пусть тоже поступает в какой-нибудь вуз, в какой именно – я ей придумаю прямо в ближайшее время. И такой придумаю, чтобы она смогла выжить в девяностые и маме бы помогала, а не сидела на ее шее. Ну и соответствовала бы семейству Дельмасов.

Деньги… Чтобы их достать, придется «распотрошить» еще несколько тайников, что зашифрованы в записках Николая для меня. Но то уже «сложные» тайники, я сама не справлюсь, это не бутылку с десятикопеечными монетками выкапывать под «большим дабл-вэ».

Поэтому мне надо как-то скооперироваться с Артуром в поисках сокровищ. Часть денег, наверное, придется отдать ему, ну и что, я не жадная.

Если мы куда-то уедем с Никитиным потом, то Бабаню возьмем с собой, это хорошо. Можем и мать Никитина взять, я не против, в те времена жили большими семьями, никакой атомизации, которая появилась в двадцать первом веке.

Брак с Никитиным мне виделся вариантом новой счастливой жизни. В которой я получу все то, чего была лишена раньше, то есть в будущем. Ну и заодно сумею как-то продержаться в те непростые годы, когда разваливался Советский Союз.

А самое главное вот что надо сделать – это убедиться в том, что Артур Дельмас забудет про Валерию и избежит разборок с сыном «цеховиков» Борисом.

И вообще, надо ли мне так беспокоиться об Артуре? Ведь по результату настоящим гением оказался Николай, это он усовершенствовал, довел до логического конца разработку старшего брата – машину времени, работающую на темной материи Солнца.

Тем не менее любопытство все еще терзало меня, гений Артур или нет? Но как это понять? И со свойственной мне в нынешнем воплощении решительностью, граничащей с бездумностью и даже безбашенностью, я отправилась на разведку в Бауманку. То есть в МВТУ имени Баумана.

Как и где, в каких корпусах, например, искать тех, кто мог бы развеять мои сомнения в его талантах, я вообще не представляла.

Я просто отправилась к одному из главных входов в знаменитое училище (по факту – это университет), дождалась, когда через проходную на его территорию повалит толпа студентов, собирающихся сдавать очередной экзамен (ведь было время летней сессии), с раскрытыми пропусками и с этой толпой просочилась во внутренний дворик училища, а затем в главный корпус.

Но очень скоро поняла, что совершила ошибку.

Что такое Бауманка изнутри? Это лабиринт длиннейших коридоров, это гигантские лестницы и переходы. Я даже устала, бродя по этим коридорам, то забредая в тупик, то переходя по лестнице на другой этаж, с системой еще более запутанных коридоров.

Наверное, надо было спросить кого-то из тех, кто двигался здесь по коридорам, как найти однокурсников Дельмаса. Главное – не нарваться при этом на какого-нибудь сердитого преподавателя, которого бы возмутил визит постороннего человека. А потом я вдруг с иронией подумала – ну кто станет на меня сердиться, я красивая девушка, надо же когда-то начинать этим пользоваться, в конце концов.

Да и не исключено, что я в своих блужданиях здесь столкнусь с самим Артуром, но что такого, я просто посмотрю на этого юношу в его «природной среде», если можно так выразиться. Иногда о человеке можно многое понять по его окружению.

Во время своих размышлений я вдруг ощутила запах настоящего кофе. Кофе в то время встречался не так уж часто (но и не редко – просто не везде и не всегда, надо было знать места).

Я, например, предпочитая напитки из цикория и в прошлом, и в будущем, не терпела той горделивой высокомерной спеси, которую демонстрировали любители настоящего кофе, потому что всякая элитарность – это начало раскола, а значит, и распада, начинающегося с простейшего – с пищевых предпочтений. Тут можно пошутить на тему того, что напряженность в мире начинается как раз с «праведных» споров об оливье или борще, и все это кажется шуткой, но в каждой шутке есть доля правды. Любая битва начинается именно с еды. С того, что ее не хватает или хватает не всем. Или еда имеется, но она какая-то «не такая»…

А еще еда может коварно обмануть! Помню те времена, когда в Москве появилась сеть популярных на Западе закусочных и какие очереди выстраивались тогда на вход за модными бургерами. Многим казалось, что эти бургеры пахнут свободой и какими-то немыслимыми, вновь открывшимися возможностями. И доступность фастфуда многим виделась великим благом.

…За очередным поворотом бесконечного коридора я обнаружила буфет, именно оттуда пахло кофе.

Буфет – большой зал, наполовину заполненный обедающими. Судя по возрасту и разговорам пришедших сюда людей – не все студенты, много и аспирантов, и молодых преподавателей. Какая-то своя тусовка, больше молодежная? Большинство посетителей буфета – мужчины, но присутствовали и несколько девушек. Надо признать и плюсы элитарности – это возможность собираться в группы и находить «своих».

На раздаче стояла строгая буфетчица с конструкцией на голове, напоминающей кокошник. За несколько десятикопеечных монеток она мне выдала тарелку с бутербродами (с сыром и колбасой) и налила кофе из кофемашины, я попросила «маленький двойной».

Я и забыла, что кофемашины – это давнее явление. Из середины шестидесятых годов: тогда, еще при Хрущеве, и возникла эта мода на автоматизацию – появились автоматы с газировкой, фотоавтоматы, прачечные-химчистки ландроматы.

Например, в фильме «Телеграмма» (1971 года) есть момент, когда главный герой пытался вывести штамп на книге в химчистке самообслуживания. В фильме «Москва слезам не верит» (его премьеры мне осталось ждать примерно полгода) героиня Ирины Муравьевой работает в химчистке и встречает там генерала. В этой химчистке показан конвейер для хранения и выдачи одежды. В будущем на основе таких конвейеров стали создаваться автоматические комплексы хранения, формирования и выдачи заказов.

Ну и автоматические кофемашины венгерского производства не казались уже редкостью в 1979 году. (В семидесятые годы появилась даже автомобильная кофеварка. Кстати, она не являлась каким-то особым дефицитом, но почему-то не пользовалась спросом.)

Так вот, про кофемашины советского образца. Одни буфетчицы клали в рожок автоматической кофемашины стандартную порцию кофе, другие – недокладывали, отчего страдала крепость кофе. Именно поэтому знатоки-кофеманы обычно просили буфетчицу налить воды как на маленькую чашку, а молотого кофе насыпать как на большую – и в результате возникло это устойчивое словосочетание: «маленький двойной» кофе. Маленький двойной – наверное, можно сравнить с эспрессо…

Я села в центре зала за свободный столик и стала прислушиваться к разговорам. Сзади обсуждали кино, новинки проката – «Синьор Робинзон», «Блеф» с Челентано, «Горбун» с Жаном Маре – фильм не новый, но на советские экраны он вышел буквально только что.

За столиком, к которому я сидела спиной, молодые люди жарко спорили на морскую и одновременно космическую тематику. Я так поняла, что недавно в СССР запустили в космос спутник, который следил за океанами, – определял силу волн на его поверхности, температуру воды, влажности воздуха, скорости ветра, ну и прочее.

Справа разбирали запуск советского беспилотного космического корабля «Союз-34» к орбитальной станции «Салют-6».

Я услышала имена Владимира Ляхова и Валерия Рюмина. А еще поняла, что станция «Салют-6» создана для продолжения научно-исследовательских и военных работ в космосе, которые были начаты на предыдущих станциях серии «Салют».

Оказывается, станция «Салют-6» была модифицирована по сравнению со своей предшественницей – станцией «Салют-4». В ней было два стыковочных узла, много свободной площади внутри и три панели солнечных батарей. А значит, она могла принять больше людей, топлива, воздуха, воды, питания и одежды для космонавтов, а также там появилась возможность разместить больше научно-исследовательских приборов и оборудования для ремонта станции.

Еще говорили что-то про особенности стыковки, но это я не поняла.

Потом за тем же столиком обсудили запуски «Венера-11» и «Венера-12». Я так поняла, это были автоматические межпланетные станции.

Я не думаю, что это были какие-то секретные сведения, все это обсуждалось и на телевидении, и в газетах, люди в это время всерьез увлекались идеей полетов на другие планеты.

То есть технари-бауманцы обсуждали сейчас то, что в данный момент делалось в советской космонавтике.

Все это было в моей жизни когда-то, но почему-то лично я почти ничего из этого не поняла, да чего там – мне вообще те новости не показались какими-то особо интересными. Все эти грандиозные события проскочили мимо моего сознания в предыдущей жизни, словно их и не было. Почему так?!

Нет, я помнила, что из телевизора часто доносились репортажи, которые мне казались скучными, – про освоение космоса, например. Некоторые космические названия, технические достижения и фамилии ученых и космонавтов я тоже запомнила, но я так и не осознала масштабов той реальности, в которой жила когда-то сама. Наверное, как и некоторые из моих современников. Для них все эти открытия тоже были чем-то скучным и чисто техническим, непонятным.

И только спустя несколько десятков лет мне пришло осознание – о, так вот что тогда происходило, надо же, какие интересные вещи совершались когда-то при мне, в моей стране, а я почему-то все это пропустила… быть может, потому что тогда была занята мыслями о том, где достать джинсы и платье-сафари? И ладно бы я от голода и холода умирала, и тогда эта невнимательность к глобальному логично ложится в историю про пирамиду Маслоу, где все определяют первичные потребности, когда голодный раздетый человек просто не может думать о космосе. Но нет, это слишком примитивное объяснение, голодных и раздетых тогда не было (они появились позже, в девяностые). Так что это была какая-то другая история и ее надо еще раз обдумать… Скорее всего, причина такого невнимания была типична – мало кто ценит то, что имеет, сожалеть начинают только после череды потерь…

Потом я услышала, как за столиком слева обсуждают гамма-излучение Солнца и Галактики. Спорили о солнечном затмении, которое произошло в феврале этого года, чем-то оно оказалось особенным… Чем именно – я, кстати, опять не поняла.

Но вот именно тогда, в разговорах о Солнце, и прозвучала знакомая фамилия Дельмас.

– Дельмас утверждает, что можно построить гигантский уловитель Солнца…

– Это все прожектерство и маниловщина! Да, Солнце рядышком, вот оно, но попробуй поймай его энергию. Солнечные батареи хороши в космосе, а не на Земле…

– Дельмас говорит, что природа не пострадает, его установка экологична.

– Да кого эта экология всерьез интересует! И вообще, пока есть нефть, смысл на Солнце заглядываться.

– Он гений.

– Ну какой он гений, он балабол и баламут, умеет произвести впечатление!

– Да ничего у вашего Дельмаса не получится, нет такого материала с нужной жаропрочностью и светопоглощением… Идея хорошая, но ее воплощение невозможно!

– Невозможно в двадцать два года заниматься всерьез научными открытиями, для этого нужны десятилетия труда, еще необходимо набрать нужный опыт, ваш Дельмас – пустышка. Он пока никто в науке. Все открытия совершаются только в зрелом возрасте! На склоне лет!

– Опыт? Зрелый возраст? А как же тогда Гаусс, великий математик, он в восемнадцать лет разработал основы одного из разделов современной алгебры… А Лаплас, математик и астроном, начал свою научную деятельность очень рано, лет в восемнадцать, что ли, а в двадцать четыре Лапласа уже избрали во французскую академию наук, и за свои труды он получил неофициальный титул «Ньютон Франции». Что о нем скажешь? А Лейбниц – математик, юрист и философ? В восемнадцать лет он разработал основы дифференциального исчисления! А геолог и географ Гумбольдт, энциклопедист, он с двадцати трех лет начал поражать мир своими открытиями! Петр Капица? Он очень рано начал свою научную деятельность, ему не было и тридцати. Томас Эдисон? В двадцать два года он оформил первый патент на изобретение. Ну и великий Исаак Ньютон, он в двадцать три года разработал начала дифференциального исчисления!

– Сравнил Ньютона и Дельмаса!

– Дельмас…

– Дельмас…

– Дельмас…

Я пила кофе и не чувствовала его вкуса.

– Девушка, а вы с какого факультета? – вдруг услышала я. И обнаружила, что ко мне за стол подсел молодой человек в пестрой рубашке и с гривой светлых волос до плеч.

– С факультета магических наук, – рассеянно ответила я.

– Какая прелесть! – возрадовался молодой человек. – А как вас зовут?

– Фрези Грант, – ответила я.

– Чудесное имя… – восхитился тот. – Ну, а я – Томас Гарвей! Сама судьба свела нас сегодня…

– Ермолов, иди отсюда, это моя девушка. – Рядом вдруг появился Артур, буквально стряхнул со стула «Томаса». Сел на тот же стул напротив меня. – Алена, откуда ты тут взялась?

– Пришла посмотреть на тебя в естественной, так сказать, среде, – немного смутилась я. – И почему ты сказал, что я твоя девушка?

– Потому что это только так работает, – мрачно ответил Артур.

– Какие в этом времени все лохматые, – тихо произнесла я. – Но мне нравится. В будущем мужчины стали носить бороды, и это ужасно.

– Ты серьезно? – удивился Артур. – Бороды?

– Да! Вот такие… – Я повертела головой, увидела на стенах портреты ученых мужей из прошлого, в том числе и основателей коммунистической идеологии. – Вот как у них бороды. Только аккуратно постриженные, а не метелкой и не веником. Красивые. Стригут бороды в специальной парикмахерской. Называется «барбер-шоп».

– Барбер-шоп? Фу ты ну ты, ножки гнуты. Как-то все у вас в будущем на английский манер стало. Огромную страну развалили, а о бородах беспокоятся… – удивился Артур. – Ладно, пошли отсюда.

И мы с ним направились к выходу. Перед тем как покинуть буфет, я оглянулась. Все в зале смотрели на нас, даже буфетчица.

– Почему они на нас так пялились? – спросила я Артура в коридоре.

– Откуда я знаю, – с досадой произнес он. – Ну вот зачем ты пришла, мы же и без того собирались сегодня вечером встретиться!

– Хотелось тебя понять.

– Поняла? – хмыкнул он.

– Да, – строго ответила я. – Ты пользуешься огромной популярностью здесь. Тебя считают большим умником!

Мы спустились по лестнице и покинули территорию училища. Артур вел меня к Лефортовскому парку. Забрели в самый дальний его угол, сели у пруда на поваленное дерево.

– Расскажи мне все, что знаешь о моей дальнейшей судьбе, прошу, – обратился ко мне Артур. – Я уже ни о чем другом думать не могу.

– Ты помнишь Пушкина «Песнь о вещем Олеге»? – начала я издалека.

– Помню, и что, – пожал он плечами. – Я должен погибнуть из-за змеи? Меня ужалит пресмыкающееся? Я умру от яда?

– Не от яда, но… – замялась я. И добавила: – Чтобы спастись, ты должен забыть Валерию. Не она тебя погубит, но именно из-за нее тебя убьют.

– Интересные дела… – вздрогнул Артур. – Хотя чего удивительного, любовь и смерть ходят за руку.

– Пф-ф… Эта девушка настолько дорога тебе, что ты ради нее готов предать папу и маму, брата… самого себя, в конце концов, науку… все человечество? – свирепо произнесла я.

– Ради любви люди и не то совершали, – ответил Артур со странной улыбкой. Он издевался надо мной?!

– Я так чувствую, все разговоры бесполезны. – Я окончательно разозлилась.

– Ты обещала меня научить, как пользоваться еще и планшетом. И рассказать о будущем! – Артур тоже начал сердиться. И тут мне в голову, пришла, кажется, неплохая идея.

Я должна признаться Артуру, кем станет Валерия. Бандиткой! Атаманшей… Вроде героини мультика «Бременские музыканты». Ничего так не убивает страсть, как фото заматеревшей, постаревшей возлюбленной (или, соответственно, погрузневшего и потерявшего шевелюру возлюбленного). Я уже насмотрелась подобных примеров, когда в начале двадцать первого века, примерно в середине первого десятилетия, появилась соцсеть, соединяющая бывших одноклассников. Да, иногда между прежними влюбленными вновь вспыхивали романы, закрывающие давние незавершенные гештальты, но в основном люди разочаровывались в своих детских и юношеских увлечениях, увидев, во что превратилась прелестная когда-то девочка (или милый мальчишка).

Лысины, «животы», морщины, нависшие веки – все это не замечают только верные супруги, привыкшие смотреть друг на друга любящими глазами, возрастные изменения в своей второй половинке не властны над их чувствами. Людей же с незакрытыми гештальтами подобные перемены в облике любимого когда-то человека приводят обычно в шок. Отвращают от него.

Когда Артур увидит фото постаревшей Валерии, он и думать о ней забудет.

Нет, Валерия не особо погрузнела и не сильно подурнела – там, в будущем, судя по тем фото, что я обнаружила в планшете. Но ее новый «возрастной» облик немолодой хищницы с грубым и циничным взглядом и проявившееся в чертах ее лица отчетливое «бабское» выражение (а этого не в силах была скрыть даже тяжелая люксовая косметика) – все это могло убить в Артуре вожделение к Валерии нынешней. Мужская страсть вещь хрупкая. Ну и тот список преступлений и безжалостных поступков, которые эта особа совершила в девяностые, тоже должен охладить пыл чистого и честного советского юноши.

– Что ты на меня так смотришь? – вдруг спросил Артур.

– Пытаюсь вообразить тебя старым. Ты даже не можешь представить, как меняются люди с возрастом… – нервно хихикнула я.

– Почему не могу? Еще как могу! – возмутился он.

– Нет-нет, ты это поймешь много позже. Когда ты после долгого перерыва вновь встретишь своих ровесников. Тех, кого не видел все эти годы и десятилетия. И ты почему-то не сразу узнаешь того, с кем дружил в юности. И откроешь вдруг, что и ты, оказывается, тоже изменился до неузнаваемости!

– Колька, брат мой, сильно скукожился? – печально улыбнулся Артур.

– Нет. Он останется все таким же прекрасным даже на склоне лет. Седой, но… все равно милый, – с нежностью произнесла я. – Возраст – это то, что проявляет нашу сущность. Наше истинное лицо. Нашу душу…

– Сколько пафоса, Алена, – с насмешкой произнес Артур. – Но это все лирика, и мне она неинтересна. Я не лирик, я физик – технарь то есть, я понимаю только конкретику. Мне важно узнать, что произошло с Валерией, почему она вдруг оказалась причастной к моей смерти и кто именно стал моим убийцей. И еще я очень хочу понять будущее… И совершить свои открытия сам. Вернее, завершить свои работы над энергией Солнца. Понимаешь, наступает важное для меня время. От моей дипломной работы на тему возможностей солнечной энергии зависит моя судьба, мое будущее. Если я докажу свою теорию, то… то мир перевернется. Меня поддерживает мой руководитель, профессор Верховцев.

– Он не может отнять твои открытия? – прямо спросила я. – Присвоить их себе?

– Нет. Он из тех как раз, кто защищает открытия своих учеников, и всей своей жизнью он не раз уже доказывал это. Помогал своим подопечным, сам при этом оставаясь в тени. Хотя я понимаю, о чем ты, – сдержанно произнес Артур. – Знаю и таких людей. Но это не про Вадима Петровича.

– Это хорошо, что ты уверен в своем руководителе, – сказала я. – Давай договоримся, когда и где встретимся в следующий раз. Я принесу теперь уже планшет и покажу, как им пользоваться. Надо выбрать какое-нибудь закрытое место, чтобы нас никто не смог увидеть и услышать…

– Давай вот что сделаем, – решительно произнес Артур. – Завтра у меня свободный день. Махнем к нам на дачу. Там никого не будет. Мать с отцом уехали в Ленинград, там как раз строят Дворец спорта по проекту отца… Колька готовится к экзаменам, он и из дома-то редко выходит. Встретимся с тобой на Белорусском вокзале, у расписания электричек. Ехать недолго, меньше часа. Зато там, на даче, можем ничего не бояться, никто нас не увидит и не услышит.

– А если твои дачные соседи увидят тебя вместе со мной? – встревожилась я.

– Это нормально, – усмехнулся он. – Да и прелесть наших интеллигентных соседей в том, что они не сплетничают. Встретимся в восемь утра на вокзале, ты поняла?

– Договорились. Да… ты в курсе, что Ленинграда больше нет?

– Как? – Артур свел свои темные брови, выражение его лица стало грозным. – Как нет?! Что вы сделали с самым прекрасным городом на земле, о ужасные люди будущего?

– Да ничего мы с ним не сделали… – замахала я руками. – Любимый город просто сменил название. Теперь он – Санкт-Петербург.

– Что?! Как? О нет… Это невозможно, невозможно представить!

– Да тише ты! – зашипела я, оглядываясь.

Утром следующего дня Артур ждал меня на Белорусском вокзале, стоял там уже с билетами. Показал мне два маленьких прямоугольника из коричневатого картона:

– Вот, взял на двоих. Отправление через десять минут.

– Покажи!

– Зачем? А, ну да, все тебе здесь в диковинку. Бери свой на память, – добродушно произнес Артур и сунул мне в ладонь билет из толстого картона. Билетик – двухсторонний. На одной стороне был указан маршрут и цифровая серия, а на другой цена.

Мы нашли нашу электричку, еще успели добежать до первого вагона, сели. Электричка мне показалась вполне приличной, чистой; правда, кое-где на деревянных сиденьях были вырезаны надписи. Пассажиров много, но сидячих мест хватило на всех.

Мы с Артуром расположились у окна, друг напротив друга. По громкой связи сказали что-то неразборчивое, вагон гулко громыхнул, тяжко дернулся, и перрон за окном стал отъезжать. Эти запахи железной дороги, эти звуки… В моем будущем все было вроде так, да не так, немного иначе.

Вероятно, на моем лице было написано что-то такое, отчего Артур усмехнулся иронично и печально, опустил глаза. На нем сейчас были синие штаны из какого-то грубого материала и белая футболка, на ногах кеды. Вполне дачная одежда… Я же в желтом платье ниже колен (на желтом фоне рассыпаны ромашки), платье – без рукавов, белый пояс на талии. Волосы я сзади перевязала лентой, тоже белой, низко, прямо над шеей. Надела туфли-лодочки на небольшом каблуке. Словом, вид у меня больше годился для городских прогулок, поняла я…

На коленях я во время поездки держала сумку из плетенки, больше похожую на корзинку, в ней пряталось мое сокровище из будущего времени – планшет в футляре под книгу. Сумку эту я не выпускала из рук.

– Барышня собралась на пикник, – глядя на меня, благодушно произнес седоволосый дачник, сидевший рядом с Артуром, напротив. Его жена в платочке улыбнулась, вздохнула мечтательно:

– Все мы когда-то такими были…

Артур отвернулся к окну, опять улыбнулся. Но сейчас его улыбка была похожа на недобрую, недовольную гримасу. Какой он неприятный и одновременно очень красивый молодой мужчина… За что я любила его когда-то?

Ну взять вот руки Артура. Молодые, крепкие, красивые руки. С прорисованными мышцами, все эти бицепсы-трицепсы видны… наверное, я любила Артура за его мужественный вид?

Солнце стало светить Артуру в лицо, он прикрыл глаза ладонью. Пальцы его – длинные, тоже крепкие, сильные.

Солнце. Кажется, солнце здесь, в прошедшем времени, тоже было каким-то другим. И ярче, и нежнее, что ли? Беззаботнее. Но это все ерунда, конечно, это мои фантазии, солнце не могло быть другим. Или могло? Свет… Ну какой-то немного другой свет, не похож на тот, к которому я привыкла в будущем. Или это потому, что изменился состав воздуха? Солнечный спектр другой? Надо спросить потом Артура, быть может, это не такие уж глупости мне мерещатся, и он что-то знает об этом.

Я смотрела на Артура, и мне хотелось чего-то такого… тактильного? Например, почувствовать прикосновение к себе чужой кожи. Понюхать ее, ощутить чужой запах – мужской. Испытать взрыв наслаждения внутри себя. Не с Артуром, нет, с мужчиной вообще.

Я любила Никитина, но то, что я испытывала сейчас – было просто стремлением ощутить себя молодой и живой. Мне хотелось, чтобы мной восхищался красивый, сильный, умный мужчина. Чтобы он любовался мною.

Или дело даже не в мужчине, а в том, что я вдруг стала ощущать жизнь? Свою молодость и привлекательность… И мне захотелось применить на ком-то свои женские чары, я тоже захотела почувствовать свою силу, уже женскую. Власть над мужчиной.

Так что дело сейчас не в Артуре, нет.

И как щекотно в животе, я словно падаю сейчас куда-то. Ну почему Никитин отказался от близости со мной? Я ведь в данный момент думаю об Артуре не потому, что влюблена в него, о нет, а потому, что с Никитиным тогда ничего не получилось, и эта темная материя (используем термин из науки) осталась во мне, она продолжает сжигать меня изнутри. Наверное, я пялюсь сейчас на Артура из-за того, что мне не хватило Никитина.

Но я должна сдерживать свои желания, иначе я стану животным. Надо дождаться зимы, дождаться свадьбы с Никитиным. Если я сейчас не утихомирю свои порывы, не отдам свою страсть тому, кого действительно люблю, то я совершу непоправимую ошибку.

Нельзя смотреть на Артура.

Нельзя прислушиваться к этому животному зову, рождающемуся у меня внутри, причем против моей воли. Кстати, как жаль мужчин, они ведь тоже испытывают нечто подобное, да еще сильнее? И потому изменяют своим любимым, не желая того иногда, просто подчиняясь древним инстинктам.

Или я опять влюбляюсь в Артура? Влюбилась – в уже когда-то любимого? Вторая серия началась?

Да нет же, нет, то, что со мной происходит – это, скорее всего из-за «проснувшихся» у меня гормонов. Мое желание не направлено на Артура сейчас, это все из-за того, что мне хочется ощутить жизнь. Это женская природа внутри меня проявляет свою силу. И ее надо обуздать.

…Ехали мы недолго, где-то через минут сорок сошли на одной из станций. Артур решил срезать путь до дачи и повел меня по лесной тропинке. Солнце грело мои открытые руки. И это невесомое тепло тоже будоражило меня! Ну что за напасть такая – чуть не расплакалась я.

– Давай понесу. – Артур перехватил мою корзинку.

– Только осторожно! – рявкнула я.

– Я знаю, – сдержанно произнес он.

Потом мы вышли к даче Дельмасов, и тут у меня случилось что-то вроде дежавю, я наконец отвлеклась от своих плотских мечтаний.

– Ой, я тут была уже! – воскликнула я. – Сорок шесть лет спустя… На встрече одноклассников! Ее Николай организовал. Вот прямо тут!

– Дача все в том же виде?

– Да! Николай сумел сохранить ее…

Артур открыл ключом калитку, пропустил меня вперед. Я шла по песчаной дорожке и рассказывала, как тут все станет выглядеть в будущем, что перестроят, а что нет.

Мы зашли в дом, и тут я тоже принялась все комментировать. Артур слушал меня с мрачным интересом.

– Вот этот шкаф помню и этот сервант… – болтала я. – А в той комнате на окне стоял бюст Вольтера… Можно заглянуть туда? Ой, стоит! И камин все такой же, представляешь? Николай сохранил даже всю обстановку… И это так мило, что он не поменял ничего в будущем! Я была уверена, что он специально собирал все эти раритеты, а нет, получается… Он оставил прошлое в неприкосновенности.

Мы с Артуром расположились за большим обеденным столом, я положила перед собой планшет и сразу же принялась объяснять Артуру, как включать этот планшет, заряжать, вообще им пользоваться. Артур довольно ловко повторял за мной движения пальцами по экрану.

Принцип работы на планшете он тоже быстро освоил; поисковую систему Николай вообще сделал в планшете «под меня», ни разу не специалистку в компьютерных технологиях.

– Отдельной клавиатуры только не хватает, – пояснила я. – И мышки. Все пальцами приходится делать. Ты знаешь о мышках?

– Знаю, слышал об этом устройстве, – не отрывая глаз от экрана, на котором мелькали картинки, буркнул Артур.

Скоро я уже просто сидела рядом, а Артур довольно бойко управлялся с интерфейсом в планшете. Лишь изредка мне приходилось давать подсказки – какая программа для чего может понадобиться. Я рассказала о принципе работы нейросетей, но, конечно, в общих чертах и как это все понимала именно я. Впрочем, Артур моментально наловчился искать в планшете ответы сам.

Что Артур пытался разведать в глубинах той информации, которая стала вдруг доступна ему, что он стремился найти?

На экране планшета мелькали формулы, чертежи, графики и диаграммы. Статьи об открытиях, связанных с Солнцем. Понятненько… Судьбы мира и страны – это потом, больше всего Артура волновала сейчас его работа над энергией Солнца.

Потом он убежал куда-то, вернулся с тетрадью и импортной шариковой ручкой, принялся быстро что-то записывать и рисовать в тетради. Опять какие-то формулы и графики.

– Приготовь перекусить, а, пожалуйста? Очень есть хочется, – скороговоркой попросил Артур, не отрывая от экрана глаз и одновременно продолжая писать в тетради. – На кухне вроде что-то есть, какие-то запасы еды.

Я послушно отправилась на кухню. Нашла там жестяную банку с болгарскими голубцами… И венгерский компот-ассорти из фруктов, я знала, помнила спустя десятилетия его вкус.

Приготовила обед: разогрела на сковородке голубцы, а компот перелила в большие чашки.

– Артур, я все приготовила!

– Неси сюда! – крикнул он.

Обедал он тоже не отрывая глаз от экрана. Мне даже немного обидно стало, что Артур не обращает на меня внимания и его интересует только наука.

– Ты не хочешь узнать, что с Валерией потом произойдет? – спросила я. – К интернету мы не можем подключиться, но Николай собрал здесь наиболее значимые сведения о людях и событиях за последние сорок шесть лет. По сути, он создал энциклопедию!

Он вздрогнул и лишь тогда поднял на меня глаза.

– Хочу, – странным голосом произнес Артур.

– Ну, ищи тогда… Ты ведь уже понял, как пользоваться планшетом, – с вызовом произнесла я.

Пальцы Артура заскользили по экрану. Он вбивал запросы в поисковую строку.

И он нашел информацию о Валерии, и довольно быстро. Ту статью о ней нашел. С фотографией Валерии – немолодой, заматеревший, с хищным тяжелым взглядом. Я заметила, как вздрогнул Артур, увидев это фото.

– Это она, да… – пробормотал он. Затем принялся читать статью о Валерии, ее «подвигах». Лицо у Артура словно окаменело, когда он дочитал статью до конца и откинулся назад, на спинку кресла.

– Что скажешь? – спросила я.

– Лучше бы я этого не знал. И не видел, – не сразу ответил Артур.

– Ты, надеюсь, понял, что она за человек, твоя подружка? Какая она – ты понял? – настаивала я. – Ты по-прежнему готов умереть из-за этой женщины? Ты хочешь пожертвовать своей наукой, родителями, братом ради нее?

– Нет! – рявкнул Артур. – Алена, ну ты что, издеваешься?!

– Ты спрашивал о развале СССР? Почему он случился и какие были его последствия? Так вот, весь этот криминальный беспредел происходил в самое тяжелое для нашей страны время, в девяностые годы, после развала, – упрямо и мстительно продолжила я. – Твоя Валерия превратилась в одно из тех чудовищ, которые грабили людей. На руках Валерии – кровь невинных. А все ради чего? Ради денег! Вот что ее волнует в этой жизни. Это ее суть.

– Я понял, понял! – со злостью перебил меня Артур. – Давай только без этой напыщенности, театральности… ну ты же собираешься стать писателем, к чему этот перебор с драмой?!

– К тому, что я боюсь, что ты, когда я тебе расскажу всю правду о твоей возлюбленной – побежишь к ней. В надежде все исправить, вернуть Валерию…

– Не побегу, – с тихой яростью произнес Артур. – Я умею собой владеть. Говори. Что, ну что должно произойти в ближайшем будущем со мной?

Я набрала побольше воздуха и опять скороговоркой начала:

– В пионерском лагере, где сейчас Валерия, она познакомится с неким Борисом. Это такой мажор… ну, короче, он – золотая молодежь, сын спекулянтов, цеховиков… Сын людей, у которых все схвачено в этой жизни. У Валерии с ним произойдет роман. В конце лета они вообще договорятся пожениться. Она корыстная, хочет устроиться в жизни получше, понимаешь? Ты для нее был выгодной партией, но она нашла кавалера побогаче. В конце лета она приедет в Москву – с тем, чтобы объявить тебе о расставании. Придет к тебе домой. Ты впадешь в ярость, зачем-то запрешь ее в своей комнате, не захочешь ее выпускать, тогда она начнет кричать в окно, а там Борис… Он ждет ее во дворе. Ты ее все-таки выпустишь и побежишь за ней следом. Все участники этой истории на нервах: любовный треугольник – ревность, ненависть, страсть… Уж кто бы упрекал меня в излишнем драматизме… – фыркнула я. – Короче, во время этой свистопляски с выяснением отношений в нашем дворе Борис убьет тебя. Ножом в сердце.

Артур закрыл лицо ладонями. А я без всякой жалости продолжила:

– Доказать причастность Бориса к твоей смерти не удастся. Его оправдают. У его родителей – связи. Валерия даст показания, что этот нож – твой и ты сам на него напоролся в пылу выяснения отношений с Борисом. Все.

В комнате повисла тишина. Было только слышно, как тикают где-то часы. Я подумала, затем придвинула к себе планшет, включила его. Нашла отдельный файл с фотографиями, Николай и их закачал сюда – там было фото колумбария в семейном склепе Дельмасов.

– Смотри. Тебя там похоронят. Рядом – твои родители, их урны с прахом тоже замурованы в стене, видишь даты? – Я елозила пальцами по экрану, то увеличивая, то уменьшая изображение. – Твои папа и мама после твоей гибели недолго прожили, видишь сколько, как мало?

Артур, уже не бледный, а какой-то белый, принялся разглядывать фото, где было изображено место его упокоения. Его и его родителей.

– Покажи мне фото моего брата, – вдруг попросил он. – Каким он будет?

Я нашла в галерее фото Николая, где он в возрасте шестидесяти трех лет.

– Смешной… – усмехнулся вдруг Артур. – Он прекрасно сохранился! Хотел бы я таким быть в старости… А ты где? Какая ты на самом деле? Какой была там, в будущем?

Меня этот вопрос не смутил. Я нашла и свое фото в галерее. Удачное фото, надо сказать. Мой возраст, мои шестьдесят три года не смотрелись там приговором. Вполне милая седовласая тетушка с лучистым взглядом. Это я… Была такой недавно!

– Почему вы… почему вы с Николаем – такие нормальные, а она… – Артур имел в виду Валерию, – …а она – такая жуткая?

– Потому что возраст открывает истинное лицо человека, – опять напомнила я. – Да, понимаю, это тоже очень пафосно звучит, но… но вот так.

– Интересно, как бы выглядел я в будущем? – пробормотал Артур.

– Твоих фото в будущем нет. Твоя дальнейшая судьба пока еще под вопросом. Она в твоих руках.

Артур молчал, опустив голову, синяя жилка билась на его виске. Потом улыбнулся, но как-то очень криво и сказал:

– В этой статье про Валерию, в самом начале – что из-за нее погиб молодой человек. Это про меня, что ли, бегло упомянули?

– Да, про тебя, – кивнула я.

– Как странно, – скривился Артур. – Я тут себе напридумывал всякого, у меня планов громадье, на сто лет вперед, а по факту, оказывается – всего одна строчка обо мне в будущем останется. Как там у классика… точно не помню, но что-то вроде – вчера на одной из площадей города попал под лошадь извозчика гражданин О. Бендер… Помнишь книгу «Двенадцать стульев»? От Бендера хоть имя осталось, а от меня… – Он не договорил, махнул рукой.

– Я хочу спасти тебя. Твой брат просил меня.

– Ты обещала письмо от него! – спохватился Артур.

Я положила сложенный листок перед ним. Я это письмо читала. Очень трогательное письмо, полное любви младшего брата к старшему, с мольбой – чтобы тот удержался от необдуманных поступков.

Артур прочитал письмо. Отложил его в сторону и медленно произнес:

– Я верю тебе, Алена. Я верю, что это письмо от Кольки, из будущего… в нем столько фактов, которые знали только мы двое… Я надеюсь, что смогу избежать необдуманных поступков, Алена. Не хочу остаться строчкой в милицейской хронике. Я буду жить, обещаю. – Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

Я почувствовала, как мои губы растягиваются в улыбке. Если бы я себя не сдерживала, то, наверное, обняла бы его. Попросила Артура:

– Набери, пожалуйста, в поисковой строке – Франтишек Грубин. Это чешский поэт. Найди его стихотворение в переводе Яворского… Про гроб, который еще шумит в лесу, потому что он дерево. И это дерево пока нянчит гнезда… Оно нескоро превратится в гроб!

Артур удивился моей просьбе, покачал с сомнением головой, его пальцы забегали по экрану. Потом он вскинул брови, произнес:

– О, есть… нашел. Как у вас, в будущем, все просто. Действительно, всю нужную информацию можно отыскать, не сходя с места. – Он замолчал, углубившись в чтение. Прочитал стихотворение, отодвинул от себя планшет и некоторое время опять сидел молча. Морщился, хмурил лоб.

– Мне кажется, это стихотворение про тебя, Артур, – убежденно произнесла я.

– Не знаю… – пожал он плечами. – Но кое в чем ты не права, Алена. И брат мой, Колька, тоже…

– В чем это мы не правы?! – возмутилась я.

– Судьбу можно изменить, не отказываясь от своих желаний. Если я поеду сейчас к Валерии, я смогу прервать ее роман с этим… с Борисом. И она не превратится в преступницу в грядущем, в эти ужасные, как ты утверждаешь, девяностые годы. Если я прямо сейчас оборву знакомство моей девушки с Борисом, то она останется все той же милой Валерией, чистой и доброй, отчаянной и прекрасной, которую я… – Он не договорил, опять махнул рукой.

«Все пропало, – подумала я. – Все мои старания – прахом. Я так и знала! Слишком рано рассказала ему правду о Валерии».

– Ты же только что обещал мне, что не побежишь за ней! – напомнила я с отчаянием. – Я стараюсь, объясняю, все показываю и рассказываю, письма брата… Да иди ты. Все, пока. Вали к своей Валерии, тьфу.

Меня буквально трясло. Я думала о Никитине. О том, как сбежать с ним куда подальше – от Артура.

– Алена, мне нужен твой планшет, – сказал Артур. – Я на нем с помощью нейросетей смогу быстро закончить свою работу.

Я выдохнула.

– Хорошо, – сухо произнесла я. – Вот он, бери, пользуйся. Мне не жалко, я за науку. Только верни его мне потом, как вернешься с Черного моря с Валерией. Да, и главное – потом, лет через десять, не вздумай смотаться за границу и работать на чужих. Границы откроют в 1991 году… это к сведению.

Я дрожащими руками протянула ему планшет. Добавила:

– Только не говори ничего Валерии о том, что ты знаешь про будущее и кто я на самом деле, прошу. Ладно, пойду. Дорогу до электрички помню, провожать меня не надо.

– Погоди, – спокойно произнес Артур. – Ты так сейчас бесишься, потому что ревнуешь меня?

– Нет. Я люблю другого человека, – возразила я. – И он уже сделал мне предложение. И я согласилась.

– Ты здесь всего ничего и уже собираешься замуж? – с иронией произнес Артур.

– Чтобы влюбиться – много времени не надо, – засмеялась я немного растерянно. – Ну вот так случилось. Пойду.

– Погоди. – Артур встал из-за стола, обошел его, затем обнял меня.

Я почувствовала, как стучит его сердце.

– Что ты делаешь? – с ужасом спросила я.

– Я пошутил. А ты поверила! Нет, я не поеду вслед за моей невестой. Пусть она там делает что хочет. Отпускаю ее. Отпускаю…

– Но, а я-то тут при чем… – попыталась я оттолкнуть его руки. – Вспомни, сколько мне лет вообще!

– Ты – это не ты, ты уже другой человек. Это же я придумал машину времени, вернее, основу ее… Ты – другая. Это я тебя создал.

– Не ты, а Коля… Ну и что теперь, зачем руками меня хватать… – Я опять принялась отталкивать Артура, но он не отпускал меня. Он поцеловал меня.

О чем я в этот момент думала? Вернее, о ком? О Никитине, конечно. Я пыталась представить его, но образ моего любимого участкового таял, рассыпался в моем сознании.

Та темная материя, что таилась во мне, оказалась сильнее того светлого, что рождал во мне Никитин. И вот о чем я думала, когда согласилась поехать к Артуру на дачу? Ну очевидно же, что наша с ним встреча должна была закончиться именно так.

– Ладно, ладно, пусть все произойдет, но… где это… как это у вас называется… чтобы без последствий для женщины? – занервничала я.

– Я успею. Успею, не доводя до…

– Не-ет, этого недостаточно, это не стопроцентное предохранение, я не хочу с тобой связываться навсегда, я хочу быть уверена…

– Да я говорю тебе, что успею…

– Это ненадежный способ! Ты вообще ничего не знаешь и не понимаешь, а я знаю…

Это была странная любовная сцена. Мы с Артуром бегали по комнате, орали, то обнимались, то я вырывалась и отталкивала его и даже, кажется, несколько раз ударила. Кулаками по плечам.

– Не ори… сейчас принесу, – разозлился он. – У родителей есть. Я знаю. Отец что только потом скажет…

– Так купи новые и положи!

– У него импортные!

– Купи у фарцовщиков! Такие же…

– Все, я понял, понял.

Артур убежал в соседнюю комнату, потом вернулся и потащил меня уже в другую комнату.

– Что там у тебя? Покажи! – настаивала я.

– Вот, вот, ты видишь?! Это тебя устраивает?! – бесился он, водя перед моим лицом квадратиком из фольги.

– Хорошо… И дверь закрой!

Мы теперь кружились словно в танце по полутемной комнате (вероятно, это была комната Артура). Он стянул с меня сарафан через голову, затем комбинацию и белье. Я – одежду с него.

Поцелуи. Жадные руки – везде-везде.

Возня с тем предметом, что он утащил у отца, когда я уже лежала на диване. Меня трясло почему-то. Я хотела и боялась. Потом на короткое время мне стало больно, и я вскрикнула и собралась оттолкнуть Артура. Но желание пересилило, я притянула его к себе, прошептала на ухо:

– Не останавливайся. Дальше, дальше…

Как же быстро это животное ощущение накрыло меня, перекрыло боль и захватило полностью. Как я долго терпела, оказывается… Сорок шесть лет ждала этого соединения с Артуром? Я опять вскрикнула, но теперь уже не от боли, а совсем от другого ощущения, а Артур едва слышно, сдавленно застонал.

Определенно, я испытала облегчение, но потом, очень скоро, когда наслаждение погасло, меня вдруг накрыла жестокая тоска. Что же я наделала… И почему мне было так больно в первый момент?

Артур встал. Зашлепал к окну, отдернул занавеску. Я подвинулась и обнаружила на простыни под собой небольшое красное пятно. Кровь?

– Ничего себе… Это как понимать? – растерялась я.

– Как-как… Я же сказал, ты теперь другой человек. Ты стала другой, новой – когда оказалась здесь, – спокойно произнес Артур. – Ты стала девушкой. Вернее, была ей… До того, как мы…

– Что же я наделала! – с ужасом произнесла я. – Он бы так обрадовался, наверное… Что он у меня первый.

– Кто – он? – отрывисто спросил Артур. – Кто этот человек?

– Не скажу.

– Дело твое. – Он опять лег рядом, крепко прижал меня к себе, поцеловал в щеку. Вздохнул.

Артур пах потом, но таким приятным – свежим, здоровым, молодым, и к тому же несильно. Щеки же его отдавали одеколоном «Шипр».

– Валерия тоже была девушкой? – спросила я.

Артур вздрогнул, отодвинулся. Несколько мгновений сверлил меня яростным взглядом, потом опять притянул к себе. Произнес с театральными интонациями:

– Алена, ну и вопросики… Пожалуй, ты демон, которого я сам призвал из преисподней.

– Сколько пафоса и драмы… А Бабаня говорит, что я ангел, которого прислали на землю с небес.

– Много чести. Ты результат прежде невиданного эксперимента, – с раздражением, ревниво произнес он, а потом поцеловал. – Моего эксперимента.

Некоторое время мы просто валялись в кровати, иногда целовались. Через некоторое время Артур вновь убежал и вернулся с новыми запасами тех предметов, что его отец прятал в родительской спальне.

«Вторая серия» длилась дольше, была более осознанной и продуманной.

Ближе к вечеру нам удалось посмотреть и «третью серию».

…Солнце уже садилось, когда мы с Артуром ехали на электричке обратно в Москву. В этот раз сидели рядом на скамье, и он не отпускал мою руку из своей.

Я чувствовала себя очень измученной, опустошенной. Но зато меня покинула прежняя горячка и то злосчастное желание, которое буквально не давало мне покоя все последние дни. Дурацкая темная материя перестала терзать мое тело. «Никитин? А что Никитин… Почему я так о нем беспокоюсь? – устало размышляла я. – Он же сказал, что все эти вещи с девственностью ему не принципиальны, он будет любить меня любой…»

Выйдя из метро, мы с Артуром разошлись в разные стороны. Я приказала ему зайти во двор позже: «Посиди где-нибудь в сквере пока, полчасика, ладно?» Я не хотела, чтобы нас с ним видели вместе. Да, и я отдала ему планшет. Артур нес его под мышкой в футляре, словно книгу.

Открыла глаза я на следующее утро в пять часов. Даже Бабаня еще спала. Я быстро умылась, оделась и выскользнула из дома.

Было светло и тепло, но пасмурно, все небо затянуто облаками; а днем, я помнила, обещали дождь. Ни души во дворе.

Я заворачивала за угол, когда вдруг увидела Лену-прошлую. Себя то есть.

Лена-прошлая чинно шла под руку с Николаем. Она в бело-сиреневом платьице, темные кудри заправлены за уши, он в темно-коричневом костюме. «Откуда они идут такие нарядные? – ошеломленно подумала я. – Они что, целую ночь где-то провели вместе?!» И тут я вспомнила. Вчера же у меня (у них!) был выпускной в школе! Лена-прошлая и Николай возвращались с него домой. Вдвоем, рядом!

Я спряталась за дерево, наблюдая за этой парочкой. Да и как я могла забыть это платье, купленное мне мамой в магазине «Ганг»? И что кудри тоже были «сделаны» мне мамой при помощи электрических щипцов.

Какие же они оба смешные – Лена-прошлая и Николай. И милые. Николай буквально сиял, разливаясь соловьем, а Лена-прошлая улыбалась, опустив глаза.

Эти двое были так увлечены беседой, что не заметили меня и прошли мимо, в наш двор.

В моем же прошлом все происходило иначе. Выпускной я провела рядом с Ниной. Мы с ней всю ночь просидели под лестницей в школе, в то время как в актовом зале проходил праздничный вечер.

У Нины болела нога. Она ее сильно натерла накануне, разнашивая туфли, купленные именно для выпускного – по случаю, импортные, чешские. Очень симпатичные туфли, но размера на два меньше, чем требовались.

Итак, у Нины болела нога. Еще Нина поругалась с учительницей труда. Подошла к трудовичке во время банкета и грозно заявила, что та была не права, когда занизила Нине годовую оценку за седьмой класс – потому что не поверила, что тот фартук сшила она, Нина.

Я раньше с сочувствием относилась к Нининой обиде – бывает же, что подобная несправедливость гложет годами душу, да, ее надо высказать… только вот проблема в том, что фартук Нине шила я. Тот фартук, ее, ну и свой заодно.

Но трудовичка этого не знала, а раз не знала, значит, должна была поверить Нине! Так считала моя подруга. Словом, это была какая-то глупая неуместная ссора ученицы и учительницы на выпускном, она портила все впечатление от вечера, но Нину это совершенно не смутило. Мало того, она и спустя годы недобрым словом поминала ту учительницу, не поверившую ей.

Так странно тратить свою жизнь на подобные обиды, осознала я позже. И уже не сочувствовала Нине. Нет, я не о том, что надо всех прощать, я о другом – зачем вообще тратить сердце на мелкие недоразумения. Легче надо жить, легче… Тем более что трудовичка в своих сомнениях оказалась права. Фартук шила не Нина.

Впрочем, это все лирика, как сказал бы Артур, все эти запоздалые рассуждения на тему «как надо правильно». Хуже другое. Тот выпускной был потерян и для меня тоже – поскольку я оказалась буквально прикована к Нине. Она с трудом ходила, и я требовалась ей для поддержки. Танцевать она вообще не могла. Плюс ее раздирала обида на учительницу труда. В результате моя лучшая подруга просидела весь выпускной под лестницей, временами принимаясь зло реветь от обиды на весь мир.

Зачем я добровольно лишила себя выпускного, утешая Нину? Почему я не сказала ей, что хочу веселиться вместе со всеми? Почему ей даже в голову не пришло, что я в тот вечер стала заложницей ее глупых обид, ее глупого упрямства, не позволившего переобуть туфли?

Непонятно.

Потом на автобусе нас, выпускников, повезли на Воробьевы горы – встречать рассвет, но и того рассвета я тоже не увидела, поскольку осталась с Ниной сидеть в автобусе. Когда я собралась идти вместе со всеми на смотровую площадку, она прошипела с ненавистью: «Идешь? Ну иди, иди, бросай меня тут одну…» И я осталась рядом с ней, пока мои одноклассники наблюдали рассвет над городом с Воробьевых гор.

Поэтому ничего удивительного, что я не сразу узнала свое выпускное платье, ведь самого выпускного у меня, по сути, и не было.

Так вот, когда я сейчас увидела Лену-прошлую и Николая вместе, то вдруг выдохнула с облегчением. Ведь я хоть немного, но смогла исправить свое прошлое! Я сумела донести до себя самой, юной какие-то важные мысли… Я изменила общий настрой Лены-прошлой, я доказала ей, что дружба с Ниной не стоит жертв, тем более таких, как выпускной вечер и как первая любовь.

Я смотрела, как Лена-прошлая и Николай идут к дому, и улыбалась.

…На стадионе – никого. В этот ранний час я находилась там одна. Пока бежала, то думала только об одном, что надо достать маме и Лене-прошлой денег. Много. Они не должны нуждаться. Вернее, не нуждаться, а жить, постоянно поджимаясь, что ли. Лене-прошлой лучше поступить в институт сразу после школы, а не работать курьером. И не учиться потом на вечернем, а днем работать… Многие тогда так жили, но себе я хотела другой участи. Я, наверное, относилась к Лене-прошлой даже не как к сестре, а как к родной дочери… И к маме так же относилась теперь, с позиции сверху. С позиции опекающей.

Я – старая, шестидесятитрехлетняя, ставшая мудрой лишь под конец жизни – хотела защитить этих двух милых девочек.

Когда я уходила со стадиона, мимо плыли троллейбусы – выходили в рейс из парка.

Очередной троллейбус проехал, и я вдруг увидела перед собой Артура.

– Привет. – Он решительно шагнул ко мне, подхватил меня под руку и потащил за собой. – Побегаем? Кто кого обгонит, а? На желание! Проигравший исполняет желание победителя!

– Привет… Но я уже набегалась сегодня, – растерялась я, пытаясь отцепить от себя его руки. Но тут же спохватилась: – Да и у меня к тебе дело! Мне нужны деньги. Ты можешь мне помочь?

– Каким образом? Дать взаймы? Тебе сколько надо? – серьезно спросил он.

– Нет! Нисколько. Я о другом. Слушай… Здесь, в этом времени, существуют тайники, в которых спрятаны деньги. Об этих тайных схронах сейчас никто не знает, вся эта информация взята из будущего – где они находятся. Но вот физически это довольно сложная задача, я одна могу не справиться. Поэтому мне понадобится помощь. Короче, мне от тебя нужна помощь, а не деньги!

– Помочь тебе отыскать клады? Само собой, – быстро ответил Артур, держа меня за руки и глядя сверху вниз.

– Я с тобой поделюсь найденными деньгами, разумеется.

– Нет. Деньги не возьму. Не по-мужски! Все, что не заработано самим – не деньги, – весело ответил Артур. – Но тебе я помогу.

– Девушкам, получается, можно брать деньги из тайников? Ладно, не злись, я шучу! Очень рада, что ты готов поддержать меня. Я позвоню, когда Севастьяновых и Бабани не будет дома.

– Договорились. – Он быстро поцеловал меня в лоб и убежал на стадион. Я огляделась – не видел ли кто, как он меня целует? Кажется, нет.

Я отправилась домой, продолжая размышлять о том, как еще можно улучшить уже свою жизнь в этом времени.

Раз судьба дала мне шанс вновь прожить ее заново, надо сделать это с умом, воспользовавшись своими знаниями о будущем.

Например, хорошо бы заранее приобрести квартиру на Патриарших или Остоженке. И участок где-нибудь на Рублевке! И в том же Сочи не помешает еще одна дополнительная жилплощадь! Не сейчас, конечно, это все провернуть, сейчас у меня это не получится, но зато это можно сделать позже, лет через десять.

Наступят другие, не самые простые времена, и происходящее я не смогу изменить. Но зато в моих силах можно без особых потерь пережить этот период. Решено – обзаведусь недвижимостью, куплю акции, которые потом взлетят, накоплю валюты. О валюте, кстати, сейчас лучше не думать вообще, за операции с ней посадят, и надолго. Так что и о валюте я подумаю позже.

В книге, оставленной мне Николаем, было записано много чего интересного. Самый «простой» клад, с десятикопеечными монетками, я добыла сама. Еще один, показавшийся мне тоже относительно несложным в его «добыче», прятался на окраине города в одном из домов, предназначенных под снос.

Дом должны снести этой осенью (где-то в сентябре 1979-го), жильцов давно расселили. Так вот, при сносе того дома обнаружат деньги, около двух тысяч рублей. Они будут спрятаны во встроенном шкафу, вернее, замурованы в стене, которую закрывал собой этот шкаф.

Деньги найдут строители, сносившие ветхое жилье, поделят найденное и попытаются «прогулять», но жена одного из строителей возмутится – откуда деньги, почему не в семью? – вот так и раскроется все. Тогда же выяснят, что в том доме, в той квартире жил некий старик, одинокий и бездетный. Судя по всему, это были его накопления, которые он спрятал в стене. Но старик умер своей смертью, о кладе никому так и не сказал.

Если я найду те деньги до осени, до сноса дома, то они станут моими.

…Мы с Артуром ехали в полупустом в этот утренний час вагоне на одну из конечных станций метрополитена. Полупустом – поскольку основной людской поток направлялся сейчас наоборот, с окраин в центр.

Артур все в тех же штанах из дерюги и полосатой рубашке поло, я в этот раз решила одеться удобнее, была тоже в брюках и длинной клетчатой рубашке навыпуск, рукава закатала до локтей, на голову повязала белую косынку концами назад. Вид затрапезный, сугубо рабочий. Ну а в чем еще ходить по старым домам? Бабаню же я предупредила, что у нас, абитуриентов, что-то вроде субботника в институте сегодня, и возможно, придется задержаться до позднего вечера. Она поверила сразу и безоговорочно, как всегда.

– Ты взяла свой смартфон с собой? – спросил сидевший рядом Артур.

– Да. Николай записал туда все карты, все маршруты… Вдруг пригодится, так он думал. В будущем, ты знаешь, это настоящая драма – если человек забывает свой телефон, выходя из дома. Я серьезно! Ведь в телефоне вся его жизнь…

– Но сейчас-то он нам зачем? – не согласился Артур. – Вдруг погорим…

– В будущем обычно в таких случаях говорят «вдруг спалимся», кстати… Нет, не должны. У меня телефон в маскировочной упаковке, сразу и не догадаешься.

Я достала из кармана брюк небольшую книгу, «Словарь Даля» – написано на обложке, раскрыла ее. Смартфон лежал в вырезанном в середине страниц углублении.

– Спрячь! – встревожился Артур.

– Никто же не смотрит, – возразила я, огляделась, затем подняла голову, осмотрела и пространство сверху. – И видеокамер тут нет.

– В будущем в метро висят видеокамеры?

– Да они везде у нас висят… Висели? Будут висеть? Ну, не важно, ты понял. – Я прикоснулась пальцами к экрану, он вспыхнул. – Вот схема метро будущего… Каково?

Артур посмотрел на схему в моем телефоне, затем на ту схему, что висела напротив, на стене вагона.

– Ничего себе! – удивился он. – Как вырастет наше метро. Невероятно.

– Ну да. Сейчас, в 1979 году – немногим больше ста станций, а потом, в моем будущем перед тем, как я его покинула – уже больше трехсот, если считать и МЦД, и МЦК, и монорельс… А еще же БКЛ появилась… Не спрашивай, что это и как расшифровывается, я сама путалась и не все понимала, когда жила в том времени. Если коротко, то в будущем весь город и его пригороды охвачены транспортной сетью и без навигатора там не обойтись. Да и по городу тоже лучше ходить с навигатором, а уж ездить на машине по улицам – только с ним… Он и пробки показывает в актуальном времени, и маршруты объезда…

Артур кивнул, рассматривая схему метро из моего времени. Увеличил пальцами один участок схемы на экране, затем другой. Удивленно приподнял брови, усмехнулся. Я пояснила:

– Некоторые названия поменялись. В этом году откроют «Горьковскую», а потом ее переименуют в «Тверскую». Скоро появятся новые станции – «Марксистская», «Площадь Ильича», «Авиамоторная», «Шоссе Энтузиастов», «Перово» и «Новогиреево»… Где-то через год или два запустят, наконец, «Шаболовскую», которую построили уже давно и все никак не доделают.

– Ну наконец-то ее откроют! – обрадовался Артур. – А что еще интересного нас ждет в ближайшем будущем в метро?

– Ну, помню, грустное еще предстоит – в 1982 году на станции «Авиамоторная» произойдет авария эскалатора, погибнут люди. Лучше этого избежать… Словом, нам о таких вещах придется помнить.

– Не лучше ли предотвратить трагедию? – нахмурился Артур. – Я считаю, надо что-то такое придумать потом, ближе к тому году, предупредить руководство метрополитена. Тайно, анонимно… Но сделать это обязательно! Что еще интересного произойдет с метро?

– В 1983 году начнут делать Серпуховскую линию… А потом случится перестройка и все сильно затормозится. Девяностые – вообще очень грустные годы, я помню, метро было в упадке, плитка под ногами на станциях отваливалась, в переходах полутьма, страшно…

– Да что ж это за напасть тогда случилась! – со злостью воскликнул Артур.

– Но и это тоже пройдет, – пожала я плечами. – Потом все опять наладится, оживет. Начнут строить метро с таким размахом, что все станции уже и не запомнишь, метро соединится с другими транспортными сетями. – Я помолчала, потом принялась скользить кончиками пальцев по экрану, составляя наш сегодняшний маршрут. – Вот, смотри… Какой подарок нам оставил Николай, закачав в смартфон нейросеть со старыми транспортными схемами: сейчас нам надо доехать до конечной, выйти из первого вагона, сесть на автобус, там шесть остановок, потом пешком… Видишь, пунктиром на карте обозначено? А там, за небольшой рощей – старый двухэтажный дом. Именно в нем в одной из комнат спрятаны деньги в стенном шкафу.

– Как все просто, – заметил Артур. – Но послушай, Алена, что получается… Мозг ведь при таком раскладе совершенно перестает работать. Когда даже думать не надо, потому что все шаги подсказывает умная программа!

– Да, так и есть, – согласилась я, пряча в сумку книжку с телефоном внутри. – У цивилизации есть свои минусы. Ну а что ты хотел, у всего есть своя цена.

Мы вышли на конечной, минут двадцать ждали автобус, потом еле в него втиснулись. Толпа нас вытолкнула на нужной остановке, и уже оттуда мы направились в сторону от основных дорог.

Как-то мрачно выглядел тут окружающий пейзаж – заброшенные дома, свалки, пустыри… Но скоро, я знала, тут все это снесут и начнут строить новый район.

Артур был сегодня каким-то особенно мягким, ласковым. Милым. Вел себя так, словно я хрустальная принцесса и нуждаюсь в особой заботе и внимании. Подавал мне руку, обнимал, слушал меня сосредоточенно и серьезно, со всем понимающе соглашался.

– Николай со всей своей старательностью зафиксировал в планшете и информацию по многим кладам, – задумчиво произнесла я. – Где спрятаны царские червонцы, где лежит валюта, а еще где-то спрятан общак цеховиков. Там тысяч двести должно лежать.

– Двести тысяч?! – Артур был поражен.

– Да. Кстати, это не такие большие деньги для будущего. Зарплата за месяц хорошего специалиста в столице.

– Ну и инфляция там у вас.

– Это и во всем мире так, не думай, – пожала я плечами. – Про те деньги, цеховиков, такая история: их спрятал один теневой делец от своих товарищей, но его убили, так и не узнав, где именно он их спрятал. Потом, много позже, нашли этот чемодан с деньгами, раскрутили всю эту историю, но толку… потому что деньги в том тайнике уже превратились в труху…

– Эти цеховики – подпольные миллионеры какие-то, – мрачно заметил Артур. – Ну куда им столько?

– Я с цеховиками лично никогда не сталкивалась, – призналась я. – Только по книгам да кино знаю. Фильм с Галиной Польских и Стекловым помню, как его… «Разорванный круг», он еще не скоро выйдет, в конце восьмидесятых. А, и еще историю от Знатоков, ведущих следствие, знаю – о потерянном чемодане. «Следствие ведут знатоки: Он где-то здесь», да, вот как та серия называется, точно. Выйдет скоро, года через два-три, я помню, что после Олимпиады, после смерти Высоцкого, через пару лет…

– Высоцкий умрет?! Его можно спасти?

– Это невозможно, – жестко ответила я.

– Алена, у тебя нет сердца!

– Я потом расскажу тебе про Высоцкого подробнее, и ты поймешь, что в его случае все сложно… А вот кого точно надо спасти – так это Цоя.

– Кого? – спросил Артур.

– Виктора Цоя, – пояснила я. – Но это произойдет нескоро, в 1990 году, он погибнет в автомобильной аварии. Главное, не забыть перед тем днем предупредить его… Да ты его не знаешь, Цоя, его слава еще впереди. Хотя погоди… – Я достала книжку с телефоном, поискала в его памяти и нашла нужное. – Вот, слушай…

Негромко зазвучала песня из динамика – «Кукушка».

Артур слушал ее со странным выражением лица, бледный, очень взволнованный. Потом, когда песня закончилась, жестом попросил меня спрятать телефон. Заговорил, лишь когда впереди, за пустырем, заросшим бурьяном, показался старый дом с черными окнами, именно к нему мы и направлялись:

– Я не забуду той даты. Я не дам ему умереть, Виктору Цою. Он ведь сейчас пел обо мне. Это про меня песня, понимаешь… Солнце мое! – пробормотал он, подняв лицо вверх, к небу. – Сколько мне еще кукушка накукует? Хочу, чтобы много, хочу все успеть. Не собираюсь лежать камнем, если уж жить, то надо гореть звездой, – с усмешкой произнес он. – Господи, Алена, если бы ты знала…

Светило яркое летнее солнце, и дом, к которому мы шли, казался все чернее и страшнее. На меня вдруг напало какое-то нехорошее предчувствие. Чем-то недобрым веяло от этих заброшенных мест.

– У Николая в записях указан еще один тайник, но там спрятаны не деньги, а оружие. Пистолет, – вдруг вспомнила я. – Надо найти его. С пистолетом как-то спокойнее, разве нет?

– Чей пистолет, в кого из него стреляли? – рассудительно, строго спросил Артур.

– Не знаю. Тут уж непонятно, у Николая не было точных сведений. Он просто указал, где лежит пистолет, и все.

– Его украли у милиционера? Значит, скорее всего, убили сотрудника при исполнении. Ведь крадут не просто так… Однозначно это оружие замешано и в другом преступлении. С его помощью ограбили сберкассу! Возможно, вернее, очень вероятно, что им еще убили кого-то. Представляешь, что будет, если нас с этим пистолетом поймают?

– Соврать всегда можно, что только что нашли… – нетерпеливо отмахнулась я.

Мы наконец зашли в дом.

Темно, мусор вокруг, затхлый запах. Битые кирпичи под ногами. Обошли первый этаж, но никаких встроенных шкафов мы с Артуром не обнаружили. Голые стены с ободранными местами обоями, даже ни намека на нишу, в которой мог раньше помещаться такой шкаф. На полу валялись обломки мебели, бутылки, обрывки газет.

Оставался только второй этаж. Мы поднялись туда по скрипучей деревянной лестнице без перил. Лишь тогда я вдруг осознала, как опасно то, чем мы сейчас занимаемся. Да никакие деньги не будут нужны, если эта лестница сейчас обвалится, и мы с Артуром рухнем вниз и переломаем себе шеи!

Второй этаж тоже ничем не порадовал. Мусор, обломки, обрывки, окна без рам, заколоченные досками. Из-за этого здесь царил неприятный, пугающий сумрак.

– Нет тут никаких стенных шкафов, да и не было их здесь вообще, – засунув руки в карманы и оглядываясь по сторонам, мрачно заметил Артур, стоя посреди большой комнаты. – Николай что-то напутал. Это неверная информация.

– Не исключено, – расстроилась я. – Пошли отсюда.

Я вспоминала, как выглядят эти стенные шкафы. У нас дома их не было, а вот у Нины имелся такой на кухне. Не шкаф, а скорее крошечная кладовка за крашенной в темно-коричневый цвет дверью. Нининой маме эта дверь не нравилась – уж слишком бросалась в глаза, она все хотела ее покрасить в какой-то другой, более нейтральный цвет, а потом просто оклеила ту дверь обоями в тон стенам. И дверь сразу сделалась незаметной.

Я пошла вдоль пустых стен, прикасаясь к ним кончиками пальцев. Обои были еще крепкие, кстати. И точно, вот она – щель.

Я ее не увидела, а скорее почувствовала.

– Что ты делаешь? – спросил Артур.

– Иди сюда. Вот здесь.

Он тоже прикоснулся к стене, сразу все понял. Отошел, что-то поискал на полу в мусоре и вернулся уже с небольшой плоской железкой. Протолкнул ее в щель, нажал. И в стене словно нарисовался черный прямоугольник – это открылась дверь, прежде невидимая.

– Ты гений, – сказал Артур. В шкафу было пусто, даже полки там отсутствовали, пахнуло концентрированной затхлой сыростью.

– Думаю, где-то тут замурован наш клад, – морщась, сказала я. – Посветить? В телефоне фонарик есть, между прочим.

– Не надо, сейчас доски уберу. – Артур подошел к окну с крест-накрест заколоченным окном и вдруг замер. Прошептал: – Алена!

– Что? Что ты там увидел? – Голос его мне очень не понравился, и я немедленно метнулась к Артуру, выглянула наружу.

Внизу, через пустырь прямо к дому, в котором мы с Артуром сейчас находились, шли люди. Пятеро парней. Впереди – лысый, невысокий, с папиросой в зубах; он двигался странно, какой-то нелепой, расхлябанной, словно танцующей, походкой. За ним – угрюмый, высокий парень с железной трубой на плече. Дальше еще двое молодых мужчин, похожих между собой, возможно, это были близнецы. Замыкал шествие громила в широких штанах, длинной рубахе, в кепке набекрень.

– Урки какие-то, – вырвалось у меня.

– Многовато их. И очень они мне не нравятся… – заметил Артур. – Алена, здесь нельзя оставаться, выйдем через черный ход.

Мы метнулись по коридору к другой лестнице, но она была сломана. А прыгать – слишком высоко. Мы побежали обратно и услышали, что парни уже поднимаются по той, другой лестнице – скрип ступеней, голоса:

– …да точно они тут, я говорю!

– А за каким они сюда поперлись?

– Ясно, за каким… парочка они, баран да ярочка, шуры-муры, фигли-мигли… – Дальше пошли нецензурные выражения, потом взрыв хохота.

Мне стало настолько жутко, что я буквально оцепенела.

Артур потянул меня за собой, только тогда я очнулась. Мы, стараясь не шуметь, зашли в стенной шкаф, Артур закрыл дверь, потянув ее на себя – внутри было что-то вроде крючка, за который можно было ухватиться.

Тьма перед глазами. Я вновь почувствовала себя точно в гробу. Вспомнила, как лежала в капсуле машины времени в склепе Дельмасов, и то ли застонала, то ли заскулила невольно.

– Тихо. Не шевелись, – едва слышно прошептал мне Артур на ухо.

Шаги все ближе, голоса громче. Парни переговаривались между собой. Как я поняла, одного звали Лысым, другого – Черныш, третьего – Слон. Имена двух других так и оставались пока неизвестными.

Оказывается, парни увидели нас с Артуром еще на остановке, отправились следом. Потеряли, потом, где-то от заброшенных гаражей, в начале пустыря заметили, как мы заходим в заброшенный дом. Как я поняла, мой белый платок мелькнул в окне на первом этаже.

Но зачем мы вдруг понадобились этим парням?

– Ты продул, Слон, твое задание такое было – девка в белом. Ты ее проиграл! Не выполнишь – звать тебя после того фуфлыжником.

– А я и не думал в отказ идти. Сейчас все сделаю в лучшем виде. Я всегда по-честному играю!

Я не сразу поняла, о чем они говорят. Потом услышала вот что – они играли в карты; толстый парень, Слон, проиграл, и ему предстояло выполнить задание – убить девушку (или женщину) в чем-то белом. С белым цветом в одежде. А у меня как раз белая косынка на голове!

Далее из разговора стало понятно, что у Слона имелась заточка вроде шила, и он собирался воткнуть ее мне под левую грудь, чтобы следы убийства были незаметны. Он это все буквально озвучил! Артура они тоже не собирались отпускать живым. Сетовали даже – не очень удачно, что придется «кончать» двоих, но что поделать.

Компания готовила не насилие, не ограбление, они не хотели устраивать конфликт с дракой и избиением, они всерьез собирались убить нас с Артуром. Просто так! Убивать должен Слон, как проигравший.

Дикое задание. Они играли в карты на жизни случайных людей! Мне стало так жутко, что я едва чувствовала свои ноги. Если бы не Артур, я бы, наверное, съехала сейчас по стенке вниз и вывалилась из шкафа наружу.

– Все хорошо… – едва слышно прошептал мне на ухо Артур. – Они нас не найдут.

Гоп-компания урок бродила по дому, продолжая переговариваться. Голоса то приближались, то отдалялись. Именно тогда прозвучали еще имена – Санек и Серый. Судя по всему, так звали братьев-близнецов. В какой-то момент что-то загрохотало и как будто прямо перед той дверью, за которой мы прятались. Вслед за грохотом – отборная ругань.

– Мы тут ноги переломаем, да нет их тут, Лысый! Свинтила давно эта парочка…

– Да тут они, зуб даю!

В конце концов эти урки договорились, что опять уйдут к гаражам, что за пустырем, и будут оттуда следить за домом. Там у них, вероятно, имелось что-то вроде логова и обзорный пункт заодно.

Топот, скрип ступеней.

Грубые голоса раздавались уже откуда-то издалека, смутно – слов не различить.

Артур толкнул дверь наружу, вышел из стенного шкафа. Следом за ним вывалилась и я на подкашивающихся ногах.

Он подошел к окну осторожно, сбоку, вгляделся вдаль через просветы в досках:

– Уходят.

– Ты же слышал, они будут нас ждать… Ох, зачем мы в это вляпались… ну какие еще деньги, зачем они мне! – застонала я.

Артур тем временем вернулся к шкафу, принялся обследовать его.

– Посвети-ка своим чудо-телефоном сюда… Прикрывай ладонью только свет, чтобы снаружи не заметили.

Прикрывая собой и ладонями огонек в смартфоне, я посветила внутрь шкафа. Артур вытащил несколько досок с пола, сунул руку вниз, потом достал из глубины жестяную шкатулку.

– Выключай, – скомандовал он, подошел ближе к окну. Открыл шкатулку. При свете, льющемся снаружи из щелей, мы увидели перевязанную пачку денег.

– Ну вот, получилось же, – небрежно-весело произнес Артур, вкладывая пачку мне в ладони. – Лежало под половицами внизу. А у тебя как было записано? Замуровано в стене? Получается, не всему, что написано в интернете, можно верить буквально! Ведь эти сведения Николай в будущем брал оттуда?

– Б-больше никогда… никуда… – прошептала я. – Какой кошмар! Бандиты, настоящие!

– А ты думала, деньги достаются просто так? – продолжил иронизировать Артур. – Нет, это коварная материя… Я комсомолец, но впору поверить в мистику! Ладно, уходим отсюда, пока эти демоны с заточками не вернулись.

Мы по лестнице спустились вниз, но наружу выходить не стали, поскольку знали, что за входом в дом следят. Вылезли из окон первого этажа и стали пробираться сквозь кусты неизвестно куда, но лишь бы подальше отсюда.

– Отбитые они совсем, те ребята, – заметил Артур, прокладывая передо мной дорогу, разводя в стороны ветки. – Верховодит тот, кого они называют Лысым. Судя по всему, он «сидел». Остальные – свита. Сидели или нет – неизвестно. Возможно, мы наблюдаем самое зарождение банды. Убьют кого-нибудь и будут повязаны кровью. Так в банды и втягивают.

– Но это же ненормально – проигрывать чужие жизни! – с отчаянием произнесла я.

– Слышал я про такое, да… Играют на «интерес», так это называется, – сказал Артур. – Эти типчики перед тем поставили на кон – убийство женщины в чем-то белом. – Он вдруг задумался, шагал вперед, опустив голову. – Ален… Они ведь сейчас, ну ладно, не сейчас, а в самое ближайшее время еще какую-нибудь жертву найдут. Нельзя этого допустить. Их надо как-то остановить! – Артур остановился, развернулся. – Допустим, я вернусь сейчас к дороге, обойду дом, потом поймаю попутку и – до ближайшего жилья, откуда можно позвонить. Но тебе лучше не рисковать, вдруг они вернутся к дому, ты оставайся тут, а я позже вернусь…

– Зря я, что ли, в прошлое отправлялась. – Я схватила его за руку, потянула назад. – У меня есть мысль получше.

– Какая мысль?

Я достала футляр с телефоном, потыкала в экран, открыла карту местности:

– Смотри… вот этот район, где мы сейчас. Где тут ближайшее отделение полиции, ой, милиции? А, вот оно, так и обозначено. – Я ткнула в экран пальцем, выскочила новая информация: – А вот и номер отделения.

– Ты собираешься звонить в милицию?!

– А что делать! А то эти бандиты реально убьют какую-то «женщину в белом»! В самое ближайшее время!

Я вытащила из отдельного «гнезда» в книге антенну, подсоединила ее к смартфону и набрала номер дрожащими пальцами, затем нажала на вызов. В первый раз я звонила по смартфону в этом времени…

Гудки. Затем голос дежурного, он назвал отделение и представился скороговоркой – фамилия, звание. Под конец бодро выпалил:

– Слушаю вас!

Я тоже очень быстро, без пауз, стараясь максимально четко произносить слова, принялась говорить. Рассказала всю историю – что в таком-то районе, остановка автобуса такая-то, гаражи-пустырь-заброшка рядом… так вот, там на пустыре, в гаражах, засели бандиты (их имена, клички и приметы я тоже перечислила). Огромный парень по кличке Слон из той компании имеет при себе заточку, которой собирается убить первую попавшуюся девушку или женщину в белом, поскольку только что проиграл человеческую жизнь в карты. Надо срочно остановить этих бандитов, пока не пролилась чья-то кровь!

Закончив речь, я немедленно нажала на «отбой», а затем вообще выключила телефон. Имени своего я, разумеется, не назвала. Звонок получился анонимный, отреагируют ли на него?

– Ты все сделала правильно, – серьезно глядя на меня, сказал Артур. – Но теперь и нас найдут.

– Нет, – покачала я головой. И как могла, своими словами объяснила принцип, по которому совершаются звонки со смартфона. Не знаю, понял ли меня Артур, но он явно повеселел после моих слов. Мы довольно долго бродили в этих зарослях, пока не вышли на дорогу. Судя по всему – какую-то другую. Или нет? Артур огляделся:

– Город в той стороне, думаю, через час доберемся до метро, если нам повезет с автобусом. Ну где-то тут должна же быть остановка? Слушай, а давай включим твой телефон, уточним маршрут? Как я понимаю, нас довольно сложно вычислить? Чего бояться.

– Нет! Я все равно боюсь!

– Тогда попробуем поймать попутку…

– И попутку боюсь! – раздраженно возразила я. – Ах, как же в будущем все просто – можно вызвать такси с любого места, если включена геолокация! И оплатить все, не доставая наличные!

Мимо проезжал грузовик с синей кабиной, мы потеснились к обочине. Но грузовик неожиданно остановился рядом, водитель – немолодой рыжий мужчина – потянулся, распахнул дверь с нашей стороны:

– До города могу подбросить. Куда, ребятки, до метро топаете? Садитесь.

Я собралась решительно отказаться и от этого предложения, в меня была намертво впечатана привычка из будущего – никому нельзя доверять! Но Артур подтолкнул меня вперед, и я, буквально «переломив» себя, полезла в кабину, следом – Артур.

Водитель был удивительно молчалив и флегматичен – с нами не говорил, только руль крутил, глядя на дорогу и посвистывая.

Впереди замаячил жилой квартал. «Далеко же мы забрались!» – подумала я. Грузовик притормозил на перекрестке.

Артур тронул меня за руку, глазами указал в сторону, на дорогу. Рядом стоял милицейский фургончик, я вдруг увидела лицо того парня, Слона… Он тоскливо смотрел вниз, на асфальт, из-за решетки. Кажется, рядом с ним еще сидели какие-то люди… Взяли всех?! Всю гоп-компанию?

Грузовик дернулся, помчался вперед, его довольно сильно потряхивало. Милицейская машина исчезла из виду.

Минут через пять мы въехали на проспект, грузовик притормозил у метро.

– Вылазьте, приехали, – повернувшись, добродушно сказал нам водитель.

Мы с Артуром поблагодарили его и вылезли из кабины.

– Ты видела, видела? – улыбаясь, спросил Артур. – Я про этих…

– Да! Их нашли! – шепотом закричала я. – Сработало!

– Гениальная штука твой смартфон. Не знаю, что тем парням грозит… Возможно, их и не накажут, не за что ведь… Но они по крайней мере поостерегутся в картишки на чужие жизни играть, это точно. Да, Алена, а что с найденными деньгами будешь делать?

– Отдам маме. Тебе надо?

– Нет, я же сказал, – серьезно ответил Артур.

– А хочешь, ты выиграешь деньги в лотерею? И купишь машину? Не новую, с ними как-то сложно, талон какой-то надо получать вроде, с подержанными проще. Я помню, продают их где-то на рынке… – не унималась я. – Никто не придерется… Как в фильме «Берегись автомобиля», Деточкин продавал угнанные! Твой брат предусмотрел все варианты, считай – у него и местонахождение денег в записях зафиксировано, и возможность выиграть деньги в лотерею…

– Не буду я ничего выигрывать, перестань.

– Так неудобно в это время без машины. – Я все не успокаивалась. – О! Можно брать напрокат! У кого-нибудь, у кого есть машина, но ей не пользуется. По доверенности. В фильме «Полеты во сне и наяву» герой ездит на чужой машине.

– Вот этот фильм не знаю… наверное, еще не вышел? Ты поосторожнее, а то себя выдашь с этим кино. И вообще, Алена, почему ты о жизни по кино судишь? Уймись.

– Ты не понимаешь, в записях Николая есть еще имена и адреса людей, которые могут нам пригодиться! Чьи услуги помогут нам! – тараторила я.

– Ну что с тобой поделать… – театрально развел руками Артур, затем сграбастал меня в охапку и поцеловал. Заставил меня замолчать буквально.

Отпустил не сразу. Отстранился на шаг и сказал, кусая губы:

– Махнем сейчас ко мне на дачу? Еще не поздно, время есть. До вокзала минут сорок добираться, потом на электричке. На даче опять никого, гарантирую.

– Вот! А была бы машина… – засмеялась я. Но мне было совсем не смешно. Я себя ненавидела. Потому что я тоже хотела оказаться сейчас с Артуром вдвоем, наедине. Я – животное? Почему мной правят инстинкты?

Я потянула Артура за угол, где нас не видели прохожие, достала из кармана пачку денег, из пачки вытянула несколько купюр, сунула их Артуру в нагрудный карман. Прошептала:

– Лови такси, лови бомбилу. За деньги довезут туда быстро.

Некоторое время Артур глядел на меня молча, грозно, гневно, затем резко развернулся и зашагал к дороге, на ходу подняв руку, «голосуя». Одна машина притормозила и отъехала, другая… Третий водитель согласился нас везти.

– Садись, поехали, – коротко бросил мне Артур.

На его даче мы оказались через час с небольшим. Провели там около часа и еще час возвращались домой, тоже на попутке, за деньги. К поездкам на машине привыкаешь мгновенно!

Вышли из автомобиля у Садового кольца, дальше решили идти до дома пешком, и разными переулками, чтобы нас никто из соседей не видел вместе, это было мое постоянное требование.

– Нет, я не могу тебя одну отпускать, – сказал Артур. – Давай так. Ты по одной стороне дороги пойдешь, а я по другой. Если нас и увидит кто-то из знакомых, то не поймет, что мы вместе.

Так и сделали. Мы с Артуром двигались по разным сторонам одной дороги, поглядывая иногда друг на друга. Уже темнело и сладко пахло цветущими липами. Ко мне пару раз подходили парни, желая познакомиться, но я уклонялась от разговоров, хотя Артур уже был готов сорваться и бежать ко мне через дорогу. Чем ближе к дому, тем неотрывнее он смотрел на меня.

Я свернула за угол, во двор. К счастью, во дворе никого не было.

– …Чумазая какая! – встретила меня Бабаня в прихожей. – Стирать теперь все придется.

– Да, постираю завтра, – сказала я. – Подвал в институте убирали, пылищи там, грязи…

– Халаты могли бы выдать! – возмутилась Бабаня.

– Давали, не помогло, – засмеялась я.

У себя в комнате, встав на стул, я сразу спрятала деньги на верхнюю полку на стене, почти под потолком, туда же поставила книжку с телефоном. Приняла душ и сразу же уснула.

…Открыла глаза за полчаса до сигнала радио.

И сразу же вспомнила наши с Артуром приключения в заброшенном доме. Стало так жутко… Потому что даже в спокойном прошлом никакого покоя не было. Наверное, нет таких мест и времен, где не существовало бы преступников. Но хуже всего – когда отдельные преступники сбиваются в банды. Это же самое страшное – когда на пути обычного человека встречается именно банда. С отдельным злодеем есть шанс как-то договориться или убежать от него, или отбиться, но именно с бандой такое не пройдет.

В хорошие, достаточно спокойные, сытые времена этих банд и не видно. Лишь иногда вдруг обнаруживаешь, что они существуют. Все равно как в летний день на цветущей поляне откинуть камень и увидеть под ним извивающихся в сырой земле насекомых.

Но в девяностые эти страшные существа осмелели и вылезти наружу, сбиваясь в ОПГ. Криминал стал видим, он уже никуда не прятался. Бандиты искали чем бы поживиться и больше не боялись солнца.

И на что я надеюсь в будущем, какие такие квартиры на Патриарших и Остоженке мне мерещатся, почему я надеюсь на заначки из валюты и золотые червонцы из подпола? Мечтаю сдавать квартиры в Сочи и безбедно жить за счет арендной платы?

Кто, ну кто позволит мне в девяностые сдавать квартиры в Сочи курортникам? Придут рэкетиры и скажут – плати. И в Москве – выгонят меня из старинных районов, потому что кто-то важный тоже захочет там поселиться и скупит весь дом, стоящий в «удачном» месте, да-да, купит его весь – для себя. Несогласных выселят насильно, а возможно и вовсе убьют. Я не смогу и выгодно обменять свои доллары – потому что меня обманут, кинут. Либо тоже сразу убьют и просто заберут валюту себе.

Время не получится обыграть, даже зная заранее, где спрятаны клады. Потому что время – это люди. Я не смогу обыграть криминал в девяностые, это же очевидно. Придется в тот период затаиться и потихоньку выжидать, терпеть до лучших времен, когда волны криминала схлынут.

Но смысл ждать этих лучших времен, ведь к их началу я стану опять старой? Ну завладею я квартирой в престижном районе, приберегу пачку валюты – с тем, чтобы дотянуть до тех времен, когда более-менее спокойно можно будет этим всем воспользоваться… А надо ли мне уже это все будет? За пять минут до того, как жизнь скажет мне «Game over».

Жизнь – это то, что только здесь и сейчас.

А здесь и сейчас у меня только Артур. И то, чем мы занимались вчера у него на даче, поддавшись ненасытной, жадной, животной страсти. Ни он меня не любил, ни я его. Он просто хотел забыть Валерию, а я – закрыть свои юношеские гештальты.

Если я и найду покой в этом мире, так это только рядом с Никитиным.

Или мне надо самой превратиться в цепкое и кусачее хитиновое чудовище из-под камня, как это произойдет потом с Валерией?

Тоже возглавить свою банду, превратившись в жестокую атаманшу, вооруженную ко всему прочему и тайными знаниями об этом мире? А потом в нужный момент тихо исчезнуть за океаном, ускользнув от правосудия и собрав все сливки от случившегося беспредела.

Я старалась даже в мелочах соблюдать осторожность. Положила купюры в конверт и заклеила его, обмакнув пальцы в воду. Никакой слюны!

Если кто-то (предположим!) вздумает искать на конверте отпечатки пальцев, то ничего страшного. По сценарию, мои отпечатки там могут быть, что такого. Почте я пересылку такой крупной суммы не могу доверить – уж слишком пухлый получился конверт. Просто бросить конверт в почтовый ящик? Тоже как-то ненадежно…

Я решила идти ва-банк – передам конверт маме сама, из рук в руки. И сразу же дам ей ценные указания, она послушается.

Я позвонила по телефону Лене-прошлой, поболтала с ней о пустяках, услышала фоном мамин голос и поняла, что та тоже дома. Я сделала вид, что спохватилась, и попросила у Лены срочно «Жерминаль» Золя, который у нее был, я это знала, Лена-прошлая тут же предложила мне зайти к ней и забрать книгу. Я обещала, что зайду через полчаса, Лена-прошлая не должна была меня стоять и ждать. «О, отлично, как раз голову успею вымыть!» – обрадовалась она.

Еще лучше. Мы с мамой встретимся один на один.

…Через пять минут я уже заходила в четвертый подъезд.

Поднялась на лифте и сделала вид, что меня внезапно что-то заинтересовало внизу на полу: наклонилась, потопталась у коврика (на случай, если вдруг кто-то следил за мной из квартиры напротив в замочную скважину) и незаметно подложила конверт под коврик.

Затем позвонила в дверь. Открыла мама:

– А, Аленка, привет… Заходи. Лена еще в ванной, подождешь? Она сказала, что ты только через полчаса… Да заходи же!

– Минутку, что это у вас тут? – Я наклонилась, потянула конверт из-под коврика. – Ого, какой пухлый конверт, тут что-то есть! Как будто…

Я оглянулась, осторожно направила маму обратно в прихожую, зашла следом сама и закрыла за собой зверь.

– Опять? – Мама взяла конверт в руки. – Уже под дверь положили…

– Не стали почте доверять.

Мама дрожащими руками разорвала конверт, чуть не рассыпала по полу пачку денег.

– Как много! – воскликнула она с ужасом.

– Тс-с! – сказала я. – Теть Лид, нехорошо, если кто услышит! Спрячьте и Лене ничего не говорите. Вдруг она разболтает. Тогда нехорошие люди эти деньги выманят, украдут, в долг попросят у вас и не вернут… Да что угодно может случиться!

Мама сунула деньги с разорванным конвертом себе в карман, посмотрела на меня испуганно.

– А что ж мне делать, Аленка? Это, наверное, опять Злата принесла… Ну да, она, а кто ж еще. Она богатая, я знаю.

– Совесть ее мучает, – коротко обозначила я причину Златиного благоволения. – Надо эти деньги на сберкнижку вам положить, дома лучше не хранить такую сумму. И беречь их, пока Лена учиться будет.

– Точно, – прошептала мама. – Ей же восемнадцать скоро, уже никаких алиментов! Но я боюсь, Аленка… вдруг в сберкассе спросят, откуда у меня столько?

– Не спросят. И спрашивать не имеют права. Скажете – накопили, а потом решили на сберкнижку положить, потому что дома такую сумму хранить страшновато. Снимать по чуть-чуть будете после, на жизнь. Главное, продержаться, пока Лена будет учиться.

– Пойдешь со мной в сберкассу? – шепотом спросила мама.

– Конечно! У Лены «Жерминаль» возьму, и пойдем с вами.

Из ванной вышла Лена-прошлая, вытирая волосы. Румяная. Со слипшимися от воды ресницами. Счастливая, улыбающаяся…

– Привет, Алена, как ты быстро… О чем вы тут болтаете? – весело спросила она.

– О том, что тебе учиться надо, – сказала я. – Уже документы пора подавать!

– А куда? Я еще не решила… – растерялась она.

– Так надо срочно решать, – всплеснула я руками. – Обсудим, что ли?

– Да, давайте обсудим! – с энтузиазмом воскликнула мама. Глаза у нее тревожно блестели, руки немного дрожали.

Мы расположились в комнате за круглым столом.

– Расскажи, Лена, к каким дисциплинам у тебя интерес? – официальным голосом спросила я.

– Ну-у… ни к каким, – ответила Лена-прошлая. – Вроде бы все знаю, но не особо интересно… а вообще я мечтала стать дрессировщицей в цирке, совсем в детстве.

– Да, мечтала выступать с тиграми и львами на арене! – засмеялась мама, немного отвлекшись. – Но, к счастью, не всерьез все это, да, Лен?

– В дрессировщики идут дети дрессировщиков, – сказала я. – Цирковые династии. Это вообще закрытая система – цирк, со стороны туда не берут. Тем более с хищниками работать… Это грязь, вонь, уборка клеток в первую очередь. Кормление животных, всегда настороже надо быть… А звери могут одним ударом лапы скальп снять. Кусают, царапают. А это инфекция и постоянные уколы антибиотиков. А от того, что приходится все время на антибиотиках сидеть, здоровье рушится… Вон, одна известная дрессировщица из-за этого зрение стала терять… Это мне знакомая рассказывала, у нее родственница в цирке работала, – охотно пояснила я.

Мама и Лена-прошлая сидели притихшие и какие-то унылые. Вероятно, подобные вещи, скучные и неприятные, им просто не приходили в голову.

– Помню, Лен, ты говорила, что немецкий у тебя на пятерку? – спросила я.

– Да, но… – Лена не договорила, пожала плечами.

– МГУ потянешь? – сурово спросила я. – На романо-германское отделение сможешь поступить?

– Нет, – спокойно, но твердо ответила Лена-прошлая.

– Тогда иди в педагогический – на преподавание немецкого, – предложила я. Педагогический у меня был связан с Валерией, но что поделать…

– Чтобы учителем потом? В школе?!

– Ну, отработаешь учителем сколько надо, а дальше подумаешь. Возможно, станешь переводчиком. Будешь книги переводить или с иностранцами работать.

– Да кто мне позволит… – опешила Лена-прошлая.

– Да, кто ей позволит… – растерялась и мама.

– А пусть дополнительно занимается! – ответила я им строго. – Самообразование на что? Учиться, учиться и учиться! Как завещал Ленин. Надо стать уникальным специалистом, сделать карьеру, обойти всех. Изыскать другие способы продвижения вперед. Придумать свою уникальную методику преподавания, сделать так, чтобы ученики сами за тобой ходили… Учебник попробуй написать, методическое пособие, в конце концов. Переведись потом из школы в какое-нибудь другое место, где иностранный язык нужен. В Интурист пробейся! Общайся активнее с людьми, поддерживай отношения с нужными, не трать время на всяких бездельников… – Я подумала о Нине в этот момент.

В комнате повисло молчание. Лена-прошлая и мама переваривали сказанное.

– В жизни всякое бывает… зато со знанием языка можно найти подработку, – бесстрастно продолжила я. – Всегда есть те, кто язык недоучил и хочет его подтянуть. За небольшую денежку.

– Так это незаконно, – пробормотала мама. – За денежку-то…

– Ну, хорошим врачам тоже благодарность несут. Никогда ничего не надо просить! Если учитель стоящий – люди сами деньги сунут ему в карман. А для этого надо нарабатывать клиентскую базу.

– Это как? – опешила мама.

– Показать людям, что ты уникальный специалист. Первое время помогать бесплатно, конечно… Отказывать тем, кто учиться не способен. Или не способен быть благодарным, это я уж не про деньги… Не тратить время на бесполезное. Я бы Лене предложила сразу в переводчики идти, но там большой конкурс. Поэтому попробуй обходной маневр. – Я посмотрела в глаза Лене-прошлой. То есть самой себе.

– Клиентская база, гм… Ты говоришь так, словно мы живем в какой-то капиталистической стране, – задумчиво произнесла Лена-прошлая. – Но что-то в этом есть. Жестокое, но разумное. То есть я смогу выбирать себе учеников? Неожиданно. Я о таком даже не задумывалась. А ведь правда, кто мне мешает попробовать…

Кажется, она и вправду заинтересовалась моей идеей?

– Господи, Алена, какая же ты умная… – вдруг с надрывом произнесла мама. И уставилась с каким-то безнадежным выражением на фото Володи в серванте. Она словно мысленно говорила теперь с ним, со своим покойным женихом. То ли просила прощение, то ли сожалела, что он покинул ее. Ну, это с ней бывало, я помнила. Она так «зависала» иногда.

– Если у тебя будет высшее образование, – обратилась я опять к Лене-прошлой, – то и жениха ты себе найдешь ровню. Ты вообще можешь войти в круг… в круг Дельмасов, например.

Лена-прошлая вспыхнула и опустила глаза. Все опять замолчали.

Мы сидели так довольно долго, каждый думал о своем.

Наконец мама очнулась и вдруг спросила:

– Аленушка, а кто твой отец был? Бабаня о нем вроде не рассказывала, а я и не спрашивала.

Мурашки побежали у меня по спине. Опасный момент!

– Я не знаю, – хладнокровно ответила я. – Ну так бывает. Я не в курсе, что моя мама там Бабане в письмах сообщала, а может, и не сообщала она ничего, но своего отца я не знаю. Его не было. И моя мама мне ничего о нем не говорила. Ну вот так.

Я рисковала, отвечая подобным образом, но, с другой стороны, я старалась отрезать всякие попытки разговоров о своей семье, про которую ничего не знала.

– Отец неизвестен… Такое часто бывает в наше время… – вздохнула мама. Потом спохватилась: – Да, Лена, мы с Аленой сейчас кое-куда сходим, мы с ней договаривались. Ненадолго. Да, Аленушка?

– Конечно, теть Лид, – улыбнулась я маме.

Мы отправились с мамой в сберкассу, положили деньги на книжку – тысячу рублей. Да, я все-таки решила оставить себе половину той суммы, что мы с Артуром взяли из тайника. Если бы я отдала маме все две тысячи, она бы и нервничала больше, и сомневалась – а надо ли брать, а не стоит ли сходить к Злате и поговорить с той…

С деньгами у некоторых людей сложные отношения. Они словно избегают их, не решаются брать их в руки, вообще – зарабатывать (но это не значит, что они не работают, наоборот, даже много работают, но словно вхолостую), получать в подарок… Плюс в том, что такие люди, как моя мама – и в долг стараются не брать ни у кого. Но и деньги к ним в руки тоже не идут. Это вечная бедность, скудость, ужимание себя, даже когда можно получить больше. И вместе с тем мама легко тратила деньги на пустяки, на те бытовые мелочи, без которых можно было и обойтись. Одежда, которую можно носить только по каким-то особым случаям, обувь, купленная «за красоту», а не удобство, странные предметы интерьера, которые не улучшали быт, а опять же служили для украшения. Уж лучше постараться купить новую стиральную машину-автомат, пусть и не дешевую (они как раз появились с середины семидесятых в СССР и не являлись дефицитом, их даже приходилось специально рекламировать среди населения), чем вешать на стену очередное вычурное панно из тростника. Ну вот так, деньги в маминых руках не держались, а если и появлялись, то тратились с беспечностью и легкомыслием.

По дороге в сберкассу и обратно я постаралась внушить маме, что деньги важно экономить, а если и тратить их, то разумно, потому что помощи ждать неоткуда, да и алиментов от отца уже не будет, пусть они и были весьма скромными. Да и когда придет время получать Лене «детские деньги» (ту самую тысячу, страховку) – то их лучше тоже приберечь и тратить постепенно, только на самое необходимое. «Ведь Лена, если поступит учиться, еще не скоро начнет зарабатывать, да, теть Лид?»

Я не переживала о том, что лет через десять все эти накопления могут сгореть на маминой сберкнижке неиспользованными, впустую. Нет, не сгорят. Просто она их не сразу потратит… ну а перед тем, как начнутся сложные времена, и деньги как раз и надо будет тратить, пока они не сгорели, я уж смогу провести с мамой очередную просветительскую беседу.

Мама всю дорогу туда и обратно послушно внимала моим речам. Она мне верила и считала, судя по всему, какой-то необыкновенной, редкой умницей… Быть может, она бессознательно улавливала во мне черты своей дочери? Чего-то своего, родного… чему можно доверять. А, собственно, кто я ей? Родная дочь, да, только из будущего. Внешне не сильно похожая на Лену-прошлую, но в моих чертах лица, движениях, голосе, построении фраз невольно и незаметно мамой «считывалось» вот это, ее родное. Она этого могла даже не осознавать, доверие ко мне возникло у нее на бессознательном уровне.

Но больше всего маму поразило то, как я расписала Лене-прошлой ее будущее, подобрала вуз.

Уже на следующий день мама потащила Лену-прошлую в педагогический институт. Подавать документы на кафедру немецкого языка.

Лена-прошлая особо не сопротивлялась, значит, и сама с таким выбором уже согласилась.

Ну ладно, вуз она выбрала, а вот с Ниной чего-то медлила окончательно рвать.

У нас с Леной-прошлой чуть позже случился важный разговор по этому поводу.

– Друзья – это иногда и не друзья вовсе, – заявила ей я. – А нечто вроде пиявок. Которые пьют твою энергию и время.

– Как можно так говорить о друзьях? – возмутилась она.

– Представь себе! И не только друзья, но и однокурсники могут оказаться вот такими пиявками. И коллеги на работе. И мужчины! Умей различать таких пиявок, не путай их с нормальными хорошими людьми.

– На Нину намекаешь? – улыбнулась Лена-прошлая. – Но что ты предлагаешь, совсем предать ее? Я и так ее на нашем выпускном, считай, бросила, веселилась там в свое удовольствие. А она под лестницей сидела, плакала.

– Не разбрасывайся страшными словами, – возразила я. – Предать – это что-то серьезное. Это как если бы вы с ней были на поле боя, ее ранили, а ты сбежала бы… Вот это и есть настоящее предательство. А ты с ней просто собираешься свернуть общение, это другое. Думай о себе и о маме. И о Коле. Вот он может стать самым лучшим другом. И мужем. И отцом твоих детей, который не бросит и не предаст.

– Коля хороший, да… – слегка покраснела Лена-прошлая. А потом произнесла серьезно, глядя мне прямо в глаза: – И ты очень хорошая, Алена. Только не смейся… У меня чувство, будто ты мне как старшая сестра. И вообще все стало каким-то другим, когда появилась ты. И о тебе много говорят вокруг.

Я была в курсе, что обо мне много говорят. Сначала люди спорили о том, хищница ли я, приехавшая в Москву из провинции и хитростью сумевшая прописаться у дальней родственницы, Бабани, потом спорили, а способна ли я в столь юном возрасте стать писательницей и не по блату ли меня в Литинститут берут, потом, в следующей волне обсуждений, – спорили уже о моей внешности, красавица я или нет.

В этом стремлении обсудить все и всех, разобрать по косточкам каждого, просветить рентгеном любую мелочь было что-то неприятное, уже непривычное. То ли дело в моем будущем, в конце первой четверти двадцать первого века – жильцы в доме друг друга не знали и знать не хотели. Даже домовых чатов боялись как огня. Старухи на лавочке возле дома вообще не сидели. Даже детей на детской площадке в нашем закрытом дворе и то не всегда получалось встретить.

Так вот, следующий сюрприз в моем советском настоящем преподнесли мне именно наши «старухи на лавочке».

…Это случилось через день после того, как я поговорила серьезно с Леной-прошлой об истинных друзьях и «пиявках» (если честно, я хотела тогда употребить слово «вампир», в двадцать первом веке оно было в ходу, особенно выражение «энергетический вампир», но я не рискнула. Поэтому использовала нейтральный и понятный термин «пиявка»).

Так вот, когда я шла по двору к дому с рынка, размышляя о том, сильно ли изменился за сорок шесть лет словарь разговорного языка, меня подозвали старухи, сидевшие на лавочке во дворе.

– Здравствуйте, – подойдя к ним, поздоровалась я и перечислила их поименно.

– Откуда, Аленушка, идешь? – с невинным видом спросила меня Мария Сергеевна.

– С рынка, – сказала я.

– Что купила, что почем? – бойко поинтересовалась Клара Рафаиловна.

Я честно и обстоятельно перечислила свои покупки вместе с ценами, описанием продавцов и диалогами с ними.

– На чьи деньги покупаешь? – как бы между прочим спросила меня Надежда Петровна.

– На свои, – сказала я. – Тысячу с детской страховки трачу. Я бы деньгами Бабане отдавала, так не берет! Единственное, за квартплату берет, тут я ее уже переспорила.

– И подарки ей даришь, мы знаем… – протянула Мария Сергеевна.

– Все по справедливости, не бездельница наша Алена, – подтвердила Клара Рафаиловна.

– Честная девушка, порядочная. Не какая-то там гулена!

– Умная!

– Скромная!

Они хвалили меня. Они одобряли меня. И вот странно – они меня не раздражали, эти немолодые дамы. Я улыбалась, слушала их внимательно, смущалась…

– Говорят, мать у тебя умерла, а отца не знаешь? – вздохнула Клара Рафаиловна.

– Все так, – кивнула я и замолчала, погрустнев, сжавшись. Кажется, опять опасный момент.

– А мы знаем, кто твой отец, Аленушка, – с нежностью произнесла Надежда Петровна.

– Да, от людей правды не скроешь, – подтвердила и Мария Сергеевна.

– Кто? – с ужасом спросила я.

– Так Володя же. Бабанин Володя. Он твой родной отец! – воскликнула Клара Рафаиловна.

Я молчала, не зная, как мне реагировать.

– Мать твоя – приемная дочь у Бабаниной сестрицы, да? – принялась разъяснять Надежда Петровна. – Значит, они с Володей не родня. Чужой он ей был. Но признаться стыдно, вроде как родственник… А сердцу-то не прикажешь.

– Вот и скрывала она, даже тебе не говорила, матерь-то твоя. А Володя в Костров не раз ездил. Это мы все знаем, – поджала губы Мария Сергеевна. – Но не осуждаем!

– Родила и не сказала. А потом уж чего говорить, погиб он, Володя-то, – дополнила Клара Рафаиловна.

– А мать твоя перед смертью не зря тебя просила к Бабане ехать. Знала ведь, что она тебе родная бабка. По крови родная, – вздохнула Мария Сергеевна, и вдруг все они, сидевшие на лавочке, дружно достали из карманов платки и принялись в них сморкаться.

Я стояла, оцепенев.

– Она все убивалась, Яковлевна наша, что Володя ушел из жизни, даже внуков не оставив. А оставил вот. Это ты, милая. Ты ее родная внучка. От Володи.

– То-то Лидка из четвертого подъезда твердит, что кого-то ты ей напоминаешь сильно. А ты ей напоминаешь ее жениха несбывшегося, Володю. А и правда, девочки, наша Аленка – вылитый Володя?

Все зашумели одобрительно. К этому моменту к лавочке подошла старшая Баранова, стала слушать старух, опустив голову, внимательно. Потом приковылял старик Усольцев – он со старухами не сидел, всегда ходил с палочкой вокруг дома.

– Вылитая Володя, я Володю прекрасно помню, – жестко произнес он и для убедительности даже постучал палочкой в землю. – Вылитая!

– И такая ж умная и добрая, – подтвердила Баранова. – Точно-точно!

Я молчала. Кажется, я плакала. И все вокруг тоже вытирали слезы.

Этот мир принимал меня, впитывал в себя, делал меня своей частью. Я прорастала в него корнями, легенды превращались в быль.

– А Лидка-то и не сердится на Володю. Чего уж. Простила. Да он и не виноват, так получилось, мужчин за то винить нельзя. Лидка сказала, что теперь даже больше его уважает, покойного, и рада, что от Володи что-то осталось. Ты осталась.

Старухи на лавочке вдруг показались мне какими-то древними мойрами, ткущими из волшебных нитей людские судьбы. Как можно было осуждать этих старух на лавочке за любопытство? За постоянное обсуждение чужих биографий? Они ведь таким образом создавали саму материю жизни…

И в этот момент появилась Бабаня. Такая маленькая, сгорбленная. Точно воробушек! Она жалобно посмотрела на меня. Судя по ее взгляду на меня, она слышала, она знала, что меня считают дочерью ее покойного сына, Володи. Она словно спрашивала – «а ты меня принимаешь, Алена?».

Я бросила сумки, шагнула к Бабане и обняла ее.

Плакали все, отвернувшись, пряча лица, уткнувшись в платки.

Потом старухи опять заговорили:

– А участковый наш, Никитин, догадывался о том. Не сразу, конечно, понял, а потом заметил – уж больно твоя мать, покойница, тебя в Москву к Бабане гнала. Справок каких только можно насобирала. Знала ведь, что к родному человеку тебя посылает.

– И почему только перед смертью не сказала про отца Аленке?

– Не успела. – Я вдруг решительно включилась в разговор. – Наверно, собиралась, готовилась, но все так внезапно… Не успела.

– Чего ревем, девки, все ж хорошо, – вдруг повернулась Бабаня к старухам на лавке. Она уже улыбалась счастливо, немного блаженно. И очень уверенно! – Девочка теперь у меня, внученька. Я с самого начала чувствовала, что она мне родненькая. Настоящая родненькая, а не по бумажкам. Аленушка.

Новый взрыв всхлипов.

Откуда-то подошли и Севастьяновы, они стояли неподалеку, вытирая слезы.

Потом я увела Бабаню домой, мне показалось, что ей вредно так волноваться, хотя она убеждала меня, что чувствует себя нормально. Дома на всякий случай накапала ей успокоительного, потом меня позвали Севастьяновы – и тоже потребовали успокоительного, – я и им накапала и водички налила запить.

– А ты и нам теперь как внучка, – сказал вдруг Севастьянов. – А что, чужих детей не бывает! С нами живешь – значит, и наша ты тоже.

Я обняла его. А потом обняла и его жену.

Потом вернулась на свою половину, к Бабане (которая легла отдохнуть, признавшись «Чего-то от этих каплей в сон тянет»), и в своей комнате тоже от души накапала себе успокоительного.

Но легче мне не стало, наоборот, опять показалось, что если я останусь в четырех стенах, в этом замкнутом пространстве, то меня буквально разорвет от чувств, которые не находят выхода. Мне в минуты сильного напряжения всегда хотелось куда-то бежать, что-то делать… Чтобы хоть как-то стравить этот «пар» от раскаленных эмоций, распирающих изнутри.

Я вышла из дома, быстрым шагом обошла дом, близлежащие улицы, потом вспомнила о Никитине. Наверное, он сможет меня успокоить. И хоть как-то объяснит эту невероятную ситуацию с моим названым отцом Володей. Насколько я поняла, мой любимый участковый инспектор тоже каким-то образом участвовал в этой легенде.

Нет, я не собиралась ее разрушать и доказывать, что Володя – вовсе не мой отец, наоборот, я боялась того, что люди теперь начнут искать подтверждения того, что мой отец именно Володя. И случайно раскопают, что на самом деле я человек из ниоткуда. Мои родители неизвестны, и я никогда не жила в Кострове.

Я вспомнила, что Никитин может находиться в отделении милиции и там вести прием граждан. Ну я туда и отправилась немедленно.

Старинное здание с толстыми стенами и маленькими окнами – я помнила, где находилось наше отделение милиции в то время. В это время.

У входа стоял молодой милиционер. Увидев, что я направляюсь прямо ко входу в отделение, он чуть приподнял фуражку, приветствуя меня, а затем открыл передо мной дверь:

– Прошу!

Я зашла внутрь. Крашеные стены с деревянными панелями понизу, таблички на кабинетах. Казенный дом… На миг мне стало страшно. А вдруг меня тут разоблачат? Я же преступница, я выдаю себя за другого человека, я живу по поддельным документам. Я собираюсь поступать в известный институт, я незаконно прописалась в Москве…

– Красавица, кого ищем? – любезно и в то же время строго обратился ко мне немолодой полный милиционер, шедший навстречу.

– Участкового Никитина, – пролепетала я.

– Второй этаж, налево, в конце коридора.

– Спасибо, – ответила я.

Пахло здесь странно. Не плохо, нет. Не буквально плохо. Но как описать запах казенного дома, куда приходят люди со своими страхами, болью, гневом…

Мимо меня по лестнице вниз прошла пожилая пара, дама яростно ругалась на кого-то, кто «не имел права!», а седой спутник молча поддерживал даму под руку, скорбно поджав губы, всем своим видом показывая солидарность с ней.

Еще один юноша пробежал мимо – он искал в отделении паспортный стол, спрашивал всех подряд. Наконец на втором этаже в конце коридора я обнаружила кабинет, в котором принимал участковый Никитин. На деревянной скамье перед кабинетом сидели люди.

– Все к Никитину? – спросила я.

– Да, последней будете, за мной, – суровым низким голосом произнесла худая старуха в вязаном сетчатом берете, затем повернулась к своей соседке с заплаканными глазами: – …и вот этот оболтус взялся каждый вечер музыку на полную громкость включать, когда все люди дома отдыхают!

– Совести у молодежи нет! Надо к его родителям на работу заявление написать, пусть знают, какого сына они воспитали! – плаксиво отозвалась соседка.

Двое мужчин поодаль с серьезным видом о чем-то тихо перешептывались.

Внезапно распахнулась дверь, и из кабинета вывалилась женщина с одутловатым лицом и какими-то странными неровными движениями, словно ее руки и ноги находились в разладе с мозгом. Пьяная?

– Ты, Никитин, сухарь, ты не понимаешь, что он мне муж, у меня штамп в паспорте, что он мне муж, а муж у меня один, я не могу его взять и просто так выгнать… а доча моя ревнует и потому на него всякую напраслину возводит… врет она про него, я тебе точно говорю, врет!

– Разберемся, – услышала я голос Никитина, и он сам вышел в коридор, с усталым лицом, неприязненно сжатыми челюстями, и тут он увидел меня.

– Ты? – сказал он. – Граждане, это без очереди, срочное дело. Всех успею принять, не сомневайтесь!

Под возмущенный шум сидевших в очереди людей Никитин подхватил меня под локоть, втянул в свой кабинет, закрыл дверь. Усадил на деревянный стул, сам сел напротив, за стол.

– Алена… все в порядке? – с тревогой спросил он.

– Они говорят, что я дочь Володи. Бабаниного сына. Люди говорят.

– Уф… Напугала. Все в порядке, – улыбнулся он, показав железные зубы с одной стороны лица. – Я слышал эту версию. И я подтвердил ее.

– Но я сама не знаю…

– Перестань. – Он протянул руку, положил свою ладонь поверх моей. – Так проще. Все любили Володю, поминают его добрым словом. Ну и Яковлевну жалеют. Ты ведь сама про своего отца не знаешь?

– Ну, как сказать…

– Вот! – Он поднял указательный палец. – Значит, не исключено. Если не доказано обратного!

– А вдруг…

– Не надо. Перестань. К тебе относились настороженно, когда ты только приехала. А сейчас все в порядке. Ты чудесная девушка. Ты не должна ни о чем беспокоиться. Если кто начнет говорить о тебе плохо, я того сразу в кутузку определю, – добродушно произнес он.

Я молчала, за дверью шумно разговаривали люди.

– Я люблю тебя, – одними губами произнес Никитин. Я больше угадала эти слова, чем услышала их.

– Давай уедем, – тоже едва слышно произнесла я. – Возьмем Бабаню, и…

– Мы сделаем это. Но не сразу. И я это сделаю, устрою себе перевод поближе к морю, я же обещал тебе. Зимой поженимся, а потом покинем Москву, – тихо произнес он. – Да, Алена, тебя никто не обижает? Тебе никто не угрожал?

– Нет, – ответила я, а сама вспомнила старый дом и стенной шкаф, в котором мы с Артуром прятались от бандитов. Ведь меня могли тогда убить!

– Ну и хорошо. Все у нас получится, не переживай. Иди домой, а то у меня народ там беснуется. Слышишь?

– Хорошо.

– Алена. Погоди. Скажи!

– Что?

– Ты знаешь что, – серьезно произнес он.

Я ничего не сказала, я просто прижала кончики пальцев к своим губам, а затем прикоснулась этими пальцами к губам Никитина. Я словно поцеловала его.

Он вздрогнул, невольно облизнул губы, его взгляд расплылся, Никитина буквально повело. Мне нравилось, что Никитин так реагирует на меня. И в то же время я чувствовала что-то странное. Наверное, я зря к нему сейчас прибежала? Я сейчас словно увидела его образ целиком. Я поняла, чего он больше всего боялся, когда решился сделать мне предложение. Не возраста своего, нет. А того, что он соприкасался с черной, подгнившей, страшной стороной этого мира.

Страшно и неправильно, бесчеловечно говорить так о Никитине, но вот он так чувствовал, у него были какие-то основания так рассуждать, что он слишком близко подступил к черноте, и я его понимала. Понимала его сомнения. И от этого он мне нравился еще больше. Он был совершенно необыкновенным человеком, очень благородным. Грязь этого мира его не пачкала.

Я покинула отделение милиции и направилась к дому. Пошла через сквер и вдруг увидела на одной из лавочек Артура. Он сидел, сложив руки на груди, и внимательно наблюдал за улицей перед нашим домом. Посмотрел налево. Посмотрел направо…

Подойти к нему или нет?

Я решила сделать вид, что не заметила его – просто так, играя, что ли. Позовет он меня или нет?

Демонстративно задрав нос и не глядя по сторонам, я продефилировала мимо скамейки, на которой он сидел.

– Алена!

Он все-таки заметил меня, позвал. Даже больше того – вскочил и обнял, и опять поцеловал, да еще с такой жадностью…

– Что ты делаешь? – Смущенно засмеявшись, я попыталась его оттолкнуть. – Мы же договорились.

– О чем именно мы договорились? – пробормотал он между поцелуями.

– Что не здесь… не при всех! – уже неудержимо смеясь и отталкивая его, напомнила я. – Никто не должен знать!

– Плевать. Пусть все знают, – засмеялся и Артур, теперь его темные глаза блестели ярко, очень ярко, мне даже показалось, что они сверкают. Или этот эффект оттого, что темная радужка контрастирует с белками глаз?

– Ты с ума сошел, – сказала я с упреком.

– Да, я сошел с ума, – легко согласился он и опять поцеловал меня – долго, насколько дыхания у нас обоих хватило.

– Ну хватит, – рассердилась я, все-таки сумев вырваться из его сильных цепких ладоней, и отступила на шаг назад. Огляделась – вроде никого рядом, деревья и кусты закрывают нас с другой стороны сквера. А прохожие на улице, идущие мимо нашего дома, довольно далеко. И еще нет шести, вот после шести народ повалит с работы…

– Ты не в духе, – констатировал Артур. – Ну ладно, поговорим завтра. Это серьезный разговор. Предлагаю поехать на дачу.

– Опять?! – всплеснула я руками. – Ну ведь известно же, чем это все закончится.

– А что такого, – усмехнулся он. – Я хочу тебя, ты хочешь меня.

– Я каждый раз ругаю себя за слабость потом, – призналась я, глядя на его губы. Твердые мужские губы. – Я не шутила, когда сказала тебе, что люблю другого человека. Уже решено – зимой мы с ним поженимся и, возможно, уедем из Москвы.

Артур молча глядел на меня. Или зря ему я это все сказала? Вдруг история повторится, только на месте Валерии теперь буду я, а вместо Бориса в этом любовном треугольнике появится участковый Никитин?!

Артур сдержанно произнес:

– Хорошо, тогда встретимся завтра где-нибудь в центре. Прогуляемся по городу. Мне правда очень надо с тобой поговорить.

Сказав это, он повернулся и направился в сторону, к переходу в конце сквера.

Я удивлялась самой себе. Что я творю? Зачем я заварила эту кашу с двумя мужчинами? За одного собралась замуж, с другим сплю… ну и чем я лучше Валерии?

Я же была когда-то умной, весьма рассудительной женщиной, я полностью пересмотрела свою жизнь, увидела и признала свои ошибки, например, связавшись с Геной… Бывшим будущим мужем.

Почему сейчас у меня словно мозг отключился?

Я стояла посреди сквера и кусала губы. Неужели тело настолько слабее рассудка, к чему тогда весь опыт и знание психологии…

– Так-так, Алена Морозова… А я все видела, между прочим! – вдруг услышала я знакомый голос рядом. Повернулась и увидела перед собой Нину. Она стояла, держа за спиной поводок, на котором бегал суетливо из стороны в сторону Мирон, ее пес, явно желая сбежать от хозяйки. Мирон был похож на медвежонка – такой же бурый и лохматый.

– Что ты видела? – спросила я, и сердце у меня тревожно забилось.

– Как ты с Дельмасом целуешься, – осуждающе произнесла Нина.

– Тебе показалось, – покачала я головой. – Ты вообще все придумываешь.

– Я?! – возмутилась Нина и едва не выпустила из рук поводок с мечущимся Мироном. – Ну ты… ну ты даешь!

– Предупреждаю: если ты вздумаешь кому-то рассказать про нас с Артуром, то пожалеешь об этом. Я про тебя тоже пущу сплетню. Да такую, что с тобой никто здороваться не будет, – мрачно произнесла я. – Уж поверь, фантазия у меня работает. Объявлю всем, что ты за деньги мужикам с Казанского вокзала оказываешь любовные услуги, скажу, что видела тебя под платформой с ними… Тебе придется отсюда переезжать куда подальше, поняла? И не вздумай к Лене подходить, слышишь?! Не звони ей и не разговаривай с ней. Исчезни из ее жизни, усвоила?

Нина попятилась, едва не споткнувшись о Мирона. В ее глазах был ужас. Но мне ее было совсем не жаль. Потому что я помнила, какой сплетницей и интриганкой она является. Она дружила со мной и за моей спиной говорила обо мне всякие гадости. Зачем? Да просто из любви к вранью, наверное. Ну вот и добилась того, что к ней прилетел упреждающий бумеранг.

– Откуда ты такая взялась? – дрожащим голосом вскрикнула жалобно Нина. – Ты не человек, ты ведьма. Ведьма! Нет, я ничего никому не скажу, но ты очень злая и недобрая… Все тебя любят, все тебя хвалят, а ведь только я знаю, какая ты настоящая… Какая ты на самом деле. Ты ведьма! – Выкрикнув это, Нина убежала, таща за собой теперь упиравшегося Мирона. Мирону почему-то всегда надо было бежать в обратную сторону… Куда угодно, но точно не туда, куда направлялась его хозяйка.

Наверное, я зря стала ей угрожать, шантажировать. Ну кто Нина сейчас – совсем ребенок, глупая девочка… А я на ней отыгралась за те противные глупости и мелкие подлости, которые потом совершила уже взрослая Нина. Это неправильно, несправедливо – пугать нынешнюю Нину.

С другой стороны, я знала характер Нины. У нее ни один секрет, ни одна тайна не держались, она все разбалтывала, причем в какой-то уничижительной форме, смеясь над тем человеком, чьи секреты разглашала (не я одна пострадала от ее болтливости). Сколько клятв я с нее когда-то взяла, попросив ее молчать – но нет, бесполезно, мои просьбы не действовали.

Мне надо было как-то ее заткнуть сейчас – иначе бы я сама пропала. Нет, не потому, что все узнали бы, что я целовалась с Артуром Дельмасом, а потому, что Нина, как всегда, это обставила в какой-то особо гадкой форме. Собственно, я сейчас ответила ей ее же оружием, напугала тем, чего она сама больше всего боялась. А она очень боялась общественного осуждения. Собственно, именно поэтому ей всегда так нравилось разносить сплетни.

Больше всего сплетники боятся того, что кто-то начнет сплетничать и о них. Именно поэтому они так легко рассказывают тайны своих друзей посторонним – словно упреждающе. Предполагая, что рано или поздно друзья будут вынуждены оправдываться; они, наверное, расскажут всем и о тайнах самих сплетников. Именно поэтому сплетники заранее нейтрализуют слухи о себе, спеша очернить друзей. Не подозревая, что те, кого они выставили перед людьми на посмешище, еще как способны хранить тайны. Даже тайны тех, кто стал уже их врагом.

Хотя какой Нина мне враг, она просто глупенькая девочка…

Я вернулась домой.

Бабаня уже проснулась и преспокойно сидела за обеденным столом перед включенным черно-белым телевизором. Только что началась программа «Время», выступал с какой-то речью Леонид Брежнев.

– Аленка! Чай будешь чичас со мной пить? – обрадовалась она моему появлению. – А я в булочную успела сбегать. Себе коржик взяла, а тебе булку с изюмом.

– Я и булку хочу, и коржик, – сказала я. – Давай пополам их разломим. Чтобы каждому по половинке того и другого.

– Ну давай, – растроганно улыбнулась Бабаня, показав вставные зубы.

Я вымыла руки, вернулась. Бабаня уже налила мне чай, пыталась разломить своими скрюченными пальцами коржик, затем неловко разорвала булку.

– Какой день сегодня… – сказала она. Затем провела по моим волосам шершавой дрожащей ладонью. – Теперь все знают.

– Ты рада? – спросила я.

– А то! – подняла она неровный палец. – Чудо. Ты теперь и перед людьми моя родненькая будешь.

Я опять с трудом сдержала слезы. Пила чай, откусывала от половинки коржика. Я помнила эти коржики – круглые, ржаные, с выдавленной «сеткой» на одной стороне. За восемь копеек. В детстве я не любила их. Нас ими в школе перекормили. А теперь мне вкус этого коржика казался чудесным. Несладкий совсем. Полезный. И да, вкусный.

Булочка с изюмом называлась «Булочка повышенной калорийности». Маслянисто-желтое тесто, плотное и в то же время как будто воздушное (две крайности вместе). Внутри – неразбухший, сочный, сладкий изюм. Сверху, на глянцевой темной поверхности – посыпка из орехов. Согласно советским ГОСТам, эти булочки должны быть реализованы в течение шестнадцати часов после выемки из печи.

Такая ржаная лепешка в будущем, наверное, продавалась бы в магазине зожного направления, а булочка – в дорогой кондитерской, с точным указанием натуральных ингредиентов – сливочного масла, желтков… Хотя раньше такими булочками, как и коржиками, кормили в школе. В будущем – уже нет, такие булочки исчезли из детских учреждений из-за борьбы с калорийными продуктами.

Говорят, рецепт этих булочек придумал еще в царское время известный булочник Филиппов. История их создания рассказана позже Гиляровским.

Бабаня задумчиво произнесла в пространство:

– Это мне Лида сказала, что ты, наверное, Володина дочь. Он ведь за год до того в Костров ездил. А она на него не в обиде, нет. «Хорошо, говорит, Бабань, что Алена от него осталась. В утешение тебе». Мне, тоись.

Я молчала, отщипывая кусочки булочки, медленно жевала.

– Старухи во дворе Володю помнят. Говорят, ты с ним одно лицо, ну ты сама слышала. – Бабаня опять погладила меня по голове. – Мне тебя Бог послал, Аленка. На Пасху светлое чудо произошло – ты явилась. – Она помолчала. И дальше сказала то, от чего у меня волосы на голове вдруг зашевелились: – А ведь не было у меня племянницы-то. Я тебя придумала. Ну как, неудобно ж перед людьми. Совсем я какая-то сирота была. А тут вроде как и у меня родня есть, пусть и далеко. Имя красивое тебе придумала. Много лет врала о тебе. Даже сама поверила, что ты есть. А потом ты этой весной ко мне пришла, помнишь?

Я чуть не подавилась хлебом, закашлялась. Бабаня постучала меня по спине.

– Жуй, жуй тщательне́й, деточка, не спеши. Чайком запей. А я ведь помереть хотела, вино пила тайком, думала, быстрей уйду. А нет, Бог все видит, Бог не разрешил – грех это. И тебя мне послал.

– Ты никому не скажешь, что я не настоящая? – сиплым голосом спросила я.

– Не-ет, ты что! – испугалась Бабаня. – Вдруг тебя отнимут у меня. На эксперименты заберут, да… Никто про тебя знать не должен, что ты послана мне в утешение. И умница, и красавица, и помощи мне от тебя скольки! Не сосчитать… Теперь правнуков хочу дождаться. Да, а что, – твердо, с гордостью произнесла она. – И дождусь!

Я всхлипнула и обняла ее. От Бабани пахло стиральным порошком, нафталином и еще почему-то скошенным сеном. Очень уютный «старушковый» запах. Именно старушковый, не старушечий, это совсем другое.

– Не говори никому, ладно? – опять прошептала я. – Я без тебя не смогу.

– Нет-нет, что ты! Никому и никогда не отдам тебя. Такой мне подарок Бог послал. Что ты, детка!

Получается, никакой Алены из Кострова не существовало? Но это хорошо – значит, она никогда и не появится здесь. И ее тоже никто не отыщет никогда. Потому что ее просто нет! Все меньше поводов разоблачить меня.

Вечером, когда я собиралась ложиться спать и раздевалась, я обнаружила кровь на своем нижнем белье.

Я стала окончательно молодой. Ко мне вернулось то, с чем я давным-давно распрощалась. Меня это и обрадовало, и испугало. И как это всегда некстати! Хорошо, что у Бабани в аптечке лежала вата.

Да и, возможно, именно поэтому я так разозлилась на Нину, плакала весь день… Гормональная перестройка повлияла на мое восприятие, переживания буквально захлестывали меня.

С этим надо как-то бороться, держать себя в узде, иначе можно наломать дров. Собственно, я очень близко подошла к этой черте, за которой начинаются безумные поступки, о которых потом приходится горько сожалеть.

И еще мне было страшно. Бабаня, оказывается, с самого начала знала, что никакой Алены Морозовой из Кострова, ее дальней родственницы, не существует. Бабаня реально восприняла мое появление как чудо. Она не сомневалась, что я ей послана высшими силами!

Но она точно никому не скажет, что Алены Морозовой не существует в природе.

Ведь Бабаня молчала с апреля и даже моей маме ни в чем не призналась, хотя мама была самым близким ей человеком.

Мы встретились с Артуром за Садовым кольцом и медленно побрели в сторону центра. Артур выглядел обеспокоенным, его явно что-то мучило, я же все переживала из-за Нины, Бабани и своего нового статуса – если можно так сказать об изменениях в моей физиологии.

Я шла и думала о том, кто я теперь – девушка (по возрасту), женщина (по физическому состоянию), и какая я теперь? Была не совсем полноценной и стала полноценной? Не настоящей, ставшей настоящей? Нездоровой, а потом здоровой? В будущем люди во всем мире переругались из-за этих терминов, и их уже все перестали произносить – иначе начинался самый настоящий хайп вокруг правильности их употребления. А человека, вздумавшего разобраться в этих нюансах, подвергали хейту. Пресловутая «культура отмены»! В результате все замолчали, боясь лишнее слово произнести, и эта тема вообще стала табу.

Ну и в чем разница между прошлым и будущим тогда? И там, и там существовали табу.

Сейчас, в 1979 году, обсуждать проблемы менструации на публике было точно так же табу. Даже не все матери рассказывали своим дочерям о том, что лет с двенадцати у них начнутся критические дни.

Получается, прогресса нет? Раз во все времена существуют «запретные» темы…

– Спасибо за планшет, – наконец заговорил Артур, глядя себе под ноги. – Он меня очень выручил. С его помощью, вернее, с помощью нейросетей в нем я смог закончить, наконец, свою работу.

– Это ту, про Солнце? – спросила я.

– Да, ту работу, что касается использования энергии Солнца, – кивнул Артур. – Это невероятно… До сих пор не могу в себя прийти. Нейросети – мощный инструмент. Настолько, что… я в шоке от их возможностей. Нет, они никаких открытий за меня не сделали, но они помогли их сделать – мне. – Он сделал упор на последнем слове.

– Погоди, – оживилась я. – Ты хочешь сказать, что ты доделал все то, что потом за почти пятьдесят лет пытался доделать Николай?

– Да. Причем он так и не сумел раскрыть тему энергии Солнца, больше его интересовали способы перемещения во времени. И тут он добился потрясающих результатов. – Артур мельком скользнул по мне взглядом.

– И что теперь?

– Теперь мне надо претворить свои открытия в жизнь, образно говоря, – опять уставившись себе под ноги, усмехнулся он. – Это сложно. Тем более что нефти у нас много, электростанций – водных и на ядерной основе – тоже хватает. Поэтому мне важно доказать, что мой способ добычи энергии проще, дешевле, удобнее. И безопаснее. – Он опять помолчал. – И экологичнее.

– Я тебе верю, – сказала я. И вспомнила фамильный склеп Дельмасов, его затхлую сырую полутьму… а затем яркую вспышку, которая перенесла меня через время сюда. Ведь это тоже сделало Солнце. Получается, именно Солнце свело нас с Артуром?

Артур продолжил:

– Все последнее время я думал о том, что ты мне рассказала о будущем. Что Союз рухнет, распадется, что наступят эти ужасные девяностые, когда начнется бандитизм, нищета… Этого не должно случиться. Я не самый правильный человек и комсомолец тоже никакой, если честно. – Он вдруг усмехнулся: – Я радио «Свободу» слушаю, представляешь?

– Ну и как твое открытие нам поможет? – тихо спросила я.

– Ты знаешь… Если все получится, то мы сумеем спасти нашу страну от распада. Я не шучу! Мое открытие вообще перевернет всю мировую экономику.

– Ты уверен? – осторожно спросила я.

– Я хочу в это верить. Ладно, потом еще поговорим об этом. Сегодня я хотел встретиться с тобой не для того.

«А для чего?» – хотела спросить я. Но не стала. Я боялась нарушить хрупкую красоту этого дня.

Мы дошли до Бульварного кольца и, не сговариваясь, свернули в сторону Чистых прудов. Я остановилась у воды – по ней мирно плавали утки и лебеди.

– Тут мало что изменилось, – сказала я. Огляделась. – Дома все те же… Ой, а там что? – Я указала на стеклянный павильон в конце прудов.

– «Джалтаранг». Внизу кафе, на втором этаже ресторан. Зайдем? – предложил Артур.

– «Джалтаранг», точно! – воскликнула я. – Ну надо же! Если я ничего не путаю в истории своего района, то раньше здесь была лодочная станция с буфетом, где торговали спиртным на розлив. А потом вместо лодочной станции построили сначала кафе-«стекляшку», она называлась «Чистые пруды», а потом здесь открыли вот этот самый «Джалтаранг» – ресторан индийской кухни. А ты знаешь, в девяностых годах его снесут. Жалко. А на его месте… Ну да не важно… да, и еще – вон там, прямо на пруду – откроют плавучий ресторан. Но мне кажется, в истории Чистых прудов останется только «Джалтаранг». Культовое место, как у нас говорят. Вот это была эпоха…

– Почему «была»? – возмутился Артур. – Она еще длится! Так что давай-ка заглянем туда, в это культовое место?

– А пошли! У меня есть деньги, кстати. С собой – рублей десять сейчас. – Я полезла в сумочку проверять кошелек.

– Перестань. Я угощаю на свои. Ты даже не представляешь, как приятно угощать девушку на свои деньги, – усмехнулся Артур.

– Ой, и еще что я вспомнила – тут снимали сцену в «Белорусском вокзале», в этой «стекляшке», в начале семидесятых. Герои фильма хотели помянуть товарища, но им предложили только коктейли.

– Ну кто не знает этого фильма! Конечно, я в курсе, что его тут снимали. Алена, а ты чувствуешь запах «Джалтаранга»? – втянул носом Артур.

– Да! Представляешь, лучше всего я помню запахи! Помню-помню этот аромат, – принюхалась с восторгом я, когда мы шли с Артуром к «Джалтарангу».

– Тут всегда пахнет индийскими пряностями. «Джалтаранг» в переводе – «Поющая вода». Называют это кафе и сокращенно – «Джангом». Бывал тут пару раз.

– С Валерией? – не преминула спросить я.

– Да. С ней, – спокойно согласился Артур. – Ну что мне врать тебе теперь? Я же не спрашиваю, с кем ты ходила сюда. Хотя я понял, ты меня ревнуешь! – Он засмеялся удивленно и счастливо.

Артур вдруг остановил меня, поцеловал.

Я вдруг увидела нас со стороны – пруд, стеклянное кафе, деревья, солнце… Как будто это уже было со мной? Дежавю какое-то.

– А что еще тут будет интересного? – между поцелуями спросил Артур.

– В нулевые по средам на этом бульваре готы тусовались. Все в черном. Парни похожи на вампиров, а девушки на ведьм.

– Серьезно? – замер он, задумался. – Люди станут так наряжаться?

– Да как только они не станут наряжаться! И никто слова им не скажет. Хотя нет, скажут, потом напомни мне про квадроберов рассказать…

– А помнишь легенды про лебедя Борьку? – опять оживился Артур. – Давно было дело. Плавал тут на пруду лебедь ручной. А потом его убили… Вся Москва переживала! Про лебедя Борьку есть стихотворение, называется «Лебединая песня», его написала дочь Леонида Утесова, Эдит. А театр, театр – стоит на месте?

– «Современник»? О да!

– А раньше тут кинотеатр «Колизей» был, я слышал.

– Тоже об этом слышала! А еще эти места ассоциируются у меня с одной песней Игоря Талькова, «Чистые пруды», за авторством Давида Тухманова и Леонида Фадеева: «У каждого из нас на свете есть места, что нам за далью лет все ближе, все дороже. Там дышится легко, там мира чистота нас делает на миг счастливее и моложе…»

Непосредственно в ресторан я не захотела подниматься, мне показалась очень привлекательной веранда над прудом. Мы заказали кофе с кардамоном, цыпленка карри и лепешки – батура и папад, из гороха, очень душистые. Ох, и какие острые! И цыпленок был острым, но очень вкусным.

Когда мы с Артуром уходили из «Джалтаранга», то взяли с собой еще треугольные пирожки в кулинарии при ресторане, назывались «самосы». Наверное, слово, родственное «самсе»?

Вышли на бульвар с пакетом пирожков, смеясь – во рту у каждого теперь полыхал настоящий пожар.

– Когда-нибудь и в сам ресторан сходим, ладно? – сказал Артур. – Там интересно, два меню на выбор – мясное и овощное. А вечером что тут творится… На втором этаже «стекляшки» вечерами играет музыка. Но гуляют тут иногда до ночи. Иногда приезжает милиция и особо буйных забирает в отделение.

– Ты уже все решил, – вздохнула я. – Куда мы с тобой пойдем, что делать будем…

– Я стал другим, поверь. Правда. Я же зазнайка был… Но появилась ты, рассказала мне о моем будущем… И у меня в голове что-то повернулось. Я все пересмотрел в своей жизни. Я понял, как мне дороги мои родители, какой замечательный у меня брат. И я понял, что совсем не любил и не люблю Валерию. Пустое… Потому так быстро и перестал к ней что-то чувствовать. Уж умирать из-за нее мне точно не хочется.

– Все хорошо, только меня беспокоит Лена. Она же не в состоянии тебя забыть, – призналась я.

– Ты уверена? – посмотрел на меня искоса Артур. – Кажется, они с Колькой нашли общий язык. Она заходила к нему на днях, на меня даже не взглянула. Заперлись у него в комнате; хохочут, что-то обсуждают. Им весело вдвоем. Она, наверное, забыла обо мне, о своей глупой детской мечте, рядом с живым, реальным любимым – моим братом. У нее так глазищи горели, когда она на него смотрела! Я тебя даже к нему ревную. Ты так быстро забыла меня! Где она, твоя хваленая любовь на всю жизнь!

– Это не я, это она! – притворно возмутилась я.

Мы шли с Артуром по Бульварному кольцу и смеялись.

«Глазищи у нее горели… У нее, то есть у меня прошлой. Как странно. Может, Лену-прошлую разбудила любовь? Настоящая, не безответная? Не любовь к мертвецу? И Лена теперь не проведет всю жизнь словно во сне, прячась среди книг? Но это она, а что я? Что мне-то делать? Кого выбрать? Уехать или остаться?»

– Да, я совсем забыла! – спохватилась я. – Ключ! Ключ от склепа, он лежит у меня дома, его надо отнести обратно в склеп, так Николай просил… А, и еще про склеп… – Я хотела рассказать, что в склепе лежит устройство, перемещающее во времени, но не успела. Потому что Артур перебил меня:

– Погоди, это все потом сделаем, думаю, никакой срочной необходимости в том нет. В наш склеп еще сто лет никто не сунется. Я-то жив и не собираюсь бороться за Валерию. А значит, моя смерть отменяется. Поэтому – все, все, забыли об этом. Давай лучше поговорим о твоем будущем.

– А что с моим будущим? – удивилась я.

– Ты сказала, что любишь какого-то другого мужчину и собираешься за него замуж, так?

– Да, мне сделали предложение, я говорила, – подтвердила я.

– Откажись от него. Я предлагаю тебе стать моей женой. Тем более ты так боишься забеременеть от меня… Почему? Я не собираюсь уходить от ответственности и отказываться от своего ребенка.

– Ты готов жениться на мне только из-за ребенка?

– Нет, – твердо произнес он. – Не только. Я люблю тебя.

– Это невозможно, – фыркнула я. – Ты меня очень мало знаешь. Какая такая любовь, разве она могла возникнуть за столь короткий срок?

– «Чтобы влюбиться – много времени не надо», – помнишь, ты сама мне это сказала? – вдруг улыбнулся он. – Я люблю тебя и хочу жениться на тебе. Если у нас будут дети – ну так это прекрасно! Я больше не вижу смысла скрывать наши с тобой отношения. Давай уж расскажем о нас всем, Алена. Алена, ну, посмотри на меня! Ты же любила меня, ты сама мне об этом сказала! И вот я твой теперь, и делай со мной что хочешь.

– Ты забыл, сколько мне на самом деле лет? И кто я такая? – напомнила я. – Мне шестьдесят три, я – Лена из соседнего подъезда, и мою маму Лиду ты знаешь. Я – это Лена в старости.

– Нет, – твердо произнес Артур. – Ты не Лена, и тебе не шестьдесят три. И теть Лида вовсе не твоя мама. Ты – другой человек абсолютно. Ты в чем-то им родня, да, но ты и не копия Лены. Ты новый человек и тебе девятнадцать лет. Ты юная и прекрасная. И я тебя создал, я, понимаешь?! Ну и Колька к тому руку приложил, не стану его заслуги умалять… Но ты мое создание! Ты… ну, я не знаю, ты моя Галатея, вот кто ты. А я как будто Пигмалион. Я сам тебя создал. – Он взял мою руку и поцеловал.

– Но Валерия…

– Да ну забудь ты о ней, о Валерии! У нее сейчас бурный роман с тем парнем, Борисом, на Черном море. Пусть она будет счастлива с этим человеком. Быть может, если их не тревожить, то они останутся хорошими людьми и не натворят всех тех бед в грядущие девяностые… Ведь счастливые люди, которых не связывает преступление, не думают о плохом.

– Ну а я… а он, тот, кого я… – смешалась я.

– А ты уверена, что действительно любишь того человека? – серьезно спросил меня Артур. – Ты ведь мне отдала свою… свое… ну, в общем, я же был у тебя первым. И вспомни, как нам хорошо вместе, Алена. Твое тело не обманывает тебя.

– Я не знаю, – с тоской протянула я. – Мне страшно. Я хочу все бросить и уехать куда подальше. О маме с Лидой я немного позаботилась, Бабаню заберу с собой…

– Тот человек… он знает о тебе? – осторожно спросил Артур. – Что ты из будущего?

– Нет, конечно. Только ты в курсе всей правды обо мне.

– Ты хочешь убежать от себя, ты это понимаешь?

– Да, и что?

– А то, что ты можешь совершить новые ошибки, ты это понимаешь? – серьезно спросил меня Артур.

…Почему я раньше пряталась от жизни? Ничего не хотела и ни к чему не стремилась? Возможно, это действительно была тоска по несбывшемуся. По Артуру. Ну что теперь… Есть такие люди, полностью зависимые от своих привязанностей, зависящие от другого человека. Когда я его потеряла, то я тогда потеряла и смысл жизни.

А сейчас я живая. Моя любовь меня когда-то сломала, а затем она же и «починила».

Но я не сразу стала такой бодрой и активной, мой переход в молодость происходил постепенно. Быть может, я влюбилась в Никитина потому, что во мне было еще много от прежней, почтенной шестидесятитрехлетней тетушки, когда логичнее любить мужчину взрослого, серьезного, порядочного. Но чем сильнее я менялась, тем больше возвращалась к своим прежним «настройкам», тем сильнее меня тянуло именно к Артуру. И в конце концов молодая я выбрала молодого Артура…

– Ну что ты, Аленка? Посмотри на меня. Как там, у классика… Я же обещал тебе читать стихи? Ну вот, слушай… «И сердце вновь горит и любит – оттого, что не любить оно не может». Давай пройдем этот путь вместе. И вместе окажемся в будущем.

– Ладно, давай попробуем, – не слишком уверенно, дрожащим голосом ответила я.

Артур засмеялся, обнял меня и поцеловал.

И в этот момент неожиданно брызнул дождь; теплый, он пах влажной землей, нагретым мокрым асфальтом… И солнце при этом продолжало ярко светить. Шел настоящий грибной дождь. Июльский. Я, наконец, вспомнила… Никакое это не дежавю, а все это происходило в том моем сне перед путешествием в прошлое. Мне тогда приснилось, будто мы гуляем с Артуром по июльской солнечной Москве. Под дождем. Сейчас июль, и мы гуляем с Артуром по Чистым прудам. И столько солнца… И запах дождя.

– Какая красивая пара, – глядя на нас, с улыбкой произнесла проходившая мимо под зонтом немолодая дама. – Это самое чудесное время – молодость. Берегите друг друга!

И я вдруг поняла, почему на нас с Артуром так часто обращают внимание, смотрят нам вслед. Мы с ним были действительно красивой парой.

И мне действительно удалось исправить ошибки прошлого.

Интересно, а что еще у меня получится изменить здесь?

Возможно ли изменить будущее?