Четвертый курс,

первая неделя – настоящее время

– Заказывай на восемь, хорошо, Картер?

Я крепко сжимала телефон, шагая по тропинке за другой студенткой Йоркского университета. Ее длинная прилизанная коса покачивалась взад и вперед, как маятник.

А затем она ударила меня по лицу.

– Боже праведный! – пробормотала я себе под нос.

Девчонка этого не заметила. Уверена, она только сегодня ударила этим смертоносным хлыстом тысячу и одного человека.

– Что ты там говоришь насчет Господа, Блю?

Я закатила глаза, заходя в здание колледжа, где проходили занятия для тех, кто обучался по специальности «Коммуникации». Только теперь я держалась на приличном расстоянии от всех вокруг. Как и всегда.

– Кое-кто ударил меня по лицу.

– Никто тебя по лицу не ударял, – заявил Картер. Словно он меня знал. Словно видел, как я преувеличиваю случившееся.

Знали немногие.

И беспокоились обо мне немногие.

– Ну да, сегодня в восемь. В «Мерканти».

Я кивнула, словно он мог меня видеть, точно зная, что он в это время сидит на работе и просматривает девушек в «Тиндере».

– Увидимся позже. – Я отключила связь до того, как Картер успел попрощаться, и огляделась.

Семинар по поп-культуре проходил в аудитории двести двенадцать, и здание, в котором находилась аудитория, уже вызывало у меня отвращение. Паутина, проглядывающие сквозь облупившуюся краску кирпичи с обломанными углами, трещины, щели, заклеенные жевательной резинкой. «До окончания университета осталось восемь месяцев, – повторила я себе. – Восемь месяцев – и я смогу сбежать».

Эта профессорша и в прошлом году вела у меня занятия, только тот курс был онлайн, а теперь приходилось появляться в аудитории лично. Учтите: я слышала ее голос, я знала, как она выглядит, но все остальные оставались тайной.

И мне не хотелось разбираться с этой тайной.

– …Именно это и процитировал Стюарт Холл. Книга включена в список литературы, которую вы должны прочитать к следующей неделе. Я знаю, что вы все горите желанием ее прочесть.

Тихий смех пронесся среди стен из шлакобетонного камня, окружавших примерно двадцать студентов, расположившихся на неудобных стульях за маленькими столами.

– Здравствуйте, – поздоровалась моя профессорша. У нее были добрые глаза – настороженные, но милые. – Рада вас видеть. Присаживайтесь.

Я помахала ей пальцами и выдала отрепетированную улыбку.

– Это я и планирую сделать.

Услышав эту фразу, несколько человек засмеялись. У меня хорошо получается вызывать реакцию у других людей.

Мои голые ноги опустились на пластиковый стул до того, как я смогла поправить черную мини-юбку. Стояла жаркая погода для начала сентября, а это означало, что дураки типа того куска дерьма, который сидел в углу, рыскают по окрестностям и пытаются заглянуть под струящиеся платья.

Я мрачно уставилась на него и неотрывно смотрела, пока он не отвел взгляд первым и не засунул колоду покемонов под мешковатые рукава. «Извращенец».

И именно в этот момент мой взгляд остановился на кое-чем другом, скорее, кое-ком другом. Он тоже смотрел мне прямо в глаза, по крайней мере, одно короткое мгновение. Мгновение, которое выбрала я.

Мгновение, которое я не забуду.

Светло-каштановые волосы, достаточно длинные, чтобы торчать из-под бейсболки, но не растрепанные. Голубые глаза с оттенком зеленого. Лицо, словно выточенное скульптором, сам угловатый и худой, как модель, никакой растительности на лице.

Я была наблюдательной, и наблюдательность часто давала мне повод гордиться собой. Картер знал, что я все подмечаю: ничто не проскользнет мимо Блю Хендерсон.

Если кто-то меня заинтересовал, то пути назад нет. Я имею в виду – для них.

Я была неприкосновенной, недостижимой, харизматичной и очаровательной. Я несла свою гордость как меч.

Этот парень будет моим, независимо от того, знал об этом или нет.

Я наблюдала за ним оставшуюся часть занятия. Он сидел в первом ряду, а я записывала свои предположения:

– О чем вы думаете, мисс с синими волосами в третьем ряду?

Какая-то девушка постучала меня по плечу, скорее, ткнула в него пальцем.

– Преподавательница к тебе обращается, – прошептала она. Голос был гнусавый.

А-а, значит, вот почему он на меня смотрит. Я обвела взглядом аудиторию, встречаясь глазами почти со всеми, и наконец остановилась на нем. Я чувствовала, как на меня неотрывно смотрит профессорша, но она могла и подождать. Всего одну секунду: мне требовалось знать, каково это по ощущениям – быть в его поле зрения.

– Что вы спросили, профессор? – Я оторвала взгляд от парня, у меня на губах играла легкая улыбка.

Может, она решила, что я улыбаюсь ей. Может, это было и к лучшему.

– Я спрашивала, что вы думаете про работы Адорно [1], которые должны были прочитать, – заговорила она. – Вы что-то записывали.

Да, записывала. Но вообще-то это не ее дело. Я быстро схватила свой листок с предположениями и перевернула текстом вниз.

– Список покупок в бакалее, – ответила я, постукивая ручкой по деревянному письменному столу.

Выражение лица у профессорши стало суровым.

– Не думаю, что сейчас подходящее время для…

– …но если вы спрашиваете мое мнение об Адорно, то должна сказать, что мораль у него искаженная. Его мысли о высокой и низкой культуре нельзя назвать прогрессивными. – Я ни на секунду не отводила взгляда, пока продолжала говорить. – Он относил джазовую музыку к низкой культуре и таким образом разделял людей на категории, в зависимости от того, что они любят, а что не любят, даже осуждал их. – Я повернулась к Гнусавой, которая сидела рядом. – Тебе нравится джаз?

Боже, она так покраснела, что этими щеками можно было бы транспорт на дороге останавливать.

– Я… м-м-м… – Она сглотнула. – Это хорошая музыка. Я… иногда она мне нравится.

– Иногда она ей нравится, – объявила я, снова поворачиваясь к остальной аудитории. – И кто я такая, чтобы осуждать ее частичное наслаждение джазом? А Адорно стал бы. Поэтому я не согласна с его идеями. Вот мои мысли, профессор.

Кто-то позади громко засмеялся, а я повернулась, чтобы насладиться своей властью. Человек-чудовище в рыбацкой шляпе, клетчатом пиджаке и темных джинсах одобрительно смотрел на меня.

Я видела, что все готовы меня похвалить.

Они увидели, какая я.

– Спасибо, что поделились своими мыслями…

Она хотела услышать, как меня зовут.

– …Блю, профессор. Блю Хендерсон.

При других обстоятельствах я не стала бы пожимать ей руку. Это казалось несколько неуместным, но я все равно ее протянула.

Как и большинство людей, она знала, что принятые правила поведения требуют ответить на этот жест, хотя рукопожатие и не было искренним. Мне просто хотелось задержать его внимание на себе немного подольше. Я знала, что оно приковано ко мне. Я чувствовала, как он на меня смотрит.

Через десять минут занятие наконец закончилось, и ничего интересного больше не происходило, если не считать меня. Я знала, что у профессора Грейнджер появился свой собственный список предположений на мой счет в ту секунду, когда я зашла в аудиторию. Как могло быть иначе?

Темно-синие волосы, светло-карие глаза, одета как рок-звезда, личность, требующая внимания, потому что я его заслуживала. Внимания, которое мне причиталось.

Причиталось мне, черт побери.

Он встал, подхватил свой черный рюкзак и беспроводные наушники. Боже, какой же он высокий! Рост на самом деле нельзя определить, пока человек сидит, но я дала бы шесть футов и три дюйма [2]. На целый фут выше, чем я.

– Рада снова видеть вас, Джейс, – заявила ему профессорша.

Джейс.

Джейс.

Джейс.

Его имя проникало мне под кожу, как игла от татуировки.

– И я тоже, профессор. – Какой голос. Вот это голос! Голос Джейса.

На долю секунды его глаза встретились с моими перед тем, как он выскользнул из аудитории. Этот взгляд плавал у меня в голове. Отскакивал. Требовал.

Он будет частью меня.

Я стану частью его.

Я быстро перебросила ремешок сумочки через плечо и бросилась к двери, но тут профессор Грейнджер крикнула мне:

– Вы интересная личность, Блю Хендерсон.

«Вы интересная личность, Блю Хендерсон».

«Конечно, интересная», – хотелось сказать мне. «Рада, что вы это заметили», – следовало сказать мне.

Вместо этого я улыбнулась.

– Увидимся на следующей неделе, профессор.

Когда я вышла из аудитории, Джейс стоял у питьевого фонтанчика и наполнял высокий стакан.

Он поднял голову и посмотрел на меня.

Я бросила на него беглый взгляд.

И ушла.

Четвертый курс,

первая неделя – настоящее время

– Можешь открыть дверь? – крикнула мама из гостиной.

Я знал, кто пришел, до того, как открыл дверь. «Шевроле» Бакстера был припаркован у края тротуара.

– Привет, – поздоровался я, впуская брата в дом.

Он кивнул. Его высокая фигура заполняла весь дверной проем.

– Как дела, Джейс?

– Ничего особенного, только что вернулся из университета. – Я запер за ним дверь и провел рукой по волосам. – Будем сегодня фотографировать?

Бакстер был фотографом, и, кстати, отличным. Может, я относился к нему необъективно, потому что это мой старший брат, но он был слишком талантлив, чтобы не получить признания, которое заслуживал.

– Не могу. – Он пошел по коридору и остановился у дивана. – Привет, мама.

– Привет, Бакс, – улыбнулась она. Ее глаза всегда светились от счастья, когда рядом находился кто-то из моих братьев. – Очень здорово, что ты заехал.

– Я пытался дозвониться до Уилла. Подумал, что он заглянет сюда после гольфа, но он, наверное, еще на поле.

Я прислонился к стене и скрестил руки на груди.

– Уилл не говорил мне, что собирается играть в гольф.

– С какой стати ему тебе это говорить, малыш? – Бакстер рассмеялся и наклонился, чтобы погладить Сэди. – Он играет с ветеранами.

Нашему шоколадному лабрадору нравилось, как он ее ласкает, и Сэди наслаждалась теплом, которым делился с ней мой брат. Меня он этого тепла не удостаивал.

– Мне двадцать один год, – объявил я, словно мне требовалось что-то доказывать. Мне всегда требовалось. По крайней мере, моим старшим братьям.

– Да, а ветеранам по тридцать. Довольно большая разница, Джейс.

Уилл работал финансовым аналитиком в центре города. Несколько лет назад, когда он получил эту должность, мы с братьями придумали кличку его коллегам – «ветераны», потому что они расхаживали по офису, как ветераны войны. Я никогда не думал, что Уилл превратится в такого типа.

Я никогда не думал, что случится многое из того, что случилось.

– Эй, а когда ты обзаведешься машиной? – спросил Бакстер.

– Когда я смогу ее себе позволить.

Он рассмеялся. Это был снисходительный смех. Казалось, что в последнее время мои братья относились ко мне только снисходительно, и это касалось всего.

– Если не работаешь, то и дерьмо себе позволить нельзя.

– Эй, следи за языком, – предупредила мама, делая звук телевизора потише. – Он пойдет работать после того, как закончит университет, правда, Джейс?

Эта тема в разговорах всплывала всегда. Я ненавидел свои ощущения – я всегда чувствовал себя ущербным и неполноценным по сравнению с Уиллом, Бакстером и Скоттом. Я был самым младшим из четырех братьев и не мог с ними соперничать, даже если бы и хотел. В их глазах я всегда буду «малышом». Мне не вырасти.

В их глазах я всегда буду стоять ниже их.

– Не расстраивайся из-за футбола, Джейс. Иногда не все получается так, как хочешь, – заговорил Бакстер, словно я во время молчаливого обмена взглядами упомянул футбол.

– Я ничего не говорил про футбол.

– Нет, но ты всегда об этом думаешь. Не нужно себя из-за этого корить. Иди по жизни дальше, – поучал он, вертя в руке ключи от машины. – Найди новую работу. Найди цель.

Найди цель. Будто это так легко сделать. Ну просто самое простое дело из всех в мире! Найти цель, когда все вокруг тебя уже нашли свои. Когда им это вдалбливали с рождения. Когда то единственное, что ты любил, та карьера, о которой ты мечтал, просто рухнула, рассыпалась у тебя под ногами.

– Это не так легко. – Я поправил рубашку, посмотрел на свои руки. Я занимался в тренажерном зале. Мне хотелось, чтобы Бакстер увидел: я не какой-то там гребаный лузер.

Он рассмеялся, но смех был саркастический.

– Ничто никогда не бывает легко. В этом мире надо самому ловить удачу за хвост, Джейс.

Он ущипнул маму за руку перед тем, как направиться к двери.

– Эй! – возмутилась она, потирая покрасневшую кожу. – Тебе двадцать шесть лет, Бакс! Прекрати так делать.

Он рассмеялся, и это был искренний смех.

– Старые привычки никогда не умирают. – Затем он повернулся ко мне и ударил меня кулаком в плечо. – Увидимся, малыш.

Малыш.

Малыш.

Малыш.

– Меня зовут Джейс, – буркнул я себе под нос. Слова прозвучали чуть громче, чем шепот. Кто бы меня услышал?

Кто бы захотел меня слушать?

Два года назад,

лето

– Напиши мне сообщение, как закончишь, – сказала Фон, когда я стучала в дверь Тайлера.

– Ага. Перескажу тебе все похабные детали по пути домой в такси.

– Ты больна на голову, – рассмеялась она и отключила связь.

Как раз в эту секунду Тайлер открыл дверь и втащил меня внутрь. У него были мозолистые руки – он работал строителем, а сзади на футболке проступили пятна пота.

– М-м. – Он засунул язык в мой рот. – Мне это требовалось.

Конечно, требовалось. Я родилась, чтобы приносить удовлетворение. На вкус я как гребаный пудинг с ванильным кремом.

Он взялся пальцами за мой сосок, который тут же затвердел от его прикосновения. Я специально надела сетчатый прозрачный верх. Тайлеру это нравилось.

– На диван, – приказал он. Я отправилась туда, куда было сказано, и через несколько секунд он уже нагнул меня и шлепнул тыльной стороной ладони по правой части задницы.

Было больно. Всегда было больно. Но я улыбалась сквозь боль. Это нравилось Тайлеру.

– Ты можешь выключить свет? – попросила я. Темнота скрывала мои недостатки. В условиях минимальной видимости я была идеальной.

Но он не пошевелился. Он раздвинул мои ноги ступней, стянул мою юбку. Я почувствовала, что жировая складка на животе немного провисла. Я ела совсем немного. Почему у меня вырос живот? Так не пойдет!

Входя в меня, он взял одну мою грудь в руку.

Жир у меня на животе не уходил.

Свет горел.

Тайлер чувствовал мой жир.

Он мог видеть все.

Я положила одну руку себе на живот, а второй направила его руку к моему клитору. Он не стал ничего делать. Ему хотелось держаться за мои сиськи.

– Боже, Блю! – застонал он.

Я не чувствовала его внутри себя.

Я чувствовала пиццу, которую съела два дня назад.

Салат, который съела вчера вечером.

Воду. Много воды. Воду на завтрак. Воду на обед.

Слава Богу, он быстро кончил. Мне удалось не дать ему увидеть мою обвисшую кожу. «Больше никакой хрустящей луковой соломки в салате, никаких бесполезных углеводов», – отметила я про себя.

Пока Тайлер избавлялся от презерватива, я быстро надела юбку и взбила волосы. Одна пуговица оторвалась, но маме на это плевать. Она будет слишком пьяна, чтобы это заметить.

Тайлер уже несколько месяцев является моим другом «с привилегиями». Мы познакомились в баре на улице Вест-Аделаида, когда мне исполнился двадцать один год. На меня произвела впечатление его должность в корпорации, а на него – моя грудь. Мы занялись сексом в туалете и с тех пор встречаемся время от времени.

Большую часть времени мы оба были пьяные вдрызг. Но сегодня он настоял на том, чтобы встретиться трезвыми, может, чтобы в полной мере почувствовать, как это восхитительно – быть внутри меня. Но для меня в этом ничего восхитительного не было.

Свет горел.

Я собрала все, что выпало у меня из сумочки и рассыпалось вокруг, сунула ноги в кеды и направилась к двери.

– Я пошла! – крикнула я. Оставаться дома у мужчины – это худшее, что можно сделать. Возникает неловкая ситуация.

– Мне это в тебе очень нравится, – сказал мне Тайлер после третьей подобной встречи. – Ты никогда не задерживаешься дольше, чем нужно, чтобы выполнить свою роль.

Какое оскорбление!

Почему я вернулась?

Он вышел из ванной, когда я как раз собиралась уйти, обвел взглядом мое тело.

– Тебе следует походить в спортзал, Блю. У меня есть абонемент, и если ты хочешь пойти…

Я захлопнула дверь до того, как успела расплакаться.

Больше я Тайлера никогда не видела.

Старшие классы

средней школы – четыре года назад

– Вчера вечером Сара пригласила меня на выпускной бал, – хвастался Моррис, зашнуровывая бутсы. – Как было приятно услышать это приглашение!

Я не мог не чувствовать зависть. Я всегда завидовал. Моррис получал любую девчонку, которую хотел.

Никто не хотел тощего, долговязого парня с прыщами, покрывавшими семьдесят процентов лица. Как кто-то вообще когда-нибудь может меня такого захотеть?

– Немного рановато для приглашения на выпускной бал, – заметил я, не давая горечи пробраться в голос. – А как она это сделала?

Моррис с минуту сидел молча, с широченной улыбкой на лице. Я видел, как он об этом думает, думает о ней. Я мог представить такие чувства к кому-то только в мечтах; и только в моих мечтах эти чувства получались взаимными.

– Она пришла ко мне домой в этих ниточках – комплекте крошечного нижнего белья и…

– Погоди, – перебил Коннор, надевая свитер. – Твои родители не психанули?

– Их дома не было, болван, – ответил Моррис и бросил носок ему в лицо.

– А я откуда мог это знать, черт побери? Ты ее сфотографировал в этом виде?

– Думай, когда открываешь свой гребаный рот, Маккук, – влез в разговор Дэнни, качая гантель правой рукой.

Мой взгляд задержался на фигуре Дэнни. Затем я опустил глаза вниз на собственное тело и вздохнул.

– Сара – женщина Кумберленда, Дэнни. Почему ты так завелся? Влюбился? – пошутил Коннор.

– Хочешь, чтобы я вот этим запустил в тебя? – Дэнни помахал гантелью, словно это было перышко.

«Если бы, – подумал я. – Если бы».

– Почему ты такой мрачный, Боланд? – крикнул мне Моррис. – У тебя впереди еще целый год.

Я продолжал шнуровать бутсы, глядя в пол. Я мало разговаривал. Молчание было лучшим вариантом. Если молчишь, не начинаются никакие споры. Если молчишь, то не будет никакого осуждения. Вслух, по крайней мере.

– Уверен, что Татьяна пригласит Джейса на выпускной бал, – продолжал Коннор. – Они будут прекрасно смотреться вместе.

Все в раздевалке разразились хохотом. Это был худший кошмар из всех возможных.

Вес Татьяны Орелуолл значительно превышал средний вес семнадцатилетней девушки ростом пять футов и один дюйм. Она обожала фарфоровых кукол (всюду таскала их с собой), а ее лицо было покрыто угрями – она страдала кистозной формой угрей. У нас с ней это было общее.

Дэнни был единственным, кто не смеялся, но он и не защищал меня. На самом деле меня никто не защищал. Я и сам себя не мог защитить.

Прозвучал свисток тренера, и все оказались на ногах. Все, за исключением меня. Я чувствовал, как слезы жгут мне глаза, но не позволил им пролиться. Никто не должен видеть меня таким. Меня уже и так воспринимают как довольно слабого человека.

На пол передо мной бросили бутылку «Гейторейд» [3]. Макс (я думаю, что его так звали) подошел ко мне со стоическим выражением лица. Макс никогда не улыбался, но никогда и не хмурился. Он был просто… Макс.

– Возьми ее, чувак. Она твоя, – сказал он.

– Не понял?

Он пнул оранжевую бутылку, чтобы она подкатилась поближе к моим ногам.

– На тренировку возьми. У меня оказалась лишняя.

Я не знал, что сказать. Никогда не знал. Поэтому схватил бутылку и благодарно кивнул. К счастью, Максу было все равно. Он прошел мимо меня и вышел на поле.

В тот день ценность молчания стала еще выше, по крайней мере для меня.

Макс не смеялся надо мной.

Макс не выделялся, он просто вписывался.

Макс не был популярным. Но он не был и неудачником.

Макс был в хорошей спортивной форме, но не был накачанным.

Вероятно, Максу было плевать на то, что другие люди о нем думают.

Я хотел быть таким, как Макс.

Четвертый курс,

первая неделя – настоящее время

Я откинулась на мягкую бархатную спинку диванчика в нашей кабинке в «Мерканти».

– Вы решили, что будете заказывать? – спросила официантка. Она была симпатичной. Картер пожирал ее глазами.

– Я буду совиньон-блан, – заявила я, отдавая меню. – Пока только напитки, – мой взгляд остановился на ее бейдже с именем, – Элли.

Я поняла, что люди любят, когда к ним обращаются по имени. Это подобно дополнительному шагу к оценке личности человека. Благодаря этому они ощущают, что их заметили. У меня это прекрасно получалось.

– Шесть или восемь унций? [4] – спросила она, лицо у нее при этом стало немного более радостным.

– Бутылку, – вместо меня ответил Картер и подмигнул, флиртуя.

Официантка не отреагировала. Может, потому что у нее был парень. Может, потому что ей понравилась я.

Вероятно, последнее.

Она забрала у нас меню и ушла до того, как Картер успел расстроиться.

– Не злись, – сказала я ему, попивая воду маленькими глотками. – Вероятно, у нее уже кто-то есть.

Картер закатил глаза.

– Я никому не нравлюсь.

– Ты нравишься мне.

– Ты не считаешься.

– Я единственная, кто имеет значение, – рассмеялась я, обводя глазами зал. Взгляд остановился на двух мужчинах в очень дорогих костюмах, которые сидели у барной стойки. Более сексапильный смотрел на меня. Второй уже явно набрался. – Картер, только не пялься. Видишь вон тех двух мужиков у барной стойки? – спросила я. Он кивнул. – Который из них лучше выглядит?

– Тот, что слева.

Это был пьяный.

– Ответ неправильный.

Картер пожал плечами и скрутил свою салфетку.

– Просто это правда.

Я скрестила руки на груди.

– Тот, что справа, гораздо лучше.

– Ты так говоришь только потому, что он тебя разглядывает.

– Не дури. Ты гораздо умнее, – ответила я и еще немного поизучала двух мужчин.

Костюм у мужика, который боролся с опьянением, был лучшего кроя, более темного цвета и немного чище. Черные волосы сексуально вились вокруг ушей и были растрепаны. Он громко разговаривал, у него были пухлые губы. Да, симпатичный.

Того, который смотрел на меня, тоже уродом не назовешь. Коротко подстриженные волосы, небольшой пивной животик. Не сразу осознав, что делаю, я дотронулась рукой до своего живота и поправила пояс юбки, чтобы получше скрыть складки.

– Может, ты и прав. – Мне было стыдно признаваться. – Но он не урод.

– Нет. – Картер бросил взгляд на группу девушек, сидевших рядом с двумя мужчинами. – А что скажешь насчет них? Как ты думаешь: повезет мне или нет?

– Может быть. Если у тебя на груди вырастут волосы и ты лично подойдешь к кому-то. С «Тиндером» у тебя ничего не получилось.

Он бросил в меня мягким чехлом для телефона. Я уклонилась.

– Я не такой, как ты, Блю. Я не подхожу к случайным людям.

Я демонстративно засмеялась, в первую очередь для того, чтобы снова привлечь внимание мужчин в костюмах. Это сработало.

– Картер, тебе двадцать пять лет. Не надо смущаться.

– Ты иногда бываешь такой резкой, – выдал он, в глазах мелькнули искры гнева.

Это пройдет. Никто не может долго на меня сердиться.

Официантка Элли принесла вино и поставила нам на столик два бокала. Она показала мне бутылку, как обычно и делается, налила чуть-чуть, а я подержала вино на языке, поболтала во рту.

– Ноги классные, – пошутила я.

– Это она не про вино [5], – добавил Картер. На этот раз до Элли дошло, и она немного покраснела.

Элли поставила бутылку в ведерко со льдом и ушла, а я поздравила Картера с его первым успехом сегодня вечером.

– Очень смело, – улыбнулась я.

– Я учился у самой лучшей учительницы. – Мы чокнулись, и он снова заговорил: – Как прошел твой первый день в университете?

При мысли о нем я почувствовала прилив адреналина. Еще восемь месяцев, и я свободна! Получу наследство, которое оставил мне отец, и полечу к звездам. Под «звездами» я имела в виду Париж.

С раннего детства я всегда хотела туда поехать. Есть много глупых стереотипов, окружающих это место: о, в Париже ничего особенного нет, Париж – это просто туристическое направление. Париж – это то и это, и еще то и это. Но пошли эти стереотипы подальше!

Париж был мечтой, вот чем он был для меня. Атмосфера, Эйфелева башня, окружающая обстановка… Все это было новым. А мне предстояло все это исследовать. Я жаждала это исследовать.

Мама больше не сможет не давать мне оставленное отцом наследство после того, как я закончу университет. Это прописано в завещании отца. Он его составил, уже когда алкоголизм сожрал лучшие его части.

Поразмышляв об этом, я перенаправила мысли на Джейса. Джейс.

Джейс, Джейс, Джейс.

– Я кое-кем увлеклась на занятиях.

Картер посмотрел на меня из-за ободка бокала.

– Ты имеешь в виду занятия, на которые ходила час назад?

Я кивнула. «Я непонятно изъясняюсь?»

– Могу ли я поинтересоваться, как у тебя так быстро возникли чувства, или мне не следует это знать?

– У меня не возникает чувств к людям. Я просто увлеклась. – Чувства – это для тех, кого можно сломать. А я сильная.

– И что ты собираешься делать с упомянутым увлечением?

Я села прямо.

– Я собираюсь заставить его любить меня.

Картер саркастически улыбнулся мне.

– А потом что?

– Так далеко я не думала.

Но на самом деле я о нем думала. На всем пути в метро до «Мерканти» я только о нем и думала. Он не относился к моему типу мужчин. Он был загадкой. Я чувствовала вызов – и это меня возбуждало. В таком обыденном сером мире я была солнцем, которое возрождало этот мир к жизни. По крайней мере, в моей собственной гребаной вселенной.

– Выпьем за новые начинания? – предложила я, поднимая бокал с вином.

Картер со мной согласился. Они всегда со мной соглашались.

– За тебя, Блю Хендерсон. За девушку, которая всегда получает то, что хочет.

Как бы мне хотелось, чтобы это на самом деле было так.

Как бы мне хотелось, чтобы хоть кто-то меня заметил.

Я допила остатки вина в бокале и помахала мужику в костюме, который смотрел на меня, а затем уставился на мою грудь.

По моему телу пробежала волна удовлетворения, желания, и еще я почувствовала укол обиды, который пронзил меня насквозь. Я отмахнулась от последнего и сосредоточилась на том, что я – объект его желания. Только это имело значение.

В мире, где не хватает любви, я должна была быть желанной.

Я была желанной.

Я чувствовала себя желанной.

Любимой – никогда, нет.

Но меня хотели.

Четвертый курс,

вторая неделя – настоящее время

Блю села рядом со мной.

– Джейс, правильно? – Она говорила требовательно и искушающе. Быть беде.

Я сжал губы и кивнул.

– Привет.

На ней была черная толстовка с капюшоном поверх женских брюк для йоги, белые кроссовки, темно-синие волосы стянуты в неаккуратный хвост. Карие глаза уставились в мои собственные, когда она устроилась на стуле и повернулась ко мне.

– Привет, – повторила она.

У нее была милая улыбка. Все зубы оказались идеально ровными, за исключением двух передних, они немного находили один на другой. У меня была такая же проблема. Я ее решил. Я решал все проблемы.

– Я сказала «привет».

Я рассмеялся, хотя и знал, что получилось грубо. Но не стал ничего исправлять. Я вел себя, как мои братья. Они никогда не пытались исправиться.

Если Блю и оскорбилась, то ничего не сказала. Похоже, ее ничто не оскорбляло.

Я обратил на нее внимание на первом занятии. Ее синие волосы казались глотком свежего воздуха внутри скучных безликих стен. Я сидел на краешке стула, когда она отвечала профессору Грейнджер, – никто не говорил так, как говорила Блю.

– Прости, я тебя не услышала. – Она вынула из ушей черные наушники. У меня возникло ощущение, что она ничего не слушала.

Я решил не отвечать и принялся качать ногой. Это была нервная привычка, и я не осознавал, что делаю, пока не появлялись судороги.

Столы были сдвинуты поближе, словно Вселенная знала, что Блю усядется рядом со мной.

На последнем занятии она сказала, что ее зовут Блю Хендерсон.

Что за имя такое – Блю ?[6] Конечно, это кличка. Наверняка ей ее дал кто-то из друзей или родственников. Что у нее за семья? Почему бы мне просто не спросить ее об этом? Но у меня никогда не получалось задавать вопросы. У меня никогда не получалось долго говорить.

У Морриса получалось. И у Дэнни. У Коннора. Прайса. У всех.

У всех, кроме меня.

Я сидел в аудитории и слушал, как Грейнджер рассказывает про семиотику. Было довольно интересно, даже увлекательно, пока ее пальцы не коснулись моей коленной чашечки.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Я думал, что прекратил трясти ногой полчаса назад. Я не прекратил.

Ее рука совсем недолго оставалась у меня на колене, затем она решила ее убрать и снова смотреть вперед. Мне страшно хотелось, чтобы Блю снова ко мне прикоснулась. Это желание было необычным.

Когда объявили перерыв, она не теряла времени и сразу задала вопрос:

– У тебя часто такое бывает?

– Что – «такое»? – Я прекрасно знал, что она имеет в виду, но все равно хотел услышать, что она скажет.

– С ногой. Ты не можешь сидеть спокойно.

Я пожал плечами.

– Ну, я так делаю.

– Хм. – Она немного отклонилась назад, глядя на меня своими карими глазами. – Ты очень симпатичный.

Если бы я в эту минуту пил воду, то подавился бы. К щекам уже начала приливать кровь, но я приложил усилия и остановил процесс до того, как они успели покраснеть. Но Блю, вероятно, все равно заметила, потому что улыбнулась.

– Ты выглядишь как картина.

– Картина? – переспросил я. Мне хотелось услышать больше. Что бы это ни было.

– Картина, – повторила она, затем повернулась к своему ноутбуку и принялась печатать что-то для семинара.

До конца занятий мы больше не разговаривали. Она резко встала, чтобы ответить на телефонный звонок, и больше не вернулась, а я остался, очень сильно желая снова почувствовать ее пальцы у себя на коленной чашечке и послушать ее комплименты.

Домой я вернулся поздно и отправился спать. Погружаясь в сон, я перебирал в уме картины, с которыми, как я надеялся, она меня сравнивала.

По крайней мере, у меня во сне комплимент Блю был настоящим.

Восьмой класс – десять лет назад

– Твой отец умер.

В тот день моя мать не забрала меня из школы. Она просто произнесла эти слова по телефону. Моя учительница миссис Мелени, которая преподавала у нас в восьмом классе, попросила разрешения проводить меня до дома.

Я не хотела идти домой.

Возвращаться туда было особо не к чему.

Я вошла в дом в сопровождении миссис Мелени. Если и был какой-то закон, запрещающий это, она его нарушила. Но я чувствовала себя в безопасности рядом с ней.

Моя мать сидела в гостиной, держа в одной руке сигарету, а в другой – банку пива. Радио было включено на полную мощность, грохотал панк-рок, а она пела в полный голос, словно у нее и не умер муж.

Словно у меня не умер отец.

Мне было тринадцать, когда я спросила у матери, как он умер. Она ответила, что его забрал алкоголь. Теперь я знаю, что она имела в виду: он тогда выпил слишком много, и из-за яда его мозг прекратил работать.

Миссис Мелени расплакалась, когда увидела, в каком состоянии находится дом, в котором я живу. Моя мать была функциональной алкоголичкой [7], но все равно алкоголичкой. Она говорила, что если она способна выполнять необходимую работу по дому, появляться на работе и мыть машину, не отключаясь и осознавая, что делает, так зачем ей прекращать пить?

Я не могла с ней спорить. У меня не было права голоса.

Миссис Мелени спросила, не хочу ли я, чтобы она отвела меня в центр социальной помощи детям. Я помню, как рассмеялась в ответ.

– Я уже слишком большая для этого, – сказала я ей.

На самом деле я имела в виду: «Спасите меня».

На похоронах моего отца мать рыдала как двухлетний ребенок, потерявший любимую игрушку. Не знаю, любила ли она когда-нибудь моего отца. Не могу сказать, знала ли она его вообще.

А я?

Он ее любил? А меня?

Почему он меня бросил, если любил?

В доме больше не воняло алкоголем. Отец обычно его расплескивал, а мать наливала себе выпивку в стаканы с крышками. Полы перестали быть липкими. Наверное, это что-то значило.

Отец оставил большое наследство матери и мне, только в завещании указал особое условие: я его получу только после окончания университета. В свое время он основал подрядную строительную фирму. Мой отец был по-своему умным. Но он также был и больным человеком.

Но мне было тринадцать лет. Что тринадцатилетнему ребенку делать с тысячами долларов? Я не знала, как тратить деньги. По крайней мере, тогда.

После похорон мать исчезла на несколько дней. Я думаю, что она отправилась в заведение под названием «У тети Лизы», потому что вернулась в красном пальто и чулках до колена. «У тети Лизы» – это стриптиз-клуб, я погуглила.

В ту ночь я спала в кровати отца. Мне хотелось почувствовать то, что чувствовал он, чувствовал каждую ночь, когда просыпался и ненавидел жизнь так сильно, что травил себя изнутри.

Я была такой плохой? Я была трудным ребенком, о котором было сложно заботиться? Мне слишком много всего требовалось? Я была приставучей? Слишком слабой?

Его комната была темной и мрачной, на этих стенах и в каждом углу встречались разные оттенки синего. Темно-синие шторы, постельное белье цвета индиго, облупившаяся краска цвета еловой хвои.

Синий – счастливый цвет? Я больше не могла сказать. Отец был болен, но его страдания закончились. Горько-сладкая дихотомия в некотором роде.

Я заснула, раздумывая над тем, кто я. Кем я хочу стать. Чего я хочу добиться. Я закончу так, как мои родители? Один мертв, другая балансирует между дыханием и бездыханностью.

Я не выбрала ни один из этих вариантов.

Я выбрала Блю.

В тот день часть меня умерла.

Ее звали Беатрис Луиза Хендерсон.

Старшие классы

средней школы – четыре года назад

Через полгода после того, как я изменил свою жизнь, я пригласил Райли Монтгомери на выпускной бал.

Люди недооценивают то, как ваше тело может измениться за полгода.

Полгода – и благодаря лечению аккутаном [8] мое лицо наконец очистилось от угрей.

Полгода я работал над собой, над всеми частями своего тела, до потери сил.

Полгода я носил прозрачные зубные пластины для исправления прикуса.

Полгода мотивационных подкастов.

Полгода я избавлялся от тощего долговязого куска дерьма, которым был.

Полгода – и я получил девушку своей мечты.

Помню, как впервые увидел, что Райли заметила меня. Я только что закончил тренировку, и ко мне подошли спустившиеся с трибун Райли и ее подруга Марла.

– Ты сегодня классно играл, Джейс.

Я даже не думал, что она знает, как меня зовут. Но она знала и разговаривала со мной.

– Спасибо. Завтра вечером мы снова играем. Хочешь прийти?

Ей понравилось, что я ее пригласил, а я наслаждался новой уверенностью, которую нашел в себе. Старый Джейс никогда не смог бы разговаривать с Райли Монтгомери. А Райли Монтгомери никогда не стала бы разговаривать со старым Джейсом.

На следующий вечер она пришла на игру, нарисовав на щеке мой игровой номер. Мы победили со счетом три – ноль, и я наслаждался победой немного дольше, чем делал бы раньше. До того, как Райли успела что-то сказать, я взял ее лицо обеими руками и принялся целовать до потери чувств. Мы тогда разговаривали с ней второй раз, а я уже держал ее за талию. Позднее она позволила мне обследовать еще больше частей тела, но я хотел подождать до выпускного.

Я кое-что увидел вместе с этой девушкой. Она кое-что увидела вместе со мной.

Никто раньше этого не видел.

Через несколько дней после того, как я пригласил Райли на выпускной бал, мои товарищи по команде переодевались в раздевалке.

– Боланд подцепил Райли, ты слышал, Дэнни? – заговорил Коннор, хлопая меня по груди.

– Молодец, – сказал Дэнни.

Ему какое-то время нравилась Райли, но ее заполучил я. Ей нравился я. Не он. Благодаря этому у меня возникло ощущение силы.

– Ты ее уже трахнул? – спросил Моррис, словно у него было право знать, что я делаю.

Я покачал головой.

– Она не хочет к тебе притрагиваться, да, Боланд? – пошутил Коннор. Его глупые выходки не укладывались у меня в голове. Дерьмо не бывает смешным.

– Разве Саманта Кордон не наградила тебя сифилисом в прошлом году, Кумберленд?

Парни покатились со смеху, а Коннор выскочил из раздевалки, он не мог встречаться со мной взглядом. И снова у меня возникло ощущение победы. Я выиграл! Парни любят меня. Для разнообразия они смеялись не надо мной.

Через пять минут раздевалка опустела. Или я так думал.

– Ощущения прекрасные, да? – В раздевалке остался Макс.

– Что? – Я перебросил сумку через плечо. – Какие ощущения?

– Ощущение, что ты встраиваешься.

Меня бросило в жар, и эта волна прокатилась по всему телу. К этим эмоциям еще добавилось раздражение.

– Ты говоришь как-то странно, Макс, черт побери.

– Ты лучше, чем хочешь казаться, Джейс.

– Ты меня не знаешь.

– Ты сам себя не знаешь, – ответил Макс, качая головой. – Ты считаешь, что, если встроишься в группу кретинов и говнюков и станешь одним из них, это принесет тебе удовлетворение? Что ты ищешь?

– Как закончить этот разговор, – огрызнулся я, повернулся к нему спиной и вышел из раздевалки.

Кем он себя возомнил? Почему он ведет себя так, будто меня знает? Почему ставит под вопрос все, к чему я стремился, ради чего старательно работал? Я едва ли сказал этому парню пять слов. А он мне – меньше трех.

– Дорогой, ты выглядишь немного расстроенным, – сказала мне Райли, как только я подошел к ее шкафчику.

Я погладил ее по щеке, поцеловал в губы, я брал все, что она давала мне. Все, что мне принадлежало.

Я склонился к ней поближе, дышал ей в ухо, и она чувствовала тепло моего дыхания.

– Приходи ко мне.

Я трахнул ее в ту ночь.

Я не мог ждать до выпускного бала.

Коннор сказал, что она не хочет ко мне притрагиваться. Ну, я доказал, что он не прав.

Я доказал, что все были неправы.

А это все, что имело значение.

Четвертый курс,

вторая неделя – настоящее время

Казалось, что занятия по этике в СМИ тянутся очень долго.

Большинство пар проходило удаленно, поэтому мне не приходилось лично появляться на территории этого дерьмового университета, но это занятие оказалось самым худшим. Такого еще не было.

Профессора Флауэрс можно было назвать кем угодно, но только не изящным стебельком с листиком [9]. Она носила странные пальто с замысловатыми узорами, ее громоздкие и тяжелые сапоги были грязными, словно она жила где-то на пустоши, а волосы – всегда непричесанными.

О да, и человеком она тоже была не самым лучшим.

Выставляя оценки, она учитывала посещаемость, а я, к сожалению, ходила по тонкой грани между сдачей экзаменов и неполучением диплома, поэтому единственным для меня вариантом было посещение занятий [10].

Я не могла не получить диплом. У меня был план. Я должна была уехать.

В этом здании воняло плесенью, а в аудитории было только одно узкое окно в углу, за подиумом, где стояли старые книги.

Но сегодня все было по-другому.

По-другому было, потому что появилось новое лицо.

– Странно видеть тебя здесь, – сказала я Джейсу, бросая сумку рядом с его рюкзаком. – Поменял курс?

Он кивнул. Это уже стало его фишкой. Думаю, кивок означал, что я нравлюсь парню.

– Да, тот курс, на который я ходил, оказался нелепым и смехотворным, – заявил Джейс, вытягивая длинные ноги. Я проследила взглядом за ними, до самого низа брюк, а потом снова встретилась с ним глазами.

– Что это был за курс? – поинтересовалась я, но это было формальностью. Мне многое хотелось узнать про Джейса, но ничего связанного с учебой.

– Честно, название не помню. Профессорша вызывала всех по очереди на первом занятии и устроила опрос.

– Ты прав, это безумие.

– Ты еще мне будешь об этом рассказывать.

– О чем она вас спрашивала? – Я расслабилась на своем стуле. – Какой вообще может быть опрос на первом занятии?

Он фыркнул, провел тонкими пальцами по волосам. Я заметила, что он поменял серьги. Теперь в обоих ушах были бриллианты.

– Я думаю, что она пыталась заявить о себе.

«Интересно». Я склонилась поближе к нему.

– А разве не все пытаются это сделать?

Он поймал мой взгляд, и что-то промелькнуло у него в глазах.

– Ты пытаешься?

– А срабатывает?

Мышцы на его челюсти расслабились, и впервые после нашей встречи он улыбнулся. Улыбка лишь легко тронула его губы, но я поняла, что так он улыбается только людям, которые произвели на него впечатление (или на которых он сам хочет произвести впечатление). И мне он улыбнулся. Этот ответ был не хуже других возможных.

– Так, класс, я вижу новые лица! – заговорила профессор Флауэрс, глядя на Джейса. Он оказался единственным парнем в нашей группе, за исключением Хьюго, который приехал по обмену откуда-то из Европы.

«Лица». Во множественном числе. Новым было только одно. И Джейс сидел рядом со мной.

– Желаете представиться, рассказать о себе? – предложила она.

– Я не очень хорошо умею рассказывать о себе, – заговорил Джейс. – Но почему бы и нет?

И таким образом он завладел вниманием всех. У него был низкий и тихий голос. Учитывая тот факт, что он был единственным парнем в унылом окружении, у половины девушек округлились глаза, и они заинтересовались. Я это знала по личному опыту. Я была одной из них.

Сидевшая в углу брюнетка принялась накручивать на палец прядь волос. Еще одна выставила вперед грудь, слишком плотно обтянутую топом. Хотя она сидела далеко, в задней части аудитории. Джейс ее не увидит.

Я видела.

– Меня зовут Джейс, я студент четвертого курса, учусь по специальности «Коммуникации» и э-э… – Он сделал паузу, глядя на трещину в письменном столе. – Я люблю футбол.

Большинство сидевших в аудитории помахали ему руками, несколько человек буркнули «привет». Профессор Флауэрс улыбнулась. Я смотрела изучающе. Я изучала их всех.

Он был молчаливым, но не робким. Может, он любил таким представляться, но в нем было что-то, что привлекало внимание. Внимание можно получать двояко: или ты сам стараешься его привлечь, или оно само к тебе притягивается. Я не могла определить, к какой категории он относится: к обеим сразу, ни к одной или где-то посередине.

– Круто, круто. – Профессорша захлопала в ладоши, затем на следующие полчаса включила конференцию TED Talk [11].

В это время я решила присмотреться к своим потенциальным соперницам в аудитории. Можете считать меня сумасшедшей, но мне требовалось, чтобы Джейс хотел именно меня. Если кто-то окажется симпатичнее, то ему понравится она. Ведь понравится? Любой парень выбирает внешность, а не личность. По крайней мере, так было со всеми, с кем я когда-либо связывалась.

Они все были одинаковые.

И именно тогда я и заметила маленькую красотку, устроившуюся в уголке, тихую, с оленьими глазами. Она выглядела потрясающе и старалась казаться этакой девчонкой из соседнего двора. Я так не выглядела. Я слишком сильно старалась.

Время от времени она посматривала на Джейса, потом снова переводила взгляд на экран. Боже, неужели этот парень не понимает, какое впечатление производит на людей? Представьте человека, который выглядит как модель на отдыхе, даже не прилагая к этому усилий. Представьте, как приходится трудиться, чтобы стать сильной личностью – чтобы люди вас заметили.

Я решила взглянуть на Джейса и заметила, как его взгляд перемещается между экраном и девчонкой из соседнего двора.

Проклятье.

Я посмотрела снова. Он смотрел на нее.

Ты серьезно, черт побери? Нет, совершенно точно нет.

Я вырвала страницу из ежедневника, достала карандаш и написала на обороте:

Четыре слова.

Четыре слова, приглашение, от которого он не откажется. Он не сможет от него отказаться. Он не может отказать мне.

Я сложила записку в идеальный квадрат и подтолкнула ее к Джейсу, ухмыльнувшись перед тем, как снова посмотреть вперед.

Теперь мне даже не требовалось поворачивать голову, чтобы убедиться: девчонка из соседнего двора больше не привлекает его внимание. Оно сосредоточено на мне. Я чувствовала его обжигающий взгляд, когда он достал карандаш и что-то написал, затем отправил записку назад мне.

У меня вспотели ладони. Почему я вспотела? Я нервничаю? Нет. Я никогда не нервничаю. Нервы – это для слабаков.

«Дурочка», – подумала я. О чем мне волноваться?

В конце-то концов, я же Блю Хендерсон.

Четвертый курс,

вторая неделя – настоящее время

Конечно, я предложила провести вместе время после занятий. Мне требовалось узнать его получше. Время поджимало.

Джейс заказал латте у баристы в кафе «Плейн». Это было модное местечко на территории студенческого городка, только я не понимала почему. Может, я просто все ненавидела. Может, мне нравилось быть хейтером. Но Джейса я не ненавидела, он меня интересовал.

Если честно, я терпеть не могла вкус кофе. Он или слишком горький, или слишком горелый, или слишком сладкий. Он также напоминал мне обо всех тех многочисленных случаях, когда отец говорил мне, что больше не будет пить. Еще одно оправдание, правда? Чтобы смягчить удар перед тем, как он сделал последний вдох.

Ах, это было так давно… Лучше не размышлять о тех частях твоей истории, которые ты не можешь переписать.

Но в эти минуты здесь, вместе с Джейсом, у меня было достаточно сил, чтобы держать ситуацию под контролем. Мне было плевать на это гребаное кафе и на любое другое место, нужно было только, чтобы мы могли там поговорить. Требовалось место, где я могла узнать Джейса.

Это было странно – эта нарастающая зацикленность на парне, которого я знала всего две недели. У меня не было номера его телефона. Я ничего про него не знала. Все, что интриговало меня, было придумано на основании предположений, появившихся у меня в голове.

Я всегда была умной девочкой, а еще креативной. Может, это мой недостаток. Может, я влюблялась в то, кем люди потенциально могли быть, а не в то, кем они были на самом деле.

Может, в этом случае все не так. Я страшно надеялась, что в этом случае все окажется не так, иначе получится, что все приложенные усилия пошли насмарку, а я просто зря потратила время.

Снова.

– Расскажи мне о себе, Джейс.

Мы сидели рядом с книжной полкой в дальнем углу. «Здесь освещение лучше», – сказала я ему. Я видела, что ему плевать на освещение.

Но мне было не плевать.

Он должен был видеть черты моего лица.

Он должен был воспринимать меня.

Он обхватил пальцами уродливый бумажный стаканчик, в которых теперь во всех заведениях подают напитки. Настаивают на этом! Их «миссия» четко зазвучала у меня в голове: «Спасайте черепах! Остановите глобальное потепление! Не мусорьте!»

Может, стоило бы перенаправить свою обеспокоенность на богачей, которые летают на частных самолетах, чтобы просто выкурить косяк с марихуаной?

– Что ты хочешь знать? – спросил Джейс.

Боже, какой у него был приятный голос. Очень-очень приятный.

Но мой… Мой доминировал и требовал. Я контролировала ситуацию, я была главной. Джейсу следовало узнать об этом.

Я немного отодвинула в сторону освежающий напиток, который заказала, касаясь стаканчика только кончиками пальцев, а потом опустила подбородок на ладонь.

– Все.

– Это слишком общий вопрос. – Он поднес губы к ободку стаканчика и сделал маленький глоток. Я наблюдала за ним, словно в замедленной съемке. Я наблюдала за всем. – Выражайся более конкретно.

«Ты не получил права что-то у меня требовать», – хотелось сказать мне.

– Твой любимый фильм? – Я решила начать с этого.

– «Американский психопат».

Ха! Кстати, мне нравится этот фильм.

– Позволь мне задать тебе несколько вопросов, как в викторине.

Он откинулся на спинку деревянного стула и сложил руки на груди.

– Валяй.

Перед тем как я начала свою викторину, я осмотрела кожу у него под сгибом локтя. Рядом с затененной розой, на которую я обратила внимание во время нашего первого совместного занятия, было вытатуировано «Сотворение Адама» Микеланджело. Я хотела спросить про эту татуировку, про серебряные кольца на указательном пальце и мизинце. Я этого не спросила. Я была слишком увлечена разговором о гребаных психах.

– Сколько человек убил Патрик Бэйтман?

Джейс склонил голову набок и резко рассмеялся.

– Я не занимался психоанализом фильма. Я просто получал от него удовольствие.

«Вероятно, хорошо так жить», – подумала я. Просто наслаждаться разными вещами, не пытаясь разобраться, почему они тебе нравятся, почему существуют – почему делают тебя счастливым.

– А у тебя какой любимый фильм? – пришла его очередь задавать вопросы.

– «Сонная лощина», – ответила я, не моргнув глазом.

– Готика. – Джейс склонился вперед, «Сотворение» Микеланджело исчезло из зоны видимости. – Тебе нравятся монстры?

Ха.

– Не совсем.

Перед тем как мы снова заговорили, последовала короткая пауза. На мгновение я почувствовала себя неловко, напряженно. Я почувствовала себя… бессильной.

Я неправильно все поняла? Он должен был нервничать. Почему он не нервничает?

– Значит, ты пригласила меня выпить кофе, чтобы обсудить фильмы или еще что-то?

Я подняла глаза. Я была поражена, что у него хватило смелости задавать вопросы мне.

– Я пригласила тебя выпить кофе, потому что считаю тебя симпатичным. – Я не оставила ему времени, чтобы прореагировать до того, как спросила: – Я заставляю тебя нервничать?

Я уже знала ответ.

Я всех заставляла нервничать.

– Нет.

Я рассмеялась вслух.

Я правильно его услышала?

– Что? – У меня так сильно тряслась голова, что можно было бы подумать, что у меня треснула шея. – Что ты имеешь в виду? Как это нет?

Теперь пришел его черед смеяться. А его смех…

Был таким…

Черт побери…

Приятным.

– Может, это я заставляю тебя нервничать? – Он снова скрестил руки и откинулся на спинку стула. – Вообще-то ты покраснела.

Нет, не покраснела.

– Нет, не покраснела. – Я закрыла щеки руками. Они горели.

«Проклятье».

– Можно я тебя кое о чем спрошу?

Он уставился на меня глазами, напоминающими папоротник.

– Мм-хмм… – Я сглотнула.

– Это для тебя нормально?

– Что для меня нормально?

Он плотно сжал губы, снова задвигал челюстью. Я чувствовала себя выставленной напоказ, голой, лишенной своего «я», которое так старалась поддерживать.

– Ты пытаешься запугивать людей. – Он вдохнул и выдохнул, это были быстрые вдох и выдох. – Со мной так не нужно.

– Запугивать? – повторила я так, словно он говорил на иностранном языке.

– Не пойми меня неправильно, Блю. Ты весьма пугающая. Большинство симпатичных девушек отпугивают и вселяют страх.

– Большинство симпатичных девушек отпугивают и вселяют страх, – повторила я.

– Ты правильно меня услышала.

«Он считает меня симпатичной».

«Он считает меня симпатичной».

«Он считает меня симпатичной».

Я, должно быть, на самом деле симпатичная.

– Не умеешь реагировать на комплименты? – высказал предположение он.

Но это же не был комплимент, правда? Это была констатация факта. Джейс считал меня симпатичной. Он это утверждал, а не предполагал. Ничего не нужно улучшать. Правда?

– Я хочу, чтобы ты был со мной честен.

Он кивнул в ответ. Этот жест уже начинал становиться тем, что мне больше всего в нем нравилось. Это был единственный жест, который я знала.

– Что бы ты во мне изменил?

Мне стало некомфортно от того, как он на меня уставился. Он смотрел на меня, как на какую-то иноземку, неузнаваемое существо. Я все еще находилась здесь. Я таким образом становилась слишком уязвимой? Я просила слишком многого?

– Странный вопрос.

– Ну так не отвечай, – огрызнулась я. – Не хочешь – не надо.

– Ты задала вопрос.

– У тебя есть ответ?

– Я недостаточно хорошо тебя знаю, – признался он. – Я тебя совсем не знаю.

У меня перед глазами колыхалось решение вопроса. Как я кого-то узнаю? Я уже давно не подпускала никого близко к себе. Для этого имелось веское основание. Передо мной стоял выбор – подпустить его или оставить в покое.

Я выбрала первое.

На этот раз все будет по-другому.

– А ты хочешь?

Вернулась улыбка, на правой щеке показалась ямочка. Это было что-то новое. Я ее раньше не замечала.

Это и был ответ.

Четвертый курс,

третья неделя – настоящее время

После того как мы на прошлой неделе выпили вместе кофе, я дал Блю свой номер телефона. Вернее, она сунула мне в руки свой телефон с открытым списком контактов, чтобы я ввел туда свое имя.

Занятия начинались через час, а дорога до университетского городка отнимала у меня половину этого времени. К счастью, Уилл ехал через Йорк на какое-то совещание, поэтому он меня подбросил.

– Как университет? – спросил он, потягивая американо. Он каждый день пил по пять чашек.

Только от одного этого вопроса сердце учащенно забилось у меня в груди. Я волновал его в достаточной степени, чтобы об этом спросить. И это уже было немало.

– Хорошо.

– Расскажи о нем, Джейс. Как проходят занятия?

Нет, он интересовался не просто в достаточной степени, а гораздо в большей. Я улыбнулся.

– С занятиями все нормально. Я познакомился с девушкой.

Это его заинтересовало.

– Как ее зовут? Что она собой представляет? Уже давно пора было это сделать, маленький брат.

И вот так все возбуждение и спало.

Маленький брат.

Малыш.

Малыш. Малыш. Малыш.

Они когда-нибудь будут смотреть на меня как на равного?

Я ведь ненамного младше их. Бакстеру двадцать шесть, Уиллу двадцать семь, а Скотту двадцать девять.

Не. Намного. Младше.

– Она крутая. И очень смелая. Его зовут Блю.

Уилл изменил положение на сиденье и оперся рукой на колено, чтобы застегнуть манжету на запястье.

– Блю? В смысле Синяя? Как цвет?

– Как цвет. – Ее образ появился у меня в голове, и я улыбнулся. – У нее еще и синие волосы.

– Хм. Интересно. Она из этих арт-фриков?

– А почему они фрики?

Уилл фыркнул.

– А разве они все не фрики? То есть я хочу сказать, что нужно быть в некоторой степени странным, чтобы рисовать то дерьмо, которое рисуют они.

Я почувствовал себя оскорбленным.

– У Бакстера диплом искусствоведа. Он фотограф.

– Бакстер из Боландов. В этом вся разница.

Если я что-то и ненавидел в Уилле, так это его претенциозность. Если человек не работал в финансовой сфере или в бизнесе, или в чем-то, что, черт побери, изучал Уилл, то они автоматически оказывались ниже его. Он ставил меня ниже всех братьев, пусть и молча, ничего не комментируя вслух.

– В чем разница? – Мне на самом деле хотелось это знать.

– У него не цветные волосы, как у твоей Блю.

«Моей Блю».

Почему он так сказал? Почему мне это понравилось?

Мне немного захотелось ее защитить.

– Ей они идут.

Уилл снисходительно засмеялся и повернул направо, к стоянке студенческого городка.

– Наверное, да. – Он отпер дверцу машины. – Может, следующей ты встретишь Красную или Оранжевую. Попробуй все цвета радуги до окончания четвертого курса, хорошо?

Я с грохотом захлопнул дверцу и ушел, слыша, как вдали исчезает шум дурацкой выхлопной трубы, которую Уилл установил в своей машине.

Почему, черт побери, все должно быть вот так? Надо мной вечно будут издеваться, будут придираться? И ко всему прочему, члены моей семьи!

Я чувствовал себя так, словно меня взяли и выключили. Чувствовал, как на меня накатывают эти мысли. Каждый шаг, который я делал в направлении аудитории, был шагом, который я хотел сделать в обратном направлении. Может, мне следовало бы занять мысли кем-то по имени Кендра или Эмили. Может, мне следовало бы послать сообщение Райли…

Нет. «Больше никогда не посылай сообщений Райли, черт побери».

Занятия начинались через пятнадцать минут, это означало, что я пришел рано. Казалось, что на всех занятиях всегда присутствуют одно или два одних и тех же лица, но я не знал, как их зовут. Мне было плевать. Они были никем.

Я тоже когда-то был никем.

Больше никогда.

Пятнадцать минут в одиночестве с собственными мыслями – это долго. Блю всегда опаздывает, поэтому у меня было несколько минут для размышлений. Она спросила меня, хочу ли я узнать ее получше. Она в тот день обо многом меня спросила.

Это было странно. Большинство вещей, о которых мы говорили, можно считать поверхностными. Но Блю казалась мне какой угодно, но только не поверхностной. Я чувствовал, что она сдерживается. Я что-то чувствовал. Я не спрашивал. Это она захотела пойти выпить со мной кофе.

Может, я нравлюсь Блю.

Нет.

Да. Да. В это так трудно поверить?

Она мне нравилась? Нет. Я ее не знал. Могла она мне понравиться? Я хочу сказать, что она не относилась к типу девушек, которые мне нравились.

Райли была блондинкой.

У Блю синие волосы. Темно-синие, почти черные.

У Райли зеленые глаза.

У Блю карие глаза.

Райли маленькая и худенькая.

У Блю заметные формы.

Она не могла мне понравиться. Она не мой тип. Уилл никогда ее не одобрит.

Она зашла через пять минут после того, как я пресек какое-либо нарастание чувств. Она криво улыбалась. Она помахала мне.

– Привет, Джейс. – Она сжимала в руке телефон, и вот тогда-то я об этом подумал.

Она не отправила мне никаких сообщений.

Почему она не отправила мне никаких сообщений?

«Она тебе не нравится, почему тебя это волнует?»

– Привет, – ответил я, отодвигаясь. Это было вынужденно, я заставил себя отодвинуться.

Она медленно опустила сумку и с беспокойством посмотрела на меня. Оно просто исходило от нее. Я не хотел, чтобы она видела, как оно вытекает и из меня тоже, словно кровь.

– Все в порядке? – спросила она. Ее голос звучал тихо, почти робко.

Я кивнул в ответ. Я только это и делал. Но что я мог бы сказать, если бы открыл рот?

«Я ставлю под вопрос свои чувства к тебе». У меня их нет.

«Ты мне в некотором роде нравишься». Но я тебя не знаю.

«Мой брат тебя не одобрит». Но какое мне дело до того, что он думает?

Да. Мне есть дело до того, что все думают.

Блю устроилась рядом со мной и не сказала ни слова, открывая свой ноутбук. Я сделал то же самое, стал прокручивать журнальные статьи в одном окне и просматривать «Твиттер» в другом.

Я бросил взгляд на ее ноутбук и увидел, что она ищет билеты на самолет. Кажется, в направлении значилось «Париж», но она вышла с этого сайта до того, как я смог приглядеться внимательнее.

– Прости, что не написала тебе ни одного сообщения, – сказала она, судя по глазам, извинение было искренним.

И тогда я понял, что я сволочь. Лжец.

Именно тогда я понял, какой я трахнутый на голову, потому что ответил:

– Я не заметил.

«Ради всего святого, Джейс».

Я все замечал.

Блю больше не разговаривала со мной до окончания занятий.

Первый год учебы,

средняя школа – десять лет назад

Через полгода после смерти отца я выкрасила волосы в синий цвет.

Процесс оказался гораздо тяжелее, чем я могла предположить. Мой натуральный цвет – темно-русый, поэтому осветление его, естественно, изменило.

Я пробовала одну магазинную краску для волос за другой, один тонер для волос за другим, пока наконец они не стали медно-оранжевого цвета. После этого я нанесла бирюзовую Manic Panic [12], которую для меня выбрала мама.

Она не знала, что покупает, ей просто нужно было меня чем-то занять. Чем-то, что не требовало от нее никаких действий. Чем-то, что сделает меня счастливой, причем саму по себе, без ее участия.

Мои волосы приобрели жуткий зеленоватый оттенок. Они выглядели как морской мох или заплесневевший желатиновый десерт от компании Jell-O. Желатиновый десерт может заплесневеть? Я в это верила. Тогда я верила во все.

Мои подруги по начальной школе отдалились от меня. Никто не хотел связываться с девочкой, потерявшей отца, да еще и из-за его алкоголизма. Они делали предположения насчет меня. Говорили, что я, вероятно, уже пью в свои тринадцать лет. Я думаю, что миссис Мелени кому-то растрепала про то, что видела у меня дома и в каком он состоянии, а потом тот человек рассказал еще кому-то, сплетня пошла дальше, и – бамс!

Я стала фриком.

А теперь я еще стала фриком с синими волосами.

Эти предположения изменили траекторию моей жизни. Никто больше никогда не будет строить насчет меня плохие предположения. Я не унаследовала все от отца, как и от матери.

Я – Блю Хендерсон. Не Беатрис.

Когда люди спрашивали меня, почему я покрасила волосы в синий цвет, я говорила им: потому что совсем недавно открыла для себя мультфильм «Коралина». Он вскоре стал моим самым любимым, потому что у главной героини были волосы яркого кобальтового цвета. Мне она нравилась. Я видела себя в ней.

Потерянная.

Лишенная внимания.

Грустная.

Никому не нужно было знать, что я красила волосы так, потому что таким образом чувствовала близость к отцу. В некотором роде эти стены, эти шторы, эти простыни были всем, что от него осталось. Он оставил меня только с этим.

Конечно, меня травили, надо мной издевались. Через это проходит каждый ребенок. Хотя я это с радостью принимала. Я сама издевалась над этими негодяями в ответ. В конце-то концов, мы были одного возраста. Крысы не были надо мной, они были рядом со мной. Им просто удавалось лучше скрывать свое уродство.

Затем в один прекрасный день я познакомилась с Фон Вандерстед.

Она переехала из другого города в трех часах езды от нас, потому что ее родители получили хорошую работу на Фабрике [13].

Она была богатой и симпатичной.

И ее тоже травили, и над ней издевались.

Как я и говорила… Крысы.

Мне захотелось стать ее подругой. Может, потому, что мне хотелось быть такой, как она, или иметь те вещи, которые были у нее, или одеваться, как она. Я никогда раньше не подходила ни к кому так, как я подошла к Фон, а когда все-таки подошла, поняла, что мы станем подругами.

Иногда двое людей, которые являются полными противоположностями друг друга или находятся далеко друг от друга, оказываются связанными невидимой нитью. Этого не видит никто, кроме людей внутри этого узла. Этот узел очень трудно разорвать, и мы не стали этого делать. Мы позволили ему еще крепче связать нас, мы позволили ему сформировать нас, пока не переросли в новых людей. Тех, кто был лучше.

В кого-то типа Блю.

– Тебе нравятся мои волосы? – спросила я у Фон, которая в тот момент стояла у своего шкафчика в раздевалке и красила ногти в симпатичный розовый цвет. Ну, достаточно симпатичный. Мне никогда не нравился розовый.

Она подняла голову и посмотрела на меня большими карими глазами. Они в некотором роде напомнили мне мои собственные. У нее были черные волосы, гладко зачесанные назад в аккуратный хвост. Волосы были длинные, в отличие от моих, коротких и растрепанных.

– На самом деле мне они очень не нравятся, – невозмутимо заявила она. Я уже собиралась развернуться и уйти, но она схватила меня за запястье и развернула назад. – Но мы можем решить этот вопрос. Моя тетя парикмахер. Приходи после школы.

И я пришла. И на следующий день, и после него.

Мы с Фон садились рядом за обедом, мы вместе ужинали, она стала для меня всем.

Это может показаться трагичным, но, когда у тебя ничего нет, люди, которым ты отдаешь себя, заполняют пустоту, то место, которое осталось раскуроченным и голым.

Фон меня восстановила. Ее тетя восстановила мои волосы. Я сама чинила сломленные куски себя.

Но сломленные куски остаются всегда, в особенности если сидят у тебя прямо под кожей. Они выглядели как плоть, ощущались как плоть. Осколки стали мягкими. Стекло стало гладким.

Боль стала счастьем. Счастье стало болью.

Боль стала уютной, и этот уют был блаженством.

Четвертый курс,

четвертая неделя – настоящее время

– Я не буду с ним больше разговаривать, – заявила я, маленькими глотками попивая из бокала розовое просекко. – Никогда больше.

– У тебя с ним общие занятия, – напомнил Картер.

– Две раза в неделю, Блю, – добавила Фон.

Мы сидели в кабинке на обтянутых кожей диванчиках в задней части ресторана с фьюжн-кухней [14] «Теладела». Фон настояла, чтобы мы ее попробовали, и не принимала никаких возражений.

Я закатила глаза.

– И что? – спросила я.

– Еще раз повтори, что он такого сделал. – Картер схватил свою кружку с пивом и критически смотрел на меня. Или, может, это было сочувствие. Я никогда не могла их отличить.

Если честно, мне не хотелось вспоминать события прошлой недели. Они меня смущали. Мне было неловко.

Как Джейс посмел со мной так разговаривать? Что я ему сделала? Я говорила комплименты, высказывалась прямо, действовала решительно. Мои намерения были кристально чисты.

Я подготовила идеальную историю. Я все сделала правильно. Тем не менее он вел себя холодно и сдержанно. «Я не заметил», – заявил он, когда я извинилась за то, что не написала ему ни одного сообщения.

Он совсем обо мне не думал.

– Я действую ему на нервы, и теперь он не хочет иметь со мной никаких дел. – Я пожалела, что произнесла это вслух. Если что-то говоришь вслух, то это становится очень реальным.

Фон прищурилась и теперь смотрела на меня, как Картер.

– С чего бы ему тебя ненавидеть? Ты милейший человек.

– Так далеко я бы не заходил, – ухмыльнулся Картер. Я знала, что он так говорит из любви ко мне. По крайней мере, я так думала.

Мы все рассмеялись, но это не ослабило моей озабоченности. Мне чего-то не хватает? А я ему вообще понравилась, для начала? О боже, все это было у меня в голове, не правда ли?

– Народ, я не хочу ставить себя в неловкое положение. Вероятно, я вела себя слишком дерзко.

Я поняла, что говорю бессвязно, но не могла остановиться. Мне хотелось, чтобы кто-то выслушал мои самые потаенные мысли. Я больше не могла оставаться с ними одна.

– Мне следует побольше молчать? Вести себя потише? Мне следует выбрать другой подход?

– Вау, вау, вау, Блю… – Картер склонился ко мне и положил руку поверх моей. Моя рука тряслась. Я сама тряслась. – Чего тебя сейчас так понесло?

По ощущениям эти слова напоминали пощечину.

– Ничего меня не понесло.

– Ты немного завелась, моя маленькая. – Фон взяла мою другую руку в свою. – Почему ты всегда ожидаешь самое худшее?

До того, как я успела ответить, снова заговорил Картер:

– Ты проецируешь, Блю. Ты видишь то, что хочешь видеть.

– Зачем мне, черт побери, хотеть, чтобы меня отвергли, Картер?

– Я не думаю, что ты этого хочешь. Я думаю… – Он посмотрел на Фон. – Я думаю, что согласен с ней. У тебя был печальный опыт, целая цепь дерьмовых событий одно за другим, поэтому ты не ожидаешь, что в этом случае все сложится по-другому.

– Нет, сложится.

– Вот видишь! – Фон ущипнула меня за запястье. – Видишь?

У меня горели щеки. Может, я на самом деле проецировала. Может, я на самом деле видела то, что хотела видеть. Но как мой несчастный, маленький мозг мог сделать это со мной? Я хотела только, чтобы меня любили.

Я заслужила это. Мир мне кое-что должен.

– Что мне делать? – спросила я. Прозвучало, как отчаяние. Я умоляла дать мне совет, подсказать выход. – Отказаться от него?

– Почему этот парень так тебе нужен, Блю? – спросил Картер. – Ты с ним знакома всего месяц.

Очень хороший вопрос, черт побери.

Я в уме составила список за и против в тот день, когда впервые его увидела, и снова после кофе. Если честно, то против было больше, чем за. Желание кого-то завоевать давило все остальное. Так было всегда.

Я продекламировала этот список вслух, при этом мои друзья смотрели на меня с отвисшими челюстями.

– Ты ничего о нем не знаешь, – заявил Картер, качая головой. – И дело даже не в нем, Блю.

– Ты о чем говоришь?

– Эй, простите! – Фон подозвала нашего официанта. Он тут же встрепенулся. Фон была роскошной женщиной. Я сама понимала, что возможность говорить с ней можно считать привилегией.

– Можно еще один бокал просекко? Будьте добры. О, и еще две рюмки водки.

Он кивнул и постучал себя по виску, словно таким образом пытался запомнить ее заказ. Скорее, он запомнит ее.

Мое выражение лица стало кислым.

– Мне даже не нравится водка.

– Это не для тебя, моя маленькая. – Фон посмотрела на Картера. – Если мы собираемся слушать эту безумную историю о том, как тебе понравился парень, у которого нет ни малейшего потенциала, то нам нужно о себе позаботиться, пусть хотя бы таким образом.

– Нет ни малейшего потенциала? – переспросила я, но знала, что она имела в виду. Я хотела, чтобы она это объяснила. Разговоры меня ни к чему не привели, совершенно точно. Никто меня не понимал.

Она постучала своими ярко-голубыми акриловыми ногтями по белой скатерти, которой был накрыт стол, и откашлялась.

– С тех пор как мы с тобой познакомились, Блю, я поняла три важные составляющие твоей личности.

– Так, началось, – застонала я, хотя сама на это напросилась.

– Во-первых, ты дикая, наглая и безжалостная.

– Я…

– Микрофон у меня. Не перебивай.

Она помахала пальцем перед носом у Картера, которому, судя по виду, было забавно. Он выглядел почти обалдевшим. Потерявшим голову? Он на меня так никогда не смотрел.

– Во-вторых, ты смелая и импульсивная, ты также самая добрая и самая щедрая девушка, которую я когда-либо знала. Ты не умеешь скрывать свои чувства. Больше всего ты ценишь любовь, даже в ее отсутствие.

«Даже в ее отсутствие».

– В-третьих… – Ей было трудно встретиться со мной взглядом. Я знала, что за этим последует.

– Ты многое потеряла. Ты занижаешь значимость своей боли. Ты ведешь себя так, будто ее нет, будто она не является частью тебя, когда она на самом деле стала тобой.

Напитки принесли на серебряном подносике, нарушив ауру, которую Фон создала вокруг нашего стола. Я не могла отвести от нее взгляд. Она не могла отвести взгляд от меня.

К этому времени мы дружили с Фон уже десять лет. Она видела, в какие отношения я вступала, мои случайные связи, токсичность отношений, которую я принимала, потому что не знала ничего другого. Нормальной жизни дома у меня не было (и нет до сих пор), все от меня отворачивались. А в голове у меня было еще хуже.

После окончания средней школы я убедила маму взять десять тысяч из траст-фонда, который отец оставил мне. Он говорил маме, чтобы снимала деньги только после того, как я получу высшее образование, но ее больше волновало то, как бы сделать так, чтобы я ей не мешала и не попадалась на глаза.

В тот день она нарушила обещание. Своему мужу, себе, мне.

Я попросила ее нарушить это обещание.

Я думаю, что мы были двумя сторонами одной монеты – потускневшими, проржавевшими и разбитыми.

Наверное, я больше походила на свою мать, чем думала.

Мы с Фон взяли годичный перерыв. Полгода мы путешествовали по Австралии, трахались с какими-то парнями, целовались с какими-то девчонками, пили отвратительное пиво, за которое платили серфингисты, и пытались плавать с аквалангом. Ключевое слово здесь – пытались.

Когда мы вернулись, то обе устроились на работу в мини-маркеты. Они располагались очень удобно, всего в пяти минутах ходьбы, поэтому каждый день в обеденный перерыв мы ходили в ресторан быстрого питания «Сабвей». Каждый день мы брали что-то новенькое, но дни проходили одинаково.

– Нам нужно вернуться к учебе, – однажды сказала мне Фон, жуя ассорти из холодных нарезок.

– Согласна. – Я ела то же самое. Я всегда ее копировала. Она была лучше меня.

– Йоркский университет? – предложила она. – Расположен он достаточно близко. Это, конечно, не Университет Торонто, но сойдет.

Он не входил в список лучших университетов, нет, но она была права. Что угодно – только бы это помогло мне продвинуться в жизни. Я застряла. От плохих привычек никак не избавиться. Они усиливаются, мучают и терзают и доводят до бешенства. Нужно было что-то менять.

При этом я не понимала, что меняться нужно мне.

– Блю, возвращайся на землю. – Картер щелкнул пальцами у меня перед лицом, возвращая меня в настоящее.

– Я не хотела тебя обидеть, – тихо сказала Фон. – Если обидела, то непреднамеренно. Я просто…

– Ты меня не обидела.

Врунья. Меня обижало все.

Неприятие.

Осуждение.

Слова.

Действия.

Мое прошлое.

Мое настоящее.

Я сама.

– Так как мне двигаться вперед? – Я почти забыла о том, что мы говорили про Джейса.

– Откажись от всех ожиданий. – Картер пододвинул ко мне бокал с просекко. – Вместо того чтобы пытаться его завоевать, узнай его. Затем через две недели представь нам причины, почему он тебе нравится, – что-то не только на поверхностном уровне.

Я схватила бокал за ножку и осушила одним глотком. Узнавание кого-то связано с целым списком требований. Когда мы пили кофе, я на самом деле не хотела его узнавать, если быть честной.

Джейс вызывал эйфорию.

Мне хотелось наслаждаться этим чувством как можно дольше. Я всегда так делала. Со всеми.

Мне было плевать на его любимый фильм и на значение его татуировок. Я хотела, чтобы он увидел: мне не все равно, даже если я и не была искренней.

Узнавание кого-то сопровождается уязвимостью, и не только с его стороны, но и с моей. Была ли я готова к этому? Я вообще этого хотела?

Картер сжал мои пальцы.

– Гарантирую: он тебе не нравится, Блю. Тебе нравится то, что он собой представляет.

– А что он собой представляет?

Он устало вздохнул.

– Вызов.

Четвертый курс,

четвертая неделя – настоящее время

Блю сегодня пришла рано.

Она бросила на меня взгляд в ту секунду, когда я зашел в аудиторию, и выглядела она необычно.

За последние четыре недели я обратил внимание на то, как хорошо она одевается. Вообще странно акцентироваться на чужой одежде, и в особенности – на ее, ведь в первые две недели я почти не обращал внимания на эту девушку. Но после кофе я начал складывать кусочки картинки-загадки – той загадки, которая звалась Блю Хендерсон.

Она всегда носила распущенные волосы, которые ниспадали темными волнами. Она надевала кружевные колготки, по большей части черные. Мне хотелось бы, чтобы она не использовала пурпурные тени: из-за них ее глаза выглядели усталыми.

Однако сегодня она выглядела более уставшей, чем когда-либо раньше.

Я решил сесть рядом с ней.

– Доброе утро, Блю.

Ее голова лежала на письменном столе. Она повернулась ко мне, едва ее приподняв. Блю отметила мое присутствие и опять вернулась в то же положение.

– Вчера долго засиделась? – поинтересовался я, доставая свой «Макбук».

Она закрывала лицо руками, но кивнула и снова обратила на меня внимание. Карие глаза выглядывали из-под рукава, на губах играла легкая улыбка.

Это ощущалось как победа.

– Ходила в ресторан, – пояснила она, затем зевнула. – Выпила слишком много бокалов просекко.

У меня загорелись щеки. Я понял, как мало знаю про ее друзей, ее круг общения. У нее есть парень? Она с кем-то встречается? Почему эта мысль меня волнует?

Я решил спросить:

– Ходила на свидание?

Теперь она прямо встретилась со мной глазами, они блестели и налились кровью. Возможно, она до сих пор оставалась слегка пьяна, хотя я так не думал.

– Не на свидание, – выдала она короткий простой ответ, не предоставив никаких дополнительных объяснений.

Если не свидание, то случайная связь. Если не случайная связь, то просто встреча и знакомство. Если не я, то кто? С кем она была?

Я отвернулся до того, как задал еще какие-то вопросы. Она не моя проблема. Она едва ли кто-либо для меня. В лучшем случае мы просто знакомые, случайные люди, которые знают друг друга, потому что оказались вместе в учебном заведении.

Случайные знакомые, которые, по ощущениям, совсем не незнакомцы.

– Так, класс, сегодня я для начала хочу разделить вас на пары. – Профессор Флауэрс включила проектор и ослабила серебристый галстук у себя на шее. – Выберите себе партнера и ответьте на один из четырех вопросов на экране.

Несколько девушек посмотрели на меня. Каждый раз, когда это случалось, у меня резко повышался уровень серотонина, и серотонин разлетался по моему телу.

Я был привлекательным. Я был симпатичным. Я стал всем, кем хотел стать. Я очень напряженно работал для этого – над лицом, телом, надо всем. Ушли те дни, когда Джейс Боланд был худым и тщедушным и напоминал прутик.

До того, как я успел открыть рот, Блю шлепнула ладонью по моему письменному столу, словно пробудившись ото сна и подняв тело.

Она произнесла слово.

Одно слово, из-за которого получилась перегрузка серотонина.

Одно слово, которое никогда никто не говорил мне на протяжении всей моей жизни. Слово, которое я страшно хотел услышать. Слово, которого не существовало в моих ушах.

– Мой.

Четвертый курс,

четвертая неделя – настоящее время

– Мой.

Его пальцы находились так близко от моей руки, так близко… Если бы я совсем чуть-чуть вытянула свой мизинец, то коснулась бы им его большого пальца.

– Хорошо, – кивнул он.

Я победила.

Девчонка из соседнего двора явно погрустнела. Вероятно, она надеялась стать его партнершей – я понятия не имела, в каком иллюзорном мире она живет, черт ее побери.

– Какой вопрос ты хочешь взять? – спросил Джейс, открывая «Гугл Документы». – Я думаю, номер два. Он самый простой, если ты читала заданное.

Упс.

Он склонил голову набок и прищурился.

– Ты готовилась к занятиям, Блю?

Наверное, меня поймали с поличным. Я признаю свое поражение.

– Слишком много бокалов…

– Просекко. Понял, – бросил он, в последний раз взглянув на проектор перед тем, как начать печатать.

– Знаешь ли, я могу помочь. – Я склонилась поближе, перечитывая вопрос. – Я раньше читала Креншоу [15].

– Но сейчас-то дело не в том, что было раньше.

– Почему ты грубишь?

Этот вопрос выскользнул у меня изо рта, но я об этом не жалела. Джейс вел себя как козел, и его нужно было поставить на место.

Он засмеялся, ну, скорее, фыркнул. Это было очень снисходительно.

– Ты попросилась ко мне в пару, но не готовилась к занятиям. Ты ожидаешь, что я сделаю всю работу?

Пошел бы. Этот. Парень…

Пока Джейс печатал, я молча сидела, скрестив руки и анализируя ситуацию. Самое простое, что я могла сделать, – это не смотреть на него. Может, он и был прав, но это можно было сказать по-другому, повежливее. Мне нравятся прямые люди, черт побери, я сама такая.

Прямая, но не резкая.

Есть разница.

Прошло десять напряженных минут, во время которых ничего не происходило. Затем профессор Флауэрс хлопнула своими сухими костлявыми ладонями и начала задавать вопросы парам.

Я то включалась, то выключалась, пока дело не дошло до девчонки из соседнего двора. У нее был успокаивающий голос, как у ангела или священника. Каким бы гребаным образом на это ни взглянуть, она казалась невинной.

Мужчины любят невинных девушек.

Они получают удовольствие от странных вещей. Например, лишение кого-то девственности считается главным трофеем, они ставят такую цель, а если тебя кто-то уже касался, то ты в некотором роде гребаная шлюха.

Наблюдение за ней доводило меня до белого каления. У нее были идеальные кисти рук, симметричное лицо, она была миниатюрной и хрупкой, как стеклянное зеркало.

В некотором роде, возможно, мы с ней были одинаковыми.

Ломкими.

– Итак, Блю и Джейс. – Профессор Флауэрс обратила внимание на нас. – Какой вопрос вы выбрали?

– Вопрос номер два, – ответил Джейс. За себя, не за меня.

– И что вы скажете по поводу прочитанных работ Креншоу?

Джейс начал что-то говорить, но мне хотелось зашить его идеальный гребаный рот ниткой с иголкой.

И именно это я и сделала.

– Креншоу писал о расовой дискриминации, – заговорила я, пресекая любые комментарии сидевшего рядом со мной парня. – Белые мужчины все еще имеют привилегии и власть и давят этим на женщин, изображая их неспособными и недостойными из-за цвета их кожи. Из-за этого женщинам трудно обрести собственную идентичность, они опасаются, что их будут судить.

В отличие от того, что считал Джейс, я была готова к занятию. Два года назад я училась у профессора Вентворта. Я ничего не забыла.

Я никогда не забываю.

– Прекрасный анализ, Блю.

Профессор Флауэрс быстро перешла дальше, не обратив внимания на Джейса.

Оставшуюся часть занятия я тоже не обращала.

Первый курс,

Йоркский университет – три года назад

– Не могу поверить, что мы здесь, малыш.

Райли сидела на моей односпальной кровати в общежитии и пролистывала наш выпускной альбом, который мы получили после окончания средней школы.

– О боже! – взвизгнула она, тряся головой.

Я бросил взгляд на ее сиськи, затем на лицо.

– В чем дело?

– Моя помада все еще не сошла с бумаги. Видишь? – Она показала на контур ее губ, которые она тогда прижала к листу под своей подписью.

Я решил сам ее поцеловать, это перешло в минет, я стал возбуждать ее пальцами, и занимались мы этим до того, как появился мой сосед Брайс, с которым мы жили в одной комнате.

Если он и заподозрил, чем мы тут занимались, то не показал этого. Я пересекся с ним на установочной лекции. Он был спокойным парнем, держался особняком и в некоторой степени напоминал мне Макса.

В некоторой степени он напоминал мне меня самого до того, как я из неудачника стал сердцеедом.

– Он у тебя такой большой, – прошептала Райли мне в ухо перед тем, как выйти из комнаты.

«Я знаю», – подумал я. Я знаю.

– Привет, чувак, – обратился я к Брайсу, который устроился за своим письменным столом, уже достал учебник и раскрыл его на странице с текстом.

Он кивнул мне. И все.

Я подошел к нему и заглянул через плечо. Я почувствовал, как он напрягся.

– Это для каких занятий?

– Для вводного. – Он подчеркнул несколько строк, что-то нацарапал на полях и повыше приподнял очки. – У нас опрос на следующей неделе.

– Да, – сказал я, отходя от письменного стола. – Но это проблема для следующей недели.

– Не следует так начинать учебу в университете, – посоветовал он.

Это был удар в живот.

Я помнил, как то же самое сказал Моррису в первый год учебы в старших классах средней школы, когда он выпил семь рюмок на вечеринке «Канун лета».

Я помнил, как то же самое мне сказал Уилл, когда я пошел по стопам Морриса.

По какой-то причине это предложение задело меня за живое, и я погрузился в учебники и футбол. Они стали моими приоритетами.

Футбол.

Учеба.

Райли.

Больше ничто не имело значения. У меня было туннельное зрение [16], если речь шла о тех вещах, которые я хотел. А вещи, которые я хотел, знали, что я их хочу.

Однажды вечером, когда я готовился к экзамену, пришла Райли. Она надела сексуальное нижнее белье, которое продемонстрировала мне, распахнув тренчкот, как делают девушки в фильмах. Она не знала, что Брайс помогает мне подготовиться. Слава Богу, она не сняла пальто, но разозлилась по какой-то причине, которую я объяснить не мог.

– Ты теперь постоянно занимаешься, – пожаловалась она. – Я тебя совсем не вижу.

– Я все время тебя вижу.

Это не было ложью. Она приходила по крайней мере четыре раза в неделю.

– Я имела в виду, что ты не видишься со мной. Посмотри на меня! – Она бросила взгляд на Брайса. – Этот ботаник постоянно здесь.

Я убрал с колен учебник и вывел ее в коридор.

– Это было невежливо, Райли. Он на самом деле мне помогает.

– С чем?

– С подготовкой к занятиям. Я каждый день тренируюсь. Вскоре будет турнир, на который приезжает скаут из Академии. Мне нужен средний балл успеваемости, чтобы получить стипендию.

Она закатила глаза, запыхтела от раздражения.

– Знаешь ли, я просто по тебе скучаю.

Мы целовались в кладовке полчаса, пока наши губы не покраснели и не начали болеть.

– Я тебя люблю, – сказал я. Тогда я на самом деле имел это в виду.

– Я тоже люблю тебя, Джейс, – ответила она мне.

Через две недели она удивила меня, принеся билеты на Фестиваль электронной танцевальной музыки.

Через две с половиной недели она забрала у меня билеты. Сказала, что ей нужно продать их, чтобы получить наличные, которых на что-то не хватало.

Через три недели я узнал из ее «Снэпчата», что она не продала билеты и на этом фестивале сидела на плечах у какого-то парня.

После того как она разбила мне сердце, не сказав о том, что собирается это сделать, последовала целая серия «Прости» в текстовых сообщениях.

Никакого предупреждения.

Просто эгоистичные поступки эгоистичной девушки.

Девушки, которая могла врать, что любила меня.

Через четыре недели скаут из Академии наблюдал за самой худшей игрой в моей жизни.

Через месяц все мои мечты о карьере в футболе разбились навсегда.

И все потому, что я влюбился.

Четвертый курс,

пятая неделя – настоящее время

– Мама! – крикнула я. – Я дома.

Это была чистая театральщина – вот так кричать. Я делала это каждый раз, когда открывала входную дверь и заходила в дом, прекрасно зная, что мать или лежит в отключке у себя в спальне, или слишком пьяна, чтобы обратить на меня внимание.

– Мама, я забрала почту, – сказала я, размахивая каталогом из бакалейной лавки и счетом по кредитной карте. И снова это была театральщина.

– За что мне нужно платить на этот раз? – спросила мать, выходя из ванной с растрепанными черными волосами. Ее пошатывало. – У меня сегодня выходной.

Она заявила это, словно я спрашивала. Я уже давно прекратила спрашивать.

– За твою MasterCard. – Я заметила тарелку с супом рядом с мойкой. Мама любила ставить туда посуду, чтобы я знала: ее надо помыть, а она сама не хотела этого делать.

По крайней мере, она сегодня ела.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, одновременно делая глоток какой-то коричневой жидкости из бутылки «Дасани» [17].

– Я уже заплатила.

– В таком случае тебе, возможно, следует подумать о том, чтобы перейти на электронные счета, а не те, которые приходят обычной почтой. – Двигаясь как автомат, я взяла остатки супа и вылила их вон. – Так лучше для окружающей среды.

– Какая ты благородная, – пробормотала она, плюхаясь на диван.

Я просто пожала плечами, хотя знала, что она на меня не смотрит. Мама никогда на самом деле не смотрела на меня, она глядела словно сквозь меня, и она была единственным человеком, внимания которого я не требовала.

Я знала, что никогда его не получу.

– Чуть позже я пойду погулять с Фон.

«Нетфликс» был включен на полную мощность, показывали какое-то реалити-шоу, которое я никогда раньше не видела. Я удивилась, что мать вообще услышала мой голос.

– Наслаждайся.

Она никогда не спрашивала, чем я занимаюсь, но я все равно ей говорила. Так я чувствовала, что у меня на самом деле есть кто-то из родителей, с кем я могу разговаривать.

– Может, мы будем нюхать кокаин с чехла для телефона. – Я поставила тарелку в посудомоечную машину и включила ее. – Или психоделики.

Мать никак на это не отреагировала.

– Может, было бы забавно попробовать героин, – добавила я, присаживаясь на двухместный диванчик напротив мамы.

Она не встречалась со мной глазами, когда произнесла:

– Только не пей.

И тогда она рассмеялась. Она смеялась так, словно кто-то перышком щекотал ей ребра.

Через пять минут она заснула, а я смотрела на нее. Изучающе осматривала ее угловатое лицо, впалые щеки, морщины на лбу, которые не разглаживались, даже когда она отдыхала.

Моя мать когда-то была красавицей. Я не сказала бы, что она стала ужасной уродкой сейчас. Возможно, все дело в том яде, который разъедал ее изнутри, но черты ее лица изменились так сильно, что в это было трудно поверить.

Я не могла не думать о том, не стану ли я такой же, если покачусь вниз по той же дорожке, если выйду замуж за алкоголика? Стану ли я заводить детей от алкоголика? Станут ли эти дети потакать своим желаниям, бороться с которыми я не смогу?

Моя мать хотела для меня такой жизни? Для себя?

Я обвела взглядом комнату. Мать спала на обтянутом вельветом диване, который нам оставил отец. Отец оставил нам все, потому что он оставил нас.

«Еще семь месяцев, – повторяла я как гребаную мантру. – Еще семь месяцев, и я свалю отсюда».

Через несколько часов я красила ногти, а Фон вошла ко мне в комнату и плотно закрыла за собой дверь.

– Нора спит на диване, – сообщила она, ставя сумочку на туалетный столик.

– Да, я знаю. – Я вытянула руку вперед, чтобы полюбоваться своими красными ногтями. – Я оставила ее там.

– По крайней мере, она не на полу.

«По крайней мере».

– Ты все еще не отправила сообщение Джейсу?

Его имя по ощущениям напоминало грязь у меня на языке.

– Джейсу есть чем заняться, и эти вещи ему гораздо интереснее. Например, наводить порядок в моей жизни.

Фон закатила глаза, промокнула ацетоном срезанную под углом кисточку и схватила мой указательный палец.

– Что-то у тебя больно много драматизма.

Я позволила ей очистить мои кутикулы, пока она говорила.

– Он обратил внимание на то, что ты не готовилась к занятиям. Почему ты так злишься?

– Потому что мне не нравится, как он со мной разговаривает – будто он меня знает.

– Блю, может, у него был тяжелый день.

Я вырвала у нее свою руку.

– Почему ты так его защищаешь?

– Я не защищаю его, но ты считаешь негодяями всех людей, если они не чрезвычайно милы по отношению к тебе. – Она надавила на дозатор лосьона для рук и выдавила немного себе на ладони. – Не все вокруг враги, не все хотят тебя достать.

Я позволила ей втереть лосьон мне в пальцы, раздумывая о собственных мыслях. Если я толком не узнаю Джейса, то никогда не смогу понять его настроения, давайте скажем: не смогу понять, что он не в настроении. Я никогда не узнаю, грустит ли он или счастлив, или хочет поговорить, или страстно желает тишины и быть оставленным в покое. Я буду только предполагать. Я всегда предполагала.

– Мне пригласить Джейса куда-нибудь сходить сегодня вечером? – спросила я, ожидая «нет», надеясь на «да».

Фон несколько раз кивнула и вручила мне мой телефон.

– Это вообще вопрос?

– Боже, не могу поверить, что я это делаю. – Я открыла список контактов и выбрала его имя. – Никогда раньше не писала ему сообщений.

– Он просто еще один парень, Блю. Не думай слишком много об этом.

19:03 – Блю: Догадайся, кто это?

19:07 – Джейс Боланд: Человек-паук???

Я закатила глаза и показала Фон текст. Мне очень не понравилось, что она улыбается. Мне не нравилось, что я сама сдерживаю улыбку.

19:12 – Блю: Серьезно?

19:13 – Джейс Боланд: Ты предложила догадаться…

19:15 – Блю: Ты несносный.

19:18 – Джейс Боланд: Ха-ха. В чем дело, Блю?

Не знаю, почему я после этого почувствовала бабочек в животе. Он сразу понял, кто ему написал, и поэтому я подумала, что он, наверное, ждал сообщения от меня. Наш конфликт на прошлой неделе почти разрешился; обид не осталось. Мне это нравилось.

– Он очень быстро ответил, – заметила Фон, заглядывая мне через плечо. – Он совершенно точно тебя не ненавидит.

Вернулась моя уверенность в себе.

– Кто может меня ненавидеть?

19:22 – Блю: Пошли сегодня с нами.

19:28 – Джейс Боланд: С нами?

19:29 – Блю: Моей подругой Фон и мной.

Пошли. Пожалуйста.

19:30 – Джейс Боланд: Приглашаешь

в последний момент.

Я почувствовала разочарование, оно заполнило мое сердце. Я показала текст Фон.

– Подожди, он печатает! – воскликнула она.

19:32 – Джейс Боланд: Пришли адрес. Буду.

Четвертый курс,

пятая неделя – настоящее время

– Ты не останешься на ужин? – спросила мама, доставая жаркое из духовки.

Я потер мочку уха, проверяя, хорошо ли закреплена сережка с крестом.

– У меня планы на сегодняшний вечер.

Когда мне написала Блю, я почувствовал странный прилив возбуждения. После того как она, можно сказать, подвинула меня во время занятий, мне почти хотелось еще поэкспериментировать, разобраться с таким отношением. Можете назвать меня плохим парнем, но меня приводила в возбуждение игра с огнем. Мне хотелось разбудить спящего медведя!

Гребаная Блю. Я никогда не сомневался в ее интеллекте. Это стало очевидно в первый день семинара, когда ее вызвала профессор Грейнджер. Я реально чувствовал раздражение, вначале.

Я терпеть не мог, когда меня использовали. При других обстоятельствах и если бы она не была Блю Хендерсон, эта злость заставила бы меня полностью закрыться. Но она не готовилась к занятию. Тем не менее она затмила меня.

Я впервые не психовал из-за этого.

Часть меня ждала сообщения от Блю, часть меня, которую я еще полностью не понимал. И я знал: если не пойду, то никогда не разберусь с чувством, которое испытываю рядом с ней.

– Какие планы? Ты встречаешься с братьями в «Дикс»?

«В “Дикс”?»

– Они собираются в бар?

– Да. – Казалось, что мама в замешательстве. Она сняла рукавицы-прихватки и положила их на разделочный стол. – Смотреть Кубок мира.

У меня все опустилось внутри.

Меня они не приглашали.

– О, я не стала бы обижаться, Джейс. Тут нет ничего личного. Они просто…

– Что – «они просто»? – рявкнул я, глядя маме прямо в глаза. – Старше? Более зрелые?

До того, как она успела что-то сказать, я схватил запасные ключи от машины и почувствовал небольшое удовлетворение.

«Видите: я умею водить машину. Я, черт побери, умею водить машину. И я достаточно взрослый, чтобы садиться за руль».

– Куда ты собрался? – спросила мама из столовой.

Стоило мне открыть входную дверь, как вошел отец с портфелем в одной руке и термосом в другой.

– Привет, малыш, – поздоровался он.

Малыш. Малыш.

Малыш.

Малыш. Малыш. Малыш.

– Ради всего святого! – рявкнул я, захлопывая дверь у себя за спиной.

Я слышал шум в доме, но, по правде говоря, мне было плевать. Разворачивая «Хонду», я почувствовал, как вибрирует телефон: пришло сообщение от Блю.

20:15 – Блю Хендерсон: Когда ты появишься?

Я, сжимая руль, повернул налево, в направлении бара «Дикс», стер сообщение и выдохнул с нарастающим раздражением.

«Прости, Блю. Тебе придется подождать».

Скотт, Уилл и Бакстер сидели у барной стойки. Между ними стоял графин с пивом, наполовину пустой. Они смеялись.

Они смеялись без меня.

– Джейс? – Первым меня заметил Скотт. Он был шокирован.

Он притянул меня к своему боку и похлопал по барному табурету рядом с собой.

– Что ты здесь делаешь?

Я радостно уселся на табурет.

– Просто хотелось провести немного времени с моими братьями.

– Добро пожаловать, добро пожаловать. – Уилл, как и всегда, говорил снисходительно.

Бакстер что-то проорал телевизору и с силой шлепнул кружку на барную стойку. Мне он ничего не сказал.

Он не признал мое присутствие, и это было обычным делом.

Обычным делом было относиться ко мне как к призраку. Обычным делом было забывать о моем существовании.

– Как учеба? Я не видел тебя с лета. – Скотт на долю секунды оторвал глаза от экрана, чтобы обратиться ко мне.

Он не знал, как много для меня это значит. Очень много!

– Когда ты получаешь диплом? – задал он еще один вопрос. Мое сердце наполнилось радостью.

– Можно мне пива? – Я кивнул на графин.

– О, черт побери, конечно. Джин! – Скотт позвал бармена, долговязого типа без мускулов. – Еще один стаканчик для моего брата!

Для моего брата.

Моего брата.

Черт побери, все правильно, я был его братом.

– Документы, пожалуйста, – потребовал бармен.

При других обстоятельствах я бы обозлился. Как уже злился сегодня, чуть раньше, когда мне напомнили про мой возраст, мою молодость, про то, как я отличаюсь от своих братьев.

Но Скотт признал, что я его брат.

Я достал водительское удостоверение и улыбнулся, с радостью показывая бармену, что мне уже можно спиртное. Годен по возрасту!

Я вписываюсь.

Мы пили и болтали весь вечер. Весь вечер я испытывал чувство удовлетворения. Я думал о Блю, но по большей части потому, что мой телефон продолжал вибрировать в заднем кармане джинсов.

Я ни разу к нему не прикоснулся.

Если бы я мог чувствовать себя всегда вот так – что я вписываюсь в круг людей, которые больше всего для меня значат…

Я вообще больше никогда не стал бы проверять свой телефон.

Четвертый курс,

пятая неделя – настоящее время

– Он не придет, Фон.

В мире нет слова для описания эмоции, которую я испытывала. Гнев – слишком слабо, ярость – слишком сильно. Я была… я была…

Я была обижена. Мне было больно!

– Мне очень жаль, моя маленькая. Он – козел.

Фон жестом подозвала бармена и заказала нам по рюмке чего-то крепкого. Я не знала чего. Мне было плевать.

Когда принесли спиртное, я осушила обе рюмки одним глотком. Я все еще не чувствовала вкус.

– По крайней мере, теперь ты знаешь, правильно? Ты ничего не ждешь… – Фон пыталась меня успокоить, но мы находись в «Плей», одном из лучших ночных клубов в городе.

Меня не требовалось успокаивать.

Мне требовалось отвлечься.

– Потанцуй со мной, Фон! – закричала я, перекрикивая громкую музыку, и потащила ее на разноцветный пол.

Первый мужчина, на которого я обратила внимание – который обратил внимание на меня, – был высоким и темноволосым. В районе подмышек бросались в глаза полукруглые пятна пота – промокла его серая футболка. В руках он держал два стакана. «Вероятно, один из них для меня».

– Они не накачаны снотворным? – пошутила я, беря один стакан. Я предположила, что это водка с клюквой.

Я не услышала, что он ответил. Мне это и не требовалось. Осушив свой стакан, он подошел ко мне сзади и стал синхронно повторять мои движения.

Фон держала меня за руки, покачиваясь своим миниатюрным телом в такт музыке. Мужик сзади схватил ладонями мою грудь, когда я топталась на месте.

Вечер продолжался, мигали огни. Я думала о правильных вещах.

Выпивка.

Удовольствие.

Желание.

Никакого Джейса.

Никакого гребаного Джейса.

– Я могу принести тебе еще стаканчик? – спросил мужчина у меня за спиной, его горячее дыхание ласкало мне ухо.

– Пожалуйста.

Когда он ушел, я схватила Фон за запястье и потянула ее в дамскую комнату. «Боже, я же сегодня вечером все время ее дергаю и куда-то тащу».

– Не нужно так грубо, – заметила она, потирая руку, которую я только что сжимала.

– Этот парень милый? – спросила я, когда мои глаза приспосабливались к тусклому освещению в углу дамской комнаты.

– Кто?

– Тот, с которым я танцевала.

– М-м-м… – Фон явно колебалась. Почему она колебалась? – Нет, он не милый.

– Значит, он страшный.

– Я этого не говорила, Блю.

– А вполне могла бы сказать! – рявкнула я. – Какое гребаное дерьмо… Гребаное дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо. Я не могу в это поверить. Я связалась с неудачником!

– Ты его не целовала?

Целовала ли я его. Погодите-ка… Целовала?

– Не думаю, что ты его целовала… – заявила Фон, оглядываясь, как заблудившийся олененок.

– Мы в туалете! – огрызнулась я. Я не понимала, почему она ведет себя как дура.

– А то я не знаю! Я разве спрашивала, где мы находимся? Почему ты ругаешься со мной?

Я не знала.

– Я не знаю. Прости. – Я стала мерить шагами выложенный белыми плитками пол. – Прости, Фон. Мои эмоции вышли из-под контроля.

– Все из-за Джейса?

Да. Но я отказывалась произносить это вслух.

– Знаешь, ты можешь об этом говорить.

Она склонилась над раковиной, когда зашла какая-то девица. Скорее, ввалилась.

– Как-а-а-а-ая красива-а-а-ая… – заплетающимся голосом произнесла девица, показывая пальцем на Фон, затем на меня. Как обычно. Как и всегда.

Я проследила взглядом за тем, как она шла к одной из кабинок. Она закрыла за собой дверь, и ее начало рвать.

Я включила кран и побрызгала на лицо холодной водой. Плевать на тональный крем, тушь и помаду, которые начали отслаиваться и растекаться.

– Что ты делаешь? – У Фон округлились глаза, когда она подошла ко мне со спины. – Прекрати это.

– В клубе темно. Никто не может сказать, какая я уродливая подо всем этим.

– Блю, какого черта! Хватит! – Она потянулась к крану, выключила воду, развернула меня и заставила смотреть ей прямо в лицо. – Он всего лишь какой-то парень! Один из многих!

– Один парень, которому я не нравлюсь!

– Один парень из миллиона, которому ты понравилась бы, если бы дала ему шанс! Боже, Блю. – Она потерла лоб, опьянение уходило. – Я звоню Картеру, чтобы он нас забрал отсюда. Мы уходим.

Фон пошла к двери, набросив сумочку на плечо и прижав телефон к уху.

Я слышала, как за стеной она напористо и зло разговаривает с Картером, но лучшим вариантом мне показалось отключиться. И сосредотачиваться теперь я могла только на звуках, которые доносились из кабинки, где рвало пьяную девицу, которая назвала Фон красивой.

Не меня. Фон.

Почему он не пришел? Почему я ему не нравлюсь? Неужели я такая страшная? Неужели я так недостойна любви, что человек не видит мои хорошие стороны?

А у меня остались хоть какие-то хорошие стороны?

Я опустилась на грязный, отвратительный пол и почувствовала себя единой с ним. Мы были похожи, эти холодные плитки и я.

По нам шагают.

Мы грязные.

Мы существуем только для того, чтобы обеспечить людям легкий проход к своей цели.

– Пошли, Блю. Картер будет через десять минут. – Фон стояла передо мной, протягивая руки.

Я могла только смотреть на нее снизу вверх. На ее идеальное, словно вылепленное скульптором тело, ее тонкие пальцы, ее лицо, ограненное, как бриллиант.

– Почему я тебе нравлюсь? – Из уголка моего глаза выкатилась слезинка. Для разнообразия я не стала ее стирать.

– Давай не будем это обсуждать здесь.

– Если ты хочешь, чтобы я встала, то ответишь мне.

– Я тебя подниму, моя маленькая.

Она присела на корточки, но я отодвинулась подальше. Девица вышла из кабинки, но ничего не сказала, просто мыла руки.

Она смущалась.

Как и я.

– Ты не сможешь меня поднять. Я толстая.

– Ты не толстая, – заявила пьяная девица, глядя на меня в зеркале. Вот поэтому ей так и казалось. Зеркала искажают изображение.

Фон умоляла меня, теперь я это видела. Я заставляла ее страдать. Я создавала проблемы. Предполагалось, что в этот вечер мы будем развлекаться, но я все испортила. Из-за одного парня. Парня, которому я не нравилась.

Одного парня из миллиона, которому я должна была понравиться.

Первый курс,

Йоркский университет – три года назад

– Тебя продинамили?

– Ты зачем звонишь, Уилл? Решил меня опекать?

Я мерил шагами комнату в общежитии, считая минуты до появления Морриса, который должен был принести траву.

Как только он сообщил мне, что приедет в гости из Западного университета, я запрыгал от радости, как маленькая собачонка. Я никак не мог отвлечься, ничто в мире не могло избавить меня от непрестанной, настойчивой, ужасной, гребаной боли.

Не срабатывало ничто.

Не помогал никто.

– Эй, чувак, я пытаюсь поддержать моего маленького бра…

Я отключил связь и убрал гребаный телефон. И очень вовремя: как раз вошел Моррис.

– Джейс гребаный Боланд! – Он схватил меня за плечо и притянул к себе, чтобы обняться. – Сколько лет, сколько зим!

– Рад видеть тебя, Кумберленд.

Я колебался – спрашивать про траву или не спрашивать. Если честно, в эту минуту меня больше интересовала трава, чем он.

Он зашел в мою комнату, скинул ботинки.

– Где блондинка?

«Я не смогу сдержаться».

– Ты траву принес? – спросил я. После его вопроса это можно было сделать.

– Товар при мне.

Он достал небольшой прозрачный пакетик из заднего кармана и подбросил его вверх.

– Думаю, что здесь три сигаретки.

Было только две.

Гребаные две.

– Где третья?

Он тупо смотрел на меня, светлая челка лезла ему в глаза. В школе этого парня все любили, этого гребаного дурня.

Я боготворил его.

Ему следовало боготворить меня.

Порвав переднюю крестообразную связку, Моррис навсегда закончил с футболом. В отличие от меня, это был его собственный выбор. Меня из футбола выбросили.

Я был недостаточно хорош.

– О, проклятье, ха-ха. – Я дико завелся от его смеха. – Она у меня за ухом.

Гребаный придурок.

– Здесь можно курить?

Я уже начал, поднеся зажигалку к заранее скрученной сигаретке и вдыхая в легкие то, что должно было меня отвлечь.

Первые полчаса Моррис в деталях рассказывал про свою жизнь, хотя мне было плевать на все эти подробности. Он говорил, как учится по специальности «Криминология», про брюнеток, которых трахал, про то, как его богатая семья купила новую яхту.

Через некоторое время я включил музыку и плюхнулся на стул у письменного стола, поняв, что Моррис занял мою гребаную кровать и он тут гость.

– Вали с кровати, Кумберленд.

Он поднял руки, протестуя, но выполнил мою просьбу, смеясь себе под нос над чем-то, о чем я не собирался спрашивать.

Я не спрашивал ни о чем, ни об одной вещи, касавшейся Морриса Кумберленда, в течение двух часов.

– Итак, вы с Райли все еще вместе? – поинтересовался он, выпуская дым.

Я был спокоен, я был под кайфом, на седьмом небе от счастья. И тут он берет и спрашивает об этом.

– А что? Ты хочешь ее трахнуть?

Он изменился в лице.

– Э-э, нет, трахнуть, ха-ха.

Я не смотрел на него, когда снова заговорил:

– Все нормально. Она трахается с кем-то другим.

Если честно, я понятия не имел, чем занимается Райли. Прошло три недели с тех пор, как она меня обманула. Прошло две недели с тех пор, как скаут из Академии выбрал Мактавиша и Лондри вместо меня.

– Мне грустно это слышать. Когда это случилось? – Моррис пытался быть сентиментальным. Ему было плевать. Вероятно, завтра он напишет ей личное сообщение.

– Несколько недель назад, точно не помню. – Двадцать один день и шестнадцать часов назад.

Он пожал плечами и откашлялся в рукав фланелевой рубашки.

– Не беспокойся, Боланд. В море много рыбы.

Но я хотел одну.

Ту, которая не хотела меня.

Четвертый курс,

шестая неделя – настоящее время

Слава Богу, что есть неделя для выполнения домашних заданий.

Если бы мне пришлось встретиться с Джейсом в университете, я оторвала бы ему голову.

Пришло сообщение с извинениями: «Прости, что так получилось, Блю, – написал он сутки спустя. Может, и двадцать пять часов спустя. – Возникла семейная проблема».

Со своей стороны я напечатала длинный абзац, но решила, что лучше его не отправлять.

Мужчины плохо реагируют на отчаяние. Они реагируют на молчание.

Я послала дюжину роз Фон, затем сама поехала к ней с коробкой шоколадных конфет и покрытыми пушком персиками. «Я – лучший парень из всех».

Когда она открыла дверь, ее золотистый халат с блестками сиял, как солнце.

– Сколько раз тебе повторять? Я не ем шоколад. – Она ухмыльнулась, придерживая дверь ногой, чтобы дать мне пройти.

– А я ем.

Фон жила в кондоминиуме в центре города. Должна добавить, что эту квартиру ей купили родители, но она была хорошим человеком, и я ее за это не осуждала.

У двери для меня были приготовлены тапки: мягкие голубые шлепанцы с меховой опушкой, украшенные рисунком-улыбкой.

Я положила подарки на кухонный островок и отправилась в гостиную, а там с ногами забралась на оттоманку.

– Подарки мне не нужны. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты заслуживаешь большего, чем то, что заставляешь себя переживать.

Я смотрела, как она оглядывает конфеты и ощупывает упаковку с персиками так, словно это было живое существо.

– Они для того, чтобы есть, – объявила я, включая «Нетфликс».

– Я знаю, зачем они. – Она наконец сдалась и разорвала упаковку с покрытыми пушком персиками, достала парочку и присоединилась ко мне на оттоманке. – Почему ты должна меня так искушать?

– Кто-то должен.

Мы посмотрели пару серий «Острых Козырьков» перед тем, как у меня начали болеть яичники – так мне хотелось главного героя, а мои глаза все время бессознательно перемещались между экраном телевизора и телефоном.

Он не собирается писать мне. Я не ответила на его сообщение. Почему я продолжаю проверять телефон?

– Ты хочешь поговорить о том, что случилось на прошлой неделе? – спросила Фон, словно читая мои мысли. Это у нее хорошо получалось. Она беспокоилась обо мне.

Я так думаю.

– Разве мы уже недостаточно про это говорили? – У меня было ощущение, что мне не хватает дыхания, будто я использовала все резервы. – Я получила дерьмовые извинения от дерьмового парня.

– Это так, но ты все еще обижена.

– Нет.

– Нормально быть обиженной, нормально испытывать боль, Блю.

– Нет, ненормально. – Я склонилась вперед. – Я едва ли знаю этого парня, он меня игнорирует, а я устраиваю истерику? Как какая-то печальная девушка, порвавшая с женихом, которого знала двенадцать лет.

– Ну, если ты так ставишь вопрос… – поддразнила она меня, но мне было совсем невесело.

Я покачала головой.

– Это неприемлемо.

Ее смех развеял повисшее в воздухе напряжение.

– Боже мой, Блю, ты можешь хоть раз для разнообразия признать, что испытывала к кому-то чувства? Почему ты прямо не скажешь ему об этом? Не снимешь груз со своего сердца?

Я протянула руку, чтобы коснуться ее лба, затем ее щеки.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Может, тебе температуру измерить?

– Прекрати, я серьезно. – Она шлепнула меня по руке и откинулась назад на подушки. – Пообщайся с ним. У тебя с ним совпадают два курса на протяжении всего этого учебного года. Что ты собираешься делать? Избегать его?

– Да.

– Нет, Блю, нет. Напиши ему и спроси, что там случилось у него в семье. Напиши и спроси о причине. Он согласился с планом, но кинул тебя, так что у тебя есть все основания поинтересоваться почему.

– Разве это не считается вторжением в частную жизнь?

– Может, и считается. Выясни. Если он не ответит тебе, тогда избегай его. – Она тапнула по моему телефону и передала его мне. – По крайней мере, тогда ты примиришься с утратой.

Может, она была права. Может, мне просто хотелось ему написать из моих собственных эгоистических соображений. Но как только я открыла нашу переписку, на меня снова нахлынула волна стыда.

– Что мне сказать, чтобы не показать, в каком я отчаянии?

– Я только что тебе объяснила. Спроси у него, вежливо спроси, все ли с ним в порядке и разрешилась ли их семейная проблема.

«Хм. А ведь это на самом деле неплохой способ с ним связаться».

21:16 – Блю: Теперь все в порядке? С семьей?

Я показала Фон текст, и она одобрительно кивнула.

– Хочешь посмотреть еще одну серию? Мы можем заказать еду навынос.

Я была вся на нервах, когда нажимала на «Отправить», и смотрела на надпись «Доставлено» гораздо дольше, чем требовалось. Этот прямоугольник обладал огромной силой.

Одно слово. Доставлено. Он получил сообщение. Он его увидит. Я уязвима.

Прошло двадцать минут перед тем, как загорелся экран моего телефона, а сердце в груди замерло.

21:36 – Джейс Боланд: Лучше, да. Спасибо, что спросила.

Я была так рассержена, что у меня звенело в ушах.

– Что, черт побери, я должна на это ответить?

– Хм, я думаю…

– Погоди, он что-то еще написал.

Я проверила сообщение и почувствовала, как бабочки бьют крыльями о мою грудную клетку.

21:37 – Джейс Боланд: По поводу того вечера, Блю. Прости еще раз. Мне на самом деле очень жаль. Как я могу загладить свою вину перед тобой?

– Он спросил, как ему загладить свою вину передо мной, – практически заорала я. Черт побери, а я ведь так смущалась, мне было так неловко.

– И что?

– Мне позволить ему?

Фон встала, чтобы принять доставленный заказ, поплотнее запахивая халат.

– Это тебе решать. Насколько сильно ты этого хочешь?

Этот вопрос ударил меня, как молния.

Насколько сильно я этого хочу?

Я перечитала его сообщение двадцать, тридцать, сорок раз перед тем, как ответить, и поняла, сколько оно для меня значит.

«Насколько сильно я этого хочу?» – снова спросила я себя перед тем, как отправить ему ответное сообщение.

21:45 – Блю: Что ты думаешь предложить?

Второй курс,

Йоркский университет – два года назад

Я познакомился с Мел на второй год после изгнания из бара на территории университетского городка за курение электронных сигарет.

Она сидела на лестнице из кованого железа, когда я, пошатываясь, вывалился из двери.

– Подтяни штаны, – сказала она мне.

Я обратил свое внимание на таинственную женщину, маячившую в ночи. Черты ее лица освещались только кончиком ее сигареты.

– Простите? – обратился я к ней.

– Твои штаны спущены до половины задницы. Подтяни их.

Я опустил глаза, уже приготовился к драке, приготовился сказать ей, что она не права. Но я не знал, как обстоят дела. Она была права.

– Как так получилось?

– Я не собираюсь делиться с тобой своими секретами, – ответил я. В моем тоне слышался налет флирта, хотя это было совершенно непреднамеренно.

Она вышла из тьмы и вручила мне сигарету. Я ее не взял. Вместо этого я уставился на нее.

– Что ты видишь? – спросила она, делая еще одну затяжку.

У нее была стрижка чуть ниже ушей, волосы она красила в цвет мерло, и среди этой красной копны встречались оранжевые пряди. Под глазами были заметны морщинки и темные круги, по всему лицу раскиданы веснушки.

Под рваным кардиганом звенела серебряная цепь, розовые кружевные чулки по цвету совпадали с топом под рубашкой.

Я никогда не бывал так заинтригован.

Я никогда не бывал так испуган.

– У меня есть девушка, – признался я, думая о Райли. Думая о том, как было отвратительно это говорить.

Семь месяцев – приличный срок, чтобы переварить то, что она сделала. Она слишком долго страдала без меня. Когда она приползла назад и плакала у меня на плече, сожалея о сделанной ошибке, я ее слушал.

Я сделал ей одолжение. Я был нужен ей.

Тупой чувак, с которым она болталась, позвонил ей как раз в тот вечер, когда она снова оказалась в моих объятиях. Там, где и должна была быть. Он разразился тирадой о том, что не может без нее жить, что ему никогда не следовало ее отпускать.

Я рассмеялся. Он не знал, что у нее включена громкая связь? Он не осознавал, что она уютно устроилась, прижавшись к моей шее.

Все, что я хотел, снова было моим. Райли в некотором роде заполнила пустоту, она была тем, что я искал. Может, я оказался недостаточно хорош для профессиональной карьеры в футболе, но я вернул себе свою девушку. Я обучал других разминке с мячом, играл с друзьями по выходным. Футбол оставался моей страстью, даже если он прекратил быть моей мечтой.

Я создам новую. Я всегда это делаю.

– Я разве спрашивала тебя, есть ли у тебя девушка? – Женщина подошла поближе, ее мартинсы [18] коснулись моих кроссовок «Найк». – Меня зовут Мел.

Я фыркнул и сделал шаг назад.

– Я разве спрашивал, как тебя зовут?

Это было грубо. Это прозвучало грубо. Но мне не хотелось, чтобы она думала, будто командует парадом. И как раз когда я думал, что она уйдет, она улыбнулась.

– Мы с тобой, – она толкнула меня в плечо, – мы с тобой будем друзьями.

Четвертый курс,

шестая неделя – настоящее время

Я нажал на кнопку громкой связи, когда набирал сообщение Блю.

21:36 – Джейс: Лучше, да. Спасибо, что спросила.

– Не могу поверить, что она мне ответила, – признался я, нажимая на «Отправить». – Я сам не стал бы мне отвечать.

Мел разговаривала по другой линии, описывая какую-то картину одному из своих клиентов.

– Я тоже не стала бы.

– Эй, мне нужно тебе напомнить, что ты первая подошла ко мне, Мелинда. – Я любил называть ее полным именем, зная, как она из-за этого заводится.

– Я каждый день жалею об этом.

Я рассмеялся и снова уставился на вежливый текст, который только что отправил.

– Получилось суховато, да?

– Очень.

– Ну, что мне следует ей сказать?

– Что ты хочешь ей сказать?

К разговору подключился еще один голос, пронзительный и высокий, и обратился ко мне:

– Привет, Джейс!

Подруга Мел.

– Привет, Элли, как дела?

– Хорошо, все хорошо, солнце.

Я услышал приглушенные звуки и ощутил прилив гордости, которая прокатилась по моим венам. Мел заслужила свое счастье. Она была хорошим человеком.

– Прости, Джейс. Продолжай. Что ты сказал?

– Пока я ничего не сказал. Хотя я хочу как-то загладить свою вину перед ней.

– Серьезно? – Что-то упало на пол, Мел тихо выругалась: – Проклятье!

Мои пальцы зависли над клавиатурой.

– Черт побери, я так ей и напишу.

21:37 – Джейс Боланд: По поводу того вечера, Блю. Прости еще раз. Мне на самом деле очень жаль. Как я могу загладить свою вину перед тобой?

– Ты серьезно как-то собираешься загладить свою вину за то, что продинамил эту несчастную девушку?

Несчастную девушку? Но Мел ведь даже ее не знала. Может, Блю богата? Может, ей принадлежит яхта, как Моррису? Может, у нее есть домик в Саутгемптоне, как у Райли? Это все были предположения. Все это мне предстояло узнать.

– Я могу пригласить ее к себе.

В ответ на это Мел рассмеялась.

– Для чего? Траханья?

Я закатил глаза.

– Нет. Черт побери, Мел, мне казалось, что ты все-таки лучше меня знаешь. Я приличный парень.

Она вздохнула.

– Будь честным со мной, Джейс. Какие у тебя намерения в отношении нее?

Я всегда терпеть не мог оказываться в затруднительном положении, когда тебе задают вопрос, а ты не знаешь, что сказать. Это была моя слабость – я принимал решения на ходу и демонстрировал эмоции, как только они у меня появлялись. Какие у меня намерения? А они вообще у меня хоть когда-нибудь были?

– Слишком рано сейчас об этом говорить. – Это был безопасный ответ.

– Вероятно, она у себя в голове прокрутила тысячу вариантов.

– Это ее голова, Мел, а мы разные люди. Мы думаем по-разному.

– Может быть, но вы кажетесь очень похожими.

Я расслабил шею, прижавшись к подушке, отключил громкую связь, чтобы сосредоточиться на словах Мел. Она всегда была такой проницательной. Она была единственным человеком, если не считать мою семью, кто был неравнодушен ко мне настолько, чтобы доказывать свою верность.

– Каким-то образом эта девушка забралась тебе под кожу, причем настолько, что ты мне про нее рассказал? Помнишь, что недавно случилось у вас на занятиях?

Это когда она поставила меня на место. Да, как я мог о таком забыть?

– И что?

– Судя по тому, что я поняла, вы двое очень похожи, но не хотите это признавать. Может, вы крутитесь друг вокруг друга – как оттенки чего-то.

Она сделала паузу на секунду, затем заорала так громко, что я чуть не выронил телефон.

– Погоди! Это блестящая мысль! Спасибо, Джейс!

У меня в горле заклокотало от смеха.

– Мел, ты сегодня ела галлюциногенные грибы?

Молчание.

Затем смех.

– Откуда ты знаешь?

Мы вместе повеселились, обсуждая ее недавние картины и предстоящую выставку.

И тогда мне в голову ударила мысль.

– Я могу прийти не один?

Она ответила так, словно у нас был один мозг:

– Я думала, что ты никогда не спросишь.

21:45 – Блю Хендерсон: Что ты думаешь предложить?

22:02 – Джейс: Гоблет-стрит, дом 1067. Суббота, 19 часов. Надень что-нибудь красивое.

Три года назад,

зима

– Ты… Ты говоришь мне это сейчас.

Мы с Кайлом встречались целый год, и он только что сбросил на меня бомбу, признавшись, что четыре месяца назад у него был секс втроем, с какой-то девушкой-первокурсницей и его лучшим другом.

Его лучшим другом, с которым мы только вчера вечером ходили в кафе.

Его лучшим другом, который постоянно говорил нам, как мы отлично подходим друг другу.

Его лучшим другом, у которого тоже была девушка, черт побери!

– Чувство вины сжирало меня живьем, Блю. Я не хотел обижать тебя, приносить тебе боль, я…

– Ты не хотел меня обижать, Кайл?

Слезы жгли мне глаза, но я не позволяла себе плакать. Кайл не заслуживал того, чтобы видеть, как капают мои слезы.

– Нет, малыш… я хотел сказать Блю, нет, не хотел.

– Ты решил, что если сообщишь мне об этом четыре месяца спустя, то таким образом пощадишь мои чувства?

– Ну… – Он почесал шею, оглядел комнату так, словно искал какое-то гребаное сокровище, спрятанное за бежевыми стенами. – Я просто… Ты столько для меня делаешь, и я просто не мог это больше от тебя скрывать. Ты заслуживаешь лучшего. Я тебя не заслуживаю.

Затем случилось самое глупейшее из возможного.

Он расплакался.

– Я тебя не заслуживаю, – повторил он.

Он медленно подошел к краю кровати и встал на колени между моих ног.

– Что ты делаешь?

– Я тебя не заслуживаю.

Он обнял меня руками за талию и опустил голову мне на грудь.

И тогда снова случилось самое глупейшее из возможного.

Только теперь я вела себя глупо.

Я принялась его утешать.

Его.

Человека, который разбил мне сердце.

Человека, который мне изменил.

Я играла с его волосами. Чесала ему спину. Ощущала его кожу, прикасавшуюся к моим голым ногам.

Я хотела его.

Я страшно хотела, чтобы он был рядом. Я хотела то чувство комфорта, которое мы разделяли триста шестьдесят пять дней.

– Все нормально, Кайл. – Все было ненормально. И со мной все было ненормально.

– Я не хочу, чтобы мы снова были вместе, – шептал он в мой живот, его губы продвигались по верхней части моей пижамы. – Я просто хочу, чтобы ты знала, как много ты заслуживаешь. – Его пальцы проскользнули в мои пижамные штаны. – Как бы мне хотелось, чтобы я мог быть этим для тебя.

– Почему… – Один его палец проскользнул в меня и стал двигаться вверх и вниз. – Почему… м-м почему ты… не можешь быть?

Он нежно толкнул меня на кровать, накрыв мое тело своим, словно защищая. Короткое мгновение безопасности.

Я знала, что оно вскоре закончится.

– Потому что ты слишком хороша для меня, малыш.

Он снял джинсы так быстро, что я этого не заметила, и снова ввел в меня свой член.

– Ты такая… – Вставил, вынул. Вставил, вынул. – Ты такая хорошая.

Он кончил через три минуты.

Я лежала в полуобнаженном виде на кровати, смотрела в потолок и ругала себя за то, что позволила этому снова случиться.

Винить нужно было меня.

Я позволяю людям себя использовать.

Я не права.

– Я… – Он подхватил свои штаны, его рука уже лежала на ручке двери, в глазах не было никаких угрызений совести. – Черт побери, Блю, прости меня. Нам не следовало это делать.

– Нет, – прошептала я. – Нам не следовало это делать.

Он исчез через тридцать секунд.

Я не знаю, как долго лежала в этом положении. Солнце начало садиться, затем тьма за окном скрыла нижнюю часть моего тела.

– Достаточно хороша, чтобы трахать, – объявила я. – Недостаточно хороша, чтобы любить, – признала я.

Четвертый курс,

шестая неделя – настоящее время

После того как я ввела присланный мне Джейсом адрес в карты, я выяснила, что моей целью является художественная галерея под названием «Премия».

Мы не обменивались сообщениями после того, как он предложил встретиться. Я ответила ему, просто послав смайлик «Большой палец вверх».

И вот теперь в эту случайно выбранную субботу в середине октября я поплотнее запахнула свой бежевый тренчкот, перед тем как зайти в нужное помещение.

Художественные галереи напоминают доски для приготовления закусок: у вас редко находится время, чтобы скрутить кусочки салями в форме розочек или нарезать сыр идеально ровными кубиками, – но если время есть, то оно того стоит.

Эта художественная галерея не была исключением. Она тоже оказалась доской для приготовления закусок.

Само помещение было небольшим, тускло освещенным и в какой-то мере вызывало клаустрофобию, потому что масса людей толпилась у картин. Но здесь было и свое очарование, от которого у меня перехватило дыхание.

В центре помещения стоял деревянный стол, а на нем лежало не что иное, как…

Чертова гребаная доска для приготовления закусок.

– Ха-ха! – рассмеялась я, больше не держась за швы тренчкота. – Какое совпадение.

– Здравствуйте. – Меня приветствовала очень высокая и очень худая женщина с красными ногтями и накрашенными алой помадой губами. – Вы заказывали какую-то работу?

Погодите-ка, что? Это какое-то частное мероприятие?

Я откашлялась, радуясь, что из-за тусклого освещения не видно, как вспыхнули мои щеки.

– Я тут договорилась о встрече с одним человеком.

– О, прекрасно! – Она улыбнулась так радостно, что я могла бы загореться от этой ярко вспыхнувшей улыбки. – В таком случае я оставляю вас в покое. Не буду к вам больше цепляться.

«Да ты и не цеплялась ко мне. Зачем это было вообще говорить?»

Я обводила взглядом стены и раздумывала, не написать ли Джейсу. «Как глупо получается», – мелькнула мысль. Я буквально нахожусь здесь, именно там, где он хотел меня видеть, и все равно отказываюсь первой писать сообщение.

Через две минуты, на протяжении которых я маячила у какой-то каменной статуи и чувствовала себя неловко, я отправилась к единственной картине, которая привлекла мое внимание.

Перед ней стояли пара человек, поэтому я для начала держалась за ними, анализируя полотно и его простоту. Я склонила голову набок, прослеживая путь черной линии, которая кружила вокруг красной точки. Еще одна, серая линия пересекалась со второй черной линией и идущей зигзагом линией цвета электрик – примерно такого же цвета, как мои волосы. Линия цвета электрик проникала в пустые места между завитками.

Ни одна из линий не касалась красной точки, только идущих по периметру алого и белого мазков, которые переходили один в другой и исчезали друг в друге. Именно тогда мне и стало любопытно. Я прищурилась, чтобы прочитать описание картины. Табличка под ней гласила: «Управление хаосом».

– Вам нравится? – спросил голос у меня за спиной – мягко, но при этом напористо. И задававший вопрос человек ожидал утвердительного ответа.

Я именно его и дала, не поворачивая головы. Не время для умных ответов. Это не было игрой. Картина была великолепной и заслуживала признания.

– Она уникальна, не похожа на все остальные здесь. – «Я была бы не я, если бы не добавила немного экспрессии».

Я повернулась, чтобы посмотреть на лицо человека, с которым разговаривала, и тут же встретилась с взглядом зеленовато-голубых глаз, увидела идеально зачесанные назад светло-каштановые волосы и фирменную сережку с крестом в паре с одной жемчужиной. Он был одет во все черное: застегнутый на все пуговицы пиджак, узкие брюки и оксфорды. На запястье болтался серебряный браслет и подмигивал мне.

– Джейс, – выдохнула я, не в силах больше удерживать его имя у себя во рту.

Рядом с ним стояла женщина, которая, несомненно, и задавала вопрос. Ее голос соответствовал лицу: доброе. Но устрашающее, яркое, при этом таинственное. Красные волосы были заколоты сзади, две оранжевые пряди падали ей на лицо.

Она была гораздо выше меня, но гораздо ниже Джейса. Все были ниже его. Он имел такое телосложение, что возвышался над людьми.

– Спасибо за комплимент, – поблагодарила она, протягивая руку. – Мел Клорфор. Я художница.

У нее были острые ногти, которые сияли как серебряные бриллианты [19]. Они выглядели гораздо лучше, чем мои черные акриловые, казались гораздо более дорогими. Я отметила про себя, что мне нужно переделать ногти, и на этот раз сходить в салон, а не использовать дурацкие накладные, купленные на «Амазоне».

– Джейс Боланд. – Он тоже официально протянул руку, словно мы с ним никогда не встречались раньше.

На секунду я задумалась, все ли со мной в порядке. Я участвую в какой-то программе имитационного моделирования? Может, последние несколько недель существовали только в моем воображении? Но тут он мне улыбнулся.

Я взяла его руку в свою, смакуя ощущение – то, которое появлялось, когда она прикасалась к моей, затем отпустила его пальцы.

– Блю Хендерсон. – Я обращалась к Мел. – Расскажите мне побольше про эту картину.

Мы обе подошли к ней, ее туфли на плоской подошве шуршали, касаясь бетонного пола, мои издавали звон, как колокольчики.

– Как вы думаете: что это значит? – спросила она, снова вопросительно глядя на меня.

Чем дольше я смотрела на полотно, тем труднее мне было понять смысл. «Управление хаосом». Я гадала, размышляла и взвешивала, нырнула глубоко в свою душу, чтобы выудить ответ.

Его не было. Я ненавидела ошибаться. Но догадаться я не могла – в голове было пусто.

– А он знает? – Я бросила взгляд на Джейса, который стоял прямо за мной, очень близко. Если бы я сделала один шаг назад, то мой каблук оказался бы прижат к носку его полуботинок.

Я решила испытать удачу.

И оказалась права. Джейс находился всего в нескольких сантиметрах от того, чтобы обхватить руками мою талию.

Меня только это и волновало. А не какая-то треклятая картина.

– На самом деле нет, – ответил он тихим голосом, который прокатился сквозь меня словно извержение вулкана. – Хочешь объяснить, Мел?

Он провел кончиком пальца вдоль моего предплечья перед тем, как убрать его, и сделал шаг назад.

Он сделал это специально.

Я шагнула вперед, чтобы расстояние между нами увеличилось. Если он хочет, чтобы было так, прекрасно.

Он фыркнул. Вначале я подумала, что снисходительно, но когда мы встретились с ним глазами, я увидела, что он смотрит на меня игриво, а его глаза светятся. При виде этого уголки моих губ пошли вверх.

– У меня есть друг-бизнесмен, и он попросил меня написать что-то мощное – такое, как он, – начала объяснять Мел. – Это его слова, не мои.

Мы все засмеялись после этого, и я почувствовала единение с этими людьми, принадлежность к этому кругу.

– Он объяснил мне, что какие-то внешние источники управляют всеми сторонами его жизни. Он работает, чтобы жить, и таким образом удовлетворяет кого-то, кто стоит над ним. Он хорошо питается, чтобы быть в хорошей физической форме. Затем этот цикл повторяется, каждый день. Это черные линии, которые вы видите.

Она показала на круги, окружающие красную точку, затем палец Мел переместился на серые линии.

– Это серая область, те части его жизни, которые дают ему простое земное счастье, а эти зигзаги, – она провела пальцами вверх и вниз по синим линиям, – и есть хаос. Неизбежное. Сердечная боль.

Она продолжала говорить несколько минут про интересные линии, про то, каким образом они соотносятся с мужчиной, которого я никогда не видела в жизни, и я слушала каждое слово. То, каким образом она говорила о чем-то, чем страстно увлекалась (и это было очевидно), заставило меня задуматься о моей собственной жизни, о том, что движет мной, что заставляет меня реагировать и действовать.

Раньше я любила фотографировать. До того, как мой отец стал законченным алкоголиком, он купил мне одноразовый фотоаппарат на мой седьмой день рождения. Я бросила его на землю и сломала. Я хотела кукол Барби, как и все остальные девочки.

Он купил мне новый фотоаппарат. Сказал, что я должна быть другой, выделяться и отличаться от других, потому что жизнь скучная, а мир идет к концу. Нужно сделать его ярким и полным жизни, как была та девочка, которую он видел во мне.

Не думаю, что он вообще кого-либо видел во мне, но, по крайней мере, он делал вид.

Я тогда не знала, что у меня с ним осталось всего три года. Если бы знала, то, может, разбила бы второй фотоаппарат и третий или четвертый.

Или, может, я вообще отказалась бы от фотографирования.

Куда бы мы ни ходили, я брала с собой уродливый желтый прямоугольник и делала фотографии травы, неба, птицы на дереве или ребенка на качелях. Все является искусством в своем роде – если только открыть глаза, чтобы увидеть. В последнее время я была склонна держать их закрытыми.

Теперь единственным искусством, которое я знала, были картины в музеях, граффити на кирпичных стенах и татуировки у меня на коже. Я их прятала. Об их существовании знали только люди, с которыми я спала, а может, и они не знали. Обращали ли они внимание на что-то еще, кроме моего голого тела? Кроме обнаженки их вообще что-то интересовало?

В некотором роде я хотела их скрывать. Шрамы под черными чернилами больше не были частью меня – я приписала им новое значение. Эти татуировки стали единственным видом искусства, они напоминали мне, что искусство вообще существует, что это не только холсты и кисти. Они напоминали, что, может быть, внутри всего этого спрятана маленькая девочка с одноразовым фотоаппаратом, которая скучает по отцу.

По отцу, который не скучал по ней. Который не мог скучать по ней.

– Что означает красная точка? – спросила я, сглатывая воспоминания.

Мел улыбнулась.

– Это он. Белое вокруг него создает пространство между тем, чем он может управлять, и тем, чем не может. Он здесь в безопасности, в этом оттенке красного.

«Он здесь в безопасности, в этом оттенке красного».

Пара, стоявшая рядом с Мел и Джейсом, втянула их в разговор. Ко мне они не обращались. Я была на незнакомой территории. А они, казалось, вписывались: Джейс в своем изысканном одеянии и Мел с блестящими серебристыми ногтями.

Под моим тренчкотом скрывалось черное платье с воротником-хомутом, но мне было комфортнее, когда мое тело прикрыто, чтобы никто не мог увидеть определенные части меня.

Я сделала шаг в сторону от разговаривавшей компании, потому что не была включена в этот разговор, и шагнула к «Управлению хаосом».

Ни одна линия, ни один завиток, ни один острый край не касались красной точки. Красный оттенок являлся непроницаемым силовым полем, защищающим героя от внешнего мира. От боли, которая приходит извне.

В это мгновение я могла только молиться и гадать…

«Я когда-нибудь найду оттенок синего, оттенок себя?»

Четвертый курс,

шестая неделя – настоящее время

После того как я прогулялся по галерее, здороваясь со всеми друзьями Мел и потенциальными покупателями, я пригласил Блю в расположенную неподалеку пиццерию.

– Ты проголодалась, – скорее заявил я, чем спросил. – Должна была проголодаться.

По правде говоря, это я был голоден. Мел такая неуемная, такая общительная и беззаботная, а ее друзей можно считать ее отражением – они такие же жизнерадостные и полные жизни.

Я в такой сценарий не вписывался.

Моя жизнь была такой же пустой и полой, как и я сам.

– Ты предполагаешь, что я голодна, – заявила Блю, поплотнее заворачиваясь в свой тренчкот, она это делала так, словно заворачивалась в шарф.

– Что под ним?

– Под чем?

Я ущипнул ее за локоть и потер тонкую ткань между пальцами.

– Ты весь вечер его не снимала.

Если бы лампы в пиццерии не светили неоновым красным светом, я мог бы поклясться, что ее щеки приобрели вишневый цвет. Наверное, мне не следовало об этом спрашивать.

– Холодно, я понял.

На самом деле холодно не было, но на мне был лонгслив и штаны. Ложь была приемлема.

Я придержал перед ней дверь, позволяя ей пройти впереди меня. За ней тянулся запах ее духов. Уловив его, я замер на месте.

– Что это за духи?

Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, ее карие глаза округлились.

– М-м, не думаю, что ты их знаешь.

– Хочешь поспорить? Это Her от Берберри.

Она уставилась на меня. Я уставился на нее.

– Откуда?

Классика. Гребаная классика.

Райли пользовалась теми же духами.

Я махнул рукой парню у кассы и открыл бумажник.

– Что желаете, сэр?

Блю сделала шаг вслед за мной и осматривала ряды выставленной пиццы, но ничего не говорила.

– Что ты хочешь?

– Ничего, – покачала головой она.

Я прищурился.

– Не возражаешь против пиццы с пепперони?

– Я не хочу есть.

Я снова повернулся к сотруднику пиццерии.

– Два куска пиццы с пепперони, пожалуйста.

Он ввел заказ в кассовый аппарат и назвал общую сумму. Если честно, я даже не посмотрел, просто приложил карту и увидел, что Блю уже сидит на высоком табурете.

Она казалась… выключенной из реальности. Грустной? Почти робкой? Нельзя сказать, что у меня накопился большой опыт общения с Блю, не так много времени я находился рядом, но это ее состояние совершенно точно было заметно.

– Все в порядке?

– Почему ты спросил про мои духи? – поинтересовалась она, резко поворачиваясь ко мне лицом. – Они плохие? Я слишком сильно надушилась?

«Вау, вау, вау».

– Блю, нет. – Я натянуто рассмеялся. – Нет, совсем нет. Просто знакомый запах.

После этих моих слов ее лицо смягчилось, глаза засветились, а она сама расслабилась на высоком табурете.

– Ох, ладно. Это один из моих самых сильных страхов.

– Плохо пахнуть?

– Да. Разве не это привлекает людей? Запах?

– А кого ты хочешь привлечь, Блю?

У нее покраснели щеки. Я увидел это, несмотря на гребаный неоновый свет, мешающий смотреть.

Я ухмыльнулся и оставил ее сидеть там, где она устроилась. Она хотела меня, а я пошел за пиццей.

Пока я ждал, в пиццерию зашли две явно пьяные девушки, держась за руки. Обе были симпатичные, одеты в обтягивающие платья, на ногах – босоножки на высоком каблуке.

Они улыбнулись мне, я улыбнулся им, мои глаза подольше задержались на более высокой девушке.

– Ваш заказ готов, – объявил мне сотрудник пиццерии, вручая две белые бумажные тарелки.

– Спасибо.

Когда я поворачивался, мы чуть не столкнулись лбами с высокой блондинкой, которая встала прямо за мной.

– Прости, – промурлыкала она, подняв руки вверх. – Ты такой сексапильный, мне требовалось что-то сказать.

Если бы я был здесь не с Блю, может, и ответил бы на комплимент. Может, поделился бы с ней своим куском пиццы. Но я был не один, и я не был такой большой скотиной.

– Ценю. Спасибо. Береги себя. – Больше я ничего не сказал перед тем, как вернуться туда, где сидела Блю, и вручить ей ее кусок.

– Ты такой сексапильный, – спародировала она, крутя тарелку указательным пальцем.

Я рассмеялся.

– Ты слышала, да?

– Она говорила достаточно громко.

– Хм. – Я откусил кусок пиццы и скорчил гримасу, когда жир попал мне на зубы, затем вытер рот салфеткой. – Аромат приятный.

– До сегодняшнего дня я не думала, что ты ешь пиццу.

Я свел брови и откусил еще кусок.

– Серьезно? Почему?

Она пожала плечами, глядя на свой кусок так, словно это была гребаная анаконда.

– У тебя прекрасное тело. Обычно люди в хорошей физической форме стараются не употреблять это дерьмо.

Хм. Наверное, это был комплимент. Хотя она не знала, как напряженно я трудился, чтобы быть в такой физической форме.

– Я много ем. Только вес не могу набрать.

– Как это здорово.

Эта фраза.

Одна эта фраза.

Проклятье, как же я мог быть таким слепым?

– Блю, что ты сегодня ела? – Я медленно жевал, подталкивая к ней ее пиццу.

Она села прямо и опять плотно запахнула свой тренчкот. Я заметил, что пропал один ее ноготь. Она пыталась это скрыть, прижимая палец к ладони.

– Я ела, – ответила она.

– Да? Что?

– Я ела салат, чуть раньше.

– Какой салат?

– Какое это имеет значение? – Она говорила резким тоном. Она хотела, чтобы я оставил эту тему.

Ага, как же. Я сразу понимаю, что человек страдает расстройством пищевого поведения.

– Съешь кусочек, и я от тебя отстану.

В это мгновение я понял, что ее глаза просто приклеились к куску пиццы. Я сделал все только хуже? И дальше могу сделать еще хуже?

Я не знал, что предпринять. Я сам раньше был в таком положении. В средней школе. Тощим, высоким и долговязым, этаким прутиком, когда все мои друзья накачали мышцы и рассказывали о себе такие вещи, которые стыдно выдать перед толпой, но они не стыдились. Потому что благодаря таким рассказам они казались мужественными. А я на их фоне – бесхребетным.

Моя рука опустилась на ее покачивающееся колено. Она беспокоилась и нервничала.

Ее взгляд переместился с пиццы на мою руку; она прекратила качать ногой.

Она сглотнула.

– Один кусочек?

Я сжал ее колено чуть посильнее, нежно потирая большим пальцем ее кожу.

– Один кусочек, дорогая.

Она поднесла корочку ко рту и откусила большой кусок с мясом и сыром, затем отвернулась от меня.

Смущение. Я сам чувствовал его даже слишком много раз.

Я взял ее за подбородок, повернул ее лицо к себе. В глазах стояла боль, и она старалась скрыть эту эмоцию.

– Прости, Джейс. – Она низко опустила голову, я крепко сжимал в ладони ее подбородок. – Ты, вероятно, считаешь меня фриком.

Фриком.

Я именно так думал про себя? Когда предполагал, что так про меня думают люди? Меня слишком долго мучило это чувство. И сейчас я его видел.

Она была такой, как я. Равной мне. Отломленный от меня кусок, зеркальный осколок стекла.

Я не убирал руку. Ни на секунду.

– На самом деле с точностью до наоборот. – Мой взгляд смягчился. – У нас с тобой гораздо больше общего, чем я думал.

Три года назад,

лето

– На что ты смотришь?

Мы с Кайлом спускались на эскалаторе в торговом центре «Йоркдейл», когда на соседнюю движущуюся вверх лестницу ступили две брюнетки.

Я точно знала, на что он смотрит – на кого он смотрит. Он делал это достаточно часто.

И это «достаточно часто» меня беспокоило.

Однако я никогда не поднимала этот вопрос. Если его поднять, то все станет реальностью, а я предпочитала жить в неведении, закрывая глаза, но часть меня испытывала необходимость огрызнуться.

– На экспозицию у «Топман» [20], – небрежно бросил он. Я могла бы ему поверить, если бы ничего не видела.

Но он не знал, насколько я наблюдательна, как жизнь заставила меня обращать внимание на все мелочи. Когда люди считают, что ты не видишь, что они делают, на поверхность всплывает то, что они пытаются скрыть.

Мой взгляд задержался на двух брюнетках в спортивной одежде – плотно обтягивающих легинсах, укороченных толстовках с капюшоном и в бейсболках. Конечно, они были стройными, находились в прекрасной форме – как и все, чего хотел Кайл.

А я такой не была.

Как только мы доехали до низа эскалатора, я понеслась вперед и бежала, пока не добралась до первой дамской комнаты. Кайл что-то кричал мне, но я оказалась в безопасности в кабинке, где могла рассортировать мысли у себя в голове и запереть их до тех пор, пока в них не возникнет необходимость.

Я никогда не хотела, чтобы у меня появлялись такие мысли, но они приходили всегда. Они были настойчивыми. Они хотели существовать.

Есть меньше.

Пить больше.

Сырые овощи. Вода. Виноград.

Никакого жира. Никакой мусорной еды. Никакой еды.

Никакой еды.

Никакой еды.

Как только я услышала, что выключилась одна из сушилок для рук, я засунула два пальца в рот и вытолкнула наружу хэш с беконом и яйцами, который готовила сегодня утром.

Чувствовала я себя ужасно, совершенно дерьмово.

Дело не в рвоте, она была облегчением. Я хотела быть миниатюрной, впечатлять, чувствовать себя желанной и красивой. Должна сказать, что это полноценная работа. Это желание поглотило меня.

Если бы только обхват моей талии составлял двадцать шесть дюймов [21] вместо двадцати девяти; если бы я пила только водку с содовой вместо коктейлей «Голубая лагуна». Там столько сахара, столько бесполезных пустых треклятых калорий…

Когда я закончила свои дела в дамской комнате, тело мое ощущало легкость, как перышко в горящем лесу. Вся злость и негодование, которые я испытывала по отношению к Кайлу, медленно растворились, когда я увидела его глаза.

– Малыш, ты выглядишь больной. С тобой все в порядке?

Он поцеловал мое лицо, словно десять минут назад и не думал о том, как бы пофлиртовать с теми двумя девицами.

– Я выгляжу больной? – спросила я, радостно улыбаясь. – Я думала, что прекрасно выгляжу.

Он похлопал меня по заднице.

– Ты всегда выглядишь отлично.

Я не слышала последние слова и никакие другие замечания, кроме того, что я выгляжу больной.

«Если бы ты только знал, что я для тебя сделала, Кайл».

«Если бы ты только знал, какие усилия мне пришлось приложить».

Четвертый курс,

седьмая неделя – настоящее время

Мне требовалось отправиться домой после пиццерии. Я не могла видеть Джейса.

Необходимость что-то сделать очень сильно отличается от желания что-то сделать. Я хотела его видеть, это все, что я хотела. Но правильным решением было дистанцироваться, я же не слепая.

Когда я отказалась есть, у него в глазах появилось странное успокаивающее узнавание. Он сказал, что у нас больше общего, чем он думал. Он имел в виду, что тоже боролся с привычкой к нездоровому питанию? Или она у него и сейчас есть? Он пытался быть милым? Он не обязан был это делать. Он мне ничем не обязан.

Никто не обязан.

После того как он выдал этот комментарий, я стала искать что-то в нем: знак, который не видела раньше, намек, который показал бы мне, насколько сломленным он был.

В его глазах плескалось синее море, это была прозрачная голубизна, как спокойные воды. Он сам был спокоен, все время спокоен. Уровень его голоса никогда не превышал пятьдесят процентов – он хотел, чтобы его так воспринимали.

Именно тогда до меня дошло, что все в нем – это только видимость, личина. Я не знаю, что именно случилось, что щелкнуло у меня в мозгу, но в эту минуту я чувствовала себя очень одиноко, как не чувствовала давно.

У меня было желание открыться человеку, который фабрикует реакции, человеку, который, вероятно, не представляет, что такое жить в конкурентной вселенной.

Пока я шла к аудитории, где занятия вела профессор Грейнджер, я прокрутила в голове все наряды, которые я могла бы носить, если бы уменьшила грудь, джинсы, в которые я могла бы наконец влезть, подумала о мужчинах, которые бы меня добивались.

Я хотела быть объектом желаний. Я страстно желала этого. Мне нужно было знать, что я достойна любви.

Но больше никому это знать не требовалось.

– Привет, привет, послушай! – прокричал кто-то слева от меня.

Я достала наушник из уха и обратила внимание на веселую бодрую блондинку в желтом плаще.

– Да?

– Я просто хотела сказать, что мне очень нравится твое пальто.

У нее была добрая улыбка, а проявление чувств еще добрее.

Я схватила ее за руку и крепко сжала.

– Мне нравится твое лицо.

Она покраснела и ушла, оставив меня с повышенным уровнем серотонина, который продержится всего две секунды, потому что комплимент мне сделал не мужчина.

Я увидела свое отражение в стекле одного из окон, когда шла по двору, и на секунду позволила себе оценить свою индивидуальность.

Нет ничего неправильного в том, чтобы быть заурядной, одеваться точно так же, как все остальные девушки в городе. Я лично была бы только за.

На мне было черное шерстяное пальто длиной до лодыжки, с серой окантовкой. Я сняла его с манекена в «Заре». Продавщица сказала, что обычно они не продают товар с витрины, но она сделает для меня исключение.

Женщины всегда были милы со мной.

Может, им было меня жалко.

Может, они задавались вопросом, почему я не жалею себя.

Вся моя остальная одежда была черной: черный свитер с воротом «хомут», черные джинсы и черные сапоги на широком каблуке. Красный шарф был тем цветовым пятном, которое выделяло Блю Хендерсон, уверенную в себе девушку с печалью в душе.

Мой телефон издал сигнал, когда я открыла дверь в здание факультета.

15:55 – Джейс Боланд: Повернись.

Он взял меня под локоть, встав передо мной, держал крепко. Боже, я не могла встретиться с ним взглядом. Его глаза смотрели сквозь меня, анализировали меня. Они видели что-то, что я отказывалась видеть.

– Ты не ответила на мое сообщение. – Это было все, что он сказал за минуту в тишине между бетонных стен.

Он отправил мне сообщение после пиццерии, спрашивая, все ли со мной в порядке, а если мне что-то требуется, то чтобы связывалась с ним по «ФейсТайму». Я посчитала странным его желание общаться в видеочате, он не казался мне человеком, который это делает. Но опять же, если выглядеть так, как он, ты хорош под любым углом зрения, даже на экране.

Я почесала кожу под ногтями, глядя в пол.

– Много домашних заданий и всего прочего, на самом деле я не…

Его пальцы подняли мой подбородок так, чтобы я смотрела на него, встретилась взглядом с этими зеленовато-голубыми глазами, чего я хотела избежать.

– Глаза подними, Блю.

Я была совершенно неподвижна, парализована от такой близости, от того, что я чувствовала себя такой уязвимой с человеком, который не был моим. Он не беспокоился обо мне в достаточной степени, здесь был какой-то совсем другой мотив.

– Поговори со мной.

– Занятия скоро начнутся, – произнесла я сухими губами.

– Они уже начались, дорогая.

Он достал телефон из заднего кармана брюк и показал мне время: 16:04.

– Тогда пойдем. – Я пошла, и он позволил мне уйти, но не последовал за мной. – Ты идешь?

Он медленно покачал головой.

– Я страшно хочу выпить кофе. Возможно, прогуляю сегодня.

Теперь мы стояли в двух концах коридора, неотрывно смотрели друг на друга, пока была ничья. Кто сломается первым? Кто за кем пойдет? Кто сдастся?

– Наслаждайся, – выдавила я из себя.

– Обязательно.

Но мы оба не пошевелились.

Несколько секунд показались вечностью. Затем группа студентов выбежала на втором этаже в коридор и на лестницу.

– Ради кого ты ходишь на занятия, Блю? – спросил Джейс. По его тону можно было понять, что он уже знает ответ.

Я встала прямо, не желая, чтобы он его слышал.

– Для себя.

У него на лице появилась легкая ухмылка.

– Не надо мне врать.

И с этими словами он толкнул стеклянную дверь и придержал ее, ожидая меня, зная, что я последую за ним.

И как трусливая, жалкая, мечтающая о внимании садистка, я…

Я сдалась первой.

Второй курс,

Йоркский университет – два года назад

Я не знаю, когда у меня стало получаться с девушками.

Часть меня продолжала жить внутри того робкого, испуганного, неуверенного в себе мальчика, который ничего ни про что не знал, а по выходным смотрел «Нетфликс» вместе с мамой.

Если честно, то дела изменились после того, как я сошелся с Райли. Она повысила мою уверенность в себе, в чем я так нуждался. Благодаря этому я почувствовал, что победил, что заслуживаю свой трофей, после того как прекратил принимать аккутан и моя внешность стала лучше.

Когда мы сошлись снова, я чувствовал, что получил еще одну награду. Я показал парню, который забрал ее у меня, неприличный жест, послал его далеко и надолго и наслаждался каждой минутой с ней.

Но время шло, и я понял, что жду чего-то, что никогда не случится. У меня была девушка, но на самом деле не было. Она находилась рядом, но на самом деле никогда не присутствовала. Она слушала, но ей всегда было плевать. Она просто убивала время, я существовал для того, чтобы убить время.

Однажды вечером я пошел в бар вместе с Брайсом после того, как Райли заявила, что плохо себя чувствует и не может вместе со мной отправиться в «Брикстон». Брайс был интровертом и вначале отказался, но я пинком под зад выгнал этого любителя рубашек поло из общежития, и мы оказались в угловой кабинке.

– Две кружки бельгийской «Луны», пожалуйста, – заказал я официантке, симпатичной блондинке с тонкой талией.

Она опустила глаза на мои руки, задержала взгляд на моих татуировках, прошлась по моей белой футболке, моему серебряному браслету, кольцам – по мне целиком, черт побери. Всему мне.

– Что за повод? – спросил Брайс, потягиваясь.

С первого года учебы мы с ним вместе ходили в спортзал, и он стал мне ближе, чем Моррис, Коннор, Дэнни, черт побери, даже мои братья. Он стал мне лучшим другом.

– Ты ненавидишь Райли, – заявил я, прижимаясь спиной к жесткому дереву. – Поясни мне почему.

Он рассмеялся.

– Я ее не ненавижу, чувак.

– Ты всегда уходишь, когда приходит она.

– Это не значит, что я ее ненавижу. Она просто не… – Брайс всегда очень тщательно подбирал слова. Мне это в нем нравилось. – Просто она человек не моего типа, вот и все.

– Хорошо, но почему? – пытался докопаться я. Мне нужно было это знать. Мне требовалось услышать, что она больше мне не подходит, что мне нет от нее пользы. Я сам не мог принять это решение.

Он вздохнул.

– Потому что ты, Джейс, человек того типа, который мне нравится. Мне не все равно, что с тобой происходит.

– Значит, дело во мне?

– Да, очевидно.

Напитки принесли на черном подносе. Официантка поставила оба передо мной, полностью игнорируя присутствие Брайса.

– Как у тебя это получается? – Он смотрел на меня, раскрыв рот, когда забирал кружку пива с моей половины стола. – Они просто слетаются на тебя и неотрывно смотрят. Это просто безумие.

Я никогда в жизни не мог и представить, что кто-то скажет мне такое. Что я увижу, как кто-то завидует моей способности притягивать девушек, даже не прилагая усилий, просто своим существованием, просто потому, что я живу и дышу. Я получил все то, что хотел.

Когда я был никем, просто оболочкой, маленькой пылинкой в сравнении со всеми моими друзьями, никто не уделял мне никакого внимания. Я так долго представлял это в своем воображении, а теперь это на самом деле происходило и казалось нереальным.

И тем не менее я ощущал всеохватывающее желание схватить Брайса и встряхнуть, сказать ему, что он самый лучший, лучше не бывает. Он умный, он помог мне выбраться из дерьма. Ему не нужна внешность, чтобы найти жену, ему следует быть счастливым таким, какой он есть.

Но если я не собирался практиковать то, что проповедовал, то не было смысла произносить это вслух.

Я потягивал пиво маленькими глотками.

– Она не изменится, правда?

Я это понял, когда Райли вернулась ко мне во второй раз. Когда она лежала у меня на груди, ее лучшая подруга развалилась на кресле-мешке рядом с нами, а ее краткосрочный партнер умолял ее вернуться по телефону. Она любила аудиторию, она любила быть желанной, она любила, когда на нее смотрят. Я был просто частью ее шоу, кинематографического шедевра, который она пыталась создать внутри себя.

Я был актером. Марионеткой на веревочке. Она управляла мной. А я не хотел, чтобы мной еще когда-нибудь управляли.

– Ты пустил ее назад. – Брайс глотнул бельгийского пива и покрутил шеей. – Она, вероятно, думает, что независимо от того, что она выкинет в следующий раз, ты все равно примешь ее назад.

Я покачал головой.

– Я не хочу этого.

– Ну тогда и не допускай. Просто порви с ней.

– Прямо сейчас?

Он проследил глазами за одной из барменш, собиравшей пустую посуду. Я, в свою очередь, проследил за его взглядом. На мгновение мне захотелось привлечь ее внимание, вроде как увести ее от Брайса, но я решил не делать этого. В море много рыбы. Брайс заслужил их всех.

– Джейс, она, по сути, бросила тебя по этому гребаному «Снэпчату», где она разместила эти фотографии. Звонок – это щедрость, текстовое сообщение – доброта.

Хотя мне было больно это делать, я составил послание через два с половиной пива, прочитал его Брайсу и нажал на «Отправить».

22:02 – Джейс: Послушай, Райли, я больше не могу. Я это чувствую со времени Фестиваля, я боролся за твое внимание и считаю, что это несправедливо по отношению ко мне. Я тебя люблю, но больше не стану тебя ждать. Надеюсь, что ты чувствуешь себя лучше.

Сразу же после этого я заблокировал ее номер и принял стаканчик текилы, который для меня купил Брайс, чтобы отпраздновать это дело. Странно было это праздновать – разрыв с человеком, окончание главы, с которой надо было заканчивать.

У несчастливого конца был горько-сладкий вкус. Все знали, что он приближается, но все равно никто не был готов. Я думал, что буду чувствовать себя прекрасно, но я стал чувствовать себя хуже.

И именно тогда я понял, как нужно вести себя с девушками. Когда я избавился от опьянения, выпив три стакана воды и съев тарелку жареной картошки, я прямо подошел к официантке-блондинке и спросил ее номер телефона.

Конечно, она мне его дала, и это было легко. Конечно, всю следующую неделю она каждый день возвращалась ко мне в комнату.

Конечно, это долго не продлилось, потому что у меня ничто не длится долго.

Но со временем я научился быть всем, что хотят видеть люди. Я научился подстраиваться под энергию других, превращаться в то, что им нравится, и оставаться таким до тех пор, пока не отпадала необходимость для меня самого.

И именно тогда я понял, как завоевывать людей.

В тот момент я также понял, как мало осталось от меня самого, пока я пытался удовлетворить всех остальных.

Четвертый курс,

седьмая неделя – настоящее время

В конце концов мы снова оказались в «Плейне».

Меня всегда это поражало, когда я оглядывалась вокруг и видела новые лица, куда бы я ни пошла. Студенческий городок был большой, тысячи студентов жили там своей жизнью, суетились, строили планы, и у каждого была своя персональная история.

И тем не менее я находилась здесь, снова вернувшись в кофейню, при том что я ненавидела кофе. Я пыталась разобраться, что же представляет собой Джейс.

– Ты уверена, что ничего не хочешь? – спросил он, доставая бумажник.

– Абсолютно.

– Знаешь, когда-нибудь…

– Привет, кто следующий? Как я могу вам помочь?

Мы пошли к кассе и остановились у витрины с пирожными.

– Латте, будьте добры. Для Джейса. – Затем он снова обратил внимание на меня. – Когда-нибудь я заставлю тебя полюбить кофе.

Мой взгляд задержался на сникердудле [22]. Я быстро отвела глаза, пока Джейс не увидел, как я смотрю на эти печеньки.

– Скорее в аду станет холодно.

Джейс рассмеялся. Это был его фирменный смех, от которого у меня в животе тут же появлялись бабочки. У него засветилось все лицо – как рождественская елка.

– Как ты думаешь, ты попадешь в ад?

Я широко распахнула глаза.

– Что?

– Простой и прямой вопрос, – пожал плечами он. – Так как?

– Я… э-э-э. – Я почесала голову, мне стало смешно от того, что мы вели этот разговор. – Вероятно.

– За что?

– За что? – повторила я.

– Латте для Джейса! – прокричал бариста.

Когда мы подошли к тележке с сахаром, Джейс снова спросил:

– Да, за что?

Он поставил стаканчик на стойку, а я оперлась о столик, наблюдая, как он снимает крышку тонкими пальцами.

– Мне стало еще любопытнее узнать о тебе, Джейс, – заговорила я, вновь обретая почву под ногами. – Говорят, что в тихом омуте черти водятся – самые большие тихони обычно удивляют сильнее всех, им есть что скрывать, причем больше других. Ты меня удивишь, Джейс?

Понимаете, уверенность накатывала на меня волнами. В таком многолюдном заведении, как «Плейн», я могла слиться с толпой. Никто не сможет заглянуть внутрь меня, когда вокруг столько людей, на которых можно смотреть. И совсем другое дело, если мы находились с Джейсом вдвоем. Тогда меня не мог видеть никто, кроме него, и эта мысль пугала.

Он, не отпуская мой взгляд ни на секунду, шагнул вперед и уверенно положил руку на столик рядом с моим бедром, взял пакетик сахара и высыпал его себе в стакан.

У меня перехватило дыхание, когда он склонился поближе, его слова защекотали мою ушную раковину.

– Что-то мне подсказывает, что я это уже сделал.

Я ощущала присутствие его тела опасно близко рядом с моим. Он выбросил пустой пакетик и повел меня в двухместную кабинку под полками со скрытым крепежом.

– Итак, возвращаемся к вопросу про ад, – объявил он, устраиваясь на стуле со спинкой из перекладин.

– Ты религиозен? – спросила я. Мне было смешно, и в то же время я нервничала и волновалась из-за того, что только что случилось. Под столом я прижала ноги друг к другу.

– Нет. Мне просто любопытно. – Он сделал небольшой глоток из стаканчика. – Если тебе от этого будет лучше: вероятно, я окажусь в аду вместе с тобой.

– А что тебя туда отправит?

– Наиболее вероятно – зависть. Я очень завистливый и ревнивый человек. Мне хочется того, что я не могу иметь, а у меня есть то, что я не хочу.

Я скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

– У всех есть кровать. Ты утверждаешь, что не хочешь иметь кровать?

Он рассмеялся, появилась ямочка.

– Я не про материальные вещи, дорогая. Я говорю о людях.

– Что ты имеешь в виду?

Он склонился вперед, обхватив пальцами стаканчик с кофе.

– Я не хочу видеть в своей жизни людей, которые в ней появляются. У меня есть ощущение, что я жду человека, который меня поймет, а никто никогда не понимает.

До того, как я успела ответить, прореагировать, да просто глазом моргнуть, он постучал по столику костяшками пальцев и объявил:

– Мне нужно в туалет.

И я осталась сидеть, неотрывно глядя на стул напротив меня, наблюдая, как за стеклянным окном незнакомцы перемещаются по студенческому городку, как призраки.

Эта маленькая доза информации, которой со мной поделился Джейс, пролила свет на его уязвимость, которую он мне наконец показал. Это было огромное продвижение вперед, что-то сродни снежному обвалу. «У меня есть ощущение, что я жду человека, который меня поймет, а никто никогда не понимает».

Что заставило его это сказать? Открыться? Тот факт, что я показала ему кусочек себя? Кусочек, который я никогда никому не хотела показывать? Или мне нужно показать ему что-то еще, чтобы он знал, как я борюсь? Что прячется внутри Джейса Боланда, что я не могу отпереть?

Как только он снова уселся, я потянулась вперед и схватила его за руку. Это был наглый и смелый жест, в прошлом я неоднократно использовала такую тактику, чтобы заставить мужчину нервничать. И это меня никогда не беспокоило. Но в этот раз мое прикосновение было легким, как перышко, а по ощущениям это было то, что мне страшнее всего сделать.

Я провела указательным пальцем по кольцу на его мизинце.

– Я тебя понимаю.

Он задержал взгляд на моей руке, его пальцы застыли. Секунду я думала, что он вырвет у меня свою руку, а я буду смущаться и чувствовать себя надломленной. Но он внезапно нежно сжал мои пальцы и достал коричневый пакет из кармана куртки.

Он подтолкнул его ко мне по столу, а его пальцы оставались переплетенными с моими.

Я раскрыла пакет, затем развернула белую салфетку и увидела сникердудл с витрины со сладостями.

Я думала… я думала, что он не заметил. Я думала, что он не видел, как я смотрела на печенье. «Это я все замечаю. Это я обращаю внимание».

Никто никогда раньше не обращал внимания на меня. Таким образом. Никогда.

– Джейс…

– Я тебя понимаю, – прошептал он. – Я тебя понимаю.

Четвертый курс,

восьмая неделя – настоящее время

Сегодня Хеллоуин, и я написал сообщение Блю, спрашивая, не хочет ли она составить мне компанию: я собирался праздновать с друзьями.

Я знал, что у нее, вероятно, другие планы, но все равно написал, так сказать, сделал свой выстрел.

Несколько парней, которых я знал с первого курса, организовывали вечеринку в студенческом городке, и мы с Брайсом собирались пойти туда, нарядившись Человеком-пауком и Веномом. В клубах были завышены цены, да и их обычно перехваливают, хотя девчонкам и нравится это дерьмо. Но не мне. Если Блю планирует тратить свои сбережения на коктейли ценой двадцать долларов, где больше воды, чем спиртного, то я мог бы спасти ее от этого.

17:18 – Джейс: Сегодня вечером вечеринка в честь Хеллоуина. Хочешь прийти?

17:32 – Блю Хендерсон: Куда?

17:38 – Джейс: Студенческий городок.

Я отправил ей номер комнаты Брайса в общежитии, потому что именно там мы встречались перед вечеринкой, чтобы выпить. Я никогда в жизни не думал, что Брайс встретится с Блю. Никогда в жизни я не думал, что именно я обеспечу ему такую возможность.

На протяжении всей прошедшей недели я раздумывал, хочу ли или не хочу, чтобы она присутствовала в моей жизни, является ли она для меня ценной и важной. Глупо было это анализировать, но я редко пускаю людей в свою жизнь. Из этого никогда не получалось ничего хорошего и никогда не получится.

Но чем больше я про нее думал, тем отчетливее понимал, что она постоянно живет у меня в голове. Я не мог четко описать эмоции, которые испытывал, мог только сказать, что они имели место быть. И именно это толкало меня на то, чтобы ей написать.

– Она придет? – спросил Брайс, отхлебывая сидр.

Я проверил телефон и увидел, что у меня два пропущенных сообщения от нее.

17:40 – Блю Хендерсон: На сегодняшний вечер я пас, а ты развлекайся!

17:41 – Блю Хендерсон: Спасибо, что пригласил меня 😊

Это был в некотором роде запрещенный прием – мне вроде как врезали кулаком в лицо, когда я читал эти послания. Я думал, что в последние две недели у нас прогресс в отношениях, мы лучше узнали друг друга, это было уже не поверхностное знакомство. Но с другой стороны, девушки всегда заранее строят планы на Хеллоуин, поэтому мне не следовало удивляться. «Не принимай это близко к сердцу, Джейс. Здесь нет ничего личного».

– Думаю, нет. – Я достал банку пива Bud из холодильника и прислонился к письменному столу Брайса.

– Разочарован?

Я встретился с ним взглядом – посмотрел в эти любопытные карие глаза.

– Какой ответ ты ожидаешь получить?

Он пожал плечами, маска Венома плотно натянулась у него на лбу.

– Правдивый.

Я не мог не засмеяться.

– Сейчас ты выглядишь как настоящий идиот. Я не могу воспринимать тебя серьезно.

– Посмотри в зеркало, чувак. Ты в обтягивающем костюме Человека-паука.

– И я выгляжу потрясающе. – Пиво было холодным, я проглотил пену, уставившись в телефон. – Она, вероятно, идет в клуб.

– Почему бы тебе не спросить ее?

– Потому что мне плевать.

Мне не требовалось поднимать взгляд, чтобы увидеть, как Брайс закатил глаза.

– Но тебе не плевать.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга перед тем, как мною овладело любопытство, которое требовало удовлетворения.

– Черт побери, сейчас спрошу.

17:55 – Джейс: Не беспокойся. У тебя большие планы на Хеллоуин?

У меня появилось искушение отключить поступающие от нее сообщения. В Хеллоуин всегда проводятся шумные вечеринки, я каждый раз отлично проводил время, и раньше я никогда не беспокоился из-за девчонки, не то чтобы я волновался из-за Блю, но… В прошлый Хеллоуин мы еще встречались с Райли, и тогда она висела на моей руке. На чьей руке сегодня вечером будет висеть Блю?

18:01 – Блю Хендерсон: Грандиозные. Думаю дико напиться, плясать со стриптизерами и есть торт в виде фаллоса с клыками вампира 😉

Торт в виде фаллоса с клыками вампира? Куда собралась эта девица? А я вообще хочу это знать?

– С вопросами я закончил, – заявил я Брайсу после того, как послал ей «сердечко» в ответ и отключил телефон. – Не думаю, что мне понравятся ответы.

Он поднял банку, из которой пил, салютуя мне таким образом.

– Ты сегодня хорошо повеселишься и отдохнешь, чувак. Ты же всегда отлично проводишь время. Разве хоть когда-нибудь бывало по-другому?

У меня в голове тут же появился длинный список случаев, когда все было не так.

Когда надо мной издевались и меня дразнили из-за того, что я слишком тощий и слишком страшный – неудачник в прыщах.

Когда я сломался из-за Райли.

Когда мои братья обесценивали наши отношения.

Когда орал мой отец. И я именно это имею в виду: по-настоящему орал.

Когда я оказался недостаточно хорош, чтобы стать профессиональным игроком в футбол.

Когда я был недостаточно хорош.

Когда я был недостаточно хорош.

Когда я был недостаточно хорош.

Я натянул на голову маску Человека-паука, сунул оставшиеся банки с выпивкой в рюкзак и придержал дверь Брайсу.

Хеллоуин был моей самой любимой формой самовыражения. Можно стать кем угодно, надеть костюм, и люди не будет тебя судить, не станут заглядывать глубже, за грани того, что ты им показываешь.

Может, и хорошо, что я сегодня не увижу Блю: она бы сорвала с меня этот костюм и вытянула спрятанные под ним куски.

Сегодня я Человек-паук. Сегодня я спасаю мир.

Завтра я стану Джейсом Боландом. Человеком, желающим, чтобы мир спасал его.

Четвертый курс,

восьмая неделя – настоящее время

– Мне сказать ему, что я пошутила? – спросила я у Фон, подцепляя вилкой кусок курицы из рисовой лапши по-тайски, которую ела.

– Нет. – Она проглотила немного лапши. – Вероятно, он сейчас на вечеринке, на которую собирался. Никогда не пиши парню сообщений, если он находится на вечеринке, за исключением тех случаев, когда он написал тебе первым.

Джейс не был моим парнем, но тем не менее у себя в голове я предъявляла на него права. При мысли о том, что он сейчас развлекается в компании девушек, у меня появлялось ощущение, будто у меня в пищеводе оказались гвозди. Но опять же, он не был моим.

– Мне следовало пойти. Он буквально меня пригласил.

Услышав это, Фон отставила в сторону коробку с едой навынос.

– Во-первых, если бы ты пошла, ты испортила бы мне настроение. И твои конфеты с цветами не помогли бы.

Я рассмеялась.

– Блю, очень хорошо, что ты хотя бы раз ему отказала. Он, вероятно, считает, что стоит ему только свистнуть, как ты сразу же прибежишь, забыв обо всем. По первому зову.

Он определенно так думал. Но тем не менее бабочки в животе, которые появились вместе с его приглашением, никуда не улетали.

Джейс хотел, чтобы я там присутствовала.

Джейс хотел находиться рядом со мной.

– Если бы я не сидела здесь, я была бы там. Ты это знаешь.

– Знаю.

Она несколько секунд сурово смотрела на меня. Каждый раз, когда она так смотрела, я знала, что она что-то обдумывает. Это меня пугало и беспокоило.

– Что?

Она держала мою руку в своей и легко сжимала.

– Ты себя недооцениваешь.

Я почувствовала, как у меня защипало глаза, но отказывалась плакать. С самого начала нашей дружбы у меня было ощущение, что Фон видит меня насквозь. Все мои выкрутасы и остроты. Она знала все: и что я вроде бы скала снаружи, но фундамент моей жизни разрушен.

Она любила все части меня, которые я скрывала от мира.

Она любила меня, когда я считала это невозможным.

Она никогда не заставляла меня задаваться вопросом, стою ли я того, потому что для нее любить меня было так же легко, как дышать.

– Я люблю тебя, Фон.

Я не была особо сентиментальным человеком, но после трех бокалов вина и послеобеденной комы [23] из меня сочилась сладость.

Она похлопала меня по коленке, и ее губы растянулись в улыбке.

– Люби себя побольше.

И после этого она просто нажала на кнопку воспроизведения и снова включила «Заклятье», а я осталась сидеть в уголке ее дивана, размышляя о ее словах.

«Люби себя побольше».

Это оскорбление? Ведь я люблю себя, правда? Я принимаю душ, я убираю постель, я стригу ногти, делаю прическу. У меня всегда чистая кожа, аккуратная и выглаженная одежда. Если бы я себя не любила, я бы ничего этого не делала.

И тем не менее все материальное, чем я владела, воспринималось как кусочки бумаги.

«Люби себя побольше».

Как будто я не думала обо всем том, что могла бы в себе изменить: улучшить внешность, состояние здоровья, текстуру лица. Это была любовь. Я пыталась склеить сломанные куски. Я любила себя.

«Люби себя побольше».

Я ушла от Кайла, правда? Может, он оставался гораздо дольше, чем следовало бы, но в конце концов я ушла (когда у меня не было выбора). Я ушла.

Я ушла.

Я любила себя.

Я любила се…

Я любила…

Я ненавидела себя.

Мой телефон зазвонил в 2:14 ночи.

К счастью, спала я не рядом с Фон, потому что звонок у меня был включен на полную мощность.

Мои глаза приспособились к темноте ее гостиной, я увидела пурпурное ворсистое одеяло, которым я была накрыта, лежа на диване.

Каждый раз, когда я оставалась у Фон, она знала, что мне нужно предоставить пространство, в котором я буду одна. Мне никогда не нравилось спать рядом с другими людьми, даже если это и моя лучшая подруга.

Я протянула руку, схватила телефон с кофейного столика и посмотрела, кто звонит: Джейс Боланд.

Я тут же приняла сидячее положение и ответила на звонок.

– Джейс?

Он тяжело дышал, когда ответил:

– Мне только что врезали в лицо. Ты где?

У меня резко открылись глаза.

– Тебя кто-то ударил? С тобой все в порядке?

– Заткнись, мать твою, я разговариваю! – Вначале я подумала, что он обращается ко мне, но быстро поняла, что с ним находится кто-то еще. – Блю, ты где? Я могу приехать и увидеть тебя?

До того, как я смогла ответить, он снова повторил мое имя.

– Блю? Ты еще здесь?

Он был пьян. Он был очень сильно пьян.

– Да, да. Я… – Черт побери, Фон это совсем не понравится. – Я у подруги. Я могу прислать тебе адрес.

– Пришли мне адрес. Я еду.

Я отключила связь и сразу же послала ему сообщение, обдумывая, как лучше сообщить Фон, что я только что сделала.

2:27 – Джейс Боланд: Буду через 10 минут.

Ну, я больше не могла тянуть. Я отправилась на цыпочках в комнату Фон и увидела, как она спит, свернувшись с подушкой на все тело, и глаза у нее были плотно закрыты. Она спала как убитая.

Когда я вышла из комнаты и дверь захлопнулась чуть громче, чем мне бы хотелось, я услышала тихое посапывание, которое проникало сквозь стену.

Я решила в любом случае отправить ей сообщение и дать знать, что Джейса избили и ему требуется помощь. Фон все понимает лучше, чем кто-либо. Она сделала бы то же самое, если бы оказалась на моем месте.

Но часть меня чувствовала себя очень дерьмово из-за того, что я пригласила его в чужой дом, дом, который не был моим.

Хотя у меня не было времени об этом размышлять, потому что Джейс только что прислал сообщение, что подъезжает.

2:35 – Блю: Напиши мне, когда будешь у двери. Восьмой этаж, квартира 803. Не стучи!

У меня вспотели ладони. Почему у меня вспотели ладони? Это было очень интимно, неправильно. По ощущениям мы напоминали двух детей, которые играют поздно вечером, когда уже должны спать, и прячутся в тени, чтобы родители их не увидели. Я и раньше совершала подобные глупости, но никогда – в квартире моей лучшей подруги.

И тем не менее часть меня дрожала от возбуждения при мысли о том, что я увижу Джейса. Почему он мне позвонил? Почему он вообще приглашал меня куда-то сегодня вечером? Я ему нравлюсь? Я могу ему нравиться?

Телефон завибрировал у меня в руке, и, даже не читая сообщение, я медленно открыла входную дверь, чтобы его встретить.

– Черт побери! – произнесла я шепотом.

Его светло-русые волосы были растрепаны надо лбом, на предплечье был глубокий порез, из которого продолжала сочиться кровь, правый глаз уже оплыл и посинел.

– Блю, я…

– Ш-ш-ш. – Я приложила палец к губам и затащила его в квартиру. – Фон спит.

– Кто?

– Неважно.

К счастью, ванная комната находилась в нескольких шагах от входа и дальше всего от спальни Фон.

Джейс ухватился за ручку двери, чтобы не свалиться, а затем зашел за мной в небольшое помещение, где плюхнулся на край ванны.

Я закрыла и заперла дверь, а сама оперлась о тумбу, чтобы при хорошем свете оценить его травмы.

– Что, черт побери, произошло?

Он рассмеялся.

Он, мать его, рассмеялся.

А что еще хуже?

Это было самое привлекательное зрелище, которое я когда-либо видела.

При виде парня после драки девушка обычно испытывает неловкость и смущается. Есть в нем что-то такое, что заставляет ерзать! Можете считать меня сумасшедшей, но если вы спросите любую, она согласится. Я знаю, что это было не время для таких бредовых мыслей, но черт побери! Он был так, мать его, красив.

Он вытянул руку, чтобы показать мне кровоточащий порез на коже, и заляпал кровью красно-синюю подкладку своего костюма Человека-паука.

– Я и не знал, что у тебя есть татуировки, – сказал он заплетающимся языком.

Я обхватывала себя руками в районе талии, прикрывая небольшой открытый участок кожи между резинкой трусов и топом.

Теперь я чувствовала себя более обнаженной, чем когда-либо.

– Давай я перевяжу тебе руку, – предложила я, наклоняясь под раковину. Что угодно, только бы избежать разговора о том, что они означают, когда я их набила и почему они у меня появились.

Я нашла аптечку Фон и стала в ней рыться. Взгляд Джейса прожигал меня насквозь, я чувствовала его своими костями. Его глаза осматривали мое тело, выявляли недостатки, искали комплексы. «Боже, почему я надела боксеры именно в ту ночь, когда с ним встретилась? Он же все видит. Он сможет все оценить».

– Полечи меня, – сказал он, склоняя голову набок. В уголках его губ появилась легкая улыбка, когда я подошла к нему и взяла его за руку.

– С твоим другом все в порядке? – поинтересовалась я, в первую очередь бинтуя его запястье.

– Почему ты про него спрашиваешь? Рожу-то разбили мне.

Я рассмеялась, потому что это была самая глупая вещь из всех, которые он только мог сказать.

– Сколько ты сегодня выпил?

– Достаточно, чтобы это у меня не болело.

– Возможно, ты на самом деле Человек-паук.

– Возможно, ты можешь стать моей Мэри Джейн.

Я замерла на мгновение, понимая, как близко мы находимся друг к другу. Он вытянул свои длинные ноги по обеим сторонам меня, я оказалась в середине между ними. От него исходил жар, или, может, жарко стало мне самой. Может, мое тело так осознавало близость его тела, что я чувствовала, как оно искрит.

– Полечи меня, – повторил он себе под нос, а его пальцы в это время нащупали заднюю часть моей икры.

«Проклятье. Проклятье. Проклятье».

Это происходило не у меня в голове. Это на самом деле происходило.

Я притворилась, будто ничего не замечаю, и бинтовала его предплечье.

Кровь пропиталась сквозь бинт, и белая сеточка стала розовой.

– Я думаю, что Человек-паук прекрасно может лечить себя сам, – поддразнила я.

Взгляд его зеленовато-голубых глаз переместился мне на лицо, когда он заметил:

– Иногда бывает приятно, когда о тебе заботятся.

У меня в горле будто поселилась лягушка.

– Да, я… м-м-м… – У него была теплая кожа. Жарко было не только мне. – Я делаю все, что могу.

Его рука проскользнула выше по моей ноге. Он провел ею у меня под коленом, рука остановилась у меня на бедре.

– Подойди поближе и сделай немного больше.

У меня перехватило дыхание, когда он потянул меня вниз, и мои колени оказались на холодном плиточном полу. Теперь наши глаза находились на одном уровне, взгляды сливались, но его был непроницаемым.

– Ты пьян, Джейс, – выдохнула я, борясь с желанием склониться вперед. Я сделала наоборот. С этой стороны медали я бывала уже слишком много раз.

– Где ты была сегодня вечером? – Он пытался найти что-то в моих глазах, как и всегда, затем опустил взгляд вниз. – Где торт в виде фаллоса с клыками вампира?

Я рассмеялась.

Он улыбнулся.

Теперь его рука добралась до моей попы, но он не стал ни притягивать меня к себе, ни отталкивать. Рука просто лежала там. Она должна была лежать там.

– Я никак не праздновала Хеллоуин.

– Нет?

– Нет. – Я плотно сжала губы. – Я шутила.

– Не надо мне врать, дорогая. Избавляйся от этой привычки.

Каждый раз, когда он меня так называл, я таяла. Это было плохо. Это на самом деле было плохо, черт побери. Он знал, что делает, он знал, что пробирается мне под кожу. И тем не менее я ему позволяла. Каждый раз я позволяла ему это сделать.

Джейс втыкает в меня нож.

Я поворачиваю нож в ране.

Кого винить?

– Почему ты мне позвонил?

На этот раз он отклонился назад и убрал руку с моей кожи. Мне страшно хотелось, чтобы он снова ее на меня опустил. Я чувствовала пустоту без нее. Я снова хотела ощутить его прикосновение.

Он не смотрел на меня, когда ответил:

– Не знаю.

«Ты шутишь».

– Да?

– Да, я просто… – Теперь он встал, и я почувствовала, как мое сердце развалилось на две части. – Я напился и захотел тебя увидеть. Наверное, было так.

«Наверное».

Гребаное наверное.

У меня горело лицо.

– Потому что я уделяю тебе внимание?

– Что?

Повторяется мое прошлое, не правда ли? Я видела все знаки и решила их игнорировать. Я была удобной.

Я была, черт побери, удобной.

– Ты плохо ко мне относишься.

– Блю, Блю… Нет, что? С чего ты это взяла?

Я не могла ничего с собой поделать. У меня потекли слезы. Я отстранилась.

– Почему ты сегодня ночью сюда приперся, черт тебя побери? Отвечай честно.

Он ничего не мог сказать. У него не было ответа. Он пришел, потому что не мог четко мыслить и знал, что я отвечу на звонок. Он знал, что я нарушу любое правило ради него. Фон был права. Стоит ему только свистнуть.

По первому его гребаному зову.

Услышав два громких стука, я подпрыгнула. Фон проснулась. Проклятье.

Я быстро отперла дверь и увидела, как она смотрит на меня усталыми глазами, затем она быстро перевела взгляд на Джейса.

– Почему ты находишься у меня в ванной? Что происходит?

– Он как раз сейчас уходит, – выплюнула я, вытягивая Фон из дверного проема, чтобы Джейс мог выйти.

Он быстро оказался у входной двери – всего пара шагов с его-то длинными ногами, там он повернулся к Фон и извинился, затем посмотрел на меня.

– Что? – рявкнула я. Прозвучало резко, я знала, что резко. Но во мне бурлила злость. Отказ. Боль. Я не знала, откуда все это шло. Я только знала, что все эти чувства не уходили.

У него изо рта вылетел отрывистый смешок, он покачал головой. Он повернул дверную ручку, а перед тем, как уйти, сказал:

– Прекрати предполагать, будто знаешь, что я чувствую. Сейчас ты сама себе приносишь боль.

И он исчез.

Я пятнадцать минут плакала, лежа на полу, выдавая какие-то нелепые вещи Фон. Самое худшее заключалось в том, что я даже не могла объяснить, почему плакала. Я не знала.

Я была уверена только в одном: винить следовало человека, который поворачивал нож в ране, который удерживал его в моем сердце… Это был не Джейс.

Это была я.

Четвертый курс,

десятая неделя – настоящее время

В первый раз я порезала себе кожу через три месяца после смерти отца.

Странно, что я не сделала этого раньше.

Каждый раз, когда я подносила лезвие к своей плоти, я чувствовала нечто противоположное ментальной засухе – я испытывала что-то подобное эйфории и блаженству.

Во второй раз я сделала это, когда мой первый парень, Зак, бросил мне в глаз золотые часы, которые я ему подарила. Я чуть раньше обняла другого парня. Это было моей ошибкой.

В третий раз это случилось после того, как Кайл слишком сильно напился и забыл значение слова «согласие».

В последний раз это произошло год назад, когда я поняла, что набрала двадцать два фунта [24] и не влезаю в свои джинсы Rag & Bone.

Прекратив заниматься членовредительством, я поняла, что перенаправлять свою боль на части тела, которые не сделали ничего плохого, неправильно. Зачем мне уродовать мою красивую кожу, когда мое сердце уже ощетинилось и превратилось в камень? Одного уродства достаточно.

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, я сделала татуировку в виде розы на запястье, чтобы скрыть ту боль, которая осталась после ухода отца. Затем у меня на предплечьях появились бабочки, чтобы покрыть места, которые я испортила немного позже после его кончины.

На бицепсе с внутренней стороны у меня было написано «Поднимайся снова» – как раз в том месте, где Зак так сильно схватил меня за руку, что остался синяк. В тот день он пронзил часть моей души. Я никогда не позволю себе об этом забыть.

После того как Кайл изнасиловал меня, я сделала татуировку в форме сердца, чтобы напоминать себе, что оно все еще у меня есть.

Затем я набрала вес и сделала небольшой порез в нижней части живота, прямо над тазобедренной костью. Моей первой мыслью было: «Может, жир вытечет из меня, как мед».

Он не вытек.

Вместо этого я сделала татуировку в виде шмеля.

Остальная часть моей сборной солянки состояла из ничего не значащих татуировок. Я делала их только для того, чтобы прекратить зацикливаться на причинах того, почему я изначально стала покрывать свою кожу чернилами.

Теперь Джейс знает, что они у меня есть. Моя единственная надежда была на то, что он был слишком пьян, чтобы помнить, что видел. Может, он просто предположил, что я их сделала из эстетических соображений, то есть я хочу сказать, что смогу всегда ему соврать и заявить, что дело обстоит именно так.

Но после Хеллоуина я всеми силами избегала встреч с ним. Я прогуляла общие с ним занятия на прошлой неделе, чтобы подтянуть остальные курсы, и присутствовала только на семинаре по экологической журналистике во вторник. Я впервые за два месяца внимательно слушала, что говорили в аудитории, и это стало благословением, поскольку контент на самом деле оказался не таким уж и плохим.

Профессор Барнаби был пышущим здоровьем и здравомыслящим пожилым мужчиной, который четко произносил каждый слог и носил цветные подтяжки. Сегодня все оказалось как прежде.

Я сидела рядом с принтерами в задней части аудитории и прокручивала доску «Пинтерест» в поисках идей для фотографирования, когда кто-то отодвинул стул рядом со мной.

– Это место занято? – спросил голос.

Я закатила глаза даже до того, как решила их поднять.

– Какая избитая фраза.

– Это нормальный вопрос.

Хм. Я заинтересовалась, потому что таинственный незнакомец все еще не уселся.

Я подняла глаза и встретилась с взглядом зеленых, как листва, глаз. Рядом стоял высокий парень с каштановыми волосами, в клетчатом пальто, из-под которого виднелась форменная футболка спортивной команды университета. Локоны скрывала черная бейсболка, с шеи свисала цепочка с ключами.

– Присаживайся, – улыбнулась я, гадая, почему я никогда раньше его не видела. «Нет, погодите-ка, потому что последние шестьдесят дней мое сознание занимал Джейс Боланд».

– Кстати, меня зовут Винс. – Он открыл ноутбук Asus, покрытый разными стикерами, и повернулся ко мне. – Блю, правильно?

– Похоже, все меня знают до того, как я успеваю с ними познакомиться. – Я протянула руку, чтобы пожать его руку. – Правильно. Блю Хендерсон.

Его ладонь показалась мне мягкой, когда прижалась к моей.

– Имя Блю трудно забыть.

– И волосы. – Я накрутила на палец кобальтовый локон. – Не забудь про волосы.

Он приложил руку к сердцу, словно был ранен. Это заставило меня засмеяться.

– Никогда не смогу забыть, – заявил Винс. У него была милая улыбка, хотя и без ямочек. Не такая, как у Джейса. – Я рад, что мне наконец представился шанс с тобой поговорить. Ты всегда сидишь одна.

– Я и сидела одна до того, как подошел ты, так что на самом деле ничего не изменилось.

Он откинулся на спинку стула, снял бейсболку и откинул волосы назад.

– Один – ноль в твою пользу. Я поступил неправильно, усевшись здесь?

– Это свободная страна, дорогой. Садись где хочешь.

– «Дорогой…», – улыбнулся он. Я знала, что ему это понравится.

Профессор Барнаби наконец решил, что готов приступить к обучению, и включил слайд-шоу в PowerPoint.

– Так, класс, кто сегодня делает презентацию?

Одна девушка подняла руку, волоча ноги, вышла вперед и начала готовиться к представлению подготовленного проекта. Я неотрывно смотрела на нее, пытаясь подобрать имя, которое бы ей подошло, потому что я понятия не имела, как ее зовут.

– Мне кажется, что ей подходит имя Абигейл, – прошептала я своему новому другу. – Выглядит как Абигейл, правда?

Он прищурился так, словно смотрел сквозь увеличительное стекло.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Но ее зовут Лиз.

– Она не выглядит как Лиз.

– А я выгляжу как Винс? – спросил он, заставляя меня внимательно рассмотреть его черты.

Я покачала головой.

– Нет, ты выглядишь, как Кейден или Кори. Что-то, начинающееся на «к».

– Козел?.. – пошутил он.

Я ненавижу это слово. Но когда он его произнес, оно прозвучало так, словно вылетело из уст парня, почти достигшего подросткового возраста, который только что открыл для себя «Городской словарь» [25], поэтому я спустила все на тормозах.

– А я выгляжу как Блю?

Он прошелся взглядом от моего лба к щекам, подбородку, затем волосам.

– Я думаю, что оно идеально тебе подходит.

Оставшуюся часть занятия мы с Винсом играли в игры от «Гугл» и соревновались в раскладывании пасьянсов, скрывшись за экранами наших ноутбуков. Он выиграл первые несколько раундов, но в конце концов я отыгралась. Я всегда отыгрываюсь.

Часть меня гадала, какими мотивами он руководствовался. Я не сомневалась, что вскоре это выясню – хочет ли он со мной переспать или ему просто нравится на меня смотреть. Но сейчас я просто наслаждалась мыслью о том, что какой-то представитель противоположного пола может на самом деле получать удовольствие в моем обществе.

Когда занятия закончились, он вышел вместе со мной, и первыми словами, сорвавшимися с его губ за стенами аудитории, были:

– Хочешь завтра перекусить вместе со мной?

– У меня занятия в четыре. После них можем встретиться?

Он радостно улыбнулся.

– Отлично. Дашь мне свой номер телефона, Блю?

Я сделала это без колебаний. Может, Винс поможет мне отвлечься. Он прилично выглядит, довольно высокий, одет просто, но не ужасно. Он милый, насколько может быть милым занудный, нежный и задумчивый мальчик.

Да, я могла бы научиться любить его.

Он мог бы научиться любить меня.

Все любили.

Все, кроме Джейса.

Четвертый курс,

десятая неделя – настоящее время

– Расскажи мне о нем. Что он собой представляет? – спросил Картер, купив нам два мокко с белым шоколадом в передвижной кофейне.

– Между нами ничего нет. Я только вчера с ним познакомилась.

– Винс, правильно? Его так зовут?

– Да, – ответила я, закатывая глаза. – Наконец ты хоть кого-то запомнил.

– Прости, но имя Джейс просто с трудом запоминается. Это что-то типа Сэм или Джон, понимаешь?

Теплая жидкость почти сразу же обожгла мне язык.

– Извинись перед всеми Сэмами и Джонами в мире.

– Как-нибудь в другой раз. – Он шел с моей скоростью, когда мы пересекали площадь. – С языком все нормально?

Я скривилась.

– Почему ты спрашиваешь? Хочешь меня поцеловать?

Выражение его лица стало таким же, как у меня. Он был взбудоражен.

– Побереги себя для Джейса.

Несмотря на то что я на него злилась, мысль о нашей встрече ночью в Хеллоуин опять вернулась. О том, как он крепко держал меня в ванной, о его пронзительном взгляде, пробивавшем все стены, которые я воздвигла вокруг себя и так сильно старалась удержать. В нем с самого начала было что-то, что одновременно заставляло меня сохранять рассудок и вести себя безумно. Я это ненавидела, черт побери.

Как только мы завернули за угол, чтобы зайти на Рынок [26], к нам приблизилась Фон. Она тянула за собой высокого парня в бежевой дутой куртке.

– Народ, простите, что опоздала. Брайс брился.

Она крепко обняла меня, кивнула Картеру и только затем представила нас своему новому парню. Я все правильно поняла?

– Привет, меня зовут Брайс Бекворт. – Он протянул руку так же официально, как и я. Я подумала, что его правильно воспитывали. Только меня никак не воспитывали, мне пришлось учиться правилам вежливости по ходу дела.

– Блю, – улыбнулась я, перехватывая свой напиток другой рукой. – Хендерсон.

Если бы я не смотрела ему прямо в лицо, то не поняла бы, что он замер на месте, будто примерз к нему, как гребаная сосулька.

– Что-то не так? – спросила Фон, тоже понимая, что с ним происходит что-то не то.

– М-м… – Он сильно покраснел и явно не от холода. – Вау, на самом деле как-то неловко получается.

– Неловко? – уточнил Картер.

– Неловко? – повторила за ним Фон.

– Я озадачена, – объявила я.

Судя по тому, как он на меня смотрел, он определенно меня узнал. Что-то было такое в его взгляде… Проклятье, я с ним сошлась на какой-то вечеринке?.. Или в клубе? То есть я хочу сказать, что он был приличного вида, привлекательным, и это совершенно точно было возможно. Если так, то на самом деле получается неловко.

– Ты сказала «Блю»?

– Сказала. – Я перевела взгляд на напряженную Фон рядом с ним. – Послушай, если мы с тобой когда-нибудь…

– Нет, нет… Черт побери, э-э, мой сосед по комнате… бывший сосед по комнате и лучший друг – Джейс.

Он почесал шею сзади, оглядываясь вокруг, будто искал, кто бы мог его спасти.

Почему он оглядывается вокруг в поисках помощи?

Это я чувствовала себя так, словно у меня вот-вот подогнутся колени. Мои легкие отказывали. Этого не могло быть!

– Джейс, – выдохнула я. Во рту пересохло. – Джейс Боланд – твой лучший друг?

– Я рад официально познакомиться с тобой, Блю, – выпалил он, стараясь не рассмеяться. – Это просто безумие. Как тесен этот гребаный мир.

– Как… – Я сжала переносицу, глядя на Картера, затем перевела взгляд на Фон, после этого выругалась. Три раза. – Как, черт побери, вы двое познакомились? Повтори еще раз.

– Я же тебе говорила – в «Петле». – Фон была подавлена из-за меня. Я это чувствовала. Она несколько раз упоминала Брайса и каждый раз говорила, что свидание у них прошло хорошо. Учтите: они общаются только полторы недели, а он ведет себя как джентльмен. Ее слова.

– Простите, я веду себя так, будто это странно. Все это не странно, мне плевать, я просто удивлена, – соврала я.

Я предложила пройтись до ближайшей торговой тележки, которую заметила, – с нее продавали кристаллы и магниты. Я просто не могла стоять тут и смотреть на продолжение Джейса Боланда, близкого ему человека, который в эту самую минуту, вероятно, писал ему сообщение.

Но погодите… Это означало, что Джейс меня упоминал. Я значила для него достаточно, чтобы рассказать обо мне лучшему другу. Стал бы он это делать, если бы не значила? Значила.

Я что-то значила для Джейса Боланда.

Но все равно этого было недостаточно.

Я заметила прилавок с глинтвейном, где в меню значились праздничные коктейли. Напитки были на десять долларов дороже, чем следовало бы, но мне было плевать. Мне требовалось выпить что-нибудь покрепче, что-то, что уменьшило бы мой дискомфорт и помогло бы мне снова стать цельной.

– Кто-то хочет «Эспрессо мартини»? Народ?

Я посмотрела на Картера, затем на Фон и быстро перевела взгляд на Брайса. Он был пониже Джейса, черноволосым. Яркие голубые глаза немного напоминали глаза Джейса, но они были другими.

Джейс. Джейс. Джейс. Боже, когда же он, наконец, уберется из моей головы? Когда прекратятся эти напоминания о его существовании?

– Пять «Эспрессо мартини», пожалуйста.

Я приложила карту к терминалу, надеясь, молясь, чтобы напитки подали в течение десяти секунд.

Это было невозможно, но невозможно было и видеть, как моя лучшая подруга встречается с лучшим другом Джейса.

Какая засада.

– Какая засада, – прошептала я. Никто меня не услышал. Каждый думал про свое собственное дерьмо. Для разнообразия это показалось благословением. Для разнообразия я хотела быть невидимой.

– Пять? – уточнил Картер, когда до него дошло, что один коктейль лишний. – Кто будет пить пятый?

Мне потребовалось только один раз на него взглянуть, чтобы он понял. Благодаря этому молчаливому обмену взглядами мой лучший друг мужского пола понял, насколько опасным становилось положение дел.

Если дойдет до Фон и Брайса, то это будет означать только одно…

Джейс Боланд будет рядом.

От этого не убежишь, от него будет не убежать.

Джейс Боланд остается.

И пяти «Эспрессо мартини» никогда не будет достаточно, чтобы залить войну, которая закипала между моей головой и моим сердцем.

Четвертый курс,

десятая неделя – настоящее время

Блю подошла к двери аудитории вместе с каким-то парнем.

Блю попрощалась с этим парнем.

Блю улыбнулась этому парню.

Кто, черт побери, этот парень?

Она зашла в аудиторию и осмотрелась, стараясь скрыть тот факт, что ищет меня. «Я не идиот, Блю, – хотелось сказать мне. – Я здесь».

На ней был серый шарф и черное пальто, с которыми контрастировали бежевые сапоги, доходящие до колена. Сегодня она явно старалась продемонстрировать пренебрежение. Я мысленно приказал ей сесть рядом со мной. Нужно было поговорить.

После того как Брайс сообщил мне, что девушка, с которой он болтал, на самом деле является лучшей подругой Блю по имени Фон, все сложилось. Все стало понятно, просто раньше у меня в голове не откладывалось то, что она говорила. Блю упоминала имя Фон, но я не слушал. Мое внимание всегда было приковано к Блю.

– О чем вы говорили? – спросил я. – Меня упоминали?

Брайс сказал, что они очень мило побеседовали, вообще правильнее было бы использовать слово «задушевно». После того как он упомянул, что мы друзья, он почувствовал, что Блю не желает обсуждать ничего связанного с нами – или с тем, что бы это «мы» ни подразумевало.

Поэтому он оставил эту тему. Классическое поведение для Брайса. Я стал бы давить. Я захотел бы знать, что думает Блю. Но опять же, Брайс не чувствовал того, что чувствую я. Никто не чувствует то, что чувствую я.

Я увидел, как Блю уселась в первом ряду, положив вещи на стул рядом с собой. Нет, так не пойдет.

– Блю! – позвал я. Пошла к черту моя гордость. – Иди сюда.

Я сказал это достаточно громко, чтобы несколько человек повернули головы, но достаточно дружелюбно, чтобы они не обратили внимания на положение дел.

Блю посмотрела на меня большими карими глазами. Она колебалась, но с уважением относилась к моим желаниям. Она взяла сумку и пальто и плюхнулась рядом со мной.

– Привет, – сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. – В чем дело?

Я откашлялся, сел прямо.

– Мы давно не разговаривали. Я хочу поговорить.

– О чем?

– Не здесь.

– Тогда почему я сижу рядом с тобой?

Я прищурился.

– Не знаю, Блю. Почему ты сидишь рядом со мной?

– Ты попросил, – парировала она. – Я могу прямо сейчас встать и пересесть.

Я сделал широкий жест рукой и кивнул на самый худший из возможных столов, который она могла бы выбрать, когда зашла.

– Ты вольна садиться где хочешь, дорогая.

Как только она встала, я понял, что она не играет. Я мгновенно выбросил руку так, что она оказалась перед ней, потом мягко взял Блю за запястье.

Она уставилась на меня, затем опустилась назад на стул.

– Мне больше нравится, когда ты рядом со мной, – заявил я, удивив самого себя.

И это было самое правдивое заявление из возможных.

– Ты ставишь меня в тупик, – призналась она, качая головой.

Все правильно.

– Я сам себя ставлю в тупик.

– Я никогда не знаю, что ты чувствуешь.

– В половине случаев я сам не знаю. И не пытайся разобраться, это тебя разозлит.

– Ты уже меня злишь. – Она закатила глаза, но, судя по выражению лица, ей также было и забавно.

– Очень хорошо, – ухмыльнулся я, откидываясь на спинку стула, как раз когда в аудиторию зашла профессор Грейнджер.

Оставшуюся часть занятия мое внимание сосредотачивалось то на слайдах в PowerPoint, то на профиле Блю. Сказать, что я не оценил его раньше, – это еще ничего не сказать.

Чем ближе ты узнаешь человека, тем больше видишь. Снимаются слои кожи, и открывается что-то увлекательное, что-то завораживающее. Я никогда не смотрел на Блю так, чтобы увидеть больше, чем демонстрировала она сама, но люди часто носят маски, и их лица – будто не их собственные, а то, что они хотят тебе показать, что они дают тебе увидеть.

У нее был закругленный носик, не совсем пуговка, но близко к этому. Высокие скулы напоминали сахарные сливы из той дурацкой рождественской песни, которую поют люди [27]. У нее была бледная кожа, и я представил ее с загаром, но не думаю, что он бы ей пошел. Получился бы слишком сильный контраст с ее синими волосами, что-то типа солнечных лучей в бурю.

Может, я был картиной, а она могла бы быть музеем.

– На что ты уставился? – заговорила она, заставляя меня вернуться в настоящее. Вытянула меня из моей головы!

– PowerPoint.

– Две минуты назад начался перерыв.

«Ох!»

– Я смотрел на тебя.

У нее покраснели щеки. Я обрадовался, что заставляю ее нервничать.

– Представляешь меня блондинкой? – пошутила она, заводя одну прядь за ухо.

Я улыбнулся. Она выглядела бы ужасно, если бы стала блондинкой.

– Вообще такого в мыслях не было.

– Тогда почему ты на меня так смотришь?

Я не знал, как объяснить, почему я могу часами смотреть на человека, если он меня интересует. Я не мог сказать это Блю. Мои чувства ставили меня в тупик и смущали, они слишком сильно меня охватывали, меня целиком. Принять свои эмоции – одно дело, делиться ими – совсем другое.

Мама всегда говорила мне, что отношения никогда не должны быть сложными и запутанными, перебранки и споры – это часть общей картины, но никогда не весь продукт.

У нас с Блю никогда ничего не шло ровно. Она придавала мне уверенность, мне было с ней комфортно, но она выносила мне мозг. Как раз когда я думал, что все идет хорошо, оно не шло хорошо. Когда я думал, что мы продвигаемся вперед, мы делали два шага назад. И грустная правда заключалась в том, что я до сих пор чувствовал, что ничего про нее не знаю.

Ничего, но одновременно и все.

– Ты снова это делаешь, – выдала она. – Ты опять смотришь.

Я смотрел. Но на этот раз по другой причине. На этот раз я не восхищался ее красотой. На этот раз я раздумывал, как пощадить ее сердце.

Четвертый курс,

десятая неделя – настоящее время

– Так о чем ты хотел поговорить? – спросила я, пытаясь не отстать от Джейса, шагавшего по коридору длинными шагами.

– Я просто хотел извиниться за Хеллоуин, – заговорил он, поглядывая на меня, пока мы шли по зданию. – Мне не следовало звонить, честно. Я был слишком пьян, чтобы четко мыслить.

Значит, ничто из случившегося не имело значения. То, как он держал меня, как смотрел на меня, то, что он говорил.

Я молчала, хотя мое сердце разбивалось на куски, снова.

Джейс остановился, заставив меня остановиться вместе с ним. Не знаю, как у него это получалось, как он понимал, что что-то меня беспокоит. Это было нечто подобное шестому чувству.

– Я все помню, Блю. Я помню, что я тебе сказал перед тем, как уйти.

Его слова ударились о мой череп.

– «Сейчас ты сама себе приносишь боль», – процитировала я. – Да.

Он покачал головой, теребя пальцами бахрому моего шарфа. Это был легкий жест, но при этом интимный. Словно он хотел коснуться части меня, но не моей кожи; просто чего-то, связанного со мной, чего-то на моем теле.

– Я тебе нравлюсь, Блю?

Когда он задал этот вопрос, мне в лицо ударил порыв холодного ветра. С тем же успехом он мог бы дать мне пощечину.

– Нет. – «Врунья».

– Не говори так.

– Я недостаточно хорошо тебя знаю.

Он сглотнул.

– Это потому, что каждый раз, когда ты пытаешься меня узнать, тебе становится страшно. Ты словно думаешь, что я плохой человек, что я буду над тобой издеваться, принесу тебе боль или что-то в этом роде. Так больше не может продолжаться.

Сердце у меня в груди стучало как молот. Я почувствовала, как в кармане вибрирует телефон, но не смела посмотреть, кто звонит.

– Я не думаю, что ты плохой человек. Я никогда этого не говорила.

– Тогда почему ты не желаешь мне открыться? Мы всегда будем проводить время вместе, фактически ничего не говоря? Ты не ешь, и предполагается, что я буду притворяться, будто не замечаю этого. Ты прячешь свою кожу, и предполагается, что я никогда не стану спрашивать, почему ты не снимаешь куртку в помещении?

Мои глаза жгли слезы. Думаю, одна слезинка все-таки выскользнула, потому что лицо Джейса смягчилось. Он расслабил челюсть, сделал шаг вперед. Его большой палец прикоснулся к моей щеке до того, как я успела сделать какое-то движение. Он смахнул с моего лица грусть, которая пробралась на поверхность.

– Когда будешь готова говорить, я здесь, – сказал Джейс, но его глаза смотрели на что-то у меня за спиной. – Мне кажется, что кто-то тебя ждет.

Я мгновенно развернулась и увидела, как Винс машет мне из-за колонны, которые украшали здание. «Проклятье!» Я забыла, что у нас были планы. Он даже напомнил мне, когда мы шли на занятия, но у меня все вылетело из головы. Каждый раз, когда я находилась рядом с Джейсом, у меня все вылетало из головы, черт побери.

Сейчас было худшее время, чтобы куда-то идти, хуже, чем когда-либо. Но теперь мне больше, чем когда-либо, требовалось находиться подальше от Джейса.

– Это парень, с которым ты пришла к аудитории, – объявил Джейс так, словно это был факт из «Википедии».

– Да, это… м-м-м… Винс, с которым мы вместе слушаем курс экологической журналистики.

Джейс кивнул и произнес его имя так, словно это был кусок цемента у него на языке:

– Винс.

При этом челюсть у него стала квадратной, кожа натянулась, когда он плотно сжал губы и развернулся.

– Куда ты идешь? – спросила я, прекрасно зная его маршрут к метро, и именно в этом направлении шла я сама.

У него на губах играла легкая улыбка, когда он остановился и посмотрел на меня, затем на Винса.

– Он знает, кто я?

Я покачала головой и нахмурилась. Откуда ему знать Джейса, черт побери? И зачем?

– Ну… – Он помахал Винсу, затем посмотрел мне прямо в глаза, взгляд был напряженным. – Уверен: он вскоре это узнает.

Выдав это последнее замечание, Джейс исчез.

Четвертый курс,

одиннадцатая неделя – настоящее время

Пропустив занятия в четверг, я позвонил Блю в следующий понедельник.

Не знаю, что на меня нашло в среду вечером, когда я увидел ее с каким-то парнем, с каким-то придурком, который одевался как Моррис и Дэнни.

У него была хорошая фигура. Высокий рост, неплохие волосы. Казался приличным челом.

Я был лучше, правда? Блю хотела меня. Я ее знал. Он не знал.

Часть меня хотела сохранить информацию о ней, которая у меня имелась, как мой личный трофей. Я ее знал – и это было мое единственное преимущество над этим парнем.

– Джейс? – Она всегда отвечала на звонок, обращаясь ко мне по имени. Мне казалось это милым.

– Привет, как дела?

Она молчала несколько секунд, вероятно, гадала, какого черта я звоню в девять минут девятого в один из вечеров учебной недели.

– Нормально. В чем дело?

Мы всегда так себя вели. Притворялись, что ничего не случилось, никаких разговоров в предыдущие дни не было. Будто каждое утро мы начинали новую жизнь и никакие предыдущие ситуации на нас никак не влияли.

– Просто хотел узнать, как прошло твое свидание.

– Это было не свидание.

– Нет? – Я изменил положение на матрасе. – Он симпатичный парень, Блю.

Почему, черт побери, я всегда так себя веду? Мне хотелось, чтобы она сказала «нет», конечно, хотелось. Мне хотелось, чтобы она считала привлекательным только меня. Это было нереалистично, просто бредово, черт побери.

– Да…

Глупо, глупо, глупо.

Когда я открыл рот, чтобы показать себя еще бóльшим дураком, у меня завибрировал телефон, и высветилось имя звонящего, который пытался пробиться: «Скотт Боланд».

– Блю, мне нужно идти. Увидимся на занятиях.

Я отключил связь до того, как она успела попрощаться, хотя она явно не собиралась долго обмениваться со мной любезностями. Я ответил на звонок моего старшего брата.

– Алло?

– Хочешь вместе поужинать в среду вечером? – предложил он на фоне отдаленных звуков включенного телевизора.

У меня засветилось лицо. Нет, вычеркните это, весь мой гребаный мир озарился светом. Вероятно, мама сказала ему, что я хочу с ним побольше общаться.

На прошлой неделе мы сели с ней рядышком и поговорили по душам. Отец больше не был частью пазла. Он приходил домой, ныл, жаловался на что-то в своей жизни и повторял это снова. И все. Все его проблемы почему-то включали крики на маму и меня, словно мы были принадлежавшей ему боксерской грушей.

Мои братья – все, что осталось у меня от отца. Было хреново, на самом деле хреново, что я не мог проводить с ними столько времени, сколько мне хотелось бы. Но они не хотели проводить время со мной. Это было хуже всего.

Я был слишком молод.

Я не понимал род их деятельности и карьерных устремлений.

В компании со мной не было здорово.

Я доставлял неудобства.

Хреново было то, что иногда это воспринималось очень болезненно. Я никогда не хотел просить ничьего внимания и любви, и уж точно внимания братьев. Я просто не мог больше это выносить. В доме было слишком тихо, а у меня в голове слишком много шума. Самым близким мне человеком была мама, и на какое-то время этого казалось достаточно.

Но когда мы сели ужинать, у меня в мозгу что-то щелкнуло. Я понял, как одиноко не только мне, но и ей. Может, если бы я проводил больше времени с братьями, то мама и папа смогли бы восстановить часть утерянной любви. Может, они смогли бы проводить время только вдвоем, ходить на свидания – если бы я перестал быть грузом, частью проблемы. В конце-то концов, меня же не планировали. Может, они на самом деле воспринимают меня как некую помеху и неудобство.

К этому я и клонил во время разговора с мамой. Она плакала. Я сдерживал слезы. Я никогда не плакал ни перед кем.

– Ты никакая не помеха, ты не доставляешь никаких неудобств, Джейс, – постаралась она успокоить меня, поглаживая мою щеку. – Мне очень жаль, что ты чувствуешь себя так подавленно.

Я пожал плечами.

– На самом деле, дело не в тебе, мама. Я не знаю. Я просто чувствую, что Баксу, Уиллу и Скотту на меня на самом деле плевать. А мы, как ты знаешь, братья. Трудно все время быть одному. Я вижу своих друзей с братьями, а у меня этого нет.

– Уилл и Бакс постоянно заняты, малыш. Ты это знаешь. Но я могу поговорить со Скоттом.

У меня потеплело на сердце, но я также почувствовал себя человеком, которому оказывает помощь благотворительное общество.

– Я не хочу, чтобы он что-то делал только потому, что ты ему так сказала.

– Я уверена, что он захочет провести какое-то время с тобой. – Она отодвинула стул и отнесла тарелку в раковину. – Как бы там ни было, Джейс, я рада, что ты со мной об этом поговорил.

После этого разговора я осознал ценность общения. Может, именно поэтому я сказал Блю, что чувствовал. Она столько всего скрывала, она хотела похоронить столько тайн. Если она хотела со мной дружить (так же сильно, как я хотел с ней), мы должны быть открытыми и честными, хоть немного. Как иначе мне ее узнать?

– Джейс? – Голос Скотта вернул меня к действительности. – Среда тебя устраивает?

– Да, да. Полностью, – ответил я со скоростью молнии, словно приглашение собиралось улететь и я мог упустить его безвозвратно. – Жду с нетерпением.

В телефоне прозвучал голос Сабрины:

– Привет, Джейс!

– Привет, Саб, – улыбнулся я, чувствуя себя немного более включенным в жизнь брата, когда говорил с его девушкой.

– Я пришлю тебе сообщение в среду. Выбирай место. Встретимся в центре города в восемь?

– Буду. До встречи, Скотт.

Он отключил связь, и я сразу же перезвонил Блю.

Она ответила через два гудка.

– Снова здравствуй.

– Привет, – улыбнулся я. – Я рассказывал тебе когда-нибудь про моих братьев?

– О, м-м-м… Нет, никогда.

Удивление в ее голосе заставило меня улыбнуться. Я чувствовал себя на вершине блаженства.

– Я могу тебе про них рассказать?

Она слушала, пока я полчаса про них рассказывал, открываясь человеку, который, как я знал, хочет меня слушать. Даже если она не испытывала того, что я, я чувствовал, что могу ей доверять. Бóльшая часть меня знала, что она хороший человек, меньшая часть меня чувствовала, что ей не все равно. Может, когда-нибудь эти маленькие части меня приведут к чему-то большему.

– Мне очень жаль, что ты это так воспринимаешь, – сказала Блю. Ее голос звучал искренне.

– Моя мама сказала то же самое.

– По крайней мере, он пригласил тебя поужинать, так? Это будет здорово.

– Да, да, будет.

Затем последовало молчание, но это молчание больше не было неловким или оглушительным. Было комфортно общаться, не произнося ни слова. По ощущениям было нормально.

– Расскажи мне что-нибудь про себя.

Она рассмеялась.

– Что, например?

– Не знаю. Мне кажется, что я про тебя ничего не знаю.

– Как раз наоборот. Я сказала бы, что ты знаешь достаточно много.

– Хотя ты сама мне никогда ничего не рассказывала.

Она выдохнула. Я попробовал представить, где она сейчас находится. Что делает. Почему она посвящает время разговору со мной. Но затем я расслабился и просто оказался в настоящем – присутствующим во время нашего телефонного разговора.

– Расскажи мне что-то из того, что с тобой происходило. Что принесло тебе боль, обидело?

– Это… м-м-м… провокационный вопрос, – заметила она после небольшой паузы.

Я больше ничего не спрашивал. Я знал, что она в конце концов сдастся. Мой голос звучал напряженно. Это было все, что я хотел от нее услышать.

Она рассказала мне про отношения, которые длились пять лет, с ее тринадцати лет до девятнадцати. Как тот парень жестоко обращался с ней физически, как давил на нее морально, что она чувствовала себя душевно истощенной, и запятнал представления любви, которые у нее были.

Вначале я не мог осознать, как далеко зашел разговор за такой короткий период времени. Я слушал все истории, которые Блю мне рассказывала: о том, как он бросил ее подарок (золотые часы) ей в лицо, как он изменял ей огромное количество раз (и она даже перестала их считать) и настраивал людей против нее.

– У меня в голове не укладывается, как некоторые парни могут так себя вести с девушкой, которую они, по их словам, любят. – Я злился, и мне было обидно за нее. Блю такого не заслуживала. Никто не заслуживал.

– Он меня никогда не любил.

– Нет, не любил. – Он не мог. – Но к тебе это не имеет никакого отношения.

– Я была частью проблемы, – вздохнула она. Она слишком много раз вздыхала во время этого разговора. Мне хотелось забрать ее боль.

– Ты думаешь, что это до сих пор так?

Она молчала, поэтому я задал другой вопрос:

– Именно поэтому ты не хотела мне ничего рассказывать? Ты боялась, что я буду тебя осуждать?

Я почувствовал, как она кивает.

– Немного, да. Я не хотела тебя пугать.

Блю Хендерсон.

Вспыльчивая девушка, с которой я познакомился два месяца назад, боялась. Она боялась близко подпускать людей к себе. Она не хотела, чтобы кто-то близко узнавал ее, потому что считала, что ее бросят.

– Я не буду тебя обижать, – поклялся я.

И впервые на самом деле в это поверил.

Но иногда веры недостаточно.

И мне всегда хотелось быть лучше, хотелось быть человеком, который держит свои обещания.

Четвертый курс,

одиннадцатая неделя – настоящее время

Я провела лишние десять минут в ванной, укладывая волосы.

Если честно, я немного смущалась, так сильно стараясь произвести впечатление на человека, но я должна была это сделать. Он должен был увидеть, что я нечто большее, чем сломанная оболочка.

Я чувствовала себя странно после нашего телефонного разговора. Часть меня была счастлива от того, что Джейс теперь немало обо мне знает, но бóльшая часть меня чувствовала себя невыносимо. Я никогда не ожидала, что Джейс узнает больше, чем лежит на поверхности, но когда он спросил, не смогла ему отказать.

Я зашла в аудиторию за пять минут до начала занятий и увидела, что он сидит во втором ряду, как и обычно, но он сегодня принарядился… Ха! Необычно.

– Куда-нибудь сегодня идешь? – поинтересовалась я, усаживаясь на стул рядом с ним.

Он улыбнулся более радостно, чем когда-либо раньше. Это на самом деле подняло мне настроение.

– Сегодня вечером мы встречаемся с братом, чтобы вместе поужинать.

– О, прекрасно! Значит, сегодня вечером. Желаю хорошо провести время.

– Так и будет.

Улыбка не сходила у него с лица. Я чувствовала, как в нем бурлит радость, и сама купалась в ней.

Я оглядела все, что было на нем, мгновенно заметила часы на левом запястье с ремешком цвета шалфея. Джейс всегда носил серебряный браслет, но на этот раз он был задвинут под рукав бежевого свитера. С шеи свисала начищенная серебристо-золотая цепь, на ней амулет в виде маленького сердечка.

– Мне его мама подарила, – пояснил он, когда я спросила.

– У тебя другие серьги.

Он коснулся пальцами красных сердечек-винтиков в ушах и кивнул:

– Только что их приобрел.

От всего этого у меня в груди затрепетало сердце. В это мгновение я поняла, как много для Джейса значит семья. Я хотела обо всем его расспросить и выяснить все подробности его жизни.

Я увидела, как он приоделся для того, чтобы поужинать вместе с братом, и это было так мило. Это было ценно, целостно, идеально. Я почувствовала, как тают все суровые части меня, потому что у меня никогда не было возможности впечатлить члена семьи – только мужчин. Больше никто со мной не встречался. Больше никого не было рядом.

По моим венам прокатилась волна зависти, но медленно рассеялась, когда Джейс толкнул меня в руку.

– Больше улыбайся, Блю. У тебя милая улыбка.

Никогда в жизни мне так не хотелось никого обнять, прижать к себе и стереть ужасные части их прошлого. Если он счастлив, то и я счастлива. Когда он смеялся, мне хотелось быть той, кто вызвал его смех.

Но затем прозвучали внутренние голоса.

«Нет, нет, нет, Блю. Не повторяй это снова. Не надо слишком сильно влюбляться в человека, которого ты едва знаешь».

Я хотела заблокировать голоса, звучащие у меня в сознании, но они не унимались.

«Он говорит эти вещи только для того, чтобы вызвать реакцию».

«Он делает тебе комплименты, потому что сам сейчас в хорошем настроении».

«Ты не представляешь собой ничего особенного, никогда не думай, что представляешь».

Мне хотелось кричать, заставить свое сознание замолчать, сжечь мысли, которые вызывали у меня беспокойство. Но я не могла. Я заводилась. Я постоянно беспокоилась. Ничто в мире не могло меня успокоить, справиться с моими нервами.

Я бросила взгляд на Джейса, на океан в его глазах, которые тянули меня на берег, и задумалась: они тащат в безопасное место или в бурю?

У меня появился зуд в пальцах, мурашки побежали к кисти, затем на предплечье. Этот парень, который улыбался рядом со мной, мог в любой день разбить мое сердце.

И я ему позволю.

В этом и заключалась проблема.

Куда бы его глаза ни звали меня, в бурю или на берег, я последую за ними.

Четвертый курс,

одиннадцатая неделя – настоящее время

Скотт позволил мне на этот раз выбрать ресторан, поэтому я выбрал «Террони».

– Хочешь провести вечер в итальянском стиле, да, Джейс? – спросил Скотт, выбирая бутылку красного вина. – Пожалуйста, «Мальбек».

Наша официантка кивнула и отошла, оставив меня наедине с братом. Проклятье, это прозвучало странно.

– Мы с тобой давно вместе не ужинали, – заметил Скотт, загибая серые манжеты. Я порадовался, что он тоже приоделся. Благодаря этому я чувствовал себя важным для него.

– Да. Как там Саб?

– Хорошо, все хорошо. – Он склонился вперед и перешел на шепот, словно хотел, чтобы никто, кроме меня, его слов не услышал. – Между нами: я думаю о том, чтобы в ближайшее время сделать ей предложение.

У меня отвисла челюсть.

– Улет! Кто бы мог подумать?!

– Кто бы мог подумать – хорошо? Или кто бы мог подумать – плохо?

Я был поражен.

– Конечно, это хорошо, ты что? Скотт, это просто отпад, я так счастлив за тебя.

Мой брат расслабился на своем стуле, тут как раз принесли вино. Официантка налила два бокала, но я не мог сконцентрироваться ни на чем, кроме счастья брата.

Мне нравилась Саб. Они были вместе уже больше четырех лет, и она всегда хорошо относилась ко мне и ко всем вокруг нее. Я восхищался этой чертой и часто думал, что именно поэтому сам Скотт относится ко мне добрее всех.

Бакстер и Уилл были ходоками. У обоих было много отношений, и они так пока и не остепенились. Сомневаюсь, что они этого хотели, с их-то стилем жизни. Но в серьезных обязательствах было что-то мирное и спокойное.

Разовые партнерши или недолгие интрижки не давали удовлетворения, по крайней мере мне. У меня в голове не было места для того, чтобы отдавать часть себя человеку, который обо мне ничего не знает. Вообще-то ни одна девушка на самом деле не знала. Ни одна девушка, за исключением…

– А ты встречаешься с кем-то, кого бы можно было рассматривать как будущую жену? – поинтересовался Скотт. – Уилл говорил мне, что ты с кем-то общаешься, но я забыл ее имя.

Я так и предполагал. Он, вероятно, сказал, что она фрик из мира искусства и жует измельченные сигареты.

– Что ты про нее знаешь?

– Ага, значит, есть девушка?

– Я на самом деле не знаю, как объяснить наши отношения.

И это было правдой.

Мы с Блю были просто друзьями. Если между нами и не будет ничего другого, мне хотелось спасти ее из той жизненной ситуации, про которую она отказывалась мне рассказывать. Она мне нравится? Я на самом деле не мог сказать. Мне нравится проводить с ней время? Да, очень. Но чувства никогда не бывают черно-белыми. У меня в плане чувств никогда толком не получалось. Я был разборчив, и последняя девушка, которую я хотел, выбрала не меня. Будет несправедливо выбрать Блю, если я не уверен на сто процентов.

– Значит, ты с ней просто развлекаешься?

Я отпивал вино маленькими глотками и слизывал остатки с нижней губы.

– У нас ничего не было. Я на самом деле не знаю, рассматриваю ли ее в этом плане. Честно.

Скотт смотрел на меня с любопытством, поставив локти на стол и держа ножку бокала в руке. Мне от этого было хорошо. Было ощущение, что он хочет услышать продолжение, что ему не все равно, что я скажу.

По правде говоря, я устал от разговора про Блю. Но если брат задал вопрос, я хотел ответить. Мы давно так не разговаривали.

– Мне нравится с ней флиртовать. Я знаю, что нравлюсь ей, а я благодаря ей хорошо себя чувствую. – После того как я это выдал, я понял, что говорю как настоящий козел, но с братьями я всегда мог быть честным. В конце-то концов, они же были семьей.

– Хм. Ну, у тебя еще полно времени, Джейс. Ты же такой молодой.

Вот оно.

Замечание, которого я боялся. Оскорбление, которым у меня перед носом размахивал каждый гребаный член моей семьи – как соской-пустышкой.

«Ты же такой молодой. У тебя еще полно времени».

– У нас у всех еще есть время, не правда ли? – процедил я сквозь стиснутые зубы.

– Джейс.

Его голос звучал будто издалека. Я продолжал смотреть на вино в своем бокале. Мне не хотелось поднимать голову.

– Джейс. – Скотт похлопал меня по тыльной стороне ладони, требуя моего внимания. – Мама немного рассказала мне о твоих ощущениях. Если ты хочешь что-то сказать, скажи.

Это был удачный момент, чтобы решить вопросы, связанные с моими эмоциями. Я имею в виду, что у меня была возможность, Скотт предоставил ее мне. Но вместо этого я коснулся моим бокалом его бокала и заставил себя отделаться от раздражения.

– Говорить нечего. Я просто счастлив находиться здесь.

Моя улыбка была лживой. Мой ответ был лживым. Но как бы отреагировал мой брат, если бы я не смог контролировать свои чувства?

«Ведешь себя как ребенок, – сказал бы он. – Не можешь прекратить скулить».

Так что остаток ужина я жил в настоящем и слушал идеи брата о том, как он собирается делать предложение, о его работе и жизненных планах. Он также спросил у меня о направлении, в котором я иду, о путях, которые я думаю выбрать, и местах, которые я хотел бы посетить.

Понимаете, это был успех. Я все сделал правильно. Если бы я открылся, получилось бы неловко. Скотт, несомненно, посчитал бы меня слабаком. Но теперь я стал сильным. Мне требовалось серьезно поговорить с ним, поэтому я скрывал то, что нужно было скрыть.

Не было места для неуверенности, сомнений или вины. Я стал слишком взрослым для этого.

Я был взрослым.

Скотт должен был в это поверить.

В противном случае он бы все увидел – увидел меня насквозь.

Четвертый курс,

двенадцатая неделя – настоящее время

– Как ты считаешь, Картер разозлится, если мы его не пригласим? – спросила я у Фон, разливавшей по двум тарелкам куриный суп с лапшой.

– Нет. Я думаю, что он почувствует облегчение от того, что не будет пятым колесом в телеге, – ответила она, слизывая тесто для брауни с лопаточки.

У Фон появилась прекрасная идея забронировать путешествие в «Винтерс Лодж», чтобы покататься на лыжах после того, как закончится сессия, а последний экзамен был в пятницу. Она пригласила меня, Брайса и, конечно, Джейса.

– Ты же сказала, что вы все ладите. Почему бы мне не пригласить его? – Вот такой у нее был аргумент. Это все, что требовалось.

Все казалось простым. За последнюю неделю мы многое открыли друг другу. Казалось, ему стало комфортнее говорить вещи, которые мне нравились. Но я все равно не могла себя заставить в деталях рассказать о своем прошлом. После того как я рассказала ему про Зака, мои травматичные первые отношения, я решила сделать перерыв и не выдавать все, что хранилось в темных уголках моей души. В конце концов, вдруг он использует это против меня? Могу ли я вообще ему доверять?

Он никогда не давил на меня, желая узнать обо мне, а это что-то да значило. Казалось, были установлены невидимые барьеры и Джейс никогда не пересекал черту. Это было почти как дружба. Почти.

– Ты говорила об этом с Джейсом? – спросила Фон.

– Нет, я предположила, что это сделает Брайс.

– И он даже не поднимал эту тему?

Я покачала головой, подула на суп.

– Нет.

– Позвони ему, спроси, поедет он или нет. Я сейчас отнесу это в свою комнату и поговорю с Брайсом. – Она взяла в руки тарелку с супом.

Я засмеялась, когда она закрыла за собой дверь ногой, оставив меня в пустой кухне с мойкой в жутком состоянии. Фон любила готовить, но ненавидела убирать за собой. Вероятно, она поэтому и оставила меня одну мыть посуду. Маленькая крыса.

При любой возможности поговорить с Джейсом у меня в животе появлялись бабочки. Мы ведь друзья. Конечно, я могу позвонить ему в любое время, и это не покажется странным. Тем не менее я ловила себя на том, что снова обдумываю все, что говорила. Он осудит меня за то, что говорю слишком быстро? Слишком медленно? Недостаточно? Слишком много?

Я открыла «ФейсТайм» и решила рискнуть – кликнула по его имени. Я никогда раньше не связывалась с ним по «ФейсТайму», но ведь никакой разницы нет, правда? Я много раз видела его лично. Я ведь не делаю ошибку…

Он ответил лежа в обрезанной майке и красной бандане, с помощью которой отвел волосы назад. Челюсть напоминала гребаный камень. У меня потекли слюни. Да, я пускала слюни! Я…

Вау!

Его улыбка стала шире, и появилась ямочка.

– Привет, Блю.

– Я прерываю твою тренировку?

Я видела, что он тренируется. У него было красное лицо, покрытое пятнами. В углу экрана виднелся гриф штанги, а мышцы на его плечах практически выпирали за него.

– Нет, нет. – Джейс встал и поправил бандану. – Все нормально. В чем дело?

Так выглядеть просто незаконно! Почему я говорю это у себя в голове? Я смело начала отношения; мне не нужно это скрывать.

– Ты меня возбуждаешь, Джейс. Возможно, мне придется отвернуться.

Я схватила губку, включила кран и поставила телефон, прислонив его к держателю бумажных полотенец.

Он искренне рассмеялся, я любила видеть такой смех.

– Прошло уже немало времени с тех пор, как я тебя возбуждал.

«О, если бы ты только знал».

Я мыла кастрюлю, пока говорила.

– Я просто интересуюсь, собираешься ли ты в «Винтерс Лодж» на этих выходных?

– О да, Брайс упоминал этот курорт. – Джейс почесал челюсть. – Ты едешь?

– Да, – кивнула я. – И будет очень мило, если я не стану третьим колесом.

Он рассмеялся.

– Похоже, Фон с Брайсом прекрасно проводят время вместе.

– А я опасаюсь, что им будет очень весело без меня и я буду вынуждена в одиночестве кататься на подъемнике.

– И это все, чем я являюсь для тебя? Компаньоном для катания на подъемнике?

Я закатила глаза, отделяя мытые тарелки от грязных.

– Очевидно. Какой мне еще толк от твоего существования?

Только произнеся эти слова, я поняла, что на что-то его настроила. А то, что он сказал, оправдало мои ожидания, те, что промелькнули у меня в мозгу.

– Я могу предложить и другие способы использования меня.

– Не надо, – поддразнила я его. На самом деле я имела в виду: «Продолжай».

– Ха-ха. Я поеду. Ты на этой неделе на наши общие занятия не собираешься, правильно?

– Нет, не думаю, что в этом есть необходимость, я…

Смех Фон заставил меня переключить внимание за закрытую дверь ее спальни. Я слышала такой смех от нее только в последние две недели. Я радовалась этому. Может, у них с Брайсом начиналось что-то хорошее.

– Прости, Фон разговаривает с Брайсом.

Джейс нахмурил брови.

– Не могу представить, почему ей так весело. У Брайса ужасное чувство юмора.

Теперь мы оба одновременно засмеялись, и нервное напряжение ушло.

– Но да, я на этой неделе пропущу наши общие занятия. Мне нужно подготовиться к экзаменам, чтобы потом расслабляться в зимнем домике.

– Я сделаю точно так же, – согласился он. – Нет смысла идти, если тебя там не будет.

Я прекратила мыть посуду, уставилась в мойку, не в силах встретиться с ним взглядом. Улыбка открыто сияла у меня на лице, я не пыталась ее скрыть. Но все равно смотреть на него в эту минуту казалось очень интимным.

– Ради кого ты ходишь на занятия? – повторила я вопрос, который он сам задавал мне в прошлом.

– Ради тебя, – ответил он, и мой взгляд смягчился. – Прости, Блю, мне нужно идти, но я рад, что мне сегодня вечером удалось два раза выбить тебя из колеи.

Он резко отключил связь, а через несколько секунд телефон оповестил меня о приходе сообщения:

21:02 – Джейс Боланд: Ты только представь, что я мог бы сделать лично.

Если бы я не держалась руками за стол, то свалилась бы на колени. Он никогда раньше не говорил ничего подобного, не говорил так смело, не говорил про меня. Мне потребовалась секунда, чтобы до меня дошло, на что он ссылался, а когда дошло, я чуть не умерла.

Динамика новых отношений может довести до безумия. Когда я познакомилась с Джейсом, я понятия не имела, что он будет жить у меня в голове, не платя при этом арендную плату. Если бы я об этом знала, то, возможно, вообще не стала бы устанавливать связь.

Но оглядываясь назад на три последних месяца, видя, как быстро пролетает время, когда он рядом, я ощущала, что не имеет значения, что наши боль и комфорт держатся за руки.

Если только они взаимосвязаны.

Четвертый курс,

тринадцатая неделя – настоящее время

– Ты собираешься как девушка, – недовольно заметил я, засовывая остатки своего барахла в спортивную сумку.

Брайс заявился ко мне домой, потому что мы собирались вместе ехать в «Винтерс Лодж» на одной машине. У него был иррациональный страх – забыть что-то везде, куда бы мы ни ходили, поэтому он трижды проверял свои вещи, и это стало обычным делом.

– Я заранее купил Фон подарок на день рождения. – Его пальцы перебирали свитера и штаны. – Проверяю, взял ли я его с собой.

– Когда у нее день рождения?

– Через две недели, двенадцатого декабря.

Я прищурился.

– Тогда какого черта ты купил ей что-то сейчас? Ты не думаешь, что вы тогда еще будете вместе?

Он прекратил рыться в сумке и бросил на меня многозначительный взгляд.

– Иногда ты бываешь настоящей скотиной.

– Это был честный вопрос. – Был. На самом деле.

После Райли я выучил свой урок: делать для кого-то все, на что ты только способен, может оказаться недостаточно. Я приносил ей цветы на каждое свидание, покупал ее любимые конфеты, когда ходил в магазин, – я делал все, все, думая о ней.

И тем не менее я не мог ни на дюйм ее удовлетворить, не мог дать ей то, что она хотела.

Я никогда ее не удовлетворял.

Ты можешь быть самым лучшим человеком, делать широкие жесты, но если человек не ценил любовь, которую ты ему изначально демонстрировал, то никогда и не оценит.

– Знаешь, я просто не хочу, чтобы ты страдал, если у вас не выгорит.

Брайс хохотнул, и я точно знал, почему он смеется. Я был самым худшим человеком из всех, кто мог давать советы по поводу отношений. Я никогда не знал, чего хочу, я даже не начинал понимать свои чувства в отношении кого-либо – и вот он я, даю наставления своему самому надежному другу из всех, которые у меня когда-либо были, о том, что покупать девушке.

– Я знаю, что мы с Фон начали общаться совсем недавно, но она делает меня по-настоящему счастливым. – Брайс сделал паузу, складывая серую рубашку и убирая ее назад на место. – Я просто хотел сделать что-то хорошее, вот и все.

Я тяжело сглотнул и уважительно кивнул.

– Я на самом деле рад, что все идет хорошо.

Брайс это заслужил. Некоторые люди просто заслуживают это.

Хотя я до сих пор озадачен: как Блю может быть ее лучшей подругой? То есть я хочу сказать, что это странно. Какая была вероятность подобного?

Брайс бросил мне протеиновый батончик, но я отложил его в сторону.

– Безумное совпадение, – только и сказал я. Потому что так и было. Все, что касалось меня и Блю, было таким.

На протяжении последней недели я многократно пытался отрицать нашу связь, все, связанное с Блю в целом. Но чем больше я сопротивлялся, тем больше я ее хотел.

Связи не случаются просто так. Я встречал много красивых девушек, более эстетичных, чем Блю, более симпатичных, чем гребаная Райли, но они были просто… скучными. Грустно это говорить, но с симпатичной мордашкой ты доходишь только до определенного предела. Я выучил этот урок тяжелым путем.

Именно это раздражало меня в сложившейся ситуации. Я не хотел ничего чувствовать, я не ожидал никаких чувств. Флирт с Блю получался естественно, как слова, слетающие у меня с языка до того, как я осознавал, что говорю.

Я написал ей нечто рискованное после нашего общения по «ФейсТайму». Она ответила на мое послание «сердечком», и с тех пор мы больше не разговаривали.

Это меня беспокоило. Это меня очень сильно беспокоило.

Она хотела, чтобы за ней оставалось последнее слово в каждом обмене сообщениями, я это заметил. Вероятно, потому что по телефону она могла контролировать то, что говорилось, и не выдавать ничего необдуманного. Я был приспособлен к общению лицом к лицу. Она была приспособлена к общению по телефону.

– О чем ты думаешь? – спросил Брайс.

Чушь думаю. По-настоящему гребаную чушь.

– Ни о чем.

У него зазвонил телефон. Вероятно, это была Фон. И я услышал ее нежный голос, к которому привык за последние несколько недель.

Я пытался отключиться, чтобы не слышать, как они разговаривают, но иногда это тяжело сделать. После того как я понял, что они подруги с Блю, часть меня всегда прислушивалась, чтобы определить, не находится ли Блю рядом, не сказала ли она что-то про меня.

– Мы вас заберем через пятнадцать минут, – пообещал Брайс. – До скорой встречи, – попрощался он и отключил связь.

– Что? Почему ты не сказал: «Я люблю тебя, малышка»? – пошутил я, хватая ключи от «Хонды» со своего письменного стола.

Мама пришла на помощь в трудную минуту и позволила мне взять ее машину на выходные. Может, она на самом деле меня жалела. Наверное, это был приятный бонус после разговора по душам.

– В отличие от тебя я не злоупотребляю ласковыми словами, чтобы не выводить женщин из себя. – Брайс застегнул сумку на молнию и врезал мне по лодыжке. – Дорогой.

Я пожал плечами, подхватил свою сумку и осмотрел комнату – не забыл ли я чего-то.

– Знаешь, было время, когда ты мне завидовал.

Он шумно выдохнул.

– Зависть и восхищение – это разные вещи, чувак. Я всегда хотел для тебя только всего самого лучшего.

Зависть и восхищение.

Две разные вещи.

Почему-то это до меня никогда не доходило, не щелкало у меня в мозгу.

Восхищался ли я Моррисом? Дэнни? Максом?

Или я всегда страдал, желая того, что у них было, завидовал тому, чем они обладали, когда у меня этого не было?

Я стал таким, какими были они, и стал лучше? Или хуже?

Зависть и восхищение.

Хм.

Об этом нужно подумать.

Четвертый курс,

тринадцатая неделя – настоящее время

Я никогда раньше не видела Джейса за рулем.

Какое это было зрелище!

Может, я отношусь к тем, кто романтизирует каждую мелочь, но при виде Джейса в черной бейсболке, черной утепленной куртке, при виде его длинных тонких пальцев на руле… Я просто таяла.

Курорт «Винтерс Лодж» находился примерно в часе езды, достаточно далеко, чтобы требовалось о чем-то говорить, и достаточно близко, чтобы разговор был поверхностным.

Я не хотела ничего из этого.

Я хотела, чтобы Джейс доказал то, что написал в последнем сообщении.

«Ты только представь, что я мог бы сделать лично», – написал тогда он.

Я ненавидела в мужчинах одну вещь: то, как они лают, но не кусают. В сообщении могут звучать самые смелые обещания, но лицом к лицу не предпринимаются никакие действия.

Если и Джейс такой…

Он почесал пальцами мое колено, медленно и расчетливо, затем убрал руку.

– Достаточно тепло?

Я покраснела, глядя на его угловатый профиль.

Джейс определенно собирался не только разговаривать.

Я поплотнее сжала ноги и покачала головой.

– Мне бы хотелось потеплее.

Он почти сразу же понял мой намек, лениво улыбнулся мне и увеличил режим нагрева – поставил на «тройку».

– Это твоя машина, Джейс? – спросила Фон с заднего сиденья.

– Нет, дорогая, это машина его мамы, – ответил за него Брайс.

– «Дорогая»? – рассмеялся Джейс, поворачивая налево. – Теперь ты крадешь мои реплики?

«Дорогая».

Джейс так произносил это слово, что оно казалось гладким, мягким бархатом. Только он мог заставить слово звучать так маняще, так сладострастно.

Может, Фон так воспринимает то, что говорит Брайс. В конце-то концов, ведь если тебе кто-то нравится, все, что этот человек делает, становится привлекательным. Ничто тебя не отталкивает, ничто не может сотрясти пьедестал, на который ты его ставишь.

В этом и заключалась проблема.

Это всегда была моя проблема.

Я сделала глоток воды, и как раз в эту минуту Фон выдала:

– Знаешь, Джейс, вы с Блю всегда хорошо смотритесь вместе.

Мое лицо словно обожгло огнем, и оно запылало. Джейс рассмеялся, на мгновение остановил взгляд на мне, перед тем как снова смотреть на дорогу. Я не хотела на него смотреть. Вместо этого я уставилась на Фон в зеркале заднего вида, смотрела гневно.

– О, правда? – прозвучал ответ Джейса. Как и обычно, дипломатично. – Что ты думаешь, Блю? – Он снова положил руку мне на колено и сжал его перед тем, как убрать руку. – Как ты думаешь, мы будем хорошо смотреться вместе?

«Прекрати это! – хотелось закричать мне. – Не начинай того, что ты не собираешься заканчивать».

– Покрась волосы в синий цвет, и тогда поговорим.

Только подобной шуткой я могла как-то справиться со своими чувствами. Я не знала, на каком мы этапе отношений.

– Ты хочешь соответствия? – спросил Джейс.

– Почему бы и нет? Мы могли бы быть как Смурфики.

– Не думаю, что буду выглядеть хорошо с синими волосами, дорогая.

«Ты будешь выглядеть хорошо с чем угодно».

– Нет, не будешь.

Это было стыдно – то, как у меня хорошо получалось ему врать; сколько всего я могла скрыть, чтобы спасти себя от отчаяния. Каждая часть меня хотела умолять о чуточке эмоций, о надежном ответе, который мне никогда не придется ставить под вопрос. Но я не имела права так смотреть на вещи.

Джейс не был моим.

А если бы хотел, то стал бы.

– Можно мне подключить музыку? – спросила я, доставая телефон из кармана.

– Да. – Он кивнул на приборную панель. – Просто отключи Bluetooth моего телефона.

Снимая блокировку экрана, я заметила, что у него есть неотвеченное сообщение. От девушки. Тары.

Я не собиралась ничего говорить, просто отключила его Bluetooth и подключила свой, но меня грызло любопытство. Я открыла рот.

– Тебе кто-то прислал сообщение. – Мой голос звучал небрежно, но мысли бурлили в голове от неуверенности.

Джейс потянулся к своему телефону, тапнул по нему, прочитал имя отправителя с ничего не выражающим лицом, затем снова вставил телефон в держатель.

– Просто девушка из университета. Я отвечу позже.

Я впилась ногтями в складки на ладони.

– Какая девушка?

– М-м-м, с длинными каштановыми волосами. Та, которая сидит впереди на занятиях у Флауэрс.

Девчонка из соседнего двора.

Девчонка из соседнего двора.

Мысли у меня в голове проносились как гребаные жеребцы. Моя ревность колебалась между разумным поведением и безумием. Почему она написала ему сообщение? Почему он пишет ей? Я даже ни разу не видела, чтобы они разговаривали, ни разу, черт побери… Когда это произошло?

Остаток пути я ничего не говорила. Я не знала, смогу ли оставаться невозмутимой и спокойной. Играла моя музыка, Брайс с Джейсом в это время говорили про Кубок мира и про те вещи, про которые еще говорят парни. Фон увидела мою злость в зеркале. И вскоре написала мне сообщение.

12:11 – Фон: С тобой все в порядке, моя маленькая?

12:12 – Блю: Помнишь девчонку, которая все время смотрела на Джейса на занятиях? Девчонка из соседнего двора, про которую я тебе рассказывала?

12:12 – Фон: Это она прислала ему сообщение?

12:13 – Блю: Ага.

12:14 – Фон: Фу, это так раздражает. А само сообщение ты видела?

12:14 – Блю: Нет. Но я сейчас в таком раздражении, Фон.

– Как быстро ты строчишь, – заметил Джейс, тыкая меня в колено. На этот раз я отодвинулась. Вероятно, он все понял. Мне было плевать. – Что-то происходит?

– Просто общаюсь с мамой, – соврала я.

Я ничего не рассказывала Джейсу про свою семью, поэтому это было надежное оправдание. Вероятно, мой номер даже не был сохранен у мамы в памяти телефона. Джейсу не нужно это знать.

Хотела ли я на этом этапе, чтобы он узнал про эти части меня? Если я так неважна для него, зачем мне пытаться доказать, что я занимаю какое-то место в его жизни? Зачем ему стремиться меня узнать?

После еще получаса гнетущей тишины мы приехали в «Винтерс Лодж». Над аккуратно подстриженными живыми изгородями висели гирлянды, они также спускались каскадом с крыш домов, напоминая ленты.

– Красиво, правда? – Фон широко улыбалась, подойдя ко мне, пока парни доставали сумки из багажника.

– Да, красиво. Спасибо, что пригласила нас, – ответил Джейс.

Она отмахнулась от него, взяла меня под руку и повела к входу в дом.

– Сегодня вечером мы идем в бар, – подмигнула она.

Я знала, чем она руководствовалась, когда говорила мне это. Я знала, что она хочет, чтобы я сделала.

– В этом комплексе много классных парней, Блю. Если Джейс переписывается с другими девушками, флиртуй с другими парнями. Это будет справедливой игрой.

Но в этом-то и было все дело: я не хотела играть в игры. Для разнообразия я хотела чего-то нормального, чего-то, что идет легко. В двадцать три года игры больше не казались подходящим делом. Но тихий внутренний голосок продолжал говорить. Тот голосок, который говорил мне, что я для Джейса просто удобна. Удобный выбор, и ничего больше.

После того как я увидела сообщение Тары у него в телефоне, мне хотелось только одного – привести его в ярость. Мне требовалось знать, имею ли я для него значение.

Мне требовалось знать, желанна ли я.

– Ты привезла для меня платья?

Фон улыбнулась и быстро кивнула.

– Блю Хендерсон, для тебя все только самое лучшее.

Я бросила взгляд назад и увидела Джейса с телефоном, вероятно, он отвечал девчонке из соседнего двора.

Вернулась ярость. Веревка оборвалась.

Если это должно быть так, то игра началась.

Четвертый курс,

тринадцатая неделя – настоящее время

Разобрав вещи, девушки куда-то ушли, а мы с Брайсом отправились в поход по туристской тропе.

Домик Фон был современным: мебель с обтекаемыми формами, пол из вишневого дерева, высокие стеклянные окна. Маленькая кухонька располагалась в уголке, она была оформлена в цветах зеленого леса и хорошо сочеталась с гостиной.

Когда пришло время разобраться с размещением на ночь, я выяснил, что в доме только две спальни. Одна – для Фон с Брайсом, как я мог предположить, а вторая – для нас с Блю.

– Ты на самом деле подталкиваешь нас разделиться по парам, – заявил я ему, выкладывая на кровати брюки и рубашку. На моей кровати. Моей и Блю.

– Что? Ты хочешь спать со мной? – уколол он меня, падая на двухместный сидячий диванчик у окна.

– Черт побери, нет. Я просто не хочу, чтобы она чувствовала себя некомфортно.

– Можешь лечь на диване в гостиной.

Я обдумывал этот вариант с той самой секунды, когда узнал про количество спален, но я был эгоистичным человеком. Даже если я буду спать на гребаном полу, мне захочется быть рядом с Блю.

– Нет.

– Я уверен, что с ней все будет в порядке, – заверил меня Брайс, рисуя улыбающийся смайлик на запотевшем окне. – Она на тебя запала.

Об этом я сам мог догадаться. Я не был идиотом. Она стала такой тихой из-за того, что увидела сообщение от Тары. Лично я считал, что все сделал правильно: вел себя так, будто оно ничего не значит.

Потому что оно ничего не значило.

Тара сидела рядом со мной в ту неделю, когда Блю прогуляла занятие, и попросила у меня номер телефона, чтобы сравнить записи, если потребуется. Она спрашивала про эссе, которое мы должны написать после окончания курса, и больше ничего.

Но Блю не казалась мне девушкой, которая может забыть что-то подобное. Мне хотелось бы, чтобы забыла, но в мои обязанности не входило изменение химии ее мозга.

– Вы с ней на каком этапе? – В голосе Брайса слышалось любопытство, как и всегда.

Я пожал плечами.

– Она отличная девчонка. Мне нравится проводить с ней время, но я не знаю, как у нас пойдет дальше.

Это было правдой.

Я никогда не знал.

– Думаю, мне хочется, чтобы я нравился ей больше, чем она мне. – От такого признания я застыл на месте, но слова продолжали литься из меня. – Мне это льстит.

Брайс прекратил рисовать на запотевшем стекле и повернулся ко мне.

– Тебе нравится Блю, потому что она тебе льстит? Что ты несешь? Ты сам себя слышишь?

Я прекрасно себя слышал, поэтому большую часть времени и держал рот на замке.

Гуляли мы по большей части в молчании. Я знал, что Брайс разочарован моими словами, но я никогда не слыл лжецом. Другие люди врут. Потребовались годы, чтобы я стал тем, кем стал, тем, чем стал.

Годы разочарований.

Годы стыда.

Годы, когда я чувствовал себя недостаточно хорошим.

Если Брайс не понимал, почему для меня так важна лесть, то я не собирался объясняться.

Брайс снова заговорил только в кафе.

– Тебе нужно сказать ей, что ты не заинтересован.

Я почувствовал, как внутри меня начинает бурлить раздражение. Я как раз заказывал замороженный йогурт, я никогда не ем мороженое: у меня бывают высыпания на коже от молочных продуктов, а сахар – это яд.

– А почему это тебя так волнует? Вы ведь даже не друзья.

– Нет, – практически выплюнул он. – Но я дружу с тобой. И меня волнует, кто мои друзья и какие у них гребаные моральные принципы.

– Ты ставишь под вопрос мою нравственность? Из-за того, что я не знаю, нравится мне девчонка или не нравится? Что это – какое-то одолжение, которое, как ты считаешь, ты должен сделать Фон, чтобы с ней трахнуться?

Я прикусил язык, как только эти слова вылетели у меня изо рта. Хотя было уже слишком поздно, потому что Брайс пошел вон из кафе и по пути выбросил в мусорный контейнер свежий кекс в формочке, который только что купил.

Я достаточное количество раз ругался с ним, чтобы знать: сейчас ему нужно побыть одному. Я достаточное количество раз ругался с ним, чтобы знать: я виноват, что мы поругались.

Он был такой уравновешенный, такой спокойный. Это меня беспокоило. Мне хотелось получить ответ. Я хотел, чтобы он что-то сказал, что-то, чтобы доказать: я не безумец, если чувствую то, что чувствую всегда.

Бесполезно. Я был словно привязан к жгучему желанию доказать, что я того стою.

А видя, как Брайс идет к домику в одиночестве, сунув руки в карманы и низко повесив голову, я понял, что я того не стою.

Совсем не стою.

Четвертый курс,

тринадцатая неделя – настоящее время

Мы с Брайсом встретились в баре около половины девятого.

Нам надо было поговорить; мне требовалось извиниться.

Он прогулялся еще по одной тропе перед тем, как вернуться в дом, а я сидел, как отчаявшийся бывший муж, и ждал его в комнате.

Он не появлялся.

А когда появился, то отправился в душ и громко включил воду. Я четко понял, что он хотел сказать.

«Пространство, Джейс, – практически кричал он. – Мне все еще нужно свободное пространство».

Я надел черную рубашку на пуговицах, вставил запонки в манжеты, затем сунул ноги в строгие классические брюки. Серьга с крестом, которую я носил всегда, висела в одном ухе, жемчужина – в другом. После этого я отправился в ресторан.

Холл оказался огромным, поэтому первый час я исследовал, что там есть. Но чувство вины слишком сильно давило на меня, и исправить это могло только одно.

Пару часов я в одиночестве сидел в баре, раздумывая, что скажу, и только потом появился Брайс и уселся рядом со мной.

– Где девушки? – спросил я. Я не удосужился написать Блю ни одного сообщения, пока она весь день отсутствовала. Я чувствовал себя сволочью.

– Они вернулись час назад. Вероятно, вскоре придут сюда.

Говорил он отрывистыми фразами, но не враждебно. Я подозвал бармена и заказал два рома с колой.

– Прости за то, что я сказал раньше. Мне очень жаль. – Вот оно. Мое грандиозное извинение. Когда же моя гордость успокоится? Когда я на самом деле буду иметь в виду то, что вылетало у меня изо рта?

Брайс не смотрел на меня, челюсти были плотно сжаты.

– Тебе не жаль, но все равно спасибо, – выдал он.

– Послушай, друг, мне на самом деле жаль. Я чувствую себя дерьмом. Я не имел в виду…

– Ты дерьмово себя чувствуешь, потому что я дерьмово себя чувствую, Джейс. На тебя не влияет ничего, если только это не влияет на то, как другие люди тебя воспринимают.

До того, как я успел отреагировать, он повернул кисть, чтобы посмотреть на часы.

– Давай займем столик. Девушки захотят нормально вести разговор, а не сидеть сбоку от нас за барной стойкой, пока мы пьем.

Он встал, подозвал официантку и попросил посадить нас у окна. Окна здесь были от пола до потолка, и из них открывался роскошный вид на покрытые снегом горы и подъемники.

Я не мог ничего из этого оценить.

Я не заслуживал ничего из этого.

Но я все равно уселся и наслаждался видом. Ведь как-то так получалось, что жизнь так же цинична, как и я. Жизнь награждает за плохое поведение.

Может, именно поэтому я стал таким, каким стал.

Потому что милые и хорошие люди никогда не продвигаются особо далеко.

Когда-то я тоже был милым и хорошим, и жизнь меня никогда не награждала.

Она плевала мне в лицо.

Она вошла в платье хромового цвета и ярко-голубых туфлях, не такого цвета, как ее волосы, а более яркого и сочного.

Я едва ли обратил внимание на Фон, но не винил себя за это. Рядом с Блю все казались размытыми, превращались в ничто.

Девушки не подошли прямо к столику; что-то еще привлекло их внимание. Кто-то еще.

Я проследил глазами за девушками, когда они шли по направлению к двум мужчинам с покрытыми гелем волосами и одетым в сшитые на заказ костюмы.

Я посмотрел на Брайса, который испытывал точно такое же раздражение. Он сжал челюсть, взгляд стал резким. Он молчал.

Эти два мужика были старше меня, старше Брайса. У одного была отросшая щетина, у второго – настоящая борода. Я гладко брился. Так мне больше шло. Но что предпочитает Блю? Я мог только гадать.

Она начала смеяться, улыбалась радостно, когда нежно опустила руку на плечо одному из этих типов – тому, который был в темно-сером. Фон держалась сама по себе. Так было лучше.

Я держал в руках холодный стакан с двойным ромом и колой, но казалось, что стакан плавится в моей руке. По крайней мере, появились такие ощущения.

– Они с ними знакомы? – спросил я, чувствуя, как начинает вибрировать оставшаяся от меня рациональная часть. Меня трясло.

Мне было плевать, продолжает Брайс злиться или нет после того, что между нами произошло раньше. Я думал о себе. К счастью, казалось, что он не ушел в себя и видел, как с его девушкой заигрывают.

И с моей девушкой.

Это чувство меня не испугало. Часть меня хотела назвать ее моей, претендовать на нее. Часть меня хотела отдохнуть и позволить ей найти убежище с мужчиной, который больше ей подходил.

Но не сегодня вечером.

Сегодня вечером она была со мной.

Я спокойно отодвинул стул назад, в последний раз глотнул спиртного, а потом направился к барной стойке. Брайс не возражал и последовал за мной. Он правильно сделал.

Оказавшись у барной стойки, я увидел руки Блю, для разнообразия ничем не прикрытые. На бледной коже бросались в глаза различные татуировки, никакого единого узора не было, они плохо сочетались друг с другом. Она казалась раскрашенной, как картина.

Под приглушенным светом ламп в ресторане ее платье светилось и контрастировало с волнами синего цвета, которые каскадом падали по обеим сторонам ее лица.

Она выглядела как падающая звезда.

Она выглядела роскошно.

Она выглядела моей.

– Надеюсь, что я ничего не прерываю, – произнес я, растягивая слова и обнимая Блю за талию.

Я впервые прикоснулся к ней после Хеллоуина, притянул ее к себе поближе, чтобы просто почувствовать ее расположение и любовь. Часть меня беспокоилась, что она выскользнет из моих объятий, но бóльшая часть меня знала, что она этого не сделает.

Ей нравилось быть у меня в объятиях. Почти так же, как мне нравилось ее обнимать.

В следующем помещении за баром «Винтерс» царила клубная атмосфера, из-за горных вершин лился лунный свет, все больше и больше людей выходило на танцпол, освещенный мигающими огнями.

– Потанцуй со мной, – прошептал я ей в ухо, крепко держа ее и касаясь ее кожи.

– Это Дерек, – объявила она, глядя мне прямо в лицо. – Мы с Фон с ним сегодня познакомились чуть раньше в магазине подарков.

Я едва ли повернул голову, чтобы с ним поздороваться. Мои глаза все еще были зафиксированы на ее розовых щеках и пухлых губах.

– Дерек, – только и сказал я, признавая его существование.

Фон с Брайсом уже отошли и направлялись к нашему столику. Блю оставалась и упрямо не двигалась с места.

– Ты сегодня вечером много выпил? – спросил этот урод в костюме.

Меня стало трясти сильнее.

– Много. – Я смотрел на мою ворону с синими волосами. – И собираюсь еще больше.

– На что ты так смотришь? – практически рявкнула она.

У меня на лице появилась улыбка и словно растеклась по нему.

– На кое-что, принадлежащее мне.

У нее загорелись щеки, я не стал больше тратить время и повторил:

– Потанцуй со мной.

– А если я откажусь?

Вот оно.

Вот оно – то, что мне в ней нравилось.

Оттолкнуть и притянуть. Она брала и давала.

Огонь.

Этот гребаный огонь.

Я взял ее за руку, сплел наши пальцы и увел ее прочь от источника угрозы.

– Нехорошо врать, дорогая.

Я один раз кивнул – и этого кивка Брайсу хватило, чтобы понять, куда я ее веду и что хочу сделать. Конечно, он злился, но он не будет злиться вечно. Он был достаточно умен, чтобы понимать: я взрослый мужчина, я могу делать ошибки, могу оказываться в глупом положении, могу облажаться, но я никогда не принесу боль Блю. Преднамеренно не принесу.

На танцполе было много потных тел, люди крутили друг друга блаженно и счастливо. Гудение у меня в голове никогда не доходило до той точки, когда я уже больше не могу себя контролировать, и я радовался этому. Таким образом я мог наслаждаться обществом, в котором оказался, со светлой головой.

Я мог смаковать тело Блю, когда крепко его сжимал, когда притягивал ее к своей груди и ощущал ее голые руки своими ладонями.

– Как я выгляжу? – бросила она пробный камень, позволяя себе покачиваться, прижимаясь ко мне.

– Слишком хорошо, – ответил я, глядя на ее губы.

Она положила одну руку мне на плечо, установив между нами кое-какое расстояние.

– Я даже еще ничего не выпила.

– Хочешь?

– Это очевидно, – рассмеялась она. – Мы же в баре.

Я повел ее назад к столику, сознательно прилагая усилия, чтобы обойти двух придурков, которые устроились на барных табуретах. Если они и наблюдали за ней, мне было плевать. Она смотрела на меня. Только это и имело значение.

– Какой короткий танец, – пошутил Брайс. Мы встретились с ним взглядами, и он сказал мне таким образом: «У нас все в порядке».

Я придержал стул для Блю и пододвинул к ней остатки того, что пил сам.

– Слишком много народа. Я не мог видеть то, что хотел.

На долю секунды мы с ней остались в помещении только вдвоем. На долю секунды все казалось простым и правильным. Но только на долю секунды, потому что ничто хорошее не длится вечно. Я это знал.

– Что это? – спросила Блю.

– Попробуй и узнаешь.

Она прищурилась.

– Как-то не внушает доверия, Джейс. Совсем не внушает.

– Если хочешь поговорить о том, что не внушает доверия, то твой Дерек вполне может обеспечить тебе такую беседу. – Ревность никогда не была моим коньком. Но все равно мои сильные стороны были лучше, чем костюм Дерека.

Блю закатила карие глаза.

– Не мой Дерек.

– Как жаль. – Я схватил стакан Брайса и осушил одним глотком, потом жестом показал официантке, что нам нужно повторить.

– Мне в любом случае не хотелось пить, – сказал Брайс, гневно глядя на меня.

– Вот и хорошо, алкоголь вреден для твоего организма. Выбирай что-нибудь получше.

Он не мог не улыбнуться, не мог не показать, что любит меня. Брайс был старым другом. Он никогда не будет долго на меня сердиться.

Когда я перевел взгляд на Блю, уголки ее губ прятались за краем стакана. Я опустил его.

– Не скрывай свою улыбку, дорогая.

У нее на щеках появился знакомый алый оттенок.

– Ты сегодня выглядишь пободрее.

По мере продолжения вечера я понял, что так и есть. Я получше узнал Фон, и общаться с ней оказалось приятно. Хорошо, что она мне понравилась, потому что, раз она встречалась с моим лучшим другом, это было необходимо. Блю… ну, ее присутствие было довольно многообещающим. Она мало говорила, но много смеялась.

Ее смех был единственным разговором, который мне требовался.

Ревность исчезла в мирном забвении – мой мир крутился вокруг трех людей, которые сидели за этим столиком. В этот момент имели значение только они.

Через несколько стаканов я понял, что хватит, и помог Блю встать на ноги.

– Пошли со мной, – настойчиво произнес я, беря ее нежную руку в свою.

– Я не в настроении танцевать, – застонала она, но тем не менее пошла за мной не отставая. – Куда мы идем?

Эта мысль ударила мне в голову в ту секунду, когда она вошла в бар, одетая, как свет звезд, словно отражая луну.

– Здесь есть такой же красивый вид, как Блю. Я хочу тебя туда отвести. – Сладкие слова легко сорвались у меня с языка. Слишком легко.

Она игриво захихикала.

– Хорошо, доктор Сьюз [28], указывай путь.

Когда мы шли мимо величественной лестницы по покрытым коврами полам, у меня в затуманенном алкоголем мозгу стали возникать слова, которые ассоциировались с Блю.

Правда.

Подсказка.

Полет.

Оттенок.

Четвертый курс,

тринадцатая неделя – настоящее время

Джейс отвел меня на террасу на крыше под стеклянным куполом.

Оттуда открывался ничем не заслоняемый вид на горы, на небо цвета оникса, расписанное звездами. Вероятно, это место под куполом обогревалось, потому что я не дрожала, или все дело было в алкоголе. Но когда Джейс приблизился к ограждению, у которого я теперь стояла, и его тело оказалось всего в нескольких дюймах за моей спиной, я поняла, что мне тепло от его близости.

– Как ты нашел это место? – спросила я, отступая чуть в сторону и освобождая ему место рядом со мной.

Он склонился над металлической перекладиной, глядя на припорошенную снегом открытую равнину и вечнозеленые деревья.

– Мне нужно было убить время, поэтому я взял у администратора карту и оказался здесь.

– Ты хотел сказать: вы с Брайсом?

Выражение его лица стало жестким.

– Нет, только я один.

– Но разве вы не вместе проводили сегодняшний день? На туристских тропах?

У него задрожал кадык, он сжал челюсти.

– Мы немного поругались.

Мне не хотелось совать нос в чужие дела, но… О, кого я обманываю? Мне на самом деле хотелось все выведать.

Словно увидев отражение внутренней борьбы у меня на лице, он повернулся ко мне с таким видом, будто смирился с неизбежным.

– Можешь спрашивать. Все нормально.

– Только если ты сам хочешь об этом говорить.

К счастью, он хотел, потому что откашлялся и придвинулся поближе. От его одежды исходил запах его одеколона: с ароматом цитрусовых и леса.

– Вообще-то поругались мы из-за тебя, – заговорил он, и мне стало в десять раз интереснее. – Он спросил, что я чувствую по отношению к тебе, а я ответил, что не знаю.

Это напоминало удар ножа в сердце. Мое возбуждение прошло так же быстро, как появилось. Я молчала. Ему же было что сказать. Учтите: я не знала, хочу ли я это слышать.

Его зеленовато-голубые глаза теперь блестели, как снег. Он повернулся ко мне и смотрел заботливо.

– Я не хочу приносить тебе боль, Блю, я не хочу тебя обижать. Я не хочу, чтобы ты делала какие-то предположения по поводу того, что я думаю, и я совершенно точно не хочу, чтобы ты предавалась размышлениям о моих чувствах.

У меня в крови закипала досада.

– Ты не хочешь, чтобы я делала какие-то предположения по поводу твоих чувств, но ты прямо сейчас сам делаешь это в отношении меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты думаешь, что ты мне нравишься.

– А разве нет?

– О боже! – Я покачала головой и поджала губы. – Даже если бы ты мне нравился, я не смогла бы определить, что ты чувствуешь в отношении меня. – Это была ложь, но ему не требовалось это знать. – Я знаю, что между нами ничего нет.

Услышав это, он сделал шаг вперед и расправил плечи.

– Этого я не говорил.

Я с трудом сглотнула, пытаясь встретиться с ним взглядом. Для этого пришлось постараться. Но я не намеревалась отступать. Я не могла допустить, чтобы он увидел, как мне от этого больно.

– Ты сказал, что не знаешь, испытываешь ко мне какие-то чувства или нет. – Я впилась ногтями в ладони. – Так как между нами что-то может быть?

– Может, потому что ты изначально сбила меня с толку настолько, что я не понимал, что чувствую. – Он сделал еще один шаг вперед, заставляя меня прижаться спиной к ограждению. – Ты достаточно меня озадачиваешь, чтобы я на протяжении дня думал о тебе, гадал, где ты находишься и с кем разговариваешь.

Сердце молотом стучало у меня в груди, когда он опустил руки по обеим сторонам моего тела и склонился ко мне. Он слушал мое дыхание. Его глаза осматривали мое лицо, искали реакцию, заставляли меня уступить и поддаться.

– Ты озадачиваешь меня так сильно, что сегодня вечером я думал о том, как тебя поцеловать, большее количество раз, чем готов признать. – Его взгляд стал мягче, и он облизнул губы.

Я робко подняла дрожащую руку к его груди, почувствовала, как напряглись его мускулы под хлопчатобумажной рубашкой.

– Признайся в этом, – прошептала я. Слова, скорее, прозвучали как мольба.

Сейчас он находился так близко ко мне, слишком близко, и мне нравилось чувствовать его запах и исходивший от него жар. Когда-то я думала, что Джейс слишком высокого роста, а я слишком маленького, но в это мгновение…

Мы идеально подходили друг другу.

– Если я признаюсь, то что?

Он не менял положения. Я застыла, тоже не меняя своего.

– Скажи – и узнаешь, – бросила я вызов.

Его челюсть напряглась, когда он перевел взгляд с моих глаз на нос, а затем остановил его на моих губах – я специально накрасила их сегодня вишневой помадой, чтобы он обратил внимание.

– Я хочу поцеловать тебя, Блю, – признался он, и его голос звучал так, будто ему действительно этого хотелось. – Я должен поцеловать тебя.

Замечание, которое я могла бы сделать, застряло у меня в горле, я ухватилась за ворот его рубашки сзади и прижала свои губы к его губам.

Его руки обхватили меня, словно крылья ангела, и мое тело оказалось зажатым между ним и ограждением. Сладкая дрожь пробежала по моему телу, когда он стал покрывать мою челюсть нежными поцелуями, потом спустился по шее вниз и поцеловал за ухом.

– Блю, – выдохнул он, хватаясь за подол моего платья и запуская пальцы другой руки мне в волосы.

Когда он произнес мое имя, в его голосе звучало отчаяние, мольба: он хотел, чтоб я ввела язык ему в рот и ощутила, как затвердела его плоть, прижимающаяся к моему животу.

Его губы требовали мои губы, подкрепляя то, что, как я знала, было правдой…

Мы хотели друг друга. Отрицать это было бесполезно.

В это мгновение мы чувствовали единение, мы переплелись в паутине страсти. Вся злость и боль, которые я чувствовала, страдания и преследования, которыми я занималась, превратились в ничто, только далекие воспоминания.

Он выбрал меня.

Он целовал меня.

Он хотел меня.

Это все, что имело значение.

Он медленно отстранился, один раз легко укусив мою нижнюю губу перед тем, как отвести от моего лица пряди растрепанных волос.

– Я думаю, что это место должно стать нашим местом для поцелуев в эти выходные, – рассмеялся Джейс, уводя меня с этого выступа на твердый цементный пол.

Я тут же пожалела, что не получила еще один поцелуй. Я пожалела, что мы не остались там чуть дольше. Я пожалела о многих вещах, потому что это мог быть последний наш поцелуй. Что, если мы целовались в последний раз? Что, если дело только в нашем опьянении и опьяняющей обстановке?

Что, если…

Он нашел пальцами мои пальцы, когда в двери, ведущие на крышу, вошли люди. Они болтали друг с другом и кричали.

Мы молча пошли по лестнице вниз, держась за руки, на губах у нас обоих играла улыбка. Необходимости в словах не было, только в прикосновениях и взглядах, которыми мы передавали все наши эмоции.

Перед тем как зайти в домик, Джейс еще раз крепко обнял меня, и это объятие успокоило, а то на меня уже нахлынула тревога: я боялась, что мы навсегда потеряем этот момент, который разделили.

– Ты меня поцеловал, – выдохнула я, словно произнесение этого слова вслух станет требованием обещания сделать это еще раз.

Он улыбнулся, провел большим пальцем по моей щеке и прижался губами к моим губам. Я слышала молчаливое обещание, на которое надеялась.

– А ты на вкус даже лучше, чем я предполагал.

Четвертый курс,

тринадцатая неделя – настоящее время

Фон прислала мне сообщение: они с Брайсом наслаждаются жизнью, проводя время вдвоем, и мне тоже следует это делать.

Я ответила смайликом «дьявол» и отключила телефон на ночь. Ведь единственный человек, с которым я хотела разговаривать, находился в стенах этой спальни.

Размещение на ночь могло бы взволновать меня раньше; раньше меня все волновало. После того как мы с Фон разобрали вещи, мы отправились в ближайший городок, чтобы сделать прически и маникюр. Оказалось, что в салоне также есть студия макияжа, и мы расслабились, пока каждую часть нас делали красивой.

– Джейс придет в большое возбуждение, когда тебя увидит, – заявила мне Фон, устроившись, как птенчик, в крутящемся кресле у стилиста.

Это и было моей целью. У меня испортилось настроение после сообщения Тары, и мы планировали заставить его помучиться. Когда мы с Фон осматривали товары в магазине подарков, меня вознаградила Вселенная. К нам там подошел симпатичный незнакомец (Дерек), в глазах которого стояло удивление.

Мы пригласили его в бар, велели привести с собой друга, потому что тоже собирались встречаться с друзьями. Я пообещала провести с ними время, но в прошлом я уже нарушила столько обещаний, что еще одно мало что для меня значило.

Я знала, что Джейс увидит, как я разговариваю с Дереком. Но я не была готова к той открытой ревности, которую он продемонстрировал.

И еще к ней добавилось его раздражение.

Мысль о том, что Тара позвонит Джейсу, рассеялась. В особенности после того поцелуя – поцелуя мечты, который я видела только во сне, ощущала только у себя в голове.

Свет в комнате был тусклый, когда я смотрела, как Джейс расстегивает манжеты своей парадной рубашки.

– Я лягу на пол, – объявил он, проводя ладонью по волосам.

Той самой рукой, которая минуту назад была в моей.

На меня нахлынула волна разочарования.

– Ты хочешь спать на полу?

Хотя свет был очень тусклым, я увидела, как заблестели его зеленовато-голубые глаза.

– Кровать – это мой второй вариант, Блю, но твой комфорт стоит на первом.

Я…

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но из меня не вылетело ни звука.

Как вспышки, в сознании промелькнули воспоминания о Кайле, о том, как он прикасался ко мне против моей воли после того, как слишком много выпил, воспоминания о том, как Зак тряс кулаком перед моим лицом, когда пребывал в расстроенных чувствах. Я вспомнила Тайлера, этого дерьмового случайного знакомого Тайлера, который критиковал мою внешность и трахал меня в темноте.

Ни один из этих мужчин, этих мальчиков не был Джейсом.

Я понятия не имела, откуда у меня появилась такая уверенность. Я столько времени была лживой и неискренней, наслаждалась своей надменностью, надевала маски, чтобы не быть уязвимой.

Я тяжело сглотнула и неотрывно уставилась на Джейса, когда снимала лямку платья со своего плеча, затем сняла вторую лямку, и вскоре платье лужей лежало у моих ног.

Раньше я никогда в жизни не чувствовала себя комфортно, стоя обнаженной перед кем-либо, неважно, были ли это парни, которых я знала годами, или те, с которыми у меня были легкие интрижки по несколько месяцев. Джейс смотрел на меня, обнаженную, открывшуюся для него и горящую желанием, и этот взгляд мне хотелось бы запечатать в бутылке и хранить вечно.

Он не шевелился, несколько секунд был абсолютно неподвижен, и мой мозг превратился в бурлящий водоворот.

Я зашла слишком далеко?

Он видит мои растяжки?

Он не возбудился?

О, черт побери, какая дура. Какая же я гребаная дура.

У меня загорелись щеки, когда я сделала шаг назад, прикрыв грудь рукой, но затем он произнес два слова – два слова, которые заставили меня мгновенно прекратить движение.

– Не надо.

Звук его шагов сопровождался поскрипыванием напольного покрытия, когда он шел ко мне, мои глаза все еще смотрели в пол, а грудь я все еще прикрывала рукой.

Я заметила, как острые носы его оксфордов проскользнули под мое серебристое платье, когда он взял в ладонь мой подбородок, требуя внимания.

От его взгляда у меня по позвоночнику пробежал холодок, а все внутри пустилось в пляс. Он осторожно отвел мою руку с груди и стал массировать мне кисть, а я осталась обнаженной, и он мог меня видеть.

Он ни разу не опустил взгляд, когда перевернул мои предплечья и держал их в таком положении, чтобы я могла их осмотреть.

– Что это означает? – спросил он, осторожно выбирая слова.

Он знал. Он знал, что под черными чернилами находятся шрамы. Именно поэтому он и спрашивал. Он знал.

– Расскажи мне. – Он говорил мягким, вызывающим доверие голосом. Я была готова прямо там выплеснуть на него все секреты, которые накопились у меня за двадцать три года жизни.

– Отец умер, когда мне было тринадцать лет, – начала я, чувствуя обжигающие слезы, хотя к ним не прилагались никакие эмоции.

Я оплакивала себя. Свою грусть.

– Он был алкоголиком, а моя мама… М-м-м, она тоже алкоголичка. Я с ней почти не разговариваю. – Внезапно я почувствовала боль в горле, но все равно продолжала говорить.

Мне было хорошо, когда я рассказывала все это человеку, который ничего не знал. Это было облегчением, освобождением. Освобождением от моей постоянной боли.

– Я обычно… – «Проклятье». – Я думала, что нет никакого средства, чтобы вылечиться, отойти от смерти кого-то из родителей, человека, которого, как я думала, я знала. Я хотела что-то чувствовать, поэтому я…

Он поцеловал меня в щеку, как раз в то место, куда скатилась слезинка, притянул меня поближе.

– Тебе не нужно произносить это вслух.

Только тогда я поняла, насколько надломлена. Когда соленая жидкость дошла до моих губ, я прошептала:

– Они у меня под татуировками. Воспоминания о желании что-то чувствовать, что-то кроме печали.

Он накрыл мои губы своими, сделал одно быстрое движение, и вот я уже оказалась у него на коленях, а он – на мягком покрывале.

Мое тело дрожало. Мое сознание болело. Моя плоть, моя кожа была покрыта следами, которые представляли меня.

Сломленная оболочка.

Ущербное прошлое.

Нелюбимая бедовая Беатрис Луиза Хендерсон.

Мое беспокойство, паника и боль стали единым целым и дразнили меня позором. Мои рыдания не прекращались, шторм-облако эмоций не оседало, и я оставалась безжизненным трупом в объятиях Джейса Боланда.

Прошло несколько минут, может, часов. Мне стало легче, я почувствовала себя более свободной. Может, я немного сбросила вес, когда плакала. Можно было только надеяться.

Но черты лица Джейса напоминали скалу. Он не ослабил объятия, его глаза следили за каждым моим вздрагиванием, каждым вдохом, каждым выдохом.

Когда я осознала, что происходит, то с болью поняла: ведь я сижу обнаженной, если не считать нижнего белья, у него в объятиях, словно в коконе, а он за все это время не произнес ни слова.

– Прости, – шепнула я ему в плечо. – Прости, что нагрузила тебя этим. Мне очень жаль.

– Блю…

Я чувствовала его напряжение, его колебания, когда он сорвал покрывало с края кровати и закутал меня в него.

– Спи, – выдал он, осторожно положил меня на спину и завернул в теплое одеяло. – Я буду на диване, если потребуюсь тебе.

Что…

Что?

Что!

– Джейс, Джейс… Нет, нет… я… прости, я не хотела… – Дыхание у меня было неровным и напоминало кровь, вытекающую из открытой раны. – Джейс, пожалуйста, не уходи.

– Я тебя не бросаю, Блю. – Он поцеловал меня в лоб, но казалось, что он заставил себя это сделать. – Я просто думаю, что тебе нужно свободное пространство.

– Свободное пространство? – У меня болели кости, мозг орал. – Я только что открылась тебе, и ты думаешь, что мне нужно свободное пространство? Прямо сейчас? В моем гребаном состоянии?

Он двинулся к двери, и в эту минуту в комнату ворвалась Фон.

– Что происходит, Блю?

Она мгновенно двинулась ко мне, а Брайс заполнил собой дверной проем. Ее теплые ладони гладили мое лицо, подняли мою голову, заставили встретиться с ней взглядом.

– Блю, поспи сегодня в моей комнате.

Пространство.

Пространство.

Пространство.

Это было все, что кто-либо когда-либо давал мне.

Это было все, что они знали, как освободить.

Оправдание, чтобы уйти, оправдание, чтобы сбежать.

Никто не оставался.

Всем было плевать.

Унция любви внутри меня умерла, но это было оправданно. Как кто-то может любить сломанную душу? Грустную девушку, которая не может контролировать кровавую бойню эмоций, живущих внутри нее?

– Джейс, пошли, – прозвучал где-то вдали голос Брайса. Я не смела отвести взгляд от добрых глаз Фон. Я оставалась на плаву только благодаря им.

Я услышала, как две пары ног выходят из комнаты, затем заперли дверь.

И именно тогда я рухнула в объятия Фон.

И именно тогда я позволила ей успокоить мое сердце, которое так сильно болело.

И именно тогда я поняла, что тот комфорт, который я испытывала с Джейсом, был иллюзией, шуткой моего разума, который привязался не к тому человеку, которым он являлся на самом деле, а только мог быть потенциально.

Картер был прав.

Фон была права.

Я ничего не знала про Джейса Боланда, кроме того, что я знала про всех остальных.

Они всегда будут уходить.

Четвертый курс,

семнадцатая неделя – настоящее время

После поездки в «Винтерс Лодж» я от Блю ничего не слышал.

После того как Брайс поговорил с Фон, она сказала, что для меня будет лучше уехать на следующее утро. Они с Блю как-нибудь доберутся домой. Я не знал как. Я не мог спросить.

Брайс сказал, что с ней все нормально. Ей лучше, чем было вчера. Это все, что имело значение.

Наступило и закончилось Рождество, прошел первый снегопад и наступили мучительные ночи.

Ничто не могло избавить меня от чувства вины, это была настоящая мука, в какие-то дни я страдал из-за нее, в другие – нет, с тех пор как Блю открылась мне.

Под этими татуировками скрывались шрамы, о которых я мог бы спросить, из-за которых мог бы высказать беспокойство.

Были вопросы, которые я мог бы задать. Я хотел знать про ее отца, ее мать, ее детство.

Были вещи, которые мне следовало сделать.

Вещи, которые я не сделал.

Бакстер купил мне фотоаппарат, надеясь, что я присоединюсь к его бизнесу, и буду фотографировать, и передумаю быть моделью.

Я не притронулся к фотоаппарату.

Уилл купил мне новый одеколон, Dior Sauvage, и велел брызгать им на себя перед тем, как отправляться на свидания.

Я никогда не ходил ни на какие свидания.

Скотт пригласил меня на выходные пожить у него, пока Саб уехала к своим родителям во Флориду. Он был единственным братом, который понял, что мне кто-то нужен.

Я оценил только этот подарок на Рождество.

Мы сидели у него на диване и смотрели какой-то дурацкий фильм ужасов, когда он спросил:

– Учеба начинается на следующей неделе?

Я просто кивнул, глядя на запекшуюся кровь в посредственной чернухе, полной сцен насилия.

– Радуешься из-за того, что вскоре все закончится? Это же твой последний семестр в университете.

Да.

И что потом?

Как мне жить дальше?

На что я сгожусь?

Я обидел и принес боль массе людей, сам был потрепан, разбит и выжат как лимон. Я оказался недостаточно хорош для единственной мечты, которая у меня когда-либо была, я был недостаточно хорош, чтобы пользоваться успехом, и я даже не мог помочь моей гребаной подруге… Не мог написать ей сообщение, потому что был трусом и самоуверенным придурком.

Я только проигрывал.

Несмотря на все прилагаемые мной усилия…

Я только проигрывал.

– Джейс? – голос Скотта звучал обеспокоенно. Я этого не заслуживал.

– Прости, – только и смог выдавить я.

Прости и мне очень жаль.

Только эти слова постоянно звучали у меня в голове.

Блю жалела, что открылась мне, жалела, что нагрузила меня, а я, глядя в эти карие глаза, видел только девушку, которая хотела, чтобы ее любили.

Я не мог ее любить.

Я не знал, как любить себя.

– Ей лучше без меня, – произнес я вслух. Мне это требовалось. Даже если Скотт понятия не имел, о чем я говорю.

Но он имел, а что еще удивительнее, спросил:

– Что произошло в «Винтерс Лодж»?

Мои стены рухнули. Мне не требовалось ему врать.

– Я попросил ее открыться мне и не знал, как себя вести после того, как она это сделала.

Скотт не знал, кто такая «она», которую я упомянул, не знал ее имени, ничего не знал. Но все равно он попытался мне помочь.

– Хочешь об этом поговорить? – спросил он.

Я хотел.

Я на самом деле хотел, черт побери.

И следующие полчаса я в деталях описывал все события, которые имели место в тот вечер, за исключением нескольких интимных деталей, освещать которые не требовалось.

Он долго смотрел на меня, словно оценивал. Наконец он выдал свой вердикт:

– Она тебе небезразлична, но ты не знаешь, как это показать и позаботиться о ней.

Я кивнул, проглатывая поражение.

– Я думал, что у меня все под контролем. Я думал… – «Чертов идиот». – Я думал, что если обниму ее или поцелую, то с ней все будет в порядке. А она сломалась еще сильнее, и я не хотел, чтобы она цеплялась за меня, зная, что не могу…

Я запнулся, вдохнул воздуха и закрыл лицо ладонями.

– Я не могу быть тем, кто ей нужен.

Может, тем, кого она хочет.

Тем, кого она заслуживает.

– Джейс, если ты в таком замешательстве, то исключи себя из этого уравнения. Не надо возвращаться, не надо приносить боль этой несчастной девушке и опять все портить.

– Ты говоришь, что я все испортил.

Он сжал челюсти.

– Ты сам это сказал.

Я не мог даже оскорбиться из-за того, что кто-то увидел, в чем моя вина. Если честно, то что я ожидал? Что Скотт примет мою сторону, когда я сам не поддерживал собственные действия?

Я был неправ.

«Джейс, ты неправ», – эти слова бились у меня в мозгу молотом.

Но одна мысль о том, что я больше не буду разговаривать с Блю, стану избегать ее из-за того, что не подхожу ей… Она приносила мне боль.

Каким-то образом я привык к обществу Блю, привык к ее увлечению мной. Я хотел, чтобы она находилась рядом. Я страстно желал этого внимания. Получая его, я чувствовал себя достойным его, желанным…

Заслуживающим любви.

У меня в голове в стенки черепа колотились слова Мел: «Вы двое очень похожи, но не хотите это признавать. Может, вы крутитесь друг вокруг друга – как оттенки чего-то».

Это было возможно? Она может быть оттенком меня? Я был оттенком Блю?

Мы дополняем друг друга? Или разрываем друг друга на части?

Второе. Должно быть, второе.

Но тем не менее я не мог это отпустить. Я не мог ее отпустить.

– Ты давно знаком с этой девушкой? – спросил Скотт.

– Примерно четыре месяца. – По ощущениям целую вечность и несколько секунд одновременно.

– Это не так долго, Джейс. – Он откинулся на спинку дивана и прищурился, оценивая меня. – Я тебе когда-нибудь рассказывал про Далилу?

Я нахмурил брови и покачал головой. Я многое не знал про своих братьев, они многое не рассказывали мне.

«Вероятно, потому что я был слишком молод и наивен», – как считал Уилл.

– Мы с Далилой познакомились, когда мне было примерно столько лет, сколько тебе сейчас. Я шел по центру города после веселой вечеринки, и наши пути пересеклись. – Он хохотнул. – Чувак, я подумал, что она – самая роскошная женщина, которую я когда-либо видел. Мы мгновенно нашли общий язык, каждый день обменивались сообщениями, постоянно проводили время вместе. Мы словно существовали друг для друга, понимаешь? Вот такая была связь. Шли дни, и я вдруг понял, что мы знакомы всего два месяца, а я уже, черт побери, хочу, чтобы она стала моей женой.

Я открыл рот, чтобы что-то вставить, но он мне не дал.

– Я пытаюсь тебе сказать, Джейс, что иногда ты встречаешь человека и не понимаешь, что вас связывает. Иногда ты влюбляешься не по тем причинам, а иногда по правильным причинам. В твоем случае я думаю, что ты увидел девушку, которую нужно спасать… И ты захотел вылечить ее разбитое сердце, чтобы не нужно было заниматься своим собственным. Я не могу говорить за нее, но ты мой брат. И если хочешь знать правду, то, по моему мнению, у вас двоих есть страсть, но нет стабильности. А страсть всегда затихает так же быстро, как возникает.

Я долго смотрел на Скотта, смотрел неотрывно, словно только это помогало мне сосредоточиться и оставаться в живых.

Он был прав. Он все сказал правильно.

Когда я познакомился с Блю в начале семестра, я не знал, что чувствовать. И теперь, несколько месяцев спустя, я оставался в том же положении.

Единственное, в чем я был уверен, – это в том, что был неправ. Я принес ей боль. Я действовал на основании ранее сформировавшегося инстинкта – побеждать и получать, и это взяло верх над поведением приличного человека. Если бы я не отпустил ее, не разорвал ту связь, которая возникла между нами, что бы с ней стало? Что бы стало со мной?

Карма – зеркало, а не сука. Она отражает ошибки внутри меня, ошибки, которые я перекладывал на Блю. Я дал ей понять, что что-то есть.

Я поцеловал ее, черт побери.

Почему я ее поцеловал?

Потому что я был на хрен сексуально возбужден.

Я был сексуально возбужден, черт побери, а она выглядела просто фантастически, и первобытная часть меня хотела этим похвастать перед ублюдком Дереком, потрясти у него перед лицом, пока он не оказался в нескольких дюймах от лица Блю.

Мне не нравилась эта мысль, я не мог ее переварить. Мне не нравилось то, что случилось с ней в прошлом, и мне не нравилось, что сам я такой неудачник со сломанной судьбой и не могу вылечить ее.

Она заслуживала чего-то хорошего, кого-то хорошего, а я не мог им быть. Просто не мог.

Но то, как она заставляла меня чувствовать… То, как она приподнимала меня, уделяла внимание, как не делали Райли, Моррис, Дэнни или Коннор. Мои братья заставляли меня чувствовать себя убогим.

Мои собственные гребаные братья.

Блю была единственной, кто меня видел. Кто меня видел и кому было не все равно. Я не мог от этого отказаться. Она слишком много значила. По крайней мере, ее присутствие.

– О чем ты думаешь? – спросил Скотт.

Я поднял подбородок.

– О том, что собираюсь исправить то, что сделал неправильно.

Он похлопал меня по плечу и снова включил фильм, блаженно не ведая, что я наврал, глядя ему в лицо.

Я соврал брату, который впервые попытался мне помочь.

Я хотел этого на протяжении многих лет, и я ему соврал.

Потому что за мной придет карма, это я знал…

Независимо от того, отпущу я ее или нет, она всегда будет моей Блю.

Четвертый курс,

восемнадцатая неделя – настоящее время

Месяц без каких-либо контактов.

Месяц восстановления.

Я думала, что мне будет больнее, думала, что, когда в следующий раз увижу его, сердце вырвется у меня из груди.

Мне было неловко и стыдно от того, что произошло между нами. Ужасно стыдно, черт побери.

Я выдавала свои секреты, рассказала историю своей жизни человеку, которому было плевать. Боже, какая же я идиотка!

Но в зимние каникулы я поняла три ценные вещи:

1. Время все лечит.

2. То, что, по вашему мнению, другие люди думают о вас, – это на самом деле то, что вы сами о себе думаете.

3. Один мужчина – это не все мужчины.

Над последним я все еще продолжала работать, но медленно и уверенно я доберусь туда, где должна быть.

Когда я вошла, Джейс сидел во втором ряду. Он недавно подстригся, вместо креста, который он всегда носил, в ухо была вставлена другая сережка.

У меня в мозгу промелькнули воспоминания о том вечере: как я стояла голая, лишенная всей своей защиты, а он говорил о том, чтобы оставить меня в покое. Его виноватое лицо, когда он услышал мои слова и понял, что не в силах мне помочь.

Никто не может.

Но никто не имеет значения.

На Рождество Фон подарила мне моментальный фотоаппарат «Полароид» и запас расходных материалов. «Попытайся вернуться к своему старому хобби», – сказала она и потащила меня по рождественским базарам и праздничным мероприятиям.

За время каникул я сделала больше ста фотографий, семь из них мне очень нравились. Поначалу меня это просто выбило из колеи. Я думала, что недостаточно хороша, чтобы вообще возиться с камерой. Но семь было лучше, чем шесть, а шесть лучше, чем ни одной.

Мы купили несколько гирлянд с прищепками и прикрепили сделанные мной фотографии к стене у меня в комнате, чтобы они напоминали мне: у меня есть воспоминания, к которым можно возвращаться, и есть чего ждать в будущем.

Я поклялась после этого делать по одной фотографии в день и купила одноразовый фотоаппарат, который помещался в моей сумочке.

Это был какой-то сюр: я видела жизнь сквозь другие линзы. Кафе казались более романтичными, городские парни – магическими, а в небольших поселениях было больше тайн, чем я когда-либо смогу постичь.

И все потому, что я снова начала любить жизнь.

Любить жизнь – это не то, что любить себя, учтите. Но я поняла, что, отдалившись от Джейса, я стала лучше, а не хуже думать о себе.

Я жила под давлением, когда хотела быть такой девушкой, которую он хочет. Давление было огромным, а цель – недостижимой. Я сломала каждую часть себя, пытаясь встроиться в красивую, идеальную оболочку. Я упустила из виду то, кем я была, и все только ради того, чтобы он на секунду бросил взгляд в мою сторону – потому что эта секунда была моим героином. А он смотрел, как я травлюсь слишком большой дозой.

Я устроилась рядом с ним (он этого не ожидал) и улыбнулась.

– Как прошли каникулы?

Я вела себя так, словно ничего не случилось.

Я поняла. Я могу с этим справиться. Мне лучше без него.

Он заморгал, словно не мог поверить в происходящее. Я и так догадалась, но вылетевшие у него изо рта слова вывели меня из себя.

– Ты должна меня ненавидеть, – произнес он тихим шепотом.

Нет.

Проклятье. Нет, нет, нет.

Я ничего не чувствую. Не могу.

– Ты меня не ненавидишь, – заявил он. Прозвучало как вопрос.

«Ненавижу! – хотелось закричать мне. – Ты сломал меня!»

– Я тебя не ненавижу.

Я ненавидела себя.

– Блю…

Я повернулась лицом вперед, когда в аудиторию вошла профессор Грейнджер, вслед за ней аурой тянулся шлейф веселья и радости.

– Надеюсь, что у всех вас во время каникул нашлось время прочитать Маршалла Маклюэна [29].

В аудитории послышались вздохи и стоны, когда она начала читать лекцию, и напряжение, возникшее между Джейсом и мной, ушло.

На протяжении всего занятия его взгляды пронзали мне бок, но я не могла на него смотреть. К счастью, профессор Грейнджер решила не делать перерыв, а вместо этого закончить пораньше. Таким образом я получила возможность проскользнуть сквозь дверь и броситься к выходу.

Но Джейс меня догнал и позвал по имени:

– Блю.

«Не буду я поворачиваться, черт побери!»

– Блю, пожалуйста.

Я повернулась.

– Что? – спросила я резко и настороженно. «Моя попытка вылечиться пошла прахом».

У него было грустное выражение лица, почти обиженное. Почему он обижен? Что я ему сделала?

– Я даже не могу тебе объяснить, как мне жаль, что так получилось. – Он покачал головой, уводя меня с пути потока покидавших здание людей. – Я много раз думал о том, чтобы тебе написать, но я никак не мог передать в тексте то, что нужно сказать лично. Пожалуйста! Пожалуйста, выслушай меня, – умоляюще сказал он.

Мне потребовалось приложить немало усилий, чтобы ответить:

– Я же здесь стою, не правда ли?

В уголках его губ появилась легкая улыбка, такая легкая, что я упустила бы ее, если бы последние четыре месяца жизни не обращала внимания на все его манеры.

– Да, ты здесь.

– Не тяни, Джейс.

Это была не я. Я не жестокая. Это он был жестоким. Мне следовало это помнить.

Он сглотнул перед тем, как открыть рот, заговорил тихо и собранно:

– С чувствами у меня не очень хорошо получается: я не знаю, как ими управлять, и мне очень жаль, что ты оказалась принимающей стороной. Меня волнует…

Он протянул руку, чтобы коснуться меня, но я отодвинулась.

– Я беспокоюсь о тебе, Блю. Меня волнует твоя жизнь, твое прошлое и все то, через что тебе пришлось пройти. Я хочу про все это услышать, я хочу быть твоим другом, я хочу…

Он колебался, но я не реагировала, оставаясь неподвижной. Ни одна часть меня не хотела демонстрировать какие-либо эмоции, даже если их демонстрировал он.

– Что ты хочешь, Джейс?

У него задрожало горло.

– На этот раз я хочу все сделать правильно. Ты и я.

Ты и я.

Он хотел, чтобы мы были вместе.

Он хотел этого.

Проклятье. Проклятье. Проклятье.

Я много месяцев думала про этот момент, размышляя, какой будет моя реакция, если он в конце концов даст мне то, что я хочу?

Последний месяц без него позволил моему сердцу отдохнуть. Почему я опять готова испытывать боль? Почему я этого хочу?

Когда он протянул руку, чтобы взять мою, я позволила ему это. Я, черт побери, позволила ему. Я будто была еще дышащей девушкой, которая требует гроб, а он убивал меня в нем милыми способами.

Глаза смотрели по-доброму, нежно и прощающе: спокойное море в окружении осколков торчащего стекла. Вот кем был Джейс Боланд.

Нежный человек с острыми углами – человек с добрым сердцем, которому требовался кто-то, чтобы научить его, как им пользоваться.

Я могу быть этим кем-то?

Разве я страдала недостаточно?

Мой разум вопил на меня, предупреждал, что нужно уходить, независимо от того, как это больно. Никогда не поворачиваться, даже если он будет звать. Бежать, бежать и избежать цепей любви к тому, кто сам себя не может любить.

Я все это знала.

Я решила это игнорировать.

Я решила убить свое сердце.

Моя рука поползла вверх по его свитеру, обвила его шею сзади и потянула его голову вниз, чтобы он услышал:

– Ты и я.

После этого я его поцеловала.

Четвертый курс,

недели с восемнадцатой

по двадцать четвертую – настоящее время

Вот так все это и началось.

Мы с Блю при любой возможности целовались в пустых аудиториях и возбуждали друг друга на семинарах.

На прошлой неделе, когда мы смотрели документальный фильм, она положила руку мне на ногу и стала медленно продвигать ее вверх до тех пор, пока я больше не смог это выдерживать и сжал ее пальцы.

– Веди себя прилично, дорогая, – прошептал я тоном, который она любила. – Здесь есть зрители.

После занятия у профессора Грейнджер мы быстро нашли туалет с одной кабинкой и сделали его нашей игровой площадкой. Условия были антисанитарные, вообще место было отвратительное, и там всегда пахло ромом.

Если там развлекался какой-то пьяный студент, то и мы тоже.

Летели недели, и мои чувства к ней превратились в неистовую похотливую страсть – я не мог не касаться ее руками, черт побери. Предупреждение Скотта о том, что не стоит слишком увлекаться друг другом, внезапно показалось пророчеством.

Когда я заявил Блю, что хочу все делать правильно, я сам не знал, что имел в виду. Вначале я был настроен на то, чтобы мы были друзьями. Но стоило ей прижаться своими губами к моим, как игра закончилась.

Она была слишком хорошей, слишком милой, слишком заинтересованной.

Мне это требовалось, мне нужна была она и ее привязанность.

Может, мы использовали друг друга, может, мы помогали друг другу. Семантика. Все было одно и то же.

Блю была тем, на ком можно зациклиться, а мне нужно было это, чтобы прекратить беспокоиться о том, чем занимаются мои братья, в каком направлении я иду, кто обратил на меня внимание, а кто не заметил.

Я был тем накалом, который она жаждала, вибрациями, которые она искала, мужчиной, которому она бросила вызов и которого завоевала.

Хотя я сам никогда так на это не смотрел.

Мы идеально подходили друг другу, когда нам это требовалось. Все было хорошо.

До тех пор, пока не стало плохо.

Блю пришла ко мне домой, чтобы подготовиться к нашему последнему семинару на последней неделе занятий. Я представил ее маме. Отца не было. Его никогда не было. И ему было бы плевать.

– Привет, дорогая, – поздоровалась мама так, словно последние пару месяцев не плакала из-за постоянно отсутствующего отца.

Блю пожала ей руку и радостно улыбнулась.

– Рада познакомиться с вами.

Вот оно. Теплый обмен приветствиями. Вскоре после этого я отвел Блю к себе в комнату и стал снимать с нее одежду.

– Я от этого никогда не устану, – выдала она между поцелуями, расстегивая молнию на моих штанах и толкая меня на кровать.

Через несколько секунд ее бюстгальтер отлетел в сторону, а мои пальцы нырнули глубоко в нее, я хотел, чтобы она стонала.

– Боже… – Дышала она неровно и стонала на высокой ноте. Я закрыл ей рот.

Следующим в нее вошел мой член, медленно и нежно, а затем заполнил все у нее внутри. Она терлась о меня бедрами, мои пальцы, покрытые ею, проскользнули ей между губ.

– Мне нравится, когда ты так делаешь, – сказал я, увеличивая ритм.

Мы оставались переплетением пота и секса, пока я не кончил ей на живот, затем я быстро схватил салфетку и вытер ее насухо.

Она начала говорить, но я заставил ее замолчать, вращая большим пальцем у нее по клитору, пока она извивалась под моим прикосновением.

Не было никакого чувства лучше этого – видеть, как она уступает мне, поддается, раздробляется у меня под рукой. Я это сделал. Я достаточно хорош. Никто не может это у меня отобрать.

Через несколько минут она издала наполовину шепот, наполовину стон:

– Я кончаю.

Я встал на колени под ней и прижался ртом к входу в нее, полизывая и покусывая ее сладкое местечко, пока она не кончила мне на язык.

Она поцеловала меня, попробовала себя на вкус и удовлетворенно выдохнула.

– Ты слишком хорош.

Я прижал ее к груди, она обвилась вокруг моего тела, и мы проскользнули под одеяло.

– Теперь мы практически здоровы, – поддразнил я ее, рисуя невидимые сердечки у нее на голом плече. – Кто бы мог подумать?

– Только не я, – мило засмеялась она.

На несколько мгновений воцарилась тишина, но нельзя сказать, что она была некомфортной. Мы оба ценили то, что имели: я – девушку, которую держал в объятиях, она – мужчину, которого желала.

– Как мы здесь оказались? – спросила она.

– Не могу тебе сказать. – Это было правдой, я понятия не имел, но радовался.

– Как ты думаешь: мы не слишком быстро двигаемся вперед?

Я перевел взгляд с потолка на ее глаза.

– Иногда да.

Она плотно сжала губы.

– Ну, тогда я не буду говорить то, что собиралась.

– Но ты не можешь вот так сказать, а потом не поделиться.

– Я не хочу.

– А я не хотел позировать в клетчатом фраке, когда Бакстер меня фотографировал, но требовалось что-то там подправить.

Она рассмеялась, повернулась, чтобы смотреть мне прямо в лицо, и ткнула пальцем мне в щеку.

– Поехали со мной в Париж.

Вначале я хотел рассмеяться. То есть я хочу сказать: она, должно быть, пошутила. Несколько недель назад она говорила мне, что хочет год или два пожить в Париже, попутешествовать, но у меня сложилось впечатление, что она хочет все это делать одна.

Без меня.

– Когда? – Я сглотнул и заставил себя улыбнуться.

– После того, как получим дипломы. Я хочу… – Она запнулась, карие глаза впивались взглядом в мои. – Я хочу поехать вместе с тобой.

Слова Скотта.

Но теперь они имели другое значение.

«Слишком сильно, слишком много…» – Предупреждающие звоночки у меня в голове выли как сирены.

– Мы заканчиваем университет чуть больше чем через месяц, и я думаю, что это будет классное путешествие. Я не знаю, я…

Именно тогда она поняла. Всех усилий, которые я прилагал, больше не хватало, чтобы скрыть, что я думал.

Она мгновенно вскочила, схватила свою блузку, штаны, все свои гребаные вещи… Боже праведный…

– Блю, остановись! – Я вытянул руку, но не знал, что с ней делать. – Блю…

– Блю – что, Джейс? Что ты хочешь сказать?

Моему мозгу было больно от усилий, когда я пытался подобрать правильные слова. Но сейчас любое слово казалось лучше, чем никакого.

– Ты спрашивала, не считаю ли я, что у нас все продвигается слишком быстро. – У меня напряглась челюсть, когда я сжал зубы. – Это, вот это для меня слишком быстро. Путешествие? В другую часть света? Ты говорила, что хочешь там пожить…

– Забудь, что я вообще что-то говорила.

Каким-то образом вся ее одежда оказалась на ней меньше чем за минуту, и она уже бросилась к двери.

Я вдохнуть не успел до того, как она повернулась ко мне со слезами на глазах и выдала:

– То, что между нами, – это легкая интрижка. Это не настоящее. Я не… – Она сжала пальцами переносицу. – Я больше не могу себе позволить временные отношения, Джейс. Между нами все кончено. Что бы это ни было, оно закончилось.

И я смотрел, как она уходит. Что мне было делать после того, как я принес ей боль? Я снова и снова приносил боль этой девушке. Насколько сильно она была привязана ко мне? Что представляли собой «мы»? Насколько сильно я был привязан к ней?

У нас оставалось еще несколько недель вместе. Она будет меня избегать? Она не сможет. Мы это обговорим. Через несколько дней между нами все будет в порядке.

Я снова устроил голову в мягкой впадине на моей подушке, расслабился и понял, что Блю просто требовалось выпустить пар, и это был еще один бессмысленный спор, в котором не требовалось решение, только время.

Мне в дверь постучали.

– Блю? – спросил я.

Но вошла моя мама.

– Мам, выйди на секундочку, мне нужно одеться.

Вероятно, было бы странно, если бы моя мать со мной не «поговорила по-серьезному», независимо от того, сколько мне лет, но мы с ней всегда были близки. Мама уважала мое личное пространство и личную жизнь, я уважал ее. Даже если я и знал, что ее «личная жизнь» – это одиночество и она совсем не хотела свободное пространство, а хотела внимания моего отца.

Я надел тренировочные штаны и футболку, затем открыл перед ней дверь, чтобы она вошла.

– Почему эта девушка плакала? – спросила мама, скрещивая руки на груди. Очень по-матерински; она поступала хорошо.

– Она очень эмоциональная, а сейчас эмоции у нее зашкаливают.

– Почему? Что случилось?

– Не надо у меня ничего выпытывать, мама. Все под контролем. – На этом точка. Говорить больше не о чем.

Я взял в руки контроллер PlayStation5, загружалась новая игра из серии Call of Duty [30], но мама не отставала, любопытство не давало ей покоя.

– Вы с ней встречаетесь?

– Нет, – ответил я ничего не выражающим голосом.

– Друзья, от которых есть польза, или что-то в этом роде?

– Мама… – предупредительно произнес я. – Все под контролем.

Она шумно задышала, провела дрожащими пальцами по своим светлым локонам.

– Ты это уже говорил.

Я не ответил, ничего не говорил несколько минут, пока она маячила у двери, заглядывая мне в душу.

– Что-то еще, мама? Или я могу спокойно поиграть?

– Я не хочу, чтобы ты кого-то обижал, Джейс. Я растила тебя другим. Ты должен быть лучше.

Услышав это, я поставил телевизор на паузу и бросил контроллер себе за спину.

– Я никого не обижаю. Она сама виновата, потому что задает дикие вопросы.

– Какие вопросы?

«Боже праведный. Черт побери».

– Она ожидает от этого гораздо большего, и я думаю… – Было сумасшествием произносить это вслух, учитывая, что последние несколько недель я все время проводил с Блю. – Я думаю, что мы просто не на одной волне.

Мама склонила голову набок и подозрительно смотрела на меня. Я понятия не имел, что она хотела найти, но я позволил ей смотреть. Ее выбор.

– А она об этом знает?

– Явно нет, – ответил я натянутым голосом, но все равно засмеялся. Я не понимал, как у девушек работает голова, из-за чего они злятся, что их беспокоит.

Чем больше я об этом думал, тем лучше понимал, как безумная одержимость, наваждение, которые у меня появлялись, когда я был с Блю, рассеивались в ту секунду, когда она уходила. Может, дело было в том, что я знал: я снова увижу ее, она будет рядом.

Вероятно, было хорошо, что она ушла. Не только ей требовалось время подумать.

Я знал, что она мне небезразлична на самом деле. Когда она наконец открылась мне, рассказала про травмы, полученные в прошлом, у меня от ярости побелели костяшки пальцев. Через какое дерьмо она прошла в своей жизни, с какими людьми была… Проклятье, проклятье.

Тем не менее часть меня всегда чувствовала, что она что-то скрывает, будто полностью мне не доверяет. Это меня беспокоило.

Может, я тоже полностью не доверял ей.

Я так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как мама вышла из комнаты, вероятно, рассердившись из-за того, что я не рассказал ей больше, не объяснил, почему Блю сбежала. Наверное, оправданно. Но я никому ничего не должен.

Я отправил Блю сообщение – долг вежливости, хотя вся ситуация была выше моего понимания.

18:31 – Джейс: Надеюсь, что с тобой все в порядке. Позвони, когда будет настроение. Увидимся в среду.

Если честно, я не ожидал ответного сообщения, но когда ее имя мигнуло у меня на экране телефона, я и не был шокирован.

18:32 – Блю Хендерсон: Я не приду. И я имела в виду то, что сказала. Между нами все кончено.

Хороший парень во мне хотел спросить почему, хотел избавить ее от стресса и беспокойства, которые она явно чувствовала. Но бóльшая часть меня знала, каким нелепым был этот спор.

Я знал, что если тебе кто-то нравится, если тебе кто-то очень сильно нравится, черт побери, то ты иногда совершаешь безумства. Но ее желание, чтобы я сопровождал ее в Париж? Послушайте, она не могла говорить серьезно. Она, вероятно, даже не хотела этого.

По моим догадкам, она была на подъеме после секса (как и всегда) и на нее нахлынули чувства. Сентиментальность. Я не мог ее за это винить. Через несколько дней она поймет, чего от меня хотела, и смирится с моей реакцией.

А пока…

Моррис и Брайс появились на главной странице игровой площадки Call of Duty, возвращая мое внимание к игре.

– Куда ты пропал, Боланд? – Моррис назвал меня так, как обращался ко мне в школе.

Когда-то я воспринимал это как забивание гвоздей пневматическим молотком мне в ухо, теперь же это было обращение к равному. Мы были с ним на одной игровой площадке. Ни один не был лучше другого.

Я определенно был. Но ему не требовалось это знать.

– Меня мать доставала, простите, парни, – произнес я в микрофон, выбирая чехол для оружия.

Я буквально почувствовал, как Моррис закатывает глаза.

– Женщины, – только и произнес он.

Париж.

Гребаный Париж.

– Можешь мне не рассказывать, – покачал головой я.

Четвертый курс,

двадцать седьмая неделя – настоящее время

– Ты серьезно? Ты пропустила две последние недели занятий в университете? – У Картера округлились глаза, когда он потягивал бельгийскую «Луну».

– Да.

– Из-за парня, Блю? Ты пропустила занятия, потому что не хотела видеть парня?

– Из-за парня, – устало ответила я.

Он вполне мог похлопать меня по голове и вручить соску-пустышку.

– Ты ведешь себя как ребенок.

– Самые интеллектуальные умы расцветают позднее, – ехидно заметила я, впиваясь зубами в хлебную палочку. Для меня было необычным заказывать еду в баре. Если честно, это в некотором роде смущало. Мысль о том, что люди смотрят, как я ем, разглядывают меня, когда я кусаю, проглатываю, – и осуждают меня за это… Омерзительно. Гадко.

Но в последние две недели я поглощала где-то по восемьсот калорий в день. Я заметно потеряла вес, и даже моя собственная мать спросила, все ли в порядке.

«Если бы ты только знала», – хотела сказать я ей.

– Все в порядке, – ответила я на самом деле.

Картер откашлялся.

– Что произошло с Винсом? Может, тебе стоит снова с ним поговорить? Знаешь, чтобы просто отключиться от этого куска дерьма по имени Джейс.

А, Винс.

После того единственного разочаровывающего раза, когда мы провели время вместе, я пришла к выводу, что единственная польза от него – это развлечения в аудитории.

Я думала, что он заинтересован. Может, он и был заинтересован. Но интереса недостаточно для постоянных отношений.

Нужно делать выбор.

Нужно напряженно работать, нужна сильная воля и нужно делать выбор, черт побери.

Многие браки распадаются из-за того, что людям лень делать выбор. Проще уйти, чем проработать ситуацию и разобраться.

Я иногда гадала, уйду ли я или буду человеком, который пытается сохранить отношения. Иногда я была обоими этими людьми – иногда ни одним из них.

– Отношения сошли на нет. – Я скрыла рот за салфеткой, набив его богатой углеводами пищей. Я откусила много – и этот кусок будто кричал, что я сильно истощена изнутри, но не хочу этого показывать.

– Почему бы тебе не попробовать психотерапию?

Я замерла на месте, не прожевав кусок.

– Может, ты тогда найдешь причину, стоящую за всем этим. – Он нарисовал в воздухе кавычки, в которые ставятся цитаты, двумя пальцами и произнес: – Схождения на нет.

Хлебная палочка выскользнула из моих пальцев.

– Что, черт побери, мне скажет психотерапевт, Картер? Я вполне могу усесться перед гребаным зеркалом, погуглить вопросы, которые задает психотерапевт, а потом задать их себе.

– Я хожу к психотерапевту.

– Ну и посмотри, что из этого получилось.

Он прищурился.

– Следи за языком, Блю. Я просто стараюсь помочь.

У меня загорелись щеки. Я сделала вдох.

Выдох. Вдох.

Выдох. Вдох.

– Прости. – Я постоянно извиняюсь перед людьми, которые мне небезразличны.

Когда они увидят, что за этим скрывается?

Когда они решат, что им достаточно?

Картер откинулся на спинку стула, провел пальцами по своим светлым кудрям.

Картер красив, но по-своему, и я никогда не признаю это вслух. Он ежегодно бегает марафоны, которые проводятся в благотворительных целях, работает в маркетинге в самом центре города, его зарплата представляет собой шестизначную цифру, и самое главное – он преданный и верный.

Он верен мне.

В то время как я вела себя как сволочь по отношению к нему.

Я протянула руку и накрыла ею его ладонь.

– Я тебя не заслуживаю.

Он фыркнул и нежно похлопал меня по пальцам.

– Как раз наоборот. Я думаю, что я как раз тот, кого ты заслуживаешь, и даже больше.

– Тогда почему ты не ходишь со мной на свидания?

Он чуть не подавился пивом.

– Вау!

Я знала, что это из ряда вон выходящий вопрос, но в любом случае хотела услышать его ответ.

– Почему? – настаивала я. – Мы так давно знакомы. Мы прекрасные друзья. Я считаю тебя привлекательным, ты считаешь меня привлекательной.

Последнее было только предположением, но я надеялась, что он с ним согласится.

– Блю, – рассмеялся Картер, которому явно было некомфортно. – Не начинай.

– А я как раз хочу начать.

– Именно поэтому тебе и нужно с кем-то поговорить.

– Потому что я ненормальная? – Я почувствовала пальцами, как вспотела моя ладонь, когда стала чесать кожу. – Потому что мне требуется помощь?

– Черт побери, Блю! – Если бы мы находились где-то вдвоем, это прозвучало бы как крик или что-то в этом роде. Но в баре это прозвучало как предупреждение.

Ему хватило.

Я слишком далеко зашла.

– Ты собираешься уйти?

– Продолжишь так говорить – вполне могу.

Мои глаза жгли слезы.

– Не могу поверить, что ты только что это сказал.

– Я буду сразу за углом, черт побери, и ты это знаешь. Но, боже праведный, Блю…

У него дрожали губы, когда он напряженно пытался подобрать нужные слова, но даже до того, как он открыл рот, я знала, что не смогу выдержать эту грусть.

– Твой отец умер, когда тебе было тринадцать лет. Мать едва ли смотрит в твою сторону, а если и смотрит, то только потому, что ты не убрала оставленное ею дерьмо! Ты состояла в самых худших отношениях из возможных с самыми худшими из возможных гребаными людьми, которые относились к тебе как к дерьму с самого первого дня, и ты оставалась… Ты оставалась и стойко выдержала эти куски дерьма, которые никогда тебя не заслуживали, которые ломали тебя. Ты оставалась, потому что часть тебя хочет чувствовать, что ты что-то сделала правильно. Ты заставила что-то работать. Ты пыталась. Потому что если из взятых на себя обязательств не вышло ничего небезнадежного, то ты горела ни за что. Ты хочешь отношений с единственной оставшейся в живых родительницей, но она алкоголичка, как и твой отец. И часть тебя хочет держать дистанцию, потому что, если ты с ней сблизишься, ты ее потеряешь, как потеряла отца.

– Картер… – У меня пересохло в горле. Я плотно зажмурилась, чтобы глаза не жгло.

– И ты бегаешь за этими мужчинами, недоступными мужчинами, потому что часть тебя надеется, что они станут тебя ценить и тогда, только тогда ты почувствуешь, что чего-то стоишь.

Я закрыла лицо ладонями, оттолкнула от себя тарелку с едой, благодаря смотрящих сверху богов, что в ресторане, кроме нашего столика, было занято всего два.

Картер убрал одну из моих рук от лица и взял ее в свою, крепко сжал.

– Покажи мне твои эмоции, пожалуйста. Покажи мне себя настоящую. Я не думаю, что ты ее показываешь в достаточной степени.

И я так и сделала.

Я плакала, удерживая взгляд Картера.

Я плакала, позволяя его словам литься каскадом, заливая мое тело и касаясь частей моей души, которые старались глотнуть воздуха.

Я плакала, позволяя себе плакать, зная, что плач – это решение, а не признак слабости.

Я слишком долго была слабой.

Я никогда не продвинусь вперед, если застряну в прошлом.

Через десять минут тишины Картер потер большим пальцем мою кожу и передал мне царапающую коричневую салфетку. Слезы высохли у меня на лице.

– Кому нужен психотерапевт, если у меня есть ты? – рассмеялась я, сморкаясь.

Он закатил глаза.

– У меня нет лицензии.

Я снова подтянула к себе тарелку с хлебными палочками, мне было плевать, видит ли кто-то, как я ем, и впилась зубами в хрустящий слой.

– Я думаю, что для тебя это было бы хорошей карьерой. Я стала бы твоей первой пациенткой.

Он покачал головой, чокнулся с моим стаканом и сказал:

– Ешь свою гребаную хлебную палочку.

Четвертый курс,

двадцать восьмая неделя – настоящее время

Она уселась в другой части аудитории.

Она не села со мной.

Я неотрывно смотрел на нее.

Она видела, как я смотрю, не могла не увидеть. Я смотрел так, чтобы это было заметно.

Затем семинар закончился.

Она ушла.

Только ее глаза попрощались.

О, Блю…

Что я наделал?

Четвертый курс,

двадцать девятая неделя – настоящее время

Еще одно занятие до окончания учебного года.

Еще одно занятие, на котором я должна притворяться, что Джейса не существует.

Притворяться, что его нет внутри у меня.

Притворяться, что его прикосновение не ощущалось на моей коже на протяжении многих дней после того, как он держал меня в объятиях.

Притворяться, что он ничего не значит.

Когда он значил все.

У нас не было контакта на протяжении многих недель.

По ощущениям – месяцев.

Его присутствие давило.

Как только профессор Флауэрс объявила, что курс закончен, двадцать с чем-то студентов, с которыми я так и не удосужилась познакомиться, закричали от радости.

Я часто завидовала этому чувству, зная, что никогда не испытывала его так, как следовало бы.

Я была молодой девушкой, свободной от ответственности, с наследством, оставленным умершим отцом. Оно лежало на моем банковском счете – но все равно я не испытывала ничего.

Я наконец поеду в Париж.

Ничего.

Мне не нужно беспокоиться из-за университета.

Ничего.

Мы с Джейсом больше никогда не увидим друг друга.

Все.

Я вышла из сто шестнадцатой аудитории, молча в последний раз прощаясь со зданием, в которое больше никогда не ступлю ни ногой, и тут кто-то внезапно схватил меня за руку.

Я знала, что это он, до того, как повернула голову.

Я слишком много раз искала удовольствие, которое давало его прикосновение.

– Ты не находишь, что это становится несколько драматично? – Его слова прозвучали резко и холодно, но под ними скрывались уязвимость и отчаяние. Это была последняя попытка исправить испорченное.

Я собралась с духом, чтобы ответить:

– Я же сказала тебе, что между нами все кончено.

– Между нами все кончалось миллион раз, и ты никогда не избегала меня по несколько недель, как сейчас.

В его глазах вспыхнула искренность, он молча умолял меня что-то предпринять. Но я устала что-то предпринимать. Я устала делать все, говорить все.

Если приходится бегать за кем-то, кто изначально тебя не хотел, это изматывает.

Еще больше изматывает, если нужно притворяться, что у тебя был шанс что-то изменить у него в голове.

– Если честно, Джейс…

«Я на самом деле говорю то, что есть?»

Да, черт побери!

– Ты использовал меня, – заговорила я, вспоминая боль, которую чувствовала на протяжении многих месяцев. – Ты все испортил, напакостив мне. И тем не менее ты каждый раз возвращаешься. Почему? Почему ты настаиваешь на том, чтобы так со мной обращаться?

Его ответ, возможно, был самым честным из всего, что он когда-либо говорил, и это привело меня в ужас.

Одним выдохом он разбил мне душу.

– Ты мне позволяла.

Не думаю, что он понял, как на меня повлияли его слова, пока я не ушла прочь, отказываясь поворачиваться, отказываясь когда-либо с ним снова разговаривать.

«Ты мне позволяла».

Я уже плакала, когда дошла до туалета, и заперла за собой дверь на тот случай, если он вдруг не понял, насколько велика моя потребность в свободном пространстве.

На полу в туалете валялись обрывки туалетной бумаги, упаковки от тампонов, он был заляпан мокрыми пятнами, определить происхождение которых было невозможно. Тем не менее я опустилась на этот пол и разрыдалась.

Джейс мог стоять под дверью или находиться в тридцати часах пути в середине безлюдного леса, и мне было бы плевать.

«Ты мне позволяла».

Я позволяла ему приносить мне боль.

Я позволяла ему думать, что есть шанс.

«Ты мне позволяла».

Во всем виновата я.

То, что я чувствовала на протяжении всего этого семестра, было моей виной.

Мы закончили отношения быстрее, чем начали.

У нас едва ли было время, чтобы разобраться, во что могут вылиться наши отношения.

«Ты мне позволяла».

Все из-за меня.

Мне следует извиниться.

У меня в кармане завибрировал телефон. «Джейс Боланд».

– Нет, нет, нет, – прошептала я сквозь рыдания и швырнула телефон в тумбу. – Нет, черт побери! Больше ничего этого.

Но я потянулась за своим телефоном, увидела большую трещину на защитном экране и все равно ответила.

– Оставь меня в покое, – выплюнула я, сжимая волосы так, что получился шар. – Я не хочу с тобой разговаривать.

Он вздохнул.

– Ты выронила автобусную карточку.

Конечно, выронила. Конечно, черт побери.

Я отключила связь, заставила себя подняться с пола и открыла дверь. И полюбуйтесь: он стоял, прислонившись к боковой стене, с моим проездным в руке.

Он вертел проездной между пальцев, сжимая челюсть и глядя в пол.

Я протянула раскрытую ладонь, другой стирая мокрые остатки туши.

– Отдай мне мой проездной, пожалуйста.

Он вяло протянул его, сейчас он казался ниже из-за того, как опустились плечи.

– Знаешь ли, я обращал внимание, – прошептал он, не в силах встретиться со мной взглядом.

– Что?

Теперь он поднял глаза, внутри радужной оболочки плескалось глубокое синее море.

– Я на все обращал внимание.

Мое сердце начало судорожно биться, пытаясь вырваться из-за решеток, которые я установила вокруг него.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты никогда ничего не ела, и вначале я об этом не задумывался. Ты все время прикрывала руки, я объяснял это тем, что у тебя, возможно, анемия или что-то в этом роде. Но через некоторое время я понял. Я пробился к тебе настоящей.

У меня снова возникла потребность спрятаться от него, воздвигнуть стену между нами, но я знала – знала, что он пробьет этот барьер.

Он уже это сделал.

– Я тебя увидел, – сказал он, указывая пальцем на мою грудь. – Тебя настоящую. Тебя, которую ты никому не показываешь, и у меня возникло такое ощущение, будто я что-то выиграл.

Он скорчил гримасу, словно знал, что эти его слова – раскаленный нож.

Я молчала.

Я не могла говорить.

– Вместо того чтобы попытаться стать твоим другом, Блю, я пытался быть кем-то другим, чем-то бóльшим. Я не знаю… – Он покачал головой. – Я не знаю, как изменилась бы траектория нашей дружбы, если бы я тебя любил должным образом, но мне очень жаль, что я не смог быть лучше.

– Любил меня? – Слова вырвались у меня изо рта до того, как мозг успел зафиксировать, что он говорит. Все остальные предложения были полной тарабарщиной, не имели значения в сравнении с одним этим словом.

Любовь.

У него вспыхнули щеки. Он судорожно сглотнул. Мне хотелось кричать.

– Я не знаю, как это назвать. Я…

– Ты многое не знаешь. – Я облизнула губы, глаза мои расширились в надежде.

Надежда.

То, что меня убило.

То, что стоило мне всего.

Он провел длинными пальцами по волосам, осторожно глядя на меня, как будто его взгляд мог удерживать меня среди обломков.

– Я уверен, что часть меня любит тебя или, по крайней мере, ты ей небезразлична. Я достаточно долго тебя знаю.

– Ты думаешь, что любовь определяется периодом времени?

– Нет, черт побери… Блю, у меня все это дерьмо плохо получается.

– А что, если… – Я сглотнула, делая шаг вперед. – А что, если бы я любила тебя в ответ?

– Блю…

Еще один шаг к надежде.

– Что, если бы у нас сработало?

Он схватил меня за плечи, останавливая мое движение. Холодная рука стала гладить мне спину, большим пальцем другой руки он потирал уголок моей губы.

Тогда я поняла, что он отвергнет меня в пятидесятый раз. И тем не менее я не трогалась с места, потому что от его прикосновения лед под моей кожей таял, превращаясь в раскаленную лаву и расплавленный солнечный свет.

Мой комфорт и моя боль.

– На свете столько мужчин…

«Не надо этого говорить».

– Столько мужчин, которые будут относиться к тебе правильно, заслуживающих тебя.

Он говорил так, словно находился в сотне миль от меня, а не гладил мне щеку, не давая пошевелиться.

Я не могла сдержать слез. Плакать было так же легко, как дышать.

– Почему… – Мои пальцы нашли костяшки его пальцев, затем схватили его за запястье. – Почему это не можешь быть ты?

Я увидела грусть, сожаление, чувство вины у него в глазах. В этот момент я поняла: даже если он останется, если он попытается меня любить, он все равно не сможет.

Джейс был на это не способен.

Джейс только знал, как поворачивать этот раскаленный нож, который так крепко сжимал.

Это была его защита.

И он мог меня отпустить. Его это устраивало.

– Я не могу быть для тебя таким человеком, Блю, – выдал он, сжимая мои пальцы. – Как бы я ни пытался, я не могу. Я хочу быть твоим другом, хочу помогать тебе и…

– Помогать мне? – Я сделала шаг назад. – Ты целовал меня, ты трахал меня и хочешь быть моим другом?

У него округлились глаза. Он сделал шаг вперед, но на этот раз я отступила на два назад.

– Я за тебя беспокоюсь…

– Пожалуйста, ради всего святого, Джейс, возьми себя в руки.

Мое сердце судорожно колотилось в груди, но я все равно это чувствовала. Огонь. Злость. Боль.

Все мои эмоции соединились вместе и подтолкнули меня к мысли, что через неделю я получу диплом.

Через неделю эта пытка закончится.

Мне больше не потребуется никак зависеть от Джейса или испытывать боль, которую, похоже, я подавить не могу.

Умоляя человека, который не может быть тем, кто мне нужен, я обесцениваю себя, свое самоуважение.

На протяжении всей моей жизни это с легкостью делали другие люди.

Мама.

Зак.

Кайл.

Тайлер.

Джейс.

Джейс. Джейс. Джейс.

И я сама.

Я делала это каждую минуту, каждый день.

Когда-то это должно было закончиться.

Спокойствие победило. Злость уменьшилась как раз достаточно, чтобы подчеркнуть то, что мне требовалось сказать.

– Хочешь знать, что я думаю?

Он не ответил. Но я в любом случае это сказала.

– Я думаю, что ты врешь сам себе о том, кто ты есть, Джейс.

Его глаза, которые перед этим опять избегали встреч с моими, теперь смотрели мне в лицо с тоской, силу которой я не могла оценить.

С каждым словом откалывалась частичка моего сердца. Но он и так уже слишком долго разбивал мне сердце.

– То ты таинственный Джейс Боланд, то тебе – на следующей день – плевать, кто на тебя смотрит. Сегодня ты счастливый, завтра настолько гордый и надменный, что тебе самому от этого плохо, а на третий день ты резкий и грубый. Где-то, – я смахнула слезинку со щеки, – где-то между этими днями я влюбилась в тебя. Я думаю, ты ожидал, что я буду тебя любить, хотя ты никогда, ни разу не показывал мне части себя, которые я могла бы любить. Ты даже себя не показывал.

У него задергалась челюсть, когда он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из него не вылетело ни звука. Он просто неотрывно смотрел на меня, стоя неподвижно в одной позе: застыл и не мог двигаться вперед. Этакая в некотором роде метафора.

Я заставила свою ногу двинуться к нему, шаг за шагом, доказывая, что могу совершить прыжок – могу делать успехи.

– Ты не понимаешь, как сильно я боролась за то, чтобы ты видел меня не только как одну из потенциальных девушек, бросающих взгляды в твоем направлении. Я хотела быть той, в которую ты влюбишься. Но вместо этого я сама влюбилась в тебя.

Из глаза выскользнула слезинка, но я несла ее с гордостью. Иногда лучше показать человеку, как он тебя обидел, какую боль тебе принес.

Иногда люди учатся визуально.

– Я в тебя влюбилась, – повторила я, хотя казалось, что он смотрит сквозь меня. – Я падала и падала, а ты даже не протянул руку. Ты не мог с этим справиться.

Несколько мгновений мы неотрывно смотрели друг на друга, хотя тишины было более чем достаточно, она сама была звуком. Между нами продолжался молчаливый разговор, хотя я пока не могла расшифровать слова. Может, их и не было. Может, хватало того, что было.

Я повернулась, чтобы уйти, но Джейс схватил меня за руку. Я удивилась, увидев, что плакала не я одна.

– Я обещал любить тебя, Блю.

Его рука проскользнула к моим пальцам, но я ее не чувствовала. Тогда я поняла, что на самом деле никогда не чувствовала.

– Ты обещал любить меня, – объявила я так, словно это была самая нелепая и смехотворная вещь, которую я когда-либо слышала.

И была.

Похоже, он в это верил, потому что кивнул.

– Когда ты рассказала мне про своего отца, шрамы, про все – я обещал любить тебя и защищать тебя. Я обещал себе, что не буду вот так приносить тебе боль.

В эту минуту мне стало его жалко. Мне стало жалко его из-за той грусти, которая пряталась в его глазах. Он сказал, что знает меня, видит меня насквозь и, может, на самом деле видел. Это никогда не было соревнованием, но для Джейса всегда было.

Он рассказывал мне про своих школьных друзей: Морриса, Дэнни, Коннора, про них про всех. Когда он рассказывал мне о них, делился связанными с ними историями, я поняла, что делает он это не для того, чтобы вспомнить, а доказывает себе, что он – часть историй, которые он рассказывал, доказывает, что он в них встраивается.

И наш случай ничем не отличался.

«Я тебя увидел… и у меня возникло такое ощущение, будто я что-то выиграл», – сказал он.

Я высвободила пальцы из его руки, когда его слова словно дрелью просверливали дыру у меня в черепе.

Я – приз, который нужно выиграть.

Картер говорил, что я точно так же думаю про Джейса.

Он ошибался.

На протяжении нескольких месяцев я сомневалась, достаточно ли хороша для него. Я позволила своей влюбленности, увлечению и эгоизму заполнить то место, которое в моем мозгу занимала неуверенность. Какое-то время это работало, пока я не осознала, что каждый романтический момент, каждый поцелуй, каждое занятие любовью было проекцией того, что я хотела от Джейса, а не тем, что он представлял на самом деле.

Но я?

Я была ничем не лучше, чем гигантский плюшевый медведь в первоклассной карнавальной игре.

Каждый шаг к выходу был победой, которая мне требовалась. Один шаг от него. Один шаг к моей новой жизни.

Это жалило больше, чем что-либо, что я когда-либо испытывала.

Это жгло сильнее, чем любой из вариантов разбитого сердца.

Я не могла объяснить почему, что в нем было такого.

Я оплакивала потерю его до того, как его не стало.

Все импульсивные части меня, которые на протяжении многих лет управляли мной, умоляли меня повернуться, броситься к нему в объятия и разобрать по косточкам значение любви.

Но вместо этого я обвила пальцами холодную дверную ручку и в последний раз встретилась с ним взглядом.

– Обещания никогда много для тебя не значили, Джейс.

Четвертый курс,

тридцатая неделя – настоящее время

Я сидел рядом с Бакстером в его фотостудии и смывал лак для ногтей, который он попросил меня нанести для снимка.

– Выглядит хорошо, – между делом бросил он, перенося треногу в центр помещения. – Я не знаю, почему ты всегда его смываешь.

– А я не знаю, почему ты настаиваешь на том, чтобы я его наносил. – Я вытянул пальцы вперед. – Потом всегда остаются черные следы.

Он засмеялся так, что у него затряслась грудь.

– Красота – это боль.

Я проворчал нечто неразборчивое и посмотрел на бумаги на столе рядом со мной. Длинный список фамилий на страницах, все они имели какое-то отношение к потенциальным покупателям фотографий Бакстера.

Я схватил эти списки и стал просматривать в поисках знакомых. У Мел было несколько приятелей в модельном бизнесе. Иногда она писала их портреты и продавала Карсону, владельцу художественной галереи «Премия» и другу ее семьи.

Художественной галереи, в которую ходили мы с Блю.

Я тряхнул головой, чтобы отделаться от мысли, но помнил это так, словно мы ходили туда вчера.

Это было столько месяцев назад, тогда я к ней еще даже почти не прикасался, только очень невинно проводил по ее коже одним пальцем.

В то время я делал это, чтобы получить какую-то реакцию, и вплоть до этого дня я все еще гадаю, этого ли я хотел. Может, она всегда мне нравилась, может, никогда. В любом случае я думал об этих воспоминаниях с грустью и нежностью.

Все изменилось (и обострилось) после поездки в «Винтерс Лодж». Будто все более нежные чувства, которые я испытывал, не тронутые желаниями и похотью, унес гребаный ветер и у меня осталась нарастающая одержимость – желание ощущать ее кожу, но ничего под ней.

Наверное, я ненавидел себя за это, потому что у меня не было оснований возвращаться к ней. То, что у нас было… Это чувство на самом деле было таким глубоким? «Любовь» – слишком простое слово, чтобы бросать его так, как делал я только потому, что чувствовал, как Блю хочет его услышать. Словно одно это короткое слово из шести букв магически сотрет все плохое, что было в нас.

Мне казалось, что это был не конец, хотя ее последние слова оставили такую глубокую рану, что она мучила меня много дней. Брайс с Фон расстраивались, вероятно, потому, что Блю обрисовала Фон вкратце нашу ситуацию.

Как я предполагаю, общение происходило вот таким образом:

«Как ты все еще можешь с ним дружить?» – было сказано Брайсу, а Брайс, защищая меня, ответил: «Они и вместе-то не были, дорогая».

Он всегда ворует мои слова и выражения. Даже если у него и не очень хорошо получается их использовать.

Но моя уверенность ушла. Мои шутки ушли. Она ушла.

Блю сказала все правильно – это было грустно, но правильно. Я рассказал об этом Скотту, ожидая, что он возьмет мою сторону, но неправильно было предполагать, что мои братья это сделают.

Он просто согласился. Так что в конце концов я оказался ходячим, живущим, дышащим куском дерьма, который сломал уже сломленную девушку.

И у меня не было права себя жалеть.

Разве это не бред? Ну хотя бы чуть-чуть? Мне не может быть больно, потому что больно ей, потому что я принес ей боль?

Почему люди забывают, что я тоже человек и у меня есть чувства? Что у меня с этой девушкой что-то было, что-то большее, чем дружба?

– Убери руки от моих контактов. – Бакстер выхватил лист бумаги у меня из рук. Я не осознавал, что продолжаю его держать.

– Прости, – пробормотал я. – Удается продать распечатанные фотографии?

Он провел ладонями по лицу, явно пребывая в стрессовом состоянии, и растрепал свои кустистые брови.

– К сожалению, нет. Хотя пытаюсь. Не могу от этого отказаться.

Его профессиональная этика вызывала у меня восхищение, но я знал от мамы (потому что сам Бакс никогда не удосуживался что-то сказать мне), что застой у него теперь продолжается уже месяца два.

– Почему бы тебе не попробовать что-то другое?

Он прищурился. Он ненавидел, когда ему дают советы, но я знал, что ему отчаянно нужно что-то новое.

– Что ты имеешь в виду?

Я откашлялся, бросил взгляд на развешенные по всем стенам серые фотографии.

– На всех твоих снимках изображены люди, сидящие на фоне простых белых стен.

– Великолепное замечание. – Я чувствовал, что у него с каждой секундой пропадает интерес. – К чему ты клонишь?

– Я клоню к тому, что они хорошие, но тебе не надоело снимать одно и то же дерьмо?

– Ты – мой натурщик, Джейс. И наличие у тебя мнения не предполагается.

– Черт побери! – Я рассмеялся, потому что это было так нелепо. Я натурщик, малыш, гребаный незнакомец, но не брат, нет, не брат моим кровным родственникам. Кто угодно, кроме…

Кто угодно, черт побери, кроме брата.

– Что? – Он заскрипел зубами, резко и раздраженно.

У меня было полное право так сделать. Не у него.

– Твои фотографии скучные, черт побери, Бакстер. Они скучные, и я до чертиков устал от твоего гребаного отношения ко мне – будто у меня нет никакого права голоса, а я ведь только хочу тебе помочь.

Он уставился на меня пронзительными темно-голубыми глазами, такими же, как у нашего отца, и уронил треногу, будто она весила как груда кирпичей.

– Что ты только что сказал?

Мне хватило. Наконец получился перебор.

– Ты относишься ко мне, как к маленькому ребенку, – выплюнул я. – Ты относишься ко мне, как к гребаному ребенку, и не слушаешь никого, кроме Уилла, потому что он работает в финансовой сфере, но он изучал бизнес и у него соответствующий диплом, Бакс! В этом разница между вами. Как я понимаю, ты любишь искусство и любишь заниматься всем этим, но ты ничего не знаешь про маркетинг, про то, как все это продавать, или хотя бы про то, как связаться с людьми, которые могли бы тебе помочь, а не просто покупать твои фотографии.

– О, а ты столько знаешь? – Он саркастически засмеялся. От этого у меня закипела кровь. – У тебя даже машины нет, черт тебя побери, ты живешь с мамой, а тебе двадцать один год. У тебя нет работы, нет девушки, даже нет направления, в котором бы ты двигался!

Услышав это, я встал, злость рвалась из меня, как неукротимый огонь.

– Ты такой гордый, что даже не хочешь меня выслушать, не хочешь слушать никого, кроме себя? Ты не понимаешь, что не добиваешься успеха, делая одно и то же каждый божий день и не получая никаких результатов?

– Не добиваешься успеха, – фыркнул он, и я знал, что его следующие слова сейчас меня обожгут. – Ты не смог играть в профессиональном футболе, потому что скулил о потере девчонки, Джейс.

И я был прав.

Он знал, что меня может убить одна-единственная вещь, она разобьет всю мою уверенность, дойдет до самого дальнего уголка – он знал. И он использовал это против меня.

Я оттолкнул стул ногой и подошел к нему, чтобы оказаться лицом к лицу. Наши глаза находились на одном уровне, и мы смотрели друг на друга, когда я сказал:

– Да пошел ты… – И с этими словами я вышел из его фотостудии.

Дорога домой оказалась утомительной, хотя идти требовалось всего пять минут. По ощущениям у меня были сломаны кости, разбито все тело, и мне хотелось всего одну секунду спокойствия. В моей голове вопила каждая мысль, отступая назад в уютные уголки старого Джейса. Джейса, который ничего не получал… у которого ничего не было…

Который был никем.

Не мог удержать девушку? Это еще надо проверить.

Не был достаточно хорош для карьеры в футболе? Какой еще гребаной карьеры?

Недостаточно хорош…

Недостаточно хорош…

Я НИКОГДА НЕ БУДУ ДОСТАТОЧНО ХОРОШ.

Мама находилась в кухне, а отец говорил об их гребаных отношениях так, словно они были детьми и учились в школе. Мне было плевать.

– Привет, малыш, как…

Я проигнорировал ее и взбежал вверх по лестнице, захлопнул за собой дверь и бросился на подушку лицом вниз. Если я заплачу, то хлопок впитает жидкость. Если я закричу, никто меня не услышит. Всем будет плевать.

Поэтому я кричал и думал обо всем, обо всех, кто был лучше меня, – всех, кого я разочаровал, всех, кто разочаровал меня.

Я думал про Скотта, который пытался мне помочь, а я считал, что он обязан это делать.

Он не был обязан.

Я думал о том, как Райли изменяла мне, а я считал, что заслужил это.

Я заслужил.

Затем Блю…

Блю. Блю. Блю.

Моя Блю, которой я принес боль, которую я сломал и расстроил, а на самом деле это я, Я этого заслуживал. Не она. Моя Блю…

Боже, моя несчастная гребаная Блю.

Через десять минут попыток придушить свои крики я перевернулся на спину и уставился на свой телефон, не в силах перевернуть его, потому что если бы я это сделал, то первой позвонил бы Блю.

Я не мог так с ней поступить.

Но все равно я не мог прекратить смотреть на экран айфона, желая, чтобы я мог послать ей сообщение силой своей мысли, желая, чтобы не было доказательств моих чувств, чтобы вокруг моих разговоров с Блю существовал наш личный пузырь – только с ней.

Только с Блю.

Только я и Блю.

Только мы двое имели значение.

Мой оттенок – синий.

Церемония

вручения дипломов – настоящее время

– Я только хочу сказать, что скучала по тебе. – Фон завивала волосы, глядя на мое отражение в зеркале в ванной. – Мы теперь почти не видимся.

Я фыркнула, изображая показное удивление.

– А как ты думаешь, почему так происходит?

Она положила щипцы на столик и повернулась ко мне.

– Ты не можешь винить меня за то, что я провожу время со своим парнем.

– Я тебя и не виню. Просто мне очень не нравится то, что твой парень также является лучшим другом Джейса.

– Но какое отношение это имеет к нам?

Она не поняла?

– Я не хочу связываться ни с кем, имеющим отношение к Джейсу Боланду.

От нее словно дохнуло жаром.

– Я НЕ ИМЕЮ К НЕМУ ОТНОШЕНИЯ, – практически заорала она. – Мы с ним почти вообще не разговариваем!

Я знала, что это правда. Брайс следил за тем, чтобы встречаться с Фон и Джейсом в разные дни. Учтите, я не понимаю, зачем совмещать встречи с девушкой и другом, но догадываюсь, что Джейс любил приводить девушек на встречи с Брайсом. Вероятно, это еще одна из эгоцентричных игр, которые он так любил. Меня это не удивляло.

– Блю, когда вы встречались с Джейсом, я ничего не говорила, потому что ты казалась счастливой. Немного одержимой, но счастливой.

О да, это был тот короткий период, когда мы занимались сексом в пустых аудиториях, целовались в туалетах в студенческом городке и заводили друг друга на семинарах.

Впервые мы с Джейсом занялись сексом у него дома, когда отсутствовали его родители (он сказал мне, что его отца постоянно не бывает дома, поэтому из-за него можно не беспокоиться). В тот день, когда я впервые пришла к нему, шел дождь, мы сидели у него на кровати и смотрели в окно.

Я помню, как сказала:

– Я могла бы так смотреть весь день. – Дождь меня всегда успокаивал.

Джейс уже смотрел на меня, положив руку мне на колено.

– Я тоже, – ответил он.

Если бы я тогда уже не была очарована его резко очерченной челюстью, зеленовато-голубыми глазами и красивым лицом, то меня его ответ смутил бы. Но как только его губы коснулись моих, я поняла, что пропала.

Мы занимались сексом два раза за два часа. Тогда это было эйфорично. Теперь я чувствовала себя запятнанной. Но все равно, если бы он меня поцеловал, я не знаю, смогла бы ответить «нет». Не знаю, захотела ли бы. Потому что чувствовать его внутри меня – это самая интимная вещь в мире. Любого прикосновения, любого поцелуя, любого взгляда после этого было бы недостаточно.

И даже его внутри меня было недостаточно.

Я страстно желала, чтобы он был рядом, его внимания, его теплых чувств. Все другие парни были стерты из моего мозга; осталась чистая доска, которую сменил Джейс.

Джейс. Джейс. Джейс.

Я видела только его.

Фон щелкнула пальцами, возвращая меня в настоящее.

– Эй?

Я взяла выпрямитель для волос и стала распрямлять свои вьющиеся волосы.

– Не думаю, что я была когда-то счастлива с Джейсом.

– Разве нет?

– Нет, – покачала головой я. – Мое ощущение счастья было нездоровым. Не думаю, что это было счастье. Ведь я игнорировала всех, кроме Джейса. Хотя и людей было немного.

Кто у меня был, кроме Фон и Картера?

Моя мать радостно передала мне оставленные отцом деньги, потому что сама получила в пять раз больше, чем я. Моя собственная мать смотрела сверху вниз на мое богатство, потому что у нее внезапно оказалось больше. И ведь оно даже не было ее, черт побери. Она этого не понимала? Она не понимала, что ее мужу пришлось умереть, чтобы обеспечить ей поставки алкоголя?

То, что ее убивало, заставляло ее чувствовать себя живой.

У нас с ней это было общее.

Только моей бутылкой бурбона служила картина с изображением мужчины ростом шесть футов и три дюйма, который разбил мое сердце на две части.

Фон потерла мне плечо.

– Мне следовало побольше быть рядом с тобой.

– Я бы тебе не позволила.

Несколько минут мы молчали. Нам обеим было о чем подумать, мы это знали.

– В следующий вторник ты уезжаешь в Париж, – объявила Фон, избегая встречаться со мной взглядом.

– Да, – кивнула я.

– Готова повеселиться?

В начале четвертого курса мысли о прогулке по булыжникам перед Эйфелевой башней, о вдыхании запаха парижских круассанов и походах по слишком дорогим бутикам были тем топливом, которое подпитывало мою радость. Сейчас это было не радостное возбуждение, а, скорее, попытка сбежать.

Я ехала в Париж не за наслаждениями.

Я сбегала.

Мне кажется, что какая-то часть меня всегда хотела найти убежище где-то за границей, только теперь у меня появились другие причины для того, чтобы прятаться.

– Да, но при этом я буду по тебе скучать.

«Буду скучать». Но Фон училась за границей перед тем, как бросить Йоркский университет, чтобы заняться своей писательской карьерой, она была фрилансером. Мы полгода жили вдали друг от друга и спасались только общением по «ФейсТайму». Мы сможем так делать снова.

Она притянула меня к себе и крепко обняла обеими руками.

– Надеюсь, что ты найдешь там то, что ищешь.

– Я тоже, – шепнула я ей в волосы.

«Я тоже».

Церемония была невероятно растянута.

Люди поздравляли, кричали, смеялись. Для них это было знаменательное событие, важное для них лично, а для меня оно прошло как в тумане.

Я сидела вместе с Фон и ее семьей, поскольку моя мать «работала». Очень удобная отмазка, она трудилась каждый раз, когда требовалась мне.

Может, мне и не требовалось, чтобы она видела, как я получаю диплом.

Но я хотела, чтобы она видела.

Картер появился через несколько минут после нас, на работе сказался больным, чтобы составить мне компанию.

Так следовало бы поступить маме.

Но она так не сделала.

Фон схватила меня за руку и наклонилась в мою сторону.

– Мы это сделали, Блю. Мы это сделали.

Она отвернулась, но я продолжала смотреть на нее. Ее карие глаза светились, пальцы с маникюром аплодировали всем – людям, с которыми она не была знакома.

Я всегда ей завидовала, но, может, дело тут было не в обычной зависти. Нет, все шло от восхищения, от любви.

Она была невероятно доброй и талантливой, говорила мягким голосом. У нее были богатые родители, но она всегда трудилась сама, чтобы добиться успеха. Талантливая писательница, еще более прекрасная подруга…

Это был единственный страховочный канат, который держал меня на плаву.

Картер сидел слева от меня и толкал в плечо.

– Поздравляю, Блю.

Я склонилась к нему, чтобы поцеловать в щеку, затем точно так же поцеловала Фон. Никакими словами нельзя описать мои ощущения от того, что я чувствовала, сидя между двумя людьми, которые беспокоились и заботились обо мне. Двумя людьми, в которых я никогда не сомневалась.

Это успокаивало. Ощущение, что тебе не нужно беспокоиться. Ты знаешь, что человек рядом с тобой любит тебя со всеми твоими недостатками. Мне никогда не приходилось прилагать усилий и притворяться, чтобы заслужить их любовь, только не с ними – они просто меня любили.

Я узнала мать Джейса в заполненной аудитории, в уголке, куда упал мой взгляд. Мне следовало этого ожидать, видя, как Вселенная любит глумиться надо мной – заставляет оказываться в его присутствии и присутствии окружающих его людей.

Рядом с ней сидел мужчина, на вид старше нее. Вероятно, отец Джейса. Справа от отца еще трое мужчин – братья Джейса.

Я помню, как Джейс говорил мне, что хотел бы иметь с ними более тесные отношения. Часть меня хотела пойти к нему, обнять его и сказать: «Они пришли ради тебя».

Но не мне за него радоваться.

Мне следовало радоваться за себя.

Поэтому, когда меня вызвали на сцену для получения диплома, я вела себя, как все остальные вокруг меня.

Я это сделала.

Мне следует гордиться собой.

«Беатрис Хендерсон, выпуск 2022 года, диплом бакалавра в области коммуникаций».

Собравшиеся в аудитории радостно зааплодировали, не потому, что знали, кто я, а потому, что так положено делать.

Когда-то это, возможно, играло для меня роль. Но сейчас важные для меня люди сидели рядом, они похлопали меня по спине перед тем, как я пошла к сцене, махая яркому свету, благодаря которому толпа расплывалась в затененной части. Я схватила диплом и пожала руку президенту колледжа.

Я это сделала.

Сделала.

Мне следовало гордиться собой.

Я…

Я встретилась глазами с Джейсом, стоявшим в ряду выпускников, с которыми я раньше не разговаривала, которых не видела. Он никогда не слышал мое настоящее имя; я ему никогда не говорила. Это объясняло шок и удивление у него на лице.

«Меня на самом деле зовут не Блю, придурок», – хотелось сказать мне. Но вместо этого я улыбалась.

Потому что сегодня, только сегодня я была Беатрис Хендерсон, я носила то имя, которое дал мне отец. Имя, с которым он меня оставил.

Я заняла место рядом с парнем с золотыми волосами, тепло кивнув ему, и скрылась из поля зрения Джейса.

В глубине толпы я притворилась, что все исчезли. Остались только два источника света: Фон и Картер. Моя мать не желала находиться здесь, значит, она этого не заслужила. Но где-то, где-то далеко мой отец приветствовал и поздравлял меня.

Где-то он гордился мной и тем, что они вызвали Беатрис, а не Блю.

Где-то он был жив, дышал и был здоровым.

И я тоже этого хотела.

После церемонии выпускники спустились со сцены и принялись обнимать друг друга. Фон обняла меня, затем Брайса.

Я знала, что Джейс находится не очень далеко позади, поэтому, когда он появился из группы сгрудившихся выпускников, я была готова.

– Поздравляю с получением диплома. – Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

Ехидные замечания рвались у меня изо рта, но для большинства людей это был счастливый день… Почему же он не может быть счастливым для меня?

– И тебя тоже, – сказала я. Я заставляла себя быть милой. Я пыталась.

– Когда уезжаешь во Францию?

В зале кричали и свистели, звуки эхом отдавались от стен, поэтому я потянула Джейса в сторону, к шкафу с выставленными призами и наградами.

– Во вторник.

Он сжал челюсти, в глазах светилась неуверенность, его взгляд метался между полом и моим лицом.

– Ты, вероятно, в предвкушении. Я всегда хотел туда поехать.

Мне тут же захотелось наорать на него, напомнить о том, что мы расстались именно потому, что я пригласила его поехать вместе, а он отверг мое приглашение.

Но вместо этого я проигнорировала его слова. Я устала от него. Он меня достал.

– Ты мне этого никогда не говорил.

Джейс пожал плечами.

– Я многого тебе не говорил.

А теперь у нас и возможности не будет.

– Почему ты выбрала Париж из всех мест? – спросил он.

– Если честно, я думаю, что все дело в атмос…

– Атмосфере, – произнес он одновременно со мной.

Мы часто так делали: заканчивали предложения друг за друга. Это было странно. Мы были странные.

Если бы я об этом много думала, то почитала бы что-то на эту тему. Что угодно может служить знаком, если внимательно приглядываться. Но больше я не могла над собой так издеваться. Моему сердцу было достаточно страданий.

– Ты уже думал о том, чем хочешь заняться после этого? – Я взмахнула рукой, обводя счастливых выпускников и золотые ленты, которыми был украшен зал.

Он снял шапочку, провел пальцем по периметру квадратного верха.

– Понятия не имею.

– Придумаешь что-нибудь.

– Ага. – Он саркастически усмехнулся. – Уверен, что придумаю.

Шум стих, когда люди стали выходить из зала, я осталась словно в окружающем нас пузыре вдвоем с Джейсом.

– Чем ты интересуешься?

Он прислонился к стеклянному шкафу с призами и наградами.

– Футболом. Я всегда интересовался футболом. Наверное, у меня просто никогда не находилось времени, чтобы остановиться и подумать, что я буду делать, если в моей жизни не станет футбола, хотя для этого у меня было много лет. Много лет было для принятия решения. – Он покачал головой. – Понимаешь, я никогда не думал, что у меня очень мало времени. Что мне придется начинать новую жизнь после того, как я не справился. Я провалился!

– Ты не провалился.

– Ты не видела мою игру.

– Мне хотелось бы посмотреть.

У меня горели щеки, но желание было искренним. Невинным. Если бы у нас хватило времени, может, все бы и получилось нормально.

Может быть.

Дернулся уголок его рта – получилась этакая полуулыбка.

– Мне бы этого хотелось.

– Странно, – заметила я. – У меня такое ощущение, что мы никогда не говорили об обычных вещах, когда мы… – «Были вместе? Маялись дурью? Что-то еще? Ничего?» Я не знала, как правильно выразиться, как обозначить нас. Мы всегда ныряли в омут с головой.

Легкий смешок.

– Мы были слишком заняты, когда спорили или набрасывались друг на друга, чтобы о чем-то говорить.

– Мы все сделали неправильно, – признала я вслух до того, как успела остановить эти слова, затолкать их назад.

Его взгляд смягчился, когда он прошептал:

– Но мы все-таки это сделали.

К нам подошли Фон и Брайс, они держались за руки и счастливо улыбались. Какой приятный контраст, если сравнивать со мной и Джейсом: мы с ним выглядели так, словно в нашем присутствии что-то умерло.

Что-то умерло.

Может, Джейс тоже это почувствовал.

– Мои родители ждут, хотят пригласить нас на торжественный поздний завтрак, дорогая, – весело сказала Фон. Она всегда игнорировала присутствие Джейса. Лучшая подруга, о которой можно только мечтать.

Только мне не хотелось его игнорировать. Не после той минуты, которую мы только что пережили вместе. Но если бы я осталась с ним, то снова и снова кружилась бы на этой карусели, пока от меня не остались бы какие-то обрывки.

Я начинала новую главу.

Я поклялась себе в этом.

Поэтому я схватила Фон за руку, быстро попрощалась с Брайсом и крепко обняла его.

– Береги себя.

– Ты тоже, Блю. Желаю весело провести время в Париже. – Он по-доброму улыбнулся. – Сделать много фотографий.

Я кивнула, с ужасом думая о последней минуте с Джейсом – я знала, что это будет последняя минута. Я в последний раз видела эти сияющие зеленовато-голубые глаза, резко очерченную челюсть и глубокие ямочки. Я в последний раз слышала его смех; этот смех, который наполнял мою грудь так, что я прекращала чувствовать одиночество.

Но пришло время попрощаться со всеми его качествами и характерными чертами, со всем, что делает его им.

Больше никаких ночных звонков.

Больше никаких споров.

Больше никаких поцелуев, секса, ничего…

Никакого возвращения назад.

Нет больше даже оттенков.

Никакого оттенка.

У меня в глазах стояли слезы, когда я в последний раз повернулась к Джейсу, не желая видеть, повторяет ли моя грусть ту, которую испытывает он.

– Мы прощаемся? – тихо спросила я, глядя на серые плитки пола, на которых были рассыпаны блестки.

Это было его последнее прикосновение ко мне: его пальцы нежно подняли мой подбородок, чтобы я посмотрела на него, – он заставлял меня посмотреть на себя, посмотреть, сломлен ли он так же, как я.

– Может, мы еще встретимся, – произнес он срывающимся голосом.

Он развернулся до того, как я успела ответить, и направился к выходу, ни разу не оглянувшись. Брайс виновато посмотрел на меня и последовал за другом, а я смотрела на пустое место перед собой – место, где стоял Джейс перед тем, как нанести сильнейший удар по моему сердцу.

Я не плакала.

У меня перехватило дыхание.

Но я не плакала.

Я слишком много плакала в своей жизни, чтобы плакать снова – плакать из-за человека, который даже не может нормально попрощаться после всего того, что мы пережили вместе.

– Он этого не заслуживает, – твердо сказала Фон, сжимая пальцами мое плечо.

– Нет, – выдохнула я. – Не заслуживает.

Когда мы шли туда, где ждали члены семьи Фон, я оглянулась назад на ту дверь, через которую убежал Джейс, я представила, как он стоит там и машет мне.

Я не могла решить, какой вариант хуже.

Тот, когда ему плевать, или тот, когда он беспокоится слишком сильно.

В любом случае он того не стоил.

Он этого не заслуживает.

Он этого не заслуживает.

Он этого не заслуживает.

Но знаете, кто заслуживает?

Я.

Я это заслужила.

Я этого заслуживала.

Я этого заслуживаю.

И может, именно это я и найду в Париже. Может, я буду искать веру в себя.

И начиная с этого дня никто больше никогда не лишит меня себя.

«Ты этого заслуживаешь, Блю Хендерсон.

С любовью, Беатрис».

Настоящее время

– Спасибо за то, что пришли сегодня, Беатрис, – выдала мой психолог, пожимая мне руку.

Целый год.

Меня не было целый год.

Я жила в Париже пять месяцев, затем четыре месяца в Италии и три в Дублине.

У меня изменился стиль, волосы стали длиннее (хотя все еще сочного синего цвета, он никогда не изменится), я усовершенствовала свой французский, а итальянский… ну, я продолжаю над ним работать.

Свой двадцать четвертый день рождения я встретила в арендованной через «Эйрбиэнби» комнате в Риме вместе с Фон, с которой мы общались по «ФейсТайму», и моей новой подругой Клэр (с которой я познакомилась в Париже). Клэр потягивала вино, сидя рядом со мной.

Она относилась к тому типу девушек, которых я раньше пугалась: блестящие светлые волосы, поразительные зеленые глаза и розовые губы бантиком. «Типаж Джейса», – первым делом подумала я. За такой женщиной он как раз стал бы бегать.

Но со временем воспоминания о Джейсе ушли в прошлое. Бежали месяц за месяцем, Клэр показывала мне города и улицы, цветочные сады и музеи.

Я встретила ее, когда прилетела в Париж. В одной руке у меня была карта, в другой багет. Да, я была вот такой девушкой.

Она немного напоминала мне Фон, потому что при первой встрече она рассмеялась и заявила:

– Ты туристка, я не говорю по-французски.

Она протянула ко мне длинные пальцы с маникюром, но до того, как я успела ответить на рукопожатие, она уже выхватила хлеб из моей руки и выбросила его в урну.

– Давай купим тебе настоящую еду, oui? [31]

Тогда я и решила, что могу пошутить. Что мы станем подругами. Что эта поездка, куда я отправилась в одиночестве, – самая лучшая мысль, которая только могла прийти мне в голову.

– Мне показалось, что ты не говоришь по-французски?

– Ага! Значит, ты понимаешь язык, – поддразнила она меня. – Я тебя проверяла.

– Зачем?

Ее глаза светились от возбуждения, когда она произнесла одними губами:

– Поразвлечься.

Я многое узнала про Клэр во время наших путешествий. Во-первых, она была безжалостна и отказывалась принимать «нет» в качестве ответа. Во-вторых, она предпочитала, чтобы ее назвали «Эклер», comme le dessert (как десерт), пояснила она. В-третьих, она жила на деньги родителей (в некотором роде как я, только никому не потребовалось умирать, чтобы она их получила).

Дружба с ней отличалась от моей дружбы с Фон. Клэр была забавной и веселой, она хотела, чтобы я так думала, а Фон была разумной. Она могла быть сукой, но рубила правду-матку, сразу говорила, что думает. Клэр никогда не заставляла меня ничего предпринимать, если только дело не касалось вечеринок и выпивки.

После Италии я с ней распрощалась и отправилась в Дублин. Я знала, что это последнее место, в котором я хочу побывать перед тем, как возвращаться домой.

Париж был мечтой, но он был для меня только ею. Я думала, что смогу найти там для себя цель, что-то вроде потерянной и найденной вещи. Вместо этого я прибавила десять фунтов на шоколадных круассанах, нашла красивых французских мужчин, которые знали, что делать в постели, и видела много, я имею в виду ОЧЕНЬ МНОГО, туристов.

Я думала, что прибавка в весе будет волновать меня гораздо больше, поскольку последние двадцать с лишним лет моей жизни моя внешность была у меня навязчивой идеей, но я находилась за границей, где никто меня не знал… Я чувствовала себя свободно.

Наверное, этому меня и научил Париж.

Тому, что я свободна.

В Италии я познакомилась с одной парой – их звали Хантер и Марли Лейн. На следующий день после моего дня рождения я сильно мучилась с похмелья и пошла на другую сторону улицы в кафе под названием «Тацца».

Это были не лучшие минуты в моей жизни. Я лениво подошла к их столику и поинтересовалась, что такое ест красивая женщина с карими глазами. Мой итальянский был ужасен, и мне не хотелось выглядеть дурой.

– О, мы на самом деле из Америки, – рассмеялась она. У нее была жизнерадостная улыбка, как у Фон. – Из Небраски.

– Ох! – Мой рот округлился – на самом деле получилось «О». Я развернулась на каблуках и приготовить сбежать. – Простите.

– Нет, нет… – мило заговорила она. – Останьтесь. – Она повернулась к сопровождавшему ее мужчине – красавцу-блондину с голубыми глазами. – Я не смогу съесть все, что ты заказал, Хант.

– Вас зовут Хант? [32] – заинтересовалась я. Искреннее любопытство всегда было сильнее меня. – Это на самом деле крутое имя.

– На самом деле меня зовут Хантер. – Он протянул руку, чтобы пожать мою. – А вас как зовут?

Я с гордостью пожала его руку, чувствуя, как его мозолистая ладонь прикасается к моей.

– Блю.

– Блю? Вот это на самом деле крутое имя, – улыбнулся он.

Поэтому я решила остаться и поболтать со случайными знакомыми – людьми, которых я никогда не встречала раньше. Кто бы мог подумать, что это окажется один из самых захватывающих разговоров в моей жизни!

У нас с Марли нашлось много общего, гораздо больше, чем я осознавала. Она оказалась городской девушкой, которой буквально пришлось подстраиваться под жизнь в сельской местности после того, как она потеряла все. Она не углублялась в то, что происходило в родительском доме, но я поняла, что там все было плохо.

С таким человеком я могла бы найти общий язык.

Мне было комфортно, когда я рассказывала им кое-что из того, что мне самой пришлось пережить, но они на меня никогда не давили, не вытягивали из меня информацию. Скорее, именно я была той любопытной кошкой, которая хотела знать все про эту красивую пару. Во взглядах, которыми обменивались эти два человека, так идеально подходившие друг другу, было что-то бесценное.

Мне страшно хотелось, чтобы кто-то таким образом смотрел на меня.

– Так что же привело вас в Италию, Блю? – спросила Марли, маленькими глотками попивая горячий чай.

До этого момента я говорила все абсолютно честно. Так почему бы не выложить и остальное?

– Мне требовалось сбежать от моей прошлой жизни.

Она чокнулась с моим стаканом воды и посмотрела на Хантера.

– Она похожа на меня, на ту меня, которой я была, когда мы только с тобой познакомились.

Он рассмеялся – хрипловатый и грубоватый смех подходил ему идеально. Клянусь, некоторые виды смеха кажутся просто специально придуманными для некоторых людей. Это заставило меня улыбнуться.

– Однако мне удалось убедить тебя остаться рядом, дорогая. – Он подмигнул ей, а у меня внутри все забурлило от зависти.

Вот от этого.

Это было нормально.

Это была любовь.

А все, что у меня было с теми мужчинами… с теми мальчиками, – это была не любовь.

«Может, это я и ищу», – подумала я тогда. Я хочу ее найти. Может, мое путешествие в одиночестве – это попытка полюбить себя, мир, людей в нем… Может, это и есть моя судьба.

В Дублине я каждый день сидела у воды с фотоаппаратом, подаренным Фон. Виды были красивые, зелень бесподобная. Все казалось картиной, идеальной для фотографии, и мне хотелось впитывать все это в себя.

Когда я в конце концов вернусь домой, то сниму квартиру для одинокой незамужней девушки и начну искать работу, начну реальную дерьмовую жизнь, которой, как я знала, мне не избежать. Но пока я думала о том, как оформлю свою гостиную, как завешу стены фотографиями, сделанными во время путешествий.

Это ведь форма любви, правда? Так сильно любить то, что тебя окружает, чтоб хотелось упаковать это все в бутылку, запечатать ее и вечно хранить эти воспоминания?

Однажды я уселась на цементный блок и снимала закат над волнами. Ко мне подошел мужчина и уселся рядом со мной.

Я узнала об этом во время своих путешествий: к тебе может подойти любой человек, не имея для того никаких оснований. Подойти просто потому, что хочет поговорить с интересным человеком.

Наверное, многие люди находили меня интригующей, потому что во время путешествия контактов у меня было более чем достаточно.

Было приятно, что тебя замечают.

Этого мужчину звали Джереми Хайсак, и он работал в баре в Риверсайде. Он начал с избитой фразы:

– Мне кажется, что я тебя и раньше здесь видел. – И это при том, что население Дублина составляет около пятисот тысяч человек.

В любом случае мы разговорились, и ему захотелось посмотреть мои фотографии. Он сказал, что один его хороший друг работает в компании, которой нужен человек, пишущий о путешествиях. Фон ухватилась бы за этот шанс, но я не писательница.

– Я только фотографирую, – объяснила я, немного расстроившись из-за того, что не могу делать ничего больше. Чувство бесполезности стало снова овладевать мной.

Вначале я подумала, что он меня не услышал. Его глаза были прикованы к экрану моего фотоаппарата: он просматривал снимки, которые я сделала за месяцы путешествий.

– Они поразительные! – наконец объявил он с очень милым легким акцентом.

Я покраснела. Он увидел мой талант.

– Серьезно?

Джереми многократно кивнул. Я уже подумала, не треснет ли у него шея.

– Вот, возьми визитку. Может, у него окажется для тебя место.

Я прочитала написанные красным имя и фамилию на белом прямоугольнике: «Хеймиш Картрайт». Ниже значился адрес в Чикаго.

– Он работает в Штатах? – спросила я. – И является твоим другом?

– Да. – Он рассмеялся так, словно у меня по носу ползли муравьи. – А что такого?

– Не знаю, Джереми. – Я вернула ему визитку. – Я сомневаюсь в законности этого предложения.

Он закатил глаза.

– Найди «Блоги Картрайта» в «Вейкхейл Пресс».

Я ввела эту информацию в «Гугл» и кликнула по первому сайту, который увидела, и у меня округлились глаза.

– «Вейкхейл Пресс» – это подразделение «Чикаго Сан Таймс»? Он работает в газете?

Я продолжала кликать и кликать, пока не нашла лицо мужчины в возрасте где-то от тридцати шести до тридцати девяти лет, под его фотографией значилось: «Хеймиш Картрайт, главный редактор “Блогов Картрайта”».

– Все как есть, дорогая, никакого обмана, – заявил Джереми, доставая сигарету. – Закуришь?

Я покачала головой, отгоняя рукой клубы дыма, а сама тем временем просматривала статьи и колонки, которые он писал.

В основном, как казалось, он сосредотачивал внимание на описании курортов: «Места, куда нужно успеть съездить, пока жив». Он путешествовал сам, но никогда не фотографировал. Джереми сказал мне, что все фотографии, которыми Хеймиш немного оживляет свои статьи, скачаны из интернета, но он хотел добавить в свои дневники немного личного.

– Вот здесь ты вступаешь в дело, – заявил Джереми.

– У меня нет опыта профессиональной фотографии. Я даже не знаю, с чего начать.

Он шлепнул меня по колену и раздавил наполовину выкуренную сигарету ботинком.

– Как только начнешь, приблизишься на один шаг к тому делу, которым тебе следует заниматься.

И он ушел. Не помахал. Не попрощался. Только оставил визитку своего друга на цементном блоке рядом со мной и дымящуюся сигарету на земле у моей ступни.

В это мгновение я поняла, что на протяжении всего путешествия я ждала – предчувствовала, – что случится что-то плохое. Но все люди, которых я встречала, события, которые происходили… Они все напоминали мне о том, что в этом мире есть добро.

Добро за пределами мучений моего разума.

И добро привело меня к этому моменту, сюда.

К сейчас.

Я сидела напротив доктора Хемлайн и вываливала все тайны моей жизни незнакомке, случайному человеку, потому что я хотела вылечиться.

Я хотела быть доброй. Хотела быть человеком, которого встречают во время путешествия в одиночестве и никогда о нем не забывают. Я должна была что-то сделать для достижения этой цели. Для того, чтобы не сойти с ума. Для того, чтобы найти себя.

Для меня.

– Почему вы сегодня находитесь здесь, Беатрис? – спросила она, доставая блокнот.

Когда я вернулась домой два месяца назад, я перемещалась между квартирами Фон и Картера. Мама продала дом и исчезла бог знает куда. Она только пишет мне сообщения по праздникам, чтобы дать знать: с ней все в порядке.

Неважно, все ли в порядке со мной. Важно, что с ней.

Может, таким образом она по-своему показывает свою любовь. Мне пришлось это принять. Это лучшее, что она может сделать.

Одна из вещей, которым мне пришлось научиться, – это чувствовать себя комфортно с неизвестным. В некоторых ситуациях мне никогда не добраться до развязки, я должна с этим смириться. Иногда лучше самой назначить себе лечение до того, как открытая рана загноится.

Фон с Брайсом расстались через четыре месяца после того, как я уехала из города. Очевидно, что по обоюдному согласию, они хотели разных вещей.

– Я все еще так его люблю, – объясняла она. – Но, по крайней мере, тебе не нужно больше беспокоиться о том, что столкнешься с Джейсом.

Джейс.

Я впервые слышала, как его имя произносят вслух, после того как видела его на вручении дипломов.

Часть меня хотела все знать о его жизни, но бóльшая часть меня не хотела иметь с ним абсолютно никаких дел.

Поэтому я не стала развивать эту тему, просто попыталась утешить Фон, у которой болело сердце.

Мне было комфортно жить с Фон после возвращения на родину – теперь, после того, как она осталась одна, но только несколько недель до того момента, как мне понадобилось свое пространство – мой собственный дом, в который я смогу возвращаться.

Пока я искала жилье, Картер позволял мне пользоваться свободной комнатой в его квартире и вместе со мной ходил смотреть варианты по выходным, если у него было время.

В конце концов я нашла приличную студию рядом с Йорком [33] и переехала туда через десять дней.

После того как я распаковала вещи и расслабилась, Фон попросила организовать девичник. Я была двумя руками за, потому что много недель провела в суете, пытаясь найти новое место жительства.

Но, конечно, жизнь не могла дать мне передышку.

Первый бар, в который мы отправились, оказался закрыт, поэтому мы уселись на улице и задумались, куда идти дальше.

– Давай попробуем «Дикс»? – предложила она.

Это был спортбар, и я знала, что сейчас идет какой-то чемпионат по футболу, поэтому не была уверена, что там для нас найдутся места. Но я сказала: черт побери, давай в любом случае попробуем, и мы отправились туда.

Нам не следовало это делать.

Может, я сейчас не сидела бы напротив Стейси мать ее Хемлайн, если бы мы туда не пошли.

Джейс, Брайс и еще какой-то парень, которого я никогда раньше не видела, сидели на углу барной стойки, как раз рядом со входом.

Он увидел меня до того, как я увидела его. Не мог не увидеть. Наверное, это была еще одна шутка судьбы.

– О, ради всего святого… – открыла рот я, но Брайс перебил меня, направляясь к нам вразвалочку с кружкой пива в руке. Он явно был пьян.

– Фони? – выдал он, уставившись на нее, словно она была воплощением богини. – Боже мой, Фон!

Он обнял ее так, словно они не расстались десять месяцев назад, и был поражен, что она не отвечает на его объятия с той же страстью.

– Привет, Брайс, – поздоровалась она, уважительно хлопая его по плечу. – Рада тебя видеть.

– Сколько лет, сколько зим! – Он вытер рот тыльной стороной ладони и ахнул. – Блю? Блю Хендерсон? Мои глаза меня не обманывают?

– Обманывают, – сказала я, прячась за спину Фон.

– Иди сюда. – Он махнул рукой, жестом предлагая мне прекратить прятаться. – Обними меня.

Но как только он сделал шаг вперед, появилась рука, которая потянула его назад. Эту руку я узнала по одним только кольцам.

– Отойди, чувак, – сказал Джейс, сжимая плечо Брайса.

Я чувствовала на себе его пронзительный взгляд, когда к нашей группе подошел еще один парень, которого я не узнала.

– Еще по кружечке? Джин спрашивает.

– Не сейчас, Моррис, – ответил ему Джейс.

Моррис.

Парень, с которым Джейс учился в средней школе. Тот, с которым вместе играл в футбол. Тот, которому он завидовал.

Боже, нет. Все эти воспоминания – я не хотела, чтобы они ко мне возвращались. Я не хотела вспоминать никакие разговоры, которые мы вели в прошлом году. Я едва ли хотела вспоминать Джейса.

Но он находился здесь. Жизнь опять глупо пошутила, поставив прямо передо мной парня, за которого я так боролась и которого так сильно старалась забыть.

Когда я впервые больше чем за год посмотрела в эти зеленовато-голубые глаза, атмосфера между нами изменилась. Я смотрела на его угловатое, словно высеченное скульптором, лицо, на губы, из которых лились обещания – обещания, которые Джейс не выполнял.

Фон щелкнула пальцами и обняла Брайса за плечи.

– Давай-ка возьмем тебе водички, хорошо?

Она многозначительно посмотрела на меня, когда повела Брайса к барной стойке, где сидел Моррис. Я слышала, как Брайс говорил заплетающимся языком:

– Ты всегда обо мне заботилась, Фони…

И вот так ко мне вернулись все воспоминания, все чувства и все ситуации, в которые я попадала, меня словно перенесло назад в прошлое, и я оказалась в капкане, в паутине Джейса Боланда.

Он поправил цепочку на шее перед тем, как сократить расстояние между нами. Но все равно он оставил немного места, чтобы можно было дышать. Так было лучше, и мы оба это знали.

– Привет, Джейс, – поздоровалась я. Целый год прошел, а я все равно делаю первый шаг. Классика!

У него дернулся кадык, челюсть напряглась.

– Ты…

Он покачал головой, подыскивая правильные слова. Я узнала эту манеру, я ее слишком хорошо знала.

Казалось, что время идеально подходит для того, чтобы пошутить, снять груз, который с момента моего приезда так давил мне на грудь.

– Великолепна, – ухмыльнулась я. – Ослепительная, сияющая…

– Моя, – прошептал он, перебивая меня и заставляя замолчать.

Слова словно умерли у меня в горле, а улыбка на губах. Она ушла в никуда. Мне хотелось поправить его, сказать, что он ошибся, смеяться в истерике, но тогда… Тогда я сыграла бы с невыгодной для меня стороны. Тогда его заявление не соответствовало бы действительности.

Я хотела, чтобы оно соответствовало.

Я помнила, что такое быть «его».

– Моя, – повторил он, словно читая мои мысли.

«Он так же пьян, как Брайс?»

– Ты много выпил? – спросила я, словно поддразнивая его, хотя по моим щекам пошли красные пятна.

По его лицу ничего невозможно было прочитать, и радости на нем не было. Судя по виду, казалось, что он страдал, даже не так: скорее, он выглядел обиженным. У меня внезапно появилось желание облегчить его печаль – что бы за этим ни последовало.

– Да, – кивнул он несколько раз, при этом моргая, словно не мог поверить, что я стою перед ним. – Да, все так.

– Что – все так? – рассмеялась я, и на моих губах появилась искренняя улыбка. – Я спросила, много ли ты выпил?

– Достаточно, чтобы это казалось реальным, даже слишком.

– Что слишком реально?

– Джейс! – заорал Брайс от барной стойки. – Джейс, ты пропустишь второй тайм!

Я повернулась в сторону Брайса, но Джейс схватил меня за руку, не обращая внимания на друга, и нежно сжал мои пальцы.

– Пойдем прогуляемся.

Стояло начало июля, ночной ветерок раздувал мои синие волосы. Клэр убедила меня в Париже сделать многослойную стрижку, и с тех пор она стала моей обычной прической. Мне только хотелось бы, чтобы мои локоны не лезли мне в глаза при каждом дуновении ветра.

– Ты замерзла? – спросил Джейс, оглядывая мой топик сверху вниз.

Когда я жила в Дублине, я сделала еще семь татуировок, и мое «лоскутное одеяло» на обеих руках оказалось почти законченным. Они теперь покрывали руки почти полностью. Другими словами, мои шрамы стали абсолютно незаметны. Иногда, иногда я почти забывала, что они там. Это было хорошо.

Я потерла свои бицепсы, пальцы прошлись по натянутой коже, где я когда-то наносила надрезы. Только теперь они оказались полностью скрыты – об их существовании не нужно знать никому, кроме меня.

Джейс знал, но, может, сейчас он был слишком пьян, чтобы помнить.

Я никогда не напьюсь так сильно, чтобы забыть.

– Сейчас большая влажность, поэтому нет, – ответила я и легко улыбнулась ему. – Как ты?

Он продолжал наблюдать за мной, словно я была зверем в зоопарке или самым великолепным существом, которое живет на земле. Должно быть, первое. Он всегда считал меня лишним грузом.

– Ты кажешься другой, – выдал он. – Не знаю, в чем дело, но ты просто… Прости, я все время смотрю на тебя. Прости.

– Все нормально.

Но это не было нормально. Я не хотела, чтобы он смотрел на меня, разбирал и анализировал, кем я теперь стала. Именно так он разрезал меня, вскрывал и вырывал мое сердце. Он видел меня насквозь.

– Я хотела сказать, что прошло больше года, – заговорила я. – Я надеюсь, что хоть немного изменилась.

– Париж пошел тебе на пользу, – объявил он, встречаясь со мной глазами.

«Проклятье».

Пошел он к черту.

Пошли ко всем чертям его дурацкая черная футболка, которая обтягивала его накачанные мышцы, его темно-синие штаны и его бейсболка приглушенного серого цвета.

Пошел ко всем чертям его внешний вид, его манера говорить, его гребаная улыбка и глаза, и походка, и голос.

Я ненавидела это все.

Я ненавидела это все, потому что не хотела признавать, что я любила это все. Ему оказалось так легко втянуть меня назад в свои сети. Он дернул за веревочку, а я с готовностью побежала.

Я ненавидела то, что год спустя могла погрузиться в свои старые чувства после одного-единственного взгляда Джейса Боланда, словно никогда и не уезжала.

– Как прошло? – спросил он. – Путешествие.

Я откашлялась, сбилась с шага.

– Хорошо, на самом деле хорошо. Я провела в Париже только пять месяцев, затем перебралась в Италию и Дублин.

– О, серьезно? Расскажи мне об этом.

И я рассказала, свободно и открыто. По ощущениям это напоминало глоток свежего воздуха, словно между нами все было нормально. Джейс задавал вопросы с искренним интересом, его блестящие глаза округлились и сияли. Он… Ему было не все равно.

Ему было не все равно.

В этом и состояла гребаная проблема.

Он смеялся так громко, что было слышно через две улицы, когда я рассказывала ему, как меня выгнали из Лувра за то, что фотографировала картину Ван Гога.

– Я просто ошиблась, честное слово, – защищалась я, прижимая раненую руку к сердцу. – Откуда мне было знать, что нельзя фотографировать фотографию?

– Картина не фотография, Блю. – Джейс вытер выступившую от смеха слезу и фыркнул, так ему было весело. – Это искусство.

– А фотография не может быть искусством?

– Картина и фотография – это разные вещи.

– О, не начинай, – с вызовом сказала я. – Разве не ты говорил мне, что красота везде вокруг нас, если только приглядеться?

Его взгляд смягчился.

– Как ты только помнишь это?

Я решила проигнорировать эти слова. Я знала, что если не проигнорирую, то они могут привести к большей откровенности, а я для разнообразия получала удовольствие от нашего остроумного подшучивания.

– Ну, я лично считаю красивой мою фотографию картины Ван Гога, – пошутила я, скрещивая руки. – Она, может быть, даже лучше оригинала.

– Значит, ты фотографировала?

Я кивнула.

– Сделала тонны снимков. – Я достала цифровую камеру из сумочки. – Хочешь посмотреть?

Его улыбка стала шире.

– На самом деле хочу.

Мы пересекли парк и уселись на скамье для пикника. Я понятия не имела, насколько далеко мы отошли от бара «Дикс», но мне было все равно. То, что я была вместе с Джейсом, заполняло дыру внутри меня. Я начала думать, что это никогда не изменится.

Прошло несколько минут, в течение которых Джейс рассматривал снимки у меня в фотоаппарате, комментируя виды: долины в Дублине, улицы Парижа и различную еду, которую я пробовала во время своих путешествий.

Мы смеялись над моими приводящими в смущение селфи (к счастью, их было всего несколько), и он уколол меня, спросив:

– Почему ты не пользуешься телефоном, как все нормальные люди?

– Зачем мне пользоваться телефоном, когда у меня есть надежный фотоаппарат?

Он похлопал меня по коленке, и от этого прикосновения я почувствовала, как по телу разливается удовольствие, как оно в одно мгновение стрельнуло вверх по позвоночнику.

– Классическая упрямая Блю.

– Я думаю, что выгляжу на снимках очень симпатичной. – Я широко улыбнулась, заставляя себя выглядеть уверенной, пусть он видит хоть немного уверенности.

Джейс прекратил нажимать на стрелочку «вперед». Он замер, держа мой фотоаппарат в руках, и взглянул в мою сторону.

– Ты всегда выглядишь симпатичной, дорогая.

Дорогая.

Дорогая.

Д О Р О Г А Я.

Боже, я слышала это слово на всех языках, произносимое с любым гребаным акцентом, но то, как оно скатывалось с языка Джейса, никогда не сравнится ни с чем другим.

Это слово принадлежало ему. Я помню, как думала так в прошлом году. И все еще принадлежит.

У него зазвонил телефон, аппарат объявил, что звонит Брайс, но Джейс не шелохнулся, его взгляд был приклеен ко мне.

– Ты не собираешься отвечать?

– Совершенно точно нет, – строгим голосом ответил он. – Не тогда, когда ты сидишь прямо передо мной.

– Тебе есть что скрывать?

Он покачал головой и низко опустил ее.

– Не в том смысле, как ты думаешь.

Я игриво толкнула его в плечо.

– Ты всегда такой загадочный.

Но до того, как я успела убрать руку, он схватил ее и сжал в своей.

Я сидела неподвижно, я не могла пошевелиться, когда он водил большим пальцем по моей ладони, переплетал свои пальцы с моими, затем он глубоко вздохнул.

– Пожалуйста, подержи мою руку, – прошептал он почти неслышно.

– Зачем? – У меня задрожал голос. Пульс стал неровным.

Он тихо засопел, переплетая наши пальцы, а затем положил левую руку поверх двух сплетенных ладоней.

– Потому что… – заговорил он и запнулся. Он отказывался смотреть на меня.

Я пыталась заставить свое тело двигаться, но его словно парализовало. Я не знала, что сказать, не знала, что происходило. Но эмоции Джейса перетекали в меня, какими бы они ни были, и они мешали мне дышать.

– Потому что, если ты прикоснешься ко мне, со мной все будет в порядке. Я буду знать, что ты все еще здесь, что… – Он повернулся ко мне, глаза у него налились кровью и остекленели. – Что год спустя ты все еще любишь меня.

Я уставилась на него, мое сердце так сильно колотилось в груди, словно хотело выпрыгнуть наружу и просить меня позволить ему жить своей жизнью. Из всех вещей, которые мог сказать Джейс, всех эмоций, которые он мог испытывать… Это я не могла предугадать.

Я помнила Блю Хендерсон, сломленную девушку, одну оболочку, которой была год назад, как плакала у себя в комнате из-за этого парня, который сейчас схватил мою руку.

Я помнила, как эта девушка рыдала в объятиях Фон, потому что Джейс не мог меня обнять – не мог меня обнять, потому что именно он принес мне боль.

Во время моих путешествий случались минуты, когда я чувствовала, как сильно у меня разбито сердце, были периоды мучений, сны, которые мне снились. Он обещал, что никогда не принесет мне боль, но пускал мне кровь, опустошал меня до самого конца.

Он не попрощался.

Он не связывался со мной.

Он бросил меня, а теперь…

А теперь он хочет, чтобы я его любила.

Мне хотелось закричать ему в лицо, стереть его слезы и размазать по моим щекам, потому что именно там им было место.

Я яростно любила его, все, что есть я, было обнажено им, его сущностью. Я сделала бы для него что угодно; он это знал. Он этим пользовался.

И все еще продолжал это делать. Играть на моих эмоциях. Чтобы посмотреть, прибегу ли я назад, и все это только для того, чтобы потешить свое самолюбие.

Один.

Год.

Спустя.

Я высвободила свою руку, сглотнула правду и выплюнула ложь:

– Я тебя не люблю.

Его рука раскрылась и сжалась несколько раз, словно страдая от потери моей ладони.

«Как ощущения, Джейс?»

«Как ощущения, черт тебя побери?»

– Ну, тогда притворись, – прошептал он надтреснутым голосом. – Притворись ради меня, Блю.

Притворись.

Притворись.

Все это было гребаным притворством.

Ничто никогда не было реальным, и его это устраивало.

Пока я притворяюсь.

Притворяюсь, что люблю его, что он мне нужен, что я хочу его…

Как и он.

Я покачала головой, отодвинулась от него, встала со скамьи и побежала.

Я сбегала, как сбегает разбойник, черт побери.

Я бежала, даже когда знала, что он не преследует меня, потому что он никогда не стал бы этого делать.

Это всегда буду делать я.

По прошествии дней, месяцев, лет…

Это всегда буду делать я.

У меня в ушах завывал ветер, холод пробирал до костей. Дело было не в температуре воздуха, а в том, что я подпустила Джейса слишком близко. Каким-то образом, каким-то путем он снова добрался до моих уязвимых мест и целиком меня проглотил. Он раскрыл меня, позволил мне чувствовать, и это не было настоящим.

Это было притворство.

Убежав с открытой улицы и спрятавшись в переулке за какой-то стеной рядом с аптекой, я позвонила Фон.

– Алло! Блю?

– Я рядом с улицей Вест-Аделаида, у метро и парикмахерской. Ты можешь тут со мной встретиться?

Я слышала стоны Брайса, которые доносились через микрофон.

– Да, да, сейчас приду. Ты идешь, Брайс?

– Да! – заорал он в одно время со мной.

– Нет! – сказала я.

Фон с уважением относилась к моим желаниям и закончила разговор, велев мне включить геолокацию на телефоне.

Когда она до меня добралась, я крепко ее обняла, объяснила, что произошло, затем позвонила Картеру и отправилась домой на «такси.

А теперь мы возвращаемся сюда.

В сегодняшний день.

Я сижу на бархатном диванчике напротив женщины средних лет с каштановыми волосами и бронзовой кожей.

– Почему я здесь? – повторила я вопрос своего психолога, пытаясь избавиться от всплывающих из памяти вспышек воспоминаний о Джейсе и нашей встрече на прошлой неделе. О панической атаке, которая случилась у меня дома на полу в ванной. О порезах, которые я почти себе нанесла.

Почти.

Она кивнула, предлагая мне начинать, а сама откинулась на спинку своего двухместного диванчика.

– Потому что я думала, что вылечилась, – призналась я, отворачиваясь от зеркала слева от меня.

Мои мысли непреднамеренно перекинулись к нему.

Моему утешению.

Моей боли.

– Честно, Стейси… – Я выдохнула, проклиная реальности моей жизни. Я съездила в три различных места в другой части света и все равно оказалась в том же положении, в котором была год назад.

Ложный рост.

Ложное лечение.

Я потеряла триста шестьдесят пять дней в поисках ложной мечты быть ложно счастливой.

Ложь. Ложь. Ложь.

– Да, Беатрис? – подбодрила она меня успокаивающим ровным голосом.

Мне так сильно хотелось скопировать ее надежную внешность, ее спокойную манеру и прямую позу.

Но вместо этого у меня вырвался циничный гребаный смех, и я выдала правду:

– Я все еще на самом деле трахнута на голову, черт побери.

Настоящее время

Мама всегда говорила мне, что нельзя допускать, чтобы успех ударил мне в голову, а провал разбил сердце.

Ну, я слишком часто терпел неудачи, чтобы добиться успеха. Мое сердце оказалось неспособным на успех.

На протяжении последнего года я трудился в двух местах. Первым местом работы была строительно-подрядная организация, которая выжимала из меня все соки за мизерную зарплату, а вторым – кофейня, где все постоянные посетители ругали меня за медлительность.

Я делал все слишком медленно, черт побери.

Представьте, сколько заказов вы получаете в минуту, есть длинный список ингредиентов, которые нужно размешать и взбить в течение двадцати секунд, а я…

Делал все…

СЛИШКОМ МЕДЛЕННО.

Если я чему-то и научился за этот год, то тому, что люди любят судить о том, чего не понимают.

Наверное, я сам относился к таким людям, потому что, когда Блю сбежала от меня четыре месяца назад, я не увидел, что она больше не та девушка, которую я трахал до получения диплома.

Люди меняются, конечно, меняются.

Но как?

В какой момент происходит, что мозг и сердце начинают говорить в унисон и ты приходишь к выводу: нужно что-то исправлять, тебе нужна помощь?

После окончания университета (и отъезда Блю из страны) я, так сказать, сел на скамейку запасных – или просто отключился. Теперь оценки не волновали меня, так что никакой ответственности я больше не чувствовал, ничто меня не связывало.

Работы у меня не было, нет, я только время от времени получал деньги на тотализаторе – ставил на результаты футбольных матчей и продолжал жить дома. «Где ответственность, Джейс?»

Где были амбиции?

Прошло три месяца ничегонеделанья. Я часто просматривал соцсети Блю, повторяя себе, что она наконец счастлива (без меня), а я должен ее отпустить, позволить ей свободно идти дальше.

Уилл пытался организовать мне стажировку у него в компании, но из этого ничего не вышло, потому что опыт работы у меня был нулевой, а на все должности требовались люди, у которых в резюме сияла золотая звезда и говорилось: «ЭЙ! ВЗГЛЯНИТЕ НА МЕНЯ! Я РАБОТАЮ НА УОЛЛ-СТРИТ, И МНЕ ПРИНАДЛЕЖАТ ТРИ ОБЪЕКТА, КОТОРЫЕ Я СДАЮ, И ЭТО В ДВАДЦАТЬ ДВА ГОДА!»

Невозможно. Нереалистично. Но мы живем в таком мире.

Опыт = успех.

Для роста мало места, потому что от тебя ожидают, что ты взрослый, зрелый и готовый к работе, – нужно стереть любую часть тебя, которая является некомпетентной.

Но представьте, что вы всегда чувствовали только это; изо дня в день вы так ненавидели человека, которым стали, и поэтому не считали себя достойным выйти из тени.

Вы были одним из толпы.

Потерянным, серым, немым.

Так было даже лучше – быть одиноким. Тишина стала моей подругой. Тишина никогда не винила меня за людей, которых я обидел и которым принес боль.

Через три недели после окончания университета у меня был день рождения.

Думаю, что я был в депрессии.

Скотт сказал мне, что мне следует рассказать о своих ощущениях, выпустить их наружу, а я даже не мог с ними определиться. Онемение проявляло ко мне доброту, парализовало меня.

Очень сильно парализовало.

Самое худшее заключалось в том, что я даже не знал, что на самом деле не так. Возникло ощущение, будто все ужасные эмоции, которые я когда-либо испытал, пустили метастазы и гребаный рак атаковал мой мозг, пуская щупальца внутрь меня каждую секунду бодрствования.

Я провел свой день рождения, просматривая соответствующие сайты в поисках работы, надеясь, что кто-то каким-то чудесным образом натолкнется на резюме, которое для меня составил Уилл. Это была единственная хорошая вещь, которую он сделал за все годы.

Вероятно, потому что я был в депрессии и сам не мог его составить.

По мере того как я преодолевал все трудности, мучительно пробираясь по жизни каждую секунду каждого дня, мои братья все больше входили в мою жизнь.

Это смешно: когда тебе стало на что-то плевать, это что-то само ползет к тебе. Не потребовалось даже палец о палец ударить. Так зачем даже пытаться?

Благодаря такому отношению к делу меня уволили из кофейни. Благодаря такому отношению к делу я сам уволился из строительно-подрядной организации.

Такое отношение к делу стоило мне Блю.

Она всегда так радостно принимала те теплые чувства, которые я давал, или, скорее, их отсутствие.

Боже, та гребаная поездка в «Винтерс Лодж». У меня в голове до сих пор все путается каждый раз, когда я вспоминаю, как Блю разделась, как умоляла составить ей компанию, надеялась, что кто-то ее выслушает – и не просто кто-то, а я. Я. Она хотела МЕНЯ.

А я ей этого не дал.

Я оставил ее там, точно так же, как сделал и после вручения дипломов.

Я не мог попрощаться, просто не мог. Она так приросла ко мне, что терять ее было слишком тяжело. Поэтому, если я не попрощаюсь, я ее не потеряю. Нет. Она все еще останется рядом, доступная… Готовая.

Развязка получилась жесткой, потому что никакого завершения не было. Когда ты с кем-то встречаешься регулярно, этот человек становится привычной частью твоей жизни. Это как пить кофе по утрам и спать ночью.

Она просто была рядом. А если ее нет, то чего-то не хватает.

Я никогда не любил ничего терять.

Я мучился, если что-то пропадало, мысли об этом не отступали, даже если пропавшее изначально для меня ничего не значило.

Поэтому я отправился к Мел, рассказал ей, что чувствую внутри пустоту после ухода Блю, и Мел устроила мне встречу со своей подругой Лили.

Я никогда раньше не слышал про Лили. Похоже, Мел познакомилась с ней в период новогодних праздников на каком-то арт-шоу. Лили оказалась миниатюрной блондинкой с ярко-голубыми глазами и жизнерадостной улыбкой. Стоило мне увидеть ее фотографию, как я понял, что она прекрасно подходит для того, чтобы отвлечься.

Но больше ничего не получилось – только приятное времяпровождение.

Мы с Лили несколько раз встретились, но она оказалась какой-то… скучной? Да, наверное, так. Проклятье, теперь все казались такими неинтересными.

Все, за исключением Блю.

Когда она приближалась ко мне, заглядывала ко мне в мозг и извлекала оттуда элементы, которые я никому не смел показать, – это казалось глотком свежего воздуха.

Я не сравнивал никого с Блю, потому что два человека не могут быть одинаковыми.

(Я не сравнивал никого с Блю, потому что сравнивать ее с кем-либо было невозможно.)

Для меня стало очевидным, что изменились мои вкусы, и угодить им в большей степени, чем что-либо, могла Блю, и в особенности это стало понятно, когда я спросил у Лили, чем она зарабатывает на жизнь.

– Я модель, – торжественно сообщила она с широкой улыбкой на лице. – Я присутствовала на арт-шоу как муза Виктора Шаффрона.

– Муза.

Представьте, что вы достаточно интересны, достаточно ценны, достаточно красивы, чтобы быть настолько важной для художника.

Об этом можно только мечтать.

И я только это и делал, проводя время вместе с ней.

Мне хотелось физически соответствовать стандарту. Некоторые могли бы сказать, что я соответствовал.

Я говорю, что не соответствовал.

Мне хотелось бы посещать арт-шоу и смотреть на портреты красавицы Лили Кайзер.

Я не мог.

Потому что она была музой, моделью, образцом совершенства. Первый ряд, блеск звезды.

Но мне хотелось луну, ночное небо и все синее (Блю).

Создатель искусства за сценой; талантливый разум, создавший музу. Я хотел режиссера, дизайнера, художника – а не гребаный холст.

Блю давала людям возможность чувствовать себя важными, благодаря ей люди чувствовали себя уверенно.

Мне не требовался конечный результат, я хотел грубый набросок, очертания, схему, проект, чертеж (от Блю).

Для разнообразия, только в этот раз я хотел чего-то реального. Человека, который заставит меня чувствовать. Человека, который понимал, что такое быть шутом, а не королем. Человека, который носил доспехи, а под ними был хрупким, как яблочное зернышко.

Поэтому когда я, напившись чуть ли не до потери пульса, увидел Блю четыре месяца назад в «Дикс», я уступил. Я, черт побери, поддался, потому что страшно мечтал о том чувстве, которое она когда-то у меня вызывала, хоть чуточке этого чувства, и я думал, что, если она все еще продолжает меня любить, у нас все может получиться снова.

Мы могли бы попробовать снова.

Но она сбежала.

А я умер.

Четыре месяца спустя…

Я продолжал умирать.

Через неделю

После того как Брайс сказал мне, что снова разговаривал с Фон, мир повернул назад в прошлое. Я не мог не спросить про Блю.

– Как дела у Блю?

Брайс пожал плечами, увеличивая вес, с которым делал приседания.

– Откуда мне знать?

Я немного глотнул воды, не обращая внимания на стоны и крики, издаваемые качками в спортзале.

– Ты снова трахаешь Фон, да?

– Откуда, черт побери, у тебя появилась эта мысль?

– Ты сказал, что вы снова разговариваете. – Я закрепил блины на штанге. – Вот я и предположил.

Брайс устроился на скамье и обхватил пальцами серебристый гриф штанги.

– Мы разговариваем как друзья, Джейс. Ее это больше не интересует.

– Чушь собачья.

– Меня тоже, придурок.

Я рассмеялся вслух.

– Чушь собачья номер два.

– Почему в это так трудно поверить? – Он начал жим штанги лежа на спине. Я страховал его, гадая, почему он прямо сейчас врет мне в лицо.

– Как это вообще возможно? Вначале вы понравились друг другу, затем перешли к свиданиям, затем прекратили разговаривать друг с другом, а теперь вы друзья?

Брайс ничего не сказал, руки у него подрагивали, а сам он крякал, поднимая штангу.

– Я хотел сказать, что после такого вообще нельзя вернуться к нормальным отношениям. Я думаю, что нельзя.

После нескольких жимов он выпустил из рук гриф штанги, выдохнул и шлепнул себя по груди.

– Можно, если ты зрелый человек. – Он еще два раза устало выдохнул. – В любом случае почему тебя волнует, как дела у Блю?

Я скрипнул зубами.

– Я не могу волноваться о человеке, с которым у меня были отношения?

– Нет, то есть я хотел сказать, что, конечно, можешь. Но вы даже нормально не встречались, да и ты вел себя с ней как скотина. Как козел!

– В каком смысле как скотина?

Я знал в каком. Я знал, в чем был скотиной. Но мне хотелось, чтобы это вслух произнес мой лучший друг. Я ничего не мог с собой поделать. Втирание соли в раны стало моим любимым хобби.

Брайс прищурился.

– Ты сам знаешь.

«Нельзя винить человека за то, что он пытался сделать».

– Я думаю, что она с кем-то общается, я не знаю…

– Что? – рявкнул я. – С кем?

Проклятье.

Я не ожидал, что так быстро заведусь.

Ревность вспыхнула во мне, дошла до точки кипения даже до того, как Брайс успел закончить предложение. У меня в мозгу промелькнули разрозненные образы мужчин, с которыми я ее видел, – с кем она общалась между делом, разговаривала в коридорах, в «Инстаграме» [34]. Я мгновенно составил список потенциальных партнеров, в которых Блю могла быть заинтересована.

– Кто он? – не унимался я, сжимая пальцами холодный металлический гриф.

– Вот ты опять. – Брайс снова напряг спину, готовясь к последнему заходу. – Откуда мне знать?

– А откуда ты знаешь, что она с кем-то общается?

– Боже, Джейс, тебя послушать сейчас, так кажется, что ты спятивший бывший муж.

– Мне нужно позвонить, – сказал я, вылетая из зала в раздевалку.

Я слышал, как Брайс кричит мне в спину:

– Мне нужно, чтобы ты меня подстраховал!

Но я не обратил на него внимания и запустил набор номера Блю.

«Пожалуйста, пусть у нее будет тот же номер, пожалуйста, пусть у нее будет тот же номер», – мысленно повторял я, пока она не ответила. А ответила она после второго гудка.

– Алло!

«Проклятье».

– Привет. – Я потер лоб, вышагивая с телефоном взад и вперед. – Привет, Блю.

– М-м-м. – Голос у нее стал надтреснутым. Она поняла, что это я. – Кто это?

Опять она со своими играми.

Мне этого не хватало, черт побери.

– Джейс, – ответил я, скрывая улыбку.

Только я открыл рот, чтобы сказать что-то еще, как она отключила связь.

Она отключила связь, чтобы не разговаривать со мной.

Она…

Блю отключила связь, чтобы не разговаривать со мной.

Я сжимал аппарат, уставившись на ее имя в «Контактах» телефона и с отвисшей челюстью, я моргал в неверии.

Блю. Отключила. Связь. Не. Желая. Разговаривать. Со. Мной.

Но затем мой телефон завибрировал, и ее имя заполнило экран, заставив меня ответить после первого гудка.

– Прости, это было грубо, – извинилась она, откашлявшись.

– Я… – «Как, черт побери, мне на это реагировать?» – Вероятно, я это заслужил.

– Ты так думаешь?

– А мы не могли бы… – заговорил я, но запнулся до того, как она снова отключит связь. – Мы можем начать снова? Наверстать упущенное. Выпьем кофе?

Мгновение она молчала.

– Мы уже наверстали упущенное.

– Когда?

– Четыре месяца назад.

– Э-э?

– В парке. – Она фыркнула с явным раздражением. – Ты помнишь или нет?

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и никак не мог понять почему. Она была раздражена моим звонком. Вероятно, раздражена даже тем, что вообще ответила. Но держаться подальше она не могла. А это значит, что в тот вечер, когда она сказала, что не любит меня, она соврала.

Мы оба были такими хорошими врунами.

– Если честно, то у меня туманные воспоминания. – Я стал говорить мягче. – Если ты хочешь рассказать мне о том, что произошло, я буду очень рад послушать за кофе.

Я знал, что она очень старается продолжать на меня сердиться. Секунды молчания об этом свидетельствовали. Но я был большим специалистом по разрушению этих стен. Это было мое второе любимое хобби.

– Я до сих пор ненавижу кофе, – бесстрастно заявила она. – Но где?

«Победа!» – кричал мой мозг.

– В «Ароме» в Йорке через час?

– До встречи. – Она опять отключила связь.

Но на этот раз я не разозлился.

На этот раз мне было что предвкушать.

На этот раз…

Дверь в раздевалку распахнулась, и вошел Брайс с красным, как клюква, лбом.

– Что, черт побери, случилось?..

Он схватил меня за футболку и показал себе на лоб. Он получил травму.

«О-о-ох! Проклятье».

У меня в горле бурлил смех, когда он ослабил захват, продолжая гневно смотреть на меня.

– Я тебе говорил, что мне нужно, чтобы ты меня страховал, черт тебя побери!

Настоящее время

– Пожалуйста, назови мне хотя бы одну вескую причину, почему ты снова с ним встречаешься?

Раздражение Картера вызвало у меня резонанс, оно словно прокатилось по моему телу, мгновенно испортив мне настроение. Но он был прав. Он всегда был прав.

После того как я наконец обустроилась в новой квартире, я решила позвонить Хеймишу Картрайту. Даже если Джереми, тот парень, с которым мы совсем недолго общались в Ирландии, врал о потенциальном рабочем месте. Что мне было терять?

Оказалось, что такая работа на самом деле есть, но вакансию заняли за несколько недель до того, как я решилась позвонить. Это разочаровало, но он попросил меня прислать несколько фотографий, потому что Джереми все-таки рассказал ему про нашу короткую встречу.

Я так и сделала, и фотографии понравились Хеймишу. Так сильно понравились, что он связал меня с одним из своих канадских коллег, который жил в одном со мной регионе, а тот в свою очередь организовал мне интервью в журнале «Торонто в иллюстрациях» для работы в блоге о путешествиях.

Паркер Микельсон, главный журналист в группе «ТТС Путешествия», позвонил мне месяц назад и пригласил прогуляться вместе с ним по улицам, фотографируя то, что, по моему мнению, может приглянуться читателям.

– Мое мнение на самом деле играет роль? – спросила я. Мне было любопытно, существует ли какая-то объективность, если речь идет о статьях в СМИ.

– Дорогая, твое мнение не имеет отношения к делу. Мы, журналисты, не можем быть пристрастными. – Похоже, он изучающе осматривал мои синие волосы, когда сказал: – Фотографии не проблема. А теперь иди и щелкни несколько кадров, пока я заказываю нам латте.

«Боже, но почему же все так зациклены на кофе?»

Но я сделала то, что от меня требовали, и по милости какой-то божественной сущности получила место под началом Дениз и Кортни, двух ведущих фотографов в «ТТС Путешествиях».

Если честно, то пока моя работа заключалась в том, чтобы бегать за напитками и устанавливать оборудование для съемок, но у меня был собственный письменный стол (а мой собственный письменный стол означал, что у меня есть работа). То, что у меня была работа, означало, что у меня есть цель и я не просто качусь по жизни, разбазаривая оставленное умершим отцом наследство.

Какое гребаное предложение.

И несмотря на все потери, психолог, к которой я ходила, подталкивала меня к тому, чтобы продолжать работать и ценить это.

– У вас в жизни есть столько вещей, за которые нужно быть благодарной, – заявила она мне.

Я закатила глаза. Ну кто же такое говорит? Такие слова пишут на поздравительной открытке к дню рождения.

– Мой отец мертв, мать тоже вполне может быть мертва. Весь прошлый год моей жизни я провела в путешествиях и оказалась в том же месте, что и раньше, Стейси. У меня любовь с парнем, который напомнил мне, как трудно меня любить.

– А сами вы как думаете? – спросила она.

Глупый. Гребаный. Вопрос.

– А разве не вы должны мне это говорить? Разве я вам не за это плачу?

…Да. В самом начале я в некотором роде вела себя как стерва. Я могу это признать. Но разве так не ведут себя все, кому требуется лечение? Разве мы все не находим несколько странным то, что признаемся в наших проблемах незнакомому человеку?

– В том, что вы только что сказали, нужно разбираться, – заявила Стейси, маленькими глотками попивая чай и рассматривая меня, как птенца.

Я фыркнула.

– Попробуйте жить с травмой.

– Попробуйте смело взглянуть на проблему и не уклоняться, Беатрис.

Этим замечанием она сразу же стерла самодовольную улыбку с моего лица. Часть меня была ошарашена ее словами. Она будто знала, что единственный способ заставить меня слушать – это поставить меня на место.

Может, терапия в конце концов – это не так и плохо.

Поэтому я продолжала ходить на еженедельные сеансы, но Стейси больше никогда не говорила ничего подобного.

Две недели назад я спросила, почему она тогда говорила со мной таким тоном.

– И почему вы больше никогда его не используете?

– Потому что вам это понравилось, – просто ответила она.

– И вы лишаете меня того, что мне нравится? Ведь вроде бы предполагается, что вы должны мне помогать?

– Именно поэтому я и отказываюсь снова разговаривать с вами в такой манере.

– Почему?

Она склонилась вперед, прижав ладони к серым свободным брюкам со стрелками.

– Беатрис, вы привыкли получать то, что хотите, а не то, что вам нужно. И все потому, что вы не гоняетесь за добротой, вы гоняетесь за проблемами и вызовами.

– Поэтому вы и бросили мне вызов. – Я гневно посмотрела на нее, я была несколько оскорблена. Я чувствовала себя так, словно на мне проводили эксперимент.

Она спокойно покачала головой и принялась искать какой-то листок в своей черной папке. Когда она вручила его мне, я увидела длинный список вопросов без какой-либо «шапки» или заголовка, просто…

– Что это? – спросила я, сминая листок.

– Домашнее задание.

– Я больше не учусь в школе.

– Нет, но вы взяли на себя некую ответственность, придя сюда, выбрав рост. Мне хочется немного больше узнать о вас, поскольку вы, похоже, не горите желанием прямо сейчас обо всем мне рассказывать.

Я открыла рот, чтобы поспорить с ней, но, если честно, она была права. Мне было трудно кому-либо доверять, независимо от их профессии и положения. Уверена, что не была единственным человеком на планете, который закрывался во время сеансов терапии.

Поэтому я взяла листок и засунула его в карман пальто. Я забыла о нем и вспомнила только сейчас, когда надела свой бежевый тренчкот и извлекла его из кармана.

– Ты мне не ответила, – сказал Картер по «ФейсТайму». Я совсем забыла, что он все еще здесь.

Я молча просмотрела список вопросов, напечатанных аккуратным шрифтом. Сейчас ответы на них заняли бы слишком много времени, тут много работы, я займусь ими позднее.

– Что ты спросил? Повтори.

В его голосе слышалось раздражение.

– Почему ты снова встречаешься с Джейсом? Ты серьезно хочешь переписать все то, что происходило в прошлом году?

– Я не писательница, – заявила я и тапнула по экрану телефона. – Мне нужно идти, Картер. Я буду держать тебя в курсе.

– Не надо, – практически рявкнул он, заканчивая разговор.

– Ну, и тебе всего хорошего. – Я скорчила гримасу, говоря в пустоту.

Меня укололо такое окончание разговора, но я не могла винить Картера. Мои отношения с Джейсом с самого начала были катанием на американских горках. Если бы кто-то попросил меня составить список того, что происходило между нами, в хронологическом порядке, я на самом деле не смогла бы это сделать. Потому что все случившееся сливалось в одно и только одно…

Беду.

Выйдя из квартиры и вставив ключ в замок, поворачивая его, я поняла, что у меня просто жажда проблем.

То есть я хочу сказать: зачем бы мне еще было идти в «Арому» без тринадцати пять на встречу с парнем, из-за которого я оказалась в кабинете гребаного психолога?

Жажда проблем? Может быть.

Неутолимая жажда Джейса Боланда?

Определенно.

– Я не стал тебя дожидаться и заказал все как обычно.

Джейс уже сидел, волосы оказались немного короче, чем в последний раз, когда я его видела. Они были аккуратно подстрижены по бокам, но сильно вились.

На нем была черная толстовка, ткань натянулась на мускулах, черные серьги-кнопки соответствовали по цвету.

У меня в мозгу мелькнули воспоминания о том, как мы сидели в кофейне на территории студенческого городка – тогда, когда мы только начали узнавать друг друга.

В то время нам было гораздо легче, чем сейчас.

Кто мог знать, что он когда-нибудь станет таким важным?

Усаживаясь на деревянный стул напротив Джейса, я задумалась о положении дел в его семье. Он до сих пор не чувствует себя важным для них? Он вообще их не упоминал при нашей последней встрече, хотя он был сильно пьян, а я… Я пыталась доказать, что он теперь мало что для меня значит.

Жаль, что я так обманывала даже свой собственный мозг. «Такая лицемерка, – подумала я. – Такая лгунья».

Мои глаза опустились на черную жидкость в белом стаканчике.

– Разве обычно ты не заказываешь два эспрессо?

Он рассмеялся.

– Нет, это латте с овсяным молоком.

Я провела пальцем по ободку и сжала пластиковую крышку.

– Интересно.

– Ты могла бы сказать «спасибо», – заметил он, пододвигая стаканчик поближе ко мне. – Я думаю, что так было бы вежливо.

«Я это не просила», – хотелось сказать мне.

– Ты прав. Спасибо.

Боже, он всегда будет выводить меня из себя? Я здесь по собственному выбору, это мое гребаное решение. Я хотела быть здесь. Почему же я веду себя так, будто не хотела?

– Я не знал, захочешь ли ты что-нибудь съесть, но… – Он достал из кармана хрустящий рисовый батончик. – В любом случае я принес вот это.

Он коснулся моей руки, когда опускал батончик мне в ладонь. Его прикосновение обжигало.

– О, это очень мило с твоей стороны.

– Да, – улыбнулся он.

Я не хотела есть. Я положила угощение на стол.

Он откашлялся.

– Послушай, Блю, я не хочу, чтобы между нами оставалась неловкость.

Я расправила плечи, пытаясь сдержаться и не выплеснуть на него мое отношение к делу. Но сдерживаться было бесполезно. Все равно все, что я думала, должно было выплеснуться.

– Ты всегда это говоришь после того, как между нами происходит что-то не то.

– Что произошло между нами?

– А что не произошло? – ответила я вопросом на вопрос, уже чувствуя, как во мне закипает раздражение.

– Хорошо, – сказал он, разворачивая хрустящий рисовый батончик и разламывая липкий и сладкий прямоугольник пополам. – Я понял, что каждый раз, когда мы говорим о нас, мы в конце концов начинаем ругаться и спорить. Давай поговорим о чем-то другом, о чем угодно, только не о нас. – Он предложил мне отломанную половинку, и, что удивительно, я ее взяла.

– Твое здоровье, – сказала я, откусывая хрустящую оболочку.

Следующие полчаса он рассказывал о том, как жил весь прошлый год, про свои проблемы с работой, про отсутствие мотивации, про Лили.

– Когда вы расстались? – Я сделала маленький глоток латте, не могу сказать, что получала удовольствие от орехового вкуса, но он был приемлемый.

Джейс фыркнул, ему было забавно.

– Конечно, ты в первую очередь обратила внимание на эту часть.

– У тебя были отношения, – напомнила я ему. Казалось, он об этом забыл. – Это важно.

– Правда?

– Я хотела сказать: в некотором роде.

– Разве ты прямо сейчас не общаешься с кем-то?

«Откуда он это знает? – У меня покраснели щеки. – Как я забыла об этом упомянуть?»

Кейд был младшим редактором в «ТТС Путешествиях», подчинялся Паркеру. Полторы недели назад мы с ним столкнулись, когда я несла в коридор коробки с пленками.

– Прости, я не смотрел, куда иду, – извинился он, и эта реплика напомнила мне о начале всех ромкомов.

– Это видно.

Очевидно, моя враждебность его завела, потому что через два дня он уже специально «случайно со мной сталкивался».

– Давай сегодня вместе поужинаем, – настаивал он. – И я не приму «нет» в качестве ответа.

Согласиться меня заставил тот факт, что у него была приличная работа с карьерными перспективами, кое-какая растительность на лице (отсутствовавшая у Джейса) и располагающая улыбка. Он не был уродом, с ним было безопасно.

Именно это мне и требовалось, правильно? Стабильность?

Требовалось.

НЕ хотелось.

Замечание Стейси било мне по черепушке.

Пока мы болтали, попивая вино и наслаждаясь блюдами итальянской кухни, я поняла, что чувствую себя относительно спокойно и не ощущаю никакой угрозы от того, что у нас свидание. Я к такому не привыкла: к тому, что парень пригласил меня куда-то сходить потому, что хочет меня узнать, а не просто со мной переспать.

Но Кейд Клемент был мужчиной двадцати шести лет, который умел себя вести и держать в руках. Он придерживал передо мной любую дверь, забирал меня из моей квартиры, он никогда не борзел, когда склонялся близко ко мне.

Мы поцеловались один раз, один раз, и именно я инициировала поцелуй.

Это произошло три дня назад в комнате отдыха. У него на языке все еще оставался вкус чая с мятой.

Хотя поцелуй был быстрым, я решила рассказать про него Фон, не обращая внимания на тот факт, что ее дружба с Брайсом недавно возобновилась.

В эту минуту я соединила все кусочки вместе.

– Предполагаю, что это тебе сообщил Брайс, – догадалась я, а Джейс кивком признал правильность моего предположения.

– Так я и думала.

Джейс уставился на меня, прищурившись.

– Тебя это беспокоит?

– Что меня беспокоит?

– Что я знаю о твоих встречах с другим?

– Почему это должно меня беспокоить?

Он пожал плечами.

– Ты можешь говорить со мной про других парней. Для меня это не будет дикостью.

Я фыркнула.

– Спасибо за твое разрешение, но рассказывать, в общем-то, нечего.

– Значит, это несерьезно? – У него в глазах промелькнули какие-то эмоции, но я не могла сказать, доволен он или недоволен.

– Нет. То есть я хочу сказать, что мы вместе работаем, общаемся на работе и не только, но на самом деле ничего такого между нами нет.

– Работа, – выдохнул он. – Расскажи мне про нее. Когда мы в последний раз с тобой разговаривали, работы у тебя не было.

И как и раньше, слова полились из меня потоком, я им позволила, потому что мне было хорошо разговаривать с ним, показать ему, что я способна продвигаться вперед и продолжать жить своей жизнью.

Может, часть меня хотела это доказать мне самой, и я использовала Джейса как зеркало. «Вы только посмотрите на меня, на то, как я это делаю». Стейси этим бы гордилась.

Джейс был в какой-то степени заинтересован, но я видела, что что-то не так. Он не задал столько вопросов, сколько их прозвучало, когда я четыре месяца назад рассказывала про свои путешествия и про то, как я фотографировала.

– О чем задумался? – спросила я. – Ты какой-то рассеянный.

Он смотрел на свои руки, вытягивал пальцы, разминал костяшки.

– Это так заметно, да?

У меня возникло желание коснуться его, успокоить, ослабить его боль. Но каждый раз в прошлом, когда внутри меня появлялось это чувство, я ему поддавалась, и это никогда не заканчивалось ничем хорошим.

– Кажется, ты хорошо устроилась в жизни. – Джейс покачал головой и поднял глаза, чтобы посмотреть на меня. – Я больше тебя не понимаю, не могу общаться с тобой, как раньше.

– Хорошо устроилась в жизни? – Я могла бы расхохотаться. – Я хожу на сеансы гребаной психотерапии, потому что понятия не имею, что делаю.

На этот раз я все-таки засмеялась. Но только увидев, как смягчился его взгляд, я поняла, что ему открыла.

Слабость.

Хрупкость.

Неспособность справиться с собственными эмоциями.

– А почему сеансы психотерапии – это плохо? – спросил Джейс, но, услышав тон его голоса, я уже завелась.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я не дала ему это сделать.

– Ты сказал, что больше меня не понимаешь, но совершенно точно ты можешь со мной общаться. Я все такая же.

Он кивнул и плотно сжал губы, принимая тот факт, что я не хочу обсуждать терапию. Я это оценила.

– Ты выглядишь по-другому, Блю. За последний год в твоей жизни произошло гораздо больше всего, чем у меня.

– Ты тоже мог бы наполнить свою жизнь событиями.

– Я не знал, ради чего жить, – выдал он и мгновенно закрыл рот.

Ох.

Ох!

Я ударилась спиной о деревянную спинку стула из нескольких планок и уставилась на Джейса, не в силах отвести взгляд после того, как он признался в том, какую борьбу ведет.

Я так погрузилась в свой собственный мир, в свои собственные мысли, все мое, что не видела его существование за пределами меня. У него была собственная жизнь. Жизнь, полностью отделенная от моей и полностью связанная с ним.

Я была так слепа к его боли, потому что отказывалась видеть под ней человека? Я считала мои собственные проблемы важнее его проблем?

Меня спасло то, на что я отвлекалась.

Но мы были разными людьми.

Может, то, что лечило меня, приносило ему боль.

Может, то, что убивало меня, давало ему силы.

– Ты мне об этом не говорил, – прошептала я, сглатывая горький привкус моего эгоизма.

Уголок его губ чуть поднялся в полуулыбке, но это не стерло грусть с его лица, она осталась.

– Обычно с такого разговор не начинают, – заметил он. – Но… м-м… да. Да, я в некотором роде чувствовал себя потерянным.

Я склонилась вперед, сплела пальцы.

– Я никогда не догадалась бы.

Он нахмурил брови, скрестил руки.

– Почему?

– Не знаю, – пожала плечами я. – Ты всегда такой спокойный. Кажется, ты всегда знаешь, что сказать, а когда не знаешь, ты просто… Ты просто молчишь.

– Иногда молчание – лучшая форма разговора.

Вот оно.

Именно из-за этого я и запала на Джейса Боланда.

Только из-за одного этого предложения.

Из-за того, как он меня понимал, из-за того, как он читал мои мысли. Из-за его глубокого самокопания, сдержанности в выражении эмоций.

Он не хотел, чтобы кто-то разобрался, что он собой представляет, ему нравилось, когда люди этого не знают. Было ли это преднамеренным или нет, но он являлся воплощением всего, чего мне когда-либо хотелось…

Не требовалось.

Хотелось.

Может, мне нравилось то, что он не выплескивал эмоции каждые пять секунд, или, по крайней мере, то, что он держал их под контролем.

Может, именно поэтому я умоляла о реакциях, мне жадно хотелось чего-то большего, чем он давал, потому что молчание иногда и было разговором, который он предпочитал.

Я была петардой. Он высекал искру.

Я была марионеткой. Он был кукловодом.

Я была цветом. Он был оттенком.

Он был оттенком.

Моим гребаным оттенком.

Мои пальцы двинулись к его стороне стола. Я открыла ладонь и позволила ему опустить свою ладонь на мою.

Мы обменялись эмоциями, глядя друг другу в глаза. Вот это мне и требовалось прямо сейчас. Не слова.

Просто его общество.

– Ты хочешь молча поговорить со мной где-то еще? – спросила я, допуская потенциальный отказ.

Но он не сказал «нет».

На самом деле он встал со стула и оказался сбоку от меня, переплел пальцы с моими, и мы ушли из кафе.

Вероятно, вы можете догадаться, куда мы пошли и чем занимались.

Долгие поцелуи и почти свидания.

Споры, подпитываемые слишком большим количеством эмоций (с моей стороны) и их отсутствием (со стороны Джейса).

Блаженные месяцы, которые восстановили меня, надломленность ушла.

Убогие месяцы, которые разбили меня.

Потому что тот огонь, который горел между нами…

Он всегда превращался в пепел.

И я поняла, что после того дня, как я встретила Джейса, мы нашли путь в наши тела, но не в сердца друг друга. Какое-то время мы растапливали лед, который находился там, но этого было недостаточно, чтобы я оставалась в тепле.

И никогда не будет достаточно.

Независимо от того, как я дрожала и умоляла…

Некоторые вещи просто обречены с самого начала.

Настоящее время

Я прекратила отношения с Кейдом через три недели после того, как мы снова сошлись с Джейсом.

Если честно, особо заканчивать было нечего, но какое-то время мне хотелось продолжать встречаться с Кейдом и любить Джейса, чтобы потешить свое самолюбие.

Когда я была с Джейсом, мой мир крутился вокруг его.

Никто не мог туда пробиться.

Даже самые хорошие парни, самые добрые, те, которые лучше всего подходили мне.

У меня было болезненное пристрастие, привычка приносить себе боль, находясь рядом с ним, я отталкивала прочь все, что делало меня целостной и здоровой личностью.

Я похудела, пока мы были вместе, потому что кому же захочется встречаться с женщиной, которая весит больше мужчины?

Я прекратила сеансы со Стейси, потому что не смогла бы слушать то, что она бы мне выдала, зная, что я опять поползла к той боли, которая и привела меня к ней.

После того как я снова решила встретиться с Джейсом и выпить кофе, наши отношения с Картером испортились так, что их нельзя спасти. Думаю, он дошел до точки. Я дала ему все основания, чтобы прекратить со мной всякие отношения. Фон осталась со мной, но она не рада происходящему. Как и любая хорошая подруга, она меня не бросила, даже если и не одобряет мое решение.

Я бы себя бросила.

Я думаю, что это сделали лучшие части меня.

Вся ирония в том, что люди, которые больше всего тебя волнуют, оставляют тебя развалившейся на части.

Марк, мой коллега по работе, был корректором Кейда, и мы с ним познакомились и сошлись за пару недель. Поскольку ему приходилось работать только тогда, когда Кейд сдавал свои статьи, он, как и я, иногда трудился на подхвате, выполняя любые поручения.

Один раз, когда мы бегали за кофе, он спросил меня:

– Какая кошка пробежала между вами?

Горячие чашки обжигали мои ладони.

– Я и не знала, что вы так близки.

– Я уже много месяцев помогаю Кейду, Би.

Все на работе знали меня как Беатрис (или Би). Блю существовала только в связи с именем Джейс.

Наверное, я превращалась в кого-то другого, кого-то нового, куда бы я ни пошла, но это не меняло того, что оставалось внутри. Не могло изменить, пока Блю жила внутри меня.

– Я снова сошлась с моим…

«Бывшим»? Но он не был моим бывшим, мы никогда не встречались как парень с девушкой. Даже в то время, которое мы проводили вместе, мы на самом деле не были вместе. Я до сегодняшнего дня не знаю, как его называть, поэтому была благодарна Марку, когда он заговорил, перебив мои мысли.

– Понял. В наши дни трудно конкурировать с хорошим бывшим.

Но можно ли считать Джейса хорошим бывшим? Он правильно ко мне относился? Или я просто терпеливо ждала того дня, когда он станет ко мне хорошо относиться?

– Все не совсем так, – добавила я до того, как смогла закрыть рот. – Все сложно и запутанно.

– Ну, что бы там ни было, спасибо за то, что не нагрузила Кейда этими сложностями. Он хороший парень.

– Так почему ты сам с ним не встречаешься?

Он фыркнул, ему стало забавно.

– Поверь мне, Би, я пытался.

После этого разговора я решила подойти к Кейду и искренне извиниться. Я никогда в жизни не чувствовала подобной необходимости, но обижать людей и приносить им боль мне стало некомфортно. Может, потому что мне самой было больно и я знала, какие возникают ощущения. Никто не заслуживает того, чтобы считаться вторым вариантом при выборе.

Мне жаль, что я не поняла этого раньше.

– Мы можем остаться друзьями? – предложила я, хотя и знала, что это маловероятно. Он ответил так, как я и ожидала:

– Между нами не было ничего серьезного, Би. Все в порядке. – Он даже рассмеялся. – Без обид.

Без обид.

Это значит, что никаких чувств не было.

Потому что как не могло не быть обид, если бы у него были ко мне серьезные чувства?

Этот разговор привел меня к другому разговору, с Джейсом. Я сидела у него на коленях после того, как он оттрахал меня чуть ли не до потери сознания, и прошептала:

– Как ты думаешь: у нас с тобой остались обиды после того, как мы расстались в первый раз?

Он нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, например, ты расстраивался или…

Он провел пальцами по мокрым волосам.

– Да. Немного. Хотя я легко справился со всем этим.

«Он легко справился со всем этим».

Потому что он мог меня забыть.

После этого разговора я взяла перерыв на несколько дней, но в течение последующих нескольких недель мы снова и снова спорили, и разговоры напоминали этот.

Не думаю, что я была счастлива.

Не думаю, что я когда-либо была счастлива.

Но если я заставила его заботиться обо мне, то, значит, я что-то сделала правильно.

Мы не были вместе больше года, и он все равно вернулся. Это что-то значило.

Меня не забыть.

Я стоящая.

Но со временем я поняла, что, возможно, я просто была пешкой в его жизни, которую он полностью контролировал. Все остальные люди в его жизни, которые, похоже, его волновали (его самоуверенные друзья, его братья, отец), оставляли его на черный день.

Может, я и была его черным днем.

И это приносило боль.

Это на самом деле приносило боль, черт побери.

Потому что я несла тучи, ветер и атмосферные осадки, а он нес солнце, звезды и небо.

Да, он им и был.

Моим солнцем.

А я была его дождем.

Я была его гребаным дождем.

Настоящее время

Когда у нас с Блю все было хорошо, у нас на самом деле все было хорошо. Но когда не было…

Затащите меня в ад.

И именно такими получились последние четыре месяца нашей жизни, ощущения были такие.

Включение и выключение, включение и выключение…

Вверх и вниз, вверх и вниз.

Чуть больше чем через месяц мне должно было исполниться двадцать четыре года, и я не собирался продолжать этот порочный круг. Я знал, что должен был его разорвать в ту ночь, когда мы впервые снова переспали друг с другом, но я думал своим членом.

Точно так же, как и в первый раз.

Я винил в этом свою неспособность меняться, но это было неправдой.

Игры забавляют. Снова добиться друг друга – эйфория. Наши отношения подпитывались моей ревностью, моим эго и, грустно признать, моей гордостью.

Я по-своему любил Блю.

Мысль о том, что она может быть с кем-то еще, мысль о потере ее обрезала струну где-то глубоко в моем сердце.

Однажды вечером она на самом деле была готова порвать. Я увидел это у нее в глазах. Усталость, обиду. Я знал, что частично являюсь причиной этого. Мне хотелось исправить нанесенный урон.

– Кейд не стал бы так делать. – Ее затрясло, и она заплакала. – Он не заставлял бы меня сомневаться, как это делаешь ты.

Мы находились в боулинге, и я столкнулся с девушкой, которую Блю явно считала угрозой. Не думаю, что я преднамеренно заставлял ее ревновать, но того, что присутствие Кейда маячило над нашими отношениями, было достаточно, чтобы оправдать мой флирт.

– Я больше не могу, – рявкнула Блю и достала телефон. Ее палец завис над «Кейдом» в списке контактов.

Я почувствовал, что меня будто разрывает на части прямо перед ней. Мои мысли все время возвращались к одному и тому же.

– Не надо, – умоляюще произнес я.

– Что – не надо?

Я подумал о том, что потерял братьев из-за разницы в возрасте, из-за того, что они повзрослели гораздо раньше меня, и мы такие разные, и мне не справиться с этими различиями. Я потерял отца из-за того, чем совершенно точно не мог нас обеспечить, – связью, которая была разорвана (или ее вообще никогда и не существовало).

У меня по щеке покатилась слезинка. Плакать легче, если ты об этом не думаешь. О слабости, которую это означает.

– Не надо в него влюбляться, Блю. – Я обнял ее обеими руками, чувствуя, как у меня в груди становится тяжелее – собирается груз прошлого, его вес увеличивается. – Пожалуйста, не влюбляйся ни в кого, кроме меня.

– Джейс. – Она отодвинулась, чтобы посмотреть на меня, в карих глазах светилась эмпатия.

Моя нежная девочка.

Моя Блю.

Я легко прижал губы к ее губам, словно мазнул перышком, моя холодная слеза оставила след не только на моей щеке, но и на ее.

– Я эгоистично влюблен в тебя.

После моего признания (и мольбы) она порвала отношения с Кейдом, тем парнем из редакции. Я думал, что у нас все по-настоящему, на самом деле думал, я считал, что она относится ко мне серьезно.

Но это было не так.

Может, и я тоже не относился к ней серьезно.

Она снова и снова злилась на меня из-за каких-то мелочей, а мне надоело чувствовать, что я недостаточно хорош, чтобы ее удовлетворить.

Иногда я ложился спать, гадая, что же я сделал не так. В другие дни я был так раздражен, выведен из себя, что просто не мог с этим разбираться.

Может, я и не был самым лучшим любовником, но я делал то, что мог. Блю самой требовалось разобраться со своими тараканами, поэтому я закончил наши отношения.

Я, черт побери, положил им конец.

На самом деле…

Я делал это несколько раз.

Но я всегда возвращался назад. У меня всегда возникало ощущение, что без нее чего-то не хватает.

Думаю, что Блю чувствовала то же самое, именно поэтому она и принимала меня снова, хотя я этого не заслуживал.

У нас все было еще хуже, чем раньше. Она буквально сказала: «Я тебя ненавижу», когда мы занимались любовью.

Она сказала мне, что меня ненавидит.

Когда я был внутри нее.

Дерьмо на новом уровне, чувак. Дерьмо на новом уровне.

Я убедил ее снова сходить к психологу, потому что она уже несколько месяцев не посещала эту Стейси после того, как мы снова сошлись. Ради всего святого, я не понимал почему. Предполагается, что врачи тебе помогают. Блю словно не хотела этого, пока была со мной, словно считала, что наши отношения с самого начала нельзя было спасти.

В конце концов Блю ответила на все вопросы из того опросника, который ей дали несколько месяцев назад, и отправила его Стейси. Она была еще не готова встретиться с ней лично, поэтому просто отправила результаты по электронной почте.

– Я понятия не имею, зачем это, – заявила мне Блю. Я просто посмотрел на нее и пожал плечами, а она стала нервно перебирать пальцами, лежа у меня в кровати.

Через несколько дней пришел ответ по электронной почте от Стейси с предложением записаться на прием. Очевидно, все было серьезно.

Но мы с Блю сцепились за два дня до сеанса у психолога. Это было на прошлой неделе.

С тех пор я с ней не разговаривал.

– Мне послать ей сообщение? – спросил я у Мел.

Мы прогуливались по галерее «Премия», поскольку там у Мел проходила новая выставка, и любовались выставленными портретами. Ну, по крайней мере, Мел любовалась. Я печатал сообщение Блю.

– Достаточно. – Мел выхватила у меня телефон и засунула его между грудей.

– Если бы я не был таким хорошим парнем, я бы его оттуда вытащил, – сказал я с упреком, принимая свое поражение.

– Даже лучшие из парней готовы убить за возможность подержаться за мои сиськи, – сказала она так, словно решила меня подразнить, хотя в голосе слышалась боль.

– В таком случае я не буду ей писать.

– Нет, не надо, оставь ее в покое. – Мел помахала паре, которая вошла в галерею, держась за руки, и предложила им два бокала шампанского. – Здравствуйте. Рада вас видеть, Эрл, Тина.

Они ушли, а я рассмеялся.

– Ты же не гребаная служанка, почему ты продолжаешь подавать шампанское?

– Так положено по правилам гостеприимства.

– Эта галерея не твой дом, – начал спорить я.

– Будет, – заявила Мел, уводя меня от толпы. – Карсон собирается на пенсию.

– Что? – Я не мог скрыть удивление, глаза с каждой секундой округлялись все больше и больше. – Когда? Ему ведь всего… вроде пятьдесят четыре?

Мел расправила плечи.

– Он зарабатывает достаточно на комиссионных, которые получает с продаж картин. Он сказал, что хочет передать эстафету мне, потому что благодаря мне он получает больше всего денег с галереи.

– Да? – ухмыльнулся я, зная, что она так сказала, чтобы повысить свою самооценку. – Не потому, что вы дружите семьями и все такое?

– Конечно нет, почему так должно быть? – Но уголки ее губ приподнялись – ей было весело. – Это большое дело, Джейс. Я смогу стать владелицей бизнеса. Мне нужно нравиться людям.

Я нежно опустил ладонь ей на руку.

– Ты всем нравишься, Мел.

– Ты самый милый… – Ее внимание в одно мгновение переключилось на кого-то у меня за спиной, и она тут же сбросила мою руку. – Руки убери! Мне нужно общаться с людьми… Привет! Белла, здравствуй, как ты…

Ее голос утонул в окружающем нас шуме – все вокруг болтали.

Я схватил бокал с шампанским с мраморного столика и еще раз обошел галерею, остановился перед «Управлением хаосом», картиной, которую мы когда-то рассматривали вместе с Блю. Это было так давно.

«Удивительно, что она все еще здесь, – подумал я. – Тогда все было так просто».

Я прищурился, разглядывая пересекающиеся круги, линии, которые представляли турбулентность жизни, и нетронутую душу в центре всего этого, защищенную оттенком.

Чем больше я смотрел на крошечную точку в центре хаоса, тем больше я резонировал с ней.

Искусство никогда меня на самом деле не интересовало, это было не «мое», но я мог понять, почему люди глубоко задумываются, глядя на картины.

Они означали истории, воспоминания, главы в жизни людей, не имеющие смысла ни для кого, кроме музы.

Значит, если я идентифицирую себя с этой музой, то, возможно, стану ею.

Все линии, расположенные дальше всего от центральной точки, черные линии, представляли моих школьных друзей – Морриса, Дэнни, всех остальных. Я старался стать таким, как они, встроиться. Может, эти линии символизировали мои комплексы.

Линии угольного цвета окружали серую область счастья, обычную жизнь, которая имела определенное значение, – это была моя семья.

Не поймите меня неправильно, дела не обстояли ужасно. Отец стал чаще бывать дома, мама казалась более счастливой. Удивительно, но Бакстер последовал моему совету и стал заниматься и другими темами, а Уилл, ну… мы иногда играем в гольф.

Скотт на самом деле продвинулся вперед. В прошлом году он сделал предложение Саб, спрятав кольцо в преподнесенном ей на день рождения торте. Она чуть им не подавилась. Если честно, это была бы такая радостная смерть.

Свадьба должна состояться через пару недель, предполагалось, что я приду с Блю.

Предполагалось. Это ключевое слово.

То есть мне нужно ей позвонить.

Но стоило мне потянуться за телефоном, как он завибрировал.

21:42 – Блю: Прости. Ты мне нужен. Я могу тебя увидеть?

Она читает мои мысли. Она всегда их читала.

Поэтому я отправился к ней.

К тому времени, как я пришел, она уже выпила два бокала «Шардоне» и тихо плакала, забившись в угол дивана.

– Что случилось, дорогая? – Я бросился к ней и стал гладить ее по спине.

Тушь текла у нее по лицу, капала ей на губы.

– У меня пограничное расстройство личности.

– Что?

Она отодвинулась от меня и бросила в меня каким-то листом бумаги.

– Это опросник, который Стейси заставила меня заполнить. – Блю стала тереть нос, он покраснел. – Это было тестирование на пограничное расстройство личности.

«Пограничное расстройство личности».

– Пограничное расстройство личности, – повторил я вслух.

Я слышал про него раньше, но не знал никого, кто бы им страдал, и уж точно таких не было среди людей, с которыми я встречался.

– Не надо на меня так смотреть. – Она спрятала лицо в коленях и обняла себя руками, словно защищалась.

Я даже не осознавал, что неотрывно смотрю на нее. У меня возникло ощущение, будто я смотрю на нее под другим углом.

– Иди сюда, – прошептал я, обнимая ее и притягивая к себе. – Что означает это пограничное расстройство личности?

– Все, что я собой представляю. – Она рассмеялась с измученным видом и шмыгала носом между словами, которые произносила. – Неспособность строить стабильные отношения, саботаж всего хорошего, что есть в моей гребаной жизни, членовредительство. Боже, все – черт побери – все, что я делала.

– Блю…

– Я сломлена, – продолжала она безутешно. – И теперь это документально подтверждено врачом.

– Дорогая, ты не…

– Джейс. – Она покачала головой, осторожно глядя на меня. – Это многое объясняет. Это объясняет мое странное и непредсказуемое поведение и то, как я себя чувствую.

– А у тебя оно точно есть?

– Нет. – Ее трясло, и ее руки покрылись гусиной кожей. – То есть я хочу сказать, что для того, чтобы поставить официальный диагноз, нужно много чего, а не только гребаный опросник. – Она громко рассмеялась.

Затем заплакала.

Я отодвинулся, наблюдая за ней, за тем, как к ней приходило осознание реального положения дел. У нее была настоящая истерика, глаза покраснели и припухли.

Я не знал, что сказать.

Может, если бы я сам отправился к психологу, он поставил бы мне какой-то диагноз. Я тоже запутавшийся и сломленный человек. Но если бы мне не поставили диагноз и сказали бы, что я просто очень неуверенный в себе человек, который мучается от одиночества, то тогда получилось бы, что я просто неудачник со сломанной судьбой.

И это стало бы моим ярлыком.

Просто неудачник.

Я откашлялся.

– Тебе нужно принимать лекарства?

– Нет… Не знаю. – У нее дрожали пальцы, которыми она держала листы опросника, карие глаза бегали по странице, словно это был кроссворд. – Может быть? Всю жизнь я считала терапию глупостью. Я не хочу принимать таблетки, не хочу – мне совершенно не нравится мысль о том, что какая-то крошечная капсула будет контролировать мои мысли и…

Она запнулась, слова будто умерли у нее в горле.

– Если это поможет, – только и удалось сказать мне.

– Если это поможет, – тихо повторила она.

Я смотрел на нее, потому что на самом деле мог только это, я ничего не мог сделать. То есть хочу сказать, что я не обладал нужными качествами и навыками, чтобы делать что-то еще, кроме как слушать. А если ей это требуется, я ей это обеспечу.

Я не был уверен, сколько времени потребуется. Теперь я ни в чем не был уверен.

Примерно час она то начинала, то прекращала плакать, затем заснула в моих объятиях.

Я держал ее. Держал ее в объятиях и проводил пальцем по шрамам, скрытым под татуировками.

Я держал ее в объятиях, запоминая линию ее губ и очертания ее бедер.

Я держал ее в объятиях, потому что мог. Потому что в это мгновение она нуждалась во мне, а я мог исправить какое-то зло.

Я держал ее в объятиях, потому что изнутри меня грызло беспокойство, и внутренний голос подсказывал, что это, возможно, последний раз, когда я смогу это делать.

Настоящее время

Цветы. Цветочные лепестки. Белые зимние подснежники.

Акварель. Шум дождя. Пение птиц.

Лужи и хлюпающая грязь. Красивые женщины. Красивые мужчины. Красивое всё – красивые все. Звезды.

Ночное небо. Балет. Музыка. Баллады. Солнечный свет.

Фонари. Ветер. Зеленая трава. Плитки в шахматном порядке. Книги.

Время. Люди улыбаются. Люди смеются.

Я могла бы перечислить миллион вещей и все равно не смогла бы отдать должное моему новому миру.

Наконец-то я начала все это видеть.

Наконец-то не было никакой спешки – все было просто и ценно.

Наконец-то я перестала быть пленницей в собственном мозгу.

Наконец-то я начала ценить окружающую меня красоту.

И боже, как ее было много.

На следующий день после того, как я заполнила тестовый опросник, я позвонила Стейси и записалась на три сеанса.

За последние две недели я видела ее шесть раз. Шесть сеансов я изливала душу незнакомому человеку, который больше не воспринимался как незнакомый.

Я ответила на пятьсот вопросов еще одного опросника и снова пришла к Стейси, готовясь услышать новости. Когда она сказала мне, что пограничное расстройство личности определяется по девяти критериям, а у меня восемь симптомов, я сломалась.

– Значит… – Я вытерла слезы, которые жгли мои глаза. – Что теперь? Что следующее? Я всегда буду считаться больной?

– Для начала, вы не больны, Беатрис, – заговорила Стейси. – Работать над вашим состоянием мы будем вместе, хорошо? Вы и я.

Я кивнула. Теперь у меня появилась партнерша. Я не одна. Все нормально. Со мной все будет хорошо.

– Для начала я пропишу вам стабилизаторы настроения в небольшой дозировке, а если потребуется, то и антидепрессанты.

Лекарства. Таблетки. У меня пересохло в горле.

– А они… Они необходимы?

– Они могут потребоваться. Мы несколько недель будем следить за вашим состоянием при этой дозировке. Если в какой-то момент вы почувствуете, что вы стали более беспокойной из-за этих препаратов и они в целом приносят больше вреда, чем пользы, приходите ко мне – и мы обсудим другие варианты, хорошо?

По ощущениям мои потрескавшиеся губы напоминали наждачную бумагу, когда я терла ими одна о другую, принося себе боль.

Стейси наклонилась вперед и успокаивающе улыбнулась мне. Она смотрела по-доброму, явно желая помочь.

– С вами все будет в порядке, Беатрис, – искренне сказала она. – Хотите – верьте, хотите – нет, но я очень горжусь вами.

«Я очень горжусь вами».

Такие слова должен говорить отец дочери.

Такими словами мать должна успокаивать своего ребенка.

Никто никогда не говорил мне таких слов.

До этой минуты.

Я согласилась начать принимать лекарства с осторожным оптимизмом.

«Если это поможет», – прозвучали слова Джейса у меня в голове.

«Все нормально. Со мной все будет хорошо».

Во время следующих сеансов Стейси задавала мне вопросы, которые задевали за живое, и мне приходилось на несколько минут выходить из кабинета. Но она всегда следила за тем, чтобы я чувствовала себя в безопасности, чувствовала, что мне ничто не угрожает.

Она переехала в новый офис, большего размера, где кроме ее кабинета имелось еще одно помещение, куда можно было попасть из маленькой приемной. Во время моих визитов она отдавала это помещение в мое распоряжение.

Там лежали краски и поделки, одноразовые фотоаппараты и пленки, но самое важное – там было огромное окно, от пола до потолка, которое выходило на зеленый ландшафт перед клиникой.

– Важно, чтобы вы помнили о существовании всего этого, – говорила она мне. – Помнили, что за пределами вашего разума существует целый мир и он на самом деле прекрасен.

– Я никогда не осознавала, что больна, – прошептала я, глядя на гнездо с птичками на ветке одного из деревьев. – Мне это даже в голову не приходило.

– О, Беатрис, – произнесла Стейси своим успокаивающим голосом. Вначале я его ненавидела. Теперь он напоминал нежный поцелуй матери, которая целует свою дочь. – Вы не больны, пожалуйста, прекратите так говорить. Вы никогда не были больны. Причина пограничного расстройства личности в давней и сильной травме, все идет от этого, а у вас в жизни их было много.

– Но, может, был способ этого избежать. Может, если бы я…

– Вы и так очень долго уклонялись от своих чувств. Пришла пора их принять, принять то, что они являются частью вас и они не пытаются принести вам зло. Вы можете вылечиться, – настаивала она. – И вы это заслужили.

Заслужила.

Я помню, как верила в то, что мир в долгу передо мной. Я могу претендовать на все, что хочу, потому что я заслужила это за все то дерьмо, которое мне пришлось испытать в жизни.

Заслужила.

А если подумать, то все, к чему я стремилась, было недостижимым, ничто из этого изначально мне не принадлежало. А я пыталась все это куда-то встроить. Я пыталась заставить все это работать.

Это с самого начала было недостижимо. Некоторые вещи были недостижимы.

Джейс.

И мне потребовалось столько времени, чтобы это понять, – я поняла только на свадьбе его брата.

Сидя во втором ряду, я слушала, как они произносят клятвы, у меня в глазах стояли слезы, и я с удивлением смотрела на Джейса. Я пыталась представить нас двоих, стоящих под красивой аркой, держащихся за руки, представить, как мы говорим о любви друг к другу.

И тогда до меня дошло.

Я не могла представить, как мы это делаем.

Я не могла даже представить, что он скажет, потому что он просто… Он просто не стал бы ничего говорить.

Джейс сказал мне, что однажды пообещал меня любить, но никогда не говорил, что любил на самом деле. О своих чувствах ко мне он говорил только уклончиво, и никакие из его слов не гарантировали надежности.

С самого начала Джейс хотел только, чтобы его любили, но не намеревался любить сам.

Во время свадебного торжества я с грустью смотрела на пары, которые танцевали, кружились, пели… Любили.

Мы с ним сидели за столом номер три и пили шампанское, глядя на сверкающий перед нами мир.

Перед нами.

Не между нами.

– Хочешь потанцевать? – предложила я. Я помню, как он спросил у меня то же самое, когда мы ездили в «Винтерс Лодж». Он вытащил меня на танцпол и крепко прижимал к себе, чтобы что-то доказать.

Чтобы что-то доказать.

Вот в этом-то все и дело. Всегда было только это.

Он никогда ничего не делал, в первую очередь сосредотачиваясь на мне. Я никогда не была у него в приоритете, никогда не стояла на первом месте. Я устраивала его, но меня никогда не было достаточно, чтобы полностью его удовлетворить.

Я все поняла, когда он отказался танцевать. Я поняла, что между нами все кончено. Между нами все кончено было уже давно, мне просто не хватало смелости это принять.

Но у нас у всех есть предел прочности – и когда-то наступает переломный момент. Тогда наступил мой.

Я видела улыбки на лицах людей, эмоции, которые источал каждый дюйм на их коже, и я впервые им не завидовала.

Я была за них счастлива.

Я радовалась, что они нашли что-то, что не нашла я. Если такое возможно для одного человека, то возможно и для всех.

Это было возможно для меня.

Но, глядя на красивого парня, вместе с которым я пришла, я поняла, что никогда его на самом деле не знала. Он никогда мне себя не показывал. И это будет невозможно для нас.

Мы не были созданы для того, чтобы долго оставаться вместе.

Я так долго жила с чувством, что могу претендовать только на ту привязанность, которую он демонстрировал по отношению ко мне, что стою я совсем мало, а вся сила заключается в его руках, которыми он держал меня.

С ним я не могла быть тем человеком, которым хотела, потому что какое-то время я просто была ничем, если он не был моим.

После того как я поняла, что никогда не стану тем человеком, которым мне предназначено быть, если он останется в моей жизни, началось принятие. С Джейсом никогда не будет таких улыбок, которыми обменивались пары на торжестве, тех улыбок, которые они дарили друг другу, потому что были искренни и верны.

Джейс подавлял меня, когда мы были вместе, но еще больше он подавлял меня, когда мы не были вместе, когда я беспокоилась о том, с кем он разговаривает и кто лучше меня.

Для начала подходящий мне человек никогда не зародил бы у меня эти сомнения.

Подходящий мне человек стал бы танцевать со мной в море звезд или обжигающей лавы. Дело в том, что…

Он бы танцевал.

Через неделю после свадьбы Скотта и Сабрины я сломалась, рухнула на пол в кухне, и у меня началась паническая атака.

Огромное, сокрушительное цунами эмоций било сквозь каждый шрам, каждый порез, каждый кусочек моей кожи, скрытый под татуировками. Но они также кричали мне, чтобы помнила. Они напоминали мне, что я боец, я могу выйти из этой передряги живой, даже если и покрыта ранами.

Через неделю и два дня я порвала с Джейсом.

(Наконец.)

Вначале он не воспринял мои слова серьезно. Он думал, что я вернусь.

– Что я сделал не так на этот раз?

Но в то мгновение, когда он встретился со мной взглядом и увидел, что в моих глазах нет полной и безоговорочной преданности, он опустил голову мне на колени.

– Прости за все, Блю.

Сладкие слова, сладкий мальчик. Мне все это было знакомо. Но слова уже не имели такого веса, как раньше.

Может, потому что за три короткие недели моя скучная серая жизнь осветилась огнем. Я стала сажать цветы в мертвую почву, поливать жизнь, которая заслужила того, чтобы пробиться там.

– Ты хотя бы знаешь, за что извиняешься?

– Да. – Он вздохнул и взял мою руку в свою. Его прикосновение напоминало мне уколы сосулек. – Мне жаль, что я не был готов тебя любить, хотя этого хотело мое сердце.

Тогда я поцеловала его в губы, нежно, так, чтобы посмаковать вкус яда и пустых обещаний.

Это был мой последний поцелуй, и я не собиралась начинать им что-то новое – он был предназначен для того, чтобы положить конец старому.

Это было мое прощание.

Джейс тоже это понял.

Я поняла, что концовок было много, я просто никогда это не признавала. Я не могла. Джейс был частью меня. Я это сама обеспечила.

Я домогалась его с той секунды, как увидела его зеленовато-голубые глаза, ту бурю, которая бушевала под его радужной оболочкой, его резко очерченную челюсть, которая врезалась в мою плоть, когда он трахал меня своим эгоизмом.

Со временем мы со Стейси проработали все те глубокие эмоциональные манипуляции, которым я подвергалась. Этим занимались все люди в моей жизни, включая мать.

Я не осознавала, в какой степени она полагалась на меня, – чтобы я делала все, что она не хотела делать.

Не не могла.

Не хотела делать.

Я подбирала разбросанные осколки, с избытком компенсируя отсутствие привязанности. Снова и снова, снова и снова я добровольно вызывалась быть рабыней тех, кто не давал мне ничего, кроме каких-то грошей и пыли. Моя мать, хотя и являлась моей кровной родственницей, не была членом моей семьи.

Фон была.

Одна хорошая подруга лучше тысячи знакомых.

Мой отец по-своему любил меня, может, он любил меня так, как мог, но это не означало, что он совсем не любил меня.

Я прекратила винить себя за то, что он меня покинул, потому что он не сделал это специально. И я тут ничего не могла поделать.

Я в этом не виновата.

После бессчетного количества сеансов, когда я перестраивала свои чувства на новый лад, я приняла тот факт, что Зак, Кайл, Тайлер и Джейс не знали, как выразить любовь, которую я заслуживала, и многое из того, что я испытала с ними, являлось результатом их личного опыта. Может, на каком-то этапе и присутствовала искренняя забота, но она была затуманена нерешенными проблемами, которые им самим требовалось проработать.

Нельзя сказать, что я не сыграла свою роль. Конечно, сыграла. Совершенно точно сыграла. Но брать на себя полную ответственность за полученную мной боль было бы вредно и пагубно. Я так долго несла на себе этот груз.

Пришло время избавиться от него.

Пришло время быть свободной.

Прошли месяцы, по ощущениям – секунды, целый год вокруг солнца, приближающегося к горизонту.

Я удалила свои аккаунты в социальных сетях. С работой все было прекрасно. Появлялись новые возможности, о которых я и подумать не могла.

Мы с Джейсом не разговаривали семь месяцев.

Я думала о времени, которое мы провели раздельно, пытаясь найти грусть, но не могла. Видя улучшения в моей жизни, то, какой успешной я стала не только внешне, но и внутренне, становилось сложно даже размышлять о боли.

– Я не понимаю, почему он мне так нравился, – заявила я Стейси месяц назад. – Я была так очарована, что в это сложно поверить, я не контролировала себя.

Стейси расслабилась, сидя в своем кресле.

– Люди, страдающие пограничным расстройством личности, часто демонстрируют зависимое поведение при связи с теми, кто их интригует. Это была нормальная реакция, Беатрис.

– Именно поэтому я всегда с ним спорила и ругалась из-за всего на свете? – Я склонилась поближе. – Почему я всегда была такой эмоциональной?

– Я не участвовала в ваших отношениях; это были споры между вами. Но могу сказать, что мы с вами работаем над контролем над эмоциями, потому что обостренные чувства являются обычным делом.

– Я не чувствую себя так ужасно, как чувствовала раньше, – призналась я. – Мне стало легче сосредоточиваться на хорошем, а не плохом.

Она вопросительно посмотрела на меня.

– Может, все дело в том, что вы больше не боитесь быть брошенной? Эта угроза ушла.

– Что вы имеете в виду?

– Судя по тому, что я узнала про вас, Беатрис, вы всегда считали, что вам нужно угождать другим людям, чтобы они не ушли. Похоже, именно это лежало в основе ваших отношений с Джейсом. Вы думали, что если будете все для него делать, если сможете быть для него всем, то он вернется. И на какое-то время он, похоже, так и сделал.

– Он вернулся не ради меня, а ради себя и своего эго.

Во мне медленно нарастала злость, но я сделала глубокий вдох и попыталась ей не поддаться, удержать ее на расстоянии.

«Виден прогресс в работе», – подумала я.

По крайней мере, прогресс был.

Стейси улыбнулась.

– У вас все очень хорошо получается в плане контролирования своих эмоций, Беатрис. И если Джейс на самом деле вернулся к вам только ради своего эго, то пусть так и будет. Мы можем беспокоиться только о себе самих, правильно?

Я сжала губы и кивнула в ответ.

– Правильно.

Шли недели, моя работа требовала все большего напряжения сил, но мне нравилось, что работы так много. Я ездила в однодневные командировки в разные города, фотографировала места, в которых никогда не была, и расширяла свои возможности как фотограф.

Во время одной из рабочих поездок весной я решила заглянуть в Торнбери [35], чтобы сделать эксклюзивные фотографии зелени для нашей колонки, посвященной активному времяпровождению на открытом воздухе. Я шла пешком вверх по туристской тропе и увидела мужчину, который установил камеру как раз в том месте, с которого я сама собиралась снимать.

– Я подожду, пока вы закончите, – сказала я, просматривая старые фотографии у себя в фотоаппарате.

У него были знакомые глаза, зеленые как морской мох, с оттенком голубого. Улыбался он по-доброму, но на лбу пролегли глубокие морщины. Я дала бы ему лет двадцать восемь, ближе к тридцати.

– Вы тоже фотограф? Или просто развлекаетесь? – спросил он.

– Я работаю в журнале «Торонто в иллюстрациях», который входит в группу «ТТС Путешествия».

– А-а-а. – Он сделал снимок, потом подкрутил объектив. – Вам нравится?

В последние месяцы у меня стали лучше получаться светские беседы с незнакомцами. Если я смогла выдать все мои личные проблемы Стейси, значит, меня не убьет ничто.

– Это работа мечты, – призналась я и широко улыбнулась.

– Повезло вам. – Он поменял положение. – Как бы мне хотелось иметь стабильный доход, но я всего лишь фотограф-фрилансер.

– Если вы свободный художник, то свободны творить так, как хотите, делать фотографии того, что хотите. Никто не может вам указывать, чтó делать.

Он оторвался от объектива и посмотрел на меня, уголки губ поползли вверх, когда он протянул мне руку.

– Бакстер Боланд.

Боланд.

Это, должно быть, совпадение.

Но чем больше я смотрела в его глаза, на профиль, выточенный как горные вершины, я понимала, что это не просто совпадение.

– Вы знаете Джейса Боланда?

Он сделал шаг назад, теперь оценивая меня с опаской.

– Это мой брат. А вы его откуда знаете?

Откуда я знаю Джейса Боланда? Вот ведь вопрос. Хочу ли я, чтобы его брат знал, кто я? Меня это еще волнует? Прошло столько времени после нашего последнего разговора, и теперь казалось, что наши отношения были всего лишь короткой вспышкой в процессе жизни.

– Мы дружили в некотором роде, – вот такой ответ я выбрала. – Меня зовут Блю… Беатрис Хендерсон.

Он сделал одно быстрое движение, и его фотоаппарат оказался висящим на шее. Он выругался.

– Блю… – Бакстер неверяще повторил мое имя. – Вы та девушка, от которой Джейс не мог отделаться.

Я рассмеялась, хотя мне стало не по себе.

– Вообще-то это оскорбительно.

– Нет, нет, я не это имел в виду. – Он вытянул руку вперед. – Он раньше про вас говорил, черт побери, это просто невероятно, что я встретил вас здесь.

– Я тоже так думаю, – легко рассмеялась я. «Мы» казалось таким далеким, «мы» были целую жизнь назад. – Как он?

– Точно не знаю, мы почти не общаемся.

Какая-то часть моего сердца пожалела его, даже если связи больше не было, как не было и страсти, которая когда-то пылала в Джейсе. Братья значили для Джейса все, и отношения с ними, вероятно, были теми единственными, которые он хотел поддерживать. «Вероятно, ему тяжело», – подумала я. Наверное, некоторые вещи не меняются никогда.

Но я изменилась. И жизнь Джейса меня больше не волновала.

– Возможно, он работает над каким-то проектом с кем-то из знакомых, но это только слухи.

Бакстер рассмеялся, я последовала его примеру, но та часть меня, которая хотела защитить Джейса, так и оставалась глубоко внутри.

Я попрощалась с Бакстером Боландом, нашла другое место на другой туристской тропе и быстро забыла об этой встрече.

– Это странно, – призналась я Стейси на следующий день. – Я думала, что почувствую нечто большее.

– Почему? – спросила она.

– Не знаю. Наверное, потому что он так настойчиво присутствовал в моей жизни, а встреча с его братом напомнила мне об этом.

– Но вы же сказали, что почти ничего не почувствовали.

– Нет, не почувствовала. – Я покачала головой. – Его жизнь меня больше не волнует.

– Вы этому радуетесь?

Я потрепала кончики моих темно-синих волос, единственной оставшейся части меня, которая напоминала обо мне в прошлом. Той, которая любила Джейса Боланда.

– Я рада, что он больше не может принести мне боль.

– Беатрис, люди могут принести вам боль, только если вы позволяете им это сделать.

По пути домой я повторяла эти слова как мантру, остановилась у аптеки, а дома сразу же нырнула в ванную.

– Я на самом деле это сделаю? – спросила я у себя, доставая коробочку с черной краской, которую только что купила. Из держателя для стаканов на меня смотрели ножницы. Я взяла их в руку. – Черт побери!

Первый щелчок ножницами по ощущениям напоминал удар ножом в живот, второй – будто что-то хрустнуло в позвоночнике. Но чем больше я резала, тем лучше я себя чувствовала; я словно избавлялась от балласта, вырывала с корнем колючки.

Когда я обрезала волосы так, что они получились чуть ниже плеч, я смешала краску с окислителем и сделала глубокий вдох. Мои синие волосы были частью меня, сломленной девушки, у которой не было ни отца, ни матери – никого, кого она могла бы любить.

Но я больше не была той девушкой.

У меня была я сама.

Я сама себя любила.

Когда краска покрывала волосы, из глаз потекли слезы. Они напоминали дождевую воду.

Я покрыла краской часть меня, которая оплакивала Джейса.

Я покрыла пряди, которые оплакивали мои комплексы, мои недостатки и поражения.

Я покрыла грусть, потери, печаль и боль, покрывала до тех пор, пока не прекратила быть синей.

Я больше не была Блю.

Через несколько дней я сидела в кабинете у Стейси, слушала ее обычные вопросы, и тут внезапно зазвонил мой телефон.

На экране высветилось «Джейс Боланд».

Миллион мыслей пронесся у меня в голове. Вероятно, Бакстер рассказал ему о нашей встрече.

Я подняла телефон, чтобы показать Стейси, кто звонит.

– Вы собираетесь отвечать?

Я уставилась в экран, смотрела, как звонит телефон. Время двигалось медленно, мое дыхание замедлилось еще больше. Что ему нужно? Что я могу ему дать из того, что он еще не поимел?

Он высосал из меня жизнь.

Он лишил меня сил.

Он сделает это снова, если я ему позволю.

Если я ему позволю.

Я отключила звук на телефоне, включилась голосовая почта, а я шептала сама себе: «Люди могут принести мне боль, только если я позволяю им это сделать».

А сегодня…

Сегодня я не позволила ему это сделать.

Завтра я не позволю ему это сделать.

И в дальнейшем я никогда не позволю ему это сделать снова.

– Ну, это отличное решение, – выдала Стейси, и я видела, что она гордится мной.

Я гордилась собой еще больше.

– Скажите мне: что самое худшее случилось с вами сегодня? – спросила она, доставая блокнот.

У меня тряслись руки, сердцебиение было неровным, но я это сделала. Я, черт побери, это сделала.

Я не ответила Джейсу Боланду.

И я ему не перезвонила.

У меня задрожали ресницы, я закрыла глаза, находя утешение в забытье, в отсутствии эмоций.

– Наверное… – я сглотнула, – умерла часть меня.

Именно такие ощущения я испытывала. Я перевернула страницу, начала жизнь с чистого листа, я лечилась. Я утонула перед тем, как снова всплыть на поверхность. Я боролась, пытаясь дышать перед тем, как вдохнула свежий воздух.

Но в моих шрамах была сила. Я наконец увидела красоту этого.

Я выбрала счастье точно так же, как выбирала боль.

В любом случае это был выбор, и делать его должна была я.

– Умерла часть вас. – Стейси что-то нацарапала на листке бумаги. – А самое лучшее?

Я еще раз плотно закрыла глаза, мне стало спокойно, и от этой мысли я словно растаяла.

Запах маффинов. Торт «Красный бархат». Звон колоколов. Шляпы с обвисшими полями. Корица и специи. Новая одежда. Лаванда. Мощеные тротуары. Сады.

Жизнь, которую я смогу вести.

Жизнь, которой я буду жить.

Когда я подумала обо всех потерях, которые я пережила, я почувствовала остаточную боль, но я больше не страдала. Все ценные части жизни одержали победу над тьмой, а я сама была фениксом, восставшим из пепла.

У меня на губах появилась легкая улыбка, когда я снимала кандалы по одному, снимала цепи, которыми была связана на протяжении долгих лет агонии, и мои мучения больше не преследовали меня.

Сегодня я выбрала себя.

Завтра я выберу себя.

Всегда.

– Самое лучшее сегодня, Беатрис? – повторила Стейси, на ее лице отражалось любопытство.

Из уголка моего глаза выкатилась слеза, но это больше не была дождевая вода.

Это было солнце.

«Прощай, Блю Хендерсон».

– Умерла часть меня.

Конец

Спасибо за то, что прочитали «Все оттенки грусти».

Если вам почему-то хочется видеть Блю и Джейса вместе, переверните страницу и прочитайте альтернативную концовку, которую я написала для этой книги.

→

ОДНАКО меня полностью удовлетворяет то, как я закончила эту книгу, я горжусь Блю (Беатрис), ее личностным развитием и не хочу, чтобы все лечение пошло насмарку, если она вернется назад к Джейсу.

Тем не менее я предлагаю альтернативную концовку всем, кто все еще надеется на воссоединение двух героев. Я никогда не стану лишать вас этой надежды.

Я люблю вас всех.